Вовка — сын командира или необыкновенные приключения в тылу врага

Моим сыновьям Александру и Тимуру посвящается.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Вовка узнает, что началась война

— Вовка, вставай!

Вовка, поежившись от предрассветной прохлады, зевнул, потянулся и, подобрав ноги, сел. Конечно, спать на земле не очень удобно, даже если под тобой пушистые ветки елок и охапка сена. Им запаслись с вечера, притащили из ближайшей копны. На сено набросили домотканое рядно, которое Вовка взял у бабушки, плотное и жесткое, как парусина. Укрывались Санькиным пальто и драным зипуном Петруся.

С Санькой и Петрусем Вовка подружился еще в позапрошлом году, когда первый раз приезжал в деревню вместе с отцом. Сейчас отец на учении, а Вовка отдыхает у бабушки Пелагеи с мамой. Петрусь на полголовы ниже Вовки, учится в шестом классе и умеет свистеть с переливами, как соловей. Он охотно показывает Вовке, как надо закладывать пальцы и подгибать язык, чтобы свистеть, но у Вовки пока плохо получается.

Санька приходится Вовке двоюродным братом. Он с Вовкой одного роста, хотя на полгода младше. Санька конопатый, даже на подбородке веснушки, и толстый. Бабушка утверждает, что это от деревенского воздуха да от картошки. Санька хорошо играет в шашки, но в шахматах разбирается слабо, и Вовка всегда делает ему мат. Вовка сразу, как приехал, подарил брату патрон от боевой винтовки и медную пулю с приплюснутым носиком, а Санька в ответ отдал свой длинный пастуший кнут с короткой ручкой, на конце которой выжжена пятиконечная звезда, и научил им лихо щелкать.

На рыбалку отправились с вечера. Вовке все было интересно: и ярко мигающие звезды над головой и тихие всплески реки. А когда в костре испекли картошку и стали ее есть, Вовка почувствовал прямо–таки блаженство. Никогда раньше не ел такой вкусной картошки! Ее палочкой вытаскивали из костра, полуобожженную, с хрустящей коркой и рассыпчатым белым нутром, от которого шел горячий ароматный дух, посыпали крупной солью и, обжигая пальцы и губы, торопливо ели. Это был настоящий походный ужин! А потом, когда улеглись спать, по очереди рассказывали интересные и страшные истории.

Вокруг стоял лес, таинственно–мрачный, полный шорохов и звуков. От реки несло сыростью. Вовка спал плохо, часто просыпался и только перед самым рассветом крепко заснул. Но тут его растолкал Санька.

— Вставай, красноперых проспишь!

Было свежо, и Вовка, чтобы скорей согреться, стал энергично размахивать руками. Дома они с отцом каждое утро делали зарядку. Отец с большими тяжелыми гантелями в руках, а Вовка с маленькими. Отец у него военный, командир батальона. Вовка тоже мечтает стать командиром.

Санька, накинув на плечи старое пальто, искоса наблюдал за Вовкой, потом, подумав, сбросил пальто и начал, подражая брату, широко размахивать руками, приседать, подпрыгивать.

— Ух ты, здорово!

Вовка, разогревшийся зарядкой, зашагал по росистой траве к берегу. Там уже сидел Петрусь.

— Ну как?

— Тише ты! — Петрусь, не оборачиваясь, предостерегающе поднял руку. — Рыбу распугаешь.

Вовка подошел к товарищу и остановился. Река была серебристо–голубая, гладкая, как оконное стекло, и на этой глади застыли в неподвижности поплавки — пробки от бутылок с воткнутыми гусиными перьями. У самого берега согнутые камышинки да корни калинового куста, пружинисто покачивались в такт течению.

Над рекой стлался туман и в беломолочной пелене скрывался противоположный берег. Только видны были над туманом вершины сосен да елей да старая береза с сухой корявой веткой. Небо становилось бледно–голубым, легким, на нем медленно блекли звезды. Птицы еще не проснулись. Стояла удивительная тишина.

Не успел Вовка размотать леску и насадить червяка на крючок, как откуда–то издалека донесся глухой рокот, похожий на раскаты грома.

Мальчики прислушались. Было похоже, что приближается гроза. Но небо было чистым, безоблачным. Спустя минуту ребята ясно услышали рокот моторов.

— Вовка! Смотри, самолеты! — закричал Санька и, задрав голову, стал считать. — Пять… десять… восемнадцать… Ух ты, сколько их!

— И с зажженными лампочками. Зеленые, красные, фиолетовые, — добавил Петрусь, поспешно втыкая в берег основание удочки. — Силища!

На светлеющем предутреннем небе, среди поблекших звезд двигались самолеты с зажженными бортовыми огнями. Гул нарастал.

Вовка тоже воткнул в мягкий край обрыва свои удочки и подбежал к ребятам.

— Это военные учения, — пояснил он, — маневры. Мой папка сейчас там. Когда кончатся, он приедет к нам.

— Вовка, у тебя клюет! — спохватился Петрусь.

Мальчики кинулись к берегу.

Один из поплавков двинулся в сторону и нырнул. Вовка схватил обеими руками удилище и рванул вверх. Удилище согнулось под тяжестью, леска натянулась и почти над самой водой запрыгала, извиваясь, рыба с длинной зубастой пастью.

— Щука! — восторженно крикнул Петрусь. — Вовка щуку поймал!

Но его голос потонул в гуле моторов. Над лесом прошла новая группа самолетов. Не обращая на них внимания, мальчики шумно возились со щукой. Рыба была небольшая, но верткая. С трудом поместили ее в ведро.

Вдруг откуда–то из–за верхушек деревьев вынырнул самолет. Противно воя, он пролетел низко–низко недалеко от ребят. По речной глади внезапно запрыгали фонтанчики, словно с самолета высыпали камешки. «Как в кино, когда по Уралу плыл раненый Чапаев, — почему–то вспомнил Вовка, — а беляки стреляли из пулемета».

— Вот здорово стреляет, как по–настоящему! — закричал Санька, восхищенно провожая взглядом самолет.

— Ребята, а на крыле у него крест, — сказал таинственно Петрусь. — Видели? Это не наш самолет. Наверное, нарушитель! Граница недалеко…

— Сказал! — Вовка насмешливо сощурил глаза. — Какой тут нарушитель, если идут учения! Просто истребитель выкрасили в другой цвет и кресты нарисовали. А то как разберешь, кто где…

В небе снова показались самолеты. Было уже светло, и ребята отчетливо увидели на крыльях черные кресты.

— Братцы, а вдруг это враги? А? Что тогда? — воскликнул Санька.

— Выдумал еще! — Петрусь презрительно свистнул. — Так наши и допустят, чтобы через границу столько перелетело!

— А вдруг враги? — не унимался Санька.

— Если чужие самолеты, то уже бой бы шел, — сказал Вовка авторитетным тоном. — Ты что, не видел кино «Если завтра война»? Как там наши фашистов сбивали! Запросто! Я был в Тушине с папой на авиационном празднике. Знаешь, какие самолеты у нас? А пушки зенитные? Ого–го! Ни у кого таких нет. А летчики? Ты, Санька, скажи, кто первым через Северный полюс в Америку слетал?

— Думаешь, не знаю? Думаешь, только у вас в Москве все знают? — Санька надул губы. — Чкалов, вот кто! Только он погиб недавно.

— Верно, — подтвердил Вовка, — а сейчас таких, как Чкалов, у нас — тысячи! Разве они допустят, чтобы враги на нашу страну напали?

Петрусь, слушавший с открытым ртом, хотел что–то добавить, но не успел. Из–за леса, откуда–то справа, стремительно вылетел истребитель с яркими красными звездами на крыльях.

— Наш! — закричал Санька. — Наш!

— Ура! — замахал руками Петрусь. — Ура!

— Сейчас начнется бой, — пояснил Вовка. — Смотрите, как атакует!

Краснозвездный истребитель, набирая высоту, устремился в самую гущу самолетов. Ребята с интересом и любопытством следили за ним. Он летел прямо на двухмоторный самолет. Расстояние быстро сокращалось. Вдруг от истребителя брызнула голубая струйка. До ребят донеслось непривычное стрекотание — пулеметная очередь. Двухмоторный самолет с черными крестами дрогнул, нагнулся и, словно подбитая птица, отвалился в сторону. В следующее мгновение раздался взрыв, и он исчез в буром облаке. Из облака на землю полетели бесформенные обломки…

Ребята застыли с открытыми ртами. Оказывается, стреляют по–настоящему! Значит, самолеты с черными крестами — вражеские… Вовке стало жутко и вместе с тем обидно, что он не догадался сразу, а Санька оказался прав.

Разгорался совсем не учебный поединок. Ребята с замиранием сердца следили за истребителем. Еще один самолет с крестами клюнул носом и, охваченный пламенем, полетел вниз, оставляя в прозрачно–голубом небе дымный, грязный след.

— Сбил! — закричал Петрусь. — Второго сбил!

— Вот это да! — Санька радостно захлопал в ладоши. — Молодец!

— Смелый какой! Один против всех! — восхищался Петрусь. — Герой!

— Сейчас наши прилетят ему на подмогу, — проговорил Вовка. — Покажут им!

Ребята были уверены, что так именно и произойдет. Появится эскадрилья краснозвездных машин, и вражеские самолеты будут сбиты или трусливо повернут назад. Такое они не раз видели в кино. Но время шло, а Вовкино предсказание почему–то не сбывалось: наших самолетов не было.

А в небе шел неравный жестокий бой. Краснозвездный истребитель, маленький, увертливый, метался в кольце серых стальных птиц, отстреливался, атаковал. Но его со всех сторон все теснее окружали враги. Нити трассирующих пуль чертили небо. Вдруг истребитель, словно натолкнувшись на какую–то невидимую стену, дрогнул, потом как–то странно перевернулся и стал падать.

— Сбили… — Вовка до боли сжал кулаки. — А где же наши?

Над падающим самолетом кружили вражеские машины и продолжали клевать пулеметными очередями. Вдруг от истребителя отделилась маленькая черная точка. И уже совсем низко, около самого леса, над ней вспыхнуло белое облачко.

— Парашют! — выдохнул Вовка. — Летчик живой!

Два самолета с крестами сделали разворот и стали кружить над парашютистом. Ребята услышали прерывистую дробь пулемета…

Покружив над парашютистом, самолеты взмыли вверх и улетели. Ребята долго и с недоумением смотрели им вслед. Они еще ждали и надеялись увидеть, как наши самолеты преградят им путь. Но этого так и не произошло!.. Враги летели на восток, туда, где вставало солнце, где были Минск, Смоленск, Москва…

Потрясенные мальчишки долго стояли с широко открытыми глазами и молча следили за исчезающими самолетами. Над лесом и рекой снова воцарилась тишина, мирная тишина, которую нарушали только проснувшиеся птицы. Где–то под обрывом заквакала лягушка.

— А может, он жив? — Вовка посмотрел на своих приятелей, и каждый понял, о ком тот говорит.

— Или ранен, а мы тут с удочками возимся, — сказал Петрусь. — Побежали! Он опустился около Гнилого болота. Бежим!

— Нас в школе учили раны перевязывать, — на ходу говорил Вовка.

— Но у нас нет бинтов, — возразил Петрусь.

— Рубашки разорвем, — сказал Вовка, — главное, кровь остановить. Потом врача приведем.

— А в нашей деревне есть амбулатория, и фельдшер дядя Феодосий недавно служил в армии, — добавил Петрусь. — Он раны хорошо лечит.

Солнце уже сильно припекало, когда ребята добрались до Гнилого болота. Поросшая кустами темно–бурая жижа, на поверхности которой торчали зеленые бархатные кочки, тянулась на несколько километров. Ребята пошли по краю, пристально вглядываясь и прислушиваясь.

Но летчика нигде не было.

От быстрой ходьбы, от всего пережитого за это утро ребята устали.

Когда присели отдохнуть на кочке, Вовка сказал:

— Мы не так ищем. Надо разойтись шагов на двадцать друг от друга и двигаться цепью. А мы вместе топаем. Так и за месяц не найдешь.

Петрусь молча ковырял палкой землю, а Санька оживился, ему понравилось предложение Вовки.

— Верно, Вовка! Айда сейчас в деревню!

— Это зачем?

— За ребятами! Тогда мы сразу отыщем летчика.

Как они раньше не додумались? Мальчики побежали напрямик через лес. Петрусь радостно засвистел. Вовка тоже попытался свистнуть, но звук получился слабый.

Вдруг издалека донесся чей–то ответный свист. Ребята переглянулись. Петрусь, заложив два пальца в рот, оглушил лес пронзительным, прерывистым переливом.

В ответ зазвучал такой же пересвист.

— Свои! — определил Петрусь и поспешил на звук. — Они там, на дороге.

Скоро ребята выбрались на лесную узкую дорогу, со свежими вмятинами от колес.

И тут с криком «Ура!», ломая ветви пушистых елок, на них кинулись двое подростков.

— Сдавайтесь! — кричал тот, что был повыше, наставляя палку, как ружье.

Это были ребята из соседнего села. Большого звали Антошка Корноухий, он учился с Петрусем в одном классе, а меньший, Борька, — его брат.

— А я тебя, Петрусь, сразу распознал, по свисту, — сказал Антошка, опуская палку.

— Вы не видели летчика? — спросил Вовка. — Он спустился на парашюте. Тут в небе воздушный бой шел.

— Летчика? — переспросил Антошка и насмешливо скривил рот. — Опоздали! Дядя Степан нашел его на той стороне болота и отвез на председательской тачанке в больницу. У летчика был орден. Дядя Степан сказал, что он сильно ранен, может не выжить.

Вовка взглянул на Петруся. Жаль, что опоздали…

— Ну, как ваша деревня? — поинтересовался Антошка.

— А что? — спокойно спросил Вовка.

— Как что?

Антошка уставился на Вовку, потом перевел взгляд на удивленные лица Петруся и Саньки.

— Да вы что, с луны свалились?

— А что? — ответил Санька. — Мы рыбачили.

— Эх вы, тюри–растюри, рыбаки лопоухие! Деревню вашу по–настоящему бомбили… Мы вот с Борькой бежим посмотреть… А вы рыбачили!..

Ребята, не мигая, смотрели на Антошку: не врет ли он? Потом, убедившись, что тот говорит правду, молча повернули и со всех ног помчались в деревню. Антошка с братом кинулись их догонять.

Лес кончился. За зеленым полем ржи на гребне покатого холма начиналась деревня. Ребята остановились, испуганно всматриваясь. Никаких следов разрушения. Дома стояли целехонькие, белая церковь поднималась к небу желтым куполом, похожим на луковицу, красное кирпичное здание школы спокойно смотрело темными окнами на село, а над двухэтажным побеленным домом правления колхоза развевался на ветру вылинявший красный флаг.

— Никакого пожара нету, — разочарованно произнес Борька. — А мы, дураки, бежали!

— Значит, набрехала тетка Супониха. — Антошка дернул брата за рукав. — Пошли назад. Лучше сходим в урочище, посмотрим сбитый вражеский самолет.

У Вовки загорелись глаза.

— Пошли и мы с ними!

Он никогда еще не видел вблизи настоящего фашистского самолета с черными крестами на крыльях. Петрусь и Санька тут же согласились на такое заманчивое предложение.

Но не успели мальчишки сделать нескольких шагов, как послышалось конское ржанье и стук копыт. Кто–то скакал по лесной дороге.

Ребята посторонились. Из–за поворота вылетела двуколка. В ней, держа вожжи, сидел усатый мужчина в серой ситцевой рубахе и потрепанной военной фуражке. Петрусь толкнул Саньку в бок:

— Батька твой!

Вовка сразу узнал дядю Семена, брата своего отца. Было видно, что дядя Семен чем–то встревожен. Он круто остановил двуколку, конь, запрокидывая голову и кусая удила, недовольно заржал.

— Где шляетесь, сорванцы?! — крикнул Дядя Семен, обращаясь к сыну и племяннику. — Матери с ума сходят, а вас нет и нет! Всю речку изъездили за вами, шельмецами.

— Мы, батя, рыбачили, — поспешил оправдаться Санька.

— Нашли время! — Отец указал кнутовищем на место рядом с собой. — А ну, живее!

Санька, Вовка и Петрусь взобрались на двуколку. Троим было тесно, и Петрусь сел внизу, у ног, держась за передок. Дядя Семен взмахнул кнутом.

— Но-о! Пошел!

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой Вовка попадает под бомбежку

Вовка давно мечтал о приключениях и подвигах. Но ему и во сне не снилось и в самых дерзких мечтах не виделось тех приключений, которые выпадут на его долю. Мог ли он знать, что уезжает из Москвы не в деревню к бабушке Пелагее, а на фронт, не на каникулы, а на войну, что придется ему бродить по тылам врага, сражаться с гитлеровцами, быть разведчиком в партизанском отряде…

…Весь день Вовка вместе с ватагой мальчишек ошалело носился по деревне. Они успевали всюду. До боли в ладонях аплодировали на митинге, толпились у крыльца правления колхоза, где собрались на партийное собрание коммунисты, бежали по пыльному тракту за тремя грузовиками, на которых уезжали в районный центр добровольцы и призывники.

К вечеру деревню облетела тревожная весть: немецкие танки, прорвав оборону наших войск севернее Бреста, движутся к Минску. Говорили, что если их не остановят, то через день–два деревня будет отрезана и окажется в тылу врага…

Из райцентра прискакал на взмыленном коне посыльный и передал пакет председателю колхоза. Через несколько минут сторож дед Архип уже бил молотком по подвешенному железнодорожному буферу, сзывая односельчан. Собрание на этот раз было кратким. Вовка с Санькой влезли на дерево, чтобы лучше видеть и слышать. Новое незнакомое слово «эвакуация» сразу насторожило мальчиков.

— Что это? — спросил шепотом Санька. — Отступление?

— Эвакуация — это организованный отход, — пояснил Вовка.

— Ага, понятно.

Из лесу раньше времени пригнали колхозное стадо. Женщины торопливо доили коров. К свиноферме подкатили два грузовика, на них стали грузить свиней. Животные визжали, упирались. На краю деревни стояли молотилки, сеялки, веялки, туда же привезли и комбайн. Санькин отец в рубашке с засученными по локти рукавами плескал на них из ведра керосином, а хмурый председатель ходил следом и поджигал. Языки пламени сразу охватывали машины, и черный дым поднимался столбом к небу.

Мальчишки, притихнув, толпились возле огромных костров.

— Вовка! Вовка!

Рядом стояла соседская девчонка Поля, которую ребята дразнили «Полька–полячка, старая гордячка».

— Вовка, иди скорее домой! Тебя мамка кличет!

Вовка поморщился: всегда так. Как что–нибудь интересное, так зовут домой.

…В избе творилось что–то невообразимое. Дверцы шкафа распахнуты, сундук открыт, на полу два больших узла, а третий торопливо связывала бабушка Пелагея. Темный с белыми крапинками платок почти сполз на шею, открыв седые взлохмаченные волосы. Глаза у бабушки красные, заплаканные.

Вовкина мать торопливо укладывала вещи в желтый кожаный чемодан. Рядом с грузной бабушкой Пелагеей Вовкина мать, одетая в серую спортивную куртку и узкие синие бриджи, казалась хрупкой и маленькой. Но Вовка знал, что его мама сильная и ловкая. Дома, в Москве, на стене висят три диплома и одна грамота. Весной этого года Вовка сам видел, как проходили на стадионе соревнования, как его мать быстрее всех пробежала два круга и первой коснулась финишной ленточки. Ее тогда поздравляли, играл оркестр, весь стадион аплодировал, а генерал вручил грамоту и часики. Эти маленькие часики и сейчас на маминой руке.

Вовка смотрел на мать и не узнавал ее. Обычно веселая и энергичная, сейчас она была хмурой и озабоченной, в глазах появился какой–то странный лихорадочный блеск.

Неосознанная тревога, ожидание чего–то страшного и непоправимого передалось и ему. Там, на улице, события захватывали Вовку, война казалась огромной увлекательной игрой, в которой принимают участие взрослые. А тут, в избе, война смотрела на Вовку заплаканными глазами бабушки и горем матери.

— Вовочка, не теряй время, собирай свои книги и вещи, — тихо сказала мать. — Мы уезжаем.

Она не ругала его, хотя Вовка, откровенно говоря, ждал взбучки, и не уговаривала. Она просто просила.

— Бабушка тоже с нами?

— Я ей говорю, что надо уезжать. А она упрямится. У нас места не хватит, что ли? Или хуже будет, чем здесь.

— Катерина! Нечего меня уговаривать, — прикрикнула бабушка, вытирая ладонью глаза. — В гражданскую войну никуда не уезжала из своего угла, а теперь тем более. На кого избу новую оставлю? Кто за коровами смотреть будет? Не уговаривай. Спасибо за заботу. Но я уж тут останусь.

— А если фашисты узнают, что вы мать красного командира? Думаете, они с вами цацкаться станут?

— Нужна я им, старая. Какой от меня прок. — Бабушка вздохнула. — Мир не без добрых людей, а чему быть, того не миновать.

Тяжело ступая, бабушка ушла в кухню, и в открытую дверь Вовка увидел, как она в большую плетеную корзину укладывала куски сала, банку с вареньем, кружок сливочного масла, домашнюю колбасу, вареные яички, хлеб.

Надвигалась ночь. Над деревней снова послышался гул самолетов. На западе, где–то далеко за лесом, на краю неба вспыхивало багровое зарево, доносились глухие тревожные раскаты. Спать легли не раздеваясь. Бабушка и мать долго разговаривали шепотом.

Вовка лежал и, закрыв глаза, думал. У него даже мелькнула мысль: не остаться ли ему у бабушки? Пусть мама едет одна. Глупо уезжать из деревни, особенно сейчас, когда началась война. А подбитый фашистский самолет, который наверняка облазили Антошка Корноухий со своим братом Борькой? Вовке тоже хотелось побывать там. Ведь такое не часто случается. Вдруг наган найдет? Потом бы в Москве ребята удивлялись: «Откуда у тебя оружие?» — «Отобрал у фашистского летчика, — ответил бы Вовка, — мы его в плен взяли». И все бы мальчишки завидовали, девчонки ахали. В Москве им никогда настоящей войны не увидеть!

— Вовочка, вставай скорее! Дядя Семен приехал, — услышал Вовка сквозь сон голос матери. — Проснись, дорога каждая минута!

Вовка с трудом открыл глаза. Керосиновая лампа тускло освещала избу. Где–то ухали взрывы, и от них дрожали стекла в окнах. Мать сунула ему в руки теплую куртку.

— Одевайся! Застынешь в дороге.

Вовка выбежал на крыльцо. Летняя ночь обдала его свежестью. Во дворе, у самого крыльца, стояла двуколка, и дядя Семен укладывал на нее вещи, которые из дому выносили мама и бабушка.

— Садитесь! — скомандовал дядя Семен.

Мать попрощалась с бабушкой, быстро надела легкое пальто и, не выпуская из рук сумочку, влезла на двуколку. Бабушка обняла Вовку, заплакала и, приговаривая «внучок ты мой», трижды поцеловала. Прибежала жена дяди Семена, тетя Мария, и положила в повозку узел.

— Возьмите на дорогу!

Следом за ней показался заспанный Санька. В руках у него был кнут, подаренный им Вовке в день приезда. Еще прошлым утром Вовка забыл его в Санькиной избе. Санька смотрел на брата грустными глазами. Жаль было расставаться.

— Возьми! — он протянул Вовке кнут. — Не теряй больше. В Москве таких нет.

Дядя Семен дернул вожжи:

— Но! Пошел!

Вовка оглянулся. У ворот стояла бабушка и утирала платком глаза. Тетя Мария махала рукой. Санька припустился за двуколкой, но догнать ее не смог…

Сидеть на узле было неудобно, чемодан то и дело сползал на Вовку. Каждый раз, когда колеса попадали в колдобину, Вовка ударялся коленом о плетеную корзинку, стоящую слева.

Дядя Семен все время подгонял коня. Двуколку кидало из стороны в сторону. Вовка, чтобы не вылететь, ухватился за край передка и цепко держался за него до ломоты в пальцах. Мать, подавшись вперед, тяжело дышала над Вовкиной головой, и он отчетливо слышал ее тревожный шепот: «Только бы успеть к поезду! Только бы успеть!»

Часа два мчались без остановки. Вовка устал, ноги и руки одеревенели.

На рассвете, едва взошло солнце, они приехали в районный центр.

К пыльной станционной площади пробиться не удалось. Здесь было тесно и шумно, как на базаре в воскресный день. Автомобили гудели, требуя дороги, лошади ржали и, покрывая многоголосый шум толпы, то там, то здесь раздавался истошный детский плач. Мужчины и женщины с чемоданами и узлами в руках толпились у двери станционного здания.

Мать, едва только дядя Семен остановил коня, соскочила с двуколки и, держа сумочку в руках, тоже побежала на станцию за билетами. Она лишь крикнула Вовке:

— Никуда не отходи! Я скоро!

Дядя Семен, привязав вожжи к передку, спрыгнул с двуколки и, выкурив папиросу, сказал:

— Пойду помогу Катерине, там ей не пробраться к кассе. Вишь, сколько люду наехало.

Оставшись один, Вовка осмотрелся. В нескольких шагах от него стояли милиционер и солдат с красной повязкой на рукаве. «Патруль», — догадался Вовка. Рядом на телеге среди узлов и корзин сидела колхозница и кормила белокурого мальчугана лет пяти. Тот аппетитно ел кусок домашнего пирога и запивал молоком из бутылки.

Вовка почувствовал, что проголодался. Приподняв крышку корзинки, он засунул туда руку. В корзинке оказались вещи.

Было душно и пыльно. Ни мать, ни дядя Семен не появлялись. Вовка зубами развязал один узел, нащупал хлеб и отломил большую горбушку. В другом узле Вовка нашел сало и вытащил кусок. От соленого захотелось пить.

Вовка спрятал сало. Неподалеку, рядом с решетчатым забором, он заметил колодец. Вокруг него толпились мужики и бабы с котелками, кружками, бутылками, ведрами. Вовка решил сбегать напиться. Взяв свой кнут, он одним концом привязал его за уздечку, а другим, с кнутовищем, обмотал вокруг ствола акации и завязал узлом. Конь несколько раз ткнулся ему в руки мокрой прохладной мордой, понимающе глядя большими черными глазами.

— Ни с места! — приказал коню Вовка. — Я сейчас.

Воду из колодца доставали деревянным почерневшим ведром, привязанным цепью и веревкой. Когда подошел Вовкин черед, мужчина в запыленном костюме прохрипел:

— Ну, подставляй, что там у тебя!

У Вовки не было ни кружки, ни котелка. Он, не зная, что делать, затоптался на месте. Толстая женщина толкнула его локтем и протянула свою кастрюлю.

— Не мешайся, отойди, раз некуда брать!

Кто–то из задних рядов крикнул со смехом:

— А ты, парень, в шапку!

Вовка обрадовался этой мысли и, сняв кепку, посмотрел на мужчину.

— Налейте сюда, пожалуйста!

— Ты что, очумел? — мужчина поднял усталые глаза на Вовку.

Толстая женщина, которая минуту назад толкнула его локтем, вздохнула и протянула кастрюлю с водой.

— Пей, господь с тобой. Все мы нынче запарились…

Вовка припал к краю зеленой кастрюли. Вода обжигала холодом, студила до ломоты зубы. Но Вовка пил и пил, проливая воду на рубаху и ботинки.

Вдруг надрывно загудели паровозы, зазвенел колокол.

— Воздушная тревога!

— Спасайся!

Женщина, выхватив у оторопевшего Вовки кастрюлю, неуклюже побежала к своей телеге, расплескивая воду. Вовка тоже побежал к двуколке.

Прямо над станцией промчались два самолета с крестами на крыльях. Вовка видел, как от самолетов отделилось несколько черных точек. Они со страшным воем приближались, быстро увеличиваясь и скоро стали похожи на большие черные сигары.

— Бомбы! — закричал на всю площадь милиционер. — Ложись!

Вовка не помнил, как очутился на земле. Один за другим раздались взрывы, от которых все задрожало.

Вовка попытался вскочить, но тут же почувствовал, как кто–то грубо прижал его к земле. По синему рукаву рубахи он догадался, что это милиционер.

— Пустите! — заорал Вовка, силясь высвободиться. — Пустите!

— Лежи, паршивец! Убьют. — Милиционер еще сильнее придавил его к земле. — Закрывай голову!

В то же мгновение огромные окна станции осветились ослепительно ярким светом, словно внутри ее зажгли мощные прожекторы, и следом раздался оглушительный взрыв.

Вторая бомба разорвалась на площади, в гуще повозок и машин, среди притаившихся на земле беженцев. Вовку ударило воздушной волной и засыпало землей… Он больше не слышал ни грохота рвущихся бомб, ни криков раненых, ни беспорядочной стрельбы, ни рева бомбардировщиков, которые проносились над станцией, расстреливая из пулеметов безоружных людей…

Очнулся Вовка от тяжести, которая невыносимо давила его. Все тело ныло, болела ссадина на колене. В горле першило, хотелось пить. Вовка открыл глаза. Бомбежка кончилась, самолеты улетели. Он попытался освободиться от милиционера, который почему–то все еще лежал сверху.

— Дядя, отпустите! — взмолился Вовка. — Мне тяжело!

Милиционер не шевелился.

Тогда Вовка схватил его за руку и с ужасом почувствовал, что крепкая мужская рука вдруг стала податливой.

Ему стало страшно. Он хотел крикнуть, но слова застряли в пересохшем горле.

Собрав остатки сил, Вовка высвободил одну ногу, потом другую и, двигая плечами, выполз из–под милиционера. Сел рядом, отдышался. В ушах стоял неприятный звон. Бессмысленно посмотрел на милиционера: на его голове, около уха, темнели сгустки крови.

Подошли два красноармейца. Один из них присел на корточки, осмотрел милиционера.

— Готов, — сказал он усталым голосом. — Наповал. Помощь уже не нужна.

Стонали раненые. Несколько человек тушили горевшую автомашину. На телеге сидела колхозница и, плача, прижимала к себе малыша, того самого, который так аппетитно уплетал домашний пирог и запивал молоком из бутылки. Только волосы у него из белокурых превратились в красные. «В крови! — с ужасом подумал Вовка. — Его убили!»

У разбитой повозки сидела толстая женщина и перевязывала платком ногу девочке лет десяти. Рядом валялась зеленая кастрюля с пробитым дном, из которой женщина поила Вовку.

Вовка медленно повернулся к станции. Он боялся туда смотреть и не мог не посмотреть. Сердце сжалось. На месте здания стояла одна полуразвалившаяся стена, валялись груды кирпича и штукатурки, из–под них торчали обугленные балки. Над развалинами поднимался черный едкий дым.

— Мама! — закричал Вовка. — Мама!

И побежал к дымящимся развалинам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой полк выходит из западни

Майор Батурин разжал одеревеневшие пальцы и, отпустив ручки пулемета, выглянул из–за зеленого, исцарапанного пулями и осколками бронированного щитка. Метрах в двадцати от окопа валялись трупы в серо–зеленых мундирах, а вдалеке, пригибаясь к земле, торопливо убегали одинокие фигуры. Туполобый танк с черным крестом на башне уткнулся носом в кювет и чадил густым дымом в вечернее небо.

— Кажется, последнюю отбили, — сказал майор охрипшим глухим голосом, как бы рассуждая сам с собой. — Ночью атаковать не решатся.

Беспорядочная стрельба постепенно стихала. Из окопов стали подниматься усталые, потные, посеревшие от пыли и копоти бойцы, кое–кто из них пытался улыбаться. Долговязый Ромашев, второй номер пулеметного расчета, заложил два пальца здоровой руки в рот и выразительно присвистнул. Вторая рука была забинтована до локтя. Это он в разгар атаки вылез из окопа со связкой гранат и подбил немецкий танк.

Радость победы, пусть небольшой, как пишут в сводках местного значения, но все же победы, подняла настроение бойцов. Ведь это был настоящий первый бой, который они вели! В течение нескольких дней батальон отступал, догонял свой полк. Не было боеприпасов, продовольствия, раненых приходилось нести на руках. Прошлой ночью, наконец, соединились с полком. Батальону отвели боевой участок. Майор Батурин приказал бойцам, шатавшимся от усталости, срочно рыть окопы.

— Дальше ни шагу!

Всю ночь трудились и бойцы и командиры. А утром гитлеровцы пошли в атаку. Они бешено рвались вперед. Любой ценой, но только вперед. Фашисты знали, что за окопами русских начиналась хорошая дорога, которая шла через заболоченные, непроходимые леса и выходила на Минское шоссе.

На этом маленьком участке огромного фронта фашистам так и не удалось продвинуться ни на метр. Бойцы майора Батурина отбили пять атак. Даже тяжело раненные, те, кому, может, осталось жить несколько часов, и те улыбались бескровными губами, шептали друг другу:

— Слышь, отбили!..

— Теперь скоро не сунутся…

— Пятую отбили… Молодцы…

Солнце медленно опускалось за дальнюю кромку леса. Ядреный, настоянный на хвое и лесных цветах воздух, вобрав в себя прогорклый запах порохового дыма и горечь обугленных деревьев, стал густым и душным.

Наступило короткое затишье. В чаще леса раздались робкие голоса птиц. В болоте заквакали лягушки. Где–то под ногами у Батурина застрекотал кузнечик. Петр Антонович сделал шаг в сторону, чтобы случайно не наступить на него.

— Запел! — чернявый боец улыбнулся пересохшими губами. — Тоже жить хочет.

В окоп спрыгнула девушка в красноармейской форме, с большой санитарной сумкой через плечо.

— Раненые есть?

Она была совсем юная, щупленькая. Батурину показалось, что ей лет пятнадцать. Увидев майора, она лихо вскинула руку и, отрапортовав по всей форме, спросила:

— Разрешите идти?

Батурин кивнул. Санитарка пошла по окопу. Работы предстояло много. Бойцы сами помогали бинтовать раны, но упрямо отказывались покидать окопы и идти в полевой госпиталь. До майора то и дело доносились возбужденные голоса бойцов:

— Из–за такой царапины ты хочешь меня уложить в лазарет. На, гляди!

Батурин улыбнулся. Хорошие бойцы в его батальоне! Первый же бой показал это. Трудно, но держаться умеют.

Чуть припадая на раненую ногу, подошел коренастый Ильинков, командир взвода.

— Здорово вы их, товарищ майор! Наповал косили! Я честно говоря, думал, того… конец. Фашисты в двадцати шагах, пулеметчик и его помощник убиты, я ранен… Взял гранату и приготовился дать последний салют. А тут рядом «та–та–та!». Оглядываюсь — вы! Ну, тогда я размахнулся и ту последнюю гранату…

— А почему вы не в госпитале? — остановил его красноречие Батурин.

— Так я туда и не ходил, товарищ майор! — Ильинков пожал плечами. — Перевязали на командном пункте, и я обратно сюда. Мне в госпиталь нельзя, поймите, товарищ майор, — закончил он, виновато глядя на Батурина.

Батурин еще раз обошел окопы. Как он и предполагал, потери были значительные. Тяжело раненных отправляли в тыл, убитых относили в братскую могилу — глубокую воронку от авиационной бомбы. Среди убитых Батурин увидел Таращенко, командира пулеметного расчета. Он лежал на боку, неестественно запрокинув голову и остекленевшими глазами смотрел в вечернее небо.

Батурин молча снял фуражку. Еще вчера, пробиваясь к своим, Таращенко шел впереди, на могучих плечах нес станковый пулемет и веселыми прибаутками подбадривал товарищей, изнуренных длительным переходом по топким болотам и лесным зарослям. Как он радовался, когда, наконец, вышли к своим!

— Товарищ майор! Разрешите обратиться?

Батурин оглянулся. Позади стоял высокий красноармеец с перевязанной рукой.

— Срочно к командиру полка, товарищ майор!

Штаб полка размещался в невысоком бревенчатом доме, стоявшем в стороне от дороги, в густом сосновом бору.

Нагнув голову, майор Батурин шагнул в низкую дверь. В тесной комнате стоял полумрак. Из–за стола, на котором лежала раскрытая карта, поднялся полковник Кармазинов, плечистый, рослый, с пышными светлыми усами.

— Садись, Петр Антонович, тебя дожидаемся, — сказал он усталым голосом и показал на место рядом с собой.

За столом на длинных скамейках сидели командиры батальонов: высокий жилистый начальник штаба подполковник Щетковский и грузный, похожий на боксера–тяжеловеса комиссар полка Емельянов. Лица у всех были хмурые.

— Докладывай обстановку, — Кармазинов кивнул начальнику штаба.

Тот встал, поправил пенсне и, водя тупой стороной карандаша по карте, быстро рассказал о том, что делается на позициях полка, каковы резервы. Из его доклада можно было сделать вывод, что позиции полка неплохие и, несмотря на превосходящие силы врага, полк может еще несколько дней продержать оборону до подхода подкрепления.

В дверях, щелкнув каблуками, появился офицер связи.

— Товарищ командир полка, получена шифровка! Срочная! От командира корпуса.

Кармазинов взял телеграмму, пробежал ее глазами и молча протянул комиссару. Емельянов прочел вслух. Пока он читал, начальник штаба делал красным карандашом отметки на карте. Все напряженно слушали, не веря своим ушам. Танковые армии врага, прорвавшие на флангах оборону, продвинулись глубоко в тыл наших частей. Полку угрожает окружение. Командир корпуса приказывал с наступлением темноты оставить заслон и быстрым маршем оторваться от противника. Дальше называлась узловая станция, где готовятся оборонительные укрепления, указывалось место, которое полк должен занять и удерживать любой ценой.

Кармазинов, обхватив голову большими ладонями, молча ходил по комнате, половицы со скрипом прогибались под его шагами.

Тяжелое положение на двух участках фронта как бы зачеркнуло успешные действия полка, отбившего пять бешеных атак.

Комиссар не спеша набил трубку и стал раскуривать, выпуская клубы дыма.

— На чем мы остановились?

Кармазинов подошел к карте и несколько секунд смотрел на фланги, где соседние полки не выдержали натиска. Потом спросил глухим голосом:

— Сколько будет до той станции?

Начальник штаба, поправив пенсне, склонился над картой:

— Около семидесяти километров, если двигаться по дороге.

— А точнее?

— Шестьдесят семь.

— Так–так. — Кармазинов смотрел на карту. — За ночь мы столько не одолеем. Нет… Ночь больно коротка. — Он рассуждал вслух. — И бойцы устали. Обоз, раненые… А надо успеть за одну ночь… Кругом непроходимые леса, болота. Так, так… А если напрямик? Через леса и болота… Местные жители тут знают каждую тропинку.

На рассвете следующего дня головные подразделения полка выходили к узловой станции. Три проводника — лесник дед Михаев, старый партизан, воевавший в этих краях в гражданскую, и два его сына — помогли благополучно обойти болота и кратчайшим путем выйти к станции. Путь был сокращен почти километров на двадцать.

Все пришлось нести на себе: оружие, боеприпасы, продовольствие, раненых. Люди устали, выбились из сил. Батурин шел в арьергарде своего батальона, подбадривая отстающих. Ноги были словно чугунные. Перед глазами стояла глухая деревушка — всего несколько домов, затерянная в чаще леса. Когда ночью они проходили мимо, женщины выбегали навстречу и протягивали крынки с молоком измученным бойцам:

— Пейте, родимые! Пейте!

А потом голосисто плакали, причитая:

— Родненькие, на кого же вы нас бросаете!

Бойцы шли молча, опустив головы. Что они могли ответить?

Этот плач и причитания все время звучали в ушах майора Батурина. Где–то здесь, в ста километрах, его мать, жена и сын Вовка. Как они там? Успели ли уехать? Или, может быть, также провожают отступающих бойцов.

Лес кончался, и за поредевшими стволами сосен показались крыши большого поселка, тянувшегося вдоль мелководной речушки. Поднимались две заводские трубы, и темнели кирпичные цехи с разбитыми крышами. Со станции доносились паровозные гудки. Мост через речушку был разрушен. У железнодорожной насыпи рыли окопы. Рядом с солдатскими гимнастерками темнели штатские пиджаки, женские платки и кофты.

Из кустов вынырнул щупленький красноармеец, курносый, с детским лицом, усыпанным веснушками.

— Стой, кто идет? Пароль?

Впереди шагал высокий Ромашев. Он нес на плече пулеметный ствол. Ромашев устало ругнулся и продолжал двигаться.

— Пароль? — грозно повторил часовой.

Ромашев, скривив губы, остановился и осторожно опустил ствол станкового пулемета на землю.

— Вот теперь сам понесешь, — сказал он с раздражением.

На крик часового из–за кустов выбежали пятеро солдат с винтовками наизготовку.

— Не двигаться! — закричал старший караула. — Кто такие?

Майор Батурин, обгоняя колонну, поспешил вперед.

— Проводите в штаб.

— Мы кармазиновские, — ответил старшина Караев.

— Полк Кармазинова? — удивился старший караула. — Так вас ждут вон там, на дороге! Видите, кухня дымит? — он показал туда, где под кустами поднимались струйки голубого дымка.

Ромашев потянул носом воздух и широко улыбнулся.

— Братцы, борщом пахнет!

Полк тут же занял отведенный ему участок обороны. На отдых времени не было. Каждую минуту могли показаться передовые части врага.

Бойцы впервые за трое суток сытно ели. Опорожнив котелки, многие подходили за добавкой. Повар, в лихо сдвинутом набекрень белом колпаке, весело подмигивал и, не скупясь, наполнял солдатские котелки.

Майор Батурин расположился возле окопа на траве и с аппетитом торопливо ел наваристый борщ. Дел много. Надо осмотреть участок обороны, с которым его ознакомили по карте, проверить окопы, ходы сообщения, расположение огневых точек.

— Воздух! — закричал наблюдатель. — Воздух!

Раздались протяжные гудки паровозов и заводской сирены.

— Летят, гады, не дают поесть человеку, — проворчал старшина Караев, принесший Батурину котелок с кашей. — Может, на КП отнести, товарищ майор?

— Давай сюда, — сказал Батурин.

Показалась шестерка пикирующих бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Из зелени садов забухали зенитные пушки. Торопливо застучали крупнокалиберные зенитные пулеметы. Красноармейцы, лежа на спине, били по самолетам из винтовок.

Один из бомбардировщиков с ревом пронесся над окопами, стреляя из скорострельной пушки и пулеметов.

Майор Батурин привстал, чтобы спрыгнуть в окоп — он не любил показной храбрости, — как вдруг по левой ноге чем–то сильно ударило. И она как–то странно онемела. Боли не чувствовалось. Только в сапоге стало мокро.

Старшина Караев подхватил Батурина под мышки.

— В окоп, товарищ майор, тут безопаснее.

— Я сам, — Батурин попытался встать, но не смог. Только приподнялся, как острая боль заставила опуститься на землю.

Караев вместе с подбежавшим лейтенантом Севостьяновым стащили майора в окоп. Боль в ноге становилась все сильнее.

— Ого, как садануло! — старшина ножом вспорол голенище. — Подождите чуток, сейчас носилки достанем.

Через час Батурин лежал на хирургическом столе походного госпиталя и старый врач с улыбкой на усталом лице протянул ему извлеченный из ноги осколок, которым была перебита кость.

— Возьмите на память.

А к вечеру Батурина доставили к санитарному поезду и погрузили в вагон для тяжело раненных.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой Вовку схватили фашисты

Вовка долго лазил по дымящимся развалинам, растерянно повторяя: «Где моя мама?», пока боец с красной повязкой почти не выволок его на площадь.

— Опасно тут. Уходи!

Пожилая женщина с растрепанными волосами бегала среди разбитых повозок, машин и искала своих детей. Около водокачки рабочие ремонтной бригады засыпали гравием и песком глубокую воронку и на черно–смоляные шпалы укладывали длинные тяжелые рельсы. Красноармейцы тушили охваченные пламенем вагоны.

Спрятавшись за телегой, Вовка выждал, пока солдат с повязкой ушел, и снова побежал к развалинам. Появились люди с лопатами и стали откапывать погибших. На Вовку смотрели с сожалением. Люди работали долго, вытащили несколько десятков изуродованных тел. Но среди них ни матери, ни дяди Семена Вовка не нашел.

Шатаясь от горя и усталости, Вовка побрел к своей двуколке. Конь нетерпеливо перебирал ногами и тихонько ржал. Вовка взобрался на двуколку и обнаружил, что она стала слишком просторной. Куда–то исчезли узлы, корзины и чемодан. Лишь в ногах сиротливо лежал узелок с едой, что дала тетя Мария. У Вовки сразу высохли слезы и где–то внутри полыхнуло жаром: «Украли!»

Наступал вечер. Конь грыз удила и тоскливо ржал. «Поеду назад, к бабушке», — решил Вовка.

Пошарив по карманам, он вытащил перочинный ножик и стал резать ремни упряжки. Распрягать Вовка не умел, да и узлы были слишком сильно затянуты. Потом он влез на двуколку и уже с нее взобрался лошади на спину.

— Но, пошел! — Вовка потянул за обрезанные вожжи.

Конь мотнул головой и послушно побежал. Вовка, подавшись вперед, погонял его:

— Но! Но!

На окраине поселка рыли окопы. Парень в синей рубахе, расстегнутой на груди, крикнул Вовке вслед:

— Куда, очумелый? Там немцы!

Но Вовка не обратил внимания на его слова. Он все еще надеялся, что мать и дядя Семен живы. Ведь не было же их среди найденных в развалинах. Скорее в деревню… Может, они уже давно дома.

— Но! Но!

На дорогу выбежал бородатый мужик и, широко расставив руки, загородил дорогу.

— Стой!

Вовка невольно потянул за вожжи, и лошадь остановилась.

— Чей конь?

Вовка начал сбивчиво рассказывать про бомбежку, про дядю Семена и маму, которые куда–то исчезли, про бабушку, что живет в деревне.

— Брешешь! — мужик проворно схватил за уздечку. — А ну, слазь! Знаем вашего брата!

Вовка старался объяснить, что конь колхозный и он обязан доставить его назад, в деревню.

— Брешешь! — повторил мужик. — А зачем постромки пообрезал, сбрую попортил? То–то! Я тебя сейчас в милицию доставлю, там быстро разберутся. А ну, слазь!

Было очень обидно, что его приняли за вора. Но доказать свою правоту Вовка не мог.

Мужик, взобравшись на лошадь, ускакал, а мальчишка поплелся дальше пешком.

Стояла глубокая ночь, когда Вовка, наконец, добрался до деревни. Синие тени легли на поля, блеклый лунный свет придавал таинственность каждому кусту, каждой лощине. Лесные чащи стали однообразно черными, и на их фоне отчетливо светлели стволы березок. В низинах стлался белесый ночной туман, и из него, как из воды, торчали темные кроны сосен и елок.

Вовка долго смотрел на освещенную луной деревню, на темные уснувшие дома, не решаясь сделать последние шаги. А вдруг там немцы?

Он отломал зеленую веточку черемухи, надкусил ее, во рту стало горько. Вовка сплюнул, задумался. В голове бродили невесёлые, тревожные мысли.

Но нетерпение и желание увидеть родных живыми и невредимыми пересилили осторожность. Огородами, через знакомые дыры в заборах, добрался он почти до центра деревни. Оставалось перейти главную улицу, миновать правление колхоза, окна которого были ярко освещены, потом свернуть налево и там по узкой улочке добежать до бабушкиной избы.

Где–то одиноко мычала корова, да на краю деревни выл пес.

Внезапно в дальнем конце раздался отчаянный крик. Вовка невольно прижался к забору, тревожно озираясь вокруг. Прогрохотали выстрелы.

Вовка нырнул в дыру какого–то забора, упал в картофельную ботву и притаился. Ему стало страшно. Кто кричал? Почему стреляли?

Воцарилась тишина, только кое–где лаяли собаки. Вовка осторожно вылез из огорода и побежал.

Вдруг яркий свет карманного фонаря ослепил его.

— Хальт!

Вовка замер. Он знал, что «хальт» — по–немецки «стой». Значит, в деревне немцы! И он сам попался им в руки. Грубые пальцы схватили его за шиворот и тряхнули.

— Ком! Шнель! — и толчок в спину, такой, что Вовка еле устоял на ногах. — Шнель!

Его вели к правлению колхоза. Луч карманного фонаря выхватил из темноты часть танка. На приплюснутой башне был нарисован крест. У Вовки мурашки побежали по спине. Что же теперь с ним будет? Он невольно вспомнил книжку про войну и Мальчиша—Кибальчиша, которого пытали враги, требуя, чтобы он выдал военную тайну.

Перед домом правления стояло еще два танка и три тупоносых грузовика. Когда подошли ближе, Вовка чуть не вскрикнул. Он увидел силуэты повешенных Их было трое: женщина и двое мужчин. У Вовки сжалось сердце.

— Шнель!

Получив увесистый подзатыльник, Вовка поспешил к освещенному входу.

В большой комнате, которая еще вчера была кабинетом председателя за тем же письменным столом сидел тощий длиннолицый немец в сером мундире с витыми погонами на плечах. Откинувшись на спинку кресла, он курил сигарету. В комнате сидели еще несколько немцев и один русский мужик с хитрым лицом.

«Предатель», — подумал Вовка.

Солдат, приведший Вовку, шагнул вперед, стукнул каблуками, вскинул руку и быстро по–немецки что–то доложил длиннолицему. Тот, не вынимая сигареты изо рта, спросил по–русски, показывая на Вовку:

— Кто он есть?

Мужик с хитрым лисьим лицом вскочил и дважды угодливо поклонился:

— Уже опознал, ваше благородие! Тутошний… то бишь, приезжий мальчонка, сын командирский, майора Батурина. Внук вон той старой стервы, что болтается в петле. — Он кивнул в сторону окна.

У Вовки дрогнули колени.

— Бабушка! — закричал он и кинулся к двери, но тяжелый удар сбил его с ног. Вовка больше не слышал, что говорил мужик немцам, что приказал длиннолицый своим солдатам, не чувствовал, как его тащили по земле.

Мальчишку швырнули в сарай, как мешок с опилками сбрасывают с подводы. Но он не упал, его подхватили чьи-то руки. Он не слышал, как старая учительница Антонина Ивановна горестно произнесла:

— А дети чем провинились?

В сарае было темно и душно. Кто–то чиркнул спичкой, и несколько человек склонились над мальчишкой.

— Не из нашей деревни, — сказала Антонина Ивановна. — Как он попал сюда?

— Беженец, наверно.

— А я, кажется, где–то видал его, — тихо сказал Илларионыч, старый колхозный счетовод.

Спичка погасла, и в сарае снова стало темно. Вовку уложили на землю у самой стенки.

Бабка Егориха, мать председателя колхоза, намочила в ведре платок и положила Вовке на голову.

— Зверюги окаянные, даже детей не жалеют!

Мария Батурина сидела в дальнем углу, качая на руках двухлетнего сына. Охваченная недобрым предчувствием, она стала пробираться, расталкивая в темноте людей:

— Дайте взглянуть… Посветите, люди добрые…

К Вовке медленно возвращалось сознание. Холодный компресс привел его в чувство. Не открывая глаз, Вовка слушал разговор, еще не понимая его смысла. Он доносился глухо, словно через толщу ваты. Так бывает, когда накроешься с головой теплым одеялом да еще нырнешь под подушку. Голоса слышишь, а разобрать слов не можешь.

— Пить, — простонал Вовка, — пить…

В дрожащем свете спички Мария сразу узнала его.

— Вовка! Ты?! — не помня себя, она оттолкнула Илларионыча и схватила Вовку за плечо. — Где мой Семен? Слышишь, где дядя Семен?

Дрожащим, прерывающимся голосом Вовка рассказал все, что произошло на станции. В сарае стало тихо. Слышно было, как за стеной шагает конвоир. И тут в темноте раздался отчаянный жалобный крик: «А-а!» — перешедший в пронзительный плач с причитаниями.

— На кого ты меня бросил, сиротинушку!.. Как же я буду жить–маяться…

В голосе плачущей женщины звучало столько горя и отчаяния, что никто даже не попытался ее утешить.

Вовка понял: дядя Семен в деревню не возвращался. Значит, и мать тоже не вернулась. Они погибли вчера там, на станции… К горлу подкатил ком. Все, что он видел, что пережил за сутки, было на самом деле. Нет больше у него ни мамы, ни бабушки… Он остался один!

Что же с ним будет?

На следующий день, к вечеру, послышались шаги, раздалась отрывистая команда. Потом загремел засов, и широко распахнулись двери. В сарай вбежали два солдата. Размахивая автоматами, они стали выгонять арестованных на улицу.

— Шнель! Шнель! Давай!

Вовка вышел вместе со всеми. Солнце ослепило глаза.

Солдаты хмуро поглядывали на арестованных, держали автоматы наизготовку. Вовка осмотрелся. На улице никого не было, танки уехали. На телеграфных столбах провода оборваны. Около магазина толпились немецкие солдаты, вытаскивали ящики с водкой, горланили песни. Двое, хохоча, играли буханкой хлеба в футбол.

Вовка медленно перевел взгляд на правление колхоза. Сейчас он увидит казненных, увидит бабушку… Но виселица оказалась пустой. Только обрывки веревок чуть покачивались от ветерка.

Снова раздалась команда, и всех погнали по дороге в сторону леса.

На опушке леса стояли три легковые машины. Около них суетились офицеры. У одних на груди висели фотоаппараты, у других кинокамеры.

Вскоре подъехала походная кухня. От котла шел пар. Рыжий здоровенный немец в нахлобученном белом колпаке держал в руках черпак. Сытая лоснящаяся физиономия сияла улыбкой. Его окружили корреспонденты, приготовили аппараты. Измученные голодом дети побежали к котлу. Немцы торопливо щелкали аппаратами.

— Хитро, гады, придумали, — сказал Илларионыч.

Вовка, когда его очередь подошла получать чашку с кашей, свернул фигу и сунул ее в объектив киноаппарата. Нате, фрицы, получите! Пусть там, в Германии, увидят русскую фигу.

И тут вместо каши Вовка получил такой удар в спину, что отлетел на несколько шагов в сторону. Он шлепнулся лицом вниз, и из носу потекла кровь.

Старая учительница подбежала к Вовке, стараясь его поднять.

— Снимайте все! Почему не снимаете? — Она показала на Вовку. — Или это не нравится?

Когда съемки были закончены, арестованных снова загнали в сарай. К вечеру у детей, поевших немецкой каши, заболели животы. Громче всех плакал двухлетний Колька, и тетя Мария со слезами на глазах просила вызвать доктора. На ее мольбу никто не отзывался. Она стала барабанить в дверь.

— Нашла кого просить, — сказала бабка Егориха. — Нехристей окаянных, фашистов тупорылых! Они даже рады будут, если все поколеем тут!

Вовка не отходил от Илларионыча. Ему нравился этот рассудительный и добрый человек. Рядом с ним Вовка чувствовал себя уверенней. Он даже про себя повторял поговорку счетовода: «Главное, не вешать носа».

В сарае быстро стемнело. Свет, проникавший в узкие окошки, становился все слабее. Люди, намаявшись за день, располагались на ночлег. Тетя Мария села на пол, упершись спиной о косяк. Прижимая к себе сына, она тихо, беззвучно плакала.

— Береги себя, Мария, не убивайся, — шептала бабка Егориха. — Муки только начинаются. Попомни мое слово, не то еще будет.

— Куда уж хуже, — всхлипывала Мария. — Мужа лишилась… Сын старшой не знаю где… Горюшко мое, горе!

А в другом конце сарая шептались мужики. Разговор шел о войне, прикидывали — далеко ли германцы прошли в глубь страны и как скоро наша Красная Армия погонит их назад. Говорили о том, что зря остались, не ушли партизанить.

Вовка прижался к плечу Илларионыча и закрыл глаза. Рука старика была теплая, ласковая. Вовке даже показалось, что он дома и рядом с ним отец. Не заметил, как уснул.

Среди ночи Вовка почувствовал, что кто–то тормошит его.

— Проснись, парень. Только тихо…

Вовка узнал голос Илларионыча.

— Чего?

— Тсс! — Вовка почувствовал, как Илларионыч зажал ладонью рот. — Тихо…

Голос счетовода звучал строго и озабоченно. Вовка окончательно проснулся. Илларионыч потянул его за руки.

— Идем сюда… Тише… Осторожней переступай, тут спят люди, разбудишь.

Вовка, перешагивая через спящих, на цыпочках шел за Илларионычем.

— Слушай внимательно, — старик зашептал Вовке в самое ухо. — Мы сейчас будем удирать отсюда. Тебя берем с собой. Ты парень смелый, отец твой командир, тебе нельзя оставаться тут.

«Удирать!..» — от этих слов Вовке стало жарко. Сон сразу пропал. Бежать! Но как они выберутся отсюда?

— Все в сборе? — спросил властным шепотом высокий мужчина, стоявший у стены.

— Все, — тихо ответил Илларионыч.

— Тогда слушайте меня. Ты, Петро, спускаешься по правую сторону и бежишь к амбарам. С тобой Василь и Митрич.

— Понятно.

— Ты, Андрей, с Илларионычем и пацаном спускаешься по левую сторону. Тут через пару шагов сад деда Воронка.

Вовка хорошо знал сад деда Воронка. Какие у него вишни и яблоки! В прошлое лето он, Санька и Петрусь не один раз лазили туда. Вовка улыбнулся, вспомнив, что справа в заборе есть отбитая доска, мальчишечья лазейка.

— Ползи сюда, — приказали ему.

Вовка полз, стараясь не шуршать старой сухой соломой. Вскоре рядом с ним появился Илларионыч. Они подползли к самому краю.

— Тут невысоко, — пояснил он. — Прыгать будем вместе, внизу куча навоза.

Вовка посмотрел вниз. Темно, ничего не видно. Где–то в стороне, топая коваными каблуками, расхаживал часовой. Вдруг по ту сторону крыши, где должны были прыгать Петро и еще двое, вспыхнул свет карманного фонаря и тут же раздалась автоматная очередь.

— Обнаружили! — Илларионыч почти толкнул Вовку. — Прыгай!

Вовка кубарем скатился вниз. Илларионыч тяжело упал рядом.

— Беги! — старик махнул в сторону сада. — Встретимся у Теплого ключа!..

Вовка, не помня себя, бросился к забору и вмиг очутился по ту сторону. Сзади грохотали выстрелы. Но он бежал не оглядываясь. Из сада деда Воронка Вовка выбрался через знакомую дыру в заборе. Дальше хорошо знакомыми лазейками, садами, двориками, огородами, обжигаясь крапивой, он добрался до околицы и нырнул в высокую рожь. До леса было рукой подать.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой Вовка встречает брата

Небольшой родник, который местные жители называли Теплым ключом, находился в глухом лесу, в узкой лощине, километрах в пяти от деревни. Вовка хотя и знал тропинку к нему, но идти в темноте не решился — боялся заблудиться. Он забрался в кусты и стал ждать.

Как только немного рассвело, Вовка двинулся в путь. Добраться до кривой березы, от которой начиналась едва приметная тропинка, было делом нетрудным. Надо только не забывать об опасности. Вовка остановился передохнуть и, слегка прислонясь к березе, прислушался. Осмотрелся вокруг. В полутемном лесу стояла тишина. Ночные птицы и звери уже устроились в своих гнездах и норах на отдых, а дневные еще не проснулись. Тишина и успокаивала и настораживала. Казалось, что за каждым кустом притаились враги.

Бесшумно, крадучись, шел он по влажной от росы тропинке, которая петляла и вела все глубже в чащу леса. Хрустнет ли под ногами сухая ветка, раздастся ли короткий вздох и одинокий всхлип спросонья какой–нибудь птицы, Вовка невольно вздрагивает, остановившись, подолгу прислушивается.

Когда он добрался до Теплого ключа, солнце уже поднялось над лесом. Вовка, стараясь не шуметь, спустился в лощину. На небольшой полянке лежали рядом два камня, поросших зеленым мхом. Из–под камней чуть заметно бил родник.

Вовка опустился на колени и припал губами к воде. Утолив жажду, он перевел дух и, вытерев рукавом губы, сел на камень. У Теплого ключа по уговору должны были встретиться беглецы.

Пока никого нет. Придется ждать. Вовка устроился поудобней. Хотя утро уже в разгаре, здесь все еще сумрачно. Над головой сплелись могучие хвойные ветви. Ни одной живой твари. Даже птиц не слышно. Только лес шумит монотонно. Вовка вспомнил, как Илларионыч шепнул ему: «Беги к Теплому ключу!» Потом шарящие лучи электрических фонарей, выстрелы, крики…

Шли минуты, часы. Одиночество томило и тревожило. Вовка весь превратился в слух. То чудилось, что где–то скрипнула ветка, то раздались чьи–то шаги. Он вздрагивал, оборачивался. Но по–прежнему лес хранил молчание. Приближался полдень, становилось жарко. К Теплому ключу никто не приходил.

Недалеко от родника Вовка разыскал куст малины. Ягоды были зеленые и кисло–горькие. От них рот сводило оскоминой. Потом он набрел на полянку, где рос щавель, и с жадностью набросился на него.

Щавель немного утолил голод. Тут же, на траве, Вовка прилег отдохнуть. Перед глазами едва заметно раскачивались длинные стебли ромашки, поднимая к солнцу оранжево–белые цветы. Желтые лютики, те самые, которые он изучал в школе на уроках ботаники, робко выглядывали из травы.

Лежать было приятно, клонило ко сну. Веки закрывались сами. Чтобы не уснуть, Вовка мысленно вел разговор с Илларионычем и с командиром партизанского отряда.

Вовка почему–то был уверен, что где–то в лесу должны быть партизаны.

Проснулся Вовка так же неожиданно, как и уснул. Открыв глаза, с удивлением осмотрелся и вскочил на ноги. «Неужели ушли без меня?» — с тревогой подумал он и побежал к роднику. В лощине по–прежнему было тихо и спокойно, только стало еще сумрачней. На земле отчетливо виднелись большие следы, особенно вмятина от мужского каблука. А что, если это следы партизан или приходил Илларионыч с односельчанами и, не найдя его, они отправились в отряд?

Но как же дать о себе знать? Возможно, сейчас решается его судьба, все зависит от находчивости и сообразительности. Может быть, они еще не успели уйти далеко. Нельзя терять ни минуты.

Недолго думая, Вовка заложил пальцы в рот, загнул язык и дунул что было духу. Он трижды пытался свистеть, и трижды ничего не получалось. Только в отчаянии сунул пальцы глубже, сильнее прижал язык, дунул и неожиданно засвистел переливисто, призывно. Не вынимая пальцев изо рта, перевел дух и засвистел снова.

Вовка долго вслушивался. Никто не откликался. Рушилась последняя надежда. Где же искать партизан? Лес огромный, на сотни километров. Ночью, когда он бежал сюда, лес был спасением. А сейчас… Вовка смерил глазами высокие сосны да березы и понял, что у него есть только два выхода: возвращаться назад в село, в лапы гитлеровцев, или погибать с голоду в лесу…

Вовка заложил пальцы в рот и снова засвистел, засвистел длинно и тоскливо. И вдруг издалека донесся ответный свист. Нет, это было не эхо. У Вовки бешено заколотилось сердце. Он дважды свистнул, и каждый раз в ответ доносился прерывистый свист. Сомнения не было: его услышали!

Вовка не стал дожидаться, пока партизаны — а он не сомневался, что они его услышали, — придут сюда. Он сам поспешил к ним.

Так, пересвистываясь, они шли навстречу друг другу. Расстояние быстро сокращалось. И тут совсем неожиданно те, кого он так долго ждал, перестали отвечать на его позывные.

Вовка опешил. Как же так? В голову полезли всякие рассказы про лешего, который заводит в дебри людей. Он со страхом стал оглядываться вокруг. Место было незнакомое. Приближался вечер, в чаще становилось еще сумрачнее.

Вдруг Вовка явственно услышал, как хрустнула ветка и за его спиной раздался отчетливый голос:

— Ни с места! Руки вверх!

Вовка от неожиданности поднял руки, повернулся и чуть не вскрикнул от удивления: перед ним стоял Санька. В руке он держал настоящий боевой пистолет.

— Вовка! — удивленно воскликнул Санька. — Ты? Как ты сюда попал? Вы же уехали на станцию.

— А ты? Что ты тут делаешь?

— Партизаню. — В голосе Саньки звучала гордость. — Вот пистолет нашел. Настоящий, командирский!

Оружие поразило Вовку. Но еще больше его удивил ответ Саньки. Он «партизанит». Вовка недоверчиво оглядел брата.

— Ты тоже в отряде?

— Не-е, я сам партизаню! У меня и патроны есть. Только от винтовки и стреляные. И еще две гранаты. Хочешь, одну подарю? А?

Но Вовку больше всего интересовал пистолет.

— Дай посмотреть!

— Он сломанный, — ответил Санька, — стрелять из него нельзя. Даже не клацает.

Вовка взял пистолет.

— Такой, как у моего папки. — Он тяжело вздохнул. — Сейчас проверим, заряжен или нет.

— Тоже оружейный мастер выискался. — Санька презрительно скривил губы. — Разберешь, а потом кто собирать будет?

Но Вовка, не обращая внимания на Санькины слова, что–то нажал и из рукоятки вынул обойму, в которой плотно сидели патроны с тупоносыми пулями.

— Так это, выходит, не заряжен? Да?

— Я же не знал… — Санька пожал плечами, удивленно рассматривая обойму. — А как же стрелять?

— Запросто! — Вовка вставил обойму. — Вот надо предохранитель снять, и тогда можно стрелять по–настоящему. Хочешь?

Вовка вытянул руку в сторону, но Санька остановил его.

— Не стреляй! Немцы близко! Тут близко дорога проходит. Поймают и, как Антошку Корноухого, штыками…

— Антошку? — Вовка опустил руку с пистолетом.

— Его самого. Мы с ним пробрались на место боя. Оружия там — только успевай собирать! Винтовки, пистолеты, автоматы, патроны стреляные. Я там и ручной пулемет видел. Набрали мы патронов, гранат, взяли по пистолету — и назад. А Антошка решил стрельнуть. Я говорю ему, что рядом дорога, немцы услышат, облаву устроят, а он только смеется: «Фашисты с пацанами воевать не будут!» Тогда я отбежал подальше. Антошка поднял пистолет да и начал бабахать. Раз пять подряд. Что тут началось! Два броневика повернули да по лесу очередями из пулеметов. Солдаты попрыгали с грузовиков — и тоже туда. Я бросился бежать без оглядки. А за спиной слышу крик Антошки. Я догадался, что немцы схватили его, но побоялся возвращаться. А вчера вечером нашли Антошку. Мертвый. Закололи его, гады, штыками. — Санька опустил голову. — Так что, Вовка, лучше не стреляй.

Санька, легко ориентируясь в темноте, вывел Вовку на небольшую поляну, где стояла копна прошлогоднего сена.

— Тут у меня нора, я две ночи спал. — Санька разгреб сено и, встав на четвереньки, пополз в копну.

Сено было сухим, теплым, пахло прелью. Санька расстелил свою куртку, и они улеглись на ней. Ребята долго не спали, прислушиваясь к лесным звукам и разговаривая шепотом. Санька рассказал последние новости. Днем он встретил мальчишек из своей деревни.

— Мамку еще не отпустили. Она там с Колькой. Ребята говорят, что прошлой ночью из каменного сарая побег сделали. Но сколько ушло, никто не знает. Фашисты озверели. Расстреляли директора школы Ивана Игнатьевича и его жену Антонину Ивановну, она нас арифметике учила. И Матвея Кузьмича, главного ветеринара.

— А те, кто убежал, целы? — допытывался Вовка.

— Не, говорят, всех переловили.

Вовка долго не мог уснуть. «Что будет со мной дальше, — думал он, — где отец, жив ли?»

Утром Вовка сказал Саньке о своем решении идти на восток, туда, где Красная Армия бьется с гитлеровцами, или, если встретятся партизаны, вступить в их отряд.

— Буду сражаться с фашистами. Буду мстить им за маму, за бабушку, за твоего отца!

В голосе Вовки звучала такая убежденность, что Санька невольно с восхищением посмотрел на брата. Где–то в глубине души он считал себя ничуть не хуже Вовки, и стремление стать с ним рядом подталкивало и будоражило. Но страх перед фашистами сидел в нем крепко. Напуганный убийством Антошки, Санька не торопился, долго размышлял, прежде чем спросить:

— А если убьют или поймают?

— Умирают только один раз, — ответил Вовка. — Отец всегда так говорил.

Санька молча соглашался, хотя умирать ему не хотелось. Лучше бы как–нибудь избежать и того и другого. И он перевел разговор:

— Надо чем–нибудь подзаправиться, а то в животе пусто.

Вовка утвердительно кивнул.

— Не мешало бы. А чем?

— Летом в лесу с голодухи не помрем, — уверенно сказал Санька. — Травы кругом много.

— Я не корова и не кролик, — мрачно произнес Вовка, — жрать траву не собираюсь.

— Смотря какую, трава траве рознь. Смотри, сколько щавеля.

При упоминании о щавеле Вовка скривился.

— От него живот пучит, — сказал он, вспоминая вчерашний день.

— А заячью капусту ел?

Вовка отрицательно покачал головой.

— А орешки рвал? Вот, над головой, правда, зеленые, но зернышки уже есть можно. Попробуй!

Санька нарвал каких–то стебельков, очистил их от кожуры. На вкус они были довольно приятными. Накопал белых кореньев, промыл их в ручье. Коренья тоже оказались съедобными и сладкими на вкус. Насобирал сыроежек, темных ягод с зеленой сочной мякотью. Крепкой палкой выковырял небольшие клубни, по вкусу чем–то напоминающие репу.

— В лесу не пропадем! — говорил Санька, отправляя в рот коренья. — Так и до зимы можно протянуть. Как пещерные люди. А там, глядишь, и война кончится. Мы выйдем из лесу как раз к сентябрю, к началу занятий в школе. Вот все будут удивляться и расспрашивать нас. Правда, здорово?

Вовка нахмурил брови. Он понял брата.

— Нет, Санька. Ты как хочешь, а я пойду. Покажешь место, где шел бой? Мне еще оружием надо подзапастись и патронами для пистолета.

— Ладно, — нехотя ответил Санька, и по его голосу трудно было понять, одобряет он решение Вовки или нет.

— Еще далеко?

— Уже пришли, — ответил Санька. — Вон за тем пригорком.

Лесная чаща по–прежнему была густой. Но Санька легко находил тропку, и они продвигались почти без затруднений. Впереди, рассекая лес, показалась просека. Где–то недалеко раздался гул моторов.

— Дорога близко, — определил Вовка.

— А чуть левее и будет то место, где шел бой. Только, чур, не шуметь. — Санька заговорил шепотом. — На просеку выходить не будем. А то, чего доброго, попадемся… Фашисты кругом.

Вовка вслушался и по шуму моторов, шелесту шин определил, что движется колонна автомашин.

— И вчера целый день ехали, — вздохнул Санька. Он вдруг схватил брата за руку.

— Тсс! — У Саньки округлились от страха глаза. — Немцы!!

Вовка выглянул из–за дерева и тоже застыл на месте. По узкой просеке шли гитлеровцы в серых мундирах, с автоматами в руках. На головах тускло поблескивали стальные каски. Они вели двоих пленных. У Вовки екнуло сердце: «Может, отец? — Отодвинув ветки, он старался рассмотреть лица. — Нет, не похож. Но все равно наши, русские!» У одного голова забинтована, местами сквозь марлю проступают темные пятна. На нем нижняя белая рубаха и синие командирские штаны. Идет босиком. Руки скручены за спиной. У второго на рукаве изодранной гимнастерки Вовка отчетливо увидел звезду. «Комиссар, — определил Вовка. — Один командир, другой комиссар! Куда их ведут?»

Шествие замыкал низкорослый немец. Он нес тяжелую плоскую канистру. Автомат болтался у него на груди.

Высокий, узкоплечий офицер дал команду. Солдаты защелкали автоматами. Офицер подошел к пленным и, оскалив зубы в улыбке, сказал:

— Вы сейчас умирайт. Говорит последний слово.

Комиссар презрительно посмотрел на немца:

— С фашистами не разговариваю, — и отвернулся.

— Смотрите, подлюги, как умирают русские командиры, как умирают коммунисты! Мы плюем в вашу фашистскую морду! — И с этими словами командир с забинтованной головой плюнул.

Фашист побагровел, обтерся и заорал. Солдаты подскочили к пленным, повалили их на землю, связали ремнями ноги. Двое солдат подбежали с охапками хвороста и стали забрасывать пленных. Низкорослый немец открыл крышку канистры и полил из нее на хворост. Офицер скрутил кусок газеты, вынул зажигалку и, нервно чиркнув, поднес ее к бумаге. Когда она разгорелась, осторожно, издалека бросил ее в хворост. Ярко, с гулом вспыхнуло пламя.

Санька, охнув, закрыл лицо руками. Вовка побледнел и, кусая губы, яростно сжал кулаки. Сейчас раздастся отчаянный крик. Но что это? Они услышали пение. Да, пели «Интернационал»:

Это есть наш последний

И решительный бой…

Вовку била дрожь. Надо что–то сделать, но что? Санька, прижав руки к груди, медленно пятился назад.

Вдруг Вовка сунул пальцы в рот и оглушил притихший лес отчаянным свистом.

Санька вздрогнул и в ужасе вцепился ему в руку.

— Что ты делаешь? Убьют!

Немцы вскинули автоматы и стали палить по темной чаще, по густым кустам, по кронам деревьев. А из костра неслись крики:

— Прощайте, товарищи! Умираем за Родину!

— Бейте гадов!

Один из фашистов подошел к костру и прострочил длинными очередями пламя.

— Бежим! А то поймают и как Антошку… — шептал Санька, не отпуская Вовкину руку, но бежать у него не хватало сил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой братья дают клятву

На следующий день Вовка и Санька, крадучись, вышли на просеку. В руках у них были две саперные лопаты, которые они нашли в кювете.

Стараясь не шуметь, ребята торопливо копали, но земля поддавалась туго. К полудню вырос небольшой холмик.

— Жалко, — сказал Санька, вытирая вспотевшее лицо рукавом, — креста нету. Может, с кладбища стянем?

— Надо не крест, а звезду.

— На нашем кладбище звезду не найдешь, там одни кресты.

— Сами сделаем.

Возле окопов они разыскали поломанный фанерный ящик. На куске фанеры Вовка нарисовал карандашом пятиконечную звезду и большим складным ножом (его нашли в полупустом солдатском ранце) старательно вырезал. Санька вытащил из ящика несколько гвоздей, выровнял их и рукояткой пистолета прибил звезду к палке.

— Фамилии хорошо бы написать, — сказал Санька. — Да жаль, мы их не знаем.

Вовка послюнявил химический карандаш и написал на звезде печатными буквами: «Здесь лежат два героя–коммуниста». Потом подумал и приписал внизу: «27 июня 1941 года».

— Кажись, все, теперь айда отсюда, — сказал Санька, оглядываясь. — Место больно опасное.

Но Вовка, казалось, ничего не слышал. В его глазах появился какой–то холодный блеск, губы плотно сжались. Санька, искоса наблюдая за ним, насторожился, догадываясь, что брат задумал что–то, но спросить не решался.

— Клянусь мстить проклятым фашистам! — в голосе Вовки зазвенели глухие железные нотки. — Клянусь своей кровью.

Вовка вынул нож и надрезал указательный палец левой руки. Когда показалась кровь, он пальцем написал на звезде: «Восыком».

— Вот теперь все, — сказал Вовка другим, уставшим голосом, как человек, сделавший большое дело, очень важное для него самого. — Теперь можно идти. До самого фронта.

— А как же я? — спросил Санька, и в его вопросе прозвучала открытая обида.

— Как хочешь, — ответил Вовка.

Санька посмотрел на брата и уже не с обидой, а с тревогой спросил:

— Бросаешь меня, да? Одного оставляешь?

Вовка остановился перед Санькой, посмотрел ему в глаза, в которых готовы были появиться слезы.

— Решай сам. Если ты готов сражаться, не боишься пыток и смерти, то идем со мной. А если дрожишь, то лучше возвращайся домой.

Перед Санькиными глазами стояла страшная картина расправы с командирами и истерзанный Антошка. При одной мысли, что и с ним может такое случиться, у Саньки мурашки пробегали по телу. Но в деревню возвращаться ему не хотелось. Оставаться в лесу одному тоже было боязно.

И Санька решился:

— Иду с тобой.

— Тогда повтори мою клятву, — сказал Вовка сурово и протянул перочинный нож.

Санька взял нож и острием осторожно кольнул в мизинец. Вовка презрительно отвернулся. Тогда Санька зажмурился, резанул и еле удержался, чтобы не вскрикнуть.

Открыв глаза, он увидел, что яркая капля крови вот–вот упадет с пальца. Санька поднес мизинец к фанерной звезде и чуть ниже Вовкиной метки написал две буквы «СБ» — Санька Батурин.

— Теперь, Санька, до самого окончания войны я твой командир, — сказал Вовка, когда они присели отдохнуть возле ручья.

Санька промывал в ручье порезанный палец и прикладывал к нему листик подорожника. Услыхав такие слова, он снизу вверх посмотрел на Вовку.

— Так, выходит, я буду простым бойцом, да? Это не по–честному.

— На войне не рассуждают, — ответил Вовка. — Ты мой помощник, заместитель командира. Понял?

Санька повеселел.

— Это другое дело, сразу бы так и сказал. Помощником командира я согласен.

— Тогда слушай мой приказ. — Вовка снова заговорил строгим тоном. — Ты сейчас отправишься в деревню.

— В разведку, да? — оживился Санька.

— В разведку. И принесешь чего–нибудь поесть.

— Ладно, — согласился Санька.

— Не ладно. Не знаешь, как надо отвечать?

— Знаю. — Санька вскочил и, лихо вытянувшись, отдал честь: — Есть, товарищ командир!

— А я тем временем разберу наше оружие. Что возьмем с собой, а что спрячем. Все тащить сил не хватит.

Санька согласился.

Ему начинала нравиться такая взаправдашняя игра. Он и без приказа сам хотел наведаться домой. Санька знал, что в погребе много вкусной еды; копченый свиной окорок, круги жирной колбасы, а в ящике — куски сала, посыпанные солью и чесноком. И еще банки с вареньем, крынки со сметаной, железная банка с медом. При мыслях обо всех этих лакомствах у него заурчало в пустом животе и ноги сами понесли к деревне.

На опушке Санька нырнул в пшеничное поле. Дождя давно не было, земля потрескалась и колола ноги. Санька ободрал коленки и локти, пока полз по полю, раздвигая головой стебли пшеницы. Потом огородами, знакомыми лазейками, минуя дворы со злыми собаками, добрался до своего дома. Он пролез через дырку в заборе и очутился во дворе. Только бы не попасться на глаза немцам! Санька обошел сарай и осторожно выглянул. Тут его и обнаружил младший братишка Колька, игравший с кошкой.

— Санька, Санька! — радостно захлопал он в ладоши, не обращая внимания на отчаянные знаки старшего брата.

В дверях дома показалась мать.

— Санек, ты?

— Да, мама, это я… — нехотя ответил Санька и вышел из укрытия.

— Шляешься черт знает где, а тут переживай за тебя! — сказала она сердито.

— Я немцев испугался, — попытался оправдаться Санька, — вот и убег…

Мать схватила его большими, тяжелыми руками и сильно прижала к себе.

— Родненький ты мой! Столько я за тебя настрадалась. Спрашивала людей, говорят, не видели… Всех убитых обошла… Нас отпустили, слава тебе господи. Сосед Кондрат Савельевич заступился. Он теперь староста.

Саньке было приятно, что мать так радуется его возвращению. Обычно она не баловала его вниманием. Он обмяк, прижался к матери, заплакал. Хорошо, что их с Колькой отпустили. Может, и папка еще вернется. Ведь Вовка не видел его убитым, а только предполагает, что они погибли с тетей Катей.

— Небось голодный, как волк?

— Угу, — ответил Санька, вытирая со щек слезы.

— Поди умойся и садись к столу.

Постные зеленые щи, заправленные ложкой сметаны, и каша с молоком показались Саньке удивительно вкусными. Он быстро опорожнил тарелки.

— Убегался, бездомный, так и щи пустые понравились. — Мать подошла к столу, вытирая руки о передник. — Где же ты мотался, окаянный?

— В лесу, — ответил Санька.

— Неужто один?

— Не. — Санька посмотрел на мать, как бы соображая: говорить ли. — Вдвоем мы, с Вовкой нашим.

— Значит, он убег все–таки позапрошлой ночью из острога?

Санька кивнул.

Выходит, Вовка правду говорил о побеге. Смелый какой он. С таким не пропадешь.

— Значит, жив? — переспросила мать, и непонятно было, радуется она этому или нет.

— Ждет меня, — охотно ответил Санька.

— Новое горюшко! — вдруг всхлипнула мать. — Что мне делать с вами, шельмецами?

Санька понял материнские слезы по–своему и с готовностью вскочил:

— Мам, я позову его. Он тут недалеко.

Добрые слезы, которые были на лице матери минуту назад, улетучились. Уголки губ угрожающе опустились книзу, а в глазах появилась холодная колючесть. Санька знал, что сейчас будет гроза, и втянул голову в плечи.

— Вот что я тебе скажу. Неча шляться. Дома дел по горло: картошку пора окучивать, огород не полит, сохнет, скотина без корма… Бери–ка тяпку — и марш на огород полоть картошку!

— А как же Вовка? — в отчаянии спросил Санька.

— Чтоб он пропал, твой Вовка! Да если он сунется сюда, нас всех поуничтожают. Беглец из острога! Сын командира! Да таких первым делом расстреливают. Нехай живет как знает!

Санька исподлобья посмотрел на мать. Такой он ее никогда не видел.

— Он там один. Голодный…

Тяжелым выдался этот день для Саньки. После утренних страхов и тревог, после саперной лопатки, от которой на руках набились мозоли, пришлось ему еще картошку окучивать, носить воду из колодца и поливать грядки с капустой, а потом чистить свинарник. К вечеру Санька еле передвигал ноги, а руки и спина казались чужими. Однако его больше, чем усталость, терзала мысль о Вовке. «Какой же из меня помощник командира? — подумал он, ругая себя. — Пошел в разведку и застрял. Сам нажрался до отвала, а командир лапу сосет с голоду. Еще клятву давал!»

Но тут мысли его неожиданно оборвались. У калитки остановились трое немецких солдат с автоматами за плечами. Наверное, это те, что вчера были в лесу! Они пришли за ним. Бросив ведро, Санька побежал к дому. Но немцы его заметили. Один из них крикнул Саньке:

— Киндер! Киндер!

Он понял, что немцы зовут его. Дрожа, как осиновый лист, Санька приблизился к ним.

— Яйки! Млеко! Давай, давай!

Из дома выскочила мать. Она кинулась к Саньке, заслонила его собой.

— Это мой мальчик! Сын! Он ни в чем не виноват!

Наконец до сознания матери дошло, чего хотят солдаты. Облегченно вздохнув, она закивала:

— Есть, есть. Сейчас принесу!

— Давай, давай! — заулыбался рослый рыжий немец. — Шнель!

Мария побежала в дом.

Рыжий немец подошел к Саньке и похлопал его по плечу:

— Гут, киндер!

Санька бессмысленно закивал головой, не зная, как себя вести.

— До есть Петербург? До есть Ленинград? — спросил рыжий на ломаном русском языке. — Километр?

Санька догадался, что рыжий спрашивает, сколько километров до Ленинграда. Он кивнул немцу и показал четыре пальца.

— Отсюда до Ленинграда будет километров четыреста!

— Понималь, — сказал рыжий солдат и начертил на земле цифру четыреста. — Так есть?

— Так, так, — подтвердил Санька.

— До есть Москау? — продолжал спрашивать рыжий.

— Далеко! — ответил Санька. — Тысяча километров.

Он начертил на земле цифру.

— Гут, гут, — немец засмеялся, обнажив крупные редкие зубы, и многозначительно поднял палец. — Завтра вир, мы есть Ленинград! После–после–послезавтра мы есть Москау! Хайль Гитлер! Россия — капут! — немец провел ладонью по горлу.

От его слов, выразительных жестов и самодовольного смеха Саньке стало страшно. Гад, уже победу празднует… Тут до Санькиного слуха донеслось отчаянное кудахтанье. Он оглянулся. Из сарая вышел немец, неся в каждой руке по паре барахтающихся несушек. Другой солдат перелез через загон и старался поймать двухмесячного поросенка. Поросенок визжал и ускользал из рук.

В это время на пороге показалась мать с плетеной корзинкой. и большой крынкой молока. Рыжий солдат поспешил к ней. Внезапно грохнули выстрелы, раздался пронзительный визг поросенка. Мать ахнула и уронила крынку с молоком и корзинку с яйцами. Крынка разбилась, и молоко побежало со ступенек на землю. Из упавшей набок корзинки покатились яйца.

— Русише швайне! — заревел рыжий немец, схватив корзинку с разбитыми яйцами, с размаху ударил Санькину мать. — Русише швайне!

Из дома выбежал Колька и, увидев немцев, с испугу заревел:

— Ма–ма!

Мать упала перед рыжим немцем на колени и взмолилась:

— Пожалейте меня, грешную! Простите!

У Саньки защемило сердце. Он стоял как вкопанный, боясь пошевелиться. Рыжий немец взглянул на своих дружков и, видимо, остался доволен добычей.

— Завтра яйки! — он растопырил перед матерью пальцы обеих рук, показывая десяток. — Завтра млеко! Яйки, млеко! — Рыжий вскинул автомат, изображая стрельбу.

Санькина мать, стоя на коленях, утвердительно закивала головой.

— Все будет! И молоко и яйца! Только не губите душу грешную…

Солдаты ушли, унося четырех кур и поросенка.

Мать долго сидела на пороге, беззвучно рыдая, закрыв лицо ладонями. Маленький Колька, всхлипывая, стал размазывать лужу от молока, потом занялся корзиной — возил ее по молочной грязи, изображая пароход. Скоро ему это наскучило. Он стал макать руки в липкую кашицу от разбитых яичек и мазать по голове, приговаривая:

— Куп–куп! Холосо! Куп–куп!

Санька, выйдя из оцепенения, подхватил братишку и, хотя тот сопротивлялся, потащил его к ведру с водой. Вымыл ему лицо, голову и только потом отпустил играть. А сам, подхватив ведро, побрел к колодцу. «Нет, жить так: невозможно, — думал Санька. — Надо бежать к Вовке».

Вечером, когда мать отправилась доить корову, Санька прошмыгнул в погреб. Там в углу лежала заранее приготовленная пустая сумка, с которой он бегал в школу. Санька втиснул в нее кусок сала, три круга колбасы, спички, завязал в узелок соль.

Выждав удобный момент, он незаметно выскользнул из погреба и, озираясь, побежал к лесу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой мальчишки спасаются от медведицы

Оставшись один, Вовка несколько раз пересмотрел оружие, боеприпасы. Время шло, а Санька не возвращался. И Вовка решил, что брат нарушил клятву и бросил его. От этой мысли стало так тоскливо, что он заплакал. Плакал, пока не кончились слезы. Потом долго сидел неподвижно под кустом орешника и думал. Неужели остался совсем один? Нет бабушки, нет мамы… Но отец? Он, конечно, жив, должен быть живым, он сражается с проклятыми фашистами. И Вовка обязательно его найдет. Обязательно.

Вокруг стоял тихий предвечерний лес, пронизанный золотыми нитями солнечных лучей. Дятел монотонно долбил кору сосны, и стук разносился далеко по лесу.

Вовка вздохнул глубоко и снова начал перебирать оружие. «Если к ночи Санька не придет, — решил он, — утром пойду один. Буду идти на восток, пока не встречу наших».

Все пережитое за эти дни сделало Вовку каким–то неузнаваемым. Он словно сразу вырос на несколько лет. Преследовало только одно желание — мстить фашистам.

Отдаленный гул машин, шедших по дороге, подхлестнул его. Вовка вскочил, сунул пистолет за пояс, взял две гранаты, завернул в носовой платок запалы и пошел к шоссе.

Он прошелся вдоль обочины дороги, выбирая подходящее место для засады. Небольшой пригорок привлек его внимание. С одной стороны он был срезан, видимо, при строительство шоссе, вершина его густо поросла кустарником.

Вовка взобрался на пригорок и там, в кустах, неожиданно наткнулся на пулемет. Рядом лежал убитый красноармеец. Вокруг валялись стреляные гильзы. Вовка невольно попятился. В это время на дороге показались две машины. Первым шел грузовик с солдатами, следом — открытая легковая машина.

«Ну, фрицы, держись!» — подумал Вовка и кинулся к пулемету. Он вспомнил, как однажды отец взял его с собой на стрельбище и бойцы вели огонь по фанерным мишеням.

Сквозь прорезь в бронированном щите были хорошо видны приближающиеся машины. В кузове, у самой кабины, стояли два немца с расстегнутыми воротниками. Вовка вцепился в ручки пулемета, навел его на цель и нажал гашетку. Но пулемет молчал. «Не хватает сил», — сообразил Вовка и, ухватившись двумя руками за ручку, коленом уперся в гашетку. Но пулемет не стрелял.

У Вовки похолодела спина. Машины, казалось, мчались прямо на него. Тут он вспомнил про гранаты. Дрожащей рукой вставил запал. Когда грузовик был рядом, Вовка размахнулся и швырнул гранату.

Раздался взрыв.

Грузовик, не останавливаясь, промчался еще несколько метров. Вовка увидел перекошенные от страха лица солдат. Потом грузовик дернулся и боком поехал в кювет…

Легковая машина резко затормозила. Офицеры, выхватывая пистолеты, выскакивали из машин и ложились у обочины.

Немцы подняли беспорядочную стрельбу. Вовка кинулся в чащу темного вечернего леса. Стрельба продолжалась еще некоторое время и затем утихла. Немцы не решались войти в лес.

Вовка торжествовал. Он мстил фашистам! Мстил по–настоящему!

Наконец, когда совсем стемнело, пришел Санька. Жуя горбушку хлеба с куском сала, Вовка радостно рассказал ему, что произошло.

— Пойдем, посмотришь, как я фрицев гранатами угощал!

Но Санька идти к дороге не решился.

— Лучше давай отсюда сматываться, — предложил он. — А то утром немцы облаву устроят, и мы пропали.

Два дня Вовка и Санька шли на восток. В одном окопе нашли компас и карту в кожаном планшете. Вовка развернул ее и стал объяснять другу замысловатые знаки. Прошлую зиму он от корки до корки прочел отцовскую книгу по военной топографии и кое–что запомнил.

— Ты названия деревень знаешь? — спросил он Саньку.

Тот утвердительно кивнул.

— Значит, мы не заблудимся, — сказал Вовка. — Будем определять свое местонахождение по карте и намечать маршрут на завтра.

Мальчишки шли лесом, избегая больших дорог, и обходили населенные пункты. Впереди двигался Санька, за ним следом Вовка тащил поклажу. Она была увесистая: четыре гранаты, правда, без запалов, но ребята надеялись найти и запалы, два пистолета, десятка два патронов к ним, одна бомба–лимонка и штык–тесак в ножнах. Складной охотничий нож и сумку с продуктами, которая катастрофически таяла с каждым днем, несмотря на жесткую экономию, нес Санька.

Утром, как обычно, Санька отправлялся на разведку. Сегодня путь их лежал через проселочную дорогу. Санька, как заправский разведчик, осторожно приблизился к дороге и хотел уже перебежать ее, как вдруг заметил гитлеровцев. Они ехали на велосипедах. Санька нырнул в кусты и стал наблюдать. Его внимание привлекли две детские фигурки, которые двигались рядом с велосипедистами.

Санька прилип к земле и со страхом следил за странной процессией. Между велосипедистами бежали двое мальчишек. Лица у них были в кровоподтеках и синяках, видимо, их крепко били. Струи грязного пота стекали по лицу. Они жадно хватали открытым ртом воздух. А немцы по очереди подгоняли их плетками:

— Шнель! Шнель!

«Куда же их гонят?» — подумал Санька, когда страшная процессия скрылась, и повернул назад.

Через несколько часов все прояснилось. Когда Санька и Вовка вдвоем подошли к дороге, из–за поворота показалась телега. За ней, причитая и заламывая руки, шли две женщины.

— Ироды рода человеческого! — кричала одна из них высоким жутким голосом. — Что же сделали они с тобой, сыночек мой… Васятка… веточка зеленая, за какую провинность тебя покарали, казнили смертью лютою? Душегубы проклятые, воронье бессердечное?

— Дитятко родненькое! — причитала другая женщина надрывно, хрипло. — Кровинка ненаглядная! Говорила тебе, предупреждала: не выходи на улицу… не мозоль глаза окаянным! Не послушался, осиротил отца с матерью…

Следом за ними молча шагали три старика. Рядом, тихо переговариваясь, плелись две девчонки и мальчишка.

— Я дергал Ваську за рукав, говорил: «Давай тикать… Хватит одной машины…» Так он не послушался, — рассказывал мальчишка. — «Пока у всех шины не проколю, — говорит, — не уйду!» А Митька с ним заодно…

— Митьку первого схватили… Я видела, как фрицы били его… Потом Ваську… Страшно смотреть было… Ой, как страшно!..

Вовка и Санька из–за кустов наблюдали за ними, прислушиваясь к разговору.

Санька вспомнил мать, вспомнил слова ее: «Смотри не шляйся на глазах у немцев… Они знаешь какие?» Украдкой, чтобы Вовка не заметил, Санька вытер глаза кулаком. Когда же кончится распроклятая война?!

Подвода медленно катила по дороге, лошадь, понуро опустив голову, еле передвигала ноги. Долго еще слышались причитания и плач женщин.

Болото словно выросло из–под земли и преградило путь. Хлюпая по вязкой тине, ребята, наконец, выбрались на сухое место.

— Ну вот, а говорил, что никогда не заблудимся. — Санька укоризненно посмотрел на брата. — Пропали мы. Топи тут знаешь какие.

Вовка расстелил на коленях карту и долго водил по ней пальцем. Болото лежало чуть южнее их маршрута и, если верить карте, было огромным. Северный край его упирался в железнодорожное полотно, а южный подходил к большому поселку, через который пролегала шоссейная дорога.

Вовка нахмурился. В том, что они сбились с намеченного пути, сомнений не было. Теперь нужно подумать, как лучше обойти опасное место.

— Вовка, скоро стемнеет, — сказал Санька и решительно встал, — ты пока карту разглядывай, а я пойду на разведку. Не ночевать же здесь.

Санька вернулся скоро. Он рассказал, что недалеко на небольшой поляне лежит сваленная деревянная вышка: видать, ее подпилили. Когда она падала, обломила две березы, а у сосны весь бок ободрала вместе с ветками. Прямо–таки срезала.

Вовка сразу повеселел: это уже был ориентир. Он разыскал на карте вышку. Она стояла с южной стороны болота. Выходит, и они с Санькой очутились где–то здесь.

— Нам надо двигаться к югу, — уверенно произнес Вовка, — тут мы скорее обойдем болото.

— К югу так к югу, — согласился Санька.

Вовка закрыл планшет, поправил пистолет за поясом, взял сумку с остатками продовольствия.

Комары роем носились в воздухе, хором на разные голоса квакали лягушки. Мальчишки шли осторожно по мокрой, хлюпкой земле, поросшей травой. Ноги скоро промокли, и вода зачавкала в ботинках.

— Вовка, иди сюда, — позвал Санька, — здесь сухо совсем.

Еле приметная тропинка вела вдоль болота. Ребята пошли бодрее.

— Тсс! — Санька вдруг остановился и приложил палец к губам. — Тут кто–то есть.

Санька, осторожно раздвигая кусты, скрылся в зарослях. И тут же раздался радостный крик:

— Вовка! Медвежонок! Ой, еще один!

Вовка побежал к брату. Санька стоял около мохнатой елки и сухой веткой водил перед мордой небольшого медвежонка. Тот, привстав на задние лапы, раскрытым ртом и лапами пытался схватить ветку.

Второй медвежонок, довольно урча, перекатывал с боку на бок ежа. Каждый раз, уколовшись об острые иголки, зверенок удивленно взвизгивал.

Вовка разглядывал медвежат, улыбаясь своим мыслям: «Вот поймать бы такого и привезти в Москву».

Вдруг послышался треск сучьев.

— Спасайся! — заорал не своим голосом Санька. — Медведь!

Из темной чащи, ломая ветки, вышла огромная лохматая медведица. Увидев людей, она ощетинилась, глаза налились кровью. Раздался грозный рев, зверь встал на задние лапы и пошел на оторопевших ребят.

— Бежим! — закричал Санька, бросая тяжелую сумку с оружием и боеприпасами. — Задерет!

Вовка припустился за Санькой, на ходу сбрасывая с себя сумку с остатками продуктов.

Огромная, разъяренная медведица большими прыжками мчалась за ними. Мальчикам казалось, что они слышат за спиной ее дыхание.

— Санька, догоняет! — крикнул Вовка, задыхаясь от бега.

— Лезь на елку! Видишь? Вон на ту!

Впереди, среди тонких березок и осинок, резко выделялась огромная ель. Вовка, обдираясь о ветки, словно обезьяна, стал карабкаться на дерево. Санька побежал дальше.

Медведица остановилась у дерева, встала на дыбы и заревела, царапая когтями кору. Елка задрожала. Вовка судорожно обхватил руками и ногами шершавый ствол. «Только бы не упасть, — думал он, тяжело дыша, — только бы не сорваться!»

Одной рукой он расстегнул ремень и, пропустив его вокруг ветки, застегнул пряжку. А что, если она умеет лазить по деревьям? Вовка со страхом посмотрел вниз и на всякий случай передвинул на поясе ножны с тесаком. «Если сунется, — решил он, — буду тыкать ей в морду, бить по лапам».

Откуда–то справа донесся свист. «Санька в безопасности», — понял Вовка.

Услышав незнакомый звук, медведица замерла на мгновение, задрав морду кверху. Шерсть на загривке ощетинилась. Шевеля ушами, зверь прислушивался и нюхал воздух. Потом отпрянул от дерева и, к великой Вовкиной радости, круто повернул и с ревом бросился бежать. Слышно было, как медведица ломала ветки, удаляясь все дальше и дальше. Наверное, ей показалось, что ее детенышам угрожает опасность, и она, забыв обо всем, поспешила к ним.

Надвигались сумерки, но покидать безопасное место Вовка боялся. Кто знает, что ожидает его внизу?

Тем более что Санька только свистел, а приходить не приходил. Тоже хитрый!

Вовка привязал себя к стволу еще и кожаным ремешком от планшета. На всякий случай. Если один ремень оборвется, то второй удержит.

Ночь выдалась беспокойная и утомительно долгая. Сидеть на толстой ветке было неудобно. Все тело отяжелело. Вовка невольно вспоминал о ночлеге, который они сооружали себе в кустах. С каким удовольствием разлегся бы он сейчас на сене, вытянул занемевшие ноги!

Утром, когда солнце встало над лесом, Вовка огляделся, потом осторожно слез с сосны и пошел на Санькин голос. Ребята осторожно шли друг к другу. За каждым кустом им мерещилась медведица, каждый хруст под ногой заставлял вздрагивать и прислушиваться.

Вовка первым увидел брата и бросился к нему.

— Санька!

— Идем скорее отсюда, — торопил тот.

О том, чтобы возвратиться назад, взять оружие и, главное, если уцелела, сумку с колбасой и салом, мальчишки даже не подумали. Они спешили уйти подальше от злополучного места. Шли без дороги, наугад.

— Сань, надо бы посмотреть на карту, — предложил Вовка, — а то черт знает куда забредем.

Но Санька махнул рукой:

— Потом. Иди за мной, не отставай.

Подгоняемые страхом, они долго шли не останавливаясь. Лес постепенно редел. Чаще стали встречаться осины, березы, заросли лиственных деревьев. Молодые сосенки среди них тянулись вверх, как будто хотели казаться старше. Трава стала выше и сочней. Меж деревьев то и дело проглядывало солнце. Настроение у ребят совсем бы поправилось, если бы не хотелось так есть.

— Вовка, смотри! — Санька протянул руку.

За редкими тонкими стволами проглядывала большая поляна. При появлении ребят с нее взлетела стая ворон.

— Тут, наверно, бой шел, — подумал вслух Вовка, подходя ближе. — Хорошо бы пистолеты найти. Нам без оружия нельзя, пропадем.

— Человек! — Санька показал рукой под куст и невольно отшатнулся в сторону.

Вовка что–то хотел сказать, но осекся, увидев тело.

Убитый лежал как–то неуклюже, на боку. Одна нога разута, на второй — командирский сапог. От одежды остались одни лохмотья. Только у самого подбородка сохранился кусок воротника с нашивкой, на которой поблескивали шпалы.

Поборов страх, Вовка заглянул ему в лицо. Нет, на отца не похож…

Руки командира были заломлены за спину и у самых кистей крепко стянуты веревкой. Она врезалась в тело. Видно, перед смертью командир делал отчаянные усилия разорвать путы.

— А вон еще, — шепотом сказал Санька.

Изуродованные трупы лежали в разных позах. Руки у всех были крепко связаны за спиной. Вовка заглядывал в лица и каждый раз облегченно вздыхал: нет, не отец…

— Идем отсюда, — сказал глухо Санька, — не могу смотреть.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой ребята очутились в особой зоне

Запретная, или, как ее официально именовали гитлеровцы, особая, зона занимала площадь в несколько десятков квадратных километров. Если посмотреть на карту, что висела на стене в кабинете коменданта района, можно было бы увидеть всю ее территорию. Она, словно гигантская подкова, упиралась в болото, возле которого вчера поздно вечером прошли Вовка и Санька. Удирая от медведицы, они не смотрели по сторонам и, конечно, не обратили внимания на врытые в землю столбики с предостерегающей надписью: «Ахтунг! Внимание! Особая зона. За хождение — расстрел».

Границы зоны тщательно охранялись. Патрули день я ночь ходили вдоль колючей проволоки, которая не была натянута только возле болота. Непроходимая топь и дремучие дебри не вызывали опасений у гитлеровцев.

В особой зоне по специальному плану, разработанному в Берлине, предусматривалось создание гигантского лагеря для военнопленных и «подозрительных лиц» из гражданского населения. Комендант района, полковник Клаус, получая назначение сюда, имел личную беседу с самим Розенбергом, министром оккупированных территорий.

— На вас возлагается высокая миссия, полковник, — ласково сказал в заключение Розенберг. — Все эти русские, белорусы, украинцы и, конечно, в первую очередь коммунисты и евреи подлежат, согласно плану великого фюрера, уничтожению.

Полковник Вильгельм Клаус старался оправдать высокое доверие. В течение одного дня он «очистил» территорию особой зоны от посторонних лиц. Эта операция прошла успешно и с немецкой точностью. На рассвете оцепили две деревни. Ни в чем не повинных жителей этих деревень согнали в церковь, закрыли ее, обложили соломой, облили бензином и подожгли.

Когда пламя охватило церковь, из окон стали выскакивать дети, которых выталкивали обезумевшие матери. Но едва они выбегали из пламени, как попадали под свинцовый дождь пулеметов.

В это время большая группа солдат занималась грабежом, или, как это именовалось в официальном документе: «Производилась конфискация трофейного имущества». Гитлеровцы угоняли коров, свиней, ловили кур, индеек, гусей, рылись в крестьянских сундуках и шкафах, сдирали со стен самотканые ковры, забирали шубы, делили сукна и шерсть в сельском магазине, тащили ящики с водкой и вином.

А потом подожгли все дома. На следующий день на месте двух деревень лежала черная обгорелая земля.

В южной части, где границы особой зоны выходили к шоссейной дороге, в поселке бывшего лесничества расположился штаб полковника Клауса и расквартировался гарнизон.

Полковник Клаус в сопровождении охраны объезжал свои владения. Ему понравилось ровное поле, окруженное лесной чащей. Он ткнул пальцем в землю:

— Здесь!

Через час застучали топоры, завизжали пилы. К следующему утру поле было окружено трехметровым забором из колючей проволоки. Поднялись деревянные вышки, на которых были оборудованы огневые точки. А еще через день пригнали первую партию военнопленных.

Это были в основном бойцы и командиры тех полков, которые на рассвете 22 июня, поднятые по боевой тревоге, вступили в неравный бой с полчищами гитлеровских войск.

Колонны пленных все прибывали и прибывали. Среди них было много раненых. Но помощи им немцы не оказывали. О них заботились лишь товарищи. Разорвав рубахи, они сами перевязывали раны, делились последним сухарем, глотком воды.

Эсэсовцы тщательно отбирали пленных с командирскими знаками отличия на одежде, выискивали коммунистов и евреев. Их выстраивали в отдельную колонну и уводили из лагеря. Они исчезали навсегда.

Вот в эту особую зону и попали Вовка с Санькой.

Незаметно мальчики забрели в глубь леса. Идти стало трудно, путь преграждали колючие кусты ельника. Солнце почти спряталось за верхушками сосен и мохнатых елей. Было тихо, сумрачно, прохладно.

Вдруг где–то далеко впереди раздался лай. Ребята прибавили шагу.

— Деревня близко, — сказал Санька. — Собака без человека не живет — волков боится.

Вовка живо представил себе деревушку, со всех сторон окруженную дремучим лесом. «Они, наверное, и не знают, что идет война, — подумал Вовка. — Живут как в медвежьей берлоге». А Саньке явственно виделись добротные срубы, запах парного молока и свежего хлеба.

— Вовка, слышь, в деревню вместе пойдем?

— Вместе.

— А если спросят, мол, чьи и откуда, что говорить будем?

Вовка задумался. Можно, конечно, сказать правду, что особенного. Живут в деревушке наши, они поймут. Идем, мол, к своим, на фронт. Но, вспомнив историю с лошадью, Вовка сказал:

— Может, вообще ничего не рассказывать про себя. Кто знает, какие люди попадутся. С незнакомыми лучше вести себя осторожно.

— Давай скажем, что мы беженцы, — предложил Санька. — Идем домой, к родителям.

— А откуда же мы идем? — спросил Вовка.

— Ну, скажем, — Санька почесал макушку и вдруг оживился: — Скажем, что мы детдомовские!

— Детдомовские?

— Ну да! Тогда нас никуда не отправят.

— Верно, Санька! Детдом уехал, а мы отстали.

Все мысли и заранее приготовленные фразы вылетели у ребят из головы, когда они вышли на опушку. Мальчишки остановились, пораженные необычным зрелищем. Среди пожарища печально вздымались печи, мрачные, как памятники на кладбище. Обгорелые черные деревца без листьев тянули к небу корявые ветки. Толстый слой серо-бурого пепла покрывал землю, огороды, печи и вздымался при легком дуновении ветерка. Стояла жуткая тишина. Лишь лохматая дворняжка, задрав морду, нудно подвывала, глядя на одинокую курицу, которая забралась на печь и, склонив голову набок, косилась на собаку.

Почуяв чужих, дворняжка перестала выть и кинулась было с лаем на ребят. Но, не добежав, она вдруг остановилась, умолкла и виновато завиляла хвостом.

— Трезор, Трезор, на место! — крикнул Санька. К удивлению мальчиков, пес еще радостнее замахал хвостом. — Угадал, как звать, — обрадовался Санька. — Идем, не тронет.

— Что нам делать тут? — хмуро спросил Вовка, кивая в сторону пожарища.

— Как что? — удивился Санька. — Вишь, курица на печи. Поймаем.

— У нас спичек нет, а сырую есть не будешь.

— Огонь найдем. Где–нибудь небось головешки еще тлеют.

Поймать курицу оказалось не так легко. Она с кудахтаньем перелетела с трубы на обугленное дерево.

Вовка схватился обеими руками за ствол березки и стал трясти ее. Курица не удержалась и, отчаянно кудахча, камнем полетела вниз, прямо в растопыренные Санькины руки. Он поймал птицу на лету.

— Есть! — закричал он, прижимая курицу к груди. — Жирнющая!

— Дай–ка сюда! — Вовка взял у Саньки курицу. — Килограмма три будет.

— Давно мы не ели по–настоящему.

— Устроим пир на весь мир, — сказал Вовка. — Зажарим ее на костре. Люблю жареную курятину! Мама часто жарила кур. Ты, Санька, ел куриное мясо, жаренное в сухарях?

— Я больше люблю вареную в супе с лапшой. Вкуснющая!

— Суп я тоже люблю. — Вовка облизнул пересохшие губы. — И с лапшой и с рисом. Но жареное куриное мясо вкуснее.

Курица притихла в его руках, и Вовка отчетливо ощущал ладонями, как тревожно бьется ее маленькое сердце.

— Вовка, крути ей голову, — сказал Санька как можно небрежнее, словно речь идет о чем–то самом обыденном.

— Что? — переспросил Вовка, бледнея.

— Режь курицу.

— Почему это я должен резать ее? — спросил Вовка тихим голосом.

— Потому, что у тебя тесак.

Вовка никогда в жизни не резал кур. Об этом он сказал Саньке.

— Я тоже никогда не резал, — признался Санька и вздохнул.

Вовка протянул брату хохлатку, но тот сделал шаг назад и хитро прищурился:

— Ты командир? Командир. Ну так давай показывай пример. А вот следующую курицу я зарежу.

Вовка молчал. Ему уже не хотелось ни жареной, ни вареной курятины. Но и выпускать курицу было жаль. Нахмурив брови, он сосредоточенно смотрел на хохлатку, потом задумчиво произнес:

— Может быть, у нее есть цыплята…

— Нет у нее цыплят, это не клушка, — ответил Санька со знанием дела. — Она просто яйца несет.

— Яйца — это тоже хорошо, — радостно согласился Вовка, — я люблю яйца, особенно всмятку. Давай подождем день, может, она нам снесет несколько штук, а?

— Не может она нести несколько штук, — возражал Санька. — Она только по одному, да и то не каждый день.

— Жалко, — сказал Вовка, поглаживая курицу.

Неожиданно сзади раздался писклявый голосок:

— А вы тоже немцы?

Вовка и Санька вздрогнули и обернулись. Из–за темной огромной печки выглядывала остроносая девочка лет пяти–шести. Растрепанные волосы торчали во все стороны, серые глаза были не по–детски суровы.

— Вот дура какая! — ответил Санька. — Какие же мы немцы?

— Тогда отдавайте нашу несушку, раз вы не немцы!

— А ты не врешь, что это ваша курица? — спросил Вовка.

— И чего я буду врать–то. Вон, погляди, у нее пятнышко.

Мальчики стали разглядывать курицу. В самом деле, на одном крыле было темное перо.

Девочка осмелела. Получив несушку, она деловитым тоном спросила:

— Вашу деревню тоже немцы сожгли?

Вовка и Санька молчали.

— А нашу деревню сожгли, — не дожидаясь ответа, серьезно сказала она. — Вон там стоял наш дом. Видите березку?

Девочка показала на обугленное дерево, то самое, которое недавно Вовка тряс, сгоняя курицу. Около него в куче пепла и золы стояла печь с высокой трубой.

— Тасюшка! Где ты, моя деточка? — раздался, словно из–под земли, сухой старушечий голос.

— Я тута, бабуня! — оживленно ответила девочка. — К нам пришли два мальчика. Ихнюю деревню тоже сожгли.

Из–за печки, опираясь на палку, вышла старуха. Высокая, жилистая, в рваной одежде. Она пристально посмотрела на ребят.

— Чьи будете?

Мальчишки притихли под ее строгим взглядом. Санька, забыв о договоренности, уже было открыл рот, чтобы сказать откуда и чьи они, но Вовка вовремя перебил его:

— Мы, бабушка, детдомовские.

Санька испуганно глянул на Вовку и проглотил слова, которые чуть не сорвались у него с языка.

— Это из какого же детдома вы будете? — сурово спросила старуха, подозрительно поглядывая на мальчишек.

— Как из какого?.. Из нашего, — чуть замешкавшись, ответил Вовка, — имени Горького…

В разговор вмешался Санька. Он поспешно назвал районный центр, куда не раз ездил с отцом и где действительно был детдом.

Старухины глаза стали добрыми. Она всплеснула руками.

— Горемышные! Аж оттуда и пешком шли?

-— Шли, бабушка, — ответил Санька, входя в роль. — Чего ж нам было делать, раз отстали. Детдом–то уехал.

— Даже хлеба не было, — добавил Вовка, вспоминая сумку с едой, которую пришлось бросить в лесу. — Два дня ничего не ели.

— И-и, горемышные! — повторила старуха. — Еду–то найти здесь можно, да только не следует вам задерживаться. Тасюшка, — обратилась она к внучке, — отведи сироток к Серафимовне. У нее печка совсем цела. Пошарьте, авось чего найдете.

Друзья последовали за девочкой.

— А Серафимовна ругаться не будет? — опасливо спросил Вовка, оглядываясь по сторонам.

— Что ты? — возразила девчушка. — Ихнюю семью немцы сожгли. Со всей деревни только мы с бабушкой остались.

В печи действительно стояло несколько чугунков с едой, каравай домашнего хлеба и две крынки с топленым молоком.

Вовка и Санька, к удивлению девочки, опорожнили два чугунка и обе крынки и, кряхтя от удовольствия, улеглись тут же на грязной широкой лежанке.

Подошла старуха.

— Не зазевывайтесь, сиротки, — озабоченно сказала она, — отдохнули малость — и с богом. У нас тут опасно. Немцы кругом. Земля смертью дышит. Вон там, у Черного озера, наши с немцами бой вели, — она показала в сторону березовой рощи. — Туда не ходите, там снаряды всякие и мины, надысь Степанидину корову там разорвало. И туда не ходите, — она показала в противоположную сторону. — Там за лесом, на ржаном поле, немцы кольев понатыкали, колючкой железной вокруг пообтянули и согнали туда, изверги окаянные, множество люду. Вышки понастроили с пулеметами и пушками. Каждый божий день стреляют наших, ироды проклятые, чтобы у них руки поотсохли, глаза повылазили!

Старуха долго ругала фашистов, а мальчишки тем временем набивали карманы остатками еды. Потом старуха вывела их на бывшую околицу деревни.

— Вот так по солнцу пряменько и идите. К полудню на большак выйдете. Только прячьтесь, — напутствовала старуха. — Не попадайтесь на глаза иродам.

— Спасибо, бабушка! — поблагодарили ее ребята и зашагали к лесу.

Войдя в лес, братья понимающе переглянулись и повернули к березовой роще.

— Где–то тут озеро, — сказал Вовка.

— Пошли напрямик, — махнул Санька.

Опытным глазом он нашел еле заметную тропку, которая повела их, петляя между стволами деревьев и колючим кустарником. Ребята двигались с предосторожностями, все время оглядываясь по сторонам и внимательно глядя под ноги.

Впереди сквозь стволы деревьев блеснуло озеро. Ребята подошли ближе. Оно было светлым, как зеркало, обрамленное темной каймой леса.

— Почему его назвали Черным? — удивился Вовка. — Я бы назвал его серебристым. Ишь, как блестит.

Вдруг со стороны просеки донеслись голоса. Санька приложил палец к губам:

— Тсс! Немцы!

Ребята шмыгнули в густые кусты. Затрещали сухие сучья, послышались тяжелые шаги.

Пятеро немцев прошли мимо притаившихся мальчишек. Вовка обратил внимание на их петлицы с двумя немецкими буквами «СС».

Когда солдаты скрылись из виду, ребята вылезли из кустов и, посмотрев, куда ушли фашисты, стали осторожно пробираться в противоположную сторону.

В траве то и дело попадались гильзы, осколки снарядов. У ребят разгорелись глаза. Да, здесь недавно шел бой. Наконец–то они добрались до нужного им места!

Мальчишки, не задумываясь, спрыгнули в первый попавшийся окоп.

— Ты, Санька, иди налево, а я направо, — предложил Вовка. — Дойдем до конца окопа — и назад. Договорились?

— А винтовки брать? — спросил шепотом Санька.

— Только по одной.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой Вовка становится командиром танка

Вовка медленно шел по окопу, разгребая землю палкой, заглядывая в каждый закоулок. Нашел несколько гранат, три винтовки, разбитый станковый пулемет. Добрался до конца окопа. Нагруженный винтовками и подсумками с патронами, он повернул назад. Обходя воронку, которая разворотила окоп, Вовка увидел полузасыпанную землей кожаную кобуру. Потрогал ее носком ботинка. Она плотно сидела в земле.

Вовка вынул тесак и стал выковыривать кобуру из земли. Она была небольшой, но тяжелой. Вовка рукавом стер глину, расстегнул кнопку и тихо присвистнул:

— Вот это да!

Пистолет был маленький, на рукоятке сверкала металлическая планка с надписью не по–русски.

«Хорошая вещь, — подумал Вовка и тут же вспомнил: — Кажется, называется браунинг!» У дяди Коли, командира полка, в котором служил отец, он видел похожий. Вовка осмотрел кобуру. В небольшом карманчике лежала запасная обойма.

Вовка посчитал патроны и проверил боевой механизм. Браунинг был в исправности. Вовка расстегнул ремень и надел кобуру. Ремень сразу оттянулся. Пришлось затянуть его потуже.

Подняв винтовки, подсумки с патронами, Вовка, довольный, пошел назад. Он часто останавливался, поправлял кобуру, гладил рукоятку браунинга. Эх, попался бы еще один такой, для Саньки, вот было бы здорово!

Но другого пистолета, сколько он ни искал, найти не удалось, и Вовка заторопился к брату.

В том месте, где они условились встретиться, лежали гранаты, ящик с запалами, две винтовки. Саньки не было. Вовка сложил свое оружие и стал прислушиваться. Он вытащил пистолет и, разглядывая его, не заметил, как подошел брат. Обернулся, когда тот был уже рядом.

— Смотри! — Вовка протянул пистолет. — Настоящий браунинг!

Но, к его удивлению, Санька остался почти равнодушен к находке.

— А ты знаешь, что я нашел? Танк!

— Ври?! — не поверил Вовка.

— Вот тебе и ври. Наш, красноармейский танк. С пулеметами и пушкой. И звезда на башне! Идем, покажу!

Они пробежали несколько десятков метров, и Вовка действительно увидел настоящий танк. Бронированная башня с пушкой, пулеметы, широкие стальные гусеницы с присохшими комьями земли, узкая смотровая щель. Танк был защитного цвета. На башне яркая пятиконечная звезда и белые цифры «413».

— Танк номер четыреста тринадцать, — сказал Вовка. — Понял?

Ребята с нескрываемым восхищением смотрели на боевую машину, трогали гусеницы, зубчатые тяжелые колеса, броню.

Вовка вспомнил, что совсем еще недавно, в день Первого мая, они с отцом смотрели парад на Красной площади. Тогда шли такие же танки, с красными звездами на башнях, грозно подняв дула орудий.

— Махина какая! — Санька ласково похлопал по броне, как хлопают по шее коня. — Силища!

На башне и корпусе танка были видны следы сражения. Вмятины и царапины говорили о трудном бое, который выпал на долю этого стального великана.

Мальчишки несколько раз обошли его, не переставая восхищаться.

— Смотри, веревка! — Санька показал на темно–серый шнур, который лежал в траве.

— Не трогай, — крикнул Вовка, — может, заминировано!

Санька отскочил в сторону.

Вовка, осторожно ступая, двинулся к кустам, куда вела тонкая страшная веревка. Санька шел сзади. В густых зарослях ольхи они увидели убитого танкиста. На нем был кожаный шлем и измазанный комбинезон. В одной руке он держал конец шнура, а другой сжимал зажигалку. Какого–то мгновения бойцу не хватило, чтобы взорвать танк.

Вовка взял у танкиста зажигалку, чиркнул. Язычок пламени вспыхнул и заплясал.

— Дай мне ее, — шепотом попросил Санька.

— Не потеряй. Она нам пригодится.

Мальчишки возвратились к танку. Вовка полез под стальную махину. Там, у днища, лежал продолговатый пакет, перевязанный этим же шнуром. Вовка догадался: взрывчатка. Он попытался отвязать пакет, но узел был крепко затянут. Тогда Вовка вынул нож и хотел обрезать шнур, но услышал Санькин тревожный возглас:

— Не трожь! Динамит!

Вовка хотя и знал из рассказов отца, что динамит сам не взорвется, однако было страшно брать его в руки.

Дрожащими руками Вовка медленно перерезал серую упругую веревку. Санька, присев, широко раскрытыми глазами следил за его движениями. Но никакого взрыва не последовало.

— А я испугался, — признался он, виновато улыбаясь.

— Сматывай! — Вовка бросил ему конец.

Санька поднялся и с усердием стал сматывать веревку. А Вовка с величайшей осторожностью вытащил пакет из-под танка. На лбу у него выступили капельки пота. Он положил этот страшный груз на землю и улыбнулся побледневшими губами.

— Ну, кажется, все, — и добавил с облегчением и радостью: — Танк теперь наш!

Полковник Клаус сидел в кабинете, просматривая утреннюю почту. Прочтя документы, сделав пометки и резолюции, он откинулся на спинку мягкого кресла. Настроение у полковника было приподнятое, даже праздничное. Вчера вечером особую зону посетил штандартенфюрер СС Эрих Трагер. Со своим походным штабом и взводом охраны он направлялся в Минск, накануне взятый штурмом немецкими войсками.

Генерал СС Эрих Трагер остался доволен деятельностью полковника Клауса. Особенно его восхитил лагерь для военнопленных под открытым небом.

— Русские могут жить в любых условиях, — сказал он, снимая кожаные перчатки.

— Так точно, господин генерал! — подтвердил Клаус. — Люди низшей расы в большем и не нуждаются!

Штандартенфюрер устроил смотр гарнизона.

Он поздравил солдат с блестящим началом большой кампании, намекнул на ожидаемые награды и пожелал успешно продолжать великое дело.

Вечером, когда генерал укатил в Минск, офицеры, подчиненные Клауса, устроили попойку. Пили за фюрера, за великую Германию, за победу, за доблестные германские войска, за боевую дружбу и, конечно, за полковника Вильгельма Клауса. Клаус смутно помнит прошедшую ночь.

— Господин полковник, разрешите обратиться? — щелкнув каблуками, произнес адъютант.

— Ну, что там? — холодно спросил Клаус, давая понять, что тот не вовремя потревожил его.

— Обер–лейтенант фон Штрикенхаузен просит принять его.

— Пусть войдет.

В кабинет вошел щеголеватый высокий эсэсовец с бесцветными, мутными глазами. Он лихо вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил Клаус. — Слушаю вас, обер–лейтенант фон Штрикенхаузен…

— Господин полковник, солдаты второго взвода вверенной мне роты сегодня совершали обход леса согласно подписанному вами графику и в зоне Черного озера обнаружили совершенно исправный русский танк. Это замечательная находка, господин полковник!

— Отлично, господин обер–лейтенант, — произнес тем же бесстрастным тоном Клаус. — Объявите солдатам благодарность.

— Я это уже сделал, — ответил обер–лейтенант, заглядывая в глаза своему командиру.

Клаус вынул портсигар, протянул обер–лейтенанту:

— Прошу.

Фон Штрикенхаузен поблагодарил, взял сигарету и, достав зажигалку, поднес огонь к сигарете начальника.

— Продолжайте, — сказал полковник, выпуская дым через нос, все еще не понимая намерений барона.

— Как вам известно, господин полковник, кое–где в лесах скрываются остатки разбитых русских армий. — Обер–лейтенант нагнулся к Клаусу и понизил голос: — Предлагаю, господин полковник, объявить тревогу и атаковать танк.

Клаус недоуменно поднял брови: в своем ли уме барон? Атаковать пустой танк? Зачем, с какой целью? Он хотел было уже резко высказать свое недоумение нагловатому пруссаку, но тот его опередил:

— За такую операцию мы с вами, господин полковник, сможем отхватить, — обер–лейтенант сделал паузу, — по железному кресту!

Клаус подался вперед. Первое слово, которое пришло ему на ум, было «жулик». Но, поразмыслив, он сказал:

— Ну, а как же быть с теми солдатами? Они же знают правду.

— Ерунда, господин полковник! Я их предупредил, они будут молчать, как рыбы. Но лучше всего их сейчас же отправить домой, в отпуск.

Клаус встал. Черт возьми, у барона светлая голова! Он впервые тепло ему улыбнулся.

— Эту операцию я поручаю вам, обер–лейтенант!

— Благодарю за доверие!

Вовка и Санька «осваивали» боевую машину. Они перетащили в танк оружие, гранаты, захватили и пакет с динамитом.

— На всякий случай, — сказал Вовка, заметив, что Санька с опаской поглядывает на взрывчатку. Санька понимал, что возражать — значит показывать свою трусость, и смолчал, решив устроиться все же подальше от динамита. Он облюбовал место механика–водителя.

Вовка показывал Саньке, как заряжают пулемет. У него даже родилась идея пострелять:

— Патронов у нас сколько хочешь!

Но Санька его остановил:

— Немцы близко, услышат, мы пропали!

Потом Возка занялся пушкой. Крутил колесики, двигал ручками, открывал замок, заглядывал в дуло и через него, словно в подзорную трубу, рассматривал деревья, озеро.

Все это Возка проделывал с небрежным видом знатока. Саньке и в голову не приходило, что его брат впервые разглядывает вблизи пушку. Самого Саньку больше всего привлекали рычаги управления и педали. Они очень напоминали тракторные, только их было больше и двигать ими было гораздо труднее. Весной этого года в МТС поступили два новых гусеничных трактора. Санькин отец получил один из них, и, конечно же, Санька не упускал случая покататься на машине. Отец охотно объяснял правила вождения и управления и даже несколько раз разрешил Саньке провести трактор по дороге. Так что сейчас Санька двигал рычагами со знанием дела.

— Обедать пора, — предложил Вовка.

Достали остатки еды: краюху хлеба и несколько печеных картофелин, которые нашли в печке Серафимовны. Хлеб застревал в горле, хотелось пить. Вовка увидел в танке баклажку. Она оказалась пустой.

— Давай сбегаю за водой, — сказал Санька. — Тут я видел ручеек неподалеку.

Вовка привстал, уперся плечом в тяжелый люк и приподнял его.

— Вылезай!

Санька высунулся уже было наполовину. Вдруг он уронил баклажку и кубарем скатился назад.

— Немцы!

Фляжка прогрохотала по броне танка. Стало удивительно тихо. Ребята переглянулись.

— Бежим! — прошептал Санька. — Тут мы как в мышеловке!

Но было уже поздно. Солдаты с автоматами в руках наступали со всех сторон. Вовка торопливо задраил люк.

Санька захныкал:

— Говорил тебе… не послушался… Что теперь с нами будет… Да еще динамит тут… Пропали мы!..

— Цыц, курица! — Вовка повысил голос.

— Давай сдадимся, — не унимался Санька. — Может, в живых останемся… Скажем, что нечаянно залезли в танк.

— Замолчи! — крикнул Вовка. — Давай быстрей пулеметную ленту!

Санька дрожащими руками взял пулеметную ленту. Побелевшие, бескровные губы его вздрагивали. Пальцы не слушались, дрожали противной мелкой дрожью, и лента с патронами никак не входила на свое место.

— Быстрее! — командовал Вовка, разворачивая танковую башню.

Немцы шли по просеке спокойно, уверенно. Впереди ехала какая–то большая машина, вроде грузовика, только без кабины. Машина чем–то напоминала лодку.

— Ну и придумают же! — сказал Санька. — Лодка на колесах!

Ребята никогда не видели бронетранспортера.

Вовка навел орудие на машину, схватил снаряд и стал заталкивать его в дуло.

— Огонь! Пли! — скомандовал сам себе Вовка и выстрелил.

Как будто гром раздался у них над головой. Танк, как живой, вздрогнул. Пушка откатилась назад, чуть не задев Вовку, и тут же встала на свое место. Санька, оглушенный пушечным выстрелом, с перепугу стукнулся лбом о металлический выступ.

В рядах эсэсовцев произошло замешательство. Никто из них не ожидал, что русский танк может заговорить, встретить их огнем.

Фон Штрикенхаузен бешено проклинал солдат, доложивших ему, что танк «совершенно пустой».

Второй снаряд угодил рядом с бронетранспортером и перевернул его набок.

— Святая Мария, помилуй и спаси, — зашептал обер–лейтенант.

Он недоумевал. Как так могло случиться? Четыре года он служит в рядах отборной дивизии СС, заработал две медали и железный крест. Правда, ему ни разу не пришлось лично участвовать в бою. Барон слыл специалистом на внутреннем фронте. У фашистской Германии было много врагов, особенно в оккупированных странах. Барон фон Штрикенхаузен устраивал облавы на бульварах Парижа, пытал чешских патриотов в застенках Праги, расстреливал польских граждан в Варшаве. Всюду перед ним были беззащитные противники. И вот он оказался один па один с вооруженным танком…

… В танке стало трудно дышать. Острый, кисловатый пороховой перегар заполнил танк, глаза слезились. От пушечных выстрелов словно ватой заложило уши. Ребята почти не слышали друг друга.

В узкую щель было видно, как немецкие солдаты, отстреливаясь, отходят назад. Санька осмелел. Ему даже стало весело. Пули, словно горсти речной гальки, дробно стучали по броне и отскакивали, как горох от стенки.

Санька поудобнее уселся на кожаном сиденье. Пусть стреляют, все равно броню не пробить. Ему не сиделось на месте, и он, налегая всей грудью, начал двигать рычагами управления. Нажал на одну из педалей, и танк неожиданно ожил. Сначала зачихал натужно раз–другой и вдруг весь задрожал.

Первый момент Вовка не понял, что произошло. Он заглянул вниз:

— Санька, что там у тебя?

— Мотор заработал! — восторженно крикнул Санька, не снимая ноги с педали.

— Ух ты! — воскликнул Вовка.

Санька продолжал двигать рычагами. Танк неожиданно сдвинулся с места и, словно сорвавшийся с привязи конь, помчался вперед.

— Ура! — заорал Вовка не своим голосом. — Едем!

У фон Штрикенхаузена глаза чуть не вылезли из орбит, когда он увидел приближающийся русский танк. Обер–лейтенант притаился за толстой вековой сосной. Он видел, как танк раздавил, словно щепку, крупнокалиберный пулемет и, грохоча, помчался по лесной просеке. На башне танка отчетливо выделялись красная звезда и цифра «413».

Полковник Клаус, проводив обер–лейтенанта на выполнение операции, готовился пожинать лавры победы. Он позвонил в штаб дивизии и сообщил, что его доблестные солдаты задержали русский танк и сейчас ведут бой. На вопрос начальника штаба, нужна ли помощь, полковник Клаус ответил уверенным тоном, что он обойдется своими силами.

— О вашем докладе я сообщу генералу, — ответил начальник штаба, — а вам от души желаю успеха! Везет вам, Клаус, чертовски везет!

— На войне всем одинаково везет, господин полковник, — ответил многозначительно Клаус и, вполне довольный началом, опустил трубку телефона.

Не успел полковник усесться в кресло, занять привычную позу и предаться сладким мечтам, как в кабинет без стука влетел тяжело дышащий эсэсовец в сопровождении адъютанта, видимо не пускавшего его.

— Там русские! — солдат задыхался от бега. — Танк стреляет!

Полковник вскочил с кресла словно ужаленный.

— Что?!

— Русские! Танк стреляет! — Эсэсовец вытянулся по швам, хватая воздух ртом. — Бронетранспортер… — шепотом повторял он.

— Что с бронетранспортером?!

— Прямым попаданием! Нужна помощь. Без противотанковой пушки никак нельзя…

Клаус выругался. Дернул же его черт преждевременно звонить в штаб дивизии! Как теперь быть? Он хорошо понимал ту опасность, которая возникла в подчиненной ему особой зоне.

Надо действовать быстро, очень быстро. Он выскочил из–за стола.

— Машину!

Адъютант скрылся в дверях. Клаус схватился за телефонную трубку.

— Срочно! Генерала!

Задыхаясь, он доложил обстановку и просил немедленно прислать подкрепление.

— Продержитесь хотя бы час, — сказал генерал.

Лагерь военнопленных, расположенный рядом, походил на гудящий улей.

Военнопленные жадно вслушивались и всматривались. Где–то рядом идет бой, возможно, приближаются войска Красной Армии.

При виде танка с красной звездой они, как по команде, бросились к ограждению. Танк, не сбавляя скорости, подмял под себя столб с колючей проволокой и сбил с ходу два бревна угловой вышки. Вышка накренилась, и, треща и разламываясь, стала падать. В образовавшийся проем, как вода, прорвавшая плотину, ринулись военнопленные. Никакие пулеметные очереди их уже были не в силах сдержать.

— Ура! Бей фашистов!

Большая группа пленных, из тех, кто был поздоровее, пыталась бежать следом за танком, надеясь вместе с ним пробиться к своим. Но скоро они начали отставать. Многие, понимая, что танк им не догнать, стали уходить в чащу леса.

С охотой и радостью Вовка и Санька присоединились бы к красноармейцам, но не могли: они не знали, как остановить танк!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой приходит третий друг

Танк мчался вперед, все сокрушая на своем пути. С грохотом и лязгом вылетел на шоссе. Санька обеими руками еле успевал двигать рычаги. Вовка сидел у пулемета.

— Вовка, легковушка! — крикнул Санька, не отрываясь от щели. — Немцы.

Легковая машина затормозила, подняв пыль, и спешно стала разворачиваться. Вовка нажал на гашетку пулемета. Сидевшие в машине начали выскакивать и разбегаться.

— Ой, сейчас стукнемся! — закричал Санька.

Удар, скрежет и треск металла. Ребята еле удержались на сиденьях. Полураздавленная, истерзанная машина осталась позади. Санька, потирая ушибленный лоб, подпрыгивал на жестком сиденье.

— Во как мы их!

С ходу проскочили через железнодорожный переезд, прогрохотали через какой–то небольшой поселок. Ватаги ребят выскакивали на улицу и с ликующими криками бежали за танком.

— Вовка, а так мы до самого фронта сможем доехать!

— А то как же! Шпарь, Санька, прямо на восток!

— Куда дорога ведет, туда и шпарю.

Шоссе стремительно летело навстречу голубоватой лентой. Стиснутое с двух сторон плотной стеной леса, оно, словно узкая река, сворачивало, прорезало бугры, взлетало на возвышенности и перепрыгивало через речушки.

Но ребята не догадывались, что дорога была пустынной не случайно. По приказу генерала для танка готовили западню: минировали шоссе, установили противотанковые орудия. Взвод автоматчиков занял удобную позицию. В небо поднялся самолет.

Вовка и Санька между тем чувствовали себя в полной безопасности. Они радовались каждому преодоленному километру, тыкали пальцами в спидометр: «Во сколько отмахали!» — не подозревая, что каждый километр приближает их к неминуемой развязке.

Лес густой зеленой стеной бежал рядом по обочине. Вовка и Санька, изрядно уставшие, оглохшие и охрипшие, продолжали мчаться вперед.

— Давай по очереди будем управлять, — предложил Вовка, — один будет двигать рычагами, а второй отдыхать.

— Отдохнешь тут, — пробурчал Санька, — когда тебя трясет, как в железной бочке, и пить хочется.

— Показывай! — Вовка уселся рядом.

Санька объяснял. Вовка, вцепившись в рычаги, напрягая силы, пробовал повторять движения.

Между тем в вышине над танком пронесся немецкий самолет. Немецкий летчик не верил своим глазам: русский танк двигался как–то странно, проделывая непонятные броски из стороны в сторону. «Видно, танк ведет опытный мастер, любитель сложных маршрутов, — определил летчик, — нелегко придется нашим, повозятся с ним, если сразу не подобьют».

Броня, разогретая солнечными лучами, стрельбой и работой мотора, стала почти горячей, и от нее резко пахло краской. К кисловатому острому запаху порохового перегара прибавился неприятный запах солярки и выхлопных отработанных газов.

Вовка облизывал шершавые губы, но они снова сохли. Хотелось пить и есть. Но больше всего пить. Кажется, выпил бы целое ведро. Пот струйками стекал по лицу, убирался в глаза и неприятно пощипывал.

Рассматривая мудреные приборы, Вовка нажал на какую–то кнопку, двинул рычагом, и вдруг мотор сбился с такта, натужно зачихал и смолк. Танк качнулся, словно напоролся на какую–то преграду, и остановился.

— Ой! — вскрикнул Санька, ударившись плечом о рычаг. — Что случилось?

— Приехали, — ответил Вовка неопределенно, вытирая потный лоб.

— «Приехали», — передразнил Санька, потирая плечо. — А куда?

— Ты же сам хотел, чтобы он остановился.

— Я?!

— А кто же? Говорил, что пить хочешь. Вот я и остановил.

— Спасибо, Вовка, — в тон ему ответил Санька, — заботливый ты. Но мне что–то пить расхотелось.

И оба понимающе улыбнулись. Несколько минут сидели молча, оглушенные тишиной и спокойствием.

— Надо бы осмотреться, — сказал Вовка.

Санька уперся плечом и, кряхтя, приподнял тяжелый люк.

На него пахнуло свежим предвечерним воздухом. Измазанное конопатое Санькино лицо расплылось в улыбке.

— Благодать какая!

Они услышали прерывистый гул и подняли головы. В безоблачном голубом небе прямо над ними снижался самолет.

У Саньки округлились глаза.

— Бомбить будет… Пропали мы!..

Едва он успел захлопнуть люк, как сквозь рев мотора глухо донеслись пулеметные очереди и пули гулко застучали по броне. Летчик, дав пулеметную очередь, немедленно сообщил о том, что танк остановился, и указал место его нахождения. Развернув самолет, он начал набирать высоту, чтобы оттуда, сверху, лучше наблюдать.

— Надо выбираться, — сказал Вовка, когда гул удаляющегося самолета стал стихать.

— А вдруг немцы засаду устроили?

Ребята осторожно открыли тяжелый люк. Тишина.

Вовка выбрался из танка и, спустившись на дорогу, осмотрелся. Нигде ни души. Из лесу доносится пение птиц.

— Санька, вылезай!

Санька высунулся из люка и протянул две винтовки.

— Держи, Вовка!

Они взяли еще подсумок с патронами и три гранаты.

— Хватит. Больше не унесем. Давай уходить, — сказал Санька.

— А как же с танком?

— Да ну его! — Санька махнул рукой. — Все равно не едет.

— Так бросать нельзя. — Вовка сорвал травинку, сунул в рот, пожевал. — Ты куда ту веревку сунул?

— В танке осталась. Лежит около сиденья. Зачем она тебе?

— Надо. — Вовка встал. — Дай зажигалку.

Но не успел он сделать и двух шагов, как снова послышался гул самолета. Вовка и Санька притаились под темной сосной. Самолет с ревом пронесся над танком. Пули звонко забарабанили по броне, прошили асфальт.

Едва самолет удалился, Вовка быстро взобрался на танк и нырнул в люк. Санька, озираясь по сторонам, с нетерпением ожидал брата.

Тот что–то долго возился, и Санька уже стал нервничать. Ему хотелось крикнуть, позвать Вовку, но он боялся, что его могут услышать немцы. Саньке они мерещились за каждым кустом. Наконец в люке показалась Вовкина рыжая голова. Санька облегченно вздохнул.

— Бежим скорей! — Вовка схватил винтовки, Санька — подсумок с патронами. — Сейчас бабахнет!

Несколько минут ребята бежали, падая, ломая ветки, не разбирая дороги.

И вдруг раздался оглушительной силы взрыв, дрогнула земля. Ребята инстинктивно присели. Воздушная волна, словно ветер, пронеслась над вершинами деревьев. Лес глухо зашумел.

— Вот это да! — восхищенно прошептал Вовка. — Я обмотал пакет и подложил к снарядам. А сверху придавил сумкой с гранатами…

Санька взглянул на Вовку, на его измазанное пороховой копотью улыбающееся лицо, и ему стало легко и весело.

Ребята шли не оглядываясь. Винтовки они надели на плечи. Конечно, и Вовке и Саньке очень хотелось хоть краешком глаза взглянуть на остатки своего танка. Но они понимали, что дорога каждая минута, надо успеть уйти как можно дальше от шоссе. Лес становился все гуще. Вокруг было тихо, сумрачно, пахло хвоей и прелой землей.

— Вовка, кажется, журчит? — Санька остановился, прислушался. — Ручеек где–то.

— Не, тебе показалось. — Вовка устало махнул рукой. — Это ветер шумит.

Винтовка тянула вниз. Ремень больно тер плечо. Вовка перекинул ее на другое плечо, но легче не стало. Он то и дело цеплялся стволом винтовки за ветви.

— Вовка, сюда! — донесся голос Саньки.

Продравшись сквозь густой кустарник, Вовка увидел небольшую впадину, густо поросшую травой. Где–то под листьями журчала вода.

Санька сидел на мшистом камне, винтовка и сумка лежали рядом. Конопатое его лицо, волосы и рубаха были мокрыми. Санька щурился от удовольствия, и его курносый нос становился еще меньше.

Вовка облизнул пересохшие губы, сбросил ношу и припал к ручью. Ручей был маленьким, проворным, весело журчал, перекатываясь через камушки, обмывая белесые корни трав и деревьев. Вода приятно освежала лицо. Напившись, он, фыркая, стал мыть руки, лицо, шею.

Санька тем временем нарвал заячьей капусты, черники. Ребята подкрепились. Только сейчас они почувствовали, как устали. Некоторое время молчали, лежа на траве.

— Надо выбрать место для ночевки, — сказал Санька, пожевывая травинку. — Давай пойдем вниз по ручью.

Вовка нехотя встал, вынул компас, определил, в каком направлении течет ручей.

— Можно и по ручью, он как раз на восток течет.

Тропинка, петляя среди деревьев и кустарников, то уходила от ручья, то приближалась к нему, а в некоторых местах и пересекала его.

В лесу становилось сумрачней. Деревья потемнели. Лишь остроконечные вершины сосен ярко горели, покрытые позолотой вечернего солнца.

Птицы, словно соревнуясь друг с другом, пели на все голоса, наполняя лесную чащу звонким щебетанием.

Ребята вышли на лесную полянку. С краю возвышалась небольшая копна свежего сена. Ребята с удовольствием взобрались на нее. Сено было душистым, теплым.

— Тут останемся или в кустах будем спать? — спросил Санька.

— Можно и тут, — ответил Вовка. Вставать ему не хотелось.

— Тогда давай нору сделаем, — предложил Санька, — заберемся в нее, как медведи в берлогу, и вход закроем. Нас никто и не увидит, хоть рядом будет стоять. Согласен?

— Можно и нору. Только давай еще чуть–чуть полежим.

— Давай. Люблю поваляться на сене. — Санька оживился, заулыбался. — Знаешь, зимой, когда на дворе морозище лютует, заберешься в сарай, влезешь на сеновал, подымешь слой сена, как одеяло, и нырнешь под него. Укроешься и лежишь. От сена дух такой приятный, каждая травинка пахнет летом и солнцем.

— Я ни разу зимой не лежал на сеновале, — признался Вовка, — у нас дома нет сена. Зато знаешь какая зимой Москва красивая. Идешь из школы, снег скрипит под ногами, деревья в инее, крыши и скверы белые, а кругом — огни, огни!

Вовка и Санька вспоминали о зиме, о доме, о школе, о товарищах. Но, словно по уговору, не говорили о родителях, хотя каждый в эту минуту думал о них.

Ночь наступила как–то сразу. В лесной чаще захлопала спросонья крыльями птица, послышался какой–то писк, тонкий и жалобный.

Вовка долго не спал, прислушивался, ворочался, ощупывал лежащую рядом винтовку, на всякий случай открыл кобуру пистолета. Встреча с медведицей все еще стояла у него в глазах. Он от души позавидовал посапывающему рядом Саньке. «Ему не привыкать, — думал Вовка, переворачиваясь на другой бок, — он в лесу, как дома».

С утра Вовка занимался стрелковым делом; заряжал и разряжал винтовку, щелкал затворами, целился в пролетавших птиц. Потом Вовка строгим тоном учителя объяснил брату устройство браунинга и, к великой радости Саньки, дал ему «поклацать».

— Я тоже себе такой найду, — мечтательно говорил Санька, возвращая оружие.

Ребята так увлеклись, что не заметили, как из лесной чащи вышли два человека. Вовка и Санька опомнились, когда услышали шаги совсем рядом.

— Прячь оружие, — шепнул Санька, засовывая винтовку в сено.

Но незнакомцы уже подходили к ним.

— Вы чьи? Откуда? — спросил один из них сиплым, простуженным голосом. На нем были рваная красноармейская гимнастерка и штатские брюки. Длинный рубчатый шрам, пересекавший лицо от виска до подбородка, придавал ему жесткое выражение.

Его товарищ был выше ростом, с добрым, простодушным лицом. Он придерживал на правом плече грязную, в кровавых пятнах повязку.

Вовка и Санька настороженно, исподлобья смотрели на незнакомцев. Удирать было поздно: их сейчас же догнали бы. Поэтому они молча сидели у стога, незаметно заталкивая подальше торчащие приклады винтовок.

Человек со шрамом повторил свой вопрос.

— А вы кто такие будете? — осмелел Вовка.

— Не твоего ума дело! — оборвал он Вовку. — Отвечай, когда старшие спрашивают.

— Мы? Мы детдомовские, — соврал Вовка.

— Из детдома имени Горького, — поспешно добавил Санька.

— А когда вы попали в детдом? — поинтересовался раненый.

— Давно, — ответил Вовка, — с детства.

— С самого раннего, — подтвердил Санька.

Человек со шрамом усмехнулся и подошел к Саньке.

— Что прячешь? Тебя спрашиваю, что в сено заталкивал?

— Нет… ничего, — залепетал Санька.

— Я тебе дам ничего! А ну, достань!

Санька дрогнувшими руками вытащил винтовку и протянул незнакомцу. Тот с жадностью ухватился за нее.

— Ишь, какая штука! — Он быстро проверил затвор. — Прямо хоть в бой иди.

Его товарищ погладил ствол.

— Наша, красноармейская. Где взяли?

— Нашли, — ответил Вовка.

— У тебя тоже есть? — человек со шрамом посмотрел на Вовку. — Доставай!

Вовка вытащил свою винтовку. Немного подумал, нагнулся и вытянул подсумок с патронами.

— И это берите. Без патронов не стрельнешь.

— Еще есть? — спросил раненый.

— У него тоже патроны. — Вовка кивнул на Саньку.

Санька отдал свою сумку и облегченно вздохнул.

— Все? — спросил человек со шрамом.

— Все, — ответил Вовка.

— А это что?

Вовка оглянулся. Из копны выглядывал конец ремня.

— Ремень, — как можно равнодушнее сказал Вовка.

— Вот что, сорванцы! — человек со шрамом погрозил пальцем. — Разоружайтесь до конца.

К ремню были прикреплены кобура с браунингом и немецкий тесак. Расставаться с ним Вовке не хотелось. Он сел, закрывая торчащий из стога ремень.

— Больше ничего не получите. — Вовка хмуро посмотрел на них. — Свои винтовки небось побросали, а теперь у детей отбираете.

Раненый отвел взгляд, а второй вспыхнул и больно потянул Вовку за руку.

— А ну, вставай! И поговори у меня еще!

Вовка стиснул зубы, чтобы не заплакать. Но он все же заплакал, не от боли, а от обиды, когда увидел, как человек со шрамом вытащил из стога ремень, а вместе с ним браунинг, тесак с ножнами и кожаный планшет с картой и компасом.

— Ты посмотри, Григорий, тут полная экипировка! — обрадовался он.

Василий, так звали того, со шрамом, торопливо раскрыл планшет и, увидев карту и компас, как–то сразу подобрел.

— Вот, Григорий, чего нам не хватало! Теперь мы спасены. Карта — это, дружище, жизнь!

Забыв о существовании ребят, молча сидевших у стога, они развернули карту и стали изучать ее.

— Как ваша деревня называется? — спросил ребят Григорий.

— Не знаем!

— Хватит дурачиться. Отвечайте, когда спрашивают!

— Мы не дурачимся, — буркнул Вовка, — просто не знаем — и все тут.

Василий посмотрел на Вовку, потом на Саньку прищуренным понимающим взглядом, усмехнулся.

— Ну как хотите, голубчики. Мы не собираемся идти в вашу деревню и сообщать родителям. Они и без нас разыщут вас и зададут порку. — Он закрыл планшет и повесил его себе на плечо. — А только насчет детского дома больше никому не врите. Одежда на вас не детдомовская, там такую не носили, это раз. И стригли там всех под нулевку, наголо, это два. А в-третьих, я сам работал, к вашему сведению, в этом самом детдоме имени Максима Горького и оттуда в позапрошлую осень пошел служить в армию, а вас там и не видел.

Вовка и Санька слушали понурив головы. Щеки и уши их пылали.

— А за оружие спасибо. Теперь мы наверняка пробьемся к своим, — неожиданно мягко закончил Василий.

— Молодцы, хлопцы! — добавил раненый. — Выручили нас!

— Что ж, пожалуйста, — грустно сказал Санька.

Вовка вытер кулаком слезы.

— Возьмите нас с собой! — В его заплаканных глазах заблестела надежда. — Мы тоже хотим добраться до Красной Армии!

— Возьмите, дяденьки! — умоляюще вторил Санька. — Мы стрелять умеем! Я из винтовки, а вот Вовка из самой настоящей пушки стрелял, когда мы на танке мчались. Мы даже освободили лагерь, где наши пленные были, — хвастливо закончил Санька.

Василий как–то странно вскинул брови и посмотрел на товарища.

— И эти уже слышали о танке! Уж не четыреста тринадцать, а?

— Он самый, дяденька! — ответили мальчишки.

Василий в сердцах сплюнул.

— Пропащие вы, пацаны! За один раз столько наврать.

— Да не врем мы! Честное пионерское!

Красноармейцы смотрели на ребят осуждающим взглядом. От такого взгляда Вовке и Саньке стало не по себе. Им самим даже показалось, что они врут и что никакого танка вовсе не было.

— И как брешут! — удивленно сказал раненый и поудобнее взялся за винтовку. — Пошли, Василий!

Они зашагали к лесу. Вовка и Санька молча смотрели им вслед: браунинг, подсумки с патронами, винтовки, планшет и даже восторженное воспоминание о своем боевом походе на танке — все унесли эти двое, так неожиданно появившиеся на их пути.

Вовка сидел, опустив голову, а Саньке вспомнились дом и мамка, такой, какой она бывала в самые хорошие минуты, — ласковой и доброй.

Вдруг со стороны ручья раздался свист. Вовка и Санька, как по команде, повернули головы. Густая трава на берегу ручья закачалась, потом из нее показалась сначала голая спина, а затем вихрастая голова мальчишки.

— Ушли? — спросил он деловито, кивая в сторону леса.

— Ну, ушли, — не очень дружелюбно ответил Вовка.

— Я все слышал, — сказал мальчишка, подходя ближе. — Вы теперь без оружия? Это взаправду вы вчера были в танке? Здорово вы его жахнули.

— А тебе что? — хмуро произнес Санька, оглядывая его.

Мальчишка был ростом чуть выше его.

— Я сам видел, как ты, — он ткнул пальцем Вовку, — вылез из танка, а потом танк ка–а–ак гукнет! А потом немцев понаехало! Крутились вокруг, нюхали и обратно укатили.

— Ну и что? — уже заинтересованно спросили ребята.

— А ничего, я после на разорванный танк залазил.

— Эх ты, герой! — насмешливо сказал Вовка и отвернулся.

Но мальчишка не обратил на его тон никакого внимания. Он подсел сбоку и быстро заговорил:

— Я тоже убежал из дома. Хочу на войну. Мой дружок Юрка Машков рассказывал о партизанах. У него дед лесник, и он все о них знает. Наши мужики тоже партизанят. Командир у них во какой смелый! Они немецкие машины на дорогах взрывают, фашистов убивают. Юркин дед сам видел на убитом немце записку: «Смерть фашистам!» Они страсть какие все храбрые, эти партизаны. И штаб у них где–то тут в лесу. Только я не знаю где. За теми двумя дядьками я шел, думал, партизаны, а они, оказывается, вон какие. Видел я, как они у вас все отобрали.

Вовка и Санька с интересом слушали мальчишку. «Не тот ли это отряд?» — подумал Вовка, вспоминая о разговоре мужиков в темном сарае, о словах Илларионыча.

— Я тебя сразу узнал по рыжей голове, — продолжал мальчишка. — Мне как раз такие товарищи нужны.

Санька хмыкнул:

— Еще неизвестно, кто кому нужен.

— Да вы не думайте, — доверительно продолжал мальчишка. — У меня знаете что? У меня два немецких автомата есть!

Вовка и Санька оживились.

— А ты не врешь? — спросил Вовка на всякий случай.

— Они у меня тут, в лесу, закопаны. И патроны есть.

Вдруг из лесу, со стороны села, неожиданно раздался тонкий женский голос:

— Ми–ха–ась! Ми–ха–ась!

Мальчишка вздрогнул и лег в траву.

— Ложись! Ложись скорее! — тревожно заговорил он.

Ничего не понимая, ребята удивленно уставились на мальчишку. Потом Вовка строго спросил:

— Это ты, Михась?

— Тсс! — зашептал мальчишка. — Конечно, я, а то кто же?

— Мать, что ли, зовет?

— Кабы мать! А то сестра. Вредная! Домой зовет.

— Так ты же сказал, что убежал из дому?

— Ну да, убежал.

— Без рубашки? — спросил Санька.

— Во дурень! — огрызнулся Михась. — У меня куртка, а в ней два хлеба припрятаны. Верка думала, что я купаться пошел. Пусть теперь ищет!

— Миха–а–ась! — донесся уже ближе женский голос. — Ми–ха–а-ась!

— Прячьтесь, — шептал Михась. — Она сюда идет!

— Нечего нам прятаться, — сказал Вовка и встал. — Мы навсегда уходим. На войну. Слушай мою команду. За мной!

Вовка, следом Санька и Михась, пригибаясь, побежали к ручью, перепрыгнули через него и скрылись в зарослях леса.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой Михась ведет ребят на пасеку

Михась оказался хозяйственным парнем. Кроме двух буханок хлеба, в его тайнике лежали кусок сала, спичечный коробок с солью, две конфеты и десять кусочков пиленого сахару. С щедростью хлебосольного хозяина он выложил свои запасы на куртку, разостланную на траве.

— Во сколько! Ешьте!

Вовка, как старший, вынул складной ножик, отрезал каждому по ломтю хлеба, по полоске сала и дал по куску сахару.

— Обжираться не будем. Еду надо экономить.

— Есть, товарищ командир, экономить, — ответил Санька серьезным тоном.

Михась поморгал длинными выгоревшими ресницами, придвинулся к Саньке.

— Он что, взавправду командир?

— Самый настоящий, и зовут его товарищ Восыком, — шепнул Санька.

— Восыком? Это имя такое?

— Не, полностью будет «Вовка, сын командира». У него отец большой командир, и Вовка у него научился командирским законам.

— Понятно, — Михась закивал. — А с виду совсем обыкновенный, даже рыжий.

— Заткнись! — обрезал его Санька, показывая кулак. — Он для тебя командир, а не рыжий. Запомнил?

— Запомнил, — упавшим голосом ответил Михась. Драться с такими ребятами он не думал. Их двое, и, значит, всегда верх они возьмут. Во–вторых, заберут оружие и прогонят. А уходить от них Михась не хотел, в компании веселее.

Поев, ребята улеглись на траву. Настроение у всех улучшилось. Санька, лежа на спине, сквозь ветви сосны, словно через прорезь прицела, следил за движущимися облаками.

Вовка носовым платком протирал немецкий автомат и кусочком сала смазывал металлические части. Ребята слушали рассказ Михася.

— Три дня назад немцы приказали всем пацанам явиться в комендатуру. Все испугались и попрятались. Тогда немцы ночью облаву устроили. Я спал, как нарочно, в хате, не захотел в подпол лезть. Там духотища. Вдруг немцы! Ворвались в хату. Верка со страху руки подняла, мамка заплакала. Я за трубу хотел спрятаться, но меня немец заметил. Схватил за ногу, стащил на пол и поволок на улицу. Я заорал, стал брыкаться, мать просить начала, говорит, что больной я. Но он не слушал. Верка, бледная, кинула мне телогрейку.

На улице темно. Кто–то кричит, плачет. Соседских ребят всех выгнали. Тут и дружок мой, Юрка Машков, он в пятом «Б» учился. «Зачем мы им нужны?» — спрашиваю его. А Юрка сквозь слезы шепчет: «Не знаю…»

Я без обувки был, палец ушиб до крови. Пригнали нас на школьный двор. А там уже пацанов полным–полно. Говорят, что в какой–то немецкий лагерь отправлять будут.

Подумал я, подумал: ехать в ихний немецкий лагерь ни к чему. И решил бежать.

Стал приглядываться. Через забор нельзя — не подпускают. Солдаты кругом стоят. Протолкался я к школе. А туда тоже не пускают, двери закрыты. Вспомнил, что в одном месте дырка есть в фундаменте, мы как–то из отдушины несколько кирпичей вытащили. Посмотрел я на ту дырку, примерился: вроде бы пролезть можно.

Светать стало. Подъехали к школе три грузовика. Немцы стали ребят в них вталкивать. Что тут началось! Мальчишки упираются, плачут. Немцы ругаются, дерутся. А я увернулся и задом, задом к стене.

Тут Юрка меня и нашел. Плачет. Тогда нагнул я его к дырке и шепчу: «Лезь!» А сам встал и спиной загородил его. Юрка залез и меня за ногу дергает: «Давай и ты».

Скинул я телогрейку и тоже полез. Забрались мы в дальний угол, прижались друг к дружке, дрожим. «Надо, — думаю, — заложить бы дырку кирпичами. Под полом их сколько хочешь валяется. Но боязно к ней подползать». Страшный крик с улицы доносится. Какой–то пацан громче всех кричит: «Мамочка, не отдавай меня!» Мы с Юркой тоже чуть не плачем.

Вдруг машины загудели и уехали. Мы лежим ни живые, ни мертвые. Сердце у меня страх как стучит. Никогда не знал, что оно может так колотиться. Пролежали мы ночь и целый день. Только на следующую ночь, когда закричали петухи, мы с Юркой вылезли. Проползли до забора, нашли отбитую доску. Ее еще весной ребята с одного гвоздя сорвали. Тихонько выбрались на улицу — и по домам.

Прибежал к хате, стучу, а мне двери не хотят открывать. Мать не верит, что я вернулся. Как все обрадовались! Накормили меня, Верка конфету дала и спровадила в подполье: «Лежи, — говорит, — и не высовывайся». Юрку услали в лес к деду. Ну, посидел день–другой, а потом надоело. Из дому меня не выпускают, за каждым шагом следят. Надоела такая житуха. Вроде ты и на свободе, а на самом–то деле как арестованный. Сидишь в подполе, как крот, а рядом война идет. «Нет, — думаю я, — спасибочки! Сидите сами, а я на войну подамся, к партизанам!» Припрятал буханку хлеба и сала. И сегодня утром удрал. Теперь навсегда, — закончил Михась. Он посмотрел на Вовку. — Мне обязательно к партизанам пробраться надо, чтоб немцам отомстить за наших ребят.

Вовка и Санька с нескрываемым интересом слушали длинный рассказ Михася. Санька вздохнул, вспоминая свою школу и товарищей. Неужели и в их деревне немцы такое же творят?

— Что ж, ты нам подходишь, — сказал Вовка. — Как думаешь, Санек?

Саньке Михась тоже начинал нравиться.

— Только мы сначала тебе испытание устроим, — продолжал Вовка. — Выдержишь, возьмем с собой.

— Хоть сейчас давайте. — Михась горделиво выпятил грудь, потом согнул руку в локте, напрягая мышцы. — Во сколько силы!

— У нас боевое испытание, — сказал Вовка, — если не струсишь перед немцами, будешь смело стрелять в них, значит все, годишься. Понял? Вот тогда и клятву с тебя возьмем.

— Какую еще такую клятву? — удивился Михась.

— Военную, — пояснил Санька. — Если нарушишь ее — смерть тебе, как предателю!

Голос у Саньки был настолько таинственным и строгим, что Михась примолк. Минуту назад он сам себе казался героем, а тут вот оно что, клятву дают. Не шуточное дело.

— А ты такую клятву давал? — спросил Михась.

— А то как же! — ответил не без гордости Санька.

Один немецкий автомат Вовка взял себе, другой вручил Саньке. Михасю достались складной нож и сумка с продовольствием, но он даже не подал вида, что такое распределение его не устраивает.

— Следующий автомат твой будет, — сказал Санька снисходительно.

— Жаль, что карту у нас забрали, — сказал Вовка, — как идти теперь будем? Заблудимся.

— Ха! — ответил Михась, почувствовав, что он стал необходимым. — Я тут все знаю! На сто километров во все стороны!

— Пойдем только в одну сторону, — сказал Вовка, — на восток.

— На восток так на восток, — тут же согласился Михась. — Если идти на восток, тут через двадцать километров железка будет.

— Это что еще за железка?

— Обыкновенная, по которой паровозы ходят, — ответил Михась, — наш учитель географии, Антон Савельич, учил нас карту топографическую делать. Так мы всю округу исходили.

— А мы на немых картах реки и города находили, — произнес с достоинством Санька. — У меня по географии всегда пятерка.

— А лес до самой железной дороги будет? — спросил Вовка.

— И еще дальше. Ему конца–края нет. А по дороге к деду Евсеичу можем зайти. Он тут, в лесу, живет, колхозной пасекой командует. Знаешь, у него какая пасека? Сорок восемь ульев.

Упоминание о пасеке внесло оживление. Каждый уже предвкушал мед, густой, свежий, ароматный.

— А он, Евсей–то, не жадный? — поинтересовался на всякий случай Санька.

— Ха! Сказал! — ответил Михась. — Он мне двоюродный дедушка, брат бабани Анны. Она померла в позапрошлом году. И совсем не жадный. А меду у него сколько! Железные бидоны, и в каждом по пуду будет. Один такой за месяц не слопаешь, хоть с утра до ночи ложками в рот накладывай.

Ребята прибавили шаг, каждый уже видел перед собой бидон и ложку, которой можно с утра до ночи мед есть.

Михась уверенно шел впереди. День выдался жаркий, в лесу парило. Вытирая рукавом пот со лба, Михась сказал:

— Скоро дойдем. Вот болото минуем, а там уж рядом.

Пришлось обходить небольшое болото. От него несло прелью. Тучи комаров облепили ребят. Особенно трудно пришлось Вовке, не привыкшему к комарам. Шею и руки нестерпимо жгло. Но Вовка терпел. Он давно уже решил, что всякие синяки, царапины и комары — мелочь в сравнении с настоящей войной. А раз так, то стоит ли обращать внимание на такую ерунду.

— Гляди, морошки сколько! — Санька наклонился над ягодами, похожими на алые розочки.

— Брось, она еще твердая и кислая. — Михась махнул рукой. — Вот когда она пожелтеет и размякнет, тогда любо–дорого, одно объедение. А сейчас что, кислота одна, рот дерет.

— От кислоты пить меньше хочется.

Вовка несколько раз цыкал на Саньку и Михася, чтобы шли молча, но они не могли пройти без разговора и десятка шагов. Каждый старался показать друг перед другом свои познания.

Чем ближе подходили к пасеке, тем чаще попадались пчелы. Они проносились над ребятами, угрожающе жужжа.

— Злющие какие! — сказал Санька, отламывая на всякий случай сосновую ветку.

— Потому что мы для них чужие, — пояснил Михась, — а деда Евсеича они не жалят. Дед говорит, что пчелы твари понятливые, знают, где свои, где чужие. Вот посмотришь, он без сетки к ульям подходит.

— Даже когда мед у них берет? — спросил Вовка.

— Не, не трогают, — поспешно ответил Михась, хотя в его голосе уже не звучала прежняя уверенность, и тут же добавил: — Пришли уже. Видите просвет за соснами? Там большая поляна с пасекой. И хата деда Евсеича справа будет, возле берез.

Тропинка привела их на поляну, залитую солнечным светом.

— Медом пахнет, — сказал Санька, втягивая ноздрями воздух.

— Ага, душисто как.

Михась, шедший первым, раздвинул кусты и неожиданно попятился назад.

— Там… там… — у Михася побледнели губы. — Все разломало… и ульи и хата деда Евсеича…

Вовка и Санька переглянулись. Санька присел, Вовка схватился за автомат.

— Тише! — зашипел он. — Ложись!

Михась, подчиняясь приказу, лег под куст и тут же вскочил.

— Ой! Крапива!

— Замри!

Михась, прикусив губу, пополз в другие кусты. Вовка, отстранив Саньку, вылез вперед, осторожно отодвинул ветку и оглядел поляну. Из сочной, густой травы выглядывали яркие бело–желтые ромашки и красноватые пучки иван–чая. И тут же валялись разбитые деревянные ульи. Над ними жужжали пчелы. На поляне паслась пегая корова с обрывком веревки на шее. На краю поляны стоял бревенчатой дом. Сорванная с петель дверь и темные проемы окон с выбитыми рамами говорили о том, что тут похозяйничали немцы.

Корова подняла голову и, посмотрев в Вовкину сторону большими влажными глазами, жалобно замычала.

К Вовке подполз Михась.

— Это Стелка, — шепнул он. — Она всегда в лесу одна пасется.

— Плачет коровка, — вздохнул Санька. — Доить надо.

Вовка ничего не ответил и молча пошел лесом к дому. Санька и Михась поплелись за ним. Не выходя на поляну, они обошли дом, осмотрели двор. На ступеньках, рядом с сорванной дверью, лежала вспоротая перина. Перья разлетелись по двору. Возле колодца валялись новый сапог и дедова шапка–ушанка из заячьего меха. Две глубокие колеи от колес грузовика уходили со двора на просеку, что вела к дороге.

— На машине приезжали, — определил Санька.

— Предатель какой–то дорогу указал, — сказал Михась, — сами немцы ни за что не нашли бы пасеку.

Вовка поднял короткий тяжелый сук и, размахнувшись, запустил его в открытое окно. Сук с глухим стуком упал на деревянный пол. Из дверного проема, отчаянно хлопая крыльями, вылетела какая–то птица, напугав ребят.

— Никого там нет, — сказал Михась. — Можно идти смело.

— Постой, — остановил его Вовка. — Мы с Санькой приготовим автоматы на всякий случай.

Михась, пригибаясь, побежал к дому. Он заглянул в окно, потом подошел к двери. Вовка и Санька затаив дыхание следили за ним. Прошло несколько томительных минут. Вдруг из дома донесся крик «ой–ей–ей!», и на пороге показался Михась. Одной рукой он держался за ухо, а другой призывно махал.

— Айда сюда! Никого нету.

Вовка и Санька опустили автоматы. Санька усмехнулся с облегчением.

— Это пчела хватанула его.

В просторной горнице на полу валялась битая посуда, из распахнутого шкафа свешивалась одежда.

Михась сбегал к колодцу, набрал липкой грязи и приложил к шее.

— Сейчас пройдет! Меня не раз кусали, я всегда грязью лечусь.

Санька нерешительно топтался на месте. Ему хотелось скорее уйти отсюда. Он завидовал спокойствию Вовки, который прошелся по комнатам, постучал по полу, заглянул в подпол.

— Эй! Есть кто там? Отзовись!

О меде никто и не вспомнил. Какой тут мед! Ребята вышли из дома. Постояли, Вовка нагнулся, поднял деревянную ложку с обломанным краем. Санька с облегчением вдохнул свежий воздух.

— Пошли, что ли?

— А как же Стелка? — Михась посмотрел на Саньку и перевел взгляд на Вовку. — Не бросать же скотину?

Корова, словно понимая, что речь идет о ней, с жалобным мычанием направилась к ребятам. Около колодца она остановилась и начала обнюхивать сруб.

— Воды хочет, — сказал Санька и спросил у Михася: — Где у деда твоего ведро? Надо напоить ее.

Михась побежал в дом, долго рылся там, потом вышел с медным тазом. Начищенный таз сиял на солнце.

— Нету ведра. И кастрюли с дырками. Всю посуду, гады, попортили!

Вовка посмотрел на таз. В таком же тазу бабушка Пелагея варила варенье и угощала его густой розовой пенкой.

Вовка облизнул губы.

— Сейчас еще в сарае посмотрю, — спохватился Михась. Пошел в сарай и вынес оттуда два ведра.

— Это для молока, — сказал Михась, поднимая светлое цинковое ведро, — а тут пойло замешивают, — он показал второе, темное.

— Давай которое для молока, — сказал Вовка, — в нем воду достанем и сами напьемся.

Но как только они поставили на землю ведро с водой, корова с жадностью уткнулась в него. Санька хотел было отогнать ее, но Михась предупредил:

— Не гони, она бодается!

Рога у коровы были острые и чуть загнутые внутрь. Вовка махнул рукой.

— Пусть пьет!

— А куда доить будем? — спросил Санька.

Ведро, в котором разводят пойло, не годится. Отбирать же у коровы чистое ведро никто не решался.

— В таз, — выпалил Вовка и обрадовался своей находчивости. — Во всяком случае, мимо молоко не прольется. Ну, начинай доить.

— Я не умею, — признался Санька. — У нас Муньку всегда мамка доила.

— Мне тоже не приходилось, — сказал Вовка и посмотрел на Михася.

— Ха! Корову доить — это плевое дело, — ответил Михась. — Только у нас в деревне дойкой занимались бабы. Не мужицкое это дело.

— Выходит, ты тоже не умеешь?

— Не, — Михась пожал плечами.

— Так бы сразу и сказал.

— Давайте привяжем ее, — предложил Санька. — Тогда легче доить будет, — пояснил он.

Михась снял веревку для белья и привязал корову к дереву. Она не сопротивлялась. Это придало ребятам уверенности.

— Вот что, — сказал Вовка, — чья корова?

— Ну, моя, — ответил Михась, — наша то есть.

— Значит, ты и будешь доить.

— Я?!

— А то кто же? Сам сказал, что корова бодается. Значит, чужих она к себе не подпустит. Вот. А мы с Санькой будем тебе помогать.

— Верно, — сразу подхватил Санька. — Я ее кормить буду травой. А вы там вдвоем…

Вовка понял, что Санька его перехитрил, но отступать было поздно. Недолго думая, Вовка схватил таз и сунул Михасю в руки. Тому не оставалось ничего другого, как подчиниться. Он присел и, косясь на заднюю ногу — а вдруг стукнет! — осторожно потянул за вымя. Корова не шелохнулась. В медный таз со звоном ударила тонкая струйка. Запахло парным молоком.

— Давай, давай, — подбодрил Вовка. — У тебя здорово получается.

Дно таза быстро покрылось молоком. Оно все прибавлялось и прибавлялось. Вовка уже мысленно пил его и думал о том, что корову нужно будет взять с собой. Еды для нее сколько угодно, а она будет давать им молоко. Так с коровой до самого фронта дойти можно.

Едва Михась поднялся, как Стелка нетерпеливо замычала и, двинув ногой, опрокинула таз. Пришлось все начинать сначала. Но на этот раз молока набежало не больше двух стаканов.

— Все, — сказал Михась, поднимаясь, — больше нету.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой мальчишки совершают диверсию

Не успели ребята потужить о пролитом молоке, как неожиданно в лесу застрочил пулемет. Вовка, Санька и Михась кинулись в кусты. Стрельба усиливалась.

— Это на большой дороге, — шепотом пояснил Михась. — По ней аж до Гомеля можно доехать.

К пулемету присоединились винтовочные выстрелы, короткими отрывистыми очередями били автоматы. Потом застрочил еще один пулемет. Мальчишки притаились, вслушиваясь. Где–то неподалеку начался бой. Лес наполнился грохотом и треском. «Партизаны или, может, наши разведчики! — мелькнуло у Вовки предположение. — Нужно пробраться туда, зайти в тыл к немцам и бабахнуть из автоматов». Он посмотрел на Саньку, на Михася, соображая, кого бы из них послать в разведку. Потом решил, что идти надо ему самому. Однако стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась.

— Кто же победил? — спросил Михась. — Наши или фашисты?

— Тише ты, — Санька дернул его за рукав.

Ребята долго прислушивались. Робко подала голос какая–то птичка, ей тотчас же ответила другая. Голоса были испуганные, прерывистые.

— Надо узнать, кто с кем воевал, — сказал Вовка.

— Я знаю тропинку. По ней до дороги можно быстро добраться. Тут недалеко.

— Пойдешь со мной, — сказал ему Вовка.

Санька опустил голову и стал усердно ковырять землю ободранным носком ботинка. Оставаться одному не хотелось. Корова никуда не убежит, она привязана. Сумку с едой никто не унесет, ее можно спрятать под кустом. Он так и сказал Вовке.

— Ладно, — согласился тот, — пойдем все. Бери свой автомат.

Шли с предосторожностями. Треск сломанной сухой ветки был далеко слышен. Вскоре вдали показался просвет.

— Дорога, — шепнул Михась.

Ребята подкрались к опушке и, прячась за лохматыми елками, выглянули. Асфальтовая лента шоссе уходила куда–то вдаль, взбегая на небольшой пригорок.

— Там низина и маленький мост через ручей, — пояснил Михась, кивая в сторону пригорка.

Не выходя из леса, ребята добрались до него. Раздвинув придорожные кусты, они увидели мост и перед ним перевернутый немецкий тупоносый грузовик.

Машина горела. Ребята долго рассматривали ее, оглядывали дорогу, деревья. Вокруг никого не было.

— Поползем поближе, — скомандовал Вовка.

Санька и Михась пошли за ним. Вовка пристально осматривал каждый метр. Не было сомнений, что недавно здесь шел бой. Но кто же вел бой? Неужели те двое, что забрали оружие? Михась подобрался к обочине дороги и оттуда поманил рукой.

— Ребята, пулемет!

Вовка и Санька побежали к нему. В придорожных кустах в углублении лежал ручной пулемет с разбитым деревянным прикладом. С одной стороны возвышалась кучка стреляных гильз, с другой валялись два пустых круглых диска. От пулемета и гильз еще несло гарью и порохом.

— Кто мог стрелять? — спросил Михась. — Не сам же пулемет.

— Кто был, тот уже сплыл, — ответил Санька. — Ищи-свищи в поле ветер!

Вовка осмотрел углубление, обратил внимание на следы от немецких кованых сапог и примятую траву, словно по ней что–то проволокли. Следы вели вниз, к небольшому мостику. На топком берегу среди тонких зеленых стрел осоки что–то темнело.

Вязкий болотный берег был весь испещрен сапогами. Когда мальчишки подошли ближе, у них перехватило дыхание. В осоке лежал грузный мужчина. На спине сквозь разодранную рубаху темнели штыковые раны.

— Дядя Олесь! — выдохнул побледневший Михась. — Дядя Олесь это… Олесь Братусевич. Отец Аришки. Его в армию не взяли, потому что еще с той войны у него в ноге пуля сидела. Он деду Евсеичу на пасеке помогал…

У Михася задрожали губы, и он, закрыв лицо руками, беззвучно заплакал. Санька кулаком тер глаза. У Вовки ком подкатил к горлу.

Ребята шли молча, подавленные и потрясенные дикой расправой, свидетелями которой они стали. Михась, сжимая кулаки, мысленно повторял клятву отомстить проклятым фашистам.

Корову Стелку вели за собой. Не бросать же ее одну в лесу. Честно говоря, ее следовало бы отвести домой, в деревню. Так советовали Вовка и Санька. Однако Михась не решался показаться домой, опасаясь, что его больше не выпустят за порог.

Корову вели на веревке. Еще взяли с собой ведро. Доили по очереди Михась и Санька, а Вовка в это время кормил Стелку травой. Корова уже привыкла к ребятам и стояла спокойно. Молока было много, каждый раз ведро наполнялось до половины.

Окончив дойку, корову отвязывали и пускали пастись, а сами устраивались вокруг ведра и по очереди пили через край парное молоко.

Михась оказался общительным и покладистым. Ребята как–то сразу сдружились. Даже странно было вспоминать, что еще два дня назад ни Вовка, ни Санька не знали о его существовании.

На третий день после полудня вышли к железной дороге. Вовка приказал соблюдать полную тишину. Стелку привязали к сосне. Мальчишки некоторое время наблюдали из–за кустов за железнодорожной насыпью, нет ли охраны. Прошел не торопясь обходчик, высокий сутуловатый старик. Три пары детских глаз пристально следили за ним, пока тот не скрылся за поворотом.

— Айда! — Вовка первым вышел из–за кустов.

Ребята вскарабкались на невысокую насыпь. Накатанные рельсы блестели на солнце. Пахло мазутом, разогретыми шпалами и железом.

Санька потрогал рельсы, покачал головой:

— Пустое дело. Голыми руками не возьмешь.

Вовка попытался было отвернуть гайку. Ничего не получилось.

Михась нашел камень и стукнул им по гайке. Камень рассыпался, оставляя белые следы.

— Ха! Тут и ломом ничего не сделаешь, а мы хотим пальцами свернуть. Зря стараемся! — Михась сел на рельс.

Издалека донесся паровозный гудок.

— Поезд идет! Быстро прятаться! — скомандовал Вовка.

Сбегая с насыпи, Михась увидел ободранную галошу и с разбега ударил по ней ногой, как по футбольному мячу. Галоша перевернулась в воздухе и отлетела в сторону.

Из–за кустов ребята хмуро наблюдали за приближающимся составом. Когда паровоз промчался мимо, ребята мельком увидели, что рядом с машинистом стоял немецкий солдат с винтовкой в руках. На открытых платформах под брезентом стояли пушки, грузовики.

— Вон и танки! — Санька первым увидел их.

Танки были привязаны стальными тросами к платформам. На башнях мелькали черные кресты, обведенные белой краской. Танкисты, обнаженные до пояса, загорали. На башне одного танка, свесив ноги, сидел в трусах долговязый немец. Около рта он держал губную гармошку. И хотя музыки ребята не услышали, они поняли, что солдатам очень весело.

— Едут наших бить, — зло произнес Санька.

— Эх, динамиту бы сейчас! — Вовка с отчаянием скомкал ветку можжевельника. — Мы бы им устроили настоящий концерт!

Михась, ломая ветки, бросился к автоматам.

— Чего ждать! Мстить надо!

Вовка тоже схватился за оружие. Положив ствол автомата на сук, стал целиться. Поезд, грохоча, удалялся, и танкиста с губной гармошкой скрыли товарные вагоны и цистерны. Михась нервно нажимал на курок, но автомат не стрелял. Санька подбежал к нему.

— Отдай, раз не умеешь! Надо сначала предохранитель снять.

— Тише вы, вояки! Отставить! — скомандовал Вовка. — Стрелять уже поздно.

Михась погрозил вслед составу кулаком.

Вовка, за ним Санька и Михась снова вскарабкались на железнодорожную насыпь. Стучали по рельсам, пытались отвинтить гайки, пробовали выдернуть железные костыли. Однако ничего не получалось.

— Ура! — вдруг закричал Михась. — Кажется, нашел!

Михась сбежал с насыпи и поднял железную палку, покрытую толстым налетом ржавчины.

— Дай–ка я попробую. — Вовка взял железку, подсунул под рельс и попытался сдвинуть его, но тот не поддавался.

— Зря пыхтим, — устало сказал Санька.

Вовка вытер пот со лба, с досадой размахнулся и запустил палку в телеграфный столб. И попал! От удара провода загудели.

— Меткий ты! — произнес Михась с восторгом.

Возка посмотрел на телеграфный столб, на провода. Они висели в шесть линий, по три с каждой стороны. С верхнего провода опасливо слетели две птички. Так ведь это же связь! Связь! Ее можно нарушить. Ее надо нарушить!

— Санек, Миха! — позвал Вовка. — Мы им сейчас устроим. Айда за мной!

Он кубарем скатился с насыпи и поднял брошенную железку. Санька и Михась спустились к нему.

— Провода! Это телефон и телеграф. — Вовка сделал паузу и посмотрел на одного, потом на другого. — Надо рвать их!

Но его предложение было встречено без энтузиазма.

— Ха! — усмехнулся Михась. — Голыми руками?

— Не голыми, а вот железкой. — Вовка протянул палку.

— Надо перчатки резиновые, током шибанет, — сказал Санька.

Вовка уже хотел бросить палку, но тут неожиданно его поддержал Михась.

— Есть резина!

— Где?

Михась перебежал насыпь, разыскал рваную галошу. Вовка отодрал подкладку и стельку. Осталась подошва и часть носка. Ими он обернул конец железки.

— Ну как изоляция?

— Мировая! — похвалил Санька. — Что надо.

Вовка сунул железку Саньке:

— На, подержи! — и подошел к столбу.

Влезть на него оказалось не так легко. По деревьям Вовка лазил, а по столбам, тем более телеграфным, не случалось. Обхватив столб ногами и руками, кряхтя от напряжения, Вовка медленно поднялся вверх, добрался с большим трудом до изоляторов, уцепился одной рукой за металлическую скобу.

— Давай железяку!

Однако ни Санька, ни Михась подать палку не смогли: Вовка был слишком высоко. Санька огорченно присвистнул. Вовка смотрел вниз, не зная, что предпринять.

— Подожди, я сейчас, — сказал Михась.

Он засунул железку себе за спину под ремень, сунул за пазуху кусок галоши и полез по столбу. Не успел он добраться до середины, как у него выскочила железка и упала вниз.

— А, черт! — выругался Михась.

Пришлось спускаться и лезть снова. На этот раз прошло удачно. Как только Михась спустился и отбежал от столба, раздался треск: Вовка бил изоляционные чашки. Обхватив рукой и ногами столб, Вовка орудовал железкой, словно мечом. Разбив последнюю чашечку, он бросил вниз свое орудие и ловко съехал вниз.

— Все!

Михась поднял железку, схватил кусок галоши.

— Ха! Теперь моя очередь!

Он побежал к другому столбу.

Санька тоже загорелся: чем он хуже? Вовка не стал возражать.

— А теперь куда? — Санька вопросительно посмотрел на Вовку.

— Пойдем рядом с дорогой, — сказал Вовка.

— Еще провода будем рвать? — спросил Михась.

— Может быть, — ответил Вовка неопределенно. — А может, еще что придумаем.

Они шли долго по лесным зарослям неподалеку от железной дороги. Солнце почти село, и лес, пронизанный редкими солнечными лучами, погружался в предвечернюю тишину.

— Надо бы место для ночлега выбрать, — сказал Вовка и добавил уже тоном приказа: — Санька, привяжи корову и догоняй нас. Мы с Михасем пойдем вперед.

Железная дорога делала крутой поворот. Едва мальчишки свернули, как увидели вдали кирпичное здание с освещенными окнами я небольшие избы, крытые соломой. Где–то лениво тявкала собака, доносилось мычание коровы, потянуло дымком, смешанным с запахом жареного мяса.

Подбежал запыхавшийся Санька.

— Станция, — сказал Михась и потянул носом. — Вкусно пахнет.

Сумерки спускались, окутывая голубым туманом дали. Выбрасывая клубы белого дыма, к разъезду медленно подкатил состав и остановился. Из вагонов выскочили несколько человек и побежали к станционному зданию. На семафоре неподалеку от поворота загорелся зеленый огонек.

— Встречного ждут, — догадался Михась.

Вовка обратил внимание на маленькую будку стрелочника, которая стояла за поворотом. Из нее вышел человек с фонарем, поставил его на землю и передвинул стрелку. И вдруг у Вовки родилась дерзкая мысль: «А что, если стрелку поставить на старое место? Тогда встречный поезд врежется в состав!»

Когда ребята подобрались к будке, было уже почти темно.

— Я пойду, — вызвался Михась. — Думаете, не смогу передвинуть рычаг?

— Подожди, — остановил его Вовка. — А если стрелочник увидит, тогда что?

— Давайте запрем его в будке, — предложил Санька.

— У него телефон есть. Позвонит, позовет на помощь.

— А мы провода оборвем.

— Ха! Попробуй! — усмехнулся Михась. — Тут сразу услышат.

Вовка приказал Михасю подобраться к будке и заглянуть в окошко, разведать, что там делается.

Михась ящерицей пополз по картофельному полю. Вовка и Санька сняли автоматы. На разъезде было спокойно, монотонно попыхивал паровоз. Два огненных глаза освещали путь.

— Там один дед, — доложил шепотом Михась, возвратившийся из разведки. — Он сидит на койке и из котелка щи хлебает. Рядом на столике телефон и такая кожаная штука, в которой флажки.

Выслушав донесения разведчика, Вовка тут же принял решение: надо напасть на будку, взять деда в плен, а когда покажется встречный поезд, передвинуть стрелку.

— А если дед не сдастся, как тогда? — спросил Санька.

— Что ты, мы же с автоматами, сдастся, — ответил Вовка тоном, не терпящим возражений, и поднял автомат. — Передвинем стрелку — и ходу.

Пожилой усатый железнодорожник сидел на койке в расстегнутой поношенной форменной тужурке. В руках он держал большую кость и с наслаждением обсасывал ее. Рядом на табуретке, на куске газеты стоял котелок с ложкой и лежал недоеденный кусок хлеба.

Увидев незнакомых мальчишек, стрелочник нахмурился.

— А ну, марш отсюда, шалопаи!.. — Он хотел еще что-то сказать, но осекся, глаза его округлились, кость выпала.

— Ни с места! — как можно солиднее и строже приказал Вовка, поднимая автомат. — Руки вверх!

— Вы… вы што, ребятки? Решили напугать меня, да? — стрелочник заискивающе улыбнулся.

— Ни с места! — сказал Вовка, видя, что он опускает руки. — Убьем.

— Пуль у нас много, — добавил Санька, щелкая затвором. — Мы партизаны.

У старика дрогнули усы, он отшатнулся, торопливо поднимая костлявые длинные руки.

— Партизаны… — прошептал он. — Не трогайте, я русский… Насильно заставили работать… Не хотел, ей–ей, не хотел. Пришли с винтовками… Говорят: или иди работать или становись к стенке… Вот как оно было… Подневольный я… Разве сам пошел бы?

— Когда встречный поезд прибудет? — спросил Вовка.

— Через семь минут, — поспешно ответил стрелочник и добавил: — Эшелон воинский, пройдет без остановки. Ему «зеленая улица» открыта до самого фронта.

— Никак не получается, — сказал Михась, входя в будку. — Стрелка тяжелая, не подыму один.

У железнодорожника затряслись руки.

— Вы… что делаете?.. Я отвечаю…

— А ну выходи, — приказал Вовка. — Передвигай стрелку.

— Попробуй только пискни, — пригрозил Санька.

Железнодорожник вышел. Дрожащими пальцами он сунул ключ, открыл замок, потом, ухватившись двумя руками, передвинул рычаг с квадратным чугунным грузом.

— Теперь что надо, — сказал Михась.

— Запри на ключ, — приказал Вовка стрелочнику.

Тот, косясь на автоматы, щелкнул замком.

— Давай сюда ключ. — Вовка протянул руку.

Железнодорожник отдал ключи и упал на колени.

— Помилуйте! Меня же они… И семью… Не губите… пожалейте старика, — умолял он дрожащим голосом. — Никто же не поверит… Скажут, сам все… Хоть свяжите меня… Свяжите для оправдания.

Санька нахмурился, стараясь скрыть жалость. Михась вздохнул. Вовка, пряча ключ в карман, произнес сочувственно:

— Мы бы связали, но у нас веревки нет.

— Есть веревка, — поспешно сказал стрелочник, — под койкой лежит.

Михась, не дожидаясь приказания, метнулся в будку и вынес моток веревки.

— Ложись, — приказал он железнодорожнику. — Руки за спину.

— Ребятки, — взмолился он. — Вы уж лучше в будке меня свяжите.

— Как хочешь. — Вовка пожал плечами. — Нам все одно.

Стрелочника повели к будке. Его связывали Михась и Санька, а Вовка стоял с автоматом. А чтоб старик не звал на помощь, сунули ему в рот фуражку.

— Глаза надо бы еще завязать, — предложил Михась.

Санька схватил сумку стрелочника, вытряхнул из нее все и натянул на голову.

— Поезд идет! — Михась первый услышал шум приближающегося эшелона. — Бежим!

— Погоди. — Вовка оторвал кусок картона со стены и написал углем: «Заминировано! Восыком». Картонку прикрепил на дверях будки.

Эшелон мчался на полной скорости, сверкая фарами, оповещая о своем приближении гудком.

Вовка, Санька и Михась, не оглядываясь, что есть духу помчались по картофельному полю.

До леса оставалось уже несколько шагов, когда раздался страшный грохот, треск, вспыхнуло огромное пламя, озарившее вершины сосен.

Спустя некоторое время на разъезде послышалась стрельба.

— Ха! — весело произнес Михась. — Попали пальцем в небо.

— Не останавливаться, — оборвал его Вовка, — не шуметь.

Санька тянул на веревке Стелку, но та не спешила. Ей, видимо, не очень хотелось брести по ночному лесу. Михась сорвал ветку и изредка хлестал корову, подгоняя ее.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой появляется Тинка

Ночью пошел дождь. Сразу похолодало. Капли уныло, монотонно стучали по листьям.

— Всю ночь будет лить, — сказал Санька, оглядывая небо, — вишь, как затянуло тучами.

— Обложной дождь. — Михась натянул куртку на голову. — Хорошо бы в копну зарыться.

— А как ее найдешь в такой черноте? — Вовка застегнул мокрую рубаху на пуговицы. — На ощупь, что ли?

Легкая одежда ребят стала сырой и холодной. К тому же они потеряли дорогу, шли, натыкаясь на кусты, сквозь мокрые заросли, которые от легкого прикосновения обдавали потоками воды. Корова стала упираться, упрямо мотала головой и жалобно мычала.

Вовка нес автоматы и ведро. Рубаха и штаны прилипли к телу, в ботинках хлюпала вода. Хотелось есть, пить и спать. Все очень устали. Но надо было как можно дальше уйти от разъезда: не оставалось сомнений, что фашисты утром же начнут прочесывать лес.

Скоро мальчишки совсем выбились из сил. Как выяснилось, они забрели на какой–то полуостров: куда бы ни свернули, всюду натыкались на воду.

— Придется до утра тут мокнуть, — устало произнес Санька и сел, вытирая лицо мокрым рукавом. — Не идти же обратно. Да и сил нет.

Вовка, подумав, позвал Михася посмотреть, куда они попали. Михась пошел влево, а Вовка, оставив автоматы Саньке, направился в противоположную сторону. Но не успел он выбраться из кустов, как донесся радостный крик Михася:

— Копна! Нашел сено!

Вовка вернулся.

Мальчишки были рады и этой маленькой, тощей копешке. Они забились под сено, чуть ли не подняв его на своих плечах. Сухое прошлогоднее сено лезло в рот и нос. Прижавшись друг к другу, ребята старались согреться. Все так же монотонно шумел дождь. Где–то неподалеку в лесной чаще противно и страшно захохотал филин: «Хо–хо–хо!»

От его крика становилось жутко. Мальчишки вслушивались в шорохи, вздрагивая от непонятных звуков.

Вовка проснулся от духоты. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкий слой сена. В них, как в мутной воде, плавали паутинки и пыль.

— Подъем! — Вовка растолкал Саньку и Михася.

Потягиваясь и позевывая, ребята вылезли вслед за Вовкой из–под копны и огляделись. Солнце уже стояло высоко. Вымытые дождем деревья и трава весело, празднично сверкали.

Небольшой луг, на который они набрели ночью, с двух сторон омывала небольшая речушка. Берега ее густо заросли кустарником. А шагах в двадцати от жалкой копны, в которой они провели ночь, дрожа от холода и сырости, возвышалась большая скирда сена. И как только ее не заметили ночью? Санька и Михась ловко взобрались на нее по тонкой жерди, что стояла рядом.

— Ух ты, мягко как! — Санька растянулся на вершине.

— Ха! Как перина! — Михась лег рядом. — Айда сюда, Вовка!

Вовка к ним не полез. Он занялся оружием: протер автоматы, смазал металлические части кусочком сала.

— Слазьте, — сказал он Саньке и Михасю. — Стелку доить надо.

Михась и Санька нехотя спустились вниз. Санька взял ведро.

Едва Михась скрылся в кустах, как оттуда донесся его тревожный возглас:

— Стелку украли!

Вовка и Санька побежали к нему. Действительно, коровы не было. На примятой траве, где топталась она ночью, круглой лепешкой лежал свежий навоз.

— А может, оторвалась? — предположил Вовка. — Ей тоже не хотелось стоять под дождем.

— Ха! Кабы так, тогда бы хоть обрывки веревки остались. — Михась вздохнул. — Увели корову.

— Я двойным узлом завязывал, — как бы оправдываясь, произнес Санька.

— Молоко у нее было вкусное, — сказал Вовка и с грустью подумал о том, что теперь придется снова переходить на подножный корм.

Михась, насупившись, опустил голову. Он готов был заплакать.

— Вот же ее следы! — крикнул Санька, рассматривая вмятины на земле, заполненные водой.

Вовка и Михась подбежали к Саньке.

— Кажись, правда, коровьи, — подтвердил Михась.

Ребята двинулись по следам. Вовка держал наготове автомат.

— Сте–лка–а! Стел–ка–а! — сложив ладони рупором, крикнул Михась.

— Не ори, — одернул Санька Михася, — вдруг немцы близко.

Неожиданно почти рядом раздалось знакомое мычание.

Ребята побежали на звук. На небольшой поляне стояла Стелка и, подняв голову, тревожно вслушивалась. Пожалуй, впервые за прошедшие дни ребята так радовались. Нашлась их Стелка, жива и невредима!

Корова была привязана. Той же веревкой и таким же двойным узлом.

— Вот те на! Чудеса! — недоуменно произнес Санька, осматривая веревку.

— А может, ты ее здесь вчера и привязал? — не скрывая насмешки, спросил Вовка.

— Ха! Мы тама ее привязывали, — ответил за Саньку Михась. — Я же помню.

— Тогда кто же ее сюда привел?

Санька удивленно пожал плечами.

— Леший, что ли? — произнес тихо Санька. — Такое бывает. Он однажды завел в болото деда Игната и там бросил. Чуть не засосала его трясина.

— Наверное, леший, — сразу согласился Михась.

— Выдумки все! — громко произнес Вовка. — Может, вы и в бога верите?

— Ха! Сказал! В бога не верю, потому что его нет, — ответил Михась. — А леший есть. Вот Стелку отвязал, сюда перегнал и снова так же привязал.

Вовка нахмурился. Тут что–то не так. Но что именно, он не понимал. И потому не стал возражать. Видя, что разубедить друзей ему сразу не удастся, Вовка сказал:

— Есть хочется. Давайте доить Стелку.

— Верно, давно пора, — с охотой отозвался Санька.

Он сбегал за ведром. Вовка и Михась за это время нарвали охапку сочной травы и положили перед Стелкой.

— Давай, Михась, начинай.

Михась присел, протянул руки и тут же обернулся к ребятам.

— У нее. У нее… Кто–то молоко выпил, — прошептал он.

В кустах за его спиной послышалось приглушенное хихиканье. Санька и Михась испуганно переглянулись.

Вовка схватил автомат, торопливо щелкнул затвором.

— Эй, кто там! А ну выходи, а то как стрельну!

— Ой! Не надо стрелять! — раздался тоненький девчоночий голосок. — Не надо!

Ветка зашевелилась, и из–за куста вышла девочка лет двенадцати. У нее в разные стороны торчали косички, широко открытые голубые глаза смотрели испуганно.

— Пожалуйста, не стреляйте… Это я привела сюда корову… Пожалуйста, не стреляйте…

Вовка отвел автомат и с нескрываемым интересом стал разглядывать девчонку.

Девочка была примерно одного с ним роста. Вовку удивили ее глаза. Очень большие и очень печальные. Он не выдержал ее взгляда, нахмурился.

— Как тебя зовут?

— Тинка, — ответила девочка и добавила: — Валентина Граматович.

Санька и Михась пришли в себя. Окончательно убедившись, что перед ними не леший, они вдруг разозлились, что какая–то девчонка смела дурачить их. Санька подступил к ней.

— Ты чего в лесу шляешься? Коров чужих уводишь?

Михась, сощурив глаза, подскочил с другой стороны и поднес к ее лицу крепкий кулак.

Но Тина, к удивлению мальчишек, не испугалась, не захныкала. Она только вздохнула. Ее большие глаза все так же грустно смотрели на ребят. Такое спокойствие особенно задело Михася.

— Ха! И подоить ее уже успела.

Девочка молча кивнула.

— И выпила сама все молоко?

— Нет, не выпила, — сказала Валентина тихим голосом. — Я на землю доила. У меня посуды не было.

— Как же ты чужое молоко могла на землю вылить?

Тинка вздохнула и поучительно произнесла:

— Корову доить надо вечером и утром обязательно. А она у вас с вечера не доена стояла. Разве можно так мучить скотину?

Санька хотел было сказать: мол, откуда тебе это известно, но его опередил Михась.

— А твое какое дело? — грозно сказал он.

Тина так же спокойно посмотрела на мальчишек и отвернулась.

«Странная какая–то», — подумал Вовка и спросил:

— Тинка, а где ты живешь?

— Тут.

— В лесу? — удивился Вовка.

— Ага.

— Ха! Мы тоже в лесу живем, — сказал Михась. — А где твой дом?

— Немцы спалили… — чуть слышно ответила Тина, и в ее глазах заблестели слезы.

Она не договорила и бросилась бежать. Не успели ребята опомниться, как девчонки и след простыл.

— Тю! Сумасшедшая! — сказал, улыбнувшись, Санька.

— Ха! Вот драпанула!

Вовка ничего не сказал. Ему было жаль девчонку.

Тина уже третий день жила в лесу одна. Она боялась выйти на дорогу, боялась возвратиться в село, не решалась пойти в соседнюю деревню, где жила ее тетка. Тина знала, что немцы охотятся за ней, хотят затравить собаками, как мамку и маленького братишку Ивася.

Три дня тому назад над деревней шел воздушный бой. Тина с братом полола грядки с капустой. Вдруг прямо над ними низко–низко пролетел самолет. Тина увидела на его крыльях красные звезды. Ивась от страха заплакал. Наш! За самолетом тянулся черный дымный след.

«Сейчас упадет и взорвемся», — подумала со страхом Тина. Она видела, как однажды упал немецкий самолет и взорвался. Тогда от взрыва все задрожало, стекла из окон выскочили.

Девочка упала между грядами, прижимая четырехлетнего Ивася к земле.

Но самолет плавно сел на колхозное поле и остановился возле речки. Тина видела, как из горящего самолета выскочили два летчика. Озираясь по сторонам, они побежали к кустам. Один из летчиков хромал на левую ногу. «Раненый, наверно», — подумала девочка.

Она велела братишке отправляться домой, а сама побежала к летчикам.

— Дяденьки! Дяденьки!

Летчики остановились. Лица у них были усталые, потные. В руках пистолеты. На одном обгорел комбинезон. Второй, тот, что прихрамывал, кусал губу и морщился. Видно, ему больно было. Его товарищ спросил:

— Немцы есть в деревне?

— Нету, — Тина замотала головой. — Вчера были и ушли.

— Надо моего друга перевязать. Принеси, пожалуйста, что–нибудь.

— Идемте к нам в хату, — предложила Тина, — мамка поможет вам завязать рану.

Летчики согласились.

Дома была только бабушка Евдокия. Увидев летчиков, она всплеснула руками, слезла с печи, достала им чистую простыню. Тут прибежала мать. Она помогла обмыть рану на ноге, ловко ее перевязала. Потом подала кувшин молока.

— Пейте, родненькие.

Пока летчики пили молоко с хлебом, она открыла сундук и достала отцовские штаны и рубахи.

— Нате, переоденьтесь.

Валентина смотрела на летчиков и удивлялась. В простых штанах и ситцевых рубахах они выглядели совсем обыкновенными.

— Тинка, неси керосин, — велела мать, поспешно заталкивая военную одежду в печь.

— Сапоги пожалей, — сказала бабушка Евдокия, — еще новые.

Мать вынула из печки хромовые сапоги, посмотрела на них, раздумывая. Сапоги были добротные, хромовые.

— Спрячь в погребе.

Плеснув из железного бидона керосином, она поднесла спичку. Одежда вспыхнула.

— Ну, уходить пора, — сказал раненый и тяжело поднялся.

Мать сунула им на дорогу буханку хлеба и кусок сала, рассказала, как лучше пройти лесом.

— Напрямик через болото нельзя, трясина там. А по краю стежка идет. Она выведет.

Когда летчики ушли, бабушка вдруг рассердилась, стала укорять невестку:

— Отправила людей на верную гибель. Не найдут они дорогу. Тинку пошли. Пусть проводит.

Тина охотно согласилась, когда мать ей велела догнать летчиков и провести их через болото.

— Только до Старого хутора. Там они сами пойдут.

Летчиков она догнала на опушке леса. Те обрадовались ей:

— А, это ты, шустрая!

— Мамка послала меня, — как бы оправдываясь, сказала Тина и, переведя дух, добавила: — Сами через болото не перейдете, заблудитесь.

До Старого хутора надо идти километров десять и весь путь хлюпать по топи. В одних местах болото, словно лужа, мелкое, по щиколотку, в других — по колено. Если не знаешь дорогу, легко свернуть в сторону и попасть в трясину.

Тине не раз приходилось бродить здесь, особенно в пору, когда созревала морошка, клюква. Она шла впереди, уверенно обходя опасные места.

По дороге они познакомились. Раненого звали Геннадием Ивановичем Чуковым, он был старшим лейтенантом. Когда Валентина узнала, что он жил в Москве, у нее загорелись глаза. Тина никогда не была в столице, да и вообще не видела большого города. Папка обещал свозить в Гомель, но ушел на войну, и от него нет писем. Конечно, поговорить с человеком, притом с летчиком, который живет в самой Москве, было очень интересно. У Геннадия Ивановича там остались жена и маленькая дочка Тома. Ей всего два годика.

Второго летчика звали Юрий Васильевич Телеверов. Он тоже был старшим лейтенантом и еще штурманом, жил в городе Ростове, только не в том, что возле Азовского моря на реке Дон, а в другом Ростове, который находится в Ярославской области. У него там жила мама, она работала учительницей истории.

Конечно, Тина не замедлила рассказать и о себе, что она окончила пятый класс, что по истории у нее пятерка, это ее любимый предмет. А по арифметике тройка, что задачки она решает неплохо, но вот примеры ей просто не удаются.

Шли долго. Геннадий Иванович совсем выбился из сил. Он держался одной рукой за плечо товарища, а другой опирался на толстую палку.

— Когда же кончится это чертово болото? — спрашивал он.

Валентина уверяла, что скоро, что осталось совсем немножко идти.

Наконец они выбрались на сухое место, Геннадий Иванович опустился на землю.

— Дальше не могу… Сил нету…

Телеверов сел рядом с ним, вытер рукавом мокрое от пота лицо.

— Ручейка нет ли поблизости? Пересохло во рту.

Тина ответила, что близко нет нигде ни родника, ни ручья, а пить из болота нельзя. Она на уроке в микроскопе видела, сколько всякой гадости живет в одной капле болотной воды.

— Но пить–то все равно хочется. — Телеверов кивнул на товарища. — Особенно ему.

— А если вам ягод нарвать, — сказала девочка. — Они кислые, утоляют жажду.

Телеверов устало улыбнулся.

— Вот Тинка–молодчинка! Давай ягоды.

Валентине очень понравилось, что летчик ее так назвал. Раньше, когда кто–нибудь ее называл Тинкой, она, честно говоря, обижалась. Ей казалось, что имя получается некрасивое, резкое. А вот когда назвали «Тинка–молодчинка», стало даже приятно. Тина рвала морошку, краснобокую клюкву и складывала в подол платья.

— В зеленых больше витаминов, — сказал Телеверов, когда Тина высыпала перед ним ягоды. — Спасибо, Тинка-молодчинка!

Потом они попрощались.

— Мы еще увидимся, — сказал Телеверов, — когда разобьем фашистов, обязательно приеду к вам в деревню.

Чуков, пожимая ей руку, пригласил в Москву.

— Адрес мой легко запомнить. Улица называется Большая Полянка.

Тина подумала, что он шутит. Она засмеялась.

— Вот чудно как! Наша деревня тоже называется Большая Полянка.

— Ну теперь тебе и вовсе ничего не стоит запомнить адрес. Главное, номер дома не забудь.

Валентина повторила вслух адрес и обещала запомнить.

— Когда война кончится, — тихо произнес Чуков, — ты напиши, пожалуйста, по этому адресу, сообщи, как вела нас по болоту… Пусть узнают о нас…

— Ты что, Генка! — воскликнул Телеверов. — Мы еще повоюем! Ну–ка, вставай.

Валентина смотрела им вслед, пока они не скрылись в зарослях.

Обратная дорога показалась очень длинной. Девочка несколько раз падала, промокла насквозь, устала так, что еле передвигала ноги. Ей хотелось скорее добраться до дома, влезть на печь к бабушке и уснуть. И вдруг сквозь просветы между деревьями она увидела, что горит деревня. До ее слуха донеслись стрельба, отчаянные крики, собачий лай, мычание коров, гул моторов…

— Мамочка! Мамочка! — крикнула Тина и, не разбирая дороги, побежала к деревне.

На опушке она в ужасе остановилась и, обхватив ствол корявой березы, бессильно опустилась на траву.

До рассвета гремели выстрелы.

Утром, когда все стихло, она отважилась выйти из леса. Шатаясь, побрела к деревне. Но ни своего дома, ни соседних уже не было — фашисты сожгли их. Нигде ни души. Тина подошла к погребу. Открыла двери и в отчаянии позвала:

— Мама! Мама!

Подвал ответил гробовым молчанием.

Она сделала шаг и за погребом увидела чьи–то ноги. Бросилась туда и застыла на месте. На земле лежали бабушка Евдокия, мать и маленький брат.

Тина опустилась на колени и с ужасом отпрянула. Все были мертвы.

Валентина упала на землю и долго плакала, пока не обессилела.

Очнулась она уже днем. Встала и, шатаясь, пошла искать лопату.

Долго ходила по двору и все никак не могла вспомнить, что ей надо. Наконец вспомнила. И снова зарыдала.

Лопаты нигде не было. Тина заглянула через обуглившийся плетень к соседям. На огороде, возле грядки капусты, валялась лопата. Тина взяла ее и долго думала, где похоронить маму, бабушку, Ивася. Перенести их на другое место у нее не было сил, и она решила копать яму тут же. Ноги, спина и руки были словно ватные, болели, не слушались. В голове звенело, перед глазами плыли черные круги.

Тина набила мозоли на ладонях, но выкопать глубокую яму так и не смогла. Она поцеловала маму, братишку и бабушку, накрыла их остатками одежды и стала засыпать землей.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой генерал сдается в плен

Девчонка появилась так же неожиданно, как и исчезла.

Санька зашел ей в тыл, чтобы она не вздумала снова удрать.

Вовка насупился. Он тоже не сомневался, что она подслушивала их разговор. Когда он раскрывал боевой план продвижения на восток и мечтательно говорил о скорой встрече с партизанами, она, наверно, сидела в кустах и похихикивала.

«Дать ей надо как следует, — зло подумал Вовка, — будет знать, как подглядывать и подслушивать!»

Сузив глаза, он презрительно посмотрел на девочку. Как и в прошлый раз, встретился с ее печальными глазами и стушевался.

— Ну, бейте, — тихим, чуть насмешливым голосом произнесла Тина. — Вам троим легко будет справиться с одной.

Ребята переглянулись. Михась опустил руки, разжал кулаки.

— А ты не шпионь! — сказал он. — И никто тебя не тронет.

— У нас, может, военная тайна есть, а ты подслушиваешь, — неуверенно поддакнул Санька.

Тина посмотрела на Вовку, словно зная, что он тут старший, и неожиданно попросила:

— Мальчики, возьмите меня с собой… — Тут голос ее дрогнул. — Я тоже хочу к нашим…

Ребята ждали от девчонки все, что угодно, но только не этого. Санька от удивления присвистнул, Михась выразительно хмыкнул:

— Ха! На войну девчонок не берут!

— А пулеметчица Анка? Кино «Чапаев» видели? — Тина смотрела то на одного, то на другого.

— Так то в кино! — сказал Санька.

— Анка была на самом деле, нам учительница рассказывала, — тут же ответила Тина и добавила: — Я еще раны перевязывать умею, в санитарном кружке была. И пушка у меня есть, самая настоящая. Только вот не знаю, стрелять можно из нее или нет.

— Твоя пушка? — недоверчиво спросил Вовка.

— Моя. Я нашла ее. То есть наша, красноармейская пушка… И два ящика со снарядами. Я и за коровой присматривать буду, вы же не умеете доить ее. Я видела, как он, — Тина кивнула в сторону Михася, — дергал ее за вымя. Смехота одна! Как только корова терпит, не бодается. Возьмите меня с собой, не пожалеете.

Михась критически осмотрел ее.

— Ха! Насчет коровы ты, может, и верно говоришь. Но как мы тебя возьмем? У нас, если хочешь знать, боевой отряд.

Сказав это, он запнулся и виновато покосился на Вовку. Может, зря проболтался.

— Я все равно буду идти за вами, если даже не примете, — тихо сказала Тинка и шмыгнула носом. — Мне тут оставаться нельзя. Немцы спалили хату, а мамку, бабушку Евдокию и маленького Ивасика убили… Все равно от вас не отстану… Я тоже хочу к своим, на фронт…

Санька и Михась молча ждали, что скажет Вовка. Пусть решает, он командир. Они–то, может, и не против девчонки, но в то же время и не за нее. С девчонками всегда держи ухо востро.

— Тебя, кажется, зовут Тинка? — спросил Вовка, и в его голосе ребята уловили нотки доброжелательности.

— Ага. — Тина кивнула.

— Где твоя пушка?

Вовка задал вопрос таким тоном, будто речь идет о чем–то самом обычном. Санька с нескрываемым восторгом посмотрел на него. Он понял брата. Михась, сделав безразличное лицо, стал рассматривать свои ноги. Все ждали, что ответит девочка.

— Пушка тут рядом, за болотом. Мне не жалко, берите, — сказала она очень просто, словно давала карандаш или тетрадку. — Хотите, я проведу вас?

Санька пожал плечами, как бы говоря: мне все равно. Михась еще пристальней стал рассматривать ноги, боясь выдать себя хотя бы одним неосторожным движением. Вовка для солидности немного подумал, потом, боясь, что девчонка передумает, сразу предложил тоном приказа:

— Пойдем, что ли, посмотрим, какая там у нее пушка. Может, и взаправду настоящая. — И повернулся к Тинке. — Показывай дорогу.

Девчонка, видимо, ждала этих слов. Она облегченно вздохнула и поспешно сказала:

— Пошли, мальчики.

Путь к пушке был коротким, но трудным. Ребята пересекли болото, прыгая с кочки на кочку, затем брели по вонючей зеленой воде, которая доходила почти до колен.

Пришлось повозиться и с коровой. Стелка не шла за ребятами, упиралась, жалобно мычала.

Нагруженные автоматами и сумкой с патронами, мальчики еле поспевали за Тиной. Она несколько раз оборачивалась и участливо предлагала помочь, но те упрямо отказывались, утверждая, что им не тяжело.

Наконец болото кончилось. Сразу же за осокой, что росла у самого края, пошла твердая земля. Все облегченно вздохнули. Дальше начинался густой осинник с еловым подлеском. Небольшие лохматые елочки плотно закрывали просветы между деревьями. Елки кололись, царапались. На немой вопрос Вовки Тина отвечала кратко:

— Уже пришли.

Послышался глухой гул автомашин: где–то рядом пролегала дорога. Вовка поднял руку.

— Ни звука!

Тина забежала вперед, остановилась возле густого куста, оглянулась и прыгнула в яму.

— Вот она!

В неглубоком окопе стояла, накренившись набок, противотанковая пушка. Около лафета валялись стреляные гильзы. Вокруг зияли воронки. В стороне лежали убитые лошади.

— Вот это да! — выдохнул Михась, не скрывая восхищения. — Настоящая!

Санька деловито обошел орудие, с видом знатока потрогал колеса, заглянул в ствол, погладил по броне щитка и сказал тоном старшего:

— Молодец, Тинка!

Вовка молча проверил замок, осмотрел механизмы, покрутил что–то, и ствол орудия стал подниматься вверх. Покрутил в обратную сторону, ствол начал опускаться.

— Все на месте, исправная пушка, — сказал он после осмотра и подмигнул Саньке с Михасем. — А где же снаряды?

— Они тут. — Тина подошла к стенке окопа и ногой отпихнула сухие ветви. — Два ящика.

В небольшой нише, закрытой ветвями, лежали открытые деревянные ящики. В них рядками тускло поблескивали снаряды.

— Стрельнуть бы, — мечтательно сказал Михась, — по-настоящему.

— Успеется, — ответил Санька, словно речь шла о стрельбе из рогатки.

— Тут еще такие окопы есть, — сказала Валентина. — Пять штук.

Вовка приказал осмотреть их, поискать оружие. Ребята пошли по ходу сообщения, обходя осыпи, перепрыгивая через воронки. В окопах было пусто, одни стреляные патроны валялись всюду.

— Тут бой был страшный, — поясняла Тина. — Целый день стреляли. Наши мужики и бабы потом ходили хоронить убитых. Они, наверно, и пособирали все винтовки.

— Ха! А почему же они пушку не взяли? — удивился Михась.

— На кой им она. Винтовку спрятать можно, а пушку куда денешь?

Со стороны дороги снова донесся гул приближающихся машин. Михась, посланный Вовкой на разведку, вскарабкался на сосну.

— Едут грузовики с солдатами, — сообщил он. — Сейчас сосчитаю. Один, два, четыре… Всего шесть.

Вовка приказал ему влезть повыше и вести наблюдения, а сам вместе с Тиной и Санькой побежал к пушке.

— Санька, неси снаряд.

Зарядив орудие, Вовка стал наводить его на дорогу. Тина побледнела и, заткнув пальцами уши, присела в углу окопа. Санька суетился рядом с Вовкой, помогая ему.

— Вовка, пушка на дорогу не смотрит. Поднимай дуло повыше.

Но выше дуло не поднималось. Пушка стояла как–то боком, стрелять из нее, не видя цели, было рискованно. Машины с гитлеровцами приближались, дорога была каждая секунда.

Раздался прерывистый свист Михася: грузовики подъезжали к повороту. Вовка в отчаянии ухватился за колесо.

— Помогай, скорее! Надо выкатить пушку.

Санька толкнул Тину, и они вдвоем уцепились за другое колесо. Пушка даже не сдвинулась. А за деревьями по дороге мчались один за другим грузовики. Немецкие солдаты сидели с расстегнутыми воротами, сжимали коленями винтовки и горланили песни… Санька, не скрывая разочарования, зло пнул ногой в лафет:

— У, проклятущая!

Вовка, закусив губу, молча смотрел сквозь ветви кустов на дорогу, по которой в облаке пыли удалялись машины.

Михась покинул наблюдательный пункт и прибежал в окоп.

— Чего не стреляли? Упустили столько грузовиков… Эх, вы!

— Герой! Попробуй сам сдвинуть пушку. — Санька криво усмехнулся.

— Ха! А зачем ее сдвигать? Она тяжелая.

— Мы вот тоже в этом убедились.

Вовка открыл замок, разрядил пушку и осторожно передал Саньке тяжелый снаряд.

— Положи на место. — И тихо добавил: — Коня бы нам, тогда бы пушку выкатили запросто.

Тина, молча слушавшая ребят, оживилась:

— А если вместо коня запрячь корову? Мамка рассказывала, что в голодуху на коровах пахали вместо лошади; может, и мы попробуем?

Ребята так и сделали. Много пришлось повозиться, пока выкатили пушку, установили ее и замаскировали. Через ее дуло хорошо просматривался поворот шоссе.

— Засада отличная, — сказал Вовка, усаживаясь на лафет. — Можно немного отдохнуть.

— Хорошо бы чего–нибудь пожевать. — Михась выразительно похлопал себя по животу. — Пустота одна.

— Сейчас бы краюху хлеба да щей горячих, — помечтал вслух Санька. — Соскучился я по горячей жратве.

— Что у нас там в сумке осталось? — спросил Вовка.

— Один воздух, — ответил Михась. — И Стелку доить еще не скоро.

— Можно сходить по ягоды, — предложила Тина.

Вовка нехотя кивнул. Земляника, черника, недозрелая морошка и другие лесные лакомства опротивели. Но что поделаешь, если, кроме молока, это была единственная сносная пища. Вовка посмотрел на ребят.

— Кто пойдет с Тинкой?

Санька и Михась переглянулись. Они оба очень устали.

— Ладно, — сказал, поднимаясь, Вовка и тут же осекся: он уловил еле слышный гул приближающейся автомашины.

— Немцы едут!

Михась с проворством кошки, откуда только у него взялись силы, опять вскарабкался на вершину сосны.

— Одна! — доложил он. — Легковушка, черная. Шпарит вовсю.

— Санька, подавай снаряд, — приказал Вовка и взглянул на Тинку. — Уведи Стелку подальше и привяжи ее там.

Девочка быстро погнала корову в глубь леса.

— Ешь траву и жди нас, — сказала она, погладив Стелку.

Потом, подобрав подол платья, пустилась бежать назад, к окопу. Санька удивленно вытаращил глаза, когда Валентина прыгнула чуть ли не к нему на руки.

— Скаженная! — выругался он. — Из–за тебя чуть снаряд не уронил.

— Я помогать хочу. Давай вместе.

— Тебе? — спросил Санька, криво усмехаясь. — Еще упустишь, и костей потом не соберем.

Он протянул Вовке тяжелый снаряд, блестевший от жирной смазки.

Зарядив орудие, ребята терпеливо ждали появления автомашины. Вовка почувствовал, как от напряжения у него вспотели ладони.

Едва за деревьями у поворота мелькнула легковая машина, окутанная облаком пыли, Вовка закричал: «Пли!», нажал спуск и невольно зажмурил глаза.

Грохнул выстрел. Пушка и куст окутались сизоватым дымом, на дороге взметнулся фонтан земли, раздался взрыв.

Тина вскрикнула и присела.

Санька, бледный, цыкнул на нее, хотя у него самого дрожали коленки. Михась обеими руками цепко ухватился за толстую ветку. Взрыв так тряхнул его, что он еле удержался на сосне. Вытаращив глаза, он радостно заорал:

— Попал! Попал!

Вовка схватил автомат и осторожно высунулся из–за укрытия. От машины осталась целой лишь задняя половина. Она лежала на боку и дымилась, одно колесо продолжало медленно вращаться. «Здорово саданули! — подумал Вовка. — Будут знать, как по русской земле разгуливать». Тут Вовка увидел Михася: с криком «Ура!» он бежал к дороге.

— Назад! — крикнул Вовка. — Кому говорят!

Михась остановился и нехотя повернул назад.

— Ха! Подумаешь, посмотреть нельзя.

— А вдруг там немцы живые? Убьют.

Санька, взяв автомат, стал рядом с Вовкой. Тина стояла в стороне и не сводила с Вовки восхищенных глаз.

— Какие там немцы! — Михась скривил губу. — От легковушки одни колеса остались. Я хотел посмотреть, сколько убили.

— Смотри, фашист! — Санька вытянул руку, показывая на дорогу. — Живой!

Из разбитой машины, шатаясь, с трудом вылез немец. Он был невысокого роста, в сером мундире, на груди сверкали ордена. Ворот мундира расстегнут: немцу, видимо, тяжело было дышать. На плечах тускло поблескивали погоны. Сжимая в правой руке пистолет, он сделал несколько шагов и напряженно замер на месте.

Санька вскинул автомат и выстрелил, не дождавшись Вовкиной команды. Немец упал. Ребята бросились к нему. Вдруг он вынул из кармана носовой платок и замахал над головой.

— Сдается! — крикнул Михась и посмотрел на хмурого Вовку. — В плен будем брать, что ли?

Генерал фон Альгерштейн проклинал себя за опрометчивость, за то, что не послушался добрых советов старых штабных служак, говоривших, что «Россия — это не Европа». Да, они оказались правы. Шофер и молодой офицер связи погибли. Адъютант смертельно ранен. Лежа на шоссе, генерал дрожал мелкой дрожью и отчаянно размахивал носовым платком, выкрикивая по–немецки: «Сдаюсь!»

Фашист надеялся на спасение: в соседнем гарнизоне с минуты на минуту ждут его прибытия. Маршрут был рассчитан с немецкой пунктуальностью. Через час в гарнизоне объявят тревогу, и еще через час тут появятся войска. Они найдут генерала живого или мертвого. Фон Альгерштейну хотелось остаться в живых. Поэтому он решил сдаться в плен. Важно выиграть время!

Санька щелкнул затвором, но Михась вцепился ему в руку.

— Не стреляй!

Санька опустил автомат:

— Жалостливый ты у нас… Кого жалеешь! Гада ползучего.

— Убить завсегда успеем. Погоди! Давайте лучше в плен возьмем. Вот фашист удивится, когда узнает, кому он сдался! Позор на всю Европу.

— Ладно, возьмем в плен, — сказал Вовка и протянул Михасю свой автомат. — Вы с Санькой будете наготове, а я связывать буду. Ну, пошли.

Фон Альгерштейн недоуменно вытаращил глаза, когда увидел трех мальчишек с автоматами. «Страна варваров! Посылают вперед детей, — подумал он. — А там, у пушек и пулеметов, наверняка сидят русские и держат меня на мушке. Одно неосторожное движение, малейший признак сопротивления — и конец. — У генерала на лбу выступила холодная испарина. — Только бы они ни о чем не догадались. Важно выиграть время. Дети, пусть будут дети, черт с ними. Фон Альгерштейн еще покажет себя!»

Тина, закусив губу, вцепилась руками в броневой щит пушки и закричала:

— Ой, мальчики, стойте! У него наган есть, он поубивает вас…

Но Вовка, Санька и Михась уже подходили к немцу. Девочка от страха замерла и закрыла глаза.

Когда она снова посмотрела на дорогу, было чему удивляться. Фашист с погонами не сопротивлялся! Мальчишки подошли вплотную к нему. Санька и Михась наставили автоматы. А Вовка смело забрал у немца пистолет, засунул себе в карман, потом взял фашиста за руку и отвел ее назад, за спину. Офицер сам, помогая Вовке, подал вторую руку. Оказывается, фашисты бывают и трусливые. Вовка расстегнул ремешок и скрутил им руки пленного.

«Надо бы и ноги спутать, как лошади, когда пасут их в ночном, тогда никуда не убежит», — подумала Тина.

Такая мысль пришла не только ей. Валентина увидела, как Санька протянул свой ремешок, показывая на ноги фашиста.

Когда немец был связан по рукам и ногам, Вовка и Михась осмотрели остатки легковой автомашины, обыскали убитых. Трофеи оказались богатыми.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой немцы ищут генерала

— А где он находится, этот твой Заячий хвост? — спросил Вовка у Тины, когда они решили вести туда пленного

— Рядом совсем! И тыщи шагов не будет. Только осторожно надо идти, трясина кругом.

Заячьим хвостом жители окрестных деревень называли крошечный полуостровок в огромном болоте, к которому вела узенькая лента твердой земли, шириной в один–два шага. Полуостровок маленький, неприметный, словно хвост у зайца, поэтому его так и назвали. Издали его и не заметишь среди зарослей осоки, камыша и тощих деревьев.

— Батька рассказывал, что на Заячьем хвосте в гражданскую войну жили партизаны, — закончила рассказ Валентина. — Они полк белых разбили в этих местах.

— А теперь мы туда пленного полковника приведем, — сказал Санька. — Оттуда не убежит.

— А может, он вовсе и не полковник, а взаправдашний генерал, — сказал Михась. — Вишь, какие у него погоны витые и кресты на груди.

— Фи, кресты. Да еще черные. — Валентина скривила презрительно губы. — Ни за что бы не надела такие.

— Это их боевые ордена, — пояснил Вовка. — Видно, наших много побил, раз столько наград имеет.

— Дал бы я ему еще один крест, только березовый, — пробурчал Санька, по–прежнему не одобрявший пленение фашиста. — Намучаемся мы с ним еще.

— Ха! Сказанул! — ответил Михась. — Вишь, какой он смирный. Хотя и генерал, а тоже понимает, что жизнь на волоске висит. Мы его в штаб Красной Армии приведем, нам за него награду выдадут и в «Пионерской правде» карточки наши пропечатают, напишут: «Пионеры взяли в плен главного фашистского генерала». Вот как будет!

Фашист не сопротивлялся, покорно выполнял волю своих победителей. И Вовку это настораживало. Глаза у него маленькие, хитрые, как у лисы. По всему видать, много знает, такой мигом может обдурить. Прав Санька, нечего с ним валандаться. Однако и Михась дело говорит. Вот папка обрадуется, когда узнает, что его сын генерала взял в плен! А ребята из школы? Все эти мысли пронеслись в Вовкиной голове в какое–то мгновение, пока он наблюдал за пленным.

— Санек, если убьем его, то кто нам поверит, что мы генерала в плен брали? Чем докажем? — сказал Вовка.

Довод был убедительный, и Санька лишь пожал плечами, как бы говоря: делай что знаешь, ты командир.

Вид у генерала был далеко не грозный, а скорее смешной: седой, в мундире, при орденах, со связанными руками, спутанными ногами. Шел он медленно, даже, казалось, нарочно медленно, часто спотыкался, падал. Виновато улыбаясь тонкими губами, он щурил глаза и приговаривал:

— Киндер, гут, гут! Очень карош!

Поднимался он, как Вовке казалось, нехотя, кряхтел, тяжело дышал, хотя не чувствовалось, что он устал. И Вовка грозно покрикивал на пленного:

— А ну вставай! Не придуривайся!

Когда подошли к перешейку, соединяющему Заячий хвост с землей, Тина сказала:

— Дальше поведем только фашиста, Стелку оставим тут, нечего ей там делать. Угодит в трясину, не вытащим.

Санька тоже решил остаться.

— Чего нам всем переться в болото? — сказал он.

— Струсил?

— Ни капельки. Просто противно смотреть, как этот генерал притворяется. Разрешите остаться, товарищ командир, корову покараулю?

— Ладно. — Вовка махнул рукой. — Оставайся. Только автомат отдай Михасю.

— Пожалуйста.

Михась с жадностью схватился за автомат и проворно защелкал затвором.

Узкая полоска перешейка густо поросла травой. Идти было трудно, вода хлюпала под ногами, иногда она доходила до щиколоток. Генерал шел медленно, ощупывая путь. Он уже не падал, а только опасливо косился по сторонам. Михась с завистью смотрел на его сапоги.

— Далеко ли еще? — спросил Вовка.

— Кусты видишь? Там и Заячий хвост будет.

Среди торчащей из болота осоки и камыша Вовка еле различил невысокие заросли кустов. «Здорово замаскирован», — подумал Вовка.

Полуостров был уже близко, но довести до него генерала оказалось не так легко. Фашист часто останавливался, долго выбирал место, куда поставить ногу, охал, жалобно кряхтел, что–то бормотал по–немецки. Только под дулами автоматов он покорно добрел до кустов. Почувствовав под ногами твердую сухую почву, немец заметно повеселел.

— Гул, гут, киндер!

И, улыбаясь, опустился на траву, вытянув ноги, всем своим видом показывая, что дальше идти не может.

— Что же, сиди тут, отдыхай, — сказал Вовка и повернулся к Михасю. — Будешь охранять генерала до захода солнца. Потом тебя сменим. Понял?

— Ха! Конечно, понял. — Михась был доволен, что именно ему первому поручили караулить фашиста. — Будьте уверены!

— Мы с Тинкой пойдем назад. Надо Стелку доить.

— Мне тоже жрать хочется, живот подвело.

— Принесем и тебе, не беспокойся. — Вовка понизил голос и кивнул в сторону пленного. — Будь осторожен. В случае чего сразу стреляй.

Михась понимающе кивнул.

В гарнизоне готовились к встрече генерала. Полковник Пауль Редлер получил телефонограмму из штаба дивизии, в которой сообщалось, что генерал–лейтенант Франц Иосиф фон Альгерштейн, инспектор генерального штаба сухопутных войск, направляющийся в Минск, проследует через вверенный полковнику район.

Полковник Редлер, не теряя напрасно времени, провел инспекторскую проверку, потом, собрав офицеров, предупредил подчиненных о приезде генерала.

К встрече генерала–инспектора деятельно готовились. Офицер службы безопасности длинноногий обер–лейтенант Штум и начальник гестапо лейтенант СС Пайдорер подняли на ноги своих подчиненных, прочистили город, бросили в тюрьмы сотни мирных граждан.

Полковник Редлер, тщательно выбритый, холеный, в новом походном костюме (он знал, что генерал не любит особой парадности в одежде), при всех орденах, сидел в кабинете и нетерпеливо поглядывал на часы. Из штаба дивизии сообщили, что в двенадцать часов десять минут генерал Франц Иосиф фон Альгерштейн в сопровождении адъютанта и офицера связи на машине «мерседес» выехали из военного городка. Полковник Редлер знал, что это расстояние можно преодолеть за два часа тридцать минут. Значит, если генерал будет ехать без остановок (а зачем ему, собственно, останавливаться в дикой местности?), то примерно в четырнадцать часов сорок минут он появится в городе.

Чтобы оградить себя от всяких неожиданностей (старые служаки часто любят проделывать фокусы и появляться с той стороны, откуда их вовсе не ждут), полковник Редлер на дорогах, ведущих в город, выставил дозорных.

Время шло, а никаких известий не поступало. Стенные часы гулко пробили три раза. Полковник встал, прошелся по кабинету, мысленно проверяя, все ли сделано для приема важного гостя. Недоброе предчувствие не покидало его.

Минуты ожидания тянулись томительно долго. Раздался телефонный звонок. Редлер взял трубку.

— Полковник Редлер слушает.

Звонили из штаба дивизии. Начальник службы безопасности Бойлер интересовался размещением и охраной дома, в котором остановился генерал–лейтенант. Полковник Редлер терпеть не мог майора Бойлера, который со старшими строевыми офицерами держит себя высокомерно и нагло, словно они его подчиненные. Полковник Редлер, не замедлив одернуть майора, ответил вопросом на вопрос:

— Когда выехал генерал?

— Как мне доложили, в двенадцать десять. Едва генерал сел в машину, вам, полковник, была отправлена телефонограмма. — Майор Бойлер ровным, холодным тоном, в котором сквозили презрение и высокомерие, отчеканивал каждое слово. — Мне доложили, что вас тут же информировали, уважаемый полковник. Далее. Зная расстояние и скорость машины, можно с помощью элементарных действий арифметики вычислить время, которое понадобится на дорогу. Надеюсь, полковник Редлер в дружбе с математикой?.. Генерал–лейтенант фон Альгерштейн должен был прибыть в ваш гарнизон двадцать восемь минут тому назад…

Полковник Редлер смотрел на часы и чувствовал, как ладонь, сжимающая телефонную трубку, вспотела. Беда, которую он предчувствовал с утра, нагрянула. С генералом что–то случилось, случилось там, на дороге. Перебивая майора, он выдохнул в трубку:

— Генерал еще не приехал…

— Что?! Оставьте свои идиотские шуточки, полковник! — прокричал майор.

— Генерал еще не приехал… — упавшим голосом повторил Редлер. — Мы подняли тревогу.

На дальнем конце что–то звякнуло. Полковник Редлер подержал еще несколько секунд трубку, из которой доносились монотонные гудки, потом бросил ее на аппарат. «Только бы несчастье произошло не на моей территории, — мелькнула трусливая мысль. — Только бы не на моей территории. В лесу бродят остатки недобитых русских полков. Беглецы из концлагеря… О доннерветтер!»

Рев сирены оглушил гарнизон. Солдаты, поднятые по боевой тревоге, хватали оружие и бежали к машинам, не понимая, что произошло…

— Осторожнее! — Вовка протянул руку, останавливая Саньку. — Не бросай!

Санька недоуменно посмотрел на Вовку, не выпуская из рук кожаной сумки. Сумка была из добротной толстой кожи, с никелированным замком. Ее взяли в машине.

— А что с ней станется? Она крепкая. — Санька долго возился с замком, но открыть его так и не смог. — Надо же посмотреть, что тут лежит.

— По–твоему, если стукнуть сумкой о землю, замок откроется сам?

— Ага. Откроется. Почему бы и не открыться.

— А ты знаешь, что в сумке лежит?

— Нет. — Санька пожал плечами и на глазах у Вовки прощупал сумку. — Какие–то плоские плиточки.

— Дуб! — не выдержал Вовка. — А может, в сумке динамит! Он тоже плиточками.

Санька одеревенел. Он смотрел на Вовку и не мог выговорить ни слова. Потом с величайшей осторожностью опустил к ногам сумку. Минуту назад он вертел ее в руках, дергал замок, а сейчас готов бежать от нее подальше. «Пусть Вовка сам открывает ее, — подумал он, — нашел дураков с динамитом возиться. С меня хватит. Спасибочки!..»

Санька сунул ее Вовке и облегченно выдохнул.

— Где ножик? — спросил Вовка.

— У меня. — Санька достал его из кармана.

Вовка перочинным ножом сначала подрезал кожу, потом подкладку и заглянул внутрь. Там лежали плотными рядами плитки в бумажных обертках. Приятно запахло знакомым ароматом кондитерской. Вовка осторожно вынул одну плитку, развернул и, не веря своим глазам, понюхал темно–коричневую толстую пластинку, лизнул ее языком.

— Шоколад!

Он схватил сумку, перевернул, из нее посыпались шоколадные плитки.

— Ребята! — закричал Вовка. — Сюда! Шоколад!

За все дни похода на восток впервые полной мерой ощущали они радость победы: генерала взяли в плен, ели шоколад с молоком!

Обед был очень сытным, более двух плиток за раз никому одолеть не удалось.

Санька, блаженно улыбаясь, лениво растянулся под кустом. Тинка отвернулась, незаметно вытирая рукавом измазанные губы.

Вовка сосчитал оставшиеся плитки и сложил их в кожаную сумку.

— Сколько? — поинтересовался Санька, лежа вверх животом на солнцепеке.

— Двадцать шесть штук.

— Выходит, каждому еще ровно по шесть шоколадок с добавкой.

— Меньше, — поправил его Вовка, доставая из сумки три плитки. — Надо Михасю отнести.

— Три? — удивился Санька. — Не слопает он. Мы еле-еле по две осилили…

— Там не только Михась. Пленных тоже кормить полагается.

— «Полагается, полагается», — передразнил его Санька, — где видано — пленных шоколадом кормить?

— Тогда вставай! — приказал ему Вовка. — Живо!

— Зачем? — Санька лениво потянулся.

— Дуй ягоды, для него собирать. Пленных голодом морить не положено.

Но Саньке вставать не хотелось. И шоколад уже не волновал его. Он махнул рукой.

— Ладно, пусть жрет фашист и знает нашу доброту.

Тина громко рассмеялась:

— Жадина ты ленивая!

— Вот что, Санек. Отдыхай до заката, а потом пойдешь сменишь Михася. — Вовка вскинул автомат на плечо.

— Ладно, пойду… — лениво пробурчал Санька.

— Повтори!

— Есть, товарищ командир, после заката пойти на смену Михасю и караулить пленного генерала. — Санька чуть приподнялся и отдал честь. — Все понятно.

— То–то, смотри у меня! — Вовка сунул шоколад в карман. — Ну, я пошел. Отнесу им еду.

После ухода Вовки Санька и Тина некоторое время молчали. Солнце стояло низко, и лес казался притихшим.

Тинка сидела, поджав ноги, смотрела в глубь леса и думала о доме, о мамке, о бабушке и маленьком братишке. Ей вдруг показалось, что все происходящее только снится ей. Стало грустно–грустно, и слезы навернулись на глаза. Она отвернулась, чтобы Санька не видел их.

— Пойду за водой, — сказала она глухим голосом.

— И мне принеси.

— Ладно.

Тина взяла ведро и медленно пошла в ту сторону, где были окопы и стояла пушка. Там, неподалеку от дороги, в лощинке, бил родничок,

Санька некоторое время смотрел ей вслед. Он вспомнил, как Тинка не раз с восхищением смотрела на Вовку. А Саньку она почти не замечала. В ее присутствии Санька чувствовал себя странно. Говорил и поступал совсем не так, как следовало бы. А ему очень хотелось проявить храбрость, совершить какой–нибудь героический поступок.

Санька еще немного полежал, вздохнул, достал из кармана фашистский пистолет. Рассматривая его, он подумал, что Тинке следовало бы помочь нести ведро с водой. Вояка! Санька вскочил и поспешил вслед за девочкой.

Тина уже подходила к лощине, где тихо журчал ручеек, как вдруг услышала немецкую речь.

Около разбитой легковой машины суетились немцы.

Ведро выскользнуло у нее из рук. «Фашисты! Пропали мы! — мелькнуло у нее в голове. — Надо спасаться!»

Сердце бешено колотилось в груди. Она спешила. А как же ребята? Надо предупредить их. Но как? Она остановилась. Закричать? Но услышат немцы.

Валентина побежала в глубь леса. Увидев Саньку, который удивленно смотрел на нее из–за толстой сосны, Валентина закричала сиплым, сдавленным голосом:

— Немцы! Спасайся!

Санька от неожиданности присел. Глотнув слюну, он шепотом выдохнул:

— А как же Вовка и Михась?

— Надо предупредить… Бежим! — Тинка вырвалась вперед. — Скорей!

Санька торопливо достал пистолет и выстрелил вверх.

И тут же со стороны полуострова раздались автоматные очереди, послышались выкрики.

— Туда нельзя! — Валентина повернула вправо. — Айда в болото. Я знаю одно место, там спрячемся.

— Их же поймают…

— Не бойся, на Заячий хвост не пройдут.

Санька еле поспевал за ней.

Вовка уже приближался к Заячьему хвосту, когда оттуда донесся глухой крик. Вовка узнал голос Михася. Вслед за ним раздался всплеск, словно что–то тяжелое упало в воду.

Недоброе предчувствие охватило его. Сорвав с плеча автомат, Вовка побежал к полуострову.

Одиночный выстрел, словно удар грома, прогремел над лесом. Вовка на секунду задержался. В это время рядом, в лесу загремели автоматные очереди.

— Немцы!

У Вовки похолодела спина. Он замешкался. Что делать? Куда бежать? Назад, к Саньке и Тине? Или вперед, к Михасю?

Михасю труднее, он караулит пленного. Тут Вовка вспомнил про странный крик и всплеск. На полуострове что–то случилось. Надо бежать к Михасю на помощь.

Путь к Заячьему хвосту показался ему страшно длинным. За спиной грохотали выстрелы. Вовка, не думая об опасности, бежал по липкой болотной жиже, а мысли его неслись еще быстрее. Как там Михась? И Тинка с Санькой? Что с ними? Как быть с генералом?

Уберечь генерала, сохранить живым и доставить в штаб Красной Армии — этот план, Вовка понимал, им теперь осуществить не удастся. Оставалось лишь одно. Фашиста необходимо уничтожить…

Наконец Вовка выбрался на сухое место и бросился туда, где оставил Михася и пленного.

— Михась! Михась!

В ответ ни звука. Кругом пусто. Вовка осмотрелся. Может, ошибся? Нет, не ошибся. Вот примятая трава, где лежал генерал. Вот куст, где сидел Михась. Где же они?

— Михась! Михась!

Вдруг со стороны болота раздался крик, полный ужаса и безнадежности. Лесное эхо, повторявшее стрельбу, разнесло и этот вопль.

— А–а–а!..

Потом послышались крики на немецком языке. В них звучали мольба и отчаяние. Вовка кинулся к болоту.

Метрах в пятидесяти от Заячьего хвоста в липкой трясине тонул генерал. Он старался выбраться. Но трясина неумолимо засасывала его.

— Ну, гад, получай! — Вовка вскинул автомат.

Но тут вспомнил слова Валентины: «Из трясины не выбраться…» — и опустил оружие.

— Подыхай так… Фашист проклятый!

Вовка отвернулся и оторопел. Он увидел Михася. Тот, неестественно подвернув руку под себя, лежал вниз лицом.

— Михась! — Вовка наклонился над ним.

На голове Михася сквозь волосы проступала кровь. Вовка осторожно перевернул его, расстегнул рубаху, прислонился ухом к груди. Сердце работало, как часы, ровно, спокойно.

Вовка разорвал рубаху, перевязал голову Михася.

Михась открыл глаза и виновато прошептал:

— Хотел сапоги снять… Распутал ноги, а он меня каблуком…

Вовка посадил товарища, взял его за левую руку, перекинул себе через шею и, подхватив под мышки другой рукой, приподнял.

— Потерпи, друг, потерпи. Сейчас выберемся.

Выстрелы неожиданно прекратились. Лишь из трясины доносились леденящие душу вопли генерала, треск ломаемых веток, резкие выкрики команд. «Нашли, — подумал Вовка, — хотят спасать». Вдруг к воплям генерала прибавились еще два крика. Видимо, это были смельчаки, которые, пытаясь спасти генерала, сами очутились в трясине…

Вовка усмехнулся: «Близок локоть, да не укусишь, — подумал он. — Ну, кто следующий?» До Вовкиного слуха донеслись ругань, угрозы. Немецкий офицер пытался заставить солдат, но охотников лезть в трясину не нашлось.

Нести Михася оказалось не так легко. Но Вовка напрягал последние силы, он спешил. «Главное, выбраться в лес и уйти подальше, пока немцы заняты генералом», — думал он.

Но Вовка ошибался. Безопасно было здесь, на полуострове, ибо путь к Заячьему хвосту немцы не знали. А там, на берегу, их ждала засада. Они шли прямо на нее.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Вовка знакомится с партизаном и убивает Мюллера

Вовка сидел на полу, обхватив руками колени, и мрачно смотрел перед собой. В камере был полумрак. Небольшое продолговатое окошечко, разлинованное на маленькие квадраты толстыми прутьями, еле пропускало свет.

Близился вечер, и квадратные солнечные зайчики медленно ползли вверх, к потолку. Вовка следил за ними, мысленно переживая события последнего дня.

Они с Михасем попались по–глупому, сами пришли в лапы к фашистам. Едва они ступили на твердую землю, на них набросились немцы. Вовка едва успел опустить Михася и схватиться за автомат.

Однако выстрелить не удалось. Здоровенный рыжебородый немец вырвал у него из рук оружие. Второй подскочил сзади. Вовка почувствовал сильный удар по голове. В глазах стало темно, запрыгали разноцветные звездочки. Что было потом, Вовка не помнит. Не помнит, как его и Михася скрутили и бросили в кузов грузовика, как везли…

Вовка очнулся только в камере. Он почувствовал, что лежит на жестком холодном каменном полу. Все тело болело, голова странно гудела, хотелось пить.

— Воды, — прошептал Вовка и открыл глаза.

Ему никто не ответил. Вовка приподнял голову. «Где я?» — мелькнула тревожная мысль, и тут он увидел почти у потолка продолговатое окошко с толстой решеткой.

— Михась! — Вовка осмотрелся.

Камера была пуста.

Вовка обошел небольшое помещение, держась рукой за стену, чуть не опрокинул ведро с водой, ощупал обитую железом дверь. Стукнул в нее несколько раз, сначала тихо, а потом сильней и сильней. Но там, за дверью, молчали.

Вовка опустился на пол у стены, оперся о нее спиной, подтянул к груди колени, обхватил их руками и задумался. Так он просидел долго.

Сноп лучей вечернего солнца превратился из ярко–желтого в золотисто–оранжевый, и солнечный квадратный зайчик подполз по серой стене почти к самому потолку. Надвигался вечер, в камере стало почти темно. От стен тянуло сыростью. Вовка, до онемения сжимая руки, по-прежнему сидел, опираясь спиной о стену, и думал, думал, силясь разгадать: где Михась, что с ним сделали? Что теперь будет? Где Санька и Тинка?

Внезапно послышались голоса и шаги. Щелкнул замок, лязгнул отодвигаемый засов, и тяжелая, обитая железом дверь медленно, со скрипом открылась.

Вовка, сжавшись в комок, ждал, что сейчас немцы войдут в камеру, схватят его, потащат на допрос. Но этого не случилось. В камеру кого–то грубо втолкнули. Человек не удержался и упал.

Тяжелая дверь снова захлопнулась, лязгнул засов, в замке дважды повернули ключ.

Человек лежал без движения. Вовка издали смотрел на него, боясь пошевелиться. Незнакомец тяжело, прерывисто дышал. Рубаха, разодранная на спине, была в кровавых пятнах.

Отдышавшись, мужчина поднял голову. Вовка увидел его лицо. Оно было все в кровоподтеках. Левый глаз заплыл. Из разбитого носа текла темная струйка крови, на вспухших, разбитых губах засохли темные пятна. Вовке стало страшно.

Мужчина, опираясь на руки, медленно привстал, осмотрел камеру. Они встретились взглядами. Губы растянулись в подобие улыбки.

— А, это ты! — сказал он тихим, добрым голосом уставшего человека. — Очухался, значит?

Вовка недоуменно посмотрел на него.

— А вы откуда меня знаете?

— Я видел, как тебя вчера приволокли. — Мужчина с трудом поднялся и сел. — Давай знакомиться. Меня зовут Андрей Степанович.

— А меня Вовкой… то есть Владимир Батурин, — представился Вовка.

— Батурин? — переспросил Андрей Степанович, пристально разглядывая Вовку.

— Угу, — ответил Вовка, — Батурин.

— Хорошая фамилия, — сказал Андрей Степанович, и в его голосе Вовка уловил какую–то странную интонацию — не то удивление, не то недоумение.

— Ничего, жить можно, — беспечно произнес Вовка, не сводя глаз с арестованного.

— Отца давно видел?

Андрей Степанович спросил просто, но Вовка сразу насторожился. Потом тихо ответил:

— Еще до начала войны. Теперь, выходит, давно.

— А как звать отца твоего?

— А вам зачем это? — сухо сказал он.

— Ну хотя бы для того, чтобы знать, как тебя по отчеству величать.

— Зовите просто Вовка. По отчеству еще рано называть.

— Вижу, ты парень хоть и мал, но калач тертый. — Андрей Степанович помолчал и спросил: — За что же они тебя посадили?

— А вас за что?

— Не понравился, видать, представителям новой власти, вот они и схватили. Со временем разберемся. Дело нехитрое. Верно?

Вовка горько усмехнулся.

— После таких разбирательств подохнуть можно. Живого места на вас не оставили.

— А может, ты немного переборщил или, как вы там мальчишки говорите, присвистнул?

— Будто сами не видите, что с вами сделали, — ответил Вовка.

— Я-то еще ничего, выдюжил. — В голосе Андрея Степановича была все та же доброжелательность. — А вот когда тебя приволокли, так ты, друг, был как тюфяк.

— А вот и очухался! — задорно произнес Вовка.

Его ответ, видимо, понравился Андрею Степановичу, и он потрепал Вовку по плечу. Вовка благодарно улыбнулся. Ему, пожалуй, было неплохо с этим Андреем Степановичем. Взрослый, а не поучает, разговаривает с ним как равный с равным. Он находит в себе силы не только шутить, но и смеется, хотя ему больно. Еще как больно! «Мне бы научиться так», — подумал Вовка.

Вовка хотел рассказать ему все про себя, про отца, про то, как он, Санька, Михась и Тинка пробивались к своим. Но в это время в коридоре снова послышались шаги. Андрей Степанович сжал пальцами Вовкино плечо и, силой нагнув к себе, зашептал в самое ухо:

— Это за тобой, наверно. Слушай меня внимательно. На допросе не называй своей фамилии. Понял?

Тяжелая дверь отворилась, и в камеру вошел, топая коваными сапогами, здоровенный охранник. Он, словно котенка, втащил за шиворот подростка и бросил на пол.

Вовка оцепенел: Михась! У него был страшный вид, словно его топтали, били, рвали и терзали.

— Михась! — Вовка подбежал к нему. — Михась… Это я, Вовка!

Но Михась даже не пошевелился. Вовка поднял его голову, наклонился над обезображенным лицом друга.

— Это я… Вовка… Ты узнал меня?

Изо рта Михася вырвалось лишь хриплое дыхание. Андрей Степанович помог перенести Михася к стене.

— Сволочи! — выругался он. — Звери!

Андрей Степанович оторвал от рубахи кусок рукава, смочил его в ведре и обтер Михасю лицо, шею. Потом оторвал от рубахи длинную полосу и перевязал ему голову.

Надвигалась ночь. Михась метался на цементном полу, срывал со лба влажную тряпку, бредил. Он шептал какие–то бессмысленные слова. Сначала Вовка не понимал их, но потом, когда сам успокоился и перестал плакать, стал разбирать отдельные фразы. Чаще всего Михась повторял Вовкино имя, звал мать, стонал, просил воды. Кричал: «Ничего больше не знаю!»

С наступлением темноты тюрьма ожила. Чаще стали раздаваться шаги по коридору, доносились отчаянные крики истязаемых, слышалась немецкая речь, изредка грохотали выстрелы, от которых становилось жутко.

Андрей Степанович сидел рядом, обняв Вовку за плечи. Всякий раз, когда за стеной звучали выстрелы, он чуть вздрагивал и скрипел зубами.

Наконец Михась успокоился и забылся во сне. Он только тихо стонал.

— Спит? — спросил Андрей Степанович шепотом.

— Спит.

— Скоро за тобой придут.

— А вы откуда знаете? — У Вовки похолодело все внутри.

— Знаю. Тут не санаторий, а гестапо. У них ночью самое рабочее время. — Андрей Степанович выразительно сплюнул, потом шепотом спросил: — Тебя вместе с ним захватили?

— Вместе… — Вовка повернул голову к Андрею Степановичу. — Дядя Андрей, если со мной что случится, знайте, моего папку звать Петром. Петр Антонович, — и доверительно добавил: — Он майор, командир батальона.

Андрей Степанович долго смотрел на Вовку, потом задумался. Неужели рядом с ним сын командира партизанского отряда? Андрей Степанович многое мог бы рассказать Вовке об его отце. Он вместе с ним лежал в госпитале под Минском, когда туда прорвались немецкие танки. В палатах началась паника, несколько раненых командиров, чтобы не попасть в руки врага, застрелились. Батурин был из тех, кто не пал духом. Он организовал из всех, кто мог двигаться, партизанский отряд, достал у местного колхоза подводы, погрузил на них имущество, оружие. Они ушли буквально из–под носа у гитлеровцев.

Отряду приходилось на первых порах переносить большие лишения: не было боеприпасов, не хватало оружия, медикаментов и, главное, продовольствия.

В эти дни кто–то нашел листовки. В них было напечатано обращение к гражданам района. Подпольный райком партии призывал организовать сопротивление подлым захватчикам, саботировать приказы оккупантов, мстить за кровь расстрелянных и повешенных. Командир тут же собрал коммунистов и, показав им листовку, сказал:

— Надо установить связь с подпольным райкомом. Нужны добровольцы. Кто пойдет?

Вызвалось три человека, среди них был и Андрей Степанович Корольков, хорошо знавший район. До призыва в армию он работал в райкоме комсомола.

Однако едва он вошел в поселок, как встретился с Науменко, который служил в полиции. Тот узнал его. Корольков попытался скрыться, но это ему не удалось.

Обо всем этом Андрей Степанович не сказал Вовке Батурину ни слова. Еще неизвестно, как Вовка поведет себя на допросе, а пыток ему не избежать. «Лучше потом скажу», — решил Корольков. Не снимая своей ладони с Вовкиного плеча, он прижал его к себе.

— Если выберешься отсюда, передай отцу, что видел меня здесь. Мне отсюда нет выхода…

У Вовки ком застрял в горле. Он хотел возразить, сказать, что еще не все потеряно, что партизаны могут нагрянуть на гестапо и освободить.

Но сказать он ничего не успел. Открылась дверь, и, освещая камеру электрическим фонарем, вошел охранник.

— Киндер! Шнель!

Вовка понял, что пришли за ним. Он прижался к Андрею Степановичу, ища у него защиты. Андрей Степанович обнял Вовку.

— Шнель! — Охранник схватил мальчишку за руку и рванул к себе. — Шнель!

Вовка приготовился к самому страшному: сейчас его будут пытать. Он знал, что такое пытки, глядя на Михася и Андрея Степановича. Теперь пришла его, Вовкина, очередь, и он ждал. Вовка даже не предполагал, что пытки его уже давно начались. Дело в том, что лейтенант СС Карл Мюллер решил не упускать такой блестящей возможности отличиться. Кто знает, когда еще судьба даст ему в руки такое дело. Не часто же погибают генералы, да еще такие, как Франц Иосиф фон Альгерштейн.

Мюллер решил действовать наверняка. Первым он допрашивал раненого Михася. Мюллер знал, что раненых легче всего заставить говорить, тем более мальчишку. Однако план молниеносного раскрытия таинственного партизанского отряда затрещал по швам. Паренек оказался крепким орешком. Ничего вразумительного под пытками он не сказал, лишь, теряя сознание, бессмысленно повторял: «Вовка — Восыком» и «ничего не знаю».

Таинственный русский Восыком оставался загадочной личностью, хоть Мюллер не сомневался, что это он руководит партизанским отрядом.

Мюллер взялся за второго. Но тут он изменил тактику. Он решил начать с психологической обработки. По указанию Мюллера в камеру к Вовке посадили жестоко избитого Андрея Степановича. Эсэсовец был убежден, что вид окровавленного взрослого человека устрашающе подействует на мальчишку. Чтобы усилить эффект, в камеру был брошен и полуживой Михась.

Вовка остановился на пороге, жмурясь от яркого электрического света. Ефрейтор грубо ткнул его в спину.

— Шнель!

Вовка вылетел на середину комнаты, еле удержавшись на ногах. Осмотрелся. Просторное помещение. От стены отвалились куски штукатурки, обнажив красные кирпичи. Во многих местах выбоины от пуль, засохшие бурые пятна. У Вовки мороз побежал по коже. Он догадался, что это следы крови. Вовка невольно отвел взгляд и стал рассматривать массивный письменный стол, около которого стояла простая табуретка. Вовка поднял глаза и увидел немца в форме офицера. Продолговатое свежевыбритое лицо с большим подбородком и холодными колючими глазами. Он, ловко перекидывая языком сигарету из одного угла рта в другой, сверлил Вовку пристальным взглядом. Вовка опустил голову. «Сейчас начнется», — подумал он.

Офицер сказал что–то по–немецки, и ефрейтор, топая сапогами, удалился. Вовка, не поднимая головы, ждал. За спиной офицера было распахнуто окно. Оттуда лился свежий ночной воздух, насыщенный ароматом цветов и вкусными запахами еды, которые щекотали ноздри и раздражали аппетит. Вовка облизнул губы и сглотнул слюну.

— Проходи, мальчик, — сказал по–русски немец ласковым тоном. — Садись.

Вовка наморщил лоб от удивления.

— Ты, наверно, хочешь кушать? — спросил тот, когда Вовка сел на краешек табурета. — Да?

— Хочу, — признался Вовка, искоса наблюдая за офицером.

Тот подошел к двери, запер ее, потом открыл ящик стола, вынул булку и масло. Подмигнув Вовке, он перочинным ножом отрезал кусок.

— Кушай, — он протянул его Вовке. — Быстро!

Вовка двумя руками схватил кусок и, поглядывая на немца, с жадностью стал есть. Немец уселся неподалеку на край стола и, раскачивая начищенным до блеска носком сапога, улыбался и кивал головой.

Вовка уплетал булку с маслом, а мысли его работали с удвоенной скоростью. Для чего фашист его кормит? Почему так мягко разговаривает?

А немец дружески подмигивал. Прямо перед Вовкой на столе лежала кобура из желтой кожи, она была расстегнута и оттуда торчала рукоятка пистолета.

— Ты меня не бойся, — тихим доверительным шепотом произнес Мюллер и приложил палец к губам. — Тсс!

От таких слов у Вовки кусок застрял в горле. Чтобы не выдать волнения, он продолжал механически жевать.

— Я свой, — продолжал шепотом тот, — только переодетый в немецкую форму. Ты на нее не обращай внимания. — Он презрительно кивнул на свои погоны. — Это для маскировки. Ты должен мне помочь. Надо немедленно предупредить командира партизанского отряда. Ему грозит гибель. Фашисты послали в отряд предателя.

У Вовки на лбу выступила испарина.

Мюллер вошел в роль.

— Командир партизан, — продолжал он, — мой товарищ, мы с ним учились вместе в одной школе. Он очень смелый и храбрый. — Мюллер понизил голос: — Его фамилия Восыком. Он пустил под откос воинский эшелон. Ты знаешь об этом. Так знай и то, что крушение произошло благодаря мне. Это я сообщил товарищу Восыкому о том, что идет особо секретный эшелон с военным грузом. А гибель генерала? Ты думаешь, кто предупредил товарища Восыкома о времени проезда автомобиля? Я. И много других операций делалось благодаря моей информации. Понял? — И Мюллер приступил к самому главному. — Надо сообщить ему, и немедленно, иначе предатель погубит отряд.

Вовка понял все и делал вид, что очень внимательно слушает Мюллера. Мысленно он измерял расстояние до рукоятки пистолета, который лежал так близко, что стоит протянуть руку, и пистолет твой. Не поднимая головы, Вовка тихо спросил, стараясь подавить дрожь в голосе:

— Когда надо идти к Восыкому?

— Сейчас, немедленно.

— Хорошо, — одними губами прошептал Вовка, готовясь протянуть руку к пистолету. — Я проведу вас.

— Гут, киндер! — воскликнул Мюллер и тут же спохватился, мысленно проклиная себя за неосторожность.

Этого секундного замешательства Вовке было достаточно. Выхватив пистолет, он отпрыгнул в угол комнаты.

Мюллер, не раздумывая, схватил тяжелое пресс–папье и запустил в Вовку. Он ловко увернулся. В следующее мгновение гитлеровец с быстротой пантеры бросился на Вовку. Но тот уже успел снять предохранитель.

— Получай, гадина! — крикнул Вовка. — Нет никакого Восыкома, а есть просто Вовка, сын командира!

Прогремел выстрел.

— О доннерветтер! — Мюллер схватился обеими руками за грудь и стал медленно падать. — О доннерветтер!

Вовка еще дважды выстрелил и, обежав стол, вскочил на подоконник. В дверь с криками ломились фашисты. Вовка, не зная, что там, за окном, прыгнул в темноту.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Вовка находит отца

Выпрыгнув из окна, Вовка шлепнулся на цветочную клумбу. Тут же вскочил и, не оглядываясь, пустился наутек. Впереди темнел высокий деревянный забор. С разбегу Вовка взобрался на него и кинулся вниз. Но тут он зацепился краем рубахи за гвоздь и беспомощно повис на нем.

Вовка старался порвать рубаху, но она, на беду, была крепкой. А по двору уже бежали солдаты. Лучи карманных фонарей шарили по забору. В отчаянии Вовка попытался выскочить из рубахи. Он рванул ворот, срывая пуговицы, но было уже поздно. Яркий свет ослепил его. Вовка почувствовал, как сильные жесткие руки вцепились в него…

Удары сыпались со всех сторон. Теряя сознание, он видел перед собой разъяренные лица немцев.

Они забили бы Вовку насмерть, если бы не подоспел ефрейтор Макс. Он грубо растолкал взбешенных солдат.

— Назад, буйволы! Этот щенок еще нужен нам. Его надо в штаб доставить.

Ефрейтор Макс слышал телефонный разговор лейтенанта Мюллера и понимал, какую ценность представляет в данной ситуации этот маленький русский. Он один знает тех, кто убил генерала Франца Иосифа Альгерштейна. Кроме того, этот звереныш ухлопал лейтенанта Мюллера.

Растолкав солдат, ефрейтор склонился над Вовкой. Тот не шевелился. Макс торопливо сунул грубую ладонь под рубаху, прижал к груди. Уловив слабые удары сердца, он улыбнулся в прокуренные усы.

— Жив! — и приказал подчиненным: — Мешок!

Два солдата, топая сапогами, сбегали к складу, где лежали приготовленные к отправке в Германию мешки с пшеницей, быстро высыпали из одного зерно на землю и принесли его ефрейтору.

Вовку затолкали в мешок, ефрейтор сам завязал узел.

— Теперь порядок, — сказал Макс и, отыскав глазами шофера, сказал тоном командира: — Заводи свой примус.

Шофер недовольно повел плечами, но, ни слова не говоря, отправился к грузовику. Он знал, что с плешивым Максом лучше не связываться.

Вовку бросили в кузов. Ефрейтор толкнул его носком сапога. Мальчишка не шевелился.

— До штаба не очухается, — сказал Макс, раздумывая, где ему ехать: в кузове или в кабине.

— После таких оплеух вряд ли он вообще очухается, — произнес шофер, усаживаясь на свое место.

Макс еще раз взглянул на безжизненный мешок и полез в кабину.

— Трогай. — Он вынул пачку папирос, закурил. — Да побыстрее жми!

Дорога была неровной, шофер гнал машину на полной скорости. Грузовик трясся по булыжной мостовой, вздрагивал на ухабах и рытвинах. В одном месте так подпрыгнул, что ефрейтор чуть головой не вышиб лобовое стекло. Он выругался и покосился на шофера.

— Может, сбавить скорость? — спросил шофер, кривя губы.

— Не сбавить, а прибавить, — пробурчал ефрейтор, усаживаясь поудобнее.

От сильной тряски Вовка пришел в себя. Во рту он почувствовал неприятный солоноватый вкус крови, в нос лезла пшеничная пыль.

Сознание быстро прояснилось. Он вспомнил все, что с ним произошло. Вовка ощупал мешок и убедился, что он завязан. По толчкам догадался, что везут его в машине.

Лежать было неудобно. Грузовик бешено мчался, и Вовку кидало из стороны в сторону. «Топить везут, — вдруг обожгла его мысль. — Иначе для чего понадобилось фашистам заталкивать меня в мешок». Вовка где–то слышал, что вот так в прошлом веке топили бунтовщиков и восставших крестьян.

Вовка прислушался. В кузове, кажется, никого нет. Он покатился от борта к борту и стал напряженно думать о том, как бы ему выбраться из мешка.

Он обшарил карманы. В них ничего не было. «Сейчас бы ножик или хотя бы гвоздь, — с отчаянием подумал он, — а голыми руками что можно сделать?» От обиды Вовка чуть не заплакал. Неужели так глупо придется погибнуть? И тут же чуть не подпрыгнул от неожиданной смелой мысли: зубы! Есть же у него зубы!

Вовка схватил руками мешковину, стиснул ее в комок и, сунув в рот, начал быстро жевать. Он двигал челюстями с остервенением. Грубая ткань вскоре поддалась. Вовка прогрыз небольшую дырку и осмотрелся. Не теряя времени, Вовка вставил в отверстие пальцы обеих рук и принялся изо всей силы тянуть в разные стороны. Когда дыра сделалась побольше, Вовка просунул в нее ступню ноги и ухватился за край ее двумя руками. Напрягся, потянул. Мешковина не выдержала, поползла.

Только бы не заметили те в кабине. Он вылез из мешка, подкатился к борту. Дорога бешеной лентой летела под колеса. У него закружилась голова, прыгать было страшно.

Вовка ухватился за край борта, изловчился, перелез, повис на руках сзади, почти доставая ногами землю, и спрыгнул.

По инерции он пробежал несколько шагов вслед за машиной, потом со всего размаха шлепнулся, трижды перекувырнулся, обдирая руки, колени и лицо.

Не чувствуя боли, тут же вскочил на ноги и, задыхаясь от радости, от ощущения свободы, со всех ног кинулся бежать в лес. Ломая ветки, спотыкаясь, Вовка бежал и бежал в глубь леса, бежал до тех пор, пока не выдохся.

Обливаясь потом, задыхающийся, он упал в траву и уснул. Когда он открыл глаза, в лесу стоял полумрак. Небо уже чуть посветлело, звезды поблекли, а туман стлался в лощинах голубым одеялом. Кругом стояла удивительная тишина. Даже не верилось, что рядом враги, идет война.

Болели ноги, особенно ободранное колено, ныли спина и плечо.

Вовка сел, осторожно обтер колено. Потом ощупал, осмотрел синяки на теле. Их было много, и все они болели. «Совсем как побитая собака», — подумал Вовка, и вдруг от мысли, что он жив, на свободе, что он еще повоюет, ему стало весело.

Где–то далеко раздался собачий лай. Вовка насторожился. Лай повторился, но уже ближе. «Меня ищут! — Вовка вскочил на ноги. — С собакой!»

Что делать? Куда прятаться? Надо бежать!

Вовка спешил, но расстояние между ним и собакой быстро сокращалось.

Скоро лес начал редеть, пошли кусты. Запахло водой. Пробираться бесшумно сквозь кусты было трудно. Лай приближался. Вовку охватил страх.

Впереди блеснула полоса воды. Запыхавшийся Вовка остановился у крутого, обрывистого берега. Взглянув на реку, он мысленно ахнул: широкая! А вдруг не переплыву? Преследователи шли за ним по пятам. В любую секунду они могли появиться из лесу. Вовка подошел к самому краю и, раздвинув кусты, заглянул вниз. До воды было метра три. Он прыгнул и съехал вниз. Тут Вовка увидел у самой воды бревно. Видимо, его принесло сюда в паводок.

Вовка вцепился в него руками и начал сталкивать в воду. Упав, бревно быстро поплыло по течению. Вовка кинулся догонять его. Потом, взобравшись на него, стал грести двумя руками.

Сосновый лес на противоположном берегу подступал почти к самой воде. Когда Вовка пристал к илистому, заросшему травой и ивняком берегу, из леса с громким лаем выскочила огромная овчарка.

Вовка торопливо спрыгнул с бревна в воду. Впереди темнел огромный куст. Вовка направился к нему. Вода доходила до груди, а вязкое дно засасывало ноги. Вовка опустился в воду по самую шею и поднырнул под куст, уцепился за ветки, прижался к берегу, притаился. Ему было видно, как два немца, держа автоматы наготове, осматривали тот берег. Замирая от страха, Вовка старался не дышать.

Собака продолжала громко лаять. Стало холодно, но Вовка боялся пошевельнуться. Вдруг он почувствовал, что по левой ноге что–то поползло, потом остановилось на икре и укусило. Вовка нагнулся и пошарил рукой. Под пальцами он ощутил что–то скользкое, холодное, мягкое. «Пиявки!» — догадался он и легонько оторвал пиявку от ноги. Но тут сразу несколько штук впились в правую ногу.

Немцы шныряли по всему берегу, придирчиво осматривая кусты. Не найдя ничего подозрительного, повернули назад. Собака неохотно побежала за ними.

Вскоре шаги и голоса затихли. Но Вовка еще долго не решался выйти из воды.

Солнце выглянуло из–за дальней кромки леса. Стало тепло. Вовка, почувствовав себя в полной безопасности, выбрался на берег. Снял одежду, выкрутил штаны, рубаху и разложил их просушить. Сам улегся на траву, подставил спину солнечным лучам и не заметил, как уснул.

Проснулся Вовка уже вечером, когда солнце опускалось за горизонт. Он сел, поежился от прохлады, осмотрелся. От реки веяло сыростью. Вовка потянулся за одеждой. Рубаха и штаны высохли. Приятно было набросить на продрогшие плечи теплую, пахнущую солнцем и тиной рубаху.

Одевшись, Вовка поднялся и тут только по–настоящему почувствовал, как болели ссадины и ушибы. Особенно левое колено. Оно распухло и покраснело. «Перевязать надо», — подумал Вовка и вспомнил, что у него, кажется, был носовой платок. Грязный, в оружейном масле, в пятнах крови платок лежал в кармане. Но его всего хватило, чтобы один раз обернуть ногу.

Шагать с такой перевязкой оказалось нелегко. Боль усилилась. Некоторое время Вовка терпел, потом не выдержал и, сняв платок, сунул его в карман.

Страшно хотелось есть. Вовка рвал щавель, заячью капусту. От такой пищи еще только сильнее засосало под ложечкой.

Быстро темнело. Вовка решил дальше не идти. Он нарвал несколько пучков травы и сел на нее, положив голову на колени. Молча смотрел на реку, на ночной туман, что стлался над самой водой, и думал свою думу. Он не пугался наступающей темноты, не боялся леса, просто томило одиночество. С тоской вспомнил он дни, когда вместе с Санькой и Михасем ночевали в стогах. «Что с ребятами? Где они сейчас?» — эта мысль не давала ему покоя.

С легким шумом, угловато и стремительно пролетел над рекой козодой и, сложив крылья, сел на влажный песок у самой воды. Где–то спросонья закрякала утка.

Ночь прошла беспокойно. Вовка чутко прислушивался, вздрагивал от каждого шороха, от каждого всплеска волны.

Едва дождавшись рассвета, Вовка выбрался из–под куста и отправился снова в путь, на восток. Он опять обходил болота, перебирался через овраги, осторожно перебегал через открытые места. Сосновый бор сменился березовой рощей, потом густым осинником, а за осинником снова начался густой еловый лес, темный, труднопроходимый.

На третий день пути у Вовки во рту появилась такая оскомина, что он никак не мог заставить себя съесть хотя бы листик щавеля или кусочек гриба. Вовка попытался грызть кору молодых осинок, как это делают зайцы зимой, но кора была горькой, и Вовка долго плевался.

Двигаться вперед становилось все труднее. Силы таяли, Вовка часто останавливался.

На одной из таких вынужденных передышек его взгляд остановился на небольшом кусте, усеянном сочными красными ягодами. Они были очень красивы, таких Вовка никогда не видел. Не раздумывая, Вовка нарвал их целую горсть, сунул в рот и тут же стал выплевывать. Горечью обожгло язык, горло. К вечеру у Вовки разболелся живот, началась рвота. Корчась от боли, Вовка катался по траве и, держась руками за живот, беззвучно рыдал… Ему казалось, что он умирает, что нет спасения. Он мучился долго и только к ночи забылся глубоким сном.

Утром, когда Вовка открыл глаза, он не поверил, что жив. Пошевелил руками, ногами. С радостью посмотрел на небо, по которому плыли редкие облака, улыбнулся еловой ветке, что низко склонилась над ним. Вдали монотонно куковала кукушка. Вовка улыбнулся: «Я жив!»

Он сел на траву. Кружилась голова.

Солнце пригревало спину, и Вовка снова лег. Вверху, прыгая с ветки на ветку, проскакала рыжая пушистая белочка. Она на мгновение задержалась над Вовкой, посмотрела на него глазами–бусинками и, мелькнув хвостиком, скрылась в чаще леса.

К полудню ему стало лучше. Он встал и, шатаясь, добрел до березки. Обхватив ее, некоторое время отдыхал. Тут его взгляд остановился на корявой сухой ветке. Нагнулся, поднял ее. Она была длинная и достаточно крепкая. Вовка попытался было ее обломить, но не хватило сил. Тогда он заложил ее между двумя стволами березок и надавил всем телом. Ветка треснула и переломилась.

«Хорошая палка получилась, — подумал он и попробовал на нее опереться. — Крепкая, выдержит».

От дерева к дереву Вовка продолжал путь.

На шестой день вдалеке послышались глухие человеческие голоса. Вовка насторожился. Забывая об опасности, он кинулся в ту сторону, но споткнулся, упал. И тогда, плача от отчаяния, Вовка закричал. На крик никто не откликнулся. Подняться уже не было сил, Вовка лежал на земле, усыпанной прошлогодней хвоей, и горько навзрыд плакал.

Но что это? Голоса послышались совсем близко.

— Кажись, кто–то кричит, — тихо произнес партизан Иван Супонин, останавливаясь и прислушиваясь.

— Вроде бы голос человеческий, — ответил Василий. — Но ты сам говорил, что на много верст вокруг нет людского жилья.

— Больно жалостно кричит, — сказал Иван Супонин, сворачивая цигарку. — Где–то тут, недалече.

— Некогда нам останавливаться. — Василий хмуро взглянул на товарища. — В отряде ждут нас.

— С такими известиями лучше не приходить, — вздохнул Иван, — Андрей Корольков попал в лапы к немцам. Значит, связь с подпольным райкомом не установили.

Василий взял у Ивана кисет и молча стал скручивать козью ножку. Чиркнул зажигалкой, маленькое пламя осветило светлый его чуб и шрам от виска к подбородку.

— Да, плохие у нас вести. Два дня прождали напрасно. Что командир скажет?

— Слышь, Василь, опять кричит. Никак человек на помощь зовет, давай поглядим.

Вовка прислушивался. Неужели немцы?! Они пришли, чтобы схватить его! Нет, кажется, говорят по–русски. Облегченно вздохнул: свои. Вовка попытался подняться навстречу идущим к нему мужчинам, но не смог.

Один из них, подойдя, склонился над Вовкой и вдруг удивленно вскрикнул:

— Это ты, рыжий пострел? Вот так встреча!

Вовка тоже узнал его, узнал по шраму на лице. Вовка вспомнил, как он отобрал у них и оружие и карту.

— Я, — ответил Вовка и нахмурился.

— Как же ты забрался сюда?

— От немцев убежал, — сказал Вовка.

— Это тот мальчишка, помнишь, я рассказывал, что оружием снабдил нас, — обернулся Василий к товарищу. — Если бы не он, мы бы не добрались до отряда…

Иван Супонин с укоризной посмотрел на него.

— Вот оно как складывается!

Василий присел перед Вовкой.

— Лезь на спину.

Они несли Вовку по очереди. В расположение отряда добрались к обеду. Под раскидистой сосной стояла красноармейская походная кухня и полная женщина–повариха ловко орудовала огромным черпаком, разливая в чашки и миски дымящийся борщ. У Вовки потекли слюни. Он даже не обратил внимания, что его поднесли к крестьянской повозке, на которой сидел человек с забинтованной ногой. Василий доложил ему:

— И вот еще, Петр Антонович, мальчишку в лесу подобрали. Говорит, что фамилия его Батурин.

При этих словах Вовка обернулся и не поверил глазам.

— Папа! — выдохнул он и протянул руки. — Папа!..

Командир вздрогнул и побледнел.

— Вовка! — прошептал он. — Сынок! Ты…

Content

Вовка — сын командира или необыкновенные приключения в тылу врага

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой Вовка узнает, что началась война

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Вовка попадает под бомбежку

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой полк выходит из западни

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Вовку схватили фашисты

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Вовка встречает брата

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой братья дают клятву

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой мальчишки спасаются от медведицы

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой ребята очутились в особой зоне

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Вовка становится командиром танка

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой приходит третий друг

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой Михась ведет ребят на пасеку

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой мальчишки совершают диверсию

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой появляется Тинка

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой генерал сдается в плен

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой немцы ищут генерала

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Вовка знакомится с партизаном и убивает Мюллера

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой Вовка находит отца