Алексей Шляхтеров

Золотая Русь. Почему Россия не Украина?

В оформлении обложки использована репродукция картины «Поход Вольги» художника Бориса Михайловича Ольшанского

© Ольшанский Б.М., иллюстрация, 2016

© Шляхторов А.Г., 2016

© ООО «Яуза-пресс», 2016

Введение

Автор уже писал – и довольно подробно – о фактическом отсутствии в Северной Руси (Великороссии) монголо-татарского гнета в XIII–XIV веках. Ну как можно называть гнетом ситуацию, когда страна с двухмиллионным населением платила дань Орде в сумме 8000 низовых рублей серебра – то есть цене 6000 тонн зерна ржи! Или 3 кг зерна ржи с человека в год. Имела самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику. И вела торговлю с ханами по Волжскому торговому пути, связавшему Амстердам и Пекин.

Батыево нашествие поставило финальную точку в истории Киевской Руси. Но, вопреки лжи «научного официоза», вовсе не Орда погубила Русскую Землю. Небольшое войско Батыя смогло пройти русские княжества лишь потому, что к моменту нашествия Киевская Русь уже даже не агонизировала, распадаясь на части. Она просто распадалась и осыпалась, как осенняя листва. Крестоносцы сожгли Константинополь, нашего естественного православного учителя и союзника. А нас – сразу после этого, – обложили торговыми санкциями Ватикана и стали спокойно ждать, когда наши ресурсы сами упадут в руки их элит. Для надежности подталкивая сей процесс непрерывными ударами боевых католических рыцарских орденов. Так называемое, сказочное Иго не погубило, а возродило Русскую Землю. Ведь, в отличие от Англии после норманнского завоевания, монголы не переселились жить на Русь. Да, в Китае, Персии, Туране, Булгаре они селились сами, полностью порабощая местные элиты. Но в наши дела они не лезли. Не лезли и издалека, с Поволжья, как делали это в Грузии или Корее. С нами у них установились довольно доверительные отношения при символическом размере реальной дани, как с итальянскими городами Южного Крыма. Заключали династические союзы, уважительно относились к правящим династиям Владимира и Галиции. И старались кончать распри миром, а не войной. Причем делали это не из какого-то альтруизма, а из конкретной выгоды сложившейся торговли на Волжском пути. Поэтому модель их поведения была похожа на Южный Крым. И там, и на Руси они оставили местных правителей и снизили до символизма дань, чтобы эти местные правители отвечали за сохранность торговых путей – морских на Юге, в Крыму, и речных на северной Руси. Эта торговля с Востоком нас и спасла от распада на осколки и порабощения католиками.

Однако Золотая Орда «контролировала» лишь часть русской территории – огромные земли в богатой Галиции захватили поляки и венгры. Другие земли Беларуси и Украины почти без боя вошли в состав Великого княжества Литовского. А огромные и богатые земли Новгорода, Пскова и Смоленска вообще сохранили полную независимость, не имея даже мягкой вассальной зависимости, как Владимир и Суздаль от Орды или Минск от Литвы. Т. о., во второй половине XIII века на руинах Киевской Руси формируются сразу четыре конкурирующих цивилизационных проекта – Московская Русь, Новгородская Русь, Литовская Русь, Украина.

Москва получила преимущество благодаря взаимовыгодному союзу с Ордой, но и у других проектов тоже были серьезные козыри. Почему же эти пути развития оказались тупиковыми? Почему не состоялись ни Новгородская, ни Литовская, ни Галицкая (Украинская) Русь, а Москва возвысилась до статуса мировой державы, став наследницей Золотой Орды, евразийской Золотой Русью?

Почему, в конце концов, пока Россия становилась мировой державой, Украина стала – тем, чем она сейчас стала. Бесноватые пляски под идиотские выкрики «Кто нэ скачет, тот москаль». Такие же политики, беспредельно ворующие, дерущиеся под кинокамеру, как безумная свора собак, пресмыкающиеся перед Западом, радостно, по-холопски. И столь же яростно, до безумия, ненавидящие Россию и все русское. Взрывающие свои же опоры ЛЭП, ведущие в Крым. И при этом гробя свои электрические системы. Потом кое-как, обвиняя мифических, словно это марсиане, русских диверсантов, приступают к восстановлению ЛЭП. Чтобы, не достроив, снова их сломать опять. Тут даже чеховский злоумышленник просто отдыхает. Но – зачем все это? И как так вышло, что Украина, подобно России, пережила лихие 90-е годы, в нулевые годы устроила майдан, а в десятые повторила и его, и новый нырок в эти самые 90-е – повторно, безоглядно и в гораздо более жестоком и саморазрушительном варианте? Причем вразнос Украина пошла именно тогда, когда стало очевидно: Россия стала выходить из военного, политического, экономического, технологического и связанного с ними демографического кризисов. А Украина вновь вляпалась во все эти кризисы по полной. Но как такое могло произойти? Ведь чем была и считалась Украина и в СССР, и в Российской Империи? Выражаясь словами крупнейшего хозяйственника и похитителя комсомолок и спортсменок товарища Саахова, была она и кузницей, и житницей, и здравницей огромной державы. Имела лучшие в стране промышленные предприятия, верфи Крыма, Николаева, Одессы, передовой оборонный комплекс, богатейшие черноземы и развитое сельское хозяйство. И после распада СССР эта страна собиралась жить, как Франция. Но – не вышло. Экономика, технологии, навыки, уровень подготовки кадров – все стало рушиться. Россия же, наоборот, начиная с нулевых годов стала возрождаться и укрепляться. Почему? Ну, действительно: в составе СССР республика работала. И элита республиканская считалась в Союзе и компетентной, и образованной. Куда же все это пропало? Как известно, история любит повторяться. На новом уровне, развиваясь циклично, но – повторяться. Поэтому в этом вопросе будет полезно посмотреть на нашу общую историю.

Когда нам показывают, как малые дети «балакают» на камеру: «москаляку на гиляку», мы понимаем, что это – черный перебор. Со стороны взрослых. Но дурные дела там начались еще в 1320-годы, то есть при Иване Калите. Когда погибли три князя подряд, и все трое как-то странно – туманным и непонятным образом. Сначала Лев II и Андрей, а потом католик Болеслав-Юрий. Избран он был в соответствии с русским наследственным правом. При избрании на престол принял православие. А потом – оставил православный обряд и снова перешел в католичество. Вот это как? Да за такое, по понятиям Северной Руси, кощунство на престоле, любой князь в Новгороде, Владимире или Смоленске был бы немедленно сброшен в Волхов, Клязьму или Днепр. А в Галиции – ничего, прокатило. Несмотря на то что с северо-запада Русь подпирали куда более продвинутые немцы и шведы, а в Галиции – всего лишь поляки и венгры. Не было духовных сил сопротивляться? Ведь этот князь-перевертыш тоже погиб непонятно как. Как так могут погибнуть целых три легитимных правителя подряд? Причем это последние легитимные правители Галицкой Руси. И самое странное – эта историческая загадка остается таковой по сегодняшний день.

Дальше последовали – 50-летняя война за Галицкое наследство, захват Галиции Польшей, уния в Литовском княжестве, еще одна, и, наконец, печально известная Брестская уния 1596 года, развязавшая русско-польские войны и украинские восстания.

Совсем по-другому пошло развитие Северной Руси (Великороссии). И итог мы имеем совсем иной. Что есть Российская держава сегодня? Выделяются три составляющие России как мировой державы: военная, энергетическая, и географическая (страна огромна, расположена в центре Евразии, имеет выходы к Черному, Балтийскому и Баренцеву морям Атлантического океана и незамерзающие порты Тихого океана). А также набор сухопутных путей Европа – Китай. Кроме того, Россия – единственная страна в мире, которая никогда не была оккупирована и всегда имела свою государственность. Страны Нового Света, такие как США, Аргентина, Бразилия, изначально были колониями, как и страны Африки, Австралии и Океании. Страны Европы – Англия, Франция, Швеция, Германия – все не раз были оккупированы или завоеваны. Даже Швеция несколько раз попадала под оккупацию соседей датчан. Казалось бы – родственники. (Однако эти родственники вызывали восстания шведов, доказывая, как подметил Фридрих Великий, что ближние соседи и родственники часто оккупируют и грабят ничуть не хуже турок.) Как и страны Азии. Но не Великороссия. Причем эта наша государственность почти во все время существования страны была действительно суверенной. Об этом говорили и Путин, и Медведев, и Лавров. И, в общем, это верно. Просто в повседневной суете историческая слава забывается. Хотя главные и святые победы над сильнейшими вторжениями в мировой истории – Наполеона и Гитлера – россияне хорошо помнят. Вот взять тот же ЕС – и оказывается, что их суверенитет весьма ограничен. А Украина находится просто в рабстве у Госдепа. Повторим, здесь, в истории государственности и политической самостоятельности, наш сосед – антипод России. Поэтому, чтобы ответить на наш непростой вопрос о так разошедшихся путях России и Украины, мы применим, как и в прошлой книге (о Руси и Орде) распространенный в кибернетике метод сравнений. Итак, поехали.

Рождение Русской государственности. Из научного доклада:

Оказывается, среди украинцев существует популярная версия, что Россия является не Древней Русью, а Старой Украиной/Окраиной. Потому что значимый на Руси город Киев сейчас находится в составе Украины. Но эта теория разбивается вдребезги тем фактом, что первой столицей Руси была Ладога, которая входит в состав нынешней России. Туда приехал первый правитель государства Русь Рюрик, приехал с другими сподвижниками. Второй столицей Руси был Новгород, который также входит в состав нынешней России, он был столицей, а не просто значимым городом, входящим в Русь, и только третьей столицей был Киев. 60 % территории Руси находится в составе нынешней России, и еще 12 % – в составе Белоруссии.

Достаточно эмоционально, но близко к истине. А теперь давайте уже поспокойнее разберем суть вопроса. Древнерусское государство, также Киевская Русь (термин первой половины XIX века, введенный русским историком Погодиным), или НовгородКиевская Русь (термин появился в конце двадцатого века вследствие работ В.Л. Янина и масштабных раскопок в Великом Новгороде, – средневековое государство в Восточной Европе, возникшее в IX веке в результате объединения ряда славянских, литовских (в Московии, Смоленщине и Белоруссии) и финно-угорских племен под властью князей династии Рюриковичей. Уточняя значение термина «Киевская Русь», Греков отмечал следующее: «Считаю необходимым еще раз указать, что в своей работе я имею дело с Киевской Русью не в узкотерриториальном смысле этого термина (Украина). А именно в том широком смысле «империи Рюриковичей». Согласно «Повести временных лет», основание государства ассоциируется с призванием варягов (по традиции 862 год). На право называться столицей князя Рюрика претендуют Рюриково городище (часть будущего Новгорода) и Старая Ладога. В большинстве списков «Повести временных лет» первоначальной столицей Рюрика названа Ладога. «Срубиша» крепость в Ладоге, Рюрик через 2 года спускается вниз по Волхову к озеру Ильмень, где в устье реки основывает «новый город» – Новгород. В Ладоге на рубеже IX–X веков строится первая каменная крепость на Руси (открыта раскопками 1974–1975 годов).

Постройка эта претендует считаться самым древним каменным сооружением первых веков русской истории. Начало отечественного каменного дела получило, таким образом, новую, можно сказать удивительную по давности, дату своего отсчета. Ведь ничего подобного не было в то время ни в славянской Восточной Европе, ни в странах Балтийского бассейна. Что видно из этого? Во-первых, то, что украинские заявления на цивилизованность Киева и дикость Московии вообще не имеют реального смысла. Бред. И абсолютно ненаучный. Да, в Московии в это время действительно были дикие леса и мелкие поселения. А народ (голядь) говорил на литовских языках в районах нынешних Москвы и Твери и на финских языках – в районе Суздаля и Ростова. И что? Так можно и на дикость Урала или Камчатки указать. Или какого-нибудь Урюпинска. Да, на фоне Киева они были дикими. Но вот Ладога уже имела каменную крепость, а в Галиции они только через 300 лет появятся.

Все дело в том, что Россия не с Московии начиналась. И не с Киева. А с Ладоги, Изборска, Новгорода, Пскова. То есть с Верхней Руси, Новгородского Севера. Для прекращения внутренних конфликтов представители славянских и финских племен решили пригласить князя со стороны («И реша себе: князя поищемъ, иже бы владелъ нами и рядил ны по праву»). По краткому и наиболее авторитетному изложению «Повести временных лет», было решено пойти искать князя за море, к варягам-руси.

Но в русско-византийском торговом договоре 911 года перечислены имена 15 послов: «Мы от рода русского: Карлы, Инегелд, Фарлоф, Вельмоуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фаслав, Рюар, Актевоу, Труян, Лидул, Фаст, Стемид иже посланы от Олга великого князя Русского…». Большинство имен имеют скандинавскую этимологию. При этом «Повесть временных лет» сообщает очень важное пояснение. Что первый договор Олега между Византией и Русью закрепляется клятвами, которые опираются на славянские имена языческих божеств, а не скандинавские: «а Олега водиша и мужий его на роту; по Русскому закону кляшася оружьем своим, и Перуном богом своим, и Волосом скотьим богом и утвердиша мир». В следующем русско-византийском договоре 944 года та же клятва «по-закону русскому», что и в предыдущем договоре Олега, именем славянских богов Перуна и Велеса. Этот факт, с которым согласны и норманисты, и антинорманисты, говорит о том, что фундаментально Русь как государство изначально была именно государством древней восточнославянской веры. И значит – государством восточных славян.

Очень важный момент, ибо говорит о том, что народ этот (Рюрика) рассматривался своим. Одной веры. Или – готов был принять веру в Перуна и Велеса. И потому именно на него пал выбор. А дружина у Рюрика была двуязычная. Свеев и Данов (в качестве служилых дружинников) в ней хватало. И это многое объясняет. Например, славянские и скандинавские названия днепровских порогов. Или еще более классический пример: знаменитый остров Рюген (Руян) в Балтийском море. Там находился знаменитый славянский храм Святовита в славянской столице Арконе. И на этом же острове находился скандинавский Ральсвиг – с поклонением Одину. И славяне, и викинги на этом острове спокойно посещали святыни друг друга. А вот что говорит академик В. Янин.

Пресловутый «варяжский вопрос»

Сообщение о призвании Рюрика новгородцами в середине IX века вот уже более двухсот лет возбуждает эмоции с очевидной политической окраской. Борьба «норманистов» и «антинорманистов» демонстрировала явные «излишества» обеих дискутирующих сторон. «Норманисты» пропагандировали мысль о том, что правопорядок и культура были привнесены на Русь иноземными князьями. «Антинорманисты», исходившие из того обстоятельства, что рассказ о призвании записан летописцем спустя два с половиной века после указанного события, сам этот рассказ признавали легендарным, возмущаясь при этом: «Что же, разве русские люди не могли найти князя у себя дома? Зачем им понадобилось искать власть на свою шею за морем?» Раскопки в Новгороде обнаружили, что в IX в. его вообще еще не существовало. Первые элементы застройки в виде рыхлой догородской структуры возникают на его территории лишь на рубеже IX–X веков, а городом с уличными мостовыми, усадебной планировкой, системами благоустройства он становится лишь в середине Х века. Этот результат, казалось бы, подкрепил антинорманистскую версию: не было Новгорода – не было, значит, и призвания иноземного князя. Подкрепил, однако, ненадолго.

Благодаря многолетним раскопкам Е.Н. Носова на Городище, в 3 км от Новгорода (этот пункт знаменит наличием в нем княжеской резиденции, существовавшей вплоть до падения Новгорода в 1478 г.), было выяснено, что резиденция эта возникает как раз в середине IX века, свидетельствуя о присутствии здесь и варяжской дружины. Иными словами, летописная версия была подтверждена, но с некоторыми коррективами. Инициаторы приглашения: новгородские словене (с северного берега Ильменского озера), русы (из Старой Русы и окрестностей в области южного берега Ильменского озера), а также славяне – кривичи и аборигенные угро-финны. Они образовали политический союз и призвали иноземного князя еще тогда, когда Новгорода не было. А сами племена владели, по словам летописи, «каждое своей волостью». Получилось очень легитимно и демократично. Все всех уважали, и все общины имели равные права. Прояснился и механизм возникновения Новгорода спустя несколько десятилетий после призвания князя. Когда Олег с малолетним сыном Рюрика Игорем в конце IX в. ушел на юг искать иные престолы, возник вакуум власти: вместо князя на Городище осталась его двуязычная дружина. На рубеже IX–X вв. наблюдается массовое запустение городищ в новгородской округе: жившая в них родоплеменная аристократия устремляется к месту пересечения главных торговых путей. А такое место соответствует территории будущего Новгорода, и здесь возникают первоначальные аристократические городки, каждый со своим именем; здесь собирается общее вече этой политической межэтнической конфедерации. А когда в 946 г. в результате походов на Мсту и Лугу, где были подавлены значительные конкурентные центры, податная территория конфедерации резко увеличилась и к вечевому центру потекли новые потоки государственных доходов, систему первоначальных городков сменяет единый город, получивший закономерное имя Новый Город.

Итак, иноземный князь был призван. Но дело ведь в том, на каких условиях он получил власть. На этот вопрос позволяет ответить серия исключительных находок прошлого сезона, составивших его сенсацию. Начиная с 1951 года в раскопках изредка обнаруживались странные предметы в виде деревянного цилиндра с двумя взаимно пересекающимися каналами, один из которых снабжен неизвлекаемой пробкой. На поверхности таких предметов обозначены некие суммы, упоминаются «емцы» и «мечники» – княжеские чиновники, собиравшие с населения государственные доходы; встречаются также геральдические княжеские знаки и изображения меча – символа «мечника», а также упоминания географических пунктов. На некоторых предметах нацарапано слово «мех» (мешок) в контексте «мех мечника». Всего до 1999 года было найдено в слоях XI – начала XII века. 13 таких предметов.

Сочетание всех этих признаков еще 20 лет назад позволило понять назначение загадочных предметов: они служили замками (своего рода пломбами) для запирания в мешках собранных государственных доходов. И одновременно бирками, на которых указывалась сумма содержащихся в мешке ценностей, их назначение (в казну или сборщику податей, которому, согласно «Русской Правде», следовал определенный процент), а также иногда – название податной территории. Из снабженного таким замком мешка ничего нельзя было украсть, не разрезав мешок или пропущенную через замок веревку или же не расколов цилиндр.

Но самое важное, что также определилось еще 20 лет назад, состоит в том, что отрезанные от мешков бирки «емцов» и «мечников», т. е. княжеских чиновников, обнаруживались не на территории резиденций князя, а на усадьбах знатных новгородцев, из рода которых происходят знаменитые в истории Новгорода деятели XII–XV веков. Это обстоятельство не кажется случайным, если принять во внимание, что уже в древнейшем дошедшем до нас договоре Новгорода с князем говорится: «А волостей тебе, князь, новгородских своими мужами не держать, но держать людьми новгородскими, а получать дар от тех волостей». Иными словами, князь не имел права собирать доходы сам со своей дружиной (на юге такой способ назывался «полюдьем»); эти доходы собирали новгородцы, а князю передавали обусловленную сумму в виде подарка («дара»). На вновь найденных цилиндрах встречены имена бояр, уже известных как местные жители по прежним находкам берестяных грамот. Одна из них адресована боярину по имени Хотен; в ней посланный им человек отчитывается о результатах сбора пошлин на р. Мологе неподалеку от Бежецка.

Эти находки окончательно прояснили, что уже в столь раннее время контроль за сбором государственных доходов и, как мы сказали бы теперь, за формированием государственного бюджета находился в руках самих новгородцев, а отнюдь не в руках приглашенного князя. Но если это так, если указанное условие содержалось в исходном договоре середины IX в., мы не видим в приглашении князя никаких унизительных обстоятельств. В процессе возникших трений внутри межэтнической конфедерации ее члены не отдали предпочтения какой-либо одной из ее составляющих, а призвали третейского судью. Из народа, как сказано выше, который считали своим. Но самое главное во всей этой информации то, что и вечевая, и великокняжеская – обе эти формы древнерусской государственности – сложились на Русском Севере и уже оттуда распространились на юг. И богами считались славянские Перун и Велес.

А теперь посмотрим, что произошло, когда Новгород-Киевская Русь, уже православная, после правления Владимира Мономаха в начале XII века стала распадаться.

Четыре очага Руси

Итак, имеется вопрос: почему разошлись пути развития России и Украины. Но, как сейчас всем известно, после взятия Батыем Киева на месте Древнерусского государства, которого уже просто не существовало, появились четыре крупных образования: Новгородская Республика (Русь Новгородская), Русь Владимиро-Суздальская (она же позже стала – Русь Московская), Галицко-Волынская Русь и Русь Литовская (Великое княжество Литовское и Русское, оно же – ВКЛ). При этом Галицкая Русь вполне могла стать прообразом Украины, а потом и Русского государства. С другой стороны, самым сильным и в военном, и в экономическом плане сначала был Новгород. Который на поле боя успешно громил и владимиро-суздальские, и тем более литовские рати. Правда, политически Новгород изначально был слабоват из-за слабости княжеской власти. Однако появись у такой силы человек с чертами Александра Невского и Василия Калики – кто знает, как бы пошла политическая история богатого русского севера. Нам же сейчас важно понять очень важный момент: как мы видим из предыдущей моей книги, хотя война с монголами при вторжении Батыя была, гнета после нее – не было. Наоборот, была организована большая и взаимовыгодная торговля Европы и Востока через Волгу, а значит – через Русь и Золотую Орду, которая озолотила нашу страну и дала предпосылки для создания единого Русского Государства. Поэтому вопрос о России и Украине просто необходимо расширить для понимания нашего исторического развития в его ключевые моменты. И главной задачей нашего исследования становится: понять, а почему, собственно, из четырех вышеназванных кандидатов – Руси Новгородской, Московской, Литовской и Галицкой – именно Московская стала объединяющей и цементирующей при формировании нового единого могущественного государства? В чем были ее конкурентные преимущества, позволившие построить Третий Рим, Русское царство, а затем и Российскую империю? Ведь, во-первых, лоскутное Древнерусское государство, подобно Империи Карла Великого, перестало существовать задолго до прихода монгол. И окончательно распалось на княжества после взятия крестоносцами Константинополя в 1204 году. Причем драма заключалась в том, что сильнейшие русские княжества, такие как Владимирское, Полоцкое, Галицкое, продолжали сыпаться на еще более мелкие уделы. Процесс, усиливаемый санкциями Ватикана, введенными после разграбления Константинополя, только ускорял политический хаос на Руси.

В начале XIII века лишь немногие территории, некогда входившие в состав Киевского государства, отличала политическая стабильность. Исключение составляла северо-восточная часть Суздальской земли (территория Суздаля, Ростова и Владимира), примерно очерченная верховьями Волги на севере и руслом Оки на юге. Авторитет суздальского князя Всеволода III Большое Гнездо, одного из самых талантливых и дальновидных потомков Владимира I, был широко признан среди его современников-князей. К 1200 году разгорелась трехсторонняя борьба за власть между княжеской семьей из города Смоленска (Ростиславичами), потомками Олега Святославича Черниговского (Ольговичами) и Романом Мстиславичем из Волынской земли. Это была схватка за доминирующее положение на всем юге Руси, от Волынской и Галицкой земель на западе до Чернигова и Переяславля на востоке, борьба за обладание матерью городов русских – Киевом; она продолжалась, то затухая, то разгораясь с новой силой, вплоть до 1230 года, опустошив земли. В то же время на севере вслед за смертью Всеволода III Большое Гнездо в 1212 году начался период кровопролитных междоусобных войн. Но к 1200 году Суздальская земля уже явно проявляла признаки политической силы и южные князья, как правило, смотрели на великого князя владимирского как на первого среди равных или вообще как на старейшего из всех потомков Рюрика. Достаточно беглого взгляда на карту, чтобы понять, насколько способствовало развитию Суздальской земли положение водных путей. Большинство основных рек текло с запада на восток, а три из них, Клязьма, Москва и Ока, сливались с Волгой в начале ее великого поворота на юг к Каспийскому морю, что обеспечивало купцам удобные речные пути на рынки Востока. В то же время притоки Оки Москва и Угра вели на юго-запад, к Смоленску, и оттуда к Балтийскому и Черному морям, а Новгород, крупный западный торговый центр, был соединен с Тверью реками Мета и Тверца. Кроме того, притоки, равномерно разделяющие территорию между верхним течением Волги и Клязьмой, служили водными путями между большинством основных городов в междуречье, а также давали им выход к главным рекам. То есть мы видим изначальные преимущества будущей Владимиро-Московской земли: ее удобство для развития, как и произошло в будущем, Волжско-балтийской торговли. Заметим, что в первые века Руси этим путем уже пользовался Великий Новгород. Как, впрочем, и путем «из варяг в греки», на котором стоял Киев. Поэтому неудивительно, что именно Новгород с Ладогой стали первым центром русской государственности. А вот Киев, наоборот, пришел в упадок не только из-за политических усобиц, но и из-за сокращения торговли по Днепру, только подливавшем масла в огонь княжеских свар. Обмануть Госпожу Географию не удалось. Пока рядом была могущественная Византия, монопольно владевшая путями на Восток, Днепровский путь был выгоден. Несмотря на свои пороги, где суда надо было тащить волоком, выделяя на это дорогостоящую охрану из русских, тюркских и адыго-осетинских воинов. Все резко изменилось после Первого крестового похода, когда Византия потеряла монополию, а крестоносцы укрепились в портах Восточного Средиземноморья. Выгода днепровского пути упала, а Волжского, с выходом через Каспий прямо в Персию, независимо от крестоносцев, – стала расти. Но не сразу, постепенно, по мере привыкания русских людей к новому положению вещей. Любопытно, что в XI веке обширной и богатой территории на востоке Руси придавалось мало значения. Это позднее, в XIV–XVII веках, она стала центром великого Московского государства, но до 1093 или 1094 года ни Всеволод, ни его сын Владимир даже не ставили туда князей. С начала XII века Владимир Мономах проявил интерес к этой жемчужине его семейных владений. Возможно, это было связано с необходимостью либо защищать южные границы Суздальской земли, либо же противодействовать растущей угрозе восточным границам со стороны государства волжских булгар, которые в начале XII века проникали все глубже и глубже на запад по течению Волги. Какова бы ни была причина, Владимир Мономах в 1108 году основывает город Владимир на Клязьме, будущую столицу, и ставит своего сына Юрия Долгорукого князем суздальским. К моменту его смерти в 1125 году Суздальская земля была фактически независимой от Киева и находилась под управлением суверенного князя Юрия. До конца века этот район разрастался и укреплялся при трех его энергичных и выдающихся правителях: Юрии Долгоруком (1120–1157) и двух его сыновьях – Андрее Боголюбском, названном так в связи со строительством дворца в селе Боголюбово под Владимиром, и Всеволоде III (1176–1212). Юрий может быть с полным правом назван основателем Ростовско-Суздальского государства. Во время его 37-летнего правления Суздальская земля приобрела четкие границы. Определилось ее порубежье с Черниговом на юге и Новгородом на западе; появились города Юрьев Польский, Переславль Залесский (Северный Переславль), Дмитров, Москва; по всей стране строились и украшались церкви и монастыри; энергично поддерживалась колонизация неосвоенных земель. После смерти Юрия в 1157 году власть перешла к еще более напористому и самовластному правителю – его сыну Андрею Боголюбскому, которого бояре Ростова, Суздаля и Владимира провозгласили своим князем. По оценкам российских и украинских ученых, сюда в XII веке переселилось до половины населения Киевщины. Следом за князьями и их дружинниками шли монахи, а за ними всеми – горожане и крестьяне.

На юге, в Киевском княжестве, картина была совершенно иная. В конце XII века оно состояло из земель, омываемых средним течением Днепра, западными притоками Днепра – от Ужа на севере до Роси на юге – и южным притоком Припяти рекой Случь. Трудно сказать, где кончалась Киевская земля и где начиналась территория степных кочевников – половцев. Приблизительная, хотя и подвижная разделительная линия может быть прочерчена от южного течения реки Рось до верховьев Южного Буга. Междоусобная война стала теперь для Южной Руси обычным делом. Власть переходила от одной семьи к другой, от одной ветви потомков Мономаха к другой, от одной ветви черниговских князей к другой. Сами роды по мере их увеличения дробились.

В XI веке Полоцкое княжество было, по всей видимости, сильным и единым; в течение целых ста лет только два князя занимали престол – воинственный сын Изяслава Брячислав (1001–1044) и его еще более агрессивный внук Всеслав (1044–1101). В XII веке, однако, княжество распалось на несколько мелких районов (Полоцк, Минск, Витебск, Друцк, Изяславль, Логожск и, может быть, ряд других), в которых правили многочисленные сыновья и внуки Всеслава. То минские, то полоцкие князья предпринимали попытки объединить эту территорию, но безуспешно. К началу XIII века из летописей начинают исчезать даже редкие и разрозненные упоминания о Полоцке – верный признак ослабления княжества. Тогда же крестоносцами, двигавшимися по Двине, были порабощены полоцкие данники – леттские племена. В начале XIII века русские отряды под командованием полоцких князьков были выбиты из крепостей в Кукенойсе (Кокенхузене) и Герцике на Двине епископом Альбертом и его саксонцами. Давление Литвы с запада и Смоленска с востока, феодальные усобицы, типичные для XII века, периодические попытки киевских князей установить контроль над Полоцком, катастрофическая раздробленность Полоцкой земли – все внесло свою лепту. И хоть Генрих Ливонский упоминает какого-то «князя Владимира», «короля полоцкого», на переломе веков, и хоть этому княжеству удалось каким-то образом продержаться еще нескольких десятилетий, нет сомнений в том, что оно было безнадежно ослаблено в политическом и военном отношениях.

Раздробленность пришла на Северо-Восток

А в 1216 году политическая катастрофа произошла и во Владимирском княжестве. В 1215 году Ярослав Всеволодович (сын Всеволода Большое Гнездо и отец Александра Невского) был приглашен на княжение в Великий Новгород. Лаврентьевская летопись утверждает, что перед этим новгородцы изгнали Мстислава Мстиславича, но, согласно Новгородской летописи старшего извода (которой историки, как правило, больше доверяют), Мстислав сам ушел на юг. Как заметил Сухарев Ю.В., править Ярослав стал властно и жестко, даже жестоко. Двое бояр были окованы и сосланы в Тверь. Это вызвало цепную реакцию. Начались волнения и борьба партий. По крайней мере два двора были разграблены. Янин В.Л. считает, что Ярослав решил продолжить политику отца «разделяй и властвуй». Он попытался спровоцировать конфликт между боярскими группировками, чтобы, играя на их противоречиях, усилить свою власть. Но не получилось. Дальнейшее развитие событий привело к консолидации новгородцев. В Новгороде ему оставаться было опасно. Он переехал в пограничный город Торжок. И перекрыл подвоз хлеба из «низовой земли». Лояльные к нему новгородцы послали Ярославу посольство с просьбой вернуться. Посланцы были задержаны. Та же судьба постигла следующее посольство, которое возглавлял посадник Юрий Иванович. И следующее тоже было задержано. Северяне стали свирепеть. Теперь от князя отвернулось явное большинство новгородцев.

На помощь Новгороду пришел тесть Ярослава – Мстислав Удалой. Он прибыл в Новгород, где схватил и перековал сторонников Ярослава. После этого он отправил своему зятю священника с предложением мира. Ярослав мир отверг и приказал схватить и сослать в Суздальскую землю всех новгородцев, которые были в Торжке.

Началась война. Кроме новгородцев в этой войне приняли участие жители Смоленского и Владимиро-Суздальского княжеств. Ярослава поддержал его брат – великий князь Владимирский Юрий. К ним присоединились Святослав и Иван. Мстислав заключил союз со старшим Всеволодовичем – Константином Ростовским – и позвал на помощь своих родственников – Смоленских князей Ростиславичей.

В Лаврентьевской летописи про эту войну сказано очень мало. И это вполне понятно. Нет желания писать про такой разгром. Более подробно эта война описана в Новгородской летописи. В результате маневров две армии сошлись около реки Липицы (апрель 1216 г.). Согласно Новгородской летописи, Мстислав и Константин неоднократно предлагали своим соперникам мир, но Юрий, Ярослав и присоединившиеся к ним Святослав и Иван все предложения отвергли. Мстислав решил нанести главный удар отрядами новгородцев при поддержке смолян по правому флангу Всеволодовичей, где стояли стяги Ярослава. Сухарев Ю.В. считает, что это было верно и психологически – поставить против него новгородцев, горевших желанием отомстить за голод, поборы, «обиду» послов. Новгородцы предпочли идти в бой пешими. Спешились и смоляне. Преодолев болотистую, заросшую кустарником долину ручья, под градом стрел поднялись по крутому склону и ударили на конных ярославовых воинов. После долгой битвы воины Ярослава не выдержали натиска хорошо вооруженных новгородцев и стали отступать. Войска остальных братьев оказались под угрозой окружения. Новгородцы и смоленцы все глубже и глубже обходили их с фланга, оставленного воинами Ярослава. И они тоже побежали. Битва превратилась в избиение. В этой битве погибло 9233 русских воина. Цифра, конечно, завышена (ибо приведена только смоленскими авторами) раз в 5. Но это все равно больше, чем на Сити в 1238 году. Великий князь Юрий, утомив трех коней под собой, на четвертом прискакал во Владимир, где оставались одни старцы, дети, женщины и монахи. Видя вдали скачущего всадника, они думали, что князь их одержал победу и шлет к ним гонца. Но сей мнимый радостный вестник был сам Юрий, он оказался расторопнейшим жокеем в войске: без кольчуги и шлема, в одной рубашке явился под стенами столицы, в шоке ездил вокруг стены и кричал, пугая верных подданных. Кричал о том, что нужно срочно укреплять стольный город, ибо войско разбито и враг скоро будет у ворот. Но потери оказались настолько велики, что дух защитников столицы окончательно упал. Это было самое крупное и самое кровопролитное междуусобное сражение за всю историю средневековой Руси. И Владимир капитулировал на милость победителя, открыв ворота. Отношения с Новгородом вскоре были восстановлены. Ибо к тому времени уже обе стороны хорошо понимали взаимозависимость на Волжско-Балтийском пути. А также – с появлением в Прибалтике западных рыцарей – и необходимость совместной обороны Финского Залива и устья Невы как наиважнейшего участка Волго-Балтийской торговли. Но вот Великое княжество Владимирское после неудачной Липицкой битвы тоже стало разваливаться. И первым откололась самая богатая земля Великого княжества – Ростовская и Ярославская земля. С этого момента сперва Ростов, а потом Ярославль и Углич превратились в удел константиновичей, богатейший в Суздальской земле, с крупнейшими в ней городами. И практически независимый от Владимира.

Четыре территориальных проекта послекиевской Руси

Таким образом, мы ясно видим: к 1235 году Руси уже не существовало. А на ее месте зародились 4 территориальных проекта: Русь Новгородская, Русь Владимирская, Русь Галицкая и Русь Литовская – каждая из которых имела свои конкурентные преимущества и козыри. И нашей целью в данной книге является: понять, почему из всех этих четырех проектов именно Владимиро-Московский оказался самым жизнеспособным и объединил русские земли. Понять без эмоций, с помощью статистики и метода сравнений.

Итак,

1. Новгородская Республика. Наиболее развита экономически и коммуникативно. Через нее проходили практически все основные русские торговые пути, как ответвления Волго-Балтийского пути, так и важнейший северный путь из Сибири, по которому доставлялись ценнейшие меха. А также Днепровский путь, а вернее – то, что от него осталось. Имела сильнейшую и самую боеспособную армию, в хороших доспехах. Самая крутая пехота с длинными копьями и секирами, способная остановить рыцарскую конницу. И самая лучшая тяжелая конница, – «Владыкин полк» новгородского архиепископа, состоящий из закованных в латы воинов-монахов. Плюс наличие мощного ушкуйного флота, способного наносить удары и по Золотой Орде, по рекам, и по скандинавским королевствам, по морю. Удары резкие и, как правило, внезапные. За счет умения затаиться перед нападением и в речных зарослях, и в скандинавских фьордах. И, наконец, сильнейшие на Руси крепости. Однако всей этой мощи и богатству не хватало политической перспективы. А потому Новгород сам изначально не стремился к единству Руси. Им, для обретения перспективной политической цели, нужен был человек типа Александра Невского или Василия Калики. Но… Александр, в конце концов, выбрал Владимир на Клязьме.

2. Русь Литовская. Отсталая и бедная во времена могущества Киева Западная Белоруссия и современная Литва к началу XIII века получили козырь – десятки тысяч отступающих под немецким натиском из Пруссии и Полабья язычников – славян и литовцев, – нашедших здесь вторую родину и передавших местным славянам (Беларуси) и литовцам свой боевой опыт и понимание необходимости единства. Объединив свои силы с рушащимся и атакованным в Прибалтике немцами Полоцким княжеством, они получили доступ к той же Волго-Балтийской торговле, так как через этот город шел путь Рига – Смоленск – Москва, правда, уступающий основным потокам товаров через Новгород, Суздаль, Москву.

3. Русь Галицкая (+Украина). С одной стороны, по богатству вначале уступала только Новгороду. А в военном плане не уступала Владимиру и Литве, которую во второй половине XIII века даже временно ставила под свой политический контроль. Полевая армия была слабее владимирской, зато крепостные укрепления – мощнее. Не могла толком опираться на Киевщину, так как Киев все больше слабел. Так, на 1325 год Киев был одновременно вассалом Москвы, Литвы и Золотой Орды. Еще более опасна была западная граница с идеологическим (католическим) и военным давлением Польши и Венгрии, за спиной которых стоял Ватикан. Торговлю между Европой и Ордой Галиция осуществляла по Днестру, оставив попытки торга по Днепру с его порогами. Сей факт также не добавлял Киеву богатства и мощи. А дань с Киевщины в Орду, в отличие от других земель Руси, шла приличная. Около 10 % в середине и второй половине XIII века. В 1300-е годы дань с Восточной Украины тоже стала меньше, но как и насколько, мы не знаем. Уважением Киев в Золотой Орде пользовался меньшим, чем Москва, Вильно или Галич. По крайней мере, о том, чтобы выдать ханскую дочку за Киевского князя, как за Московского, Смоленского или Ярославского, – даже разговоров никаких не шло.

4. Русь Владимирская (Московская). Подобно Галицкой, попала под слабую вассальную зависимость от Золотой Орды. Впрочем, гнета не испытывала. Баскаки во Владимире и Суздале пробыли всего 4 года. Дань была символичной (1 % годового дохода). А Волжская торговля – очень велика и выгодна (800 000 –1 000 000 золотых дукатов-«червонцев» в год). Кроме того – что важно – между князьями и ханами сложились позитивные и уважительные отношения. Так, состоялось три династических брака на высшем уровне: за русских князей отдали замуж двух ханских сестер (ханов Сартака и Узбека) и 1 ханскую дочь (хана Менгу-Тимура). Кроме того, начиная с правления хана Берки на русскую службу отправлялись чингизиды царских кровей (племянник того же Берки – Царевич Петр, Чет-Мурза, двое старших сыновей Тохтамыша: Джелал ад дин и Берды). Прямо скажем, нам очень сложно представить, чтобы английский лорд отправился на службу к Шотландскому королю. Положение вещей заставляло Владимирских и Московских властей проводить разумную политику и в Орде, и в Новгороде. Но и здесь своя проблема: после замятни в Орде и ее разгрома Тимуром, вызвавшим повторную замятню, объем Волжской торговли к середине XV века существенно сократился. В то время как у Литвы появился доступ к ставшим передовыми европейским технологиям.

Рассмотрим же все эти основные варианты развития Руси. И сравним их.

Глава 1. Русь Новгородская. Олигархи гробят мудрость

Давним связям с европейским западом и севером Великий Новгород, русский Нью-Йорк нашего средневековья, обязан своим происхождением и местоположением на перекрестке важнейших водных путей: пути «из варяг в греки» и балтийско-волжскому пути. Судя по топографии кладов арабских монет, оба эти пути сходились в озере Ильмень и шли далее через Великий Новгород по Волхову в Балтийское море. Благодаря этому Великий Новгород непосредственным образом был связан как с европейским севером и западом, так и с востоком и югом. Великий Новгород был главными воротами, через которые восточное серебро поступало в балтийский регион. А позже, с XIII века, наоборот, германское и чешское серебро шло на Восток. Согласно новейшим исследованиям в области археологии, антропологии и лингвистики, заселение Новгородской земли, а следовательно, и формирование населения самого Великого Новгорода, происходило не с юга, как считалось прежде, а с южного побережья Балтики. Поселившись в бассейне озера Ильмень, выходцы из южной Балтики не утратили связи со своей «прародиной». Тесные контакты Великого Новгорода и Новгородской земли с западнославянскими землями в X–XI веках демонстрируют разнообразные археологические и нумизматические материалы. В Новгородской земле зафиксировано наибольшее количество кладов западноевропейских монет, которые начали поступать сюда в XI веке. Среди них преобладают монеты Германии, Англии, Дании; аналогичный состав наблюдается и в кладах западноевропейских монет, исходящих с территории Померании и Пруссии, т. е. с южного побережья Балтики, что также свидетельствует о безусловном родстве как самих кладов, так и названных регионов. Об устойчивых связях Великого Новгорода с южно-балтийским побережьем в раннее время (X–XI вв.) свидетельствует сходство сплавов цветных металлов, из которых были изготовлены некоторые изделия, исходящие из Великого Новгорода и из земель южной Балтики. Кроме того, многие готовые изделия, которые встречаются при раскопках Великого Новгорода в слоях X–XI веков, имеют общебалтийский характер. В последние десятилетия на Городище и в Поозерье обнаружены различные материалы IX века западнославянского происхождения. Среди них хлебные печи, наконечники стрел, некоторые типы керамики, имеющие прямые аналогии в материалах польского Поморья. Подобные предметы обнаруживаются также в самых ранних городских слоях, которые датируются серединой – второй половиной X в. Черты сходства обнаруживаются между Великим Новгородом и западно-славянскими землями и в устройстве валов, домостроительстве, изготовлении музыкальных инструментов. В частности, конструктивные особенности лировидных гуслей, найденных в Великом Новгороде, Гданьске и Ополе, оказываются идентичными и восходят к единой «школе» строительства этих музыкальных инструментов. Особого внимания заслуживают палеоботанические исследования, активно проводящиеся в последние годы на памятниках Великого Новгорода, Городища и Паозерья учеными из Кильского университета. Предварительные результаты этих работ показали, что набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в IX–XI вв., был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в славянских памятниках южной Балтики (Ольденбург), и существенно отличался от набора злаков, наиболее употребительных в то же время в расположенном по соседству с Ольденбургом скандинавском Хедебю. Перечисленные факты делают несомненным наличие тесных культурно-исторических и торговых контактов Новгородской земли и ее центра с западнославянскими землями в IX–XI вв. Вместе с тем балтийско-волжская и балтийско-днепровская водные магистрали стали теми путями, по которым в IX в. двигались скандинавы, осваивая новые территории для торговли. Следовательно, к моменту возникновения Великого Новгорода в X в. в истоке Волхова этот район был теснейшим образом связан как с западом, так и с севером Европы. Начавшиеся в IX в. контакты с северной Европой носили не только торговый, но и политический характер, что нашло отражение в призвании князя, династических браках, политических союзах. Что касается археологических материалов, то среди них обнаруживается в слое середины XII в. слиток золотистой бронзы аналогичный слиткам, происходящим с острова Готланд. Кроме того, как показал металлографический анализ, в XII в. широко распространяются предметы из цветных металлов, имеющих тесную химико-металлургическую связь с металлом Швеции. Таким образом, для XII в. характерны тесные связи Великого Новгорода со странами северной Европы, а именно: с Данией, Швецией и особенно с Готландом. Вместе с тем в XII в. в балтийской торговле происходят существенные перемены, вызвавшие появление на Балтике немецких купцов. Во второй половине столетия немецкие купцы обосновались на Готланде, который был центром балтийской торговли в то время, и основали там свою колонию. Со временем они установили контакт с давними партнерами готландцев – новгородцами – и постепенно потеснили купцов Готланда с ведущих позиций в новгородской торговле. В связи с этим примечателен конфликт, происшедший в Готланде в 1188 г. между новгородскими и немецкими купцами (очевидно, это было первое столкновение между новыми торговыми партнерами). Суть конфликта заключалась в том, что у новгородских купцов, прибывших торговать на Готланд, несправедливо были конфискованы товары. Эта акция вызвала ответные меры новгородцев, которые отправили находившихся в Великом Новгороде иноземных купцов без мира и без сопровождающего, а своих купцов не пустили на следующий год «за море». Однако взаимная заинтересованность сторон в продолжении торговли потребовала скорого урегулирования конфликта, что выразилось в заключении в 1191–1192 гг. торгового договора новгородским князем, посадником, тысяцким и всеми новгородцами с послом Арбудом, со всеми немецкими сынами и готами. Примечательно, что на первом месте после имени посла названы «немецкие сыны» как главные действующие лица конфликта. Данный договор является первым дошедшим до нас торговым договором Великого Новгорода с западными партнерами. Между тем в нем содержится ссылка на «старый мир», который был заключен, вероятно, с Готландом еще в первой половине XII в., когда в Великом Новгороде был основан Готский двор. В договоре конца XII в. были впервые письменно закреплены сложившиеся на практике правила торговли. Прежде всего устанавливалось: любое спорное дело между торговыми партнерами не могло быть поводом для конфискации товаров или прекращения торговли. Кроме того, согласно договору, необходимо было предъявлять иск только виновным лицам, а не наказывать всех немецких или новгородских купцов в случае нарушения одним из них правил торговли («немца не сажати в погреб в Новгороде, ни новгородца в немцах, но емати свое у виновата»). Эта статья закрепляла юридические нормы торговых отношений на будущее.

Вече и выборы

Вече. Вся автономия Великого Новгорода опиралась на вече – народное собрание. По старым русским понятиям, вече, в обширном значении, не было чем-нибудь определенным, юридическим; под этим названием вообще разумелось народное сходбище, и потому вечем называлось и такое сходбище, которое, с нашей точки зрения, может назваться законным, то есть правосознательное собрание народа, рассуждающего о своих делах, и такое, которое выделяется из прочей массы народа, кружок, иногда и в противоречии с общею волею народа – мятежный скоп. Так в Киевской летописи под 1169-м годом записано, что новгородцы начали веча делать по дворам тайно на князя своего. В этом смысле и сходбище военной рати на поле войны также называлось вече. Когда случались разноголосицы в Новгороде и разом возникали противные друг другу собрания народа, каждое из них равным образом называлось вече. Так, в 1342 году составилось два сборища, враждебные одно другому, одно на Ярославовом дворе, другое на Софийском, и оба назывались вечами. То же повторилось по поводу посадника Есипа Захарьина в 1388 году, когда Софийская сторона была против посадника, а Торговая за него. При такой неопределенности значения вече немудрено, что, тогда как единодержавный порядок стал брать верх, понятие о вече переходило в понятие о мятеже и слово «вечники» в Москве стало значить то же, что буяны, разбойники. Однако при неопределенности общего значения слова, вече существовало, в Новгороде, отдельно от всякого веча, большое вече, т. е. полное законное собрание, и оно-то юридически составляло верх законной власти и правления Великого Новгорода.

К сожалению, подробностей, относящихся к его существованию, так мало, что многие важнейшие вопросы остаются пока неразрешенными. Право собрания большого веча представляет ту же неопределенность. Это право не принадлежало только сановникам, облеченным властью или правительственною обязанностью. Созвать вече – значило представить дело на обсуждение народа, и потому всякий, кто считал себя вправе говорить пред народом, мог и созвать вече. Удар в вечевой колокол был знаком, что есть требование народного голоса. Случалось, созывал вече князь; но это не по какому-нибудь особенно признанному за ним праву, а потому, что князь как правитель, естественно, имеет и поводы, и необходимость говорить с народом. Вероятно, веча собирались и посадниками, которые, будучи предводителями, находились в необходимости советоваться с народом. Неизвестно, существовали ли какие-нибудь правила, чтобы не допускать неправильных созывов веча. Могли не существовать вовсе. Предполагалось, что с таким делом шутить было опасно, и, следовательно, всякий побоялся бы беспокоить напрасно весь народ. Случалось, однако, что смельчаки, надеясь на подобранную заранее партию, созывали вече и, поддерживаемые своими сторонниками, проводили свои планы – низвергали власти, устанавливали иные. Таких называли коромольниками. Вече устанавливало приговоры по управлению, договоры с князьями и с иностранными землями, объявляло войны, заключало мир, призывало князей, избирало владык; делало распоряжения о сборе войска и охранении страны; уступало в собственность или в кормленье земли; определяло торговые права и качество монеты; иногда ставило миром церкви и монастыри; устанавливало правила и законы – было таким образом законодательною властью, а вместе с тем являлось судебною, особенно в делах, касающихся нарушения общественных прав. Относительно права участия на вече и порядка собрания нет таких подробных сведений, которые бы могли дать об этом ясное понятие. Все граждане, как богатые, так и бедные, как бояре, так и черные люди, имели право быть на вече деятельными членами. Цензов не существовало. Но только ли одни новгородцы, жители города или всей Новгородской Земли, могли участвовать на вече – не вполне известно; из классов народных, упоминаемых в грамотах, видно, что там участвовали посадники, бояре, купцы, житые и черные люди. Оставляем в стороне посадников: они могли участвовать потому, что были прежде сановниками, – тут ясно само собою. Бояре-землевладельцы были сами собою уже представители не города, а всей земли; боярин мог жить в своем имении где-нибудь на Води или на Двине и приехать оттуда подавать голос на вече. Отход из Новгорода в Новгородскую Землю не лишал права гражданства: мы видим пример, что, отошедши на Вагу, Онисифор Лукич был после воеводою и посадником. Жившие на Двине, в отдаленной земле, бояре назывались все-таки новгородцами, и были между ними дети посадников, сохранявшие это наименование. Точно так же и купцы составляли класс по занятию, а не по месту жительства и, следовательно, могли проживать не в Новгороде, а в пригороде и также подавать голос; так точно мы и встречаем купцов, называемых новгородцами, но которые проживали в Торжке и в Русе – потому что там строили церкви. Житые люди участвовали на вече как жители концов, потому что при отправке посольств обыкновенно выбирались житые люди от концов (хотя, впрочем, есть примеры, что и бояре от концов выбирались). Что касается до черных людей, то участие их несомненно, но как оно совершалось – неизвестно: те ли участвовали, кто был в городе, или из волостей присылали как-нибудь выборных. Неизвестно, в какой степени, и когда, и как участвовали в новгородском вече пригороды и волости. Есть указания, что вместе с новгородцами участвовали в решении дел и пригородные жители. Эти указания не позволяют сделать заключения, что пригороды постоянно участвовали на вече корпоративно; но несомненно, что жившие в пригородах могли участвовать как новгородцы. Неизвестно, был ли какой-нибудь способ поверки приходивших на вече для предупреждения прихода тех, которые права на это не имели. Едва ли был. Место отправления собраний на воздухе и способ созыва звоном колокола заставляют предполагать неудобство к этому; притом же, когда веча собираемы были частными людьми, там уже не могло быть поверки. Вече не могло толково обсуждать подробности сложных и важных дел. Оно могло только, выслушав готовый доклад по делу, принять его или отвергнуть. Такие доклады подготовлялись для вечевых собраний особым правительственным советом. В него входили все важнейшие новгородские сановники – посадники и тысяцкие, как те, которые были в должности («степенные»), так и те, кто уже оставил должность («старые»). Во главе совета стоял в древнейшее время князь, а потом – «владыка». Совет назывался по-новгородски «господою»; немцы, торговавшие с Новгородом, называли его «Herren». Вся государственная жизнь Новгорода подлежала владению «господы»; она руководила и внешними сношениями, и вечевою деятельностью. Чем далее шло время, тем влиятельнее становился в Новгороде этот аристократический совет.

Избирая себе князя, новгородское вече вступало с ним в договор или «ряд». Оно обязывало князя целовать крест на том, на чем целовали Новгороду крест его предки: «Новгород держати в старине по пошлине». Само же вече целовало князю крест на том, чтобы его «княжение держати честно и грозно без обиды». По новгородской «пошлине», то есть по старому обычаю, князь в Новгороде был высшею военною властью. Он предводительствовал новгородскою ратью. Среди своих внутренних ссор и усобиц новгородцы очень нуждались в справедливом посреднике, который бы ни от кого из них не зависел, «любил добрых и казнил злых». Таким посредником и являлся князь. Но, чтобы сам князь не обратил своей власти против Новгорода, новгородцы ставили ему ряд условий. Они рассматривали князя как постороннего Новгороду иноземца и потому обязывали его и его дружину не приобретать в Новгородских владениях земли и челяди и не торговать самому, без посредства новгородских купцов, с немцами на немецком дворе. Таким образом, князь не мог никакими путями войти в состав новгородского общества и всегда оставался для Новгорода посторонним. В ту минуту, когда вече «показывало ему путь из Новгорода», то есть отказывало ему от власти, князь терял всякую связь с Новгородом и сейчас же мог оставить Новгородские пределы. Как постороннее Новгороду лицо князь и жил не в самом Новгороде, а верстах в трех от Новгорода, ближе к Ильменю, в так называемом Городище. Править Новгородом князь обязывался, не изменяя новгородских законов и порядков, притом с постоянным участием посадника, избранного вечем. Посадник сопровождал князя на войну, присутствовал при княжеском суде, вместе с князем назначал должностных лиц на низшие должности – словом, контролировал каждое действие князя. Управлять Новгородом князь должен был исключительно посредством новгородцев, никуда не назначая своих дружинников; кроме того, и сам он должен был находиться в Новгородских пределах, а если уезжал оттуда, то терял право управлять Новгородом. За свою службу Новгороду князь получал «дары» и «дань» в точно определенном размере и, сверх того, пользовался разными угодьями и правом охоты в особо отведенных местах. В свою очередь князь давал новгородцам различные льготы в своем княжестве, откуда он был приглашен в Новгород.

Выборные новгородские сановники, посадник и тысяцкий, вели текущие дела управления, помогая князю и в то же время наблюдая за ним. Посадник ведал гражданскими делами, а тысяцкий был предводителем новгородской «тысячи», то есть ополчения. В ведении посадника находились выборные старосты концов («кончанские», «конецкие») и улиц («уличанские», или «улицкие»). Тысяцкому были подчинены сотские – начальники десяти «сотен», составляющих тысячу. В древности всегда бывало так, что каждый чиновник не только управлял, но и судил своих подчиненных; по общему обычаю, был свой суд и у посадника, и у тысяцкого. Вече выбирало этих сановников без срока; они были на степени, то есть правили свою должность, пока были угодны вечу. Посадник всегда выбирался из знатнейших и богатейших новгородцев, из больших «бояр», и поэтому был представителем новгородской аристократии. Напротив, тысяцкий представлял собою всю новгородскую массу, входившую в «тысячу».

Управление пятин новгородских и пригородов находилось в руках выборных новгородских властей. Пятины и пригороды были приписаны к «концам» Новгорода и сносились с Новгородом через свой «конец». Что же касается до новгородских «земель» и «волостей», то степень и порядок их зависимости от Новгорода трудно определить. Ими правили, скорее всего, новгородские промышленники, которые в них заводили свои промысла и устраивали свое частное вотчинное управление.

Новгородский владыка, архиепископ, не только ведал новгородскую церковь, но имел большое значение и в политической жизни Новгорода. Он занимал первое место в новгородском правительственном совете. Он следил за деятельностью веча: всякое решение веча обыкновенно требовало «благословения» владыки; в вечевых распрях владыка являлся примирителем, входя в бушующую толпу в священном облачении и с крестом. В сношениях с иноземцами владыка часто являлся на первом месте: он своею печатью скреплял договорные грамоты, к нему иноземцы обращались за покровительством и защитою, когда их обижали в Новгороде. Двор владыки у Софийского собора и самый собор св. Софии были правительственным центром, где собиралась «господа», хранился государственный архив Новгорода и богатая Софийская церковная казна, на которую новгородцы смотрели как на государственную. Владыка управлял громадным количеством церковных новгородских земель. У него был свой штат чиновников и служни («софияне») и свой «полк» отборной тяжелой конницы, отдельно от общего новгородского ополчения. Понятно, почему новгородцам было важно самим выбирать своего владыку, а не получать назначенного со стороны.

Новгородцы обладали мощной идеологией, которая на протяжении столетий доказала свою жизнестойкость. Внешним проявлением этой идеи было прославление Господина Великого Новгорода и созидание его политического могущества. Но еще более важной составляющей частью идеи являлось служение Святой Софии. Безусловно, для православных новгородцев духовное содержание идеологии было существенней ее внешней формы, которая для них являлась только видимым, осязаемым воплощением идеи служения Святой Софии, Премудрости Божией. В политической символике Великого Новгорода его сувереном, носителем верховной власти представлялась сама Святая София. Святая София была не только именем всей поместной новгородской церкви, как это выражалось в формуле: «Святая Соборная и апостольская церковь Святой Софии». Это было имя самой республики, от этого священного имени писались договоры и торжественные грамоты, ей приносили присягу князья и власти. Она мыслилась собственницей новгородских земель, особенно церковных («дом Святой Софии»). В ней народная воля нашла себе небесный символ, свободный от капризной изменчивости настроений толпы. «Умрем за Святую Софию!» – боевой клич новгородцев. С именем Святой Софии на устах новгородцы сражались с захватчиками за свою свободу. Они твердо верили в то, что Новгородом посредством различных властных структур правит Сама Святая София. На поле брани они умирали не за какие-либо общественно-государственные институты, а за Божию Правду, которую хранил Великий Новгород. Для новгородцев само существование их города и республики было явным проявлением Божией Премудрости на Русской земле. Поэтому не удивительно столь сугубое почитание новгородцами Святой Софии. Они неизменно и усердно молились Ей о Новгороде, свято веря, что общественное и личное, духовное и земное благосостояние возможно только благодаря постоянному воплощению промысла Божия в жизни их государства.

Святая София имела у новгородцев осязаемый символ – Софийский собор. Значение этого собора для Новгорода было столь велико, что новгородский летописец смело утверждал: «Где Святая София, тут Новгород!» Новгород был республикой – Господином Великим Новгородом. Собор Святой Софии являлся его духовным центром, и существовало поверье, что Новгород охраняется «Божественной Премудростью». Софийский собор использовался не только для богослужения. Он являлся местом, где проходили различные государственные акты и торжественные церемонии, устраивались, например, приемы иностранных послов; здесь размещались библиотека и архив древнего Новгорода, хранились исторические ценности города, образцы мер и весов. Под звон Софии на площади перед собором собиралось всенародное вече, устраивались проводы воинов и встречи победителей. Собор Святой Софии воспитывал в новгородцах национально-патриотические чувства. В нем располагался пантеон героев и выдающихся деятелей Новгородской республики. Церковь Святой Софии имела патрональное значение для Новгорода и всей его земли. Там хоронили владык, иногда князей и тех граждан, которые особенными подвигами и услугами отечеству удостаивались по смерти такой чести, преимущественно когда они положили голову в бою за веру и новгородскую свободу. Быть погребенным в храме Святой Софии считалось самой высокой честью.

Архиепископ. За единую Россию

В Новгородской республике между Церковью и государством царила гармония. Более того, нигде в других городах и княжествах древней Руси Церковь не была так тесно связана с государственной жизнью, как в Новгороде. При этом православные новгородцы ставили Церковь выше государства. В других русских землях, возглавляемых князьями, такого сознательного и основанного на свободной воле единства гражданского общества, как в Новгороде, не было. В русских княжествах существовало разделение властей. Главой светской власти был князь, церковной – местный епископ. Поэтому при всем теснейшем сотрудничестве светской и церковной властей другим русским землям не удавалось приблизиться к новгородскому идеалу.

Святая София была владычицей и покровительницей города и государства. На земле ее представлял всенародно избранный архиепископ. Он, по словам Н. Костомарова, был живым выражением власти Святой Софии над Новгородом. Новгородский владыка был духовным вождем нации. По мере утраты князьями в Новгороде властных функций, монархическое начало все более и более сосредотачивалось в архиепископских палатах. Постепенно вокруг владык сформировался двор, подобный княжескому. Такое подробное описание боярства, веча и теократии республиканского Новгорода вовсе не случайно. Автор хотел показать, что в целом традиции государственности в Новгороде были несравненно более глубокими, со своим внутренним стержнем и более прочными, чем на Украине, практически без борьбы оказавшейся под властью Польши. И роль новгородской теократии и ее главы – архиепископа – была самой мудрой при процессе создания единой России.

Система избрания главы Церкви была совершенно различной в Новгороде и Москве, что определялось различиями в их политическом строе. Митрополита избирал освященный собор, при этом решающее слово принадлежало московскому государю. Из претендентов нередко одерживал верх тот, кто мог заплатить в казну больше денег. В Новгороде право избрания владыки принадлежало новгородскому вече. Шансы на избрание имели лишь наиболее популярные в республике и авторитетные иерархи. Нередко на архиепископский престол избирались простые священники или монахи, не имеющие сана. В Новгородской республике не существовало церковной бюрократии, поэтому никакая карьерная лестница к архиепископской кафедре не вела. Протекция, деньги, знатность не имели значения. От кандидата на высшую церковную должность требовались необходимые личные качества и глубокое народное уважение. Владычество в Новгороде было одним из важнейших государственных институтов республиканского времени, сравнимым с постами посадника и тысяцкого. Свидетельство тому – регулярное с середины XII века избрание новгородского епископа из среды местного духовенства, проводимое светскими лицами на вече. Не подлежит сомнению тот факт, что система выбора владыки на вече, не фиксируемая в других городах Руси, является одним из результатов политических и социальных реформ XII века в Новгороде. Высшие должности в республике могли занимать только коренные новгородцы. Некоторое исключение делалось лишь для приглашаемого князя. На архиепископа это исключение не распространялось. Почему? Потому что он, в отличие от князя, избирался на свое служение пожизненно и сместить его, опять же в отличие от князя, было не так легко. И самое главное: в Новгороде князь не обладал реальной властью, а архиепископ был носителем почти всей ее полноты. Только в ранний период церковной истории на новгородскую кафедру епископы присылались из Киева, позднее они избирались из коренных жителей Новгорода. При выборе себе архипастыря новгородцы держались неизменно одного правила: чтобы он был из местного духовенства, черного или белого, а затем обращали внимание только на достоинства избираемого, нимало не стесняясь его саном. Почему главу новгородской архиепископии избирали на вече? В древней христианской Церкви епископа выбирали и клирики, и миряне. Таким образом, в практике избрания епископа новгородцы не были оригинальны – они только следовали апостольской традиции. Как правило, на рукоположение в архиепископа вече выбирало трех кандидатов. Их имена писали на жребиях, которые клали на престол собора Святой Софии. Служили литургию. После окончания богослужения тянули жребий, который и определял имя нового владыки. Новгородцы считали, что именно таким образом лучше всего совершается божественное волеизъявление. Они говорили: «Не хотим избрания от человека, а желаем принять извещение от Бога – кого Бог захочет и Святая София». Но была и еще одна причина, по которой новгородцы избирали владыку сначала на вече, а затем жребием. Какая же? Она заключалась в том факте, что архиепископ в Новгороде не только возглавлял Церковь, но и был одним из главных государственных лиц республики. А все, что имело в Новгороде власть, силу и влияние, окончательно, по исконному народному понятию, надлежало исходить из народной воли. И отсюда необходимость избрания владыки на вече. Жребий же служил гарантией того, что архиепископский сан получит не ставленник какого-либо боярского клана, а человек, чуждый внутриполитических симпатий и заботящийся о всеобщем благе. Владыка стоял выше партий и выражал единство республики. Чтоб сделать реальной его независимость, кандидаты, избранные вечем, подвергались жеребьевке.

Основу хозяйства новгородских монастырей составляли принадлежавшие им земли. Монастырские угодья постоянно расширялись. В XIV–XV веках произошел особенно быстрый рост монастырских землевладений, «в результате которого из десятилетия в десятилетие совершалось перераспределение земельного фонда Новгородского государства в пользу монастырских вотчин. В XIV и особенно в XV веке монастыри стали играть важную роль в экономике Новгородской республики. Рост богатства монастырей не только укреплял их иммунитет, но и приводил к усилению их воздействия на государственный аппарат. Имеются факты, позволяющие говорить о своего рода сращивании мирской администрации Новгорода с администрацией некоторых монастырей». Бесспорное главенство среди всех новгородских обителей принадлежало Юрьеву монастырю. Его настоятель носил особый титул – «новгородский архимандрит». Назначал его не архиепископ, а вече. Новгородский архимандрит, наряду с посадником и тысяцким, являлся одним из высших должностных лиц республики. От новгородского архиепископа Юрьев монастырь и его архимандрит почти во всем были независимы. Эта самостоятельность объяснялась тем, что монастырь принадлежал юрисдикции веча. Более того, Юрьев монастырь не был единственной обителью, независимой от архиепископа. Автономией пользовались также те монастыри, ктиторство над которыми принадлежало пяти новгородским концам. Каждый из них имел свой монастырь, находившийся в его юрисдикции. Кончанские монастыри были для жителей концов не только средоточием церковной жизни, но и теократической основой местного самоуправления. Игумены этих монастырей, занимая видное положение среди руководителей концов, скрепляли своими печатями грамоты, составленные кончанской администрацией.

В Новгородской республике существовали десятки монастырей, ктиторами которых были влиятельные и богатые боярские семейства. Они десятилетиями строили и содержали эти монастыри на собственные средства. Такие обители становились их родовыми духовными гнездами. В стенах этих монастырей боярские семьи имели фамильные усыпальницы. Бояре, желавшие принять иноческий чин, постригались там в монашество. Все монастыри, основанные боярами одного из новгородских концов, подчинялись главному монастырю этого конца. Настоятелей родовых обителей возглавлял игумен кончанского монастыря. Во главе игуменов кончанских монастырей стоял архимандрит Юрьева монастыря. «Таким образом, новгородскую архимандритию следует представлять себе в виде особого государственного института, независимого от архиепископа, подчиняющегося вечу и формируемого на вече, опирающегося на кончанское представительство и экономически обеспеченного громадными монастырскими вотчинами».

Как уже было сказано, в Новгороде существовали параллельные властные структуры, которые возглавляли наместник, тысяцкий и князь, выбранные на вече. Как видим, подобные структуры имелись и в церковной сфере. Для чего это было нужно? Для предотвращения узурпации власти и для функционирования подлинного теократического народовластия. Архиепископ, возглавлявший белое духовенство, получал власть от веча. Новгородским монашеством руководил архимандрит Юрьева монастыря, но свой пост он также принимал от народного собрания. Таким образом, народ, составлявший Новгородскую Церковь, вручал власть своим вождям и контролировал ее.

Отношение к нашим предкам в средневековой Европе. В первую очередь – к новгородцам

В Новгороде, как и везде на Руси, можно оставлять золото или другие ценные вещи на улицах и в кабаках. Адам Бременский, германский купец.

Сегодня, в начале XXI века, наши соотечественники путешествуют по всему миру и с самыми разными целями. Кто едет в командировку, кто в отпуск, а кто-то путешествует в самом изначальном смысле этого слова, подобно Федору Конюхову или Туру Хейердалу. Одним словом, сбылась давняя мечта Геннадия Викторовича Хазанова, когда-то гневно вопрошавшего: «И сколько можно смотреть на мир глазами Сенкевича!!?». Относятся к нашим по-разному, да и люди едут тоже разные. «Русские – экстремалы». Распространенное мнение. Конюхов, Чагин, в кадре – Тактаров, Емельяненко и К. Нежелание покидать Нью-Орлеан после «Катрины» в 2005-м и Египет во время революции в 2011-м. Другие, особенно в чинной Европе, осуждают замашки шумных новых русских, порождая чудные и нелепые легенды типа: «Трое наглых русских туристов напали на двенадцать (!?) испанских полицейских и хорошенько (?) их поколотили (??)». В общем, комментарии разные, но в целом к нам явно привыкают, и русские люди становятся такими же неотъемлемыми персонами мировых просторов, как русские космонавты, непрерывно бороздящие… – просторов космических. Несмотря на всяческие санкции и контрсанкции. И, как говаривал классик, процесс, товарищи, пошел. Но вот вопрос. Наши ездили по миру и до Николая, и начиная с Горбачева. А как было раньше, особенно существенно раньше, до Петра I? И оказывается, что в средние века наши люди были гостями частыми и в Европе, и в Азии. А в XIV веке поток Русских «гостей», и купцов, и князей, достиг пиковых значений до времен Петра Алексеевича. И каково к ним было отношение?

Новгородцы, смоленцы, ладожане не только ждали к себе купцов-гостей, но и сами регулярно плавали по морю в Данию, в Любек и в Шлезвиг. И воистину удивительное дело! Почему-то немцы очень высоко оценивают русских коллег. Они не только не считают наших предков нечестными и вороватыми, но, наоборот, отдают им предпочтение перед «своими». Сила русского авторитета такова, что уважение перед русскими отражается и в документах. Русские считаются людьми глубоко порядочными, их слово надежно, а доверенные им товары и золото они никогда не присвоят. В этом, говорится, отличие русских земель от земель скандинавских и жителей Юга.

В конце XIV века Ганзейский союз (от средненемецкого Hanse – союз, товарищество) включал больше сотни городов, в том числе и Дерпт, Ригу, Ревель. Он владел монополией на торговлю в масштабах Европы. Столицей Ганзы был город Любек – тот самый, привилегию на торговлю в котором дал северным русским германский император Барбаросса. Любек решал споры между членами Ганзы, решал, будет ли Ганза воевать и какие города выступят с войском. В нем собирались съезды Ганзы.

Основой торговли и финансовых операций Ганзы были конторы в Новгороде, Брюгге (Фландрия), Лондоне, Венеции, Бергене (Норвегия). Любек – основной перевалочный пункт на сухопутном и речном пути из бассейна Балтики в Северное море. Новгород лежал в начале торговых путей, связывающих Балтику с Черным и Каспийским морями, Восточную Европу с Западной. Новгород стал очень важным, непременным партнером Ганзы, одним из основных городов Северной Европы.

Политика Ганзы во всех странах была проста: система разрешений и сдержек. Ганза жестко давила английских, фламандских и голландских купцов. Страх перед конкурентами? Не только. В Ганзе почему-то считалось, что англичане и голландцы не умеют учитывать интересов партнеров, не «живут вместе с другими», а всегда держатся сами по себе. Купцов из Новгорода немцы тоже пытались потеснить до Балтики. Но действовали чисто экономическими методами, никогда не запрещая русским торговать в других городах или открывать там конторы.

Ганза монополизировала торговлю с Новгородом. Только члены Ганзы имели право учить русский язык(!!!), торговать с русскими, а самое главное – давать русским ссуды деньгами или товаром. Почему?! Оказывается, русские – очень надежные партнеры, они всегда отдают долги, и со всеми процентами. Ссудить русскому купцу денег считалось выгодным дельцем. При этом Ганза никогда не запрещала самим русским торговать в ганзейских городах и давать ссуды немцам или другим европейцам – члены они этого союза или нет. Получается, Ганза вводила своего рода «привилегию наоборот» – привилегию для русских в ущерб «своим».

Например, купцы из Лондона не имели права давать ссуды немцам. И торговать могли не везде. То же относилось и к голландцам с итальянцами.

Русских же купцов немцы считали честными и надежными. В Ганзе действовал закон, согласно которому проторговавшийся русский купец не мог быть арестован ни в этом, ни в любом другом городе Ганзейского союза. Это может показаться странным. Действительно, почему? Это было время очень жестоких законов. Если суд устанавливал, что купец не может отдать долги или у него кончились средства, его могли приговорить даже к смертной казни, к пыткам раскаленным железом или отсечению рук и ног. Долговая тюрьма – каменный застенок или земляная яма, где «дебитор» был обречен сгнить заживо, – это еще далеко не самый страшный результат работы судебных исполнителей того времени по взысканию просроченных задолженностей.

Достоверный факт: германский архитектор, построивший один из храмов Кракова, не смог вовремя отдать ссуду. Он не отказывался от долга, только просил отсрочки. По приговору суда мастер, построивший прекрасный храм, был ослеплен. Рукой палача ему на базарной площади выжгли оба глаза раскаленным прутом. Естественно, после этого заимодавец уж точно не получил обратно своих денег.

А финансово несостоятельного русского купца не казнили и не истязали. Его, даже в стельку пьяного (с горя, от торговых неудач, конечно) где-нибудь в прибрежных кустах долины Рейна, отправляли домой, в Новгород, за свой счет, чтобы он мог опять начать торговлю и отдать долги.

Таких правил в Ганзе не было по отношению ни к каким другим купцам – ни немецким, ни английским, ни шведским, ни голландским, ни фламандским. Привилегия русским, однако. И какая! Просто фантастическая. Ведь какими бы русичи ни были классными, крутыми и честными парнями, ТАКИЕ привилегии подсознательно (да и сознательно тоже) тянут на определение – «перебор». Ну просто супербратские отношения. И тогда, если поразмыслить, нужно признать, что в этих отношениях просматриваются еще и льготы. Льготы – для самых важных, выгодных и просто необходимых торговых партнеров. И понимание, что Республиканский Новгород и великокняжеская Москва, согласованно защищают свои общие торговые интересы. А значит – имеют зрелую, устойчивую государственность и внешнюю политику. Что и привело к созданию Русского Царства.

Присоединение Новгорода. Образование Русской державы

До XV века Господин Великий Новгород – однозначно сильнейший на Руси. Особенно впечатляют результаты трех боев новгородцев с великими князьями Владимирскими. При Андрее Боголюбском Великий Новгород разбил вдрызг все его общерусское войско вместе с половецкими ханами. Это после победоносного-то взятия войсками Андрея Киева в 1169 году. Но под стенами северной столицы разгром был – страшный. Сражение вошло в историю как «бой баранов», так как новгородцы в насмешку отпускали пленных русских воинов и союзных им половцев по цене барана.

Через 50 лет – разгром великокняжеского войска владимирского вместе с Великим князем Юрием Всеволодовичем и его братом, другим сыном Всеволода Большое Гнездо Ярославом Всеволодовичем. Липицкая битва, описанная выше. Нокаут был таким звенящим, что Владимир в шоке от потерь сдался и открыл ворота без боя.

И, наконец, еще один пример. В 1316 году Великий князь Владимирский и Тверской идет в поход на Новгород. Однако ссора назревала давно, и новгородцы разгадали замыслы Михаила о решительном походе на Новгород. Они укрепили столицу, призвали жителей Пскова, Ладоги, Русы, корелов, ижерцев, вожан и серьезно готовились к битве. Получилось так, что, когда князь подошел к Новгороду, его встретило войско, не уступающее княжеской рати. Как пишет Карамзин, «князь имел еще друзей между новгородцами, но робких, безмолвных: ибо народ свирепо вопил на вече и грозил им казнью». Михаил был изумлен многочисленностью собранных Новгородом ратников. Он простоял некоторое время близ города и, тревожимый их малыми хорошо вооруженными и подготовленными отрядами с разных сторон, не отважился на решительные боевые действия, начав отступление. Чувствуя недостаток в провианте, жесткий прессинг северян, упадок духа в армии, князь решил идти назад ближайшею дорогой, сквозь дремучие леса. Там войско его окончательно потеряло дисциплину, управляемость и какую-либо организованность и между озерами и болотами не могло найти пути удобного. Кони, люди падали мертвыми от усталости и голода. Воины сдирали кожу со щитов своих, чтобы питаться ею. (Карамзин; Борзаковский.)

Пришлось бросить или сжечь обозы. Князь вышел в конце концов из этих мрачных мест с одной пехотой, малой числом, изнуренной и почти безоружной. Это было тяжелое поражение, причем без решительных сражений. Практически полная и одномоментная потеря всех рыцарских лошадей, таких дорогих и, что еще более важно, долго и с большим трудом обучаемых, была настоящей катастрофой для тверской дружины. Потому что эту потерю, в отличие от железных сабель, мечей и кольчуг, невозможно было восполнить в короткое время. Одним словом, поход закончился разгромом великокняжеской рати. Битвы с тевтонами и скандинавами также были славными для новгородского оружия. Хотя, конечно, высокая боеспособность объяснялась и хорошим вооружением новгородцев, имевших самую развитую экономику и уровень ремесла в эпоху древней Руси. Только этим можно объяснить, что новгородская пехота могла себе позволить атаковать суздальскую рыцарскую конницу снизу вверх, выбивая ее с укрепленных холмов.

Но в XV веке новгородские бояре заелись, превратились в олигархов, и боевая мощь новгородского войска стала падать. А московского, наоборот, расти. Новгородское боярство и духовенство стало больше полагаться на могущество новгородского рубля, чем на доблесть и силу новгородского войска. Так в 1428 году под Порховом новгородцы уплатили литовскому князю Витовту «за мир» 10 тысяч рублей – по тем временам огромную сумму. В 1441 году великий князь московский Василий Васильевич согласился на мир, получив выкуп с Новгорода в 8 тысяч рублей. Великий Новгород в XV веке уже не был той грозной военной силой, которая в XII–XIV столетиях не раз наносила поражения немцам и шведам, которая в XIII веке отстояла западные рубежи Руси, продемонстрировав доблесть новгородских воинов на берегах Невы и на льду Чудского озера, мужество новгородских ополченцев на полях под Раковором.

Одна из главных причин ослабления Новгорода началась с его боярской элиты. Сначала посадника новгородского избирали пожизненно. Ну, он, как правило, не доживал до смерти, его смещали, потому что шла постоянная борьба между боярскими группировками. Потом в середине XIV века был найден путь, который немного консолидировал боярство – избиралось одновременно 6 посадников. От каждого конца (их пять было) – по посаднику, а от Неревского конца – 2 посадника. Это был такой двойной большой конец, в нем числилось два соборных участка. Из этих шести человек, избранных пожизненно, каждый год выбирался главный (степенный) посадник. Если он хорошо проявлял себя на этом посту, ему продлевали срок, если нет, выбирали другого степенного посадника. Причем эта борьба за власть давала возможность боярам создавать некие средства социальной демагогии. И при шести посадниках в республиках сохранялась и конкурентность, и усердие власти в делах.

Скажем, борется боярин за власть и говорит жителям своего конца: вот вы поддержите меня, потому что сейчас правит вами боярин из другого конца, из другого района города; вот я приду к власти – все будет хорошо. Это создавало некоторую возможность балансировать вокруг власти. А потом, дальше, что получилось? Поднимается некое социальное недовольство в низах новгородских, и в начале 10-х годов XV в. стали выбирать уже не 6 посадников, а 16, потом – 24-х посадников, потом 36. То есть все боярские семьи уселись вокруг стола власти, около этого властного пирога. И всем им стало и уютно, и хорошо. Вот только качество управления начинает падать. Несмотря на сохранение должности степенного посадника. И тогда что появляется? В летописи пишут: нами правят бесправдивые бояре, у нас правды нету, у нас суда правого нет. Появляется повесть о посаднике Щиле-взяточнике, о посаднике Добрыне, который за взятку немцам разрешил сломать православную церковь и построить католический храм. И берестяные грамоты середины XV века содержат те же самые сюжеты недовольства боярством. Одним словом, зажравшиеся и потерявшие стыд олигархи погубили политическую мощь великого города.

Вечевой Новгород не только не сумел возглавить движение разрозненных русских земель к единству, но даже не ставил перед собой эту задачу. Республиканская форма государственности тех времен была жизнеспособной только в условиях феодальной раздробленности. Не случайно поэтому существование феодальных республик возможно было именно в XII–XIV веках.

Единственной политической силой, способной возглавить объединение русских земель в XV веке, была власть московского великого князя.

XV столетие было временем возникновения централизованных государств на всем Европейском континенте. Неизбежным следствием этого было поглощение республик соседними, более сильными монархическими государствами.

Изнутри крушение феодальных республик в XV веке было подготовлено развертыванием борьбы против олигархического управления государством. Борьба народных масс хотя и носила стихийный характер, объективно содействовала централизации.

Пятнадцатое столетие, разрушив традиционные средневековые торговые связи, переориентировав торговлю на обеспечение потребностей внутреннего экономического развития, ослабляло республиканские государства Венецию, Геную, Ганзу, в той или иной степени связанные с посреднической торговлей.

Пятнадцатое столетие стало трагическим для многих европейских феодальных республик. Генуэзская республика, потерпевшая поражение от Венеции в 1380 году в битве при Кьодже, неоднократно на протяжении столетия оказывалась под властью иноземцев.

Венецианская республика в XV веке потеряла многие свои владения на Средиземном море, и ее торговое могущество ослабло. Подобно расточительному наследнику, она продолжала существовать за счет накопленных богатств. Республиканское управление просуществовало здесь до наполеоновских войн только в силу незавершенности процесса политической централизации в Италии. Со второй половины XV века наметился упадок Ганзы – торгового объединения независимых городов-государств Балтийского побережья.

XV столетие с его поистине шекспировскими сюжетами и страстями и сегодня привлекает исторических романистов в их стремлении опытом истории выявить непреходящее, гуманистическое в этом опыте, раскрыть в прошлом социальные и социально-духовные предпосылки нашего нынешнего интернационального единства.

Специалисты-историки пока еще далеки от завершения политической и экономической характеристики каждой социальной категории Новгородской феодальной республики. И только оно, это завершение, может содействовать решению кардинального вопроса об общественной жизни Новгорода накануне его присоединения к Москве: определение социально-политического состава тех группировок внутри республики, которые тяготели соответственно к Москве либо были ее противниками.

Борьба сил централизации с силами сепаратизма переосмыслена у некоторых историков как конфликт великого князя с вечевым Новгородом.

Подобный подтекст не нов. Он характерен и для дореволюционной историографии, и для исторической беллетристики. Он в ограниченности политической мысли летописца XV века и в романтической идеализации демократической литературы XIX века. Он в герценовской формуле: «Москва спасла Россию, задушив то, что было свободного в русской жизни». Подобная концепция определялась не столько исторической закономерностью, сколько политическими тенденциями XIX века, борьбой с самодержавием. Однако уже для Л.И. Герцена первоочередная заслуга Москвы – в «спасении России». В этом, как подчеркивает советская историография, смысл борьбы централизации с сепаратизмом в деле объединения Русского государства. Надо прямо сказать, что к середине XV века новгородская республика в лице своего боярства превратилась из промышленно-финансовой опоры Северной Руси (и, кстати, помогая Москве в собирании земли против задиристой Твери) в откровенно реакционную силу, заигрывающую и с Ливонским Орденом, и с польско-литовской знатью. Появилась откровенная угроза перехода Новгорода под руку польского короля, что стало бы тотальной катастрофой для русского народа и объединения Руси. Присоединение Новгородской земли к Московскому княжеству было не падением Новгорода, а крушением боярской новгородской олигархии. Конечное поражение новгородских бояр в борьбе с объединяющейся Великороссией было исторически неизбежно. Оно определялось общими закономерностями исторического развития Великороссии, приводившими к ликвидации феодальной раздробленности. Московский князь боролся за единство Руси. Новгородские бояре отстаивали изжившую себя феодальную раздробленность.

Известный советский историк В.Н. Вернадский, наиболее подробно исследовавший процесс объединения Новгорода с Москвой, показал закономерность крушения феодальной республики и глубокую прогрессивность акта присоединения Новгорода к Русскому государству: «Победа великого князя над новгородским боярством была победой нового порядка над изжившей себя стариной. В 1478 году произошло политическое объединение северной Великороссии с ее центром, взявшим на себя инициативу в создании объединенного Русского государства. В этом огромное историческое значение событий 1478 года, важнейшей вехи в истории образования объединенного Русского государства. Присоединением северной Великороссии был разрешен главный вопрос русской политической жизни XV века. Политическое объединение Великороссии отнюдь не означало ни гибели, ни экономического упадка северной Великороссии. Новгород перестал быть ее политическим центром, но жизнь Новгородской земли, вошедшей теперь в состав объединенного Русского государства, не только не остановилась, а стала снова развиваться быстрыми темпами».

К середине XV столетия стало очевидным не только реакционное моральное падение новгородского боярства, но и то, что время самостоятельности Новгорода подходит к концу. Это понимала и новгородская боярская верхушка. «Господа» прекрасно сознавала, что она уже не в силах сохранить свои политические позиции. Обогатилась, комфортно устроилась политически – при тридцати шести посадниках-то. И стремилась сохранить хотя бы земли. Сохранить любой ценой. Боярская олигархия уже тогда прикидывала, с кем выгоднее быть: с Москвой или Литвой? Выбор был ограничен. Отдаться под власть Ивана III значило объединиться с Великороссией; перейти к Казимиру – порвать с Русью. Союз с Москвой сохранял православие; коалиция с Литвой порождала угрозу не только со стороны униатов, но и непосредственно со стороны католического Рима. Подчиниться Москве – безусловно, лишиться столетиями нажитого багажа политической власти и малая степень вероятности сохранить землевладение в нетронутом виде. Угроза московских «выводов» витала над новгородскими землевладельцами. Перейти к Казимиру – повысить шансы не только на сохранение цельности земельных владений, но и на возможность участия в политической жизни: власть польского короля и литовского князя все-таки была ограничена шляхетским сеймом. Новгород раскололся. Оппозиция Москве была активной и действенной, она добилась не только приглашения из Литвы потомка киевских князей Михаила Олельковича, но и одобрения вечем союза Новгорода с Литвой. Договор означал полный разрыв с Москвой и переход под власть католической Литвы, хотя и с сохранением (это специально оговаривалось соглашением) традиционного православия.

Для Москвы наступил решающий момент. Реакция, как правило, осторожного Ивана III была молниеносной.

1471 год

Весной 1471 года великий князь объявил о начале войны. Походу на Новгород Иван III придал характер защиты общенациональных интересов от впавших в «латинство» (католичество) новгородцев, хотя сохранение в Новгороде православия и оговаривалось особым соглашением с Литвой, и в Москве об этом знали. План военных действий предусматривал изоляцию Новгорода от жизненно важных районов республики.

Новгородское боярство оказалось в политическом вакууме. Псков был в союзе с Москвой. Казимир увяз в венгерских делах. Ливонский орден занял позицию дружественного в отношении Москвы нейтралитета. «Простая чадь» неохотно шла в ополчение: «литовцам» приходилось либо загонять ее силой, либо распалять демагогическими призывами, либо играть на полулегендарных воспоминаниях о былой «вольности».

14 июля 1471 года на реке Шелони произошло сражение. Сначала лучше вооруженная новгородская пехота стала теснить московскую и суздальскую. Затем, в кульминационный момент боя, ей во фланг ударила московская и татарская конница, и, хотя на помощь своей пехоте выдвинулись новгородские конные бояре, в бою наметился перелом. Однако командиры новгородской фаланги держались, ибо знали, что их отборная тяжелая конница из Владыкиного полка, подчиняющаяся приказам новгородского архиепископа, еще не тронулась с места. Сейчас тяжелые латники пойдут в атаку, наберут скорость и неудержимо, обученной железной массой, сомнут московских и татарских оболтусов Ивана. Но… вот только что-то она не атакует и не набирает свой победный ход. Мало того, она не трогается с места. Время идет, княжеские войска начинают одолевать, а помощи все нет и нет. Из-за «саботажа» тяжелой новгородской конницы победа Москвы была полной. Одновременно было сломлено сопротивление новгородцев в Двинской земле. Казнь в Русе виднейших вожаков «литовской партии» вызвала дезорганизацию новгородской правящей верхушки. Архиепископ и православная Церковь однозначно и решительно поддержали Москву, а не католическую Польшу.

Казалось бы, в этих обстоятельствах Иван III, диктуя условия Коростынского договора 1471 года, мог одним росчерком пера покончить с республикой. Однако великий князь нашел нужным разыграть внезапную умеренность. Он довольствовался выкупом и признанием своих суверенных прав, но в текст акта о подчинении республики он ввернул несколько двусмысленных слов, которые делали его верховным судьей. За несколько лет его суд в глазах новгородского плебса показал себя более обьективным и честным, чем судьи зажравшихся «родных» олигархов. Сохранив «призрак» свободы, Иван III продлил агонию Новгорода. За действиями тридцатилетнего князя стояли трезвость политического расчета и холодная логика государственного деятеля, сознание своей силы и учет потенциальных возможностей умирающей республики, которая в последнем порыве еще могла вспомнить и Невскую битву, и Ледовое побоище, и Раковорскую победу, и, если перегнуть палку, устранить нейтралитет конницы архиепископа. Что тогда?

Расчет Ивана III полностью оправдался. Шесть с половиной лет, отделяющие Коростынский договор от зимнего похода Ивана в 1477–1478 годах, были временем постепенного умирания Новгородской боярской республики, завершившегося ликвидацией «призрака» новгородской свободы. Трудно говорить о какой-либо политической линии новгородского правительства в этот период бессмысленного метания из стороны в сторону. Поход Ивана III помог прекратить существование феодальной республики. Причем когда в 1477-м он пошел на Новгород, то сперва не думал его покорять. Его природная, мудрая осторожность строителя империи взяла верх. Он допускал продолжение существования новгородской республики. Сколько? Да сколько потребуется. Он с собой вез тетрадку, в которой были собраны документы, обосновывавшие его право на земли по Северной Двине. Собственно, он хотел отнять у Новгорода двинские земли, только приблизив его падение. Благоразумно и осторожно полагая, что присоединение такой огромной и богатой республики должно быть поэтапным. Но когда он пришел в Новгород, то о Двине разговора уже не было. Новгород сдался, и в январе 1478 года был присоединен к Москве, потому что его уже некому было защищать. Вернее, защищать бояр уже никто не собирался. В московском князе простые люди, недовольные боярством, возможно, увидели защитника своих интересов.

В январе 1478 года произошло политическое объединение северной Великороссии с ее центром, взявшим на себя инициативу создания единого Русского государства.

Великие события неизбежно порождают великие легенды. С крушением Новгорода связаны многие мифологические сюжеты. Вседержитель с распростертой под куполом Софийского собора рукой; плачущие иконы в новгородских храмах; разбитый вечевой колокол… Знамения, пророчества, видения… Михаил Клопский, Зосима Соловецкий, Марфа-посадница… Легенды и реальность переплетаются, создают причудливый исторический узор.

Но в целом надо признать, что в эти решающие годы мудрость проявил не только князь Иван, но и многие новгородцы, и в первую очередь новгородская православная церковь в лице архиепископа; разумным решением НЕ использовать по полной свою тяжелую «владыкину» конницу и самые крепкие на Руси укрепления.

Таким образом, в Новгороде существовал своеобразный триумвират управления: выборный посадник, выборный архиепископ и приглашенный князь, который находился под контролем посадника и архиепископа. И при этой сложной системе правления республики на все объединение с Московским государством, не без помощи церковных деятелей, ушло всего 7 (семь) лет. В других странах на такое уходили десятилетия, как во Франции (бургундские войны) и Англии (Война Алой и Белой розы). Или столетия, как в Германии и Италии. Или – эту проблему вообще не удавалось решить, как в мечтательно «сарматской» Польше или в не менее мечтательной Венгрии. А о метаниях украинских гетманов тут лучше и не вспоминать вообще. Последовательным оказался только Богдан Хмельницкий. Вот уж действительно – Богом дан. А его сын Юрий – уже ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Но в целом, подводя итоги о роли, духе и присоединении Новгорода, нужно сделать одно важнейшее замечание. Превратившийся в столицу боярского сепаратизма во 2-й половине XV-го века Новгород тем не менее имел в своей управленческой структуре исключительно сильного сторонника присоединения к Москве, а не к Польше и Литве – Новгородского архиепископа, который и склонил часу весов в сторону Москвы – и великого будущего единой России. Прямо надо признать, что сепаратизм новгородского боярства при этом отнюдь не исчез. И уже после присоединения мятежи, ереси и заговоры здесь воспроизводились довольно регулярно, пока не были жестоко подавлены Иваном Грозным. Но главное было сделано. И, хотя венчание на царство в России произошло в 1547 году, а повторное принятие титула императора российского – в 1721-м (ибо «царь», т. е. «цесарь», и «император» по сути имеют одно и то же значение), фактически Россия стала великой державой, вставшей в один ряд с Габсбургами Австрии и Испании, именно в 1478 году при объединении Москвы и древнего Новгорода. Хотя Псков и Рязань еще оставались независимыми, а Смоленск и Брянск под властью Литвы – главный шаг в построении великой Русской державы был сделан. Добавим сразу, что, хотя этот шаг делался не один год и потребовал много политических усилий, крови было пролито гораздо меньше, чем при присоединении Восточной (Левобережной) Украины во второй половине XVII века. Северный Великий Новгород, богатый, хорошо вооруженный, оказался мудрее южной Украины. Почему? Это мы увидим позже. Здесь же стоит еще раз отметить причину новгородского тупика – непомерную жадность новгородского олигархата. Как это назидательно для наших дней!!

Глава 2. Взлет и падение Литовской Руси. Лукавость Запада

Литовцы

К IX веку литовцы, впервые упомянутые в летописях в 1009 году, состояли из нескольких племен – литвинов, жмудинов, ятвягов. Пруссы жили над Вислою и Неманом, жмудины – в устье Немана, собственно литовцы – в бассейне Вили, жемгола – на левом берегу Двины, куроны – на полуострове между Балтийским морем и Рижским заливом, летгола – латыши – на южном побережье Двины, ятвяги – между Западным Бугом и верховьями Немана. У литовцев почти не было городов. Все литовские племена жили в условиях родового быта, имея многочисленных родовых старейшин. Наша летопись и древнейшие немецкие хроники называют этих старейшин «князьями», насчитывают многие десятки их. Эти князья пользовались почетом и уважением литовцев, остальное население находилось у них в подчинении. Ни торговлей, ни ремеслами литовцы не занимались и даже не имели поселений городского типа. Они жили в лесах, в бедных хижинах, занимались земледелием или бортничеством. Культурное их развитие стояло очень невысоко. Сведения о религии литовцев сохранились у позднейших писателей. Эти сведения придают литовской религии характер стройно выработанных религиозных представлений. Но в этих сведениях имеется немало домыслов позднейшего характера. литовская религия отличалась такой же примитивностью, как и весь быт Литвы. Они верили в Перкуна, бога грома и молнии. Вообще, они поклонялись силам природы. Они почитали ужей и насекомых, любили гадания, поклонялись духам природы. Литовцы имели жрецов. Также отмечалось следующее.

Литовское племя занимает довольно удобную для жизни, большей частью плодородную страну – принеманскую. Народ этот разделяется на два племени: собственно литвинов и жмудинов. В старину литовский народ занимал большее пространство, чем теперь. В нынешней Пруссии жила особая ветвь литовского народа – пруссы, которых давили немцы. В западной России целая ветвь этого народа, так называемые ятвяги, жили в западной части Белоруссии губернии. Российское племя в XIII столетии и польское в то же время и в XIV столетии теснили литовский народ с этой стороны и совершенно поглотили ятвягское племя. Литвины остались только в Принеманской стране до Балтийского моря. Но и здесь они не имели покоя. Их жестоко давили рыцарские ордена: Прусский и Ливонский. Таким образом, с разных сторон сжимали литовский народ. Эти обстоятельства выработали в литвинах ту особенность, что они обыкновенно упираются против всего, часто даже не сознавая, почему они это делают. Стоит утвердить их в какой-либо мысли, и они защищают ее упорно, не давая себе отчета, почему упираются, чего добиваются. Древние летописцы и ученые до начала нынешнего столетия, интересуясь происхождением литовцев, сближали их с самыми различными народами: с герулами, с аланами, с немцами, с римлянами, с гелонами и будинами, со славянами. В настоящее время ученые пришли к тому заключению, что литовцы образуют особую ветвь арийского племени, как славяне, германцы и романские народы. Вместе с другими арийцами литовцы оставили Азию и поселились в восточной Европе, в бассейне реки Немана. Название «Литва» происходит от корня lit (lytus – дождь, lietas – проливной) и означает болотистую, сырую страну. Но ближе всех к ним славяне. Литовские племена жили главным образом земледелием, охотой и рыболовством, занимались пчеловодством. Коневодство составляло видную отрасль домашнего хозяйства; кумыс, как и мед, был любимым напитком литовцев. Ремесла находились в первобытном состоянии; как льняные одежды литовцев, так и их хижины были бедны и просты. Городов не было. В обмен на произведения своей страны литовцы получали от соседей медные и железные изделия: косы, серпы и особенно оружие. Приморские племена имели свои лодки, и племя Корс отличалось не только торговлей, но и морскими разбоями.

По свидетельству средневековых писателей, литовцы представляются людьми крепкого сложения, с белой кожей, румяным овальным лицом и голубыми глазами. Были очень воинственны. В домашнем быту отличались гостеприимством: бедный свободно заходил в каждый дом и ел, сколько хотел. Жен себе покупали и обращались с ними, как со служанками. Родовая месть была в полном ходу: если случалось убийство, то не могло быть никакой сделки, пока родственники убитого не убьют убийцу или его родственников. Верили в загробную жизнь, которую считали продолжением земной; мертвых сжигали с имуществом.

Население Литвы делилось на свободных и рабов. В рабы поступали военнопленные, должники и добровольно продавшие себя из-за голода. Из свободного населения выделялись некоторые роды, владевшие большим количеством земель и рабов. Из таких богатых родов выходили местные князья или кунигасы. Наравне со знатными родами пользовались большим вниманием жрецы. В политическом отношении литовские племена делились на мелкие волости, во главе которых стояли князья или старейшины. Единство литовского племени выражалось в религии и языке.

Религия литовцев во многом похожа на религию славян. Высочайшим божеством всего литовского племени был Перкунас (Перун), проявление которого – гром. Эпитеты его – «дедушка», «старец». Память о нем сохранилась в литовских песнях, пословицах и заговорах (в одной песне говорится, что у батюшки Перкуна девять сыновей: трое ударяют, трое гремят и трое бросают молнию). И в Жмуди, и в Литве, и в Пруссии поддерживались неугасимые огни (зничь) в честь Перкуна.

Жрецы были довольно многочисленны, отличались особой одеждой (с белым поясом), но не составляли особой касты; они разделялись на несколько степеней, высшая степень – кривы. Обязанность жрецов – жертвоприношения, гадания, заклинания, лечение; кривы были, кроме того, смотрителями святилищ и народными судьями. Особенной известностью пользовался у западных летописцев криви, живший в Пруссии, в месте Ромове, где стоял идол Перкуна. По мнению некоторых, этот криве (или Криве-Кривайтис) был верховным жрецом всех литовских племен, вроде папы. И заметим, как это слово похоже на название славянского племени – кривичи. Одного из базовых для русских и белорусов. Очевидно, здесь имеется какая-то связь с этими русскими предками, причем связь сакральная. Этому можно найти письменные подтверждения. Так, историк Теодор Нарбут в своей «Древней истории литовского народа» сообщает: «Язычество и после процветало в Княжестве Литовском, а дольше всего оно было в Жемайтии, крещенной самой последней, а именно до 28 июля 1414 года, когда в деревне Анкаим умер верховный Криви-Кривайтис именем Гинтовт, по счету 74-й жрец. С ним же, действительно, пал титул, некогда очень важный в святых и судебных делах во всех землях литовских: пруссов, литвинов, жемайтов, а также кривичских русов (то есть славян-кривичей). А кто такие в нашей истории кривичи? Это одно из двух крупнейших, наряду со славянами ильменскими, славянских племен Великороссии. В культуре полоцко-смоленских кривичей, изученной сравнительно лучше, наряду со славянскими украшениями присутствуют и элементы балтского типа. Кривичи были одним из крупнейших восточнославянских племен. Они занимали не только север Белоруссии, но и соседние районы Подвинья, Поднепровья и Верхней Волги (Псковщину, Смоленщину и запад Суздальской земли, где они с востока граничили с проживавшими в районе Москвы и Твери литовцами-голядью, обрусевшими позже, в XIII–XV веках). Кривичи, таким образом, граничили с литовцами и на западе, и на востоке. А сами они сформировались в результате ассимиляции пришлыми славянами местных балтских племен, постепенно славянизированных. Об этом ярко свидетельствуют данные археологии. По одной из версий, их название происходит от имени прародителя славян-кривичей Крива (Κριβιτσηνοι в сочинении византийского императора Х века Константина Багрянородного), по другим – от имени первосвященника балтов Криви-Кривайти. Сходство очевидно. Это объясняет, что при поддержке любой из рассмотренных ниже версий происхождения Литовского княжества народ этот однозначно был родственным славянам».

Начало государственности

О древнем литовском языке можно судить только по отдельным словам и выражениям, сохранившимся в летописях немецких и русских; письменности у литовцев не было. С XIII века литовцы усваивают русскую письменность. Письменность на литовском языке появилась только в XVI веке – лютеранский катехизис Мартина Мосвидия в 1547 году и католический Николая Даукши в 1595 году. В польских и немецких хрониках XVI и XVII веков мы находим литовские мифы о солнце, о богине Лайме (судьбе), героические легенды о Полемоне. Полеемон – римский выходец, который с 500-ми воинами прибыл на берега Немана и здесь основал литовское княжество. Его три сына: Боркус, Кунас и Сперо разделили между собою литовскую землю. Но Боркус и Сперо скоро умерли, а Кунас наследовал их земли. Сын его Керн построил город Кернов, где утвердил столицу; после него литовская земля раздробилась на уделы. До половины XIII века литовское племя не имело городов и не составляло государства. Оно представляло рассыпанную массу небольших волостей, управлявшихся независимыми вождями, без всякой государственной связи друг с другом. Народы литовские объединялись только единством происхождения, языка и быта, тождеством преданий и языческой веры, общими для всего племени святилищами. Бедность и дикость Литвы побуждала ее иногда предпринимать мелкие набеги на более зажиточных соседей, то есть Русь и Польшу. По разделении Руси на уделы борьбу с Литвой вели преимущественно князья волынские и полоцкие. Хотя кривские (т. е. полоцкие) торговцы и поселенцы продолжали проникать в литовские земли, но сама Полоцкая земля, ослабленная недостатком прочной единой власти, раздроблением Полоцкого княжества на мелкие уделы и внутренней борьбой князей и уделов между собой, во второй половине XII века уже терпела от литовских набегов и разорений. Литовцы, беспрестанно призываемые русскими князьями на помощь среди их взаимных междоусобий, начинают все чаще и чаще появляться в Полоцкой Руси то как союзники, то как враги отдельных князей. Литовцы постепенно втягиваются во внутренние дела Полоцкой земли, знакомятся с ее положением и военным искусством русских, свыкаются с мыслью о ее слабости и внутреннем неустройстве. С конца XII века они уже не ограничиваются участием в полоцких междоусобиях, но предпринимают походы на Русь с целью приобретения военной добычи, а затем и с целью захвата земель. Российский историк В.Ф. Воеводский писал в начале ХХ века: «По наблюдениям ученых, трудно найти народ, который мог бы сравниться с литовцами некоторыми присущими им качествами, как например: ничем невозмутимым спокойствием духа, слепым подчинением превратностям судьбы, чему лучшей иллюстрацией служит общеизвестный факт, что еще во второй половине XVI века осужденные на смерть отнимали себе жизнь собственными руками. Средневековые писатели изображали литовцев в домашнем быту общительными и гостеприимными, на войне же, как и полагалось, людьми суровыми».

Живя в лесах, отгороженные от соседей болотами и озерами, литовцы не могли развить такую культуру, которая была в то время у восточных и западных славян. Городов как торговых центров у них не было. Изредка можно было встретить города как центры, которые мало чем отличаются от деревень. Чаще всего они жили в деревнях патриархальными семьями и родами. Во главе таких семей и родов стояли обычные старейшины, родоначальники или князья, которых литвины называли кунигасами. Летописи говорят, что таких князей у литвинов было много. Нам известно, что власть литвинских князей распространялась на незначительные по территории сельские околицы, однако на своей земле они руководили всем независимо один от другого. Они часто объединялись в союзы, но еще чаще шли междоусобные бои по причинам чисто местным или родовым; иногда они соединялись для какого-нибудь союзного похода на соседей. Можно полагать, что некоторые кунигасы были просто потомками родовых старейшин. Другие избирались отдельными патриархальными обществами для того, чтобы встать во главе их в тяжелый час борьбы с другими такими же обществами; третьи пришли со стороны и силой установили свою власть, используя или свою экономическую мощь, или тяжелое положение отдельной литовской группы. Из летописей можно видеть, что отдельные литовские князья собирали вокруг себя охотников до наживы. Они организовывали нечто похожее на славянскую и германскую дружины и совершали нападения на соседние земли. Даже такой богатый и сильный город, как Рига, не мог считать себя в безопасности от нападений литовских князей. Можно уверенно сказать, что до начала XIII века в Литве не было и не могло быть единой государственной власти.

Литовские племена были окружены польскими, полоцкими землями, чувствовалось влияние Пскова, Новгорода и Смоленска. В конце XII века в устье Вислы и Западной Двины появились немцы. В 1200 году из Бремена в литовские земли прибыл с большим отрядом крестоносцев епископ Альберт, начавший строить Рижскую крепость. В 1202 году был образован орден Меченосцев, действующий в Прибалтике. Крестоносцы прочно утвердились на эстонских и латышских землях.

Во второй половине XII века в землях бывшего Древнерусского государства существовали Новгород-Псковская земля, Владимиро-Суздальское княжество, Полоцко-Минская и Галицко-Волынская земли. Те самые 4 базовых для будущей Руси области конкурентных моделей развития. Из них Полоцко-Минская земля оказалась со временем базой для будущей Литовской Руси. В зоне ее влияния на все более широком пространстве увеличивались набеги литовцев и крестоносцев. Если в 1162, 1180, 1198 годах полоцкие и минские князья использовали литовскую военную силу в феодальных войнах, то в начале XIII века ситуация изменилась. В.Т. Пашуто писал в работе «Образование Литовского государства»: «Утверждение нового общественного строя в Литве происходило в форме борьбы за установление феодальной монархии. Эта борьба, начавшаяся на коренной литовской земле, около нынешней Гродненской области Белоруссии, со временем также распространилась на территорию Латвии, Пруссии, Белоруссии. Захват гродненской и брестской Белоруссии литовскими феодалами положил начало превращению небольшого Литовского государства в Литовское великое княжество. Говоря об объединении литовских земель, надо помимо внутренних предпосылок этого процесса иметь в виду и внешнеполитические условия, которые в начале XIII века резко изменились и продолжали меняться с поразительной быстротой. В 1201 году немецкие крестоносцы, обосновавшись на Двине, приступили к созданию здесь своих феодальных колоний. Разорение немецкими захватчиками Восточной Прибалтики и их вторжения в собственно литовские земли не только лишали значительную часть литовских вождей и князьков выгодных источников дохода, но и создали угрозу самому их дальнейшему самостоятельному существованию. Литовские князья предпринимали настойчивые попытки уничтожить немецких рыцарей. Хроники полны сообщениями о набегах литовских войск на немецкие опорные пункты, включая и саму Ригу. В дальнейшем литовцы, которые знали Подвинье, совершали походы в союзе с ливами на Ригу (1204 год), перехватывали на Двине немецких рыбаков (1201), послов епископа в Полоцк (1206), вредили рыцарям в Турейде (1206, 1207). Литовские отряды нападали на занятую рыцарями крепость Кокнесе (1210), помогая полоцкому князю Вячко, на Трикатую и Леневарден (1213), угрожали Толове (1214). Во главе этих действий литовцев стояли их князья и «множество других князей и старейшин литовцев». Не имея необходимых сил и стараясь посеять вражду между народами, Орден до поры терпел походы литовских войск в земли латышей и эстонцев. Уже в это время Орден не упускал случая нанести урон Литве, столкнуть с ней земгалов и латгалов. Наступление рыцарей на Восточную Прибалтику привело к сближению земгалов с Литвой. Сопротивление, оказанное крестоносцам со стороны эстонцев и латышей, долгое время лишало Орден возможности организовать вторжение в Литву, что имело для нее немаловажное значение. Получая возрастающую поддержку из Германии, Дании, Швеции, а особенно Ватикана, крестоносцы усиливались. Они овладели важной русской крепостью Юрьевом (1224), при штурме которой погиб отважный князь Вячко. Отношения с Литвой особенно обострились, когда Орден начал развивать наступление на земли земгалов и куршей. Но Орден не успел – отряды крестоносцев встретили объединенные войска князя Миндовга.

Объединение литовских племен началось в конце XII века. К 1190 году сформировались племенные территории – Аукшайтия, состоявшая из собственно Литвы. В 1215–1219 годах был создан союз литовских земель, включавший Аукшайтию, Жемайтию и Ятвягию. Великое княжество Литовское было создано князем Миндовгом в 1236–1242 годах. Волынская летопись впервые упоминает о литовском князе Миндовге-Миндаугасе в 1219 году.

Версии происхождения ВКЛ

Но тут возникает вопрос. И очень существенный. Дело в том, что многие современные белорусские историки не согласны с таким написанием имен князей: «У наших северо-западных соседей распространена практика написания литвинских имен в особом жмудинскоязычном (обозначим сразу: жемойты (жмудь) и аукшайты – прямые предки нынешних литовцев) варианте, а именно: Гедиминас, Альгирдас, Витаутас».

В связи с этим необходимо указать на то, что нигде и никогда в письменных источниках Великого Княжества Литовского, в источниках других стран (польских, русских, немецких и др.) XI–XVIII столетий не используется написание литвинских имен собственных в таком варианте, т. е. с характерными окончаниями (-с).

Различные варианты написания имен существовали, к примеру: имя Миндовга писали и как Миндок, и даже как Мендовин, но НИКОГДА, например, как Миндовгас или Мендоугаз. Т. е. имя Витовта было Витовт, а не как-либо иначе – поэтому-то его и писали Витовт (или хотя бы Витольд в польском варианте), а не «Витаутас». Получается, что на сегодняшний день существует 2 версии образования ВКЛ (Великого княжества Литовского):

1) традиционная литовско-советская, где ВКЛ – государство литовской инициативы;

2) белорусская, где ВКЛ – государство прежде всего славян – литвинов, предков нынешних белорусов. Этим объясняется быстрое и почти бескровное присоединение Центральной, Восточной и Волынской Украины. Нашей целью не является аргументация одной из этих версий, поэтому мы кратко рассмотрим обе.

1. Литовско-советская версия.

Предками литовцев были балты. На Балтийском побережье они появились примерно в 2000 г. до н. э. и заняли территорию от Балтийского моря до реки Дугавы на севере, на востоке – до верховьев Оки, на юге – до среднего течения Днепра, на западе – до реки Вислы.

Как и славянские племена, литовцы на заре своего существования придерживались языческих верований. Верховным божеством считался Девас (также назывался Предвечный, Всевышний, Господь). Бог грома Пяркунас (у славян Перун) тоже относился к числу главных божеств. Для своих главных божеств литовцы строили в священных лесах, на городищах, возле рек и озер святилища – ромувы. Самое главное находилось сначала в Пруссии, а после ее завоевания немцами – в центре современного Вильнюса, в долине Швентарагиса, на том месте, где сейчас стоит Кафедральный собор. Главный жрец назывался, как уже было сказано, Кривие-Кривайтис. И связь со славянами-кривичами ментально сближала Русь и Литву.

Как и у многих других народов, история государства литовского началась с объединения племен. Толчком к этому стал Тевтонский Орден, который в 1230 г. обосновался на реке Висле, объединил с собой Орден Меченосцев, действующий в Ливонии со столицей в Риге, и начал завоевание земель пруссов и ятвягов.

Для литовцев стало очевидным, что необходимо объединиться. И в первой половине XIII в. земли Литвы вокруг Тракая, Вильнюса, на которых жили балты, объединились в Литовское государство под властью князя Миндаугаса (Миндовга), который правил в конце 30-х гг. XIII в. При его правлении была присоединена Черная Русь.

С приходом к власти князя Витяниса (1295–1316) беспорядки прекратились. Было остановлено продвижение в Литву рыцарей ордена меченосцев, освобождена Жемайтия (т. е. тут признается, что до освобождения Жемайтии Литва находилась в Западной Беларуси) и Полоцк, укреплены крепости и построены новые оборонительные сооружения, создана профессиональная армия. Дело Витяниса продолжил его младший брат Гедимин (1316–1341). За годы своего правления он присоединил Минские земли. Киевское княжество платило Гедимину дань. При нем возникло большое государство – Великое княжество Литовское и Русское. Большинство русских земель Гедимин присоединил мирным путем, женив своих сыновей на русских княжнах. За это время были основаны первые монастыри, укреплялись города, развивалась экономика.

2. В двух словах, белорусская версия такова (уточним – это версия существенной части историков Беларуси). XI–XIII век – лютичи (славяне южной Балтики) терпят поражение в войнах с немцами и поляками и отходят на восток, проникая на территории ятвягов, пруссов и кривичей, их боевые отряды переселенцев именуются «лютвой» (позже «литвой»). Смешавшись с близким им по этносу и язычеству местным населением, лютичи придают пассионарный толчок развитию региона. Появляется новая военно-политическая элита, сформированная на стыке влиятельных славянских культур – поморской (лютичи) и континентальной (княжества бывшей Киевской Руси). Так родилась Великая Литва. В первой половине XIII века Миндовгом и его последователями было основано Великое Княжество Литовское. Лютичи – одни из предков литвинов. От лютичей литвины унаследовали свое национальное имя (Лютва-Литва) и пассионарный заряд, который в XIII веке дал толчок образованию Великого Княжества Литовского.

Лютичский (велетский) союз состоял из хижан, черезпенян, ратарей и долинчан – племен, объединенных общим культом волка («лютого» зверя), главные города союза: Радигощ и Ретра. Именно эти четыре племени называли себя «вильцами» (т. е. волками), или, по-другому, «лютичами». На юге союз граничил с территориями лужичан (лужицких сербов), на западе – с княжеством бодричей (ободритов), на востоке – с поморянами и польским королевством, на севере выходил к Балтийскому морю.

Жители острова Руян (Рюген) у северо-восточного побережья Лютичского союза – руяне (русы) – находились в тесном военном и политическом союзе с лютичами. Их столица – Аркона – имела огромное значение для всех полабских славян, т. к. являлась главным религиозным центром поклонения богу Яровиту (Святовиту).

Чехи и поляки приняли христианство в IX–X веках, в X–XI веках оно почти полностью победило язычество у норманнов.

Полабские и поморские славяне-язычники оказались в середине Европы внутри кольца христианских государств: священной Римской (Германской) империи, Датского, Норвежского, Шведского, Польского, Чешского королевств. Но они продолжали упорствовать в своем язычестве, продержавшись в самом центре христианской Европы в постоянных войнах более трех столетий. Это было удивительное историческое явление.

Лютичи (велеты) характеризуются источниками как самый мужественный и воинственный языческий народ, и этой характеристике они обязаны прежде всего проводившейся ими c VIII по XII век упорной борьбе против насаждения среди них христианства. (Во многом это объяснимо тем, что предприимчивые приморские русы и бодричи массово переселялись на восток, в Новгородскую землю, еще с VIII–IX веков.) Постоянная борьба шла с польскими, германскими и датскими королями. При преемнике Генриха Птицелова Оттоне I (936 г.) агрессия возобновилась.

С XII века начинается новый этап немецкой агрессии против полабских и прибалтийских славян. Организаторами ее явились герцог саксонский Генрих Лев и маркграф бранденбургский Альбрехт Медведь. Ободритский князь Никлот благодаря своим военным дарованиям и энергии во главе объединенных сил лютичей и ободритов сумел нанести немцам ряд поражений. Лютичи и ободриты, возглавляемые Никлотом, при активной поддержке флота руян разгромили в 1147 году крестоносцев и уничтожили датский флот. Однако в ходе дальнейшей борьбы Никлот погиб. Последняя попытка славян вернуть себе независимость выразилась во всеобщем восстании 1164 года. В нем приняли участие лютичи, руяне (русы) и ободриты. Во главе их стал сын Никлота Прибислав, которому тайно помогали поморские князья. Восстание было подавлено объединенными силами Генриха Льва и датчан. Славяне потерпели поражение потому, что, несмотря на всю их силу и доблесть, объединенному германскому государству, пользовавшемуся полной поддержкой католической церкви, противостояли славяне, раздробленные на ряд племенных объединений. Активно помогали немцам также датчане, поляки и чехи. В итоге под ударами немцев и датчан около 1127 года пала знаменитая Ретра, a в 1168 году – еще более знаменитая Аркона, столица русов; в 1177 году был сожжен Волин.

Таким образом, поражение XII века привело к массовому исходу язычников-славян со своих исконных территорий и постепенному переселению их на восток.

Культ оружия, опыт сражений с тяжеловооруженным противником, воинское мастерство и закаленность лютичей-воинов, с детства привыкавших к постоянному «военному положению», помогли в более позднее время отрядам полабских переселенцев («лютве») без особых трудностей стать – по сравнению с соседними народами – наиболее мощной вооруженной силой на их новой родине, т. е. землях современной Великолитвы. Особым уважением среди лютичей (и других полабских славян) пользовались отряды храмовых воинов, так называемых «витязей», имевших полное рыцарское вооружение всадников, посвящавших всю свою жизнь служению одному их языческих богов и составлявших элиту воинского сословия. Эти храмовые воины и назывались изначально «витязями». При храме находилась постоянная дружина в 300 всадников на боевых конях, оснащенная тяжелым рыцарским вооружением. Слово «витязь» состоит из корня «вит», местоимения «яз» и окончания «ь» (ерь), которое могло оглашаться звуком «е» (еси). Слово в целом расшифровывается «я есть вит».

Земли полабских слявян были знамениты храмами языческих богов, которые имелись (помимо Арконы) в Радигоще, Ретре, Корбеле и др. городах. Боги назывались именами с окончанием «вит» («вити» санскр. – свет, весь обитаемый мир). Причем их огромные, вырезанные из дерева истуканы были многоголовыми: Святовит имел 4 головы, Перевит – 5, Коревит – 5 лиц (четыре – под одним черепом, пятое – на груди), Яровит – 7. От полабских богов-«витов» и произошло слово «витязь». Это не очень похоже на литовских и восточнославянских Перуна – Перкунаса. Однако весьма похоже по сути на Владыкин полк тяжелых рыцарей-монахов Великого Новгорода. Приходящие в XI–XII веках на территорию Великолитвы полабские беженцы представляли собой пеструю смесь из разрозненных остатков различных племен и родов. Они селились в основном на полудиком и свободном пограничье бывшей Киевской Руси, т. е. к западу и северо-западу от современного Минска. Главенствующую роль среди этих переселенцев играли отряды лютичей. Поэтому местное славянское население, отождествлявшее пришельцев в основном как раз с лютичами, и дало полабским переселенцам собирательное имя «лютва» («литва»).

Новоприбывшую лютву кривичи старались использовать для совместных походов против появившихся на их западных границах немцев, на что лютва охотно соглашалась.

Однако к XIII столетию ситуация начала резко менятся: полабские слявяне потерпели окончательное поражение в войне с саксонцами и были массово изгнаны со своих земель. Таким образом, в начале XIII века ареал осадничества переселенцев, своеобразная ТЕРРИТОРИЯ СВОБОДЫ, на границах кривичских княжеств не только значительно пополнился людьми, которые искали для себя на Лютве-Литве новой жизни, но и стал структурироваться в государственном и военном смысле: лютву-литвинов возглавили талантливые лидеры, такие как прусс Римгольд и Живинбуд; и, кроме того, – благодаря пакту с Новогрудком – переселенцы объявили о создании собственного Великого Княжества Литовского, закрепив тем самым свое право на занятые ими территории. Эти события повлекли за собой изменения и в самой лютве: объединяясь с христианскими славянскими княжествами, бывшие лютичи не могли более оставаться язычниками и постепенно примирялись с христианством, принимая его от своих славянских братьев в виде восточного православия.

Также на протяжении определенного времени сосуществовали оба названия литвинов – «лютва» и «литва». И хотя еще в середине XIII столетия (1251/53 годы) папа Иннокентий IV в своих письмах к Миндовгу называет великого литвинского князя не иначе, как «Королем ЛЮТОВИИ» – Rex LUTHOVIAE (Ex. Reg. orig. Tom. II. ep.1–5 fol. 113), впоследствии за Западной Белоруссией закрепляются названия «Литва» и «литвины». Король Лютовии Миндовг, годом ранее приняв христианство, был коронован в Новоградке 29 июня 1253 года. Закончилась эпоха лютичей и ятвягов, началась эра Литвы. Территория современной Беларуси состоит из двух частей. Одна ее часть – это историческая Белая Русь кривичей. Вторая часть Беларуси – историческая Литва: это Западная Беларусь и область отданного Сталиным Вильно. Этнически это территория поздно славянизированных балтов и пришедших поморских славян, которые вместе стали именоваться литвинами.

Литва белорусская

Прежде всего, наука Белоруссии доказывает, что литвины – это именно этнос нынешней Беларуси, не имеющий ничего общего с этносом Летувы – страны жемойтов и аукштайтов. Разве не удивляет тот ОДИОЗНЫЙ ФАКТ, что не сохранилось никаких письменных памятников ВКЛ на литовском языке? (ВКЛ – Великое княжество Литовское). Российские историки объясняли это тем, что письменность у жемойтов и аукштайтов появилась только к XVI веку. И пишут: мол, Литва использовала белорусский язык.

И у белорусских историков можно найти суждения такого рода. Немецкие же хроники писали о встречах посольства Витовта с посольством тевтонов: все в посольстве литовского князя, включая самого Витовта, говорили на русском языке.

Вот еще для иллюстрации небольшая подборка из летописей.

1135 год. Анналист Саксон сообщает о прибытии к императору Лотарю королей «венгров, русов, датчан и франков». Фактически Поморье и Русия-Ругия еще не признавали власти ни польского князя, ни германского императора.

До 1182 года. В «Генеалогии королевы Ингеборги» упомянуто, что женой датского короля Вальдемара I (ум. 1182) была дочь русского (русинского) короля Валедара Софья. Софья была ландграфиней Тюрингии.

1187 год. В привилее Фридриха I городу Любеку названы купцы города – «русины, готы и норманны».

1245 год. Папа Иннокентий IV обратился с воззванием к духовенству Богемии, Швеции, Норвегии, а также «провинций Польши, Ливонии, Славии, Руссии и Поруссии», требуя прекратить преследование ордена францисканцев.

1304 год. В письме к рюгенским князьям папа Бенедикт IX обращается к ним как к «возлюбленным сынам, знаменитым мужам, князьям русских».

1373 год. Город Любек помещается «в Руссии». Это же в документе 1385 года. Вот откуда берется еще одна из причин хорошего взаимопонимания между Новгородом и Ганзой.

Белорусский историк В. Верас в книге «У истоков исторической правды» пишет о любопытном факте в Ипатьевской летописи:

«В 1219 году литовские князья заключали мирный договор с галицко-волынскими князьями. При перечислении имен князей упоминаются князья двух славянских родов – Роушковичев и Боулевичев. При этом количество представителей от славянских родов и от литвинских и даволтских вместе взятых одинаково – по девять. Жемайтские же князья – только два» (ПСРЛ, т. 2, с. 735). «Бяху же имена литовских князей: се старейший Живинбуд, Давьят, Довспрунк, брат его Миндог, брат Давльялов Виликаил; и жемайтские князья: Ердивил, Выконт и Ружевичев, Кинтибуд, Вонибуд, Бутовит, Вижелк и сын его Вишлий, Китеней, Пликосова. А се Булевичи: Вишимут, его же уби Миндовг и жену его поял и братью его побих, Едивила, Спудейка. А се князи из Дяволтвы: Юдька, Пукеик, Бикши, Ликиик. Сии же вси мир Даша князю Данилову и Васильку – и бе земля покойна». Уже знакомый список персон. Волынская и Ипатьевская летописи упоминают о Миндовге начала 30-х годов XIII века: «Бысть княжащу ему в земли Литовской и нача избивати братью свою и сыновце свои, и другие выгна из земли и нача княжити один во всей земле Литовской и, очень загордившись, никого не считал равным себе».

А самое интересное: антропологический анализ погребений литвинов показывает черты, весьма схожие с погребениями лютичей в Северной Германии. Правда, отметим, что полномасштабного научного исследования в этой тематике не было – такого, как, например, антропологическое исследование АН СССР могильников возле Новгорода, показавшее, что его население в XI веке являлось идентичным могилам в Мекленбурге (Велиграде) народа ободритов. То есть в Новгороде была колония ободритов – и все росла, росла, став крупнейшей составной частью Руси. А потом двинулась в богатую Суздальскую землю, где слилась с другим потоком переселенцев – из Среднего Приднепровья. Одним словом, ободриты и бодричи дали пассионарный и демографический толчок развитию Новгородской земли, а лютичи – Литве.

В 1220-х годах немцы окончательно захватывают территорию лютичей, и они – видимо, из-за своего гордого нрава – решают уйти и не остаться под немецкой властью. Понятно, что народ Европы не мог исчезнуть, улетев на Луну. Куда-то ушел. Куда же? Вначале ушел в Порусье, где отец Миндовга, прусский король Рингольд, собирал «под свое крыло» всех бегущих от немцев князей Полабья и Поморья с их народами.

Настоящая миграция (порядка от 400 до 500 тысяч человек) началась позже, при сыне Рингольда Миндовге. С ними сюда пришли и народы Полабской Руси, бежавшие от немцев и поляков: многие десятки тысяч полабов и поморов. Пруссия, вобрав в себя силы Полабья, героически сопротивлялась. 15 июня 1243 года в битве у Рейзенского озера войска Миндовга под руководством его воеводы Святополка нанесли немцам тяжелое поражение. Но союзные войска немцев и поляков выбили его назад, в Западную Белоруссию. Великое княжество Литовское и Русское показало себя огромной силой: сопротивлялось почти век польско-германской агрессии. Эта концепция позволяет ответить на главный вопрос-загадку: почему же Литва славянизировалась, будучи столь мощным государством этноса литвинов – якобы балтов? А ведь даже Пушкин писал: «С кем быть Литве – извечный спор славян». То есть литвинов поэт считал именно славянами, а не балтами. Да и сам польский поэт Адам Мицкевич, хороший друг Пушкина, говорил о своей малой родине: «Литва, моя отчизна». На белорусском языке XIX века. Стоит взглянуть на Литву как на именно славянское государство лютичей – сразу исчезают все «парадоксы» нашей истории Литвы, которые видятся, если Литву не считать славянским государством.

Уходят как решенные десятки вопросов, о которых спорят историки, игнорируя то, что царская Россия ясно осознавала: «Литва – славяне», «С кем быть Литве – извечный спор славян» (Пушкин). Эта концепция заново открывает глаза на всю нашу средневековую историю ВКЛ. Почему в ВКЛ тянулись, объединялись земли Руси? Объединялись именно потому, что литвинов видели своими братьями-славянами.

3) Обобщив данные белорусов и литовцев, мы ясно видим одно общее событие: их земли наполнились большим количеством отступающих под натиском крестоносцев-католиков (датчан, поляков и тевтонов) славян и балтов, хорошо изучивших их сильные и слабые стороны, родственных местному населению, воспринимаемых своими и к тому же полезныхсвоими знаниями об общем враге. При наследниках Миндовга Литва набирала силу. На рубеже XIII–XIV вв. князь Витень организовал войско. А его приемнику Гедимину выпала миссия стать создателем крупной европейской средневековой державы – Великого княжества Литовского. С самого начала своего правления Гедимину пришлось вести войну с крестоносцами. В 1320 г. орденское войско во главе с воинственным Генрихом фон Плоцке вновь выступило на Жемайтию. По словам «Хроники Литовской и Жмойтской», крестоносцы разделили «войска свои натрое, всю землю Жамойтскую огнем и мечем сплюндровали и завоевали без отпору и Юрборку замку добыли». После крестоносцы взяли штурмом Ковно (Каунас) и сожгли город.

Гедимин вместе с войском стоял между Юрборгом и Ковном и ждал подхода дружин с Полоцка и Новогородка. И только когда подоспела помощь, князь выступил против крестоносцев. Возле местечка Жеймы 27 июля вражеские войска встретились. Первыми битву начали крестоносцы. Вооруженные ручницами, они открыли огонь. Им градом стрел ответили татары, которые стояли впереди войска Гедимина. Но, не выдержав натиска закованных в броню рыцарей, они отступили. Поверив в легкую победу, крестоносцы погнались за татарской конницей и попали в засаду, где с главными силами был Гедимин. Завязалась кровавая сеча. В самый разгар битвы в тылу у рыцарей восстали жемойты, находившиеся в орденском войске. И это решило исход боя. Новогородский и полоцкий полки ударили по флангам. Литвинские воины гнали врага несколько миль. Погибло 22 рыцаря и 220 воинов. В битве пал и Генрих фон Плоцке. А их итоговые потери были сопоставимы с Ледовым побоищем.

Так начал править Гедимин. Он переносит столицу Великого княжества с Новогородка в Вильню и строит там, на Кривой горе, замок. Уже в 1323 г. Вильня в Гедиминовых грамотах называется королевским городом. Историки В. Голубович и Е. Голубович на основе археологических раскопок установили, что на горе Кривой находилась часть Вильни – Крыви-город. По мнению историков, стародавнее городище Вильня под названием «Кривич-город» существовало уже в XI–XII вв., когда Полоцкому княжеству принадлежала часть литовских земель. Но, по данным археологии, поселище кривичей находилось и на левом, восточном, берегу реки Вилии. Поэтому орденский хронист Виганд Марбурский назвал Вильно славянским городом. А в 1333 г. магистр Эбергард с многочисленным войском на ладьях по Двине приплыл к Полоцку. Крестоносцев встретил с оружием Гедиминов брат Воин. В следующем году ливонские рыцари разорили Аукштайтию. После они направились к Полоцку, откуда их снова прогнал Воин с полочанами. Одновременно Гедимин проводил политику объединения белорусских земель. После его смерти в 1341 г. в состав Великого княжества Литовского входили Полоцкая, Витебская, Менская, Пинская, Брестская земли и Подляшье. В 1341 году крестоносцы взяли в осаду жемойтский замок Велона. Гедимин с войском поспешил на помощь. По дороге он решил овладеть орденским замком Байербургом. Во время штурма великий князь находился в рядах своих воинов. Каменное ядро с бомбарды попало в Гедимина и убило его. После себя Гедимин оставил сильную державу. Почти все белорусские земли вошли в состав Великого княжества Литовского. Можно сказать, что на Руси теперь было три основных силы – это Новгород, Литва и Москва. А у Москвы появился серьезный конкурент в деле объединения Руси.

Еще одно объяснение ВКЛ

Сущность его заключается в том, что Великое княжество Литовское было образовано не только предками современных белорусов и литовцев, поэтому оно не является ни белорусско-литовским, ни литовско-белорусским государством. Великое княжество Литовское – это государство четырех основных народов: белорусского, русского, украинского и литовского. Славяне занимали в этом государстве 11/12 территории и составляли около 80 % населения. Поэтому Великое княжество Литовское можно назвать русско-литовским государством или литовско-русским («Русь Литовская»), как об этом говорилось в дореволюционной российской историографии. Именно западные земли бывшей Киевской Руси, земли современной Беларуси, являлись основой социально-экономического и политического могущества Великого княжества Литовского. Укрепление государства и расширение его территории происходило в одних случаях с помощью военной силы, в других – на основе соглашений между русскими и литовскими князьями, в третьих – путем династических браков. После гибели Миндовга основателем новой династии стал князь Лютувер. В 1293 году его сменил сын Витень, при котором литовцы проявляют большие успехи как в администрации, так и современном военном деле. Выдвинулись два брата (или сына) Витеня – Воин и Гедимин.

В годы правления Гедимина (1316–1341) Великое княжество Литовское стали называть «Гедиминовой державой». Гедимин дозволял своим сыновьям креститься, старался образовать народ, заключал торговые договоры, призывал купцов, художников, ремесленников. Как мудрый политик, он в покоренных областях не отменял древних уставов, даже потомков Владимира Святого не преследовал, не выгонял их из уделов, а оставлял их наместниками, не отнимая и княжеского титула.

Брат или сын Витеня, внук или сын Лютовера – Гедимин – стал создателем могущества Великого княжества Литовского. Он реорганизовал войско, заменив ополчения полками, укреплял города и строил новые замки. Гедимин был искусным дипломатом, успешно заключал династические браки. К Новогрудку, Гродно, Волковыску давно были присоединены Полоцкие земли. Уже в начале своего княжения в состав державы Гедимина вошли княжества Минское, Туровское, Пинское, Витебское. В 1325 году Гедимину стало принадлежать Волынское княжество.

Заключив союз с Польшей, выдав свою дочь Альдону за наследника польского престола Казимира, Гедимин несколько раз бил отряды Тевтонского ордена. После разгрома войск крестоносцев под Пловцами в 1331 году Гедимина стали называть «усмирителем Ордена». Гедимин много сил и средств отдавал совершенствованию военного дела. Именно при нем возникают большие города – крупные торговые и ремесленнические центры. Именно он – основатель знаменитого Тракайского замка и строитель Вильно. В правление Гедимина большая часть земель Белоруссии оказалась под властью Литвы. Произошло это, как мы видели, далеко не сразу. Вначале здесь появлялись литовские князья – вассалы Руси – со своими дружинами, защищавшие эти земли от немецкого Ордена. Затем, с дальнейшим ослаблением Руси, они оказывались уже вассалами Литвы, содействуя включению в ее состав белорусских земель. Особенно если учесть, что все они были русскоязычны, как отмечалось выше. В течение 1200–1340 годов политические условия развития Литвы существенно изменились. Вторжение немецкого ордена и захват им земель эстонцев, латышей и пруссов поставили Литву под угрозу с севера и запада. Политическое единство Литвы стало условием дальнейшего существования государства и народа.

В состав Литовского государства постепенно включались полоцкие, витебские, минские, полесские земли Белоруссии, князья которых искали в союзе с Литвой избавления от угрозы со стороны Ордена. Включение земель Белоруссии в состав Литвы облегчило борьбу литовского народа за независимость; вместе с тем оно положило начало превращению небольшого Литовского государства в Литовское великое княжество. В борьбе с Орденом Гедимин и погиб – после двадцатипятилетнего княжения. Недалеко от западных границ Литвы и Жмуди, на правом берегу Немана, был воздвигнут крепкий литовский замок Веллона для защиты со стороны Тевтонского ордена. Не сумев взять его силой, немцы, чтобы принудить к сдаче продолжительной осадой и голодом без большой потери со своей стороны, построили вблизи два небольших замка. Тогда Гедимин в сопровождении нескольких сыновей явился с войском для освобождения Велоны и в свою очередь осадил немецкие замки. Но гарнизоны их были снабжены несколькими огнестрельными орудиями, которые только что входили в употребление в Западной Европе и тоже впервые появились в войске Тевтонского ордена. Еще неизвестные литовцам, эти огнестрельные снаряды казались им громовыми стрелами бога Перкуна. Здесь Гедимин нашел себе смерть, пораженный пулей из неуклюжего, первобытного ружья. Сыновья отвезли его тело в Вильну, и там же оно было сожжено на огромном костре в так называемой Кривой долине Свинторога по древнелитовскому обычаю, в парадной одежде и вооружении, вместе с любимым конем и слугой, с частью неприятельской добычи и тремя пленными немцами.

После его смерти Великое княжество Литовское было разделено на восемь частей. Брат Гедимина Воин владел Полоцким княжеством. Сыновья также получили свои земли: Монтвид владел Керновским княжеством и Слонимом, Глеб – Пинскими землями, Кориат-Михаил – Новогрудским и Волковысским княжеством, Ольгерд получил Витебское княжество с городом Могилевом, Кейстут получил Жмудь, Троки, Гродно и Берестье – земли, лежащие на границе с крестоносцами, Любарт владел Луцким княжеством на Волыни, Младший сын Гедимина Явнут получил столицу Вильно с округой. Все сыновья считали себя самостоятельными правителями, никто не носил звание великого князя Литовского. В течение пяти лет в Великом княжестве Литовском не было единого государя, чем чуть не успели воспользоваться не только Тевтонский и Ливонские ордена, но и Польша. Государство Гедимина от распада и последующего завоевания соседями спасли два его сына – Ольгерд и Кейстут. Братья были рождены от одной матери и дружили с детства. Ольгерд превосходил всех своих братьев умом, дальновидностью и деятельным характером. Осторожный характер Ольгерда дополнялся характером его друга и брата Кейстута, который, напротив, отличался открытым, добродушным нравом и крайней отвагой. Между тем как Ольгерд, женатый на русской княжне и долго проживавший в своем русском уделе, усвоил в себе русскую народность и даже втайне исповедовал православие. Кейстут, наоборот, оставался чистым литвином, навсегда сохранил преданность старой языческой вере предков. По самому местоположению их уделов внимание и деятельность братьев были направлены в разные стороны. Ольгерда занимали более всего отношения с Восточной Русью, а Кейстут стоял на страже Литвы от тевтонских рыцарей.

Два незаурядных брата

В 1341 году умер брат Гедимина Воин. Наследовавший удел его сын Любко погиб в совместном неудачном походе с Ольгердом на Псков. Полоцкая земля вошла в состав удела Ольгерда, и он стал самым сильным из сыновей Гедимина. К зиме 1345 года в Тевтонский орден пришли большие подкрепления – крестоносцы готовились к походу на Великое княжество Литовское. Ольгерд и Кейстут двинулись на Вильно. Ольгерд, при молчаливом согласии братьев, был возведен Кейстутом на великокняжеский престол – «тебе надлежит быть великим князем в Вильне, ты нам старейший брат, а я с тобой буду вместе». Ольгерд и Кейстут собрали значительные силы и упреждающим ударом в Ливонию сорвали поход крестоносцев. В течение почти пятидесяти лет Кейстут Гедиминович отбивал атаки крестоносцев на Великое княжество Литовское, дав возможность своему брату Ольгерду создавать могущественное государство. Удел Кейстута представлял собой узкую и длинную полосу вдоль западного рубежа Великого княжества Литовского, примыкавшую к владениям Тевтонского ордена и Мазовии. В своих владениях Кейстут Гедиминович был полновластным господином, в 1342 году от своего имени он заключил торговый договор с Англией, по которому англичане получили свободный доступ в его владения. Он всегда был рядом с Ольгердом, надежно прикрывая его тылы. Новые Троки, выступившие на смену Старых, окружены обширным озером Гальве, оставившим только небольшой перешеек на западе для сообщения с материком. Озеро это имеет в длину до трех верст, и в ширину – до двух. В Троках было два замка: один на материке, а другой на острове. Трокский замок на материке был построен Кейстутом после 1348 года, когда немецкие рыцари, под начальством магистра ордена Генриха Дусемера, разбили литовцев на берегу реки Стравы. Замок был деревянный, но окружен был каменной стеной с башнями. Для наблюдения за неприятелем служила высокая гора, которая в значительной степени была насыпана.

В исторической жизни Литовско-Русского государства Трокский замок имел весьма важное значение. Находясь между двумя главными коммуникационными дорогами, ведущими из литовской столицы Вильны за границу, он давал возможность собранному у Трок войску действовать по обеим этим дорогам и вместе с тем способствовал быстрому движению навстречу неприятелю, врывающемуся в Литву. На случай же отступления он представлял такое надежное убежище, которым немецкие рыцари никогда не могли овладеть. Так, в 1377 году они впервые напали на Троки под предводительством своего магистра Готфрида Линдена, но только сожгли город, а замка не смогли взять. Через пять лет повторил нападение магистр Конрад Зольнер, но он не взял даже и города, встретив его готовым к отпору. Собственными силами рыцари никогда не могли взять Трокского замка и всякий раз, когда врывались в Литву, иногда даже с очень значительными силами, они обходили трокские твердыни и направлялись прямо к Вильне.

Крестоносцы почти ежегодно совершали походы на земли Великого княжества Литовского. За вторую половину XIV и первую треть XV века их было около сотни. Перемирия со стороны Ордена часто не соблюдались. Литовские селения сжигались, часть населения уничтожалась, часть угонялась в плен. В течение одного года могло быть несколько вторжений. Историк XIX века В.Б. Антонович писал о вторжениях крестоносцев: «Потеряв надежду на быстрый исход войны, крестоносцы отказываются теперь от решительных многолюдных походов, но зато рассчитывают на возможность беспрестанной, мелкой партизанской войны постепенно исчерпать силы Великого княжества и овладеть его территорий враздробь и исподволь. Вследствие такого плана действий Орден возводит густой ряд крепостей вдоль литовской границы, стараясь выдвинуть каждое новое укрепление по возможности дальше на литовскую территорию. Затем, опираясь на эти крепости, они предпринимают из них беспрестанные набеги на близлежащие литовские округа и волости, стараются опустошить их совершенно, истребить села, стада и жатвы, овладеть движимым имуществом, угнать в плен или предать мечу население, рассчитывая овладеть потом без сопротивления краем, обращенным в пустыню. Так, под 1362, 1375 и 1377 годами летописцы помечают от 4 до 8 походов в год. В целом эта тактика изматывания противника малыми хорошо подготовленными отрядами была ошибочна. Такую тактику немецко-датско-шведские войска уже применяли против русских в XIII веке в борьбе за господства на берегах Финского Залива и в устье Невы. Там им противостояли такие же маленькие и хорошо вооруженные отряды новгородцев и суздальцев. Временами эта постоянная война перерастала в крупные сражения: Ледовое (1242), Раковорское (1268), Псковское (1269). В итоге крестоносцы были разгромлены ВО ВСЕХ крупных сражениях и с треском продули войну малых отрядов. И здесь, в Литве, столкнувшись с хорошо укрепленными крепостями Вильно и Трок, они решили повторить изматывающую тактику, рассчитывая на менее качественное вооружение и подготовку литовских воинов по сравнению с русскими. Возможно, это имело место, так как и польский историк Длугош проговаривает, что литвины уступали в вооружении и русским (смолянам), и полякам в Грюнвальдском сражении 1410 года. Также отмечается психологическая устойчивость смоленских полков, просто на пределе человеческих возможностей. Но немцы здесь, в Литве, изначально совершили грубую стратегическую ошибку, недооценив упорного противника. Если война на измор по берегам Финского Залива проходила на удалении от густонаселенных новгородских пятин и суперпрофессионалы средневековых боев, немногочисленные и привычные к любым военным обстоятельствам, были там оправданны, то в Литве такие же действия происходили в густонаселенных районах Вильно, Ковно, Трок, Гродно. И везде на помощь регулярным бойцам всегда могли быть переброшены ополчения, пусть еще хуже подготовленные, но, во-первых, все же тоже более-менее имевшие подготовку и вооружение, а во-вторых, не уступающие бойцам дружин своей доблестью, обороняя родные очаги. И, в-третьих, рядом были города и поветы Западной Белоруссии, заселенные, в том числе, отступившими с запада славянами и пруссами. Так что немецкие рыцари постоянно оказывались в своих рейдах в явном меньшинстве, да к тому же против постоянно подтягивающихся к местам боев хорошо настроенных резервистов.

На главную причину, по словам крестоносцев, войны с Литвой – на обращение язычников в христианство – на деле рыцари не обращали вовсе внимания. Среди многочисленных перечней перебитых и угнанных в плен литовцев летописи совсем умалчивают об их крещении. Крестоносцы предпочитали стремиться к истреблению язычества путем истребления и угона в рабство язычников. Для того чтобы иметь свободный простор для набегов, крестоносцы старались не дозволять литовцам укрепить границу их владений. Они старались разрушать все укрепления и замки, воздвигаемые литовцами на порубежной черте. В борьбе с крестоносцами литовцы, естественно, заимствовали у них способ ведения войны: за разорение литовской территории и разрушение крепостей они платили разорением прусских областей и разрушением орденских замков. В период с 1345 по 1377 год летописи насчитывают только 31 поход литовцев на Пруссию и 11 походов на Ливонию, зато литовские набеги предпринимались обыкновенно с гораздо более значительными силами и охватывали гораздо большие пространства территории.

Указанные подробности борьбы крестоносцев с Литвой во второй половине XIV столетия доказывают в общей сложности, что силы обеих боровшихся сторон находились в данное время в равновесии. Всю тяжесть этой борьбы вынесло на своих плечах в основном население литовских и западнобелорусских областей Великого княжества – Жмуди, Литвы и Деволтвы. Борьба Кейстута с Орденом на западе и севере Великого княжества Литовского позволяла Ольгерду активные действия на востоке и юге. Под властью великого князя Литовского Ольгерда Гедиминовича оказались земли смоленские, брянские, калужские, тульские, орловские, тверские, даже часть московских территорий. Его походы на Москву в 1368, 1370 и 1372 годах были отбиты с большим напряжением сил. Граница между Литовским и Московским княжеством была установлена у Можайска и Коломны. Во Пскове влияние литовского князя боролось с новгородским влиянием. Ольгерд постоянно вмешивался в распрю смоленских удельных князей. Еще более успеха имел Ольгерд в сношении с черниговско-северскими князьями. Начиная с Брянска, княжества Черниговско-Северской области переходят во власть Ольгерда.

Но самое важное приобретение Ольгерда – Подолия и Киевское княжество. Та и другая область зависела от татар. Подольская орда в XIV веке, как кажется, отделилась от Золотой Орды; подольские татары были разбиты Ольгердом, и Подолия перешла под власть Литвы. Занятие Киевского княжества досталось Ольгерду, по-видимому, легко: он сместил киевского князя Федора и посадил на его место сына своего Владимира. За обладание Волынской землей Ольгерд вел упорную борьбу с Казимиром польским, которая кончилась тем, что уделы берестейский, владимирский и луцкий отошли к Литве, а холмский и бельзский – к Польше. В 1363 году объединенные войска Великого княжества Литовского во главе с Ольгердом полностью разгромили большое войско Подольской Орды на Синих Водах, левом притоке Южного Буга, – татары были отброшены в Крым и за Дон.

Синие воды

Битва на Синих водах – результат совместной военной акции литовско-украинско-беларуского войска – обозначила новый этап славянской истории. Центральнославянские земли (Украина) вышли из-под власти Золотой Орды. Золотая Орда теряла величие и концентрировала свои усилия на внутренних проблемах. Битва на Синих Водах (Синеводская битва) – сражение, состоявшееся между 24 сентября и 25 декабря 1362 года на реке Синие Воды (ныне река Синюха) между литовско-русинскими (украинскими и беларусскими) войсками великого князя литовского Ольгерда и монголо-татарских правителей на Подолье. Она состоялась вблизи крепости Торговица (ныне село в Кировоградской области Украины в окрестностях Новоархангельска).

Воспользовавшись внутренними неурядицами в Золотой Орде, вызванными гибелью ханов Джанибека и Бердибека, великий князь литовский Ольгерд организовал кампанию на татарские земли. Это были окраинные и второстепенные земли Золотой Орды. Поэтому расчет у Ольгерда был грамотным. Действительно, зачем бодаться с ордынскими феодалами в Казани или под Муромом? И войска там сильнее, и соискателей больше. Там ведь Волжский торговый путь. На нем и большие волжские города – от Твери, Ярославля и Нижнего Новгорода до Казани, Булгара, Увека и Сарая. Вот пусть там Москва и напрягается. А тем временем можно незаметно подольские земли прибрать. И Киев.

Литовцы и русины (на то время единое православное войско) одержали решающую победу над тремя местными нойонами. В результате победы большая часть современной Украины (в том числе малонаселенные Подолье и Северное Причерноморье) с Киевом, оказалась присоединенной к Великому княжеству Литовскому и Русскому.

Довольно подробное описание Синеводской битвы содержится только в хронике Матея Стрыйковского: Ольгерд, удачно заключив на два года соглашение о мире с прусскими и ливонскими крестоносцами, отправился в поход на юг, в Дикие поля, против татар.

С ним отправились также четыре его племянника, сыновья новогрудского князя Кориата, княжичи Александр, Константин, Юрий и Федор.

И когда они, миновав Канев и Черкассы, дошли до урочища Синие Воды, в районе нынешней Кировоградской области Украины (или, возможно, Винницкой области), то увидели в поле местную татарскую орду с тремя князьками, разделенную на три отряда. Один отряд вел султан Кутлубах, второй отряд возглавлял Качибей-Керей, а третьим командовал султан Димейтер (Дмитр, Дмитрей).

Ольгерд, увидев, что татары готовы к бою, выстроил своих воинов в шесть изогнутых отрядов. По-разному их по бокам и впереди расставил, так чтобы татары, как задумали, не могли их окружить в обычных схватках и причинить вред стрелами.

Татары с неистовым рвением начали бой, засыпав литовско-русинских союзников густым железным градом из луков, случились несколько стычек, но нанесли мало потерь из-за правильного ее построения и быстрого маневрирования. Славяне очень эффективно отбивались из арбалетов, принудив таким образом степняков к рукопашной битве.

Литва с русинами с саблями и копьями нагрянули на них и в ближнем рукопашном бою прорвали лобные части и смешали им конное построение, а другие литвины, особенно новогрудцы с Кориатовичами, с самострелов со стрелами нагрянули по бокам и длинными копьями сбрасывали их с седел.

Не сумев дольше выдержать лобового натиска, татары начали мешаться и, испуганные, бежать в обширные поля. На побоище остались убиты три их царька: Кутлубах, Качибей (от имени которого названо Качибейским соленое озеро в Диких полях по дороге как идти в Очаков) и султан Димейтер, и вместе с ними очень много мурз и уланов. Также везде по полям и в реках лежало полно татарских трупов.

Именно с этого момента в состав Княжества вошли Киевская, Черниговская, Подольская, Волынская земли, а Ольгерд стал называться великим князем Литовским и Русским. Еще раз напомним, что Ольгерд занял пустующие тогда земли, население которых сократилось в силу очень разных факторов (климатических, торгово-экономических и даже с комплексом религиозных, связанных с оттоком образованного монашества в Великороссию, на Волгу, Клязьму и Оку). И отряды татарские он разбил окраинные, плохо подготовленные, уже потрепанные на Дунае венграми и молдаванами, и деморализованные вследствие этого. Но сам план Ольгерда был очень хорошо задуман и очень хорошо исполнен. Князь заметил политически слабое место, выпавшее из внимания сильных игроков (Орда была занята разборками на Волге и Дону, Польша – в Галиции, а Венгрия и Молдавия были слишком далеко), и завоевал его с помощью местных русичей и литовских князей Кориатовичей, уже до того выдвинувшимися на Волынь, где помогали русским против поляков. Мало того, умный Ольгерд сделал этих князей (тоже гедиминовичей, но другой ветви) своими надежными союзниками. Один из послов Тевтонского ордена оставил описание внешности великого князя Ольгерда Гедиминовича:

«Князь имеет величавый вид, румяное, продолговатое лицо, большой нос, глаза голубые и выразительные, брови густые, светлые, бороду длинную, светло-русую с проседью, такого же цвета волосы на голове, спереди уже выпавшие, чело высокое. Он выше среднего роста, ни толст, ни худощав. Говорит звучным и приятным голосом, отлично сидит на коне, но ходит, немного прихрамывая на правую ногу, опирается на трость или на отрока. Немецкий язык хорошо понимает и может объясниться, но в беседах с нами всегда имеет при себе переводчика». Современники и историки называли Ольгерда основателем и распространителем новой политической силы, нового государства, искусным, осторожным политиком. Неутомимым ратным вождем, умным организатором и ловким дипломатом. Непосредственным продолжателем дела Гедимина. Собирателем Западной Руси под литовской династией. Раздвинувшим пределы Литовско-Русского государства от Балтийского моря до верхней Оки.

Начало настоящих сложностей

Так или этак, по 2 или 3-му варианту пути развития ВКЛ, но при Ольгерде (Альгирдасе) в 1363 году Великое княжество Литовское и Русское (полное название ВКЛ) оказалось в зените своего могущества. И – как это часто бывает в самых разных жизненных обстоятельствах и областях – тут-то и стало понятно, что резервов для дальнейшего роста могущества уже и не осталось. Именно в это время ВКЛ пришлось столкнуться с Москвой. Правитель Великого княжества Московского и Владимирского, юный Дмитрий Иванович, в будущем Донской, со своим окружением предчувствовал большое противостояние, и в 17 лет, то есть в 1367 году, построил каменный кремль в Москве. Первый во владимиро-московской земле. Как предчувствовал. Ясно, что пример Новгорода (особенно) и той же Литвы ясно подсказывал: пора строить каменный кремль. Но сначала, казалось, козыри были на стороне опытного Ольгерда. Ибо его шурином был сильный Тверской князь, чьи полки уступали по мощи, качеству вооружения и подготовке пехоты и рыцарской латной конницы только Новгородско-Псковским и Московским.

В 1368 г. обострились московско-тверские отношения. Тверской князь Михаил Александрович был приглашен в Москву на переговоры и «поиман». В том же году Дмитрий Иванович «посылал рать» на Михаила Тверского. Тот бежал в Литву и инициировал первый поход Ольгерда, женатого на его сестре, на Москву, окончившийся трехдневной безуспешной осадой недавно построенного каменного Кремля. 1370 год. В сентябре великий князь Дмитрий Московский снова «повоевал» тверские волости. Михаил из Литвы не смог помочь своим воеводам, но сумел снова задеть родственные чувства Великого князя Литовского. Последовал новый поход Ольгерда к стенам Москвы, закончившийся заключением мира после уже восьмидневной осады и просачивания в тыл литовцам пронских и рязанских отрядов. Почувствовав, что его обходят, Ольгерд дал команду на отход. Но сам военный конфликт Москвы с Литвой продолжался. Седой и опытный Ольгерд явно хотел накостылять малолетке Дмитрию, пока тот был еще молод. Но в третьем походе дедушка нарвался на резкий отпор. И в 1372 г. у Любутска был, наконец, заключен мир с Литвой. Сохранился текст перемирной грамоты [ДДГ, 13. № 9], в которой великое княжение Владимирское именуется «очиной» Дмитрия Ивановича. Зимой 1373–1374 гг. произошло примирение с Михаилом Тверским, отказавшимся от притязаний на великокняжеский стол в обмен на освобождение своего сына из московского плена. Но это было еще не все.

В 1375 году вновь обострились отношения Москвы с Михаилом Тверским. В ответ на Тверь двинулось объединенное войско русских княжеств. В его состав входили отряды Дмитрия Ивановича Московского и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского, суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича, его сына Семена и братьев Бориса и Дмитрия Ногтя, ростовских князей Андрея Федоровича, Василия и Александра Константиновичей князя Ивана Васильевича Вяземского, ярославских князей Василия и Романа Васильевичей, белозерского князя Федора Романовича, князя Василия Михайловича Кашинского, снова перешедшего на сторону Москвы, моложского князя Федора Михайловича, князя Романа Михайловича Брянского, новосильского князя Романа Семеновича, оболенского князя Семена Константиновича и его брата князя Ивана Тарусского. Таким образом, в русле политики Дмитрия Ивановича действовали все княжества Северо-Восточной Руси, кроме Тверского. А также Смоленск и мелкие княжества Черниговской земли. И вот тут шедший на помощь дедушка Ольгерд, узнав про состав своих оппонентов, резко развернул назад. В результате похода Михаил Тверской, оставшись в одиночестве, признал себя «молодшим братом» Дмитрия Ивановича Московского, а великое княжение Владимирское – его «отчиной». Этот поход без осад и сражений стал решающим. Он явно показал, что Москва стала сильнее. И это поняла вся Восточная Европа.

В 1377 году умер великий князь литовский Ольгерд. Ему наследовал его сын Ягайло, против которого подняли мятеж старшие братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, перешедшие впоследствии на сторону Москвы. Андрей Ольгердович Полоцкий в 1378 г. бежал в Псков, принявший его, т. к. присягал ему еще в 1341 году. Оттуда он направился в Москву, куда в 1371 г. была выдана замуж за Владимира Андреевича Серпуховского и Боровского его родная сестра Елена Ольгердовна. Зимой 1379–1380 гг. это позволило великому князю Дмитрию провести удачную военную операцию против Ягайло, отодвинув западные границы от Москвы. Были взяты Трубчевск и Стародуб. Это военное предприятие было фактически «семейным делом», т. к. в Трубчевске княжил родной брат Андрея Ольгердовича Дмитрий, немедленно перешедший на сторону Дмитрия Ивановича, после чего получил «на прокормление» город Переяславль-Залесский «со всеми его пошлинами». В сентябре 1379 г. в Троках был подписан договор о перемирии между дядей Ягайло Трокским князем Кейстутом и Тевтонским Орденом сроком на 10 лет. В результате Великий князь Ягайло, хотя и скрепил указанный договор своей печатью, стал подозревать своего дядю в сепаратизме и заключил в мае 1380 г. в Давыдишках тайный договор с Орденом, по которому обязывался не оказывать реальной помощи Кейстуту в его столкновениях с крестоносцами. Об этом договоре должностные лица Ордена незамедлительно известили Кейстута. Между литовскими князьями пробежала черная кошка, но до 1381 г. открытого столкновения Ягайло с Кейстутом удавалось избегать благодаря усилиям сына последнего Витовта. Однако в 1382 году Ягайло вероломно захватил в плен Кейстута и Витовта и в своем подземелье подло казнил своего дядю.

Но международный политический расклад не допускал перерывов и пауз. И знать ВКЛ стала понимать: между Москвой, Краковом и Орденом ей не устоять. И земель своих обширных – не удержать. Нужно было к кому-то прислониться. Но только не к Ордену, конечно. Либо к православной славянской Москве. Либо к католической, но тоже славянской Польше. Казалось, что ближе по духу была Москва. Но присоединилось ВКЛ, наоборот, к Польше. Неужели из-за конфликтов вокруг Твери, когда Москва явно показала свою силу в 1375 году? Нет. На самом деле все было гораздо сложнее.

Опытный пензенский ученый А. Быков отмечает еще одно важное событие. К 1384 году относятся два договора Москвы с Литвой, по одному из которых князья Ягайло, Скиргайло и Корибут целовали крест Дмитрию, Владимиру Андреевичу Серпуховскому и их детям. А другой договор предусматривал брак Ягайлы с дочерью Дмитрия Донского при условии подчинения литовского князя верховной власти князя московского и признания православия государственной религией Великого княжества Литовского. Однако в том же году натиск с Запада усилился, по договору в Дубиссах Ягайло уступил Ордену Жмудь и обязался в течение четырех лет принять католическую веру. В 1386 году была заключена Кревская уния, по которой Ягайло принимал католичество и вступал в брак с наследницей польского престола. Получилось, что поляки дали литовской знати больше, чем дала Москва. Но это произошло не от того, что магнаты польские были такие щедрые, а из-за усилившихся атак Тевтонского Ордена. От моря он Польшу уже отрезал и так ее прижал, что той дышать стало трудно, и она дала Литве больше. К тому же Литва сама оказалась под прессом немцев, потеряв Жмудь. А Москва не смогла оказать литвинам должной помощи, ибо ее силы в это время оказались отвлечены на Нижний Новгород, присоединением которого тогда занялся сам Дмитрий Донской. Дело в том, что часть нижегородских князей (кстати, влиятельных и богатых, основателей фамилии Шуйских в будущем) никак не хотела мириться с московскими ставленниками. Нижний Новгород был местом Слияния Рек: Волги и Оки. Плюс Клязьма впадала в Волгу рядышком. А против Госпожи Географии не попрешь. Дело в том, что русский участок Волжско-Балтийского пути, начинаясь в Финском Заливе, как раз и заканчивался в месте Слияния Рек. И Нижегородское княжество с Нижним Новгородом и Суздалем было для Москвы важнее княжества Литовского с Вильно и Киевом. Этот расклад стал ясен не только в Вильно, но и в Кракове. В такой ситуации принимать католичество из польских рук было гораздо лучше, чем из беспощадных рук Тевтонского Ордена. И ВКЛ проглотила Польша. Но самое важное во всей этой истории то, что, заключая договора с Москвой в 1384 году, литовцы четко признавали себя младшей стороной. Естественно, что они не стали бы заключать такие договора с «пораженцем» Дмитрием, улусником какого-то неразумного налетчика Тохтамыша. Напомним, что как раз в 1384 году в Великом княжестве Московском собиралась дань за 1374–1380 годы.

И князья литовские, собираясь под руку Москвы, наверняка знали об этом. И трагедии в этом не видели. Просто в Восточной Европе произошло всеобщее признание (Литвой, Новгородом Великим, Кафой Крымской и самой Золотой Ордой) того факта, что Великое княжество Московское и Владимирское является наследственным владением династии московских князей. А вот Литва реально потеряла свой статус. И здесь берет начало главный недостаток Руси Литовской как объединительного проекта для новой Руси. Это – политическая, идейная и религиозная зависимость литовской знати от панской Польши, спусковой крючок которой был спущен в 1386 году, а окончательно процесс стал необратим в результате Брестской унии 1596 года, через 210 лет. Но поляки убивали двух зайцев – выживания под натиском тевтонов и поглощения ВКЛ – осознанно и расчетливо уже в 1386 году.

В 1382 году умер Людовик Венгерский, двенадцать лет сидевший и на польском престоле. Одна из его дочерей Мария была замужем за сыном императора Священной Римской империи маркграфом бранденбургским Сигизмундом. Именно Сигизмунд был прямой наследник Людовика в Польше. Польские магнаты были против кандидата-чужеземца и добились, что вдова короля Людовика Венгерского Елизавета отправила в Польшу другую дочь – Ядвигу. Осенью 1384 года она приехала в Краков. Теперь ее было необходимо выдать замуж – среди кандидатов были жених Ядвиги сын Леопольда Австрийского Вильгельм, польский князь Владислав Пяст, князь Земовит Мазовецкий. Но женихом по призванию поляков стал Ягайло Ольгердович. Причем поляки сами приглашали Ягайло на польский престол. Предпочтение, оказанное польскими панами Ягайло, объясняется политическими расчетами: полякам нужен был король, который мог бы успешно преследовать главную цель польской политики – борьбу с Орденом и возвращение балтийского поморья. Ягайло казался очень подходящим королем для такой цели: он владел Литвой и был во вражде с Орденом. И действительно, Ягайло, между другими обещаниями, обещал возвратить Польше потерянные земли. Но не менее политического расчета, по всей вероятности, имела значение уверенность польских панов, что языческий, недальновидный, необразованный литвин Ягайло, обязанный своим избранием единственно панам, скорее всех расширит их привилегии и права. И точно – первым действием нового короля было расширение прав польских панов. Получился невеселый парадокс: тактически присоединение Литвы к Польше было необходимо, особенно на фоне занятостью Москвой на Востоке, в Нижегородном княжестве. А стратегически оно и ломало конкурентоспособность знати Литовской Руси, превращая ее из русской в польскую, и закладывало распад самой Польши через непомерное расширение прав польской шляхты, которое запустил поляк-неофит Ягелло (Ягайло). Конечно, многие умы в ВКЛ хорошо понимали все негативные перспективы от такой унии. Особенно те, которые сделали ставку на нового Вел. кн. Литовского Витовта Кейстутовича, брата новоявленного польского короля (убившего его отца Кейстута).

В 1426 году в Польше проходил Ленчицский сейм, на котором обсуждалось, как бы помешать отделению великого княжества Литовского от Польши, о чем замышлял Витовт.

Витовт стал думать о средстве достать независимость для Литвы и корону для себя: для этого он обратился к императору Сигизмунду. Сигизмунд, находясь в затруднительном положении по случаю войны с гуситами и турками, не мог добиться помощи от Ягайла – вот почему императору хотелось сблизиться с Витовтом. Начались частые пересылки между Сигизмундом и Витовтом; наконец, положили свидеться в Луцке, куда должен был приехать и Ягайло. В 1429 году был этот знаменитый съезд трех коронованных лиц вместе со множеством вельмож польских, литовских и русских… к великой досаде католиков и поляков. Их досада усилилась, когда они узнали о предмете совещаний между Сигизмундом и Витовтом: признании Витовта королем Литвы и Руси.

В 1430 году Витовт собирал в Трокайском замке многочисленный съезд князей, панов и шляхтичей. На котором его, по договору с императором Сигизмундом и королем Владиславом Ягайлой, наконец должны были провозгласить королем. Поляки действовали против намерений Витовта, и они представили папе всю опасность, которой грозит католицизму отделение Литвы и Руси от Польши, потому что тогда православие опять возьмет прежнюю силу и подавит только что водворившееся в Литве латинство. Папа, поняв справедливость опасения, отправил к императору запрет посылать корону в Литву. На съезд в Литву к Витовту отправилась великая княгиня Московская Софья Витовтовна с сыном Василием II, внуком литовского князя. Был там и великий князь Борис Тверской, был польский король Владислав Ягайло, были послы из Рязани и Новгорода, прусский и ливонский магистры, были все сливки восточноевропейской аристократии. Был там и митрополит Фотий. После длительного пребывания в Троках съезд перебрался в Вильну. Потом дошли вести, что корона задержана. К октябрю съезд стал разъежаться по домам. Дольше всех в Вильне оставался – кто? – конечно же, митрополит Фотий. И опять не получилось. 27 октября 1430 года в Вильне в возрасте 80 лет умер Великий князь Литовский и Русский Витовт. За власть над Литвой началась борьба двух претендентов – православного Свидригайла Ольгердовича и католика Сигизмунда Кейстутьевича.

Власть первоначально захватывает Свидригайло. Впрочем, властитель этот был крайне неудачный, имевший очень тяжелый характер. Поэтому Свидригайло по причине своего буйного нрава, не устраивал многих. Все это учел Сигизмунд Кейстутьевич, поднявший, опираясь на католическую Польшу, восстание против Свидригайла.

15 октября 1432 г. Сигизмунд возобновил унию с Польшей. 9 декабря войска соперников встретились, Свидригайло был разбит. Все. Литва, оказалось поглощена Польшей окончательно. Пошел процесс полонизации литовской знати. И в 1812 году, когда Наполеон вступил в Вильну, там все говорили по-польски.

Глава 3. Москва – Третий Рим, Золотая Русь

Объединение страны

Иная ситуация была в Северо-Восточной Руси, где по-прежнему правили Рюриковичи, потомки Мономаха: там в пределах бывшей Владимиро-Суздальской земли существовало несколько крупных княжеств, которые боролись друг с другом за контроль над Владимирским великокняжеским столом. С начала XIV века великие князья владимирские стали носить титул с приставкой «всея Руси», но их реальная власть ограничивалась только территорией Владимирской земли и, кстати, тесными торговыми связями с Новгородом, несмотря на различие политических систем. Ибо Новгородская и Владимирская земли находились и использовали один трансконтинентальный торговый путь – Волжско-Балтийский. И от него кормились. А потому вынуждены были совместно и согласованно защищать его на западных рубежах от вечно голодных тевтонов и викингов. Это с одной стороны. А с другой – уметь вести нормальные деловые отношения с нормальными и адекватными представителями тех же тевтонов и викингов в лице торговой Ганзы. А внутри Владимирской земли в силу этого также больше был спрос на уравновешенных и позитивных князей и воинов, чем на отпетых забияк. В XIII веке владимирским столом владели князья Твери, Костромы, Переяславля и Городца, в XIV веке – Твери, Москвы и Суздаля. В борьбе за обладание Владимиром перевес постепенно оказался на стороне Московского княжества, чему способствовала активная и дальновидная политика первых московских князей. Они оказались более мудрыми, уравновешенными и религиозными правителями, чем их основные конкуренты – задиристые тверитяне, которые настроили против себя всех: Митрополию, Новгород, Золотую Орду, Переяслав-Залесский. Ибо несдержанные забияки, которые хотят все и сразу, редко бывают надежными партнерами по совместному бизнесу. При Дмитрии Донском Владимир стал московским наследственным владением. Большое значение имело перенесение резиденции митрополита из Владимира в Москву, превратившуюся в духовный центр возрождавшегося Русского государства. Также важное значение для утверждения Москвы как общерусского центра имела победа московского князя Дмитрия Донского на Куликовом поле (1380). И хотя чаще считается, что русские на этом самом поле либо боролись с пресловутым монгольским гнетом, либо, наоборот, вызвались рьяно защищать права законного правителя Золотой Орды хана Тохтамыша от посягательств самозванца-узурпатора Мамая, на самом деле все было гораздо проще. Мамай завоевался и погряз в долгах, а золотоордынские провинции от Волги до Днестра он уже разграбил. Легитимный Тохтамыш спрятался за Волгой, в степях. И тогда Мамай потребовал у Москвы денег. Просто. По нужде. Так как итальянская Кафа и генуэзский Азов что могли, уже дали. А наши предки посчитали его предьяву абсолютно не обоснованной, не отвечающей никаким серьезным понятиям. И, что самое главное, являющейся грубым вмешательством в наши внутренние дела. Мамай был воспринят как очень несерьезный человек, абсолютно не фильтрующий свой базар. Ведь было наше согласие на символическую, но все же дань, в размере 1 % от годового дохода. И платили мы ее ему, а не Тохтамышу, пусть чингизиду и легитимному, но слишком неоправданно удалившемуся от кассы. И тут от нас требуют еще! И во много раз больше! И сразу! То есть делается грубый наезд с целью овладеть нашей заначкой, кассой, на княжеском жаргоне называемой казной. Поэтому люди наши встали как один в боевую фалангу, чтобы обломать угрозу прямого беспредела. А заодно показать остальным, что с нами на манере прямого рэкета говорить нельзя. Вот истинная и очень важная для уважающего себя народа суть великого побоища, сплотившего собою всю страну. Объединение Северной Руси в единое централизованное Русское государство завершилось в правление Ивана III (присоединение Новгорода (1478), Твери (1485), Вятской земли (1489), Верховских княжеств, Посемья и Северской земли (1500)) и Василия III (ликвидация формальной автономии Пскова (1510) и Рязани (1521), взятие Смоленска (1514)). Одновременно с этим проходила ликвидация последних уделов внутри собственно Московского княжества. Развитие складывающегося государства происходило устойчиво. Тому объективно способствовало, помимо взвешенной политики Москвы, несколько политических обстоятельств. Во-первых, переезд Митрополии из Киева во Владимир, а затем и в Москву, превратившуюся после этого в духовный центр зарождавшегося Русского государства. Вместе с ней приехало много образованных монахов, церковных иерархов и других образованных служителей культа. Не только с Южной Руси и Литвы, но и из Византии и Болгарии. Благодаря этому и крепли культурные связи с угасающей Византией, на Руси узнавали греческое законодательство и культуру, как церковную, так и светскую. Во-вторых, на русскую службу отправлялось много людей из Золотой Орды, в том числе чингизидов царских кровей, как уже крещенных так и мусульман или язычников. Среди них было много опытных и честных и воинов, и зодчих, и администраторов, несущих боевой, трудовой и организационный опыт Большого Востока. Из Ливонии – тоже. И рыцари, и купцы, и администраторы. Конечно, они были не так подготовлены, как чингизиды, греки и болгары, но тоже несли знания и пользу обществу. Еще больше было выходцев из Руси Литовской. Всех сословий и всех званий. Но тут надо понимать, что это в подавляющем большинстве были русские люди из Украины и Белоруссии, а также Литвы и Пруссии, которые наиболее последовательно поддерживали русские идеи православия и соборности. Все это было очень серьезным человеческим подспорьем для роста могущества Московского великого княжества и единого Русского государства. Здесь, в отличие от Позднего Новгорода и ВКЛ, люди чувствовали себя более духовно свободными и нужными для общества. После объединения Владимирских земель и Новгорода естественным образом настала очередь присоединения находящегося на северо-востоке бывшего новгородского владения – Пермского края, откуда шли свои и сибирские меха, бывшие основой русских финансов.

Присоединение Пермского края

Коми-пермяцкие племена Верхнего Прикамья с древнейших времен поддерживали торговые сношения с Поволжьем и странами прикаспийского региона, куда по Каме и Волге шел прямой речной путь. С запада через Пермь Вычегодскую по притокам Северной Двины отсюда проходил речной путь к Великому Устюгу и Вологде. И дальше шедший к Великому Новгороду. На восток по Вишере, Лозьве и Тавде лежал путь в Сибирь, который до конца XVI века был главной дорогой за Урал. На пересечении этих путей до сего дня находится город Чердынь, возникший не позднее XV века как укрепленное поселение Коми-пермяков. Население пермских земель с XI века платило дань Великому Новгороду, уже в 1092 назначавшему сюда тиунов, доводчиков и приставников. Скорее всего, как раз в район будущей Чердыни. Как государственное образование княжество появляется лишь с ослаблением Новгородской республики, после того как сопредельная Пермь Вычегодская подпала под власть Москвы. Л.Д. Макаров полагает, что уже в XIV веке на Верхней Каме, возможно, существовало раннефеодальное образование Пермь Великая, впервые упомянутое под 1323/1324 годом. При этом не исключено, что под ним подразумевался город-государство «Чердынь – Пермь Великая». Письменные источники по истории Великопермского княжества в целом достаточно скудны. Основным первоисточником является Вычегодско-Вымская летопись. История Великопермского княжества как государственного образования начинается в 1451 году, когда великий князь Московский Василий II Темный сделал своими наместниками в Перми Вычегодской князя Ермолая и его сына Василия, а другой сын Ермолая Михаил стал вассальным правителем Перми Великой. Происхождение Ермоличей в точности неизвестно. Летопись указывает на их родство с великокняжеским домом (по Верейской линии), но большинство современных авторов считает, что Ермоличи – местные коми-пермяцкие князья, возможно, и обрусевшие, так как они были христианами и имели русские имена. Государственное устройство Великопермского княжества, по-видимому, напоминало скорее новгородское, чем московское. Власть князей была ограничена, местные племена имели собственных вождей, которых летописи, по новгородскому обычаю, называют сотниками. Великий Новгород, как и Москва, имел здесь своих представителей и проновгородскую партию, а политическое влияние Пермских епископов было поначалу скромным. Прибывший в Великопермское княжество для крещения местного населения епископ Питирим был убит (1455 г.) неожиданно напавшими вогулами. Крещение было завершено лишь в 1462 г. епископом Ионой. Все это существенно ограничивало как влияние Москвы, так и власть князя Михаила. Главным городом и, по-видимому, межплеменным центром княжества была Чердынь, но княжеская резиденция располагалась в 7 км к северу от города в селении Покча. В 1467 г. чердынцы без разрешения великого князя Московского заключили союз с соседями-вятичами против пелымских вогулов. Соединенные войска пермяков и вятичей взяли в плен пелымского князя Асыку, но тому удалось бежать. В тех же 60-х годах XV века чердынцы беспрепятственно пропускали московские войска, идущие на Казанское ханство, но в 1471 г. отказались участвовать в походе московских полков, возглавляемых братом великого князя Юрием. Как указывает летописец: «Стоял Юрий под Казаню 5 дней, к городу не приступал, сожидаючи белозерцев и чердынцов, а чердынцы, убоясь не пошли, за казанцов задалися». Имея прочные торговые отношения с Казанским ханством, чердынцы не только не желали войны, мешавшей их торговле, но и имели в своей среде также проказанскую партию. Москва ответила походом против самого Великопермского княжества. Весной 1472 г. московские полки, в состав которых входило и вычегодско-вымское ополчение, под командованием стародубского князя Федора Давыдовича Пестрого разбили пермское войско, вышедшее им навстречу, и взяли в плен князя Михаила. Летопись упоминает также о пленении и высылке в Москву сотников (племенных вождей) Мичкина, Бурмота, Исура, Коча и Зырна. Михаил, также доставленный в Москву, сумел оправдаться перед Иваном III, получить прощение и вернуться назад с прежним княжеским титулом и, вероятно, даже большей властью, чем до войны. С 1472 г. Великопермское княжество считается вошедшим в состав Великого княжества Московского, хотя его собственная история на этом еще не закончилась. В 1481 г. Асыка, князь пелымских вогулов, в союзе с тюменскими татарами вновь напал на Пермь Великую. При защите Покчи князь Михаил и несколько его сыновей погибли. На выручку пришло войско из Устюга, которое сняло осаду с лучше укрепленной Чердыни, позже ставшей резиденцией московских наместников. Тем не менее нашествие было чрезвычайно разорительным, так как Москва даже отказалась от запланированной переписи населения, которая должна была проходить как в Перми Вычегодской, так и в Перми Великой в том же году. Для обуздания вогулов в 1483 году из Москвы послали войска под предводительством воевод Федора Курбского и Ивана Салтык-Трава. В этом походе участвовало и ополчение обеих пермских земель. Войска прошли через Чердынь в Сибирь, рассеяли пелымских вогулов, спустились по рекам Тавде и Иртышу на Обь и вернулись с богатой добычей и множеством пленных, включая влиятельного югорского князя Молдана. Политическими следствиями этого похода были длительные переговоры между Москвой и сибирскими князьями, которые добивались возвращения князя Молдана и для этого пошли на заключение мира, скрепленного в 1485 г. князьями Вымскими с российской стороны и Молданом со своими союзниками – с сибирской. Вычегодско-вымское ополчение затем принимало участие в походах на Вятку (1489 г.), на Печору (1499 г.) и вновь на Пелым (1500 г.), но неизвестно, участвовало ли в этих походах войско следующего правителя Прикамья Матвея Великопермского, сына погибшего князя Михаила. Зато известен неожиданный финал его княжения: весной 1505 г. чем-то разгневанный Иван III «свел с Великие Перми вотчича своево князя Матфея и родню и братию ево». Причиной монаршего гнева могли быть как отказ от участия в военных походах, так и закамское серебро, старинная дань, которую московские князья требовали еще со времен Ивана I Калиты, но безуспешно доискивались посланцы Ивана III. На этом история Великопермского княжества как наследственного владения, зависимого от Москвы, закончилась. Далее эта земля управлялась московскими наместниками. Ослабление Великопермского княжества к концу XV века может быть связано как с непрекращающимися набегами вогулов и сибирских татар, так и с усилением русской колонизации. После присоединения в 1478 году Великого Новгорода к Московскому государству новгородцы подверглись массовому выселению. Значительная часть их отступила в бывшие восточные колонии, в том числе в Пермь Великую. Из-за этого процесса в настоящее время в Чердыни и окрестностях коми-пермяцкое население практически отсутствует. Русское государство в результате этого присоединения усилило свое положение на богатом мехами северо-востоке. И закрепило за Россией дорогу дальше на восток, за несметными богатствами Югры. И не просто закрепило. Здесь Москва показала себя хорошей ученицей Золотой орды. Завоевания не носило цели устранения коренного населения, чем очень и очень грешили англо-саксы в Северной Америке. Мы здесь больше походили на испанцев, крестивших в католичество индейцев Латинской Америки и через это включавших их в жизнь своей державы. Однако москвитяне действовали еще более разумно. Они не просто приобщали местных жителей к православию. Но и возлагали на них весьма умеренную, необременительную дань. Да, эта дань была мехами, а потому приносила Москве, также как и Великому Новгороду до нее, устойчивость ее бюджету и финансовой системе, хорошо компенсируя отсутствие на то время собственных рудников. Но россияне не подвергали местное население изнуряющему гнету, как те же испанцы индейцев. И в конечном итоге стратегически это было мудрым поступком и решением, сделавшим многонациональную Россию гораздо более устойчивым государством по сравнению с другими европейскими державами.

Усиление Москвы при Иване III

Осознав себя мощной силой и заключив династический брак с угасающей византийской династией Палеологов, Россия провозгласила себя наследницей могущества православной Византии. А Москву – свою столицу – назвала третьим Римом. Очень емкая и амбициозная формула, особенно с приставкой «а четвертому (Риму) не бывать», излагающая новое мировоззрение Русской державы, ощутившей себя молодой, сильной, растущей империей, имеющей в то же время серьезную историческую традицию. Россия объявила себя наследницей павшего Константинополя, наследницей великой православной империи, которой по плечу любые великие дела, и которая является защитницей всех православных христиан. И хотя Москва была пока еще беднее, чем Новгород, но ни Чернигов, ни Киев, ни Львов уже не могли с ней тягаться. Опираясь на сибирские меха Югры и серебро Ганзы, столица была отстроена и укреплена лучшими итальянскими и немецкими фортификаторами. И вот с этого времени можно говорить о мощи Москвы и Московии, а отнюдь не с IX или X века, как кому-то на Украине или в Польше нравится. Главная задача, которую поставил себе первый Российский государь и его элита, заключалась в восстановлении единства с оставшимися землями Киевской Руси – Киевом, Черниковом, Полоцком. Для этого в первую очередь надо было выдернуть из-под Литвы Земли Смоленщины и Верхней Оки, заодно присоединяя еще самостоятельные русские Псков и Рязань. Польско-литовская знать, пытавшаяся не допустить присоединения Новгорода Великого, теперь встревожилась очень серьезно и уступать не собиралась. Война стала назревать и вскоре стала неизбежной. Иван III пытался склонить в 1489 году венгерского короля Матвея Корвина к войне против короля Казимира IV, заявляя, что уже ведет войну, но Матвей не торопился и ждал открытого объявления войны. 5 апреля 1490 года Матвей умер, и новым венгерским королем стал Владислав Ягеллон, сын этого самого Казимира. После потери венгерского союзника Ивану III удалось договориться в 1491 году с Максимилианом Габсбургом о совместных действиях против Казимира и Владислава (Максимилиан добывает Угорское государство, Иван III – Киевское), но Максимилиан в итоге заключил мир. Хотя шаг был очень дальновидным: Австрийские и Испанские Габсбурги станут союзниками России на 350 лет, фактически – до Крымской войны. Казимир также не торопился переходить к решительным действиям, так как, начиная с 1486 года, был больше занят делами в королевстве Польском, связанными с обороной южных рубежей от татар и турок, а также с противостоянием с Венгрией и Молдавией. Начало активизации боевых действий совпадает со смертью короля и литовского князя Казимира IV и восшествием на литовский престол его сына Александра. Внешнеполитическая ситуация сложилась в пользу Ивана III. Династический союз Польши и Литвы временно распался. Александр Казимирович стал только великим князем литовским, а польский престол достался Яну Ольбрахту. Все его внимание поглотили турки и крымские татары. Кроме этого, в самой Литве великий князь столкнулся с влиятельной оппозицией, которая хотела видеть на престоле Литвы князя Семена Олельковича Слуцкого. В Вязьме, городе исключительно важном в деле отвоевания всей Смоленской земли, когда князь Андрей Юрьевич Вяземский перешел на сторону Ивана III, старший из князей Вяземских, Михаил Дмитриевич, сохранил верность Литве. «И его (князя Андрея) пограбил, вотчину его у него отнял на Днепре село его з деревнями, а в городе дворы и пошлины его за себя взял, да и казну его взял, да и людей его переимал». Александр Литовский попытался решить вопрос кардинально и отправил в Москву посольство Станислава Глебовича. Целью посольства было договориться о браке литовского князя с дочерью Ивана III Еленой. Посольство молчаливо соглашалось со сложившимся положением. Иван III согласился на переговоры с условием, что территориальные вопросы будут урегулированы до брака. 29 января 1493 года выступило в поход объединенное московско-рязанское войско во главе с князем Федором Васильевичем Рязанским. От его брата великого князя Ивана Васильевича Рязанского был воевода Инька Измайлов, а московскую рать возглавляли князья Михаил Иванович Булгаков и Александр Васильевич Оболенский. Юрий Глебович и князь Семен Можайский, узнав о приближении русских сил, бежали. Когда Федор Рязанский подошел к Мезецку, горожане открыли ворота, затем были взяты приступом Серпейск и Опаков. В то же время другое русское войско во главе с князем Даниилом Васильевичем Щенятем и Василием Ивановичем Патрикеевым, вышедшее из Твери, взяло Вязьму, где были захвачены Вяземские князья. Иван III князей «пожаловал их же вотчинами, Вязьмою, и повеле им собе служити», за исключением главного князя Михаила Дмитриевича Вяземского, отправленного в заточение на Двину. Новым главным князем Вязьмы стал Андрей Юрьевич Вяземский. Не решаясь без союзников на продолжение войны, литовское правительство решило возобновить переговоры с Иваном III. 17 января 1494 года в Москву прибыло для заключения нового договора «великое посольство». Переговоры начались 23 января и проходили по 1 февраля. 2 февраля состоялось сватовство великого князя литовского Александра Казимировича на дочери великого князя всея Руси Ивана III Елене. 5 февраля 1494 года был составлен, а 7 февраля заключен договор между двумя великими княжествами. Поскольку Ивану III не удалось найти надежных союзников, он воздержался от объявления открытой войны за возвращение «великого княжества Киевского». В итоге приграничной войны Русскому государству удалось расширить свои земли на двух главных направлениях: Верховские княжества и Вязьма. Договор 1494 года ни та, ни другая сторона не считала окончательным: литовские власти не признавали сложившегося положения сил и новой границы и жаждали возвращения утраченных земель; московская же власть продолжила прежнюю политику приграничных набегов и захватов и вела подготовку к новой войне. Западная граница в области Мезецка и южнее его не могла быть точно установлена. Новосильские князья (кроме Семена Одоевского) вообще отказались возвращать какие-либо волости Литве, заявив, что держат только «отчину». Захваченные волости на новгородском рубеже (Пуповичи и другие) также не были возвращены. Москва хорошо понимала свой козырь, она перетягивала или переманивала людей назад, в православное русское государство. А ее соперник, хотя и продолжал называться Великим княжеством Литовским и Русским, на деле сломал свой культурный генетический код, превратившись в государство с религиозным гнетом, где окатоличевшаяся верхушка господствовала над подавляющим большинством православного населения самых разных сословий. А само государство утратило свой суверенитет. Мало того, эта утрата суверенитета в пользу панской Польши и была гарантом господствакатолической верхушки ВКЛ за счет поддержки польского хозяина. То есть верхушки, фактически паразитировавшей на сдаче интересов и свободы совести своего же народа. А князь Иван, будучи политиком проницательным, пользовался именно этим «вывертом» своих оппонентов.

Русско-литовская война 1500–1503 годов

Эта война являлась второй из русско-литовских войн, которые велись в XV–XVI веках за западнорусские земли. Как союзник Русского государства вступило Крымское ханство, тогда как на стороне Литвы выступила Ливонская конфедерация. Война закончилась победой Русского государства и подписанием Благовещенского перемирия, по которому Москве отошли около трети всех литовских территорий. Иван III решил, не дожидаясь похода литовских войск, в мае 1500 года открыть боевые действия. По его замыслу, русские войска должны были действовать на трех направлениях: северо-западном (на Торопец и Белую), западном (Дорогобуж и Смоленск) и юго-западном (Стародуб, Новгород-Северский и Чернигов). На юго-западном направлении выступившие из Москвы в начале мая русские войска овладели Брянском, Мценском и Серпейском, князья которых перешли на сторону Ивана III. Сдались города Гомель, Чернигов, Почеп, Рыльск и другие. На сторону Русского государства перешли князья Трубецкие и Мосальские. Князья С.И. Стародубский и В.И. Шемячич были приведены к присяге Ивану III. Потеря Чернигова становилась для Литвы смертельно опасной. На западном направлении войска под командованием воеводы Юрия Захарьича Кошкина взяли Дорогобуж. Великим князем Литовским через Смоленск к Дорогобужу была послана армия во главе с гетманом Константином Острожским. Сюда же через Вязьму двигалась резервная тверская рать Русского государства, возглавляемая воеводой Даниилом Патрикеевым. 14 июля 1500 года в битве на Ведроше (в нескольких километрах от Дорогобужа) русские войска нанесли сокрушительное поражение литовцам, потерявшим около 8 тысяч человек убитыми и многих, в том числе князя К.И. Острожского, пленными. С обоих сторон воинов было примерно по 20 000 человек. А итоги битвы были для Литвы катастрофическими. В сражении пал или был пленен наиболее боеспособный состав литовского войска. После этого поражения княжество Литовское уже не проявляло какой-либо заметной стратегической инициативы, ограничившись организацией пассивной обороны, что привело в итоге к заключению выгодного для Москвы мирного договора 1503 года, по которому к Великому княжеству Московскому фактически отходили территории, составлявшие примерно треть литовских владений, в том числе северо-восточная Украина. После помилования и освобождения князем Василием III, сыном Ивана, Острожский, изменив данной им присяге, вновь предпринимал попытки реванша, но даже победа в битве при Орше (1514 г.) не принесла каких-либо политических результатов, способных компенсировать результаты Ведрошской битвы. В XVI веке ход битвы был описан австрийским путешественником и автором записок о России Сигизмундом фон Герберштейном, послом императора Священной Римской империи в Москве. В своем труде Rerum Moscovium Commentarii (1549 г.) он отметил, что московскому князю в одной битве и за один год удалось добиться того, что литовскому князю Витовту (Витольту) стоило многих лет жизни и превеликих усилий. После поражения на Ведроше литовцы не проявляли уже заметной стратегической инициативы. В конце года Иван III планировал развить уже достигнутые успехи и совершить зимний поход на Смоленск, однако суровая зима 1500–1501 гг. не позволила совершить задуманное. И на сцену вышли ливонцы.

Битва под Гельмедом

Это важное, но пока мало известное в нашей истории сражение 20 ноября 1501 года между русским войском во главе с воеводой Даниилом Щеней и главным союзником Литвы – войском Ливонского ордена под командованием магистра Вальтера фон Плеттенберга. Утратив военную инициативу после Ведрошской битвы, литовцы, заключив союзный договор с Ливонским орденом, ждали помощи от его рыцарского войска. После чего, пока крымское войско громило Украину, ливонские войска вторглись на территорию союзной с Москвой Псковской республики и одержали победу в битве на Серице. В ответ на это нападение ливонцев на Изборск и Остров великий князь московский Иван III послал против них самую боеспособную рать во главе со своим лучшим воеводой Даниилом Щеней. Тот вторгся в Ливонию, но рыцари избегали открытого боя и укрылись в крепостях. Наконец, вблизи замка Гельмед опытный магистр фон Плеттенберг совершил неожиданное ночное нападение на войско Щени. Первым в бой с ливонцами вступил авангардный отряд князя Александра Оболенского, который геройски погиб в схватке, но не сдвинулся с места и отразил первый натиск. Подобно сценарию Грюнвальдской битвы. Тем временем русские успели оправиться и ответным ударом обратили рыцарей в бегство. Щеня преследовал ливонцев 10 верст и нанес им большой урон. Полк епископа Дерптского был полностью истреблен. По словам летописи, у него не осталось даже гонца, чтобы принести эту печальную весть. В отличие от битвы на Серице, в которой русские впервые столкнулись с массированным применением полевой артиллерии, ставшей для них неожиданностью, в битве под Гельмедом артиллерия не повлияла на исход боя и была частично захвачена русскими. В итоге, одержав за два года две больших победы над серьезными противниками, Россия приобрела обширные земли Древнерусского государства и окончательно утвердила себя как великая европейская держава. Следствием побед Ивана III Великого стали присоединения при его сыне Василии III Пскова, Рязани и Смоленска. Литовское княжество после потери Смоленска еще более ослабло и в 1569 году через новую унию окончательно было присоединено к Польше. В результате образовалось новое государство – Речь Посполитая (т. е. Республика). При этом земли Юга Литвы, т. е. Центральной Украины, следом за Галицией напрямую перешли под власть Польши. Литовское княжество вследствие этого потеряло уже 2/3 от своего размера, включая в себя теперь только Белоруссию и Литву. А Польша усилилась, подчинив себе и основную часть Украины, и Литовское княжество. Русскоговорящая – на белорусских диалектах – Вильна (Вильнюс) стала ополячиваться. Ковно (Каунас) и Гродно – тоже. Поэтому противостояние России и Польши за земли православной Украины становилось неизбежным. Русская государственность показала себя устойчивой и крепкой. А попытки «новых украинских историков» показать, что Москва является просто наследницей Орды, к тому же угробившей Новгородские и Смоленские традиции Древней Руси, есть не более чем новоявленная агитка. Вот спрашивается, чем Золотая Орда, с ее уважением к личности вне зависимости от веры, то есть соблюдением свободы совести (а именно это было самым главным в те века), а также небольшим количеством дани и налогов, была хуже панской Польши. Немытой и паразитировавшей на народе, которого сама же называла и скотом, и быдлом, и – наиболее откровенно – «пся крев» («Собачья кровь»). И что, вот эти-то люди имели моральное право учить нас жизни? И еще: это Золотая Орда-то дикая? С ее водопроводами в городах! Нет уж. Это как раз олигархическая, шляхетская Польша и есть дикая. С ее необузданной и паразитической верхушкой. Что же касается Москвы, то – и об этом довольно подробно писал американский историк Чарльз Гальперин – Москва при переходе к монархизму брала пример с Византии и Болгарии, как в церковной, так и в светской жизни, с одной стороны и с Золотой Орды – с другой. И не имела дурацкого польского чванства. В то же время Московская держава очень хорошо понимала Восток, и прежде всего вследствие Волжской и Каспийской торговли. На протяжении веков менялись столицы, державы, народы, соседствующие с Великороссией на Востоке. А торговля продолжалась. Да и в целом состав народов на Востоке с культурной точки зрения стоял на одном и том же фундаменте, состоявшем из тюрко-монгольского и иранского стержней. И здесь заложено еще одно большое торговое различие между Северной и Южной Русью – опыт трансконтинентальной евразийской торговли, который помогает глубже понять геополитические ожидания и устремления разных народов. Вернее, опыт Великороссии, и его полное почти отсутствие у Украины. Ибо ее торговля, начиная с упадка Днепровского пути «из варяг в греки», существенно сократилась. А основой политической жизни стали поземельные разборки и дрязги князей, превратившиеся в самовоспроизводящийся порочный и замкнутый круг.

Испытания для русской государственности

Судебник Ивана IV Грозного – единый нормативно-правовой документ на Руси, объединяющий в себе все существующие нормы уголовного, гражданского, земельного права и основы судопроизводства. Судебник был создан в 1550 году во времена правления Ивана Грозного. В основу нового документа лег предыдущий Судебник Ивана III (1497 года), однако, в отличие от предшественника, Судебник Ивана Грозного имел статус единого официального юридического документа. Таким образом, Судебник 1550 года стал первым в истории Руси нормативно-правовым документом, являющимся единым источником права. К XVI веку Русь окончательно сформировалась как единое централизованное государство со столицей в Москве. Единоличной властью обладал теперь великий князь Московский, а все остальные князья лишь подчинялись его воле. Новое государство требовало новой системы управления. Кроме того, изменения в сфере землевладения и введение феодального права привели к тому, что старые законы требовали модернизации с учетом современных реалий. Предыдущий Судебник был первой попыткой создать единый документ, однако он был крайне непрактичен и однобок. Главной целью создания Судебника 1550 года было закрыть существующие пробелы в нормативно-правовой сфере и сделать процесс судопроизводства более простым и удобным. Основным источником нового документа стал предыдущий Судебник, однако материалы были существенно дополнены. Так, в новый свод законов вошли новые царские указы, выпущенные с 1497 года, нормативно-правовые акты, изданные Земским Собором и Боярской Думой, а также многочисленные сведения о судебной практике в центре и в регионах, сопровождаемые пояснениями и описаниями реальных дел. Все это позволило создать действительно полный и разносторонний юридический документ. Всего сборник содержал порядка 100 статей. Основным отличием Судебника Ивана IV было создание четкой системы в подаче сведений. Теперь все нормы права не были расположены хаотично, они были грамотно сгруппированы и каталогизированы, что позволяло значительно облегчить процесс работы с документом. Система, представленная в Судебнике, прочно укрепилась и в дальнейшем стала основой современной системы составления подобных сводов. Новый документ содержал систему преступлений и наказаний, описанную в предыдущем Судебнике, однако существенно дополнял и расширял его. Прежде всего, основное отличие состояло в том, что наказание зависело теперь от сословия, к которому принадлежал человек и от его социального статуса. Виды наказаний стали более разнообразными, была введена так называемая «торговая казнь» – истязание кнутом – за особо тяжкие преступления. Впервые в истории были официально закреплены денежные штрафы, которые и так часто использовались в качестве наказания. Был изменен порядок судопроизводства. Судебник Ивана IV вводил ответственность для судей. Теперь судья, который вынес неправильный приговор или отказался вести дела, мог быть подвергнут преследованию и понести наказание, равное наказанию за уголовное преступление. Были введены новые виды преступлений. Судебник подтверждал все права феодалов, зависимость крестьян и право выхода в Юрьев День, тем самым упрочняя феодализм и закрепляя власть землевладельцев. Еще одно важное отличие нового документа – это введение новых форм ведения расследований и судов. Судебный процесс теперь делился на розыскной и состязательный. При розыскном процессе судья имел право поголовно опросить всех жителей области, где было совершено преступление, с целью найти свидетелей, было введено такое понятие, как официальный обыск. Преобразование произошло и в самих судах, которые теперь делились на вышестоящие и нижестоящие. По сути, вышестоящий суд был один – это суд Государя и Боярской Думы, а все остальные относились к нижестоящим (за исключением Церковного Суда). В отличие от своего предшественника, новый Судебник был более похож на современные нормативные документы. Он был более обширен, имел хорошую систему разделения норм права и позволял быстро находить нужные акты. Судебник 1550 года стал основой единой системы управления в новом, централизованном государстве. Также было усилено войско. На постоянной основе в нем появились боеспособные части казаков и стрельцов, усилена артиллерия. Были присоединены Казанское и Астраханское ханства, Северный Кавказ (частично, земли, родственные Кабарде и Адыгее). Тогда-то и закрутился тайный антироссийский альянс. Возглавили его папа римский и орден иезуитов. С 1568 г. они принялись направлять и координировать деятельность врагов нашей страны. Шведский король Эрик XIV успел заключить союз с Иваном Грозным. Но иезуиты и польские агенты в 1568 г. организовали заговор шведских аристократов. Эрика отравили, он долго лежал больным. Лидером оппозиции был королевский брат Юхан, женатый на сестре польского короля. Он и раньше бунтовал, сидел в тюрьме. Теперь его выпустили, он поднял мятеж. Эрика советники убеждали, что с братом воевать нельзя, надо искать пути примирения. А когда войско Юхана подошло к Стокгольму, те же советники выдали ему короля. Эрика объявили сумасшедшим и заточили, он вскоре умер, а Юхан, взойдя на престол, возобновил войну с русскими.

В Польше и Литве иезуиты и эмиссары Рима тоже поработали. Эти государства имели одного монарха, но имели разные органы управления. Ватикан давно желал их слияния, чтобы поставить население Литвы, в основном православное, под контроль католиков-поляков, но этому противились литовские магнаты. Теперь была раздута кампания, что без объединения Литва погибнет, польскую партию подпитали золотом. В январе 1569 г. на сейме в Люблине удалось слить два государства в одно – Речь Посполитую. Прежде Россия вела борьбу только с Литвой, поляки помогали ей весьма скромно. Теперь противницей стала единая держава. Наконец, на русских натравили Османскую империю. К этому давно уже подталкивали султана Сулеймана Великолепного, особенно после добровольного присоединения к Москве на правах Конфедератов воинственного республиканского Всевеликого Войска Донского (которое произошло еще при отце Грозного.) Казаки присоединились к России, вследствие совета своих атаманов, как к стране, родственной языком и православной верой. Вполне осознанно. «Сия православная республика степных воинов-рыцарей была чудищем-страшилищем для могущественной Османской империи», – отмечал Карамзин. Она резко усилила военную мощь России. Но мудрый Сулейман Великолепный воздерживался от ссоры с Москвой, предпочитал сражаться с западными державами. Однако Сулейман умер, на трон взошел его сын Селим II – который не добавил к своему имени эпитетов Великолепного, Победителя и т. п. Он заслужил прозвище Селим-Пьяница. Ясное дело, что споили его не поборники ислама и не патриоты Турции. Политику отца он резко изменил. Замирился с немцами, итальянцами, и с 1568 г. в Азове стали собирать войска. В следующем году армия Касим-паши выступила на Астрахань. Кто способствовал этому, известно. К Касиму вместе с гонцами от султана приезжал посол Польши, обещал совместные удары. Но сей поход закончился непривычным для турок провалом. Московская Русь не только устояла, но и организовала поход атамана Ермака в Сибирь. А Турция надолго, почти на 100 лет, перестала воевать с Россией, ограничиваясь военной помощью Крыму. Но, вообще-то, Иван Грозный тратил огромные ресурсы не только на внешние усилия, расширения границ державы и их оборону. Еще более сложной была ситуация внутри страны. Ведь с точки зрения экономики, страна была еще не готова для объединения в конце XV века, так как единый внутренний рынок еще не был сформирован. Большое значение играли натуральное хозяйство, «ближняя торговля» и обмен продукции ремесел и сельского хозяйства внутри отдельных регионов. А также транзитная торговля по Волжско-Балтийскому и Азовскому путям, которые здорово приподняли в целом экономику страны. А вот полноценного национального рынка еще не существовало. Поэтому впереди шла политическая необходимость объединения – ради удержания в руках важнейших трансконтинентальных торговых путей и – ради сохранения единства огромной территории страны, которая была важной опорой удержания этих самых торговых путей. А территория эта, после присоединения Новгорода, Перми и Чернигова со Смоленском, стала крупнейшей в Европе. Поэтому важнейшими сторонниками великокняжеской власти в деле единения страны было прежде всего ремесленное и купеческое население крупных городов, таких как Москва, Великий Новгород, Смоленск, Псков, Нижний Новгород. А вот крупное боярство этих же городов и земель, начиная с Великого Новгорода или Нижнего, к такой «казарме», с их точки зрения, еще явно не созрели. Они созреют только после Смутного времени (и не сразу), когда, во-первых, начнет складываться национальный внутренний рынок (а на это уйдет весь XVII век). А во-вторых, всем станет очевидной смертельная опасность Смуты.

Сибирское ханство

Описание похода Ермака в Сибирь дошло до наших дней главным образом благодаря передающимся из поколения в поколения преданиям и легендам. Потому что казаки письменные записи стали вести гораздо позже, чем произошли события, связанные с покорением Сибири и Дальнего Востока. Ведь с сибирскими ханами у нас были отлаженные и весьма доверительные отношения еще со времен расцвета Золотой Орды, основанные на взаимовыгодной торговле сибирскими мехами, поток которых шел в Россию. А уже Россия «банковала» мехами, отправляя их в Западную Европу через Балтику или новый северный порт Архангельск на Белом море. Либо в Южную Европу и Турецкую Империю через Дон и Азов. Либо в Персию по Волжскому пути, как при Золотой Орде. Но весь этот бизнес пришедший к власти Кучум стал без оглядки ломать, желая переориентировать поток дорогих мехов на привычную и знакомую ему Среднюю Азию. Этого Россия никак не могла допустить. В итоге царь Иван Грозный дал порох и пушки, купцы Строгановы – деньги и провизию, казаки – войско. Русский триумвират сложился и начал действовать – эффективно и решительно. Кучум – сибирский хан. Шейбанид, внук Ибака – хана Тюмени и Большой Орды. Родился Кучум предположительно в 1510–1520 годах на Северном побережье Аральского моря. В некоторых легендах отмечено, что Кучум был выходцем из Бухарского ханства. Тем не менее Хади Атласи считает, что родиной Кучума были «киргизские», то есть казахские, степи. Савва Есипов в летописи «О взятии Сибирской земли» также отмечает, что Кучум был родом каракалпак из Казахского ханства. Происхождение по деду Ибаку открывало Кучуму доступ в круг московской придворной аристократии. Опираясь на поддержку своего родственника, бухарского хана Абдуллы-хана II, Кучум вел длительную (в 1555 году борьба уже велась) и упорную борьбу с сибирским ханом Едигером, используя войско, состоящее из узбекских, ногайских, казахских отрядов. Решительную победу он одержал в 1563 году. В 156 г. в отмщение за смерть деда Кучум убил Едигера и его брата Бекбулата, занял город Кашлык (Искер, Сибир) и стал владетельным ханом над всеми землями по Иртышу и Тоболу, а равно и над барабинцами, чатами и иртышскими остяками. Только Сейдяк (Сеид-хан), сын Бекбулата, остался в живых и был отправлен для безопасности в Бухару. Савва Есипов так пишет об этих событиях: «Сын Муртазы Кучум из Казахской орды, с очень многими своими воинами подступив к городу Сибири и взяв его, убил Ядкара и Бикбулата, а сам сделался царем всея земли сибирской. Он подчинил себе многие народы. Прежде чем бог разгромил его царство и отдал его в руки православных христиан, царь Кучум многие годы свободно и спокойно правил в Сибири, собирая ясак». Население Сибирского ханства, основу которого составляли татары и подчиненные им манси и ханты, рассматривали Кучума как узурпатора, тем более что его опорой служило иноземное войско. Другие сибирские летописи говорят, что Сейдяк после смерти своего отца и дяди правил в Сибири, пока не пришел из степей Кучум, который взял город и принудил Сейдяка бежать. Будучи правоверным мусульманином, Кучум многое сделал для распространения ислама в Сибири. Многие, которые не хотели добровольно по закону магометанскому подвергнуться обрезанию, были принуждены к тому силою, а некоторые, упорно сопротивлявшиеся, были казнены. При этом хан явно нарушал обычаи веротерпимости Золотой Орды. Введение новой веры сопровождалось многочисленными мятежами населения, в связи с чем Кучум запросил помощи у своего отца Муртазы, который прислал Кучуму большое войско. По просьбе Кучума правитель Бухары шейбанид Абдулла-хан II трижды присылал Кучуму с бухарскими всадниками шейхов и сеидов для проповеди ислама. Незадолго до прихода Ермака в Сибирь (1582 г.) к Кучуму прибыл Шербети-шейх. По некоторым данным, Кучум вывез нескольких исламских ученых из Казани. Несмотря на эти меры, многие народы ханства оставались язычниками и после смерти хана. Кучум достиг значительных успехов в укреплении своего государства. Помимо татар и кипчаков он подчинил своей власти ханто-мансийские племена, обитавшие на Оби и Урале, барабинцев и часть башкирских племен, обитавших на восточных склонах Урала, в районе нынешних Челябинской и Свердловской областей. Границы Сибирского ханства на севере доходили до Оби, на западе кое-где переходили на европейскую сторону Урала, на юге проходили по Барабинской степи. Окончательно захватив Сибирское ханство, Кучум сначала продолжал платить ясак и отправил в Москву своего посла с 1000 соболей (1571 г.), но когда окончились его войны с прежними сибирскими владетелями, он подступил к Перми. Появление его вызвало попытку ногайских татар отделиться от Москвы и черемисский бунт. Такую враждебную политику к России Кучум, вольно или невольно, заимел вследствие очень плотной и политической, и религиозной, и военной связи с бухарскими правителями. И поэтому, повторимся, поток богатейших мехов со своего ханства он решил переориентировать на Юг, в Среднюю Азию, не понимая, что поток этот складывался веками, умножался при Золотой Орде и при независимых правителях Сибирского ханства и что русский рынок означал одновременно и рынок Европы, и Османской империи, и Персии. И переориентация на юг просто очень многих не устраивала. Особенно русских, конечно. Выпустить из зубов такой пряник наши предки никак не могли. А радикальные поступки Кучума вызывали еще более радикальный ответ. Несколько дальнейших походов его войск во владения Ивана Грозного и Строгановых в итоге привели к потере им власти в Сибирском ханстве.

Ермак Тимофеевич (1531/1534/1542 –6 (16) августа 1585, Сибирское ханство)

Знаменитый казачий атаман, один из важнейших истории казачьих предводителей (наряду с Богданом Хмельницким и Матвеем Платовым), исторический завоеватель Сибири для Российского государства. Национальный герой России. Происхождение Ермака в точности неизвестно, существует несколько версий. «Родом неизвестный, душой знаменитый», он, по одному преданию, был родом с берегов реки Чусовая. Благодаря знаниям местных рек, ходил по Каме, Чусовой и даже переваливал в Азию, по реке Тагил, пока его не забрали служить-казачить (Черепановская летопись). Согласно другой версии, являлся уроженцем Качалинской станицы на Дону (Броневский). В последнее время все чаще звучит гипотеза о поморском происхождении Ермака (родом «з Двины з Борку»), вероятно, имелась в виду Борецкая волость, с центром в селе Борок (сейчас – в Виноградовском районе Архангельской области). Имя Ермака является разговорным вариантом русского имени Ермолай или Герман. И звучит как его сокращение. Полностью имя Ермака звучало как Герман Тимофеевич Аленин. Эта же версия фамилии Ермака обыгрывается в сказе П.П. Бажова «Ермаковы лебеди». Вероятно, Ермак был сначала атаманом одной из типичных для того времени дружин волжских либо донских казаков, промышлявших на торговом пути по Волге грабежом и разбойными нападениями на русские купеческие караваны и на крымских, астраханских татар и казахов. Причем разбои и набеги свои гармонично совмещали с охраной и защитой пограничных русских людей от меча и плена иноплеменников. Диалектика, однако. При всем при том, как наверняка заметил бы Михаил Самуэльевич Паниковский, люди сии были отнюдь не безыдейные. И даже далеко не безыдейные. Со своим кодексом и стержнем. И ничуть не слабее аналогичных Генри Морганов и Френсисов Дрейков, также сочетавших грабежи морских караванов с доблестным патриотизмом. Кстати, эти качества умный Лондон использовал для укрепления могущества Англии. Точно так же умная Москва использовала смесь дикого и православного мужества наших поморов и казаков. Подтверждением вышеуказанного образа жизни являются также челобитные «старых» казаков, адресованных царю, а именно: соратник Ермака Гавриил Ильин писал – а значит, явно был обучен кем-то грамоте – что он 20 лет «полевал» (вел вольную жизнь) с Ермаком в Диком поле. Другой ветеран Гаврила Иванов писал, что был «на поле двадцать лет у Ермака в станице» и в станицах у других атаманов. Этнограф Иосаф Железнов, опираясь на уральские предания, приводил пример того, что атаман Ермак Тимофеевич считался у казаков «полезным колдуном». Ермак воевал в Ливонской войне, командуя казачьей сотней. Под началом воеводы Дмитрия Хворостинина участвовал в успешном рейде на Литву, дошел вниз по Днепру до Могилева и сразился в битве под Шкловом. Сохранилось письмо литовского коменданта Могилева Стравинского, отправленное в конце июня 1580 года королю Стефану Баторию, в котором упоминается «Ермак Тимофеевич – атаман казацкий». Осенью того же года Ермак помогал разблокировать осажденный Псков, а после участвовал в битве под Лялицами, в которой русское войско во главе с Хворостининым остановило продвижение шведов. Как пишет Руслан Скрынников, Ермак сражался под началом Хворостинина еще девятью годами ранее в знаменитой и кровавой битве при Молодях 1571 года в составе отряда донского атамана Михаила Черкашенина. В 1580 году дружина казаков (540 человек) под начальством атаманов Ермака (Германа) Тимофеевича, Ивана Кольцо, Якова Михайлова, Никиты Пана, Матвея Мещеряка, Черкаса Александрова и Богдана Брязги была приглашена уральскими купцами Строгановыми для защиты от регулярных нападений со стороны сибирского хана Кучума и пошла вверх по Каме. Затем прибыла на реку Чусовую, в чусовские городки братьев Строгановых. Здесь казаки жили два месяца и помогали Строгановым защищать их городки от грабительских нападений со стороны – правильно, все того же сибирского хана Кучума.

Сибирский поход Ермака

Вторжение казачьего отряда Ермака на территорию Сибирского ханства в 1581–1585 годах положило начало русскому освоению Сибири. Отряд численностью в 840 человек был сформирован во владениях Строгановых, в Орле-городке. К 540 воинам казацкой дружины добавилось 300 ратников, собранных купцами Строгановыми. Значительная часть среди них состояла из немецких, шведских, польских и литовских пленников. Которым за поход была обещана свобода и право на вывоз части военной добычи. Здесь русские вели себя аналогично англичанам, испанцам, монголам, не ломая голову над изобретеньем очередного велосипеда. Деятельное участие в оснащении отряда всем необходимым приняли купцы Строгановы. Казаки Ермака прибыли на Каму по приглашению Строгановых для защиты их владений от нападений вогулов и остяков. Поход осуществлялся без ведома царских властей, и Карамзин назвал его участников «малочисленной шайкой бродяг». Костяк завоевателей Сибири составили волжские казаки в числе пяти сотен во главе с такими атаманами, как Ермак Тимофеевич, Иван Кольцо, Матвей Мещеряк, Никита Пан, Яков Михайлов. Помимо них в походе принимали участие татары, немцы и литва. 1 сентября 1581 года (или в 1579 году) отряд погрузился на струги и поднялся по Чусовой и Серебряной (притоки Камы) до Тагильского перевала в Уральских горах. С топором в руках казаки сами прокладывали себе путь, расчищали завалы, валили деревья, рубили просеку. У них не было времени и сил разровнять каменистый путь, вследствие чего они не могли волочить суда по земле, используя катки. По словам участников похода, они тащили суда в гору «на себе», иначе говоря, на руках. На перевале казаки построили земляное укрепление – Кокуй-городок, где зимовали до весны. Сплавившись по Тагилу, выплыли в Туру. Первая стычка казаков с сибирскими татарами произошла в районе современного города Туринск (Свердловская область), где воины князя Епанчи обстреляли струги Ермака из луков. Здесь Ермак при помощи пищалей и пушек разогнал конницу мурзы Епанчи. Затем казаки без боя заняли городок Чинги-туру (Тюменский район). На месте современной Тюмени было взято множество сокровищ: серебро, золото и драгоценные сибирские меха. 22 мая по новому стилю в устье Туры казакам пришлось принять бой с шестью татарскими князьками, среди которых самыми знаменитыми были Матмас и Каскара. На Тоболе произошли сражения у Караульного яра (12 июля), 21 июля произошло сражение у Бабасанских юрт (15 км от с. Байкалово, Ярковский район). Ермак, стоя в окопе, несколькими залпами остановил стремление нескольких тысяч всадников Маметкула, которые неслися во весь дух потоптать его. У Долгого яра (соврем. д. Худякова Тобольского района) сибирские татары вновь обстреляли стрелами войско Ермака. 14 августа произошло сражение у Карачин-городка (соврем. Тобольский район). Ермак взял его улус мурзы Карачи и в нем богатую добычу, запасы и множество кадей царского меду. 4 ноября Кучум решил встретить казаков недалеко от места сливания рек Тобола и Иртыша у Чувашского мыса. Поджидая казаков, хан собрал большие силы. В решающей битве за столицу Сибирского ханства Искер (Кашлык) были с Кучумом, кроме его рати, наемники из южных степей, остяцкие и вогульские князьки с личными дружинами. Силы лучшие были не все, так как самые боеспособные силы Кучума ушли в набег на Пермь. Хану Кучуму удалось собрать за укреплениями на Чувашском мысу действительно большие силы. Кроме конницы Маметкула здесь находилось целое ополчение из всех подвластных хану «улусов». Первый приступ казаков не удался. Второй штурм также не принес успеха. Но тут хан Кучум допустил гибельную ошибку, приказав своим воинам атаковать казаков. Причем сам хан благоразумно остался стоять со своей свитой на горе. Татары, разломав в трех местах укрепления, вывели свою конницу в поле и со всех сторон устремились на небольшую рать Ермака. Казаки встали плотными рядами, заняв круговую оборону. Пищальники, сделав выстрел, отходили в глубину строя, перезаряжали оружие и снова выходили в первые ряды. Стрельба из пищалей велась непрерывно. Если татарской коннице все же удавалось приблизиться к казацкому строю, то русские ратники встречали врага копьями и саблями. Татары понесли огромные потери, но прорвать казацкий строй так и не смогли. В бою был ранен предводитель татарской конницы Маметкул. Хуже всего для хана Кучума было то, что его войско стало разбегаться. Местное население не оказало особенной поддержки Кучуму, в разгар битвы остяки и вогулы хана покинули. Их отряды «убегоша во свои жилища».

В ночь на 26 октября (8 ноября) 1582 года хан Кучум бежал из столицы и отступил в Ишимскую степь. На следующий день в Искер вошел Ермак со своей ратью. Здесь казаки нашли значительные запасы продовольствия, что было особенно важно, так как предстояло зимовать в Сибирском «царстве». Через четыре дня ханты с р. Демьянка (Уватский район), привезли в дар завоевателям пушнину и съестные припасы, главным образом рыбу. Ермак «лаской и приветом» встретил их и отпустил «с честью». За хантами потянулись с дарами местные татары, бежавшие ранее от русских. Ермак принял их так же ласково, позволил вернуться в свои селения и обещал защищать от врагов, в первую очередь от Кучума. Следом за ними стали являться с пушниной и продовольствием ханты из левобережных районов – с рек Конда и Тавда. Всех являвшихся к нему Ермак облагал ежегодной обязательной податью – ясаком. С «лучших людей» (племенной верхушки) Ермак брал «шерть», то есть присягу в том, что их «народец» будет своевременно платить ясак. После этого они рассматривались как подданные русского царя. Для многих сюзеренитет русского «белого Царя» был более привычен, чем власть пришедшего с юга Кучума. Чтобы удержаться в крепости, удаленной от России на тысячи километров, Ермак, как мудрый стратег, сразу же постарался установить дружеские связи с вогульскими и остяцкими «князьями». И это ему удалось, однако первая зимовка в завоеванном Искере стала трудным испытанием. Не прекращались бои с конными отрядами Маметкула, наносившими быстрые, коварные и подчас весьма болезненные удары. Татары мешали казакам ловить рыбу, охотиться, поддерживать отношения с местными вогульскими и остяцкими «князьями». Быстротечные схватки нередко перерастали в упорные, кровопролитные бои. В начале декабря 1582 г. татарский отряд неожиданно напал на казаков, рыбачивших на озере Абалак, и убил многих из них. Ермак поспешил на выручку, но под Абалаком на него напало многочисленное войско Маметкула. Русские ратники одержали победу, но потери оказались значительными. В бою пало четыре казацких атамана и множество простых казаков. Разгромив большое татарское войско, Ермак сразу же постарался поставить под свою власть соседние земли. В разные стороны по Иртышу и Оби были разосланы казацкие отряды. Один из таких отрядов сумел пленить самого «царевича» Маметкула. Летом 1583 г. казацкая «судовая рать» двинулась по Иртышу, подчиняя местных князьков и собирая ясак. В конце 1582 года Ермак направил в Москву посольство во главе со своим верным помощником Иваном Кольцо известить царя о разгроме Кучума. Царь Иван IV оказал казацкой делегации Ивана Кольцо милостивый прием, щедро одарил посланцев – среди подарков была кольчуга великолепной работы – и отправил обратно к Ермаку. 10 мая 1583 г. князь Семен Болховской получил указ царя проследовать в Сибирь с дружиной в 300 стрельцов. Кроме этого, Строгановым предписывалось предоставить Болховскому 40 добровольцев из числа своих людей. На пути в Сибирь Болховской с отрядом остановился на зиму 1583–1584 гг. на территории Строгановых. Но отряд прибыл в Кашлык только в ноябре 1584 г., а казаки не заготовили необходимого количества провианта. Лето 1583 года Ермак употребил на покорение татарских городков и улусов по рекам Иртышу и Оби, встречая везде упорное сопротивление, и взял остяцкий город Назым. Рекою Тавдою ходили в землю вогуличей и распространяли власть свою до лесов и болот пелымских, умножив, таким образом, число данников и расширив свои владения в древней земле Югорской до реки Сосвы. Летом 1584 г. был уничтожен отряд Никиты Пяка в Назыме. Зимой 1584/1585 года температура в окрестностях Кашлыка падала, начинали дуть ледяные северные ветры. Глубокие снега делали невозможной охоту в таежных лесах. В голодное зимнее время волки собирались большими стаями и появлялись подле человеческих жилищ. Стрельцы не пережили сибирскую зиму. Они погибли поголовно, так и не приняв участия в войне с Кучумом. Умер и сам Семен Болховской, назначенный первым воеводой Сибири. После голодной зимы численность отряда Ермака катастрофически сократилась. Чтобы сберечь уцелевших людей, Ермак старался избегать столкновений с татарами. В марте 1585 года на реке Туре восстал изъявлявший прежде покорность Ермаку мурза Карача, внезапно истребивший отряд казака Ивана Кольцо. Разбит был и отряд Якова Михайлова. Восставшие татары подошли к Кашлыку и блокировали в нем войско Ермака, но 12 июня 1585 года атаман Матвей Мещеряк предпринял вылазку, в ходе которой смог отогнать татар от города. При этом его отряд понес большие потери. В войске Ермака оставалось меньше половины от числа тех, кто покинул под его знаменами Пермский край в 1581 году. Три из пяти казачьих сотников были мертвы. В ночь на 6 августа 1585 года Ермак погиб вместе с небольшим отрядом в устье Вагая. Удалось спастись лишь одному казаку, который и принес в Кашлык печальную весть. Казаки и служилые люди, остававшиеся в Кашлыке, собрали круг, на котором решили не зимовать в Сибири. «Седоша в струги своя августа в 15 день и погребоша вниз по Обе… и через Камень приидоша в Русь на свои жилища, град же [Кашлык] оставиша пуст». Уводил остатки войска Ермака на родину атаман Матвей Мещеряк. В конце сентября 1585 года в Кашлык прибыло 100 служилых людей под командой Ивана Мансурова, посланных на помощь Ермаку. В Кашлыке они никого не застали. При попытке возвратиться из Сибири путем своих предшественников – вниз по Оби и далее «через Камень» – служилые люди были вынуждены из-за «смерзения льда» поставить «град над Обью против устья реки» Иртыша и в нем «седоша зимовати». Выдержав здесь осаду «от множества остяков», люди Ивана Мансурова летом 1586 г. возвратились из Сибири. Третий отряд, прибывший весной 1586 г. и состоявший из 300 человек под руководством воевод Василия Сукина и Ивана Мясного, привез с собой «письменного голову Данилу Чулкова» «для заведения дел» на месте. Экспедиция, судя по ее результатам, была тщательно подготовлена и экипирована. Для утверждения в Сибири власти русского правительства она должна была основать первый сибирский правительственный острог и русский город Тюмень. По другим данным, в следующем, 1587 году, в Сибирь с отрядом стрельцов прибыл голова Данила Чулков. Силы ханства были подорваны. Сейдяк (Сеид-хан), соперник Кучума, изгнал его сыновей из Искера, но в 1588 году сам был пленен после короткого боя Данилой Чулковым. В 1590 году хан Кучум решил снова навестить свои прежние владения. 23 июня подошел довольно близко к городу Тобольску, убил в деревнях нескольких татар и с захваченной добычей бежал – раньше, чем тобольский воевода мог получить известие о его приближении. В другой раз хан сделал набег на Каурдакскую и Салымскую волости, которые находились вверху Иртыша и платили ясак русским; он убил там много людей и награбил большое количество всякого добра. Это было его местью тем татарам, которые не признавали его своим государем и подчинились русским. 8 июля 1591 года выступил в поход воевода князь Владимир Васильевич Кольцов-Мосальский и 1 августа напал на хана на реке Ишиме, у озера Чиликула. После короткого сражения многие бывшие с ханом были убиты, а оставшиеся в живых бежали. Царевич Абдул-Хаир и две жены хана со многими другими пленными должны были в знак полной победы последовать за русскими, возвратившимися с богатой добычей в Тобольск. В 1594 году князь Андрей Елецкий выступил во главе с более чем полуторатысячным войском по Иртышу до устья Тары, желая усыпить бдительность Кучума мирными жестами, а затем неожиданно разбить его войско и по возможности захватить в плен. Кучум, узнав о намерении русских построить город на реке Таре, отправил царевича Алея к аялынским татарам, чтобы в виду наступления русских отвести их в места более безопасные по верхнему Иртышу, где в то время находился сам хан. Алей собрал 150 татар и повел их на остров, называемый Черным (в 40 верстах ниже Чернолуцкой слободы), где они поставили небольшой городок. Воеводой Елецким был отправлен отряд (276 человек во главе с письменным головой Борисом Доможировым), который при первом же нападении взял татарский Черный городок, но ему не удалось помешать бегству хана Кучума и большинства татар, находившихся в городке. В полон были взяты оба аялынских есаула Мамык и Сейткул, а также 60 человек рядовых аялынцев с их женами и детьми. В 1597 году Кучум предложил заключить мир при условии возврата земель по Иртышу и освобождения Шаима и двух других гостей, которые были направлены к Кучуму послами, а из имущества послов просил вернуть воз с пушниной. В ответ московские власти послали Кучуму несколько грамот от Маметкула и Абдул-Хаира с предложением перехода на царскую службу и приезда в Москву. Кучум грамоты не принял. Высоко ценивший свободу, он вовсе не желал переходить под покровительство царя. В последние годы он, сломленный неудачами, все больше склонялся к миру с русскими, но никаких действий, однако, не предпринимал, по возможности тянул время и копил силы для решающего удара. Испугавшись слуха о новом набеге Кучума, царские власти предприняли решительное наступление. 9 мая 1598 года воевода Андрей Матвеевич Воейков и воевода князь Иван Владимирович Кольцов-Мосальский выступили в поход с отрядом в 700 русских и 300 татар. 4 августа 1598 года Воейков выступил из Тары. Войско его состояло из 300 казаков, 30 служилых татар, 60 татар-всадников, они напали на хана в его становище, в Ирменьском сражении 20 августа 1598 года убили множество татар. Погибли брат, сын и двое внуков Кучума, большая часть гвардии хана была убита. Сам же хан сумел бежать за Обь. Русские 23 августа возвратились в Тару. Знатных пленников отправили из Тары в Тобольск, а оттуда в Москву. По случаю победы, одержанной в Сибири, было отслужено в Москве благодарственное молебствие. Тут вот еще что важно отметить. Освоение русскими Дальнего Востока и всей Сибири прошло успешно. Каковы были причины успеха похода Ермака в Сибирь и последующих экспедиций на восток?

Многие народы этих земель без проблем входили в состав России, а те, кто оказывали сопротивление, не были так уж едины и решительны в том, чтобы прогнать иноземцев. Да и такие столкновения носили скорее локальный характер для каждого народа. Народы Сибири не объединялись между собой против русских, как это, например, делали арабы против крестоносцев. Одной из основных причин этого может быть особый менталитет русского народа. Русские терпимо относились к вере, культуре, быту, обычаям и языку чужого народа. Наши предки не старались сломать чужой менталитет, они даже сами охотно перенимали обычаи иноземцев. Конечно, народы покоренных русскими земель должны были согласиться войти в состав России и платить ей дань, но эта дань была достаточно мала, поэтому ее спокойно можно было расценить как подарок. И этот ценный опыт построения отношений с другими народами русские во многом сами переняли от Золотой Орды с ее веротерпимостью во времена ведения совместной торговли на Великом Волжском пути, ставшем важнейшей составной частью Северного Шелкового пути средневековья. Взамен же эти народы получали защиту и могли написать царю письмо в случае каких-либо больших проблем, после чего этот вопрос подлежал разбору в Москве.

Во многом благодаря этим особенностям русского менталитета, основанного на историческом опыте, произошло присоединение Сибири и Дальнего Востока к России. Вместе с присоединением Поволжья это резко усилило не только богатства державы, но и ее торговлю сибирскими мехами, персидскими шелками и товарами Китая с Европой.

Учреждение патриаршества

Руси Московской, как и всей Руси, досталось нелегкое наследство в виде раскола Европы на католическое и греко-православное христианство. И это стало испытанием для всех четырех русских проектов – Московского, Новгородского, Литовского и Галицкого. Причем для двух последних проектов это разделение церквей, наряду с агрессивной и настойчивой католической пропагандой и тактикой, стало роковым. А вот Москва и Новгород, к счастью для России, сопротивлялись – и духовно и физически – гораздо упорнее. До тех пор пока сама католическая агрессия не стала рушиться. Причем рушиться самым закономерным образом – уже вследствие протестантского восстания Севера и потерей Европы религиозного единства. Посмотрим на истоки этой драмы. Так, уже с 1054 г. византиец считался еретиком. Однако, если обвинение в расколе, отступничестве и было важнейшим, западные люди пока еще не доходили до того, чтобы его определить – во всяком случае, назвать. Ведь вопреки теологическим распрям, в частности спору о «филиокве» (ибо византийцы отвергали двоякое исхождение Святого духа, который, по их мнению, исходил только от Бога-отца), и особенно вопреки институционному конфликту (ибо константинопольский патриарх отказывался признавать верховенство папы) они тоже были христианами. Только очень неправильными. «Редиски», одним словом, двоечники. На такое «разгильдяйство» восточных европейцев на Западе сначала и внимания особо строгого не обращали, и княжеская молодежь Руси продолжала вступать в браки с «добрыми католиками» без особых проблем. И никто их не обзывал двоечниками. И католическая молодежь без страха приезжала к нам. И ведь никто не думал, что едет в страну еретиков и «редисок». Но уже в середине XII в., во время II крестового похода, епископ Лангрский – вдруг кем-то сильно ужаленный – громко возопил о взятии Константинополя и побуждал французского короля Людовика VII к громким и идейным заявлениям, что византийцы не являются «христианами на деле, а лишь по имени», что они показали себя виновными в ереси. Этот бредовый антагонизм был результатом отдаления, которое, начиная с IV в., постепенно превратилось в пропасть. Те и другие не понимали больше друг друга, особенно западные люди, из которых даже самые ученые не знали греческого языка. Это непонимание переросло мало-помалу в ненависть, а потом еще и в зависть. По отношению к грекам латиняне испытывали смесь зависти и презрения, идущего от более или менее подавляемого чувства неполноценности. Латиняне упрекали греков в том, что они манерны, трусливы, непостоянны. Но прежде всего они обвиняли их в богатстве. Это была рефлекторная реакция воинственного и бедного варвара на богатого цивилизованного человека. В 968 г. ломбардец Лиутпранд, епископ Кремонский, посланный германским императором Оттоном I в Константинополь, вернулся оттуда с ненавистью в сердце, порожденной тем, что ему выказали мало знаков внимания. Мало того, какой-то Никифор (императоришко греческий) бросил ему в лицо: «Вы не римляне, а варвары». И понеслось. Грубые банальные обзывательства переросли в религиозное обвинение, предшествующее схизме: «Все ереси родились и преуспели у вас, а мы, люди Запада, положили им конец и умертвили их». Как по Гоголю. Только не смешно. И последнее унижение: при отъезде византийские таможенники отняли у Лиутпранда пять пурпурных плащей, вывоз которых был запрещен – система, непостижимая для варвара, который жил в условиях рудиментарной экономической организации. Тем более обидно и досадно, когда новгород-киевский варвар Олег и его мужланы-русы имеют здесь все, что захотят. Только древние русы пользовались после 907 г. огромной привилегией беспошлинно торговать в Константинополе, «не платяче мыта ни в чем же». В договоре же 944 г., подписанном после неудачного похода князя Игоря на Царьград, их права несколько ограничивались запретом закупать дорогие шелковые ткани («паволоки») больше чем на 50 «золотников» – византийских монет – солидов. Согласно договору, подписанному в 971 г. в Доростоле великим киевским князем Святославом и византийским императором Иоанном Цимисхием, возобновлялись выгодные поездки купцов-русов в Царьград. И вот новое оскорбление с Запада: «Эти дряблые, изнеженные люди, с широкими рукавами, с тиарами и тюрбанами на головах, лгуны, скопцы, бездельники, ходят одетые в пурпур, а герои, люди, полные энергии, познавшие войну, проникнутые верой и милосердием, покорные Богу, преисполненные добродетели, – нет!» Запад беднее, но – организованнее в военно-духовном плане. Византия, наоборот, вступает в упадок. Лучшее войско – русы, викинги, тевтоны – все сплошь наемники. Когда в 1203 г., во время IV крестового похода, западное войско готовилось к взятию Константинополя под официальным предлогом, что император Алексей III является узурпатором, то церковники успокаивали угрызения совести у некоторых светских участников этого предприятия, подчеркивая раскольнический характер византийцев. «Епископы и клирики сообща говорили и полагали, – писал хронист Робер де Клари, – что битва является законной и что можно напасть на них, ибо в старину они повиновались римскому закону, а ныне ему больше не подчиняются. Епископы говорили также, что напасть на них будет не грехом, но, напротив, великим деянием благочестия». Конечно, церковный союз, то есть примирение Византии с Римом, почти постоянно оставался в повестке дня. И переговоры об этом имели место. Однако нападения на Византийскую империю, предпринятые норманнами Робера Гвискара в 1081 г., Боэмундом в 1185 году, а тем более взятие Константинополя западными рыцарями в 1204 г., взятие вероломное, под надуманными и просто дурацкими предлогами, с жесточайшим грабежом богатейшего города Европы, а также неудача проекта церковной унии вызывали глубокую враждебность между теми, кого оскорбительно называли «латинянами» (но не христианами) и «греками» (но не римлянами). Неотесанным варварам, которые противопоставляли свою простоту неестественности этой цивилизации церемониала, была непонятна застывшая в этикете светская учтивость. В 1097 г., во время приема лотарингских крестоносцев императором Алексеем I, один из них, раздраженный всем этим этикетом, уселся на трон, «находя неподобающим, чтобы один человек сидел, когда столько храбрых воинов пребывают стоя». Оппозиция была также и в политических традициях. Люди Запада, для которых главной политической добродетелью была верность – честная личная верность феодала, – считали лицемерием византийские методы, целиком пропитанные соображениями государственной пользы. «Ибо у них, – писал еще Одон Дейльский, французский хронист II крестового похода, – общепринято мнение, что никого нельзя упрекать в клятвопреступлении, если он это позволил себе ради интересов святой империи». Одним словом, «моя твоя не понимай».

На ненависть латинян греки отвечали отвращением. Анна Комнина, дочь императора Алексея, которая видела участников I крестового похода, описывает их как грубых варваров. То были воины, а негоциантам-грекам война претила; они были в ужасе от того, что люди церкви, епископы и священники, лично участвовали в сражениях. Вот тут, кстати, русичи, у которых были значительные традиции использования воинов-монахов, таких как Владыкин полк в Новгороде или Пересвет и Ослябя в Москве. Превыше всего византийцам внушала ужас алчность людей с Запада, «готовых продать за обол жену и детей». Богатство Византии было, наконец, последним укором и первым предметом зависти латинян. Во времена первых крестовых походов изумление вдохновляло всех хронистов, которые проходили через Константинополь, на восхищенное описание. Для этих варваров, которые вели убогую жизнь в примитивных и жалких местечках, Константинополь с его, возможно, миллионным населением, монументами и лавками, был откровением. В 1097 г. Фульхерий Шартрский в числе других таращил глаза: «Сколь благороден и прекрасен Константинополь! Сколько в нем монастырей и дворцов, построенных с изумительным искусством! Сколько удивительных изделий выставлено на его площадях и улицах!» Однако потом жаба стала душить все сильнее. Потом – еще, и так по нарастающей. Привлекали, среди всего прочего, реликвии. Робер де Клари уже после взятия и ограбления перечисляет, что обнаружили крестоносцы в 1204 г., после того как захватили Константинополь, в одной лишь церкви Фаросской Богоматери: «Мы нашли там две части подлинного Животворящего Креста толщиной с ногу и длиной в пол-аршина. Нашли там также наконечник копья, коим пронзили ребро Господа. Мы нашли там также одеяние Богородицы и столько других богатых реликвий, что я не смог бы их описать». Отменная добыча для благочестивых воров, которые будут хранить свои трофеи, и для жадных грабителей, которые их дорого продадут.

Даже для тех людей Запада, которые не видели ее чудес, Византия была в средние века источником почти всех богатств, ибо оттуда шли самые ценные товары ее собственного или чужеземного производства. Оттуда шли роскошные ткани – шелк, оттуда шла полновесная до конца XI в. золотая монета, которую на Западе называли просто-напросто «безантом», этот «доллар Средневековья». Кстати, наш знаменитый торговый путь «из варяг в греки» тоже был тесно связан с византийским богатством и могуществом. Дело в том, что до Первого Крестового похода Западная Европа была вынуждена мириться с практически монопольном положением Византии как посредника между Европой и Востоком. А север и северо-запад этой самой Европы не могли попасть в Византию удобней, чем через водную речную систему путей Руси. Вот откуда сила, богатство и уважение страны, только что появившейся на свет в качестве самостоятельного государства. Сколько соблазнов пробуждали византийские богатства! И в духовной сфере также можно было довольствоваться подчас восхищенным и признательным заимствованием. Западные теологи XII в. заново открыли для себя греческое богословие, и некоторые из них приветствовали свет, который шел с Востока: orientale lumen. Но это не могло уже погасить всю зависть и злобу. И вот завершение: штурм крестоносцами Константинополя 13 апреля 1204 г., грабеж и жестокая резня мужчин, женщин и детей, когда латиняне наконец-то утолили зависть и ненависть к византийцам. «Никогда еще с сотворения мира ни в одном городе не была взята подобная добыча», – говорит участник IV крестового похода хронист Виллардуэн, и ему вторит византийский хронист Никита Хониат: «Сами сарацины более добры и сострадательны по сравнению с этими людьми, которые носят на плече знак Христа». После падения Византии осталась только северная, богатая сырьем, но малолюдная и (как казалось в Ватикане) отсталая Русь. На нее наложили торговые санкции и спокойно стали дожидаться капитуляции. Герой Невский, торговля с Золотой Ордой и Персией, к которой присоединилась немецкая Ганза. Приток монашества из Византии и Болгарии и опытных ордынских князей, мурз и даже царевичей чингизидовых кровей, весьма опытных в военной, дипломатической и просто этическо-моральной сфере. Да плюс массовый приток населения, воинов и князей Великого княжества Литовского и Русского – вот те гвозди, которые история вбивала в гробик ватиканских планов уничтожения русского православия. И в итоге Москва только укрепилась, объявив себя Третьим Римом. А в Европе – раскол, Реформация, чудовищные религиозные войны, на фоне которых российский Раскол – просто не тех масштабов, особенно по части пролития крови. Таким образом, к концу XVI века учреждение Московской Патриархии назрело самым очевидным образом.

Кроме того, как только в 1453 году окончательно пал Царьград – с ним пало и значение Константинопольского православного, или византийского, патриарха: он стал как бы пленником турецкого султана. Турки смотрели на христиан с высокомерием, доходившим временами до откровенного презрения. Всячески их теснили, душили налогами, грабили – и некогда богатые христианские области на Востоке запустели. Восточные патриархи, в том числе и византийский, стали искать в Москве покровительства и денежной помощи. С Востока беспрестанно являлись сюда духовные лица, приносили царю от патриархов в дар частицы мощей и разные священные вещи и умоляли о денежной помощи. В посланиях царю ярко выставлялись бедствия и нищета христианской церкви на Востоке; русского царя величали «вторым Константином, самодержцем всего христианского мира, христианским солнцем, освещающим всю вселенную и проч.». Москву в христианских владениях Турции тоже нередко стали называть третьим Римом. С большим почтением, а иногда и подобострастием, обращались патриархи в своих письмах и к московским митрополитам, прося у них денежной помощи. С половины XV века русская церковь была уже вполне независима от византийского патриарха. Московский митрополит и по власти, и по средствам стоял несравненно выше его, и потому русскому первосвятителю титуловаться ниже его было, повторим, просто некстати. Уже при венчании Иоанна IV на царство по тому чину, по какому цезари римские венчались папами и патриархами, чувствовалась неловкость, что обряд этот совершает митрополит, а не патриарх. То есть потребность в высшем церковном православном титуле явно и непрерывно нарастала. В 1586 году, летом, в Москву прибыл антиохийский патриарх Иоаким за милостынею. В первый раз тогда еще Москва видела патриарха в своих стенах. Встреча была устроена чрезвычайно торжественно, с соблюдением всех должных обрядов. Царь Федор Иванович, как известно, очень любил пышные обряды. Все эти торжества вызвали оживленные толки в Москве и среди близких к царю лиц о значении патриаршества, о необходимости учредить его в России. Градус обсуждений повышался, люди в полемике стали припоминать разные случаи недостаточности титула нашего митрополита, особенно на фоне прибывшего просто нищего на его фоне гостя. Притом и католики корили русскую церковь, и вполне осознанно, что она подчиняется «рабу султана». Мысль об учреждении патриаршества пришлась, конечно, по душе набожному царю и всему народу. Царь, по совету ближнего окружения, созвал высшее духовенство и бояр на совет и между прочим сказал им: «По воле Божией на Востоке патриархи по имени только называются святителями и власти почти вовсе лишены. Наша же страна, как видите, во многорасширение приходит, и потому хочу, если Богу угодно и писания божественные не противоречат этому, да устроится «превысочайший» престол патриаршеский в царствующем граде Москве. Думаю, это будет не во вред благочестию, но послужит к преуспеянию веры Христовой». Митрополит и бояре одобрили это намерение, но советовали опросить об этом всех восточных патриархов, потому что такое великое дело должно было устроиться по решению всей восточной церкви, чтобы латины и еретики не могли говорить, что патриарший престол в Москве устроен лишь по царской воле. Антиохийский патриарх, осыпанный царскими милостями, уезжая из Москвы, обещал, что предложит на соборе восточных святителей учредить патриаршество в России. Это дело было уже в полном ходу, уже царь был извещен, что восточные патриархи сочувствуют задуманному делу, как совершенно неожиданно пришла весть к царю, что в Москву едет византийский патриарх Иеремия. Встретили его с еще большею честию, чем антиохийского. Иеремия так описывал плачевное положение своей церкви: «Я приехал в Царьград; вижу – Божия церковь (храм св. Софии) разорена и строят в ней мечеть; все достояние разграблено, кельи обвалились. Султан стал присылать ко мне доверенных людей своих, чтобы устроить патриаршую церковь и кельи в другом месте Царьграда; а мне строить нечем, вся казна расхищена; и я челом бил султану, чтобы позволил мне идти в христианские государства для сбора милостыни на церковное строение». Из беседы с патриархом обнаружилось, что он приехал в Москву только за милостыней, за сбором пожертвований для обновления своей патриархии; а насчет учреждения русского патриаршества он не привез никаких решений. Тогда царю или его советникам пришло на мысль предложить Иеремии стать русским патриархом: византийский патриарх считался старшим, и переход его из Константинополя в Москву должен был возвысить ее в глазах всех восточных христиан. Затруднение было лишь в том, что царь очень любил митрополита Иова и не хотел с ним расстаться, и потому Иеремии было предложено, если он останется в России, жить не в Москве, где предполагалось оставить митрополита Иова, а во Владимире. «Будет на то воля великого государя, – отвечал Иеремия, – чтобы мне быть в его государстве, я не отказываюсь; только быть мне во Владимире нельзя: патриархи живут всегда при государе». Царь на совещании об этом ответе высказал между прочим следующее: «Правильное ли дело нам нашего святого, преподобного отца нашего и богомольца Иова, митрополита от Пречистой Богородицы и от великих чудотворцев, удалить, а сделать греческого закона патриарха, а он здешнего обычая и русского языка не знает, и ни о каких делах духовных нам говорить с ним без толмача нельзя». В конечном итоге патриаршее достоинство было присвоено митрополиту Иову лично Вселенским Патриархом Иеремией II в мае 1589 года (Иеремия прибыл в Москву 13 июля 1588 года, после чего последовали сложные переговоры с московским правительством). Затем подтверждено соборами в Константинополе в 1590 и1593, о чем в Москву были посланы грамоты. После довольно долгих переговоров Годунова с Иеремией тот согласился поставить в патриархи кого-либо из русских архипастырей. Царь пожелал, конечно, Иова. С большою пышностию был совершен 26 января 1589 года обряд постановления его в патриархи. Вместе с тем четыре российских архиепископа: новгородский, казанский, ростовский и крутицкий (в Москве) возведены были в сан митрополита; а шесть епископов получили звание архиепископов. Иеремия, богато одаренный, отправился в Константинополь с царской грамотой к султану. «Ты бы, брат наш Мурат, – говорилось в ней, – патриарха Иеремию держал в своей области и беречь велел пашам своим так же, как ваши прародители патриархов держали в береженье, по старине, во всем; ты бы это сделал для нас». Таким образом, значительную роль в исходатайствовании решения восточных патриархов сыграл Борис Годунов, фактически управлявший тогда Русским царством при царе Феодоре Иоанновиче. Единоличные действия Патриарха Иеремии в Москве вызвали неоднозначную реакцию на православном Востоке: крайне резко возражал против них, оспаривая их законность, авторитетный канонист и богослов Мелетий Пигас, ставший в 1590 году (после собора в Константинополе) Александрийским Патриархом. Он был убежден, что действия Иеремии в Москве были обусловлены хитростью со стороны русских. Тем не менее позже он был в числе подписавших грамоту 1593 года (на грамоте 1590 года подпись александрийского патриарха отсутствовала, ввиду междупатриаршества). Через два года привезена была в Москву грамота на учреждение патриаршества, которая была утверждена собором восточных патриархов. Хотя и прежде московский митрополит на деле был главою русской церкви и не зависел от византийского патриарха, но теперь самостоятельность русской церкви признавалась всенародно всеми православными святителями; а сан патриарха в глазах всех православных высоко поднимал главу русской церкви. Делал как его, так и русского царя лидерами всех православных христиан планеты. Учреждением патриаршества был доволен русский православный царь, становившейся теперь легитимным правителем православной империи. Довольны были все повышенные духовные лица; доволен был и Борис Годунов: его благожелатель Иов теперь получал больше силы и значения, мог ему оказать при случае больше поддержки; а это было нужно дальновидному политику. В Уложенной грамоте 1589 года, в частности, декларировалась известная по более ранним источникам концепция Москвы (точнее, «Росийского царствия») как «Третьего Рима»: «Великое Росийское царствие, Третей Рим, благочестием всех превзыде». Как показали графологические исследования конца XX века, значительная часть подписей иерархов (кроме самого патриарха Иеремии II) на Грамоте 1590 года была поддельной (из 105 подписей участников Собора не менее 70 не подлинны: выполнены не указанными в этих подписях иерархами), что, вероятно, было вызвано спешкой. Однако все подписи на акте важнейшего Великого Константинопольского собора 1593 года (42 иерарха) – подлинные. Это говорит прежде всего о том, что элемент спешки, особенно помноженный на турецкую османскую бюрократию, сменившую в Константинополе византийскую, несомненно присутствовал. Но при этом при подписании самого важного документа, повышавшего не только церковный, но и светский, политический статус Русского Царства, все бумажные формальности были с педантичным старанием исполнены. Надо отметить, что введение патриаршества в России произошло как по прямому указанию свыше. Ибо наступившая вскоре Смута, происшедшая вслед за ознаменованным рядом бедствий, и прежде всего жестоким голодом, царствованием Бориса Годунова, явно выдвинула Православную Церковь как важнейший фактор национального самосознания, без которого было бы невозможно новое государственное строительство в России. Так, церковное благословение привело в движение и земское Нижегородское ополчение, и самые стойкие казачьи отряды, что позволило сохранить в 1612 году Российскую государственность. И здесь мы прежде всего видим духовных вождей России: патриарха Гермогена, собственной жизнью заплатившего за восстановление Российской государственности, троицкого келаря Авраамия Палицина, вдохновлявшего русских воинов на их подвиг по освобождению страны от интервентов, нижегородского протопопа Савву Ефимьева, благословившего русское ополчение в поход на Москву.

Гибель династии Рюриковичей. Борис Годунов

Начало царствования Бориса Годунова в 1598 году казалось на редкость благополучным. Но то была только видимость. Попытки навязать стране крепостное право, как в Европе, наталкивались на глухое сопротивление, усиливавшееся от года к году. Признаки недовольства можно было заметить повсюду – в сельской местности и в городах. Податной гнет и неволя гнали крестьян из старых центров на окраины. В глубинах Дикого поля, далеко за пределами оборонительной черты, образовались казацкие общины, постоянно пополнявшиеся крестьянами. С этого времени сей процесс ухода в казаки резко возрос. Отражая частые нападения со стороны степных кочевников, донские казаки продвинулись к устью Северского Донца и основали там свою столицу – Раздоры. Успехи казацкой вольницы вызывали глубокую тревогу в московских верхах: пока тихий Дон служил прибежищем для беглых крестьян, крепостной режим в Центре не мог восторжествовать. Казачество Дона, Терека, Урала, имевшее статус конфедератов Москвы и общавшееся с государями через посольский Указ, то есть аналог Министерства Иностранных дел, проповедовало лозунг: «С дона выдачи нет». Являясь при этом защитником Руси, русское казачество, как мы увидим, имело статус, неизмеримо более высокий, чем казачество украинское, которое постоянно утеснялось и просто обманывалось польским правительством и в отношении российских крестьян играло роль сдерживающего противовеса закрепощению крестьян. Борис прекрасно понимал это, и его политика в отношении окраины отличалась решительностью и беспощадностью. Шаг за шагом правительственные войска, продвигаясь вслед за казаками, строили средь Дикого поля новые городки и укрепления. Степные воеводы верстали колонистов на службу и обязывали их пахать государеву пашню. На следующий год после коронации Борис, как мы помним, послал в глубь казачьих земель крупные военные силы для основания города Царева-Борисова. Новая крепость отстояла уже на сотни верст от старых русских рубежей. Зато из нее открывались кратчайшие пути к Раздорам. Противостояние крепости с царским именем и казачьей столицы имело некий символический смысл. Название крепости показывало, что взаимоотношения с казачеством стали для Бориса не только предметом постоянного беспокойства, но и вопросом престижа. Казачье войско не могло существовать без подвоза боеприпасов и продовольствия из России. Стремясь подчинить казачью вольницу, Годунов запретил продажу пороха и продовольствия на Дон и стал преследовать тех, кто нарушал строгий указ. Царь Борис сознавал, какую опасность таит в себе бурлящая окраина. Но предпринятые им попытки стеснить казачью вольность обернулись против него самого. Открытое восстание казаков ускорило гражданскую войну. Вот, спрашивается, куда спешил новый царь в казачьем вопросе, если над его головой витал куда более опасный и фундаментальный вопрос династический, который после внезапной смерти царевича Дмитрия из вопроса политического к тому же превратился в острейший династический кризис? А царь – с пограничным сословием бодается. Прямо скажем, здесь Годунов не проявил мудрой неторопливости и постепенности Ивана III. Борис не жалел средств, чтобы привлечь на свою сторону верхи посадской общины. По случаю коронации он предоставил столичному посаду всевозможные льготы. Купцы, державшие в своих руках торговлю с Востоком через Астрахань, освобождены были на два года от торговых пошлин. Со столичных жителей сложили подати. Нуждающимся вдовам и сиротам роздали деньги, платье и припасы. Аналогичных милостей удостоился второй по величине посад – Великий Новгород. Новгородские торговые люди получили право «вольно ездить» для торга в Москву и ливонские города. Власти освободили посад от казенной виноторговли, закрыли царские кабаки в городе. В законодательном материале «посадское строение» не отразилось, как и многие другие годуновские нововведения. Это затрудняет его оценку. Власти не забыли о московских волнениях первых лет правления Федора Иоанновича и с помощью уступок старались предотвратить их повторение. Политика Годунова послужила в известной мере образцом для «посадского строения» середины XVII века. Она как бы предвосхитила будущее. Города были очагами прогресса. Их возрождение отвечало глубочайшим экономическим интересам государства. Политика Бориса благоприятствовала развитию сословия посадских людей, но ей не доставало последовательности. Она не была санкционирована законом и, по-видимому, проводилась лишь в отдельных местностях. Крупнейшим посадом страны оставалась Москва, где проживала значительная часть городского населения России и располагались многочисленные слободы феодалов. Потребность в «посадском строении» ощущалась здесь всего острее. Но в Москве царь не желал ради интересов посада ссориться с влиятельной столичной знатью и духовенством. Потому реформа не получила в столице сколько-нибудь заметного воплощения. Горожане составляли небольшую часть населения страны. Прочий народ обитал в крохотных деревнях, разбросанных на обширном пространстве Восточно-Европейской равнины. Политика Годунова в отношении крестьянства носила отчетливо крепостнический характер. Отмена Юрьева дня и проведение в жизнь указа о сыске беглых крестьян безмерно расширили власть феодальных землевладельцев над сельским населением. Крестьяне мирились с временной отменой Юрьева дня, пока им сулили близкие «государевы выходные лета». Но шли годы, и население все больше убеждалось в том, что его жестоко обманули. Крестьяне протестовали против усиления крепостного гнета, как могли. Чаще всего бежали от своих землевладельцев. Появились и более грозные симптомы. Молва об участившихся убийствах помещиков будоражила страну. Ибо Россия – не Франция с Италией. Прав был фельдмаршал Суворов, возмущенно отвечая Милорадовичу в Италии: «Да, Миша, меры здесь не знают в роскоши. Да если б я себе отгрохал такую усадебку, этажа этак – стыдно сказать – в четыре, так не прожил бы в ней и месяца. Меня бы просто грохнули мои же мужики. Несмотря на все мои заслуги. И ты знаешь, Миша? Правильно бы сделали. Ну как можно стоить такие дворцы-палаты, когда у вас в стране народ недоедает, а то и голодает!» Наш полководец, при всей своей эксцентричности, уловил важное. Это в 1945-м наши солдаты удивлялись богатству Европы. А при Суворове – удивлялись ее нищете. Поэтому и при Годунове власти волей-неволей должны были подумать о средствах к успокоению деревни. При вступлении на трон Борис обещал благоденствие как дворянам, так и крестьянам. Официальные разъяснения произвели глубокое впечатление на иностранцев. Один из них, австрийский гонец Михаил Шиль, будучи в Москве, писал, что русские крестьяне находятся в полном рабстве у дворян, но Борис намерен строго определить объем повинностей и платежей, шедших с каждого крестьянского двора. НУ, БРЕХНЯ, ПОЛНАЯ И АБСОЛЮТНО БЕССТЫЖАЯ, НА ФОНЕ КОТОРЫЙ БРЕД АМЕРИКАНСКОГО ГОСДЕПА УСТАМИ ДЖЕЙН ПСАКИ И ДРУГИХ АНАЛОГОВ ГУМАНИТАРНОЙ ВОЙНЫ ДАЖЕ НЕ КАЖЕТСЯ ОСОБО НАГЛЫМ И ГЛУПЫМ. ТОЛЬКО ВДУМАЙТЕСЬ: ЧЕЛОВЕК, В СТРАНЕ У КОТОРОГО КРЕСТЬЯНИН НЕ ИМЕЛ ЭЛЕМЕНТАРНОГО ПРАВА НА СУД, А ФЕОДАЛ ИМЕЛ ПОЗОРНОЕ ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ, ЧТО-ТО ЧИРИКАЕТ О «ПОЛНОМ РАБСТВЕ» ЛЮДЕЙ, ИМЕВШИХ ПРАВО НЕ ПРОСТО НА СУД, НО НА СУД ПРИСЯЖНЫХ («ЦЕЛОВАЛЬНИКОВ»).

Такая мера – строгое определение повинности – могла бы задержать повышение оброков и расширение повинностей. Но о практическом ее осуществлении ничего не известно. В действительности правительство проводило дифференцированную политику в отношении различных групп податного населения. Многочисленное деревенское население смогло воспользоваться податными льготами в значительно меньшей степени, чем немногочисленное городское. Преимущество получили местности, остро нуждавшиеся в них. Так, разоренный дотла Корельский уезд, незадолго до того возвращенный Швецией России, был освобожден от налогов на 10 лет. В ответ на многолетние просьбы сибирских вогулов Борис велел сложить с них ясак на год, а в будущем уравнять обложение, «как кому можно впредь платить, чтоб состоятельно и прочно и без нужды было». Среди сибирских татар и остяков облегчение получили только старые и «худые» ясачные люди.

Небывалый голод. (Малый ледниковый период)

Известный факт: в XVII–XVIII веках климат Северного полушария резко похолодал и среднегодовая температура понизилась на 1,5/1,8 градусов. Морозы били то по одной, то по другой стране, внезапно и непредсказуемо. В начале XVII века русское сельское хозяйство пришло в упадок под влиянием стихийных бедствий. В аграрной России сельскохозяйственное производство отличалось неустойчивостью и в огромной мере зависело от погодных условий. Изучение климатических изменений привело ученых к выводу, что на протяжении последнего тысячелетия самое крупное похолодание на территории Великороссии произошло в начале XVII века. Ухудшение климатических условий совпало в ряде стран с нарушением погодных циклов. На каждое десятилетие приходились обычно один-два плохих и один крайне неблагоприятный в климатическом отношении год. Как правило, плохие годы чередовались с хорошими, и крестьяне компенсировали потери из следующего урожая. Но, когда бедствия губили урожай на протяжении двух лет подряд, мелкое крестьянское производство терпело крушение. В начале XVII века Россия испытала последствия общего похолодания и нарушения погодного цикла. Длительные дожди помешали созреванию хлебов во время холодного лета 1601 года. Ранние морозы довершили беду. Крестьяне использовали незрелые, «зяблые», семена, чтобы засеять озимь. В итоге на озимых полях хлеб либо вовсе не пророс, либо дал плохие всходы. Посевы, на которые земледельцы возлагали все свои надежды, были погублены морозами в 1602 году. В 1603 году деревне нечем было засевать поля. Наступил страшный голод. По обыкновению, цены поднимались к весне. Нечего удивляться, что уже весной 1601 года «хлеб был дорог». Через год рожь стали продавать в 6 раз дороже. Затем эта цена поднялась еще втрое. Не только малоимущие, но и средние слои населения не могли покупать такой хлеб. К чести годуновской администрации надо заметить, что она с первых дней оценила опасность и всеми средствами пыталась предотвратить массовый голод. Предметом ее забот стали прежде всего посады. В Сольвычегодске власти специальным указом попытались ввести единые твердые цены на хлеб, вдвое ниже по сравнению с рыночными. Посадская община получила разрешение реквизировать запасы хлеба, расплачиваясь с владельцами по твердым ценам. Скупщиков хлеба приказано было бить кнутом, а за возобновление спекуляций сажать в тюрьму. Меры против хлебной спекуляции на городских рынках, по-видимому, носили общегосударственный характер. Их начали вводить в ноябре 1601 года. В то время население еще располагало некоторыми запасами хлеба. Почему так спешили власти? Объяснить нетрудно. Поколение Годунова пережило двухлетний голод в годы опричнины. Но наступающие голода были куда страшнее. Не обладая реальными резервами, чтобы прокормить деревню, правительство попыталось использовать социальные рычаги. Многие закрепощенные крестьяне жили надеждами на «государевы выходные лета». Своим указом о сыске беглых Борис нанес смертельный удар этим надеждам. Но три года спустя он выказал большую гибкость, временно отступив от принятого курса. 28 ноября 1601 года страна узнала о восстановлении крестьянского выхода в Юрьев день. Но трехлетний голод был впереди, и никто не мог предвидеть его масштабов. Годунов боялся не голода, а социальных потрясений, давно предсказанных трезвыми наблюдателями. Крестьянство оставалось немым свидетелем смены династии. Никто не думал спрашивать его мнения в деле царского избрания. Каким бы ничтожным ни выглядел царь Федор, народ верил ему. Администрация всех рангов сверху донизу правила его именем. Все ее распоряжения исходили от законного государя. Борис же не был прирожденным царем. Как мог он при этом претендовать на место «помазанника»? Неторопливый крестьянский ум не сразу сумел найти ответ на столь трудный вопрос. Борис постарался завоевать привязанность сельского населения. Его указ как нельзя лучше отвечал такой цели. Именем Федора у крестьян отняли волю. Теперь Борис восстановил Юрьев день и взял на себя роль освободителя. Его указ понятными словами объяснял крестьянам, сколь милостив к ним «великий государь», который «пожаловал во всем (!) своем государстве от налога и от продажи, велел крестьяном давати выход». Можно было ждать, что с восстановлением Юрьева дня крестьяне хлынут на земли привилегированных землевладельцев, имевших возможность предоставлять новоприходцам ссуды и льготы. Но правительство благоразумно отвело эту угрозу, запретив богатым землевладельцам звать к себе крестьян. Но все же к 1602–1603 годам бедствие достигло неслыханных масштабов. Грабежи и разбои в Москве по своим масштабам превосходили все, что творилось в уездных городах и на дорогах. Глухая провинция могла смягчить голод рыбалкой. В Москве такое было невозможно. Пока в окрестностях столицы действовали малочисленные шайки «разбоев», правительство больше опасалось восстания в городе, чем нападения извне. Положение переменилось, когда «разбои» объединились в крупный отряд. Его предводителем был Хлопко. По словам современников, среди «разбоев» преобладали беглые боярские холопы. Прозвище атамана указывает на то, что он также был холопом. В сентябре 1603 года Хлопко действовал на смоленской и тверской дорогах. В то время в Москве порядок в западных кварталах «по тверскую улицу» охранял воевода Иван Басманов. Понадеявшись на свои силы, он вышел из городских ворот и попытался захватить Хлопка. Пятьсот повстанцев приняли бой. Басманов был убит. Среди зависимого населения боевые холопы были единственной группой, располагавшей оружием и боевым опытом. События 1603 года показали, что при определенных условиях боевые холопы могут стать ядром повстанческого движения. После разгрома Хлопка многие повстанцы бежали на окраины – в Чернигово-Северскую землю и в Нижнее Поволжье. Прямым продолжением выступления «разбоев» в Центре стали разбойные действия казаков на нижней Волге в 1604 году. Все эти события явились предвестниками надвигающейся гражданской войны.

Причины Смутного времени. Кризис государственности

Так что мы можем сделать очень важный вывод: спусковым крючком для трагедии перерастания бунтов в появление Лжедмитрия I, Лжедмитрия II, польских интервентов и боев за Москву 1612 года стало неожиданное и внезапное трехлетнее похолодание по типу климатической катастрофы, к которому правительство и общество оказались не готовы. До этого в Северной Руси никогда не было таких убойных голодов. Климатические удары, судя по исследованиям, ВОЗМОЖНО, случались и раньше. Но при меньшем населении людей вполне могли выручить рыбалка, охота и помощь соседних народов. При Годунове старые способы не сработали. И над страной нависло Смутное время с реальной угрозой потери независимости страны. Что же было природой смуты? Истинной ее природой, а не спусковым крючком. Так вот, истинной причиной возникновения Смуты, как и заговоров в Новгороде, Ярославле, Нижнем Новгороде, был сепаратизм. А точнее – феодальный реваншизм, который чаще называют более политкорректно – «феодальная реакция». Понимая и ощущая, что в стране начинает складываться национальный рынок, а государство вскоре заставит боярскую и новую дворянскую знать играть по своим правилам, эти силы начинают все более решительно играть против своего государства. По словам В.О. Ключевского, самозванец Лжедмитрий I «был испечен в польской печке, но высижен в боярской среде». Без поддержки боярства у него не было шансов на российский престол. Он сумел привлечь на свою сторону огромную массу русского населения, поверившего, что он сын Ивана Грозного. Силы Лжедмитрия быстро росли, города открывали ему свои ворота, крестьяне и посадские люди вливались в его отряды. Самозванец двигался на волне начавшихся крестьянских волнений и смут. После смерти Бориса Годунова в 1605 г. на сторону Лжедмитрия начали переходить и воеводы. В начале июня на его сторону встала и Москва. 1 июня на Красной площади были оглашены грамоты самозванца, в которых он называл Годунова изменником и обещал «честь и повышение» боярам, «милость» дворянам и приказным, льготы купцам, «тишину» народу. Критический момент настал, когда люди спросили у боярина Василия Шуйского, похоронен ли царевич в Угличе (именно Шуйский возглавил в 1591 г. государственную комиссию по расследованию гибели царевича Дмитрия и подтвердил тогда смерть от эпилепсии). Теперь Шуйский, не моргнув глазом, утверждал, что царевич спасся. После этих слов толпа ворвалась в Кремль, разгромила дома Годуновых и их родственников. 20 июня Лжедмитрий торжественно вступил в Москву. Но прежде всего царь не оправдал ожиданий боярства, потому что действовал слишком самостоятельно. 17 мая 1606 г. бояре вели народ в Кремль с криками «Поляки бьют бояр и государя». И в итоге убит был Лжедмитрий. На престол вступил Василий Иванович Шуйский. Условием его вступления на российский престол стало ограничение власти. Он поклялся «не делати ничего без Собора», и это был первый опыт построения государственного порядка на основе формального ограничения верховной власти. Однако избрание на престол В. Шуйского произошло без совета всей земли. Братья Шуйские, В.В. Голицын с братьями, Ив. С. Куракин и И.М. Воротынский, сговорившись между собой, привели князя Василия Шуйского на лобное место и оттуда провозгласили царем. Естественно было ожидать, что народ будет против «выкрикнутого» царя и что против него окажется и второстепенное боярство. К власти пришла боярская реакция, которая противостояла еще Ивану Грозному. Это были люди разрухи, которая, как сказал классик, начинается в головах. Народ безмолвствовал, и появился второй самозванец, Лжедмитрий II, прозванный просто и емко – Вор. Положение Шуйского было тяжелое. Юг не мог ему помочь; собственных сил у него не было. Оставалась надежда на север, сравнительно более спокойный от смуты и благодарный Москве за помощь в голодные годы. С другой стороны, и Вор не мог взять Москвы. Оба соперника были слабы и не могли одолеть друг друга. Народ развращался и забывал о долге и чести, служа попеременно то одному, то другому. В 1608 г. В. Шуйский послал своего племянника – талантливого молодого воеводу Михаила Васильевича Скопина-Шуйского – за помощью к шведам. Скопин двинулся из Новгорода к Москве, очищая по пути северо-запад от воровских сторонников. Из Астрахани шел Шереметев, подавляя мятеж по Волге. В Александровской слободе они соединились и пошли к Москве. Скопин-Шуйский с торжеством 12 марта 1610 г. вошел в освобожденную Москву. Москва ликовала, с великой радостью приветствуя 24-летнего героя. Скопина обожали даже шведские наемники во главе с Делагарди. Ликовал и Шуйский, надеясь, что дни испытания кончились. И сам же все сгубил. Ибо во время этих ликований Скопин внезапно умер. И не просто так. А именно на пиру у Шуйского ему стало так плохо, что этого полководца с двухметровым ростом и богатырским здоровьем сразу отвезли домой, где он и умер через две недели. Пошел слух, что его отравили. Почему? Да потому, повторим, что у власти были люди с разрухой в голове. Этакие Швондеры и Шариковы благородного происхождения. Так глубоко угнездились кризис и смута в русских головах. Во главе русской армии вместо талантливого полководца и любимца народа и всех солдат (включая шведских наемников из разных стран, которые во главе со своим очень неглупым предводителем Делагарди испытывали почти мистический восторг перед своим главнокомандующим – и это вполне понятно, воины чуют талант полководца, ибо он сберегает их жизни) был поставлен, наоборот, самый бездарный полководец, брат царя Иван, нещадно битый Болотниковым и проигравший все свои сражения. И вскоре в Москве оказались поляки.

Первое ополчение против поляков и его неудача

На Рождестве 1610 г. патриарх Гермоген разослал уже по городам свои грамоты, призывая русских людей подняться против Сигизмунда, который не дает на царство своего сына, осаждает Смоленск и думает владеть самой Москвой. Узнав об этих грамотах, Гонсевский и подчинившиеся ему московские бояре взяли Гермогена под стражу и отобрали от него его писцов. Но дело было сделано: города получили призыв патриарха и поднялись против короля. По всей стране собирались воинские люди и направлялись к Москве для ее освобождения от польского гарнизона. С севера шли городские ополчения – такие же, какие незадолго до того сражались против поляков и литовцев вместе с князем Скопиным-Шуйским. Из центральных областей поднимались дворянские отряды. С юга и из Калуги приближались казачьи отряды, желавшие служить Москве против внешнего общего врага. Из многих вождей ополчения этого особенно выделялись трое: рязанский воевода Прокопий Ляпунов, происходивший из рязанских же дворян; князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, со временем оказавшийся самым мудрым (и освобождавший позже Москву вместе с Мининым и Пожарским) и казачий атаман Иван Заруцкий. К Пасхе 1611 г. ополчения должны были со всех сторон подойти к стенам Москвы.

Когда средь ополчения согласья нет

Польский гарнизон в Москве знал о движении на Москву земской рати и готовился к обороне. Поляки занимали две внутренние крепости Москвы – Кремль и Китай-город. Эти крепости были окружены Белым городом с белою каменною стеною (на ее месте московские бульвары), а Белый город был окружен еще Земляным городом с земляным валом (на его месте теперь Садовая улица). Защищать громадное пространство города Белого и Земляного у поляков не было сил, и они поэтому решили выжечь эти части Москвы, чтобы земские ополчения не могли найти в них для себя опору и прикрытие. Так всегда поступали в то время: выжигали все постройки «посадов», окружавших крепостные стены. Поводом к этому делу послужила уличная ссора (на Страстной неделе, 19 марта 1611 г.) между поляками и москвичами. Поляки напали на москвичей в Китай-городе, множество перебили, остальных же выбили вон, в Белый город. Затем за толпою они сами выехали в Белый город и успели его поджечь во многих местах. Москва выгорела вся как раз перед приходом земской рати. Передовые отряды земских войск под начальством воеводы г. Зарайска, князя Дмитрия Михайловича Пожарского, успели прийти в Москву еще во время уличного боя с поляками и вместе с москвичами вогнали врага в Кремль и Китай. (При этом сам Пожарский был тяжело ранен.) Все же войско собралось на развалинах Москвы в течение Святой недели и немедленно начало осаду. Разорение и осада Москвы уничтожили всякое значение для земли московского правительства. Никто уже не повиновался боярам и чиновникам, сидевшим в осаде вместе с поляками. Они стали явными изменниками и врагами своего народа, потому что служили королю и воевали с русской ратью, осадившей Москву. Вместо изменной московской власти надобно было создать другую. В подмосковном земском ополчении постарались об этом. Выборные люди от разных частей ополчения сошлись на общий совет и «всею землею» установили правительство для своей рати и для всего государства. Для управления войском и землей они избрали «троеначальников»: Прокопия Ляпунова, князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Для ведения дел устроены были, взамен московских, новые учреждения, или «приказы»: Разряд и Поместный приказ – для управления службою и землевладением ратных людей, Большой Дворец и Большой Приход – для хозяйственных и денежных дел и т. д. Особым приговором (30 июля 1611 г.) «вся земля» определила порядок ведения разных дел, земельных и служебных, как в рати, так и в городах. Словом, в подмосковном лагере образовалась новая государственная власть, которая должна была заменить собою боярское правительство в Москве и должна была поддерживать порядок по всей Руси. Как они воевали и почему не смогли освободить Москву – это общеизвестно. Потому что перессорились между собой. Поэтому важнее для понимания природы и сути русской Смуты выяснить: первое – почему вожди первого ополчения перессорились между собой? и второе – а могли бы эти вожди и ратники, стоявшие за ними, не перессориться? В принципе. Могли ли они, как изначально собирались, работать одной командой, единым и сплоченным войском? Ведь они даже властные органы создали. И не собирались создать, а именно уже создали. Однако эта власть существовала очень недолго. Было сказано, что в земское ополчение охотно шли и дворяне, и горожане, и казаки. Когда казаки сошлись под Москвою с дворянами-землевладельцами, между ними вспыхнула старая вражда и междоусобие, как это было и в лагере Болотникова. Ведь казачество пополнялось по преимуществу беглыми крестьянами и холопами, ненавидевшими крепостной порядок, который тогда устанавливался в Русском государстве. Дворяне же, естественно, всеми силами старались о поддержании этого порядка, о дальнейшем усилении прикрепления крестьян и холопов, без которых землевладельцы, особенно мелкие, из служилых дворян, не могли вести своего хозяйства. А для того, чтобы все получилось, нужно, просто необходимо было, чтобы дворяне и казаки нашли общий язык (как позже, через год, в 1612 году). Ведь, пока они были на ножах, в полной непонятке находилась и третья боеспособная часть войска – стрельцы. Социально они были ближе к казакам и их понятиям: православие, верность престолу, стране и отрицание крепостничества и его усиления. А местом жительства, географическим положением своим, осознанием того, что им лично неволя крепостная не грозит, стрельцы были ближе к дворянам. Эта двойственность очень сильно рушила боеспособность стрельцов. На совещаниях «всей земли», или ратного совета, под Москвою дворяне настояли на том, чтобы возвращать владельцам их беглых людей, не допуская их ухода в казаки. Выразителем дворянских стремлений был Прокопий Ляпунов, властный и горячий человек; другие же начальники, князь Трубецкой и Заруцкий, представляли собой другую сторону рати, опиравшуюся на казаков. Между воеводами начались нелады. Казачество ненавидело Ляпунова, считая его своим главным врагом. Узнав об этом, поляки подбросили казакам письмо о планах Ляпунова на уничтожение казаков, по крайней мере в Центральной России. И этому письму казаки поверили. Несколько раз они покушались убить Ляпунова; наконец, зазвали его в свой круг, на котором взаимные упреки вновь пересилили, и зарубили саблей. После этого они стали притеснять дворян, и в конце концов дворянские отряды разошлись из-под Москвы по домам. Ополчение распалось, и к осени 1611 г. под Москвой остались одни казачьи «таборы», в которых сидело несколько тысяч казаков. Они продолжали осаду Москвы, но не имели сил взять город. Так печально окончилось первое земское ополчение против поляков. Как сказал бы профессор Преображенский, «разруха в головах» защитников еще не прошла. А потому и победа была нереальна. Пока. Ибо после поражения в 1611 году сработала старая поговорка: «За одного битого двух небитых дают».

Бои за Москву. Второе ополчение

Тем более достойно уважения то, как наши предки, битые, сумели организоваться – причем повторно и быстро – во второе народное ополчение путем гражданской инициативы горожан, казаков, поморов, дворян, духовенства. Одним словом, всех честных и ответственных граждан России, которые именно гражданами себя и ощущали. 1612 год. В Кремле сидят оккупанты. Другая их часть, во главе с польским королем Сигизмундом, недавно взяла Смоленск и готова идти на Москву. А ее передовой ударный отряд во главе с опытным и способным полководцем Хоткевичем был уже у Москвы. На призыв нижегородцев стали стекаться оставшиеся без дела и жалования, а часто и без поместий служилые люди, городовые дворяне и дети боярские, которым Минин нашел и вождя – князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Так составилось второе земское ополчение. По боевым качествам оно не стояло выше первого, хотя было хорошо снаряжено благодаря обильной денежной казне, самоотверженно собранной посадскими людьми нижегородскими и других городов. Месяца четыре ополчение устраивалось, с полгода двигалось к Москве, пополнялось по пути группами служилых людей. Под Москвой стоял казацкий отряд князя Трубецкого. Земская дворянская рать на предложение Трубецкого отвечала: «отнюдь нам вместе с казаками не стаивать». Но скоро стало видно, что без поддержки казаков ничего не сделать, и в три месяца стоянки под Москвой без них ничего важного не было сделано. Самое главное, что теперь люди из земной рати стали это понимать. Что действовать нужно сообща, оставив социальные проблемы за гранью национальных, терпящих бедствие. В рати Пожарского числилось немало начальных людей с родовитыми служилыми именами, но кроме самого Пожарского именно два человека сделали крупные, главные дела. Это монах А. Палицин и торговец Кузьма Минин. Первый по просьбе Пожарского в решительную минуту согласовал действия казаков с атакой, а второй, хоть и невоенный человек, выпросил у Пожарского 3–4 роты и с ними сделал удачное нападение на отряд гетмана Хоткевича, уже подбиравшегося к Кремлю со съестными припасами для голодавших там поляков. Смелый натиск Минина приободрил дворян-ополченцев, которые вынудили гетмана к отступлению, уже подготовленному казаками и стрельцами. В октябре 1612 года казаки взяли приступом Китай-город. Это событие и произошло 4 ноября по новому стилю, годовщина которого объявлена у нас национальным праздником. Оно оказалось решающим, так как после этого уставший и голодный гарнизон поляков сдался сам, доведенный до людоедства. Казацкие же атаманы отбили от Волоколамска короля Сигизмунда, направлявшегося к Москве, чтобы воротить ее в польские руки, и заставили его вернуться домой. Дворянское ополчение здесь еще раз показало в Смуту свою малопригодность к делу, которое было его сословным ремеслом и государственной обязанностью. Точнее, мы имеем парадоксальный вывод: в этих лютых боях казаки и стрельцы-то есть простолюдины – показали более высокую организацию и боеспособность, чем дворянские отряды. В отличие от хорошо снаряженного дворянского войска в ополчении казаки были босы и голы, однако, «когда бывшие тушинцы…(сторонники Лжедмитрия II) пытались использовать голод и нужду рядовых казаков, чтобы составить заговор» против Пожарского, Троице-Сергиев монастырь использовал все свое влияние, чтобы покончить с волнениями в таборах ополчения. Денежная казна монастыря истощилась, и монахам ничего не оставалось, как приняться за гардероб. Из тайников извлекли драгоценные ризы, аккуратно сложили их в повозки и отвезли в таборы. Там посланцы монастыря… предложили ратникам принять от них вещи в виде заклада. Как только монастырь соберет оброки со своих крестьян, заявили монахи, они тотчас выкупят заклад за тысячу рублей. «Атаманы собрали Круг, постановивший немедленно вернуть вещи в монастырскую казну. Нужда православного люда была жестокой, но торговля церковными вещами представлялась им недопустимым святотатством. В конце концов, ратники собрались в лагере под Москвой, чтобы защитить свою землю и свою веру. Два атамана выехали в Троицу с письмом к архимандриту. Казаки писали, что никакие скорби и многочисленные беды не заставят их отступить от Москвы». (Р.Г. Скрынников). Тут надо особо отметить мудрость духовенства. Предугадать степень патриотичности и стойкости казачьих ополченцев они не могли. Зато, когда результат превзошел все ожидания, Аврамий Палицын со товарищи поняли: эти люди не подведут. Мы помним – выше сказано – казаки российские сами были не ангелы. Но в это время они приблизились к ощущению того, что являются плотью государства и народа России. С другой стороны, большую стойкость казаков и стрельцов по сравнению с дворянами можно объяснить тем, что, во-первых, подготовка у них была не хуже, чем у знати. Это вообще классический козырь Русской Армии, подмеченный Фридрихом Прусским, Наполеоном, Бисмарком: подготовка и доблесть простолюдинов не уступает знати. А во-вторых, смута крепче засела именно в знатных головах. Хотя и казаки, и стрельцы многие тоже за обоих Лжедмитриев повоевать успели. Но к решающим боям русские люди психологически «вылечились» и определились со своей стороной. А вот у казаков между российскими и украинскими к решающим боям произошел явный водораздел. В польском войске воевали украинские казаки, а в русском – Донские и Уральские (Яицкие), то есть русские казаки. И, хотя все казаки называли друг друга братьями, товарищами, в решающих сражениях они встали по разные стороны баррикад. И казаки Украины защищали интересы своих панов – господ, гонителей и угнетателей, презирающих их как еретиков. А российские казаки – свою родную православную Россию. До Хмельницкого было еще довольно далеко. А сей факт характеризует неустойчивость и переменчивость украинской и знати, и простого казачества. Общая численность войск гетмана Ходкевича составляла около 15 тысяч человек. Основу составляли около 6 000 УКРАИНСКИХ И ЗАПОРОЖСКИХ, кстати, казаков. То есть из 15 000 – 6000 были казаками с Малороссии. А в Ополчении – 5000 русских казаков из общих 12 000 воинов.

Конец Смуты

После победы над польско-литовскими войсками в Московском сражении 1612 г. силами второго ополчения и избрания на царство Михаила Федоровича русские войска перешли в контрнаступление. В 1613–14 гг. им удалось освободить от польско-литовских войск большую часть захваченных городов и даже предпринять несколько рейдов на территорию Литвы. В свою очередь польский король Сигизмунд III не оставил попыток подчинить себе Русское государство. Воспользовавшись тем, что его сын Владислав Ваза еще в 1610 году был призван на русское царство правительством Семибоярщины, Сигизмунд организовал новый завоевательный поход в Россию. Поход был представлен как выступление законного царя против «узурпатора» Романова. Делалась ставка в первую очередь на раскол русского общества и армии и свержение новой династии, как это уже происходило в 1605 (свержение Федора Годунова) и 1610 (свержение Василия Шуйского) годах. Одним словом, не дать новой династии укрепиться на престоле. Владислав выступил из Варшавы 5 апреля 1617 года, и в сентябре 1617 года прибыл в Смоленск. Передовые отряды Чаплинского и Гонсевского проникли дальше вглубь русской территории к главной базе русских войск – Можайску – и заняли располагавшийся неподалеку Колоцкий монастырь. Фактически на пути противника к столице оставался лишь плохо укрепленный Можайск и слабое численностью войско. Некоторые из советников Владислава советовали немедленно атаковать Можайск, называя его «ключом к Москве», однако наступательный порыв польско-литовской армии стал угасать. Дело в том, что тактика непрерывных и внезапных стычек, навязанная русскими, особенно казачьими отрядами, утомила польское войско. Наемные солдаты требовали выплаты жалованья, а наступившие холода удерживали их от продолжения ведения боевых действий. Армия противника остановилась в районе Вязьмы на «зимние квартиры», обеспечив свою безопасность небольшими острожками, занятыми сильными гарнизонами. Казаки буквально не давали оккупантам спать. Неудачи заставили принца Владислава и гетмана Ходкевича задуматься над восстановлением боевого духа своей армии. Для этого, по совету гетмана, была разработана экспедиция на Можайск. Для нее были отобраны самые лучшие части польско-литовского войска (1000 конницы и 1500 пехоты) при нескольких полевых орудиях. 8 декабря корпус двинулся из Вязьмы к Можайску. Опыт взятия Вязьмы давал надежду, что внезапная атака на крепость может привести к успеху. Но, как выяснилось, через разведчиков воевода Лыков еще за неделю узнал о готовящейся экспедиции и привел гарнизон в готовность. Кроме того, и в предшествующие недели он активно готовил Можайск к обороне: «Можайск, в коем сильный гарнизон, обнесен валом и окопан широким рвом, что, кроме того, вокруг во многих местах поделаны завалы и палисады». Не доходя до крепости, польско-литовское войско повернуло назад. При отступлении в суровых зимних условиях много солдат, особенно немцев, погибло от холода. Ожесточенные бои под Можайском продолжались более месяца. Обе 20-тысячные армии стянулись к городу. Дмитрию Черкасскому было приказано переместиться со своим полком вплотную к лагерю Лыкова. Воевода сначала послал часть сил ставить острог у Лужецкого монастыря, а вскоре отправился из Рузы и сам. Однако поляки предупредили действия русского воеводы. Полки Черкасского были атакованы в походном положении и с большим трудом пробились в Можайск, потеряв большую часть обоза. 30 июля 1618 года началась новая атака. Напротив города и двух острогов интервенты «стали на три таборы и покопав осыпи и поставя наряд, стреляли… из наряду и ис ручных пищалей». Отряд конницы поляков и литовцев под командованием Чаплинского перекрыл путь снабжения из Москвы. Пытаясь отвлечь внимание Владислава и Ходкевича от Можайска, Пожарскому было приказано переместиться к Пафнутьеву монастырю, откуда он угрожал флангу противника. Воевода как раз получил подкрепление – к нему прибыли астраханские стрельцы. Из монастыря небольшие отряды Князя Пожарского возобновили изматывающую поляков и немцев тактику: неоднократно внезапными атаками тревожили лагерь Владислава. Вскоре перебежчик из лагеря интервентов сообщил, что Владислав собирается накрепко осадить лагеря Лыкова и Черкасского и принудить их к сдаче голодом. Припасов в острожках было недостаточно, особенно после того, как в бою был потерян обоз полка Черкасского. Да и сами острожки по расположению были не приспособлены к длительной обороне. Понимая это, правительство уже 2 августа (22 июля) послало к воеводам приказ, разрешающий им в случае необходимости отступить из-под Можайска к Москве, оставив там гарнизон во главе с Федором Волынским и снабдив его достаточным количеством припасов. Бои под Можайском не рассматривались русским командованием как неудача. В ходе почти полугодового противостояния (1-я половина 1618 года) удалось задержать наступление Владислава, подготовив оборону столицы. Упорное сопротивление русских войск развеяло иллюзии польского королевича о возможности возобновления Смуты. На сторону «законного царя Владислава» перешел лишь гарнизон Дорогобужа. Никакого восстания против Романовых, на которое, возможно, рассчитывал королевич, не произошло. Ибо Смута В РУССКИХ ГОЛОВАХ уже закончилась. Однако нет сомнения, что уничтожение самых боеспособных русских войск под Можайском снова поставило бы государство в критическое положение и, возможно, стало бы причиной падения правительства Романовых и нового витка Смуты. Пока армия Владислава находилась в Вязьме, не предпринимая наступательных действий, сам он вел активные переговоры о поддержке с запорожцами. Этому способствовало назначение гетманом лояльного к Речи Посполитой Петра Сагайдачного. Запорожцы согласились, но выдвинули требования, среди которых было расширение казацкой территории, свобода на Украине православной веры, увеличение численности казацкого войска, признание со стороны Польши судебной и административной автономии Запорожской Сечи. 28 октября 1617 года был подписан Ольшанский договор, по которому, в обмен на участие в Московском походе, эти условия получили одобрение. Владислав прислал атаману Сагайдачному соответствующие клейноды: булаву, бунчук, печать и флаг. Еще до пересечения границы запорожцы приступили к грабежам. В июне 1618 года они разорили украинское же Киевское воеводство, покинув его под прямым военным давлением коронных войск и местных магнатов. Не решаясь атаковать крупные крепости, армия Сагайдачного пересекла границу, прошла между Курском и Орлом и 30 июня внезапно захватила Ливны, причем город был взят штурмом и сожжен, воевода Никита Черкасский был захвачен в плен. Часто встречающиеся сведения о захвате запорожцами таких городов как Путивль, Рыльск или Курск не соответствуют действительности. До заключения Деулинского перемирия они находились под контролем русских войск, а их воеводы снаряжали походы на территорию противника. Появление армии запорожцев на фронте сразу же резко изменило соотношение сил в пользу интервентов. Ходкевич принял решение атаковать город почти с ходу – штурм был намечен уже в ночь с 10 на 11 октября1618 года. Только быстрый и успешный штурм мог обеспечить триумф похода. Затягивание осады лишь увеличивало бы сложность задачи – в Москву могли беспрепятственно проникать подкрепления. План штурма, разработанный в штабе гетмана, был следующим: отвлекающую атаку на заре должны были предпринять 5000 запорожцев, напав на русские остроги в Замоскворечье. Тем временем главный удар наносился с запада по Арбатским и Тверским воротам. Часть пехоты огнем заставляла обороняющихся покинуть стены, другая уничтожала инженерные препятствия перед воротами. После разрушения ворот пехота должна была атаковать и захватить стены Белого города, а конница – ворваться на улицы Москвы. Прорыв поляков через укрепления Белого города как минимум привел бы к окружению Кремля вместе с русским правительством, в худшем – к его пленению. Незадолго до начала штурма на сторону осажденных перебежали два французских мастера-подрывника. Являясь непосредственными исполнителями плана подрыва ворот, они были посвящены во многие детали штурма, но, самое важное, они знали и сообщили дату и время начала атаки. Как и следовало ожидать, штурмующие сразу натолкнулись на подготовленное и упорное сопротивление. Атака Тверских ворот захлебнулась сразу же – огонь русской пехоты со стен Белого города расстроил ряды атакующих. Стены крепости оказались слишком высоки для штурмовых лестниц. В ходе вылазки атакующие были отброшены. Основная масса запорожцев вообще не решилась вступать в бой. Или совесть не позволила. Провал штурма Москвы фактически означал неудачу всего похода. Теперь у Владислава оставалась лишь возможность путем переговоров добиться уступок со стороны русского правительства. Но и у русского правительства особого пространства для дипломатических маневров почти не оставалось. Государство было сильно истощено многолетней Смутой и интервенцией. Даже отступление польско-литовских войск от Москвы не означало перелома в войне. Внутренняя ситуация оставалась очень тяжелой. Но главная цель была достигнута: перемирие в Деулино стало истинным завершением Смутного времени – после 13 лет кровавых междоусобиц и борьбы с внешними врагами Русское государство вернулось к нормальному развитию. Русское государство устояло прежде всего за счет преобладания адекватных и мудрых людей в разных частях русского общества: дворян, посада, церкви, казаков, стрельцов, крестьян – как русских, так и тюркских, финских, кавказских народов российского общества. Запорожским казакам за участие в войне против Русского царства была выплачена плата от польского короля – 20 тысяч золотых и 7 тысяч штук сукна, а гетман Сагайдачный со своим 20-тысячным войском отправился в Киев, где он был «проголошен Гетманом над Киевской Украиной и Гетманом всего войска Запорозького». Сагайдачный, «…мучимый укорами совести», от имени всего Войска Запорожского просил иерусалимского патриарха Феофана «об отпущении греха разлития крови христианской в Москве». На что патриарх Феофан «…бранил казаков за то, что они ходили на Москву, говоря, что они подпали проклятию, указывая для этого то основание, что русские – православные христиане». Классика поведения украинской элиты. Но по факту получилось не так все просто. И в первую очередь для поляков. Пытаясь взять Москву, они дали серьезные обещания запорожцам. Но потом, когда Москву взять не получилось, обещания пришлось выполнить. Ведь поляки получили по итогам войны Смоленск и Чернигов. И без помощи «мучимого укорами» гетмана Сагайдачного Чернигов они могли бы и не получить. Итак, договоренность была польскими панами выполнена. Но в ней была заложена бомба – база для сопротивления православных украинцев, которой стали Запорожье и Киевщина. Осознав это, польские магнаты развернули давление на те немногие институты самоуправления, которые православные украинцы смогли получить. То есть которые они же, польские магнаты, сами православным украинцам и дали. Усилились насилия и панский произвол. А это в свою очередь стало неумолимо приближать восстание. И появление Хмельницкого стало делом времени. Как и соединение земель Руси великоросской и украинской. Только вот поведение украинской элиты, как мы увидим далее, в описании Гетманщины, так и не стало компетентным. А вот в России(хотя первые годы царствования Михаила – это тоже были смутные годы, но дело в том, что причины, питавшие, так сказать, смуту и заключавшиеся в этической и нравственной шаткости и недоумении здоровых слоев московского общества и в их политическом ослаблении), эти причины были уже устранены. Когда этим слоям удалось сплотиться, овладеть Москвой и избрать себе царя, все прочие элементы, действовавшие в смуте, потеряли силу и мало-помалу успокаивались. Выражаясь образно, момент избрания Михаила – момент прекращения ветра в буре: море еще волнуется, еще опасно, но оно движется по инерции и должно успокоиться. Годы смуты привели к ужасающим результатам. Последствия Смуты – это полный упадок ремесла и торговли, практически полное разорение казны. Так же итоги Смуты выразились и в серьезном отставании страны от государств Европы. На восстановление потребовался не один десяток лет. Все это так. Но, с другой стороны, все великие державы проходили через такие смутные времена. И в одних случаях они выживали, а значит, затем усиливались, либо приходили в упадок и погибали. Вот Франция своим бардаком верхов дошла до Столетней войны, такой тяжелой, долгой и разорительный, что урок был усвоен надолго. Страна стала великой европейской державой, как она того и заслуживала. А следующая смута наступила только при революции и якобинцах, в 1780-х годах. А Англия сразу же после Столетней войны устроила еще и – в качестве контрольного выстрела – войну Алой и Белой Розы. Но выжила. Так вот, Россия в начале 1600-х годов тоже выжила. В отличие, скажем, от Польши, Украины, Венгрии, Италии. Хотя страна, естественно, была сильно разорена. И сильно поумнела. Сепаратизма в таких дозах в Великороссии не наблюдалось аж до 1917 года. Да, конечно, были и восстание Разина, и трагичный церковный Раскол, но они уже уступали Смуте, или еще более страшным Европейским (Столетняя, Тридцатилетняя войны, война Алой и Белой Розы, итальянские, голландские, гуситские) потрясениям.

Усиление в Сибири и Персии

Ситуация в стране в начале правления новой династии была просто аховая. Разруха закончилась в головах, но оставалась в реале. И тут, как и в XIII–XIV веках, когда над страной довлели западные санкции Ватикана, спасение пришло от восточной торговли. От сибирского меха и персидского шелка, которые, в свою очередь, помогли становлению внутреннего рынка страны. (Ибо уровень внутренних производительных сил тоже восстановил рост.) Надолго похоронившего базу для сепаратизма. Россия, исходя из своих экономических и политических интересов, внесла в географические открытия XVII в. значительный вклад. Русские казаки и мореплаватели совершили ряд открытий в Сибири. В указанный период отчетливо наметились два основных направления: юг, по Волге, на полное восстановление потока лучшего в мире иранского шелка и пряностей Индии, и восток (меха-соболя, Сибирь и Дальний Восток), по которым двигались русские. Большое значение имели торгово-дипломатические поездки русских людей в XVI–XVII вв. в страны Востока, обследование кратчайших сухопутных маршрутов для сообщения с государствами Средней и Центральной Азии. Еще в 1525 г., будучи в Риме, русский посол Дмитрий Герасимов сообщил писателю Павлу Иовию о том, что из Европы в Китай можно проехать водным путем через северные моря. Таким образом, Герасимов высказал смелую мысль об освоении Северного пути из Европы в Азию. Даже очень смелую, ибо основана она была только на смутных догадках новгородских ушкуйников XIII–XIV веков, совершавших плавания вверх по Оби. А также промысловые – на Новую Землю и в устье Енисея. Дойти до Таймыра при тех технологиях было не легче, чем викингам – до Гренландии и района нынешнего Бостона. Но, общаясь с хантами, ненцами, тунгусами, эти вятские, волжские и новгородские «последние норманны», люди отважные и предприимчивые, многое могли домыслить интуицией и воображением здорового авантюризма. Эта идея, благодаря Иовию, опубликовавшему специальную книгу о Московии и славном посольстве Герасимова, стала широко известной в Западной Европе и была воспринята с живейшим интересом. Возможно, что организация экспедиций Уиллоуби и Баренца была вызвана сообщениями русского посла. Во всяком случае, поиски Северного морского пути на восток уже в середине XVI в. привели к установлению непосредственных морских связей между Западной Европой и Россией. Первым достоверным российским свидетельством о путешествии в Китай являются сведения о посольстве казака Ивана Петлина в 1618–1619 годах в Пекин из Томска. Этот казак через территорию Монголии прошел в Китай и побывал в Пекине. Вернувшись на родину, он представил в Москве «чертеж и роспись про Китайскую область». Собранные в результате поездки Петлина сведения о путях в Китай, о природных богатствах и экономике Монголии и Китая способствовали расширению географического кругозора современников. Однако русская торговля с Китаем стала развиваться только в XVIII веке, после заключения Нерчинского договора в 1689 году. Присоединение Сибири было начато в 1581 г. походом отряда казацкого атамана Ермака Тимофеевича. Поддержанный правительством поход Ермака (1581–1584 гг.) привел к присоединению Западной Сибири к Русскому государству. Еще в середине XVI в. упоминаются плавания русских полярных мореходов из европейской части страны в Обскую губу и к устью Енисея. Они продвигались вдоль побережья Ледовитого океана на небольших килевых парусных судах – кочах, хорошо приспособленных к плаваниям во льдах Арктики благодаря яйцевидной форме корпуса, уменьшавшей опасность ледового сжатия. Пользовались русские мореходы XVI–XVII вв. компасом («маткой») и картами. В первые два десятилетия XVII в. уже существовало довольно регулярное водное сообщение западносибирских городов с Мангазеей по Оби, Обской губе и Ледовитому океану (так называемый «Мангазейский ход»). Такое же сообщение поддерживалось между Архангельском и Мангазеей. По свидетельству современников, из Архангельска в «Мангазею по вся годы ходят ночами многие торговые и промышленные люди со всякими немецкими (т. е. иностранными, западноевропейскими) товары и с хлебом». Чрезвычайно важным было установление того факта, что Енисей впадает в то самое «Студеное море», по которому из Западной Европы плавают к Архангельску. Это открытие принадлежит Кондратию Курочкину, который первым обследовал фарватер нижнего Енисея вплоть до устья. Серьезный удар «Мангазейскому ходу» был нанесен правительственными запрещениями 1619–1620 гг. пользоваться морским путем в Мангазею, преследовавшими цель предотвратить проникновение туда иностранцев. И запереть их в Архангельске. Продвигаясь на восток в тайгу и тундру Восточной Сибири, русские открыли одну из крупнейших рек Азии – Лену. Среди северных экспедиций на Лену выделяется поход Пенды (до 1630 года). Начав свой путь с 40 сподвижниками из Туруханска, он прошел по всей Нижней Тунгуске, перевалил через волок и достиг Лены. Спустившись по Лене в центральные районы Якутии, Пенда затем проплыл по той же реке в обратном направлении почти до верховьев. Отсюда, пройдя бурятскими степями, он попал на Ангару (Верхнюю Тунгуску), первым из русских проплыл вниз по всей Ангаре, преодолев ее знаменитые пороги, после чего вышел на Енисей, а по Енисею вернулся в исходный пункт – Туруханск. Пенда и его спутники совершили беспримерное круговое путешествие протяженностью в несколько тысяч километров по труднодоступной местности и оценили их богатства мехами и опорной близостью на юге бурятских земель к Китаю. Важным открытием на северо-востоке Азии завершилась в начале 40-х годов XVII в. экспедиция Михаила Стадухина. Отряд казачьего десятника и купца Стадухина, в котором находился Семен Дежнев, спустившись на коче по Индигирке, в 1643 г. морем дошел на «Ковыму реку», т. е. достиг устья реки Колымы. Здесь было заложено Нижне-Колымское зимовье, из которого несколькими годами позже вышли в свое знаменитое плавание вокруг северо-восточной оконечности азиатского материка кочи казака Семена Ивановича Дежнева и промышленного человека Федота Алексеева (известного под фамилией Попов). Имеются основания считать, что и Камчатка в середине XVII в. была открыта русскими людьми. По позднейшим известиям, коч Федота Алексеева и его спутников достиг Камчатки, где русские долго жили среди ительменов. Есть предположение, что часть судов экспедиции Дежнева, исчезнувшая по пути к Чукотскому носу, добралась до Аляски, где основала русское поселение. В 1937 г. во время земляных работ на Кенайском полуострове (Аляска) были обнаружены остатки жилищ трехсотлетней давности, которые отнесены учеными к числу построенных русскими людьми. В течение 1643–1651 гг. состоялись походы русских отрядов В. Пояркова и Е. Хабарова на Амур, доставившие ряд ценных сведений об этой не изученной европейцами реке. Итак, на протяжении сравнительно короткого исторического периода (с 80-х годов XVI в. до 50-х годов XVII в.) русские люди прошли по степным и таежным рекам, через всю Сибирь, проплыли по морям Арктики и совершили ряд выдающихся географических открытий. И все это оказалось не зря. Сибирский мех составлял в XVII веке 25 % российского бюджета! Это помимо моржового клыка и серебра. Таким же важным для России стала восстановившаяся торговля с Ираном (Персией). Иранские шелка приносили даже больший доход, чем транзитные через тот же Иран индийские пряности, специи и хлопок вместе взятые. Вообще, можно сказать, что кроме сибирских мехов Россия плотно подсела на лучший в мире Иранский шелк. Народы и племена, населявшие в конце XV – начале XVI в. Иранское плоскогорье, разнились по своему экономическому и культурному развитию, этническому происхождению, языку и религии. Наряду с оседлым населением, обладавшим высокоразвитой техникой искусственного орошения и земледелия, здесь жили народности и племена, ведшие полуоседлый или кочевой образ жизни. В Иране, а точнее в его северной части, расположенной в провинциях Гилян и Мазендаран на южном побережье Каспийского моря, уже столетиями производился лучший в мире персидский шелк. Родина шелка – Китай. Китайцы долгое время были монополистами в его производстве, получая за это золото и серебро. Но на рубеже первого и второго тысячелетий нашей эры Византия и Персия вырвали секрет его производства и стали изготавливать сами. Византийцы (а после завоевания – турки) в Сирии, а персы – на южном берегу Каспия. За шелка из провинции Гилян давали золото. Но русские кроме германских слитков золота и серебра могли предложить еще и «мягкое золото» – меха, а также ценный на Востоке прусский янтарь. В итоге Волго-КаспийскаяторговляРуси росла и продолжалась. Недостатком Ирана в конце XV века и начале XVI-го была его раздробленность на многочисленные феодальные владения, с которыми и приходилось иметь дело русским. Русские торговали непосредственно на землях правителя Гиляна. Либо в Астрахани. Ардебильские шейхи Сефевиды оказались теми правителями, которые сумели создать здесь более или менее могущественную державу. Основателем этого государства стал Исмаил Сефевид. Смелый воин и тонкий политик, Исмаил сумел привлечь на свою сторону землевладельческую знать азербайджанских племен. Эти племена стали затем главной опорой в его завоеваниях. Один из европейских путешественников рассказывает, что воины Исмаила сами себя содержали, снаряжались за собственный счет и шли в поход. Желая привлечь на свою сторону народные массы, Исмаил объявил себя шиитом; шиитская религиозная доктрина со своим догматом об имаме-мессии, воплощавшем несбыточную мечту народа о справедливом правителе, была широко распространена среди оседлого и кочевого населения Азербайджана. Все приверженцы Исмаила в знак своей принадлежности к шиизму носили головные уборы, отличительной особенностью которых были двенадцать красных складок, по числу почитаемых шиитами имамов – мессий. Благодаря этому головному убору племена, поддерживавшие Исмаила, получили название «кызыл-баши», т. е. «красноголовые». Прозвище «кызыл-баши» скоро стало синонимом Сефевидов. В русских документах XVI–XVII вв. династия и государство Сефевидов преимущественно именуются кызыл-башами. Исмаил Сефевид получил поддержку и среди армянского и персидского торгово-ремесленного населения, страдавшего из-за захвата Османской империей старинных торговых путей.

Россия дирижирует персидскими шелками

Особенно заманчивыми стали сношения с Персией в эпоху ее расцвета при шахе Аббасе Великом (1587–1629), когда были улучшены пути в Индию и Китай, построены новые караван-сараи, мосты. При шахе Аббасе I произошло усиление могущества Сефевидского государства. Верхушка племен «кызыл-башей», поддерживавшая шаха Исмаила, состояла ко времени Аббаса I из крупнейших землевладельцев. Владения – уделы – некоторых ханов соперничали по величине с шахским доменом. Наряду с такими вновь образовавшимися кызыл-башскими уделами сохранились старые феодальные владения с наследственными владетельными князьями. К числу таких князей, например, относился хан все того же богатейшего шелком Гиляна, который вел в силу этого независимую от шаха внешнюю политику. Борьба с этими ханствами и составила первоначальный этап правления шаха Аббаса I. Его деятельность носила решительный характер, она завершалась обычно казнью непокорных феодалов, конфискацией их земельных владений, переходивших, как правило, в собственность шаха. По подсчетам летописцев, в этой борьбе погибло не менее половины общего числа различных владетельных ханов и эмиров. Шахский домен при Аббасе I поглотил множество подобных удельных владений, именовавшихся на языке сефевидской канцелярии «мамалек» – «государствами». Особым вниманием шаха Аббаса пользовалось войско, необходимое для борьбы как с непокорной знатью, так и с Турцией. Вместо племенного ополчения, составлявшего до этого времени основную опору Сефевидской династии, было организовано постоянное войско, часть которого была вооружена огнестрельным оружием и даже артиллерией. НЕ без помощи большого северного соседа, прежде всего при создании и организации артиллерии, которому была экономически (да и политически, в качестве важного противовеса могуществу Османской империи) выгодна сильная и единая Персия. Создание постоянной армии оказало решающее действие на конечный исход военных столкновений с Османской империей. В 1603 г. Аббас I смог начать военные действия на западных границах своего государства; к этому времени шах обладал уже постоянным войском и артиллерией. В результате долгих, но успешных для Аббаса военных действий в 1612 году между враждующими сторонами был заключен новый мирный договор, по которому Сефевидское государство вернуло себе значительную часть Грузии, Армении, а также Азербайджан, Мосул, Багдад. Во владение Сефевидской державы перешли также Хорасан, являвшийся предметом спора между узбекскими ханами и Сефевидами, и западная часть нынешнею Афганистана. Главным предметом персидского вывоза в эту эпоху остается шелк, производство которого расцвело в Гиляне и в некоторых других провинциях. Торговля шелкам играла чрезвычайно крупное значение в экономической жизни Европы. В этом товарообороте между западом и Персией на смену старинным основными стали две дороги, пересекающие страну в вертикальном направлении. Одна дорога – идущая от Каспийского моря к Исфагану и составляющая отрезок великого волжско-каспийского пути, только вместо Новгорода теперь выступает Архангельск. Вторая дорога шла в обратном направлении с юга на север, от портов персидского залива: Ормуза, Харака, Бушира – внутрь страны. Но, хотя эти порты и были незамерзающими, они все вместе, напомним, пропускали меньше шелка, чем морозный штормовой Архангельск. Что касается первого, северного пути – он безраздельно эксплуатировался Россией. Вывоз шелка теперь составлял царскую монополию, и чрезвычайно доходную. Раз в три года «царевы гости», т. е. правительственные купцы, составляли на Волге караваны и плыли в Персию. Взамен шелка они привозили главным образом соболя и вообще всяческие меха, красную медь, европейские полотна и сукно. Вполне понятно, что иностранцы, в особенности англичане, всячески стремились добиться права свободного торга с Персией через территорию Московского царства. Однако бесконечные просьбы англичан, голландцев, французов и датчан встречали решительный отпор со стороны московского правительства. «Персов царские чиновники не пускали на север дальше Астрахани, а европейцам не давали шелка ближе Архангельска», выменивая взамен сукна. Напомним, в конце XV века наступает поворотный момент в истории Евразии, связанный с утверждением турецкого владычества в Леванте т. е. в восточной части Средиземного моря. Завоевав Малую Азию и Константинополь, турки-османы подвергают чрезвычайным стеснениям ту оживленную торговлю, которую европейские купцы (итальянские) вели с Востока. Они взимают огромные пошлины, ограничивают право транзита и, кроме того, подрывают средиземноморскую торговлю огромным развитием пиратства. Европейские купцы, естественно, начинают искать новых путей в Индию и Китай, которые обходили бы ту баррикаду, которая была воздвигнута турками в Леванте. Совершенно понятно, что поиски кружного морского пути на Восток исходили от тех государств, которые имели береговую линию на Атлантическом Океане и раньше принимали незначительное участие в левантийской торговле, благодаря монопольному сосредоточению последней в руках двух могучих итальянских республик: Венеции и Генуи. Такими странами были Испания и Португалия. Открытие безопасного и дешевого, благодаря незначительности морского фрахта сравнительно с сухопутным, океанического пути вызвало форменную революцию в торговых отношениях Европы с Востоком. Старинные сухопутные магистрали, путешествие по которым было сопряжено с огромными стеснениями и риском, теряют свое прежнее значение и «глохнут». Этот процесс автоматически влечет за собой политико-экономическое падение тех стран, которые основывали свою мощь на эксплуатации трансазиатских караванных путей. Начиная с XVI века наблюдается упадок итальянских республик, Турции, Персии. Конечно, нельзя представлять, чтобы эти страны сразу же очутились в стороне от мирового обмена и пережили молниеносный упадок. Европейская торговля с Востоком не могла немедленно и целиком перейти на новые рельсы; прошло более ста лет, прежде чем этот процесс завершился и в течение этого времени левантийская торговля имела довольно значительные размеры. Тем не менее процесс политико-экономического упадка Турции и Персии неизбежно начался и продолжался с ростом значения морских путей, пока не достиг своей кульминационной точки в XVII и XVIII веках. Однако процесс экономической и политической деградации Персии сильно замедлился благодаря тому обстоятельству, что как раз в эту эпоху к ее северным границам приблизилась новая огромная держава – Московское царство. Сношения возобновились после покорения при Иоанне Грозном Казани и Астрахани (в 1556 году), что обеспечило за Россией владение естественной водной (речной) дорогой к Каспийскому морю – Волгой. На всем протяжении речной дороги растут города, по великой реке начинают регулярно циркулировать торговые караваны, наконец, постепенно устанавливаются разработанные маршруты из Казани в главные города Персии. Главный водный путь в XVI и XVII столетиях шел от Астрахани вдоль западного побережья Каспийского моря, с заходом в Терки и Дербент. Он спас Персию от деградации и усилил Россию. Всего через Архангельский порт только в 1654 году было вывезено на экспорт товаров более чем на 1 000 000 московских рублей. А общая внешняя торговля Русского государства в годы правления царя Алексея Михайловича Романова (середина и вторая половина XVII века) составляла 3,3 млн. рублей, или 1 млн 750 тыс. золотых венецианских дукатов этой эпохи. Именно в это время размер торговли достиг уровня торговли XIII–XIV веков с Золотой Ордой и Ганзой. Вернее, почти достиг. Если учесть, что стоимость золота уменьшилась вследствие революции цен от золота инков, то получится что торг был на треть все же меньше, чем при Даниле Московском и Иване Калите. (Это с учетом того, что в России золото обесценилось не в 3–4 раза, как в Испании, а только в 1,5–2 раза.) Восточные товары шли через Русь в западноевропейские государства, и, наоборот, товары ряда европейских стран через Русь шли на Восток. Торговые пути из Англии и Голландии в Иран и Среднюю Азию пролегали через Русское государство. Присоединение к Русскому государству в середине XVI в. Казани и Астрахани облегчило торговые сношения с Ираном, Кавказом, Средней Азией. Уже через год после присоединения Астрахани в ней появились торговцы из Хивы, Бухары, Шемахи и Дербента. В 1559 г. в Москву прибыло первое посольство из Средней Азии. Позднее, особенно в 80–90-х годах XVI в., торговые и дипломатические представители среднеазиатских государств бывали на Руси почти ежегодно. Из России на Восток вывозили главным образом изделия ремесленного производства – кожевенного, металлообрабатывающего, деревообделочного, текстильного и продукты промыслов – пушнину, воск, мед. С Востока шли иранские и китайские шелка, хлопчатобумажные ткани, качественные и хорошо востребованные краски, нефть, ковры, сафьян, оружие, драгоценные камни, бакалейные товары. Ряд привозимых с Востока товаров (краски и др.) играл большую роль в производстве и использовался ремесленниками. Широким спросом пользовались дешевые хлопчатобумажные ткани. При посредстве среднеазиатских купцов в Москву с конца XVI века стали поставляться (кроме персидских) китайские ткани. Уже в XVI в. английские и другие купцы пытаются использовать русские торговые пути для проникновения на Восток. Вдоль русских северных берегов рыщут, ищут путей в Индию экспедиции упомянутых Уиллоуби и Ченслера (1553 г.), Стивена Берроу (1556 г.), Баренца (1596 г.) и др. Но не тут-то было. Россия была европейской страной. Точнее – восточно-европейской. Но Запад знала очень хорошо. И где от них пользу можно получить. И где их купцов дальше Архангельска не пускать. Транзитную торговлю вели русские купцы, а в таких областях, как сибирский мех и иранский шелк к этому процессу активно подключалось и само царское правительство. Русские перепродавали персидские шелка западным купцам и английские сукна крымцам и ногайцам, а также персам и хивинцам. Вместе с тем значительная масса ввозимых товаров в XVI в. оседала внутри страны, так же как значительная масса вывозимых товаров была русского происхождения. В XVI в. в связи с расширением внутреннего и международного рынка на Руси становится заметен новый тип торгового человека – крупного предпринимателя, осуществляющего свои торговые операции в различных местах при помощи более или менее значительного количества агентов – приказчиков. Так, например, «именитые люди» Строгановы вели свои торговые операции и в Нидерландах, и в Бухаре. А в середине XVII русские казаки вышли на Амур и вошли в соприкосновение с Маньчжурией и Китаем.

Реализация Московского проекта

Можно в итоге сказать, что Московская Русь (Московский проект) реализовался в виде могущественного Российского Царства. Отличительными свойствами этого проекта были следующие. Первое – это свобода совести и веры. Знать государства исповедовала ту же религию, что и основная масса населения – православное христианство. Причем практически до конца XV века основная масса населения (крестьяне) была двоеверна: люди поклонялись и православию, и языческим культам. Таким образом, крещение Руси растянулось на 600 лет! И это никого не провоцировало к развязыванию разрушительных религиозных войн, как на «просвещенном западе». И даже Раскол у нас прошел мягче, чем на Западе с его кучей Варфоломеевых ночей, когда европейские короли типа Карла IX (см. Проспер Мериме «Хроника Царствования Карла IX») из окна своего королевского дворца не спеша прицельно расстреливали из аркебузы своих подданных по принципу: в кого попаду, а там, на небе, Господь разберет, кого куда сортировать. Здесь Иван Грозный, со всей его эксцентричностью, просто отдыхает. В нашем расколе Петр I, заметим, не самый склонный к компромиссам из монархов, понял: вражду эту надо кончать. А для этого – этих самых раскольников (что не успел «сделать» его отец) надо как-то легализовать. Что он ненавязчиво и сделал, объявив их двоеданами. Да, они платили налоги больше, но в итоге уже в XIX и начале XX веков основу купечества нашего и иконописцев, кстати, составляли именно староверы. Второе – это право любого человека в России на реальный суд с реальными присяжными. Это право было таким железобетонным, что от него не могли уйти даже богатые дворяне. Да что там говорить, даже сам всесильный Аракчеев, судясь со своими же людьми, не смог воспользоваться своим влиянием и оказать давление, превышающее допустимое законом! Такую законность, кстати, отмечают Дюма старший («Учитель фехтования») и Томас Джефферсон, бывший с посольством в России. И вот ведь что интересно: их – мы думаем, объективные – описания разительно и решительно отличаются от всем известного «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева. Но его мы знаем, а их – почти нет. Как следствие – непобедимая Русская Армия, разбившая сильнейшие армии Евопы: Карла Шведского, Фридриха Великого, Наполеона Бонапарта и Адольфа Гитлера. Мы можем вспомнить еще какую-то подобную армию? Македонский воевал с бандой двоечников, римляне – да, одолели Ганнибала. Но больше у них таких врагов не было, включая Атиллу. Англия имеет 2 славные морские победы – над испанской Непобедимой Армадой и знаменитое Трафальгарское сражение. Но… испанская армада была плохо вооружена. И к тому же что у нее, что у франко-испанской эскадры 1805 года были просто хорошие начальники. Типа Вильнева. Ремесленники. Но не Бонапарты и Фридрихи. А такая армия, как русская не создается на пустом месте. Плоть от плоти. И, наконец, в связке с Русской армией – великое Русское искусство. Греция, Франция, Россия. Так оцениваются Гималаи мирового искусства. Это значит, московская модель, впитав в себя прежде всего (именно впитав, а не подавив) новгородскую, создала Великую Россию как мировую державу и мировую цивилизацию. И еще, говоря о цивилизации. Бывшие под властью панской Польши народы имеют неумную мировоззренческую позицию типа: зато мы Ордой не были, как москали. Вот! Польша – это все же Польша, европейская страна. И вот тут-то становится весело, как в цирке. Ну, во-первых, почему это европейская Польша лучше евразийской Золотой Орды? С какого перепугу? А Европа, выходит, заведомо лучше Азии? Очень хороший бред для скачущих в экстазе. При том что у Орды и Северной Руси отношения были взаимовыгодные (из-за совместного торга по Волге) и уважительные. Оккупации не было, вмешательства в русскую политику и внутренние дела тоже не было. Баскаки-откупщики монгольские во Владимирском княжестве пробыли всего 5 лет (с 1257 по 1262 годы), оставшись до Калиты только в окраинных княжествах, таких как Рязань, Муром, Одоев. Так на Украине они до того же времени в самом Киеве сидели! Уж Киев от Гедимина зависимость признал, а баскак-то все равно сидел. А во Владимире – нет. И дани не собирал владимирский баскак, и сидел не во Владимире, а на границе, в Муроме. (Ну, это чтобы понятней было: Митрополит звался Киевским, а сидел, наоборот, во Владимире да в Москве.) На территории Владимирской, Новгородской и Московской земель все монголы подчинялись Закону Ярослава. За исключением одного – законная месть за убийство ханского посла. На чем, собственно, и погорели тверитяне, просто сжегшие посла заживо. Ярлыки, да, были, но они выдавались согласно русскому наследственному закону. Браки с ханскими семьями заключались на самом высоком уровне. Кроме русских такое уважение оказывалось только византийцам. Но русским все равно больше, ибо мы не отдавали, как императоры греков, в Орду замуж своих княгинь, честно объяснив татарам, что, по нашим обычаям, нет многоженства. Но мы точно также заключали династические браки с ВКЛ. И никакие татары нам в этом не мешали. Более того, на русскую службу отправлялись – и это считалось нормальным. Причем на службу-то отправлялись в том числе люди самых знатных чингизидовых кровей, сыновья и родичи Ханов – и с самого начала Орды, с хана Берки (1256–1266 гг). Это и царевич Петр, племянник Берки и Бату, и Чет-Мурза, и старшие сыновья Тохтамыша. Мы можем представить себе, чтобы английский Лорд или Принц отправился в шотландский Эдинбург, и не командовать, а именно служить Шотландскому Королю? Или – тем более – Турецкий паша – в Грузию, или, там, в Трансильванию. Так с чего вдруг взяли, что москали – это Орда чумазая? Это великая Золотая Орда-то чумазая?? Не-е, это как раз немытая и чванливая панская Польша чумазая! Со своими реально-виртуалными, очумелыми господами – «сарматами». А холопы ее – тем более, да еще и угнетаемые за свою веру.

Глава 4. Украинский холопский Гамбит

Особенности государственности Украины

Здесь мы переходим к самой печальной части нашей повести. После распада Киевской Руси пришел в упадок и Днепровский торговый путь «из варяг в греки». А в упадок он стал приходить по двум причинам. Первая связана с днепровскими порогами. Дело в том, что они находились глубоко в степи, под постоянной угрозой нападения степных разбойничьих шаек самого разнообразного этнического состава. Поэтому купеческие караваны требовали надежной вооруженной охраны. Чтобы привлечение охраны было рентабельно, караваны торговые должны были быть довольно крупными, чтобы приличная дружина, а не 3–4 воина, могла обеспечить боевое охранение, не нарушая существенно норму прибыли. Обеспечить такие большие караваны и серьезную их охрану лучше могло хорошо управляемое, централизованное государство. Вторая причина носила геополитический характер. Когда в результате Первого Крестового похода западное купечество зацепилось напрямую за порты Палестины, Ливана и Сирии, роль самой Византии в мировой торговле также упала. Как упала и роль акватории Черного моря. Зато роль Волжского пути «из немцев в персы» стала потихоньку расти, увеличивая роль молодого Ростовского (а позднее Владимиро-Суздальского) княжества на северо-востоке. Северная Русь, причем не только Ростовская, но и старейшая и богатейшая Новгородская, контролировала пути и в Волгу, и в Днепр, и в районы добычи мехов. Киев же стал приходить в упадок, хотя через него проходил еще один путь, сухопутный, из Европы на Восток. Но от него основной доход получала Галицкая Русь. Поэтому главным, самым богатым и многолюдным на Южной Руси, стало именно Галицко-Волынское княжество. И теперь стоит рассмотреть аспект, который, будучи связанным с нашим средневековьем, сейчас является одним из главных факторов трагических событий на Украине. Итак, вопрос: почему в XIV веке легко сдалась католикам властная верхушка тогдашней Галицкой Руси? Что потом позволило перевести весь народ этого края в униатство, сохраняющее православную обрядность, но признающее своим главой Папу Римского? Если мы заглянем в русские летописи (ПСРЛ (т. 1–11, 2001)), то увидим: после 1240 года сильно ослабла связь между Севером и Юго-Западом Руси. Т. е. процесс разъединения, который пошел еще в начале XIII века, усилился. Но Север и Юг не просто разъединились. Летописи новгородские, псковские, Владимиро-Суздальские (составившие в итоге Лаврентьевскую летопись(ЛЛ)) продолжали писаться. А вот на юго-западе, по окончании Ипатьевской летописи (ИЛ) на 1292 году, наступает, по выражению культового украинского историка Грушевского, «киммерийская тьма» – пугающая, непонятная. И северные летописи, подробно сообщая о склоках между Москвой и Тверью, в Новгороде и Пскове, внешней политике (в частности, о знаменитом Ореховском мире 1323 года), очень мало говорят о Юге вообще и о Галиции и Волыни в частности. А Галицко-Волынские летописи практически молчат. Почему? Известно, что из данных местных летописцев конец XIII века описывается как спокойное, процветающее и счастливое (Карамзин, том 4, гл. 5) время. А потом – молчок. Осознание давления католиков? Перенос кафедры митрополита на северо-восток, повлекший отлив туда же наиболее грамотных монахов? Но Галицкое княжество просуществовало до середины XIV века. Города и обновлялись, и строились, торговля росла. А летописи умолкли. Туманно и загадочно, сразу и вдруг, как в детективе. Как будто одну летопись закончили, а другую писать – так и не начали… Или писали, но не собрали сборник, так и не дописав… Или кто-то наложил табу, запрет, изъял и спрятал или сжег. Некой заменой тишины украинского летописания можно считать Белорусские летописи ВКЛ: Хроника Литовская и жемойтская, Хроника Быховца. Но они стали достоверны, начиная с описаний событий XIV века, особенно начиная со времен правления князя Гедимина. Фактом остается то, что именно в это время, когда на Севере крепло православие, а Москва и Новгород поднимали свои торговые коммуникации, экономику и культуру, в 1324 году галицко-волынским князем стал Болеслав-Юрий II – ставленник Польши. Еще более показательно поведение православных иерархов западной Руси. Дело в том, что на 1242–1406 годы, т. е. время правления Невского, Калиты, Донского, их сыновей приходится и время весьма незаурядных митрополитов, обеспечивших построение русского государства и церкви. И что же произошло с кафедрой митрополитов Киевских и Всея Руси за эти полтора века? Митрополит Кирилл – уроженец Галиции, то есть Западной Украины, соратник Данилы Галицкого – около 1242 года избран собором епископов на митрополию при участии и поддержке Даниила Галицкого. С1243 года упоминается как митрополит. До 1251 года был близок к князю Галицкому Даниилу. Около 1251 года оставил Даниила Галицкого, который в 1254 году принял королевскую корону от папы римского. В 1251 году поехал в Новгород, где впервые встретился с Александром Невским. И с 1251 года почти постоянно пребывал на северо-востоке Руси, тесно сотрудничая с князем Александром Невским, фактически став его ближним соратником и главным советником, постоянно разъезжал по стране, подолгу оставаясь во Владимире-на-Клязьме. Следующий митрополит – Максим. Преемник митрополита Кирилла. По национальности грек. Прибыл на Русь из Константинополя в 1283 году. Перенес митрополичью резиденцию из Киева во Владимир. В 1299 году Максим переселился во Владимир окончательно. Во Владимир же был переведен из Киева весь митрополичий клир, тогда как в древней столице оставлен митрополичий наместник. Дальше – больше. Галицкие князья стали ощущать уменьшение своего влияния в русских церковных делах и решили, подобно Даниилу Галицкому, посадить в кресло митрополита своего ставленника. Митрополит Петр (ум. 1326) – митрополит Киевский и всея Руси, первый из митрополитов Киевских, имевших (с 1325 г.) постоянное местопребывание в Москве. Родился на Волыни во второй половине XIII века. Иконы, написанные иноком Петром, раздавались братии и посещавшим монастырь христианам. Его авторству принадлежит первая московская чудотворная икона, получившая название «Петровская». Нередко в монастырь приходил Галицкий князь Юрий Львович, чтобы услышать духовные наставления святого подвижника. И логично пришло решение: князь Галицкий Юрий Львович избрал Петра и отправил его в Константинополь для посвящения в митрополиты всея Руси. Но… По возвращении на Русь в 1308 году, митрополит Петр в течение года по примеру предшественника его, Максима, отправился во Владимир-на-Клязьме, куда он и переехал. А в 1325 году переехал в Москву. С точки зрения галицких князей, это выглядело повторным предательством. Но следующий митрополит, Феогност, отправился в ту же Москву сразу, в 1326 году, играя при Калите такую же роль, как Кирилл – при Александре Невском. А это «коллективное предательство» Галиции – уже и на предательство не похоже. В самом деле, из четырех митрополитов – 2 «западенца» и 2 византийца. И все сваливают на Север, «к москалям». «Киммерийская тьма» наступает в Галиции. Вывод здесь только один: начиная с Кирилла митрополиты, действуя в интересах православия и объединения Руси, поняли, что Галич и Львов, в отличие от Новгорода и Москвы, уже стали прельщаться «латинством». Рост числа пришлых польских и венгерских ремесленников и строителей в галицких городах, мощный немецкий патрициат – чего не было в Новгороде и Пскове, где люди учились сами, и городами-республиками руководили тоже сами – вел к усилению католичества в самых грамотных слоях населения городов Западной Украины. Процесс стал необратим, что и привело к вокняжению Болеслава-Юрия II. Поэтому не только митрополиты, но и вообще духовенство православное (причем лучшее, как и православные воины и князья) двинулось на Север. А под завесой «киммерийской тьмы» Галиция изменилась духовно, переформатировалась, стала другой. И была завоевана Польшей. Киев и Чернигов попали под власть Великого княжества Литовского (ВКЛ). Но ВКЛ, имевшее белорусскую знать и литовскую династию, получив земли Юга Руси, стало понимать, что удержание этих земель станет для него непосильной задачей. К 1384 году относятся 2 договора с Литвой, по одному из которых князья Ягайло, Скиргайло и Корибут целовали крест Дмитрию, Владимиру Андреевичу Серпуховскому и их детям, а другой, который заключила с Дмитрием бывшая тверская княжна Иулиания Александровна, предусматривал брак ее сына Великого князя Литовского Ягайла с дочерью Дмитрия Донского при условии подчинения литовского князя верховной власти князя московского и признания православия государственной религией Великого княжества Литовского. Об этом уже говорилось. Но – из-за Шуйских – тогда не сложилось. И ВКЛ проглотила Польша. А значит, с 1386 года под ее власть попала вся Южная Русь – Украина. Здесь открывается интересный факт: в отличие от северной новгородско-псковской земли, пусть и республиканской, но имевшей на момент объединения с Москвой 600-летний опыт государственности, украинская государственность угасла в XIV веке.

Запорожцы и уния

Две славянских державы, сложившихся в Восточной Европе – Россия и Речь Посполитая, – отличались, как небо и земля. Одна была православной монархией, где сильная власть царя опиралась на устои православия и дополнялась Боярской Думой и широким земским самоуправлением народа. Как известно, на Земские Соборы привлекались для решения важнейших государственных дел представители всех сословий, кроме холопов. «Что позволяло Ивану Васильевичу, попав в XX век, обзывать холопами всех «нехороших» людей. Таких оказалось двое: безнадежно не владеющий языками кинорежиссер-халтурщик Якин и стоматолог-коновал Шпак. Зато Шурика и даже его жену-беглянку он легко возвел в бояре».

Другая страна – Польша, стала оплотом католицизма и аристократической республикой, где магнаты и шляхта ставили во главу угла собственные «свободы» – заседая в сенате и сейме, выносили постановления, выгодные им самим, всячески ограничивали власть монархов. После смерти Сигизмунда II паны сделали пост короля выборным и ввели право «вето». Достаточно было одному депутату сейма крикнуть: «Не позволям!» – и решение не проходило. С этого времени короли стали полностью зависеть от магнатов, способных заблокировать любой их шаг.

Но простонародье никаких прав не имело вообще. Подати были самыми высокими в Европе. В 1566 г. был принят Статут, согласно коему владеть недвижимостью могла только шляхта. А крестьяне, не только крепостные, но и свободные, должны были арендовать землю у дворян, попадая при этом в их полную юридическую власть. Суды осуществляли помещики. И любой шляхтич мог безнаказанно ограбить, изувечить, убить простолюдина (в России право жизни и смерти принадлежало одному лишь царскому суду).

О «сарматской» глупости, ставшей идеей

Мало того, в Польше ВДРУГ – иначе и не скажешь – стал процветать своеобразный, довольно идиотский средневековый полуфашизм-полуснобизм: Сарматизм (польск. Sarmatyzm) – шляхетская идеология, доминировавшая в Речи Посполитой в XVI–XIX веках. Сарматизм возводил шляхту к древним сарматам, отделяя тем самым себя от массы простолюдинов (славян и литовцев). Сарматизм этот предопределил многие особенности культуры знати Речи Посполитой и отличие от западноевропейской аристократии: условно «восточный» стиль парадной одежды, особые манеры и так далее. О сарматизме впервые завел речь польский историк, человек очень неглупый, Ян Длугош (1415–1480). В эпоху Возрождения вместе с интересом к античности распространилось самоотождествление европейских формирующихся наций с древними народами, упоминаемыми в трудах античных классиков. Согласно Географии Птолемея, Восточная Европа к востоку от Германии (между Вислой и Волгой) называлась Сарматией. Сарматским морем называлось Балтийское море, а Сарматскими горами – Карпаты. Если обитавшие там ранее скифы славились своей дикостью и пьянством, то их потомки от браков с амазонками, сарматы, считались прародителями европейского рыцарства. Шляхтичи считали своими предками сарматов – народ кочевой и вольнолюбивый. «Древними же писателями и историками [эта страна] называется Европейской Сарматией, и как русские, так и поляки именуются сарматами (Длугош Ян)». О, как. Только у русских от осознания факта потомства от роксоланов и амазонок крышу почему-то не сносило, а у польской элиты – сорвало напрочь. Политический идеал сарматизма – консервативная и аристократическая шляхетская республика. Демократизм распространялся только на «избранных», на шляхту, тогда как простое, славянское и литовское, население воспринималось как холопы и быдло. Каково, а? У нас сам князь Мстиславский, «который «наоборот, Жорж»», вместе с «дорогим (лже-) самодержцем» до такого бы не опустились бы и не додумались. И, естественно, в такой стране идиотских фантазий для «хлопа» добиться справедливости было невозможно.

Что же касается казаков, то обещания, которые им надавали, остались пустым звуком. Реестровых так и не уравняли в правах со шляхтой. Правда, допустили, что реестровые могут владеть землей. Но – без закрепления этого в законе. Юридический статус казаков остался неопределенным. А низовцев, т. е. сечевиков-запорожцев, не уравняли в правах с реестровыми. Ну, а после сожжения ими Стародуба о том, чтобы базироваться возле Чернигова, разумеется, не могло быть речи.

Сечь

И в 1580-х гг. возникла Запорожская Сечь. Впрочем, термин «Сечь» не географический и не организационный. Запорожское Войско называло себя Кошем. А Сечь означает засеку, укрепление. Она несколько раз меняла свое место, а в конце XVI в. расположилась возле устья р. Чертомлык. Внутри укрепления строились курени – казармы. Впоследствии их количество было традиционным – 38. Каждый курень являлся самостоятельной общиной, выбирал куренного атамана. Каким образом сложилась такая структура, представляется очевидным: если на Дону разные отряды селились отдельными городками, то в Запорожье они объединились, став куренями, об этом свидетельствуют и названия куреней – Донской, Каневский и т. п.

В Сечи жило около 3 тыс. казаков. Ежегодно 1 января проводилась рада – круг, где выбирали кошевого атамана и старшин: судью, писаря и есаула. По жребию распределяли между куренями реки для рыбных и звериных ловов. Вырабатывали совместные предприятия. Быть запорожцем – значило принадлежать к какому-нибудь куреню. Но прием был легким. Задавалось всего два вопроса. Верует ли человек в Господа Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу и желает ли биться с басурманами. Два «да» – и ты казак. Принимали и поляков, русских, белорусов, даже татар и турок (но при условии перехода в христианство). Почему так просто? Потому что никаких благ и выгод звание запорожца не сулило. Зато лишений и опасностей – хоть отбавляй. Из походов нередко возвращалась половина, а то и меньше. Не по нутру такая жизнь, ну и иди себе, никто не держит. Погиб – Царствие Небесное. А из тех, кто оставался и приживался, выковывались настоящие казаки.

Запорожцы объявляли себя «лыцарским братством». И законы их в целом были такими же, как у других вольных казаков. Единство, взаимовыручка, равный раздел добычи, смертная казнь за предательство, убийство товарища, воровство, мужеложство и прочие тяжкие преступления. Но была и особенность – безбрачие. Женщины в Сечь не допускались под страхом смерти, а за «блуд» били киями. Легенда гласит, что подобные правила ввел еще князь Вишневецкий при Иване Грозном, организуя Войско Запорожское (в отличие от реестровых украинских казаков, Запорожское Войско изначально было организовано Москвой) как боевое войско православного царя, по образцу Мальтийского рыцарского ордена. Это подтверждает, что украинские казаки, как и российские, происходили не просто от беглых неудачников или людей, попавших в беду, но имели основой своей боевые сруктуры, связывающие их, и балтийскими славянами Руяна-Руси, Арконы и Ретры, но и с черкесами и аланами на юге и викингами на севере. Не зря Тур Хейердал приезжал именно в Новочеркасск, чтобы измерять пропорции ног казачек и сопоставлять с пропорциями норвежек. Так это или нет, но правила были вполне рациональными. Народ в Сечи собирался разношерстный, и наличие женского пола запросто могло разложить «лыцарство». Были и женатые запорожцы. Но их семьи жили в городах или на хуторах, на зиму мужья возвращались к ним, а весной приходили в Кош для участия в походах. Сечевики к таким относились свысока, насмешливо именовали «сиднями», «гнездюшниками». На Дону и Яике было не так. Там были жены-амазонки, вооруженные боевые подруги. А на Сечи, похоже, было влияние либо мамлюков, либо еще каких-то арийско-тюркских боевых сообществ. И постоянным ядром здесь была безбрачная «сирома» («сиромаха» – волк). А амазонок – не было.

Поэтому применительно именно к запорожцам говорить о какой-то генетической преемственности не приходится. Преемственность шла сугубо на уровне традиций. А само слово «казак» на Украине приобрело три значения. Первое – реестровые днепровские казаки. Второе – разноплеменные запорожцы, но в целом – арийской внешности. Наконец, и крестьяне всеми правдами и неправдами стремились обозначить себя «казаками», потому что только в этом случае могли быть свободными землевладельцами. Если ты не казак, то «хлоп» – со всеми вытекающими последствиями. Крестьян, имевших право на волостной (то есть государственный) суд с целовальниками (аналог присяжных), как на Московском Русском царстве, здесь не было в принципе. Вообще, положение трудовых крестьян России, нередко ходивших в шелковых одеждах да с золотыми и серебряными нитями, как истинные роксаланы, нередко даже вызывало открытые укоры наидемократичнейших западных послов в адрес Ивана Грозного или Алексея Михайловича, что те «слишком потакают подлому сословию». А на робкие возражения «варварских императоров», что простолюдины имеют на это законное право, уплатив оброки и налоги, мудро объясняли нерадивым скифским правителям, что нужно изменить сам закон, запретив простолюдинам ходить в шелках и золоте. Ибо это глубоко, в корне недемократично и нецивилизованно и никак не соответствует европейским понятиям… Поэтому всенепременнейше надо просто напросто запретить. И это будет очень демократично. Потому что в Европе так. А в Европе – значит демократично. Так вот, это положение крестьян России резко отличалось от положения «хлопов» Украины. Иной градации польское право не знало. Кстати, и термин «Украина» по смыслу отличался от нынешнего, он применялся в прямом значении – «окраина». В документах того времени фигурируют Польская Украйна, Московская Украйна (южное порубежье), Сибирская Украйна.

По окончании войны с Россией при Иване Грозном казаки принесли королю Баторию массу хлопот. От хана и султана опять пошел дождь жалоб на них. Украинский историк С.А. Лепявко просуммировал цифры, и оказалось, что только по данным, попавшим в эти жалобы, казаки в 1570–1580 х гг. совершили более 40 нападений на турок и татар, угнали 100 тыс. быков и овец, 17 тыс. коней, взяли 360 тыс. злотых деньгами. Баторий же вел себя хитро. Реагировал так, как ему выгодно. Когда казаки поймали и выдали ему молдавского господаря Янку Саса, бежавшего от турок со своими богатствами, король его убил, а казну присвоил и султану не вернул. Но когда казаки разрушили Бендеры и турки грозили войной, Баторий ради примирения казнил 31 казака и возвратил захваченные ими пушки.

Казаки по-прежнему пользовались покровительством украинских магнатов, в их предприятиях участвовали Вишневецкие, Острожские, Збаражские, Заславские. Панам это было выгодно. Ну куда, спрашивается, казакам было девать 10 тыс. овец, угнанных от Аккермана? А магнату скупленные по дешевке стада и отары оказывались очень кстати. А из внутренних областей Речи Посполитой крестьяне вовсю бежали от шляхетского гнета и произвола. Устремлялись на пустующие земли Поднепровья и Приднестровья – под защитой казаков эти территории стали более безопасными, чем раньше. Но этим пользовались и местные паны, приманивая беглецов к себе. Давали льготы на 5, 10 лет. Не мешали новым подданным и «оказачиваться», пусть обороняют хозяйские земли, пусть ходят в набеги, умножают скот и добро. В результате именно украинские магнаты стали в Польше самыми богатыми.

У короля на панов управы не было никакой. Но и с казаками он сладить не мог. В 1585 г. хан ИсламГирей опять прислал жалобу на нападение, угрожая набегом. Баторий послал в Сечь дворянина Глембовского, чтобы вернуть татарам награбленное, однако казаки возмутились и посланца утопили. Впрочем, когда Ислам-Гирей выступил на Украину, казачьи челны встретили его на переправе у о. Таван, вступили в бой на воде, перебили три тысячи татар, захватили их лодки с седлами и припасами и сорвали набег.

Но в 1587 г. Баторий умер. И на престол был избран шведский принц Сигизмунд III Ваза, хотя и выходец из протестантской страны, но ярый католик. Ближайшим его советником стал папский нунций, страну наводнили иезуиты. Если многие украинские и литовские паны еще сохраняли православную веру, то иезуиты принялись переманивать в католицизм их сыновей. Открыли сеть своих школ. Сигизмунд покровительствовал и подыгрывал им, давал католикам преимущества при выдвижении на важные посты, так что сменить веру становилось выгодно. Во внешней политике Польша стала вернейшей опорой Рима и германских Габсбургов, под влиянием папы и императора Сигизмунд втянулся в антитурецкую коалицию. Но расплата была суровой. Хан Кази-Гирей в 1589 г. двинул всю орду на Украину. Своевольная шляхта приказ о мобилизации проигнорировала. Татары докатились до Львова, встали лагерем у Тернополя и разослали загоны, опустошая страну.

Достойно проявили себя только запорожцы. Выступили из Сечи на перехват и встретили татар, когда они уже уходили, на Днестре. Напали на один из загонов и разгромили. Кази-Гирей, услышав шум боя, поспешил на выручку и окружил казаков. Но они устроили табор, заслонившись возами, и отбивались. Хан бросал на них все новые отряды. Как писали потом запорожцы, «враг на нас потопом пошел, чего мы перед тем в битвах никогда не видели». Отбили несколько атак, а затем вышли из табора и ударили прямо на ханскую ставку. Кази-Гирей был ранен, погиб его двоюродный брат, несколько мурз. И татары отступили. В битве они потеряли 9 тыс. воинов, был освобожден огромный полон.

И тем не менее, несмотря на столь явные заслуги, почти сразу же начались… репрессии против казачества. Потому что король поспешил замириться с турками, а султан выставил требование уничтожить и разогнать запорожцев, «чтоб и имени их не осталось». К несчастью, наложился и другой фактор – менялась позиция украинских магнатов. Старые рубаки, добывавшие саблей свои владения и богатства, сходили со сцены. А их наследники уже не были заинтересованы в альянсе с казаками. Для них были важнее стабильность и покорность подданных. В том же 1589 г. в Польше сейм принял постановление, запрещавшее отлучаться из заселенной Украины «на низ». Предписывалось казнить таких беглецов, как и тех, кто будет возвращаться из «диких полей» с добычей или принимать их добычу. Для контроля назначались особые «дозорцы», обязанные проверять приграничные города и местечки. Простолюдинам запрещалось продавать оружие и боеприпасы.

В 1590 г. последовало второе постановление: казачьи гетман и старшина должны были избираться из польской шляхты, утверждаться королем, предписывалось проверить реестр, сведя число казаков до ранее установленной цифры в 6 тысяч. То есть исключить вольных крестьян, которые, назвав себя казаками, заводили хозяйства, и запорожцев, имевших семьи и дома в украинских городах и селах. Те и другие превращались в «хлопов». О казачьих правах на поднепровские земли, дарованные прежними королями, было наглым образом просто забыто. Сигизмунд указывал: «Государственные сословия обратили наше внимание на то обстоятельство, что ни государство, ни частные лица не извлекают никаких доходов из обширных, лежащих впусте наших владений на украинском пограничье за Белой Церковью. Дабы тамошние земли не оставались пустыми и приносили какую-нибудь пользу, мы… будем раздавать эти пустыни по нашему усмотрению в вечное владение лицам шляхетского происхождения за заслуги перед нами и Речью Посполитой». Территории, освоенные казачьей кровью (и отнюдь уже не пустынные), раздавались панам, получая тот же гнет, что внутренние районы Польши. Тут самое важное и вместе с тем самое негативное было то, что насилия сии запускали процесс ополячивания и окатоличивания не только украинской шляхты и неустойчивых магнатов нового поколения, но и значительной части казачества.

Восстания

В ответ в 1591 году полыхнуло первое восстание. Возглавил его шляхтич Кшиштов Косинский, которого запорожцы избрали гетманом. Повстанцы захватили Белую Церковь, войско их достигло 20 тыс. Но поляки сумели нанести им ряд поражений, после чего предложили заключить мир. Косинский был приглашен для переговоров в Варшаву, вероломно схвачен и казнен. Правда, с запорожцами королю все же пришлось мириться. Потому что мир с Крымом был слишком ненадежным. Татары не преминули воспользоваться смутой в Речи Посполитой и в 1593 г. прокатились по ней так, что даже 8 лет спустя в Луцком повете насчитывалось 269 опустошенных селений. А западные «друзья» Сигизмунда, папа и император Рудольф, как раз затевали новую войну против Турции. Польша вступила в союз с ними. К участию в коалиции Рудольф хотел привлечь и Россию, просил Федора Иоанновича прислать ему 8–9 тыс. донских казаков, они в Европе уже тогда, после Ливонской и Сибирской кампаний, славились как непревзойденные бойцы. Посол императора Эрих Лясота посетил Сечь. Причем посетил вместе с московским послом. И любопытно, что запорожцы все еще считали царя «своим» монархом, как и донцы. Просили, чтобы и он прислал в помощь для операций против турок опытных российских воинов. Правда, запорожцы уже тогда были менее устойчивы, чем донцы, по отношению к России. В этой же войне запорожцы в очередной раз проявили себя с лучшей стороны, предпринимали рейды на Очаков, Крым, Молдавию, Валахию… Но тем временем король и иезуиты уже готовили православным подданным новый страшный сюрприз – унию. Надо сказать, это была не первая попытка римских пап уничтожить Православную Церковь и стать единовластными хозяевами «христианского мира». Когда Византия совсем ослабла, ее императоры в надежде на помощь Запада заключали Лионскую унию в 1274 году и Флорентийскую – в 1439 году. Но Рим в эпоху Возрождения превратился в настоящий гнойник, на папском престоле оказывались взяточники, убийцы, развратники. Православные об этом знали, и оба раза большинство из них унию отвергло. Униатского митрополита Исидора, прибывшего в Москву, князь Василий II арестовал и выслал вон. Ну а для помощи Византии Запад пальцем о палец не ударил. И после падения Константинополя греческое духовенство унию осудило.

Однако в Риме о ней помнили и сочли, что в Польше представился удобный случай восстановить ее. Не только для того, чтобы залучить под власть «святого престола» украинцев, белорусов, литовцев, но и создать юридический прецедент для дальнейшей католической экспансии – на Россию, Балканы, Ближний Восток. Для иезуитов были разработаны особые инструкции, как обрабатывать православное духовенство. Им удалось перекупить Луцкого епископа, от его имени развернулась кампания по подчинению Риму. И в 1596 г. по указу Сигизмунда в Бресте был созван церковный собор. Сразу же он разделился на две партии, они заседали отдельно и вынесли противоположные решения. Одна, во главе с Киевским митрополитом Рагозой, постановила принять унию и прокляла ее противников. Другая постановила лишить сана Рагозу и просила короля не чинить насилия в делах веры.

Да уж куда там! Конечно, Сигизмунд поддержал первую партию. Начались захваты имущества Православной Церкви, погромы униатами и католиками храмов и монастырей. Доходило до того, что луцкий староста Симашко в Страстную субботу и Св. Воскресенье устроил в православном храме танцы, приказывал солдатам стрелять в иконы, а упорствующим православным выкалывал глаза… И в 1596 году казаки вновь восстали. Возглавил их Наливайко. Он был из мелкой украинской шляхты, участвовал в подавлении восстания Косинского. Но в то самое время, когда он сражался за короля, магнат Конецпольский убил его отца. И Наливайко ушел к запорожцам. Отличился в войне с турками и был избран гетманом.

Лозунгом повстанцев стала защита православия, причем казакам покровительствовал князь Острожский. Наливайко базировался в его владениях, совершая набеги на униатов. Но и этот мятеж подавили. Наливайко и его полковников – Лободу и Мазепу – взяли в плен и подвергли в Варшаве особо изощренной казни: изжарили в медном быке. А против казаков вводились дополнительные меры. Шляхте Киевского, Брацлавского и Волынского воеводств был поручен надзор за казаками, приказывалось арестовывать всех подозрительных, разгонять любые группы, хотя бы и по 5–6 человек, прекратить всякие сношения Украины и Запорожья. Но выступления против унии не прекращались, были бунты в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Сейм издал постановление «О своеволии Украины», предписывая «беспощадные кары» за любые «эксцессы». И Сигизмунд решил покончить с казачеством. Издал указ об уменьшении реестра до 1 тыс. человек. Планировалось направить войска и разорить Сечь. Но неумная политика короля перессорила Польшу со всеми соседями – Турцией, Швецией, Крымом, Россией, вызвала оппозицию знати. И проект уничтожения Сечи остался не реализованным.

Богдан Хмельницкий

Усиление политического влияния «шляхетской олигархии» и феодальная эксплуатация со стороны польских магнатов особенно проявились на территории Юго-Западной Руси. Путем насильственных захватов земель были созданы огромные латифундии таких магнатов, как Конецпольские, Потоцкие, Калиновские, Замойские и другие. Так, Станиславу Конецпольскому на одной Брацлавщине принадлежало 170 городов и местечек, 740 сел. Он же владел обширными землями на левобережье Днепра. Одновременно росло и крупное землевладение русского дворянства, которое к этому времени принимает католическое вероисповедание и ополячивается. К их числу принадлежали Вишневецкие, Кисели, Острожские и др. Князьям Вишневецким, предки и родственники которых (Дмитро Вишневецкий, Глинские) были среди основателей и первых атаманов Войска Запорожского Низового, например, принадлежала почти вся Полтавщина с 40 тысячами крестьянских и городских дворов. Адаму Киселю – огромные поместья на Правобережье. В 1648 году полковник реестровых казаков Его королевской милости Войска Запорожского Богдан Хмельницкий, найдя поддержку у запорожских низовых казаков и гарнизона реестровых казаков, стоящих на Запорожье, поднял восстание в Речи Посполитой. Поводом к началу восстания стало очередное проявление магнатского деспотизма. Агенты чигиринского старосты отняли у полковника Войска Запорожского Богдана Хмельницкого хутор Суботов, разорили хозяйство, по некоторым сведениям, насмерть засекли его десятилетнего сына (в других вариантах, избили до полусмерти) и увезли женщину, с которой он жил после смерти жены. Хмельницкий начал искать суда и управы на эти бесчинства. Но польские судьи нашли, что он не был обвенчан должным образом, а нужных документов на владения Суботовым не имел. Затем Хмельницкий отправился к Чаплинскому для выяснения отношений, но как «подстрекатель» был брошен в старостинскую тюрьму, из которой его освободили друзья. Личное обращение к польскому королю, которого Хмельницкий знал, оказалось безуспешным. Документов о содержании их беседы не обнаружено, но, по легенде, король ответил так: «У тебя есть твоя сабля…», намекая на известное право шляхтичей Речи Посполитой решать споры силой оружия. Хмельницкий отправился на Низ (острова ниже Запорожской Сечи, которая была тогда под контролем Польши), где быстро собрал отряд охотников свести счеты с поляками. С их помощью поднял казаков всей Сечи. Чтобы привлечь на свою сторону крымского хана Ислама III Гирея, Хмельницкий направил к нему своих послов, которые сообщили хану о планах короля напасть с запорожцами на Крым. Хан дал уклончивый ответ – не объявляя формально войны Польше, он велел перекопскому мурзе Тугай-бею выступать с Хмельницким. 18 апреля 1648 начались бои. Одержав за короткий срок ряд побед над коронным войском – под Желтыми Водами, Корсунем, Пилявцами и Зборовом, – восставшие в 1649 году заключили уже с новым королем Яном-Казимиром Зборовский договор. Согласно статьям этого договора, уряды в Киевском, Черниговском и Брацлавском воеводствах должны были занимать представители православной шляхты; список реестровых казаков увеличивался до 40-тысячного реестрового войска, которое должно было формироваться из 16 военно-административных единиц – полков. Крестьяне Украины были разочарованы результатами Зборовского договора. По договору, они должны были вернуться в зависимое (крепостное) состояние от шляхты, как украинской (православной), так и польской (католической). Поэтому уже в 1651 г. война продолжилась. В битве под Берестечком в 1651 году король Ян-Казимир нанес тяжелое поражение войску гетмана Богдана Хмельницкого. В том же году между Войском Запорожским и центральной властью Речи Посполитой был заключен Белоцерковский мирный договор, ограничивающий гетманскую власть Киевским воеводством. В 1652 году Хмельницкий взял реванш у Короны за поражение под Берестечком, разгромив коронное войско под Батогом. В 1653 году войско короля Яна-Казимира попало в окружение под Жванцем. Ненадежность союза с Крымским ханством толкнула (и не в первый раз) Хмельницкого активизировать союзнические переговоры с Московским государством. В январе 1654 года в Переяславе состоялась рада, на которой было принято решение о переходе Гетманщины под «высокую руку русского царя православного». В марте того же года были согласованы условия перехода, так называемые Мартовские статьи. Рассматривая просьбу Войска Запорожского, Земский Собор и царь понимали, что нарушение казаками клятвы верности польской короне является нарушением международных правил и традиций того времени и с неизбежностью приведет к войне между Речью Посполитой и Московским царством. Но войну посчитали и справедливой, и необходимой для воссоединения русских земель. Летом 1654 года началась война Русского царства с Речью Посполитой. Казацкие войска заняли Гомель, Новый Быхов, Рогачев и другие города, царские войска – Смоленск. В конце 1654 года союзные Речь Посполитая и Крымское ханство нанесли комбинированный удар по Гетманщине. Войска Хмельницкого и корпус Шереметьева, выступившие против поляков и татар, в январе 1655 года были окружены под Охматовом. В 1655 году продолжились наступательные операции царского и казацкого войск. Войска гетмана Хмельницкого и воеводы Бутурлина в октябре 1655 года взяли в осаду город Львов. Также в кампании 1655 года наказному гетману Даниилу Выговскому удалось взять Люблин. В октябре 1656 года Русское царство в связи с усилением Шведского королевства заключило с Речью Посполитой Виленское перемирие. Гетман Хмельницкий не согласился на мир с Польшей (не разумом, но эмоционально его можно было понять; к тому же и здесь сказались русский мудрый политический опыт и отсутствие его даже у самых талантливых представителей украинской знати). Он заключил военный союз с трансильванским князем Георгием Ракоци, который претендовал на польскую корону, и шведским королем Карлом X Густавом. На переговорах с представителями князя Ракоци Хмельницкий выдвинул требование «вся Русь до Вислы». В 1657 году союзное трансильванско-казацкое войско вторглось в Речь Посполитую и взяло Тарнев, Бохну, Краков, а соединившись с шведским войском короля Карла Густава – также Берестье, Варшаву. В связи с вступлением в войну со Швецией Дании Карл Густав вынужден был покинуть Польшу. Князь Георгий Ракоци и полковник Антон Жданович не смогли удержаться в Речи Посполитой. В это время гетман Хмельницкий уже был тяжело болен, 6 августа 1657 года гетман умер. На Георгия Ракоци, трансильванского князя, Богдан делал большую ставку, ибо его княжество уверенно развивалось всю первую половину семнадцатого века. Особенно в страшные для Европы годы тридцатилетней войны, используя противоречия католиков, протестантов и своего сюзерена – Турции. Но долго такая удача продолжаться не могла. В 1656 году наступило междуцарствие в Польше, и у Д. Ракоши появилась возможность предложить свою кандидатуру на польской престол. Хотя в середине VII века Польшу постигло много бедствий, она оставалась обширным и сильным государством. Объединение сил трансильванско-румынской конфедерации и Польши могло бы составить достойный противовес Габсбургам и Османской империи (при условии, конечно, если бы та сложная и рыхлая политическая структура, которая появилась бы в результате, сумела бы эффективно мобилизовать свои ресурсы, а также набравшему силу Русскому Царству. У трансильванцев имелся и вдохновляющий прецедент в виде избрания королем Польши Стефана Батори в предыдущем веке, в противовес Ивану Грозному. Проект вдохновил и аристократию Габсбургской Венгрии, которая не позволила императору вмешаться с целью воспрепятствовать осуществлению польских планов Дьердя Ракоши. Куда хуже обстояло дело с согласием самих поляков. Здесь сыграло свою трагическую роль одиночество протестантской Трансильвании среди не воспринявших эту религию других народов региона. Если католик Батори был в Польше воспринят положительно, то кальвиниста Ракоши поляки выбирать своим правителем не желали. Тем более что его союзниками были шведы, в то время являвшиеся злейшими врагами Польши. Появление в начале 1657 года на польской территории сопровождаемого трансильванской армией Д. Ракоши было воспринято поляками как агрессия и князю пришлось вести войну с народом, который он очень хотел бы видеть среди своих союзников. В 1656 году великим визирем Турции был назначен Мехмед Кепрюлю – энергичный государственный деятель, мечтавший о возрождении пошатнувшегося турецкого могущества. Летом 1657 года ему удалось разбить долгое время господствовавший на подступах к Константинополю венецианский флот. Теперь врата ада были готовы разверзнуться перед Трансильванией. Султан приказал Д. Ракоши отказаться от похода в Польшу, а тем более с православными казаками Хмельницкого, но тот проигнорировал его волю. Вольно или невольно Богдан подставлял своего союзника в глазах сюзерена. Но как им обоим было отказаться от союза, которого страстно желали – как воздуха! В разгар польской кампании из Константинополя пришел указ о смещении Дьердя Ракоши с княжеского престола. Трансильванский парламент вначале послушался Османскую империю и сместил князя. Д. Ракоши устремился из Польши назад в свои бывшие владения, покинув армию, которая на обратном пути была по приказу султана разбита татарской конницей. Однако самому Д. Ракоши удалось в 1658 году с помощью дворянства Габсбургской Венгрии вернуть трансильванский престол. Османская империя стала готовить силы для вторжения в непослушное княжество. А доблестный Богдан уже умер. России и запорожцам стало не до сгущающихся туч над далеким протестантским княжеством. В 1658 году 120-тысячная турецкая армия пересекла границу Трансильвании. Зная о неодолимой силе империи, княжество несколько раз уступало различным турецким требованиям, но оно ценило свою свободу и за последние десятилетия привыкло быть сильным и значительным. Поэтому в момент угрозы своему существованию Трансильвания дала бой Османской империи. Трансильванцы хорошо умели сражаться, страна изобиловала укреплениями и природными убежищами. Не напрасными оказались и усилия по созданию союза с Валахией и Молдавией – румынские княжества также выступили против турок. Три небольших и зависимых государства оказались нелегкой добычей для великой империи. Сопротивление продолжалось 4 года, хотя туркам случалось захватывать куда более значительные страны в ходе кампаний, занимавших менее одного года. В сражениях с турками и татарами, происходивших на территории всех трех княжеств, венгерские и румынские силы одерживали победы. Так, в 1659 году валашская армия разбила турок при Фратешть (все в том же стратегически важном районе Джурджу). Но это сражение стало последней победой румын над турками до войны за независимость в конце XIX века. Силы были не равны. 22 мая 1660 года турки одержали решающую победу над трансильванцами при Сасфенеше (Жилэу). От ран, полученных в этом бою, умер и последний из великих князей Трансильвании Дьердь Ракоши II. Начиная с XIV века Трансильвания не раз становилась жертвой турецких набегов. Но теперь процветающие сельскохозяйственные районы, богатые и красивые города стали добычей жестоких завоевателей, в течение нескольких лет истреблявших население страны и разрушавших ее экономику. Потери намного превзошли последствия более ранних вторжений турок. Тем не менее страна отчаянно сопротивлялась. Только в начале 1662 года турки окончательно разбили трансильванцев, сражавшихся под предводительством нового князя Яноша Кемени, и их войска отошли из страны, превращенной ими в пустошь, покрытую развалинами. Сама разгромленная Трансильвания не могла помешать Османской империи учредить на ее территории новую турецкую провинцию, но если в 16 веке турки помешали Габсбургам захватить страну, то теперь ситуация повторилась в обратном порядке. Если вначале империя спокойно и, видим, о с немалым злорадством наблюдала за бедствиями принесшего ей много неприятностей княжества, то, когда турки захватили Трансильванию, вступилась за ее независимость, желая сохранить буферную зону. Уставшая от борьбы с отчаянно сопротивлявшимися княжествами, Турция не была готова к большой войне и согласилась оставить статус Трансильвании неизменным. Разгром непослушного карпатского вассала стал последним крупным завоеванием Османской империи на Западе. Последовавшие вскоре события показали, что развитие Европы уже необратимо меняло баланс сил и вскоре туркам придется забыть о завоеваниях католических и протестантских стран и серьезно задуматься над тем, как вообще уберечь хотя бы часть своей империи. Просто карпатскому государству, слишком далеко зашедшему в своем религиозном и политическом новаторстве и оставшемуся в одиночестве, сильно не повезло. Трансильвания получила длительную передышку от евразийского геополитического кошмара, вызванную равновесием сил между Турцией и немецко-венгерскими владениями Габсбургов. И отлично использовала представившиеся ей возможности. Но все оказалось напрасно. Хоть и отсталая, но имевшая в своем распоряжении неизмеримо большие ресурсы, восточная деспотия прервала восхождение одного из своих вассалов к вершинам цивилизации. А планы Украины по поводу союза не только с Россией на востоке, но и с Трансильванией на западе безвозвратно рухнули вместе с разгромом последней. По настоянию Богдана Хмельницкого, гетманом был выбран его сын Юрий. Старшина посчитала, что Юрий Хмельницкий в свои года, со своим умом не сможет выполнять обязанности гетмана; Юрий отказался от гетманства. В сентябре 1657 года в Чигирине состоялась рада, на которой старшина вручила гетманскую булаву Ивану Выговскогому. На октябрьской раде в Корсуне гетманская «элекция» была подтверждена. На раде в Корсуне также были продолжены переговоры по оформлению союза между Гетманатом и Шведским королевством. Гетман и старшина подали на ратификацию Карлу Густаву договор, по которому, шведский король должен был способствовать присоединению к Гетмананту Новгородского и Берестейского воеводств, а также признать народ Гетманата «народом свободным и никому не подвластным». В 1658 году против гетмана Выговского восстали полтавский и миргородский полки реестровых казаков, а вместе с ними – Запорожская Сечь. Выговский, заключив союз с Крымским ханством, с помощью татар подавил бунт. В сентябре 1658 года Иван Выговский заключил договор с Речью Посполитой – Гадячский договор, – согласно которому Гетманщина как «Великое княжество Русское» становился третьим субъектом федерации Речи Посполитой. Гадячский договор был ратифицирован сеймом Речи Посполитой в 1659 году. Но основные статьи договора – об отмене церковной унии, исключительном праве православной шляхты на правительства в воеводствах княжества Русского и др. – еще в процессе ратификации были отменены, что вызвало недовольство в Гетманщине правлением Ивана Выговского и привело к войне с Русским государством. В июне 1659 года гетман Выговский и многочисленная крымская армия хана Мехмеда IV Гирея одержали неожиданную победу над царским войском и пророссийскими запорожскими казаками под Конотопом.

Конотопское сражение

Народ не желал возвращения польского национального и религиозного гнета на Малой Руси даже в смягченной форме. Речь Посполитая в свою очередь не намеревалась соблюдать внутреннюю автономию Великого княжества Русского: польский сейм ратифицировал Гадячский договор лишь в односторонне-урезанном виде. Оппозицию против Выговского возглавили полтавский полковник Мартын Пушкарь, кошевой атаман Яков Барабаш. Чтобы навязать свою власть казачеству, Выговский присягнул как польскому королю, так и крымскому хану Мехмеду IV Гирею в надежде на военную помощь. После подавления восстания Выговский начал репрессии против старшины. В июне 1658 года по приказу гетмана был убит переяславский полковник Иван Сулима, через несколько месяцев лишился головы новый переяславский полковник Колюбаца, расстреляли корсунского полковника Тимофея Оникиенко, вместе с полковниками были казнены 12 сотников разных полков. Спасаясь от гетмана, бежали уманский полковник Иван Беспалый, паволоцкий полковник Михаил Суличич и генеральный есаул Иван Ковалевский. Яким Самко бежал на Дон. Царь Алексей Михайлович, не желая войны, начал переговоры с Выговским о мирном разрешении конфликта, которые не принесли результата. 26 марта 1659 года князь Алексей Трубецкой двинулся против Выговского. Имея предписания сперва склонить Выговского к миру, а не воевать, Трубецкой провел около 40 дней в переговорах с послами Выговского. После окончательного провала переговоров Трубецкой принял решение начинать военные действия. 20 апреля князь Трубецкой подошел к Конотопу и осадил его. 21 апреля под Конотоп подошли полки князя Федора Куракина, князя Ромодановского и гетмана Беспалого. Полки встали тремя отдельными лагерями: полк Трубецкого встал у села Подлипное, полк Куракина «по другую сторону города», полк Ромодановского к западу от Конотопа. Общие силы составляли около 28 тысяч человек, в том числе почти 7 тысяч казаков. 29 апреля, не желая терять время на осаду, князь приказал штурмовать город. Атака окончилась безрезультатно, погибло 252 человека, ранено было около 2 тысяч. Трубецкой вновь перешел к осадной тактике, которая, однако, осложнялась отсутствием крупнокалиберной артиллерии. К началу июня 1659 года положение осажденных стало критическим, горожане требовали сдать город. Ситуация изменилась, когда к Конотопу подошли крымское войско и главные силы Выговского – 35 тысяч татар Мехмеда Гирея, около 16 тысяч казаков и порядка 3 тысяч наемников – польских, немецких, венгерских. Всего около 54 000 человек. 28 июня 1659 года крымские татары напали на малочисленные конные сторожевые отряды, охранявшие лагерь русской армии Трубецкого, осаждавшей Конотоп, после чего бежали за речку Куколку (Сосновку). Князь Трубецкой с ратными людьми «вышли за обозы, и от обозов товарыщи боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого и стольника князя Федора Куракина окольничие с государевыми ратными людьми своих полков ходили против тех изменников черкас и татар к деревне Сосновке к переправе». Основные силы русского войска остались под Конотопом. К Сосновке был послан конный отряд под началом князей Семена Пожарского и Семена Львова (около 4 тысяч человек), а также верные русскому царю казаки-запорожцы гетмана Ивана Беспалого с полковниками Григорием Ивановым и Михаилом Козловским «с Войском Запорожским с двумя тысячми людей». Пожарский атаковал татар нуреддин-султана Адиль-Гирея (второго наследника престола) и наемников, нанес им поражение и погнал в юго-восточном направлении. Пожарский и Львов, преследуя бегущих татар и немецких драгун, двигались в сторону села и урочища Пустая Торговица, когда из леса выступила многотысячная армия хана, оказавшаяся в тылу русского отряда. Отряд Пожарского попал в засаду. Русскому отряду противостояла 40-тысячная армия, в состав которой входили крымские татары под командованием хана Мехмеда IV Гирея и наемники. Пожарский попытался развернуть отряд в сторону основного удара ханских войск, но не успел. Имея значительное превосходство в живой силе, татарам удалось окружить отряд Пожарского и разбить его в ближнем бою. Сам князь Семен Пожарский, до последней возможности сражаясь с врагами, «многих… посекаша и храбрство свое велие простираше», попал в плен. Об упорном характере боя свидетельствуют описания ранений тех, кто сумел вырваться из окружения и добраться до лагеря Трубецкого. Гетман Выговский не участвовал в этом бою. Казацкие полки и польские хоругви подошли к переправе спустя несколько часов после сражения, на втором этапе битвы, когда отряд Пожарского уже был окружен. Получив сведения о столкновении отряда Пожарского с крупными силами противника, Трубецкой выслал на помощь конные части из воеводского полка князя Григория Ромодановского: около 3000 всадников из дворян и детей боярских, рейтар и драгун Белгородского полка. Навстречу, к переправе вышли войска Выговского. Узнав от вырвавшихся из окружения о том, что отряд Пожарского уже уничтожен, Ромодановский принял решение об организации обороны на реке Куколке. В подкрепление к Ромодановскому были высланы резервный рейтарский полк полковника Венедикта Змеева (1200 человек) и 500 человек дворян и детей боярских из воеводского полка Андрея Бутурлина. Имея троекратное численное превосходство на переправе Куколки, Выговский не смог добиться успеха. Ромодановский, спешив свою конницу, укрепился на правом берегу реки у села Шаповаловка. Бой продолжался до позднего вечера, все атаки выговцев были отбиты. В виду низкого боевого духа казаков, многие из которых были рекрутированы насильно под угрозой отдать их семьи в рабство татарам, Выговскому пришлось опираться на польско-литовские хоругви. К вечеру драгуны коронного полковника Йожефа Лончинского и наемники Выговского (литовского воеводы Яна Косаковского) с боем сумели взять переправу. Об успехах в бою за переправу казаков источники не сообщают. Сам Выговский признал, что именно «драгуны выбили с переправы» русские части. Однако решающими факторами поражения Ромодановского стали выход противника в тыл обороняющимся и обходной маневр крымского хана со стороны Торговицы через реку Куколку (Сосновку), брод через реку и болото был показан им перебежчиком. Ромодановскому пришлось отступать к обозу армии князя Трубецкого. Отступлением князя Ромодановского закончился первый день сражения. 29 июня войска Выговского и Крымского хана выдвинулись к лагерю князя Трубецкого у села Подлипное и «учали по обозу и в обоз стрелять из пушек, и повели к обозу шанцы», пытаясь взять лагерь в осаду. К этому времени князь Трубецкой уже успел закончить объединение лагерей своей армии. Завязалась артиллерийская дуэль. В ночь на 30 июня Выговский решился на штурм. Атака закончилась провалом, а в результате контратаки русской армии войска Выговского были выбиты из своих шанцев. В ходе ночного боя сам Выговский был ранен. Еще немного, и войско Трубецкого «овладело б (нашим) табором, ибо уже вломилось в него», – вспоминал сам гетман. Войска гетмана и хана были отброшены на 5 верст и встали за деревней Сосновкой, откатившись на позиции, занимаемые до штурма сосновской (через реку Куколку-Сосновку) переправы. После этого наступило двухдневное затишье. Несмотря на успех ночной контратаки армии Трубецкого, стратегическая обстановка в районе Конотопа изменилась. Далее осаждать Конотоп, имея в тылу многочисленного неприятеля, стало бессмысленным. 2 июля Трубецкой снял осаду с города и армия под прикрытием движущегося обоза (вагенбурга, гуляй-города) начала отход к реке Семи. В миле от Конотопа Выговский и хан попытались напасть на армию Трубецкого. Эта попытка вновь окончилась неудачей. По словам пленных, потери Выговского и хана составили около 6 000 человек. В этом бою большие потери понесли и наемники Выговского. Потери русской стороны оказались минимальны. 4 июля стало известно, что путивльский воевода князь Григорий Долгоруков выступил на помощь армии князя Трубецкого. Но Трубецкой приказал Долгорукову вернуться в Путивль, сказав, что у него достаточно сил для обороны от противника. В этот же день русские войска встали на реке Семи и начали переправу. С 4 по 10 июля продолжалась переправа. С 4 по 6 июля войска хана и Выговского пытались атаковать армию Трубецкого и вели артиллерийский огонь. Им удалось разбить артиллерией несколько возов, но большого урона армии князя причинить не удалось. 10 июля, закончив переправу, князь Трубецкой пришел в Путивль. Согласно российским архивным данным из Разрядного приказа, «Всего на конотопском на большом бою и на отводе: полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи московского чину, городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов, мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгунов, солдатов и стрельцов побито и в полон поймано 4769 человек». Основные потери пришлись на отряд князя Пожарского. Почти полностью погиб рейтарский полк, потери которого составили 1070 человек, включая полковника, подполковника, майора, 8 ротмистров, 1 капитана, 12 поручиков и прапорщиков. Войско Запорожское, согласно докладу гетмана И. Беспалого, потеряло около 2000 казаков. На долю русской кавалерии приходятся главные потери армии, пехота за все время боев потеряла всего 89 человек убитыми и пленными. Общие потери армии князя Трубецкого за время отступления к Путивлю составили около 100 человек. Потери Выговского составили около 4 тысяч человек, крымские татары потеряли 3–5 тысяч человек. Можно ли считать исход битвы разгромом русских войск армией Выговского? Разгромом – однозначно нет. Действуя в условиях практически двукратного превосходства сил противника, Трубецкой после поражения отряда Пожарского смог перехватить инициативу в сражении, достиг ряда важных успехов и обеспечил успешное отступление – подчеркиваем, не бегство, а именно ОТСТУПЛЕНИЕ – перед лицом превосходящих лиц противника, сумев сберечь не только вверенные ему жизни воинов, но и практически весь обоз. Но все же это было поражение, хотя и не ставшее стратегическим. Засада была организована хорошо. Русская армия потеряла более 1000 отборных тяжелых всадников. Инициатива была потеряна сразу. И все оставшееся время Трубецкой стойко и цепко бился за то, чтобы сохранить армию, не дать проломить оборону и получить поражение в более тяжелом варианте. После столкновения при Конотопе политический авторитет гетмана Выговского, легитимность избрания которого на гетманский пост после смерти Богдана Хмельницкого изначально ставилась под сомнение, упал еще больше. Разочарованные гетманом соратники Выговского приняли решение свергнуть своего лидера. Собственно, сражение под Конотопом являлось попыткой военными мерами укрепить политическую и личную власть Выговского, которую отказывалось признавать казачество. Результат оказался прямо противоположным. Сразу же после отступления Трубецкого в Путивль на Гетманщине разгорелись крестьянские и городские восстания, подпитываемые действиями союзных с Выговским крымских татар, которые грабили крестьянские и казацкие поселения, уводили в рабство женщин и детей. Против Выговского выступил и его недавний соратник Иван Богун, подняв восстание на Правобережной Украине. Запорожский кошевой атаман Иван Серко («Урус-шайтан») напал на ногайские улусы, выполнив поручение князя Трубецкого и гетмана Беспалого. Это вынудило крымского хана оставить Выговского и уйти с войском в Крым. После этого похода Иван Серко с войском Запорожским двинулся против Выговского и разбил посланного ему навстречу Выговским полковника Тимоша с войском. Вскоре к восставшим против Выговского городам Ромны, Гадяч, Лохвица присоединилась усмиренная Выговским в предыдущем году Полтава. Против Выговского выступили некоторые духовные лица: Максим Филимонович, протопоп из Нежина, и Семен Адамович, протопоп из Ични. К сентябрю 1659 года присягу «Белому царю» приняли бывшие союзники Выговского в Конотопской битве: полковник киевский Иван Екимович, переяславский – Тимофей Цецюра, черниговский – Аникей Силич. Полковник Тимофей Цецюра, воевавший на стороне Выговского под Конотопом, рассказал Шереметеву, что полковники и казаки бились с русскими ратниками «по большой неволе, боясь изменника Выговского. Что он многих полковников, которые не похотели послушать, велел посечь, а иных расстрелял и вешал, а многих казаков с женами и с детьми отдал в Крым татарам». Классическая отговорка, ставшая со временем на политически неустойчивой Украине повальной и тотальной. 17 октября 1659 года казацкая рада в Белой Церкви окончательно утвердила Юрия Богдановича Хмельницкого в роли нового гетмана казачества. Выговского принудили отречься от власти и официально передать гетманские клейноды Хмельницкому. Выговский же бежал в Польшу, где впоследствии был казнен по обвинению в измене – закономерный конец для предателя. Хмельницкий-младший снова разорвал унию с Польшей и Литвой и заключил Переяславский договор с Русским царством. Однако в компании уже следующего, 1660 года, Юрий Хмельницкий оказался слабым сыном своего незаурядного отца. Шедший на соединение с русской армией, капитулировал под Слободищем и заключил с поляками Слободищенский трактат. Как следствие, князь Шереметев капитулировал на условиях, что русские войска оставят Киев, Переяслав-Хмельницкий и Чернигов. Но воевода Юрий Барятинский, возглавлявший оборону Киева, отказался выполнять условия капитуляции Шереметева и оставлять город, сказав знаменитую фразу: «Я повинуюсь указам царского величества, а не Шереметева; много в Москве Шереметевых!». В Переяславе народ во главе с наказным гетманом Якимом Сомко – дядей Юрия Хмельницкого – поклялся «умирать за великого государя-царя, за церкви Божии и за веру православную, а городов малороссийских врагам не сдавать, против неприятелей стоять и ответ держать». А в целом положение русских и запорожцев на юге (в Украине) в кампании 1660 года спасла профессиональная московская армия, действовавшая в Белоруссии.

Бася

Битва на реке Басе – совокупность боев между русскими отрядами и войсками Речи Посполитой на реке Басе от 24 сентября до 10 октября 1660 года. Местоположение битвы находится в современной Могилевской области. Русская армия из 15 тысяч воинов состояла под руководством воеводы Юрия Долгорукова и противостояла польской армии, насчитывавшей 18 тысяч солдат, под руководством великого гетмана Сапеги и опытного командира Стефана Чарнецкого. Первые стычки произошли между конными отрядами обеих ратей и были более успешными для русской стороны. Полномасштабная битва разыгралась 8 октября на большом поле вблизи села Углы. Атаку начало правое крыло Чарнецкого и опрокинуло левое крыло русских, выйдя в тыл отаборившемуся центру. Дивизия Михаила Паца также опрокинула правое крыло русских, преследуя их несколько миль. При поддержке артиллерии, русская пехота предприняла успешную атаку на центр польских войск и немецких наемников Сапеги, который ослабил свою группу войск, постоянно усиливая наступающие части Чарнецкого и Паца. Однако на флангах польская конница стала теснить русскую и в результате рассеяла ее, что позволило ей окружить основные части русского войска. Однако русские пехотинцы продолжали биться, пока поляки не остановили нападения и не отступили. Этот малоизвестный день в нашей истории стал важнейшим этапом в развитии Русской Армии. Первый раз так стойко и так же профессионально против регулярных европейских войск показала себя русская пехота. Даже оставшись на какое-то время на поле боя без отступившей конницы, она билась хладнокровно и отважно, став прообразом несокрушимых «железных русских гренадеров», убедительно крошивших Европу и Азию и ставших лучшими солдатами мира. На берегах речки Баси эта доблестная несокрушимость русского мужика была впервые проявлена в очень важном генеральном сражении. В конце дня обе стороны имели значительные потери, до тысячи человек с обеих сторон. Армия Долгорукова на бою взяла Большое знамя Жамойцкого войска Михаила Паца, большую пушку (4 гривенки ядро) с шестеркой лошадей, 6 ротных гусарских и рейтарских знамен тяжелой польской и наемной немецкой кавалерии, но развить успех так не удалось. Обе армии находились в состоянии пата. Постепенное наступление зимы посреди разоренной местности рассматривалось в обоих станах как опасность. В конце концов польские воеводы дрогнули. Объединенные силы Речи Посполитой решили оставить пределы Баси. Долгоруков не имел указания от царя их преследовать и остался в ожидании подкреплений. В стратегическом отношении военные действия 1660 года показали, что Речь Посполитая была не в состоянии самостоятельно решить войну с Русским государством в свою пользу. Упадок польского духа быстро перекинулся и на юг. Они так и не решились штурмовать Киев. Тогда же, как следствие крайнего утомления воинов и в Белоруссии, и на Украине, в польском войске начались волнения, войска устали. В результате всего этого поляки потеряли наступательную инициативу.

Андрусовское перемирие и его последствия

Начатая в 1654 году война Москвы с Польшей продолжалась с переменным успехом. Измена Выговского и интриги казацкой старшины вносили элемент недоверия в русско-украинские взаимоотношения, давали Москве основание сомневаться в своих союзниках. И лишали ее возможности вести наступательные операции, как это было в вначале войны.

Вмешательство в русско-польский спор Швеции еще больше осложнило обстановку. Учитывая все это, Москва и Варшава заключили в 1667 году в селе Андрусове перемирие, по которому воссоединенная в 1654 году Украина-Русь, точнее Приднепровская ее часть, делились на русскую и польскую.

Москва получила Левобережье, а Польша – Правобережье, за исключением г. Киева с ближайшими окрестностями. Киев временно оставался за Москвой, которая обязалась через два года вернуть его Польше. Но не вернула вследствие вмешательства в борьбу за Украину еще и турок.

Обширная область запорожских казаков согласно Андрусовскому перемирию оставалась под совместным «наблюдением» Москвы и Польши. Заключение этого перемирия не удовлетворило ни Москву, ни Польшу, ни разделенное на две части население Украины-Руси. Вместо одного гетмана теперь появились отдельно гетман Левобережья, подвластный Москве, и гетман Правобережья, подвластный Польше. Но гетманы не особенно считались с разделением Украины-Руси, как не считалось с этим и само ее население. Каждый из них предъявлял права на всю Украину, что вело к бесконечным столкновениям и политическим комбинациям, продолжавшимся еще почти 20 лет – до заключения «вечного мира» между Москвой и Польшей в 1686 году.

Страдало же от этого все население УкраиныРуси, чья территория в течение десятилетий фактически представляла собой то, что сейчас называется «театром военных действий».

Разделенная Украина-Русь

Оставаясь верным Переяславскому акту и не желая идти за изменником Юрием Хмельницким, Левобережье пошло своим путем и занялось выборами своего, Левобережного гетмана.

Началась борьба между кандидатами на гетманскую булаву, на которую претендовали наказной гетман полковник Яким Сомко и заслуженный опытный воин полковник Василий Золотаренко. Каждый из них искал помощи и поддержки в Москве, но последняя не спешила с решением и заняла выжидательную позицию. Больше двух лет тянулась эта борьба между сторонниками Я. Сомка и В. Золотаренка, пока на сцене не появился третий кандидат – запорожский кошевой Иван Брюховецкий.

Брюховецкий был выходцем из простонародья, его поддерживали не только запорожцы, но и широкие массы низшего казачества, крестьянства и мещан. Первые два кандидата – Сомко и Золотаренко – были представителями казачьей старшины, и их поддерживали зажиточные слои населения.

В 1663 году Москва, наконец, приняла решение всенародно провести выборы нового гетмана. На съезд-раду в Нежине в июле 1663 года съехались все три кандидата со своими сторонниками. На эту так называемую Черную Раду в Нежине кроме казаков и уроженцев Украины-Руси прибыл также восьмитысячный отряд русского войска. Отряд этот в спорах и в выборах нового гетмана участия не принимал. На этом съезде в начале очень разгорелись страсти, дело доходило до кровавых стычек, но, видя несомненное большинство за Брюховецким, Сомко и Золотаренко подчинились воле большинства, и И. Брюховецкий был провозглашен гетманом. Брюховецкий как новый гетман немедленно был признан представителем Москвы. Ставши гетманом, Брюховецкий немедленно жестоко расправился не только со своими соперниками – Сомком и Золотаренком, – но и с их сторонниками. Сомко и Золотаренко были казнены, а по Левобережью прокатилась волна насилий над их сторонниками, и у них было отобрано имущество (по мнению широких народных масс, неправильно приобретенное).

Во внутренней политике И. Брюховецкий вначале строго придерживался Переяславского акта и всячески искал и подчеркивал близость с Москвой. Несколько раз он сам ездил в Москву и даже женился там на дочери знатного боярина Салтыкова. Он получил звание боярина и жалованные царские грамоты на вечное владение городом Гадячем с окрестными селами и, разумеется, с населением этих сел.

Об объединении Украины-Руси тогда трудно было и думать, так как Польша сама готовилась совместно с татарами ко вторжению на Левобережье. Не ладились только отношения у поляков с казаками, которые с Юрием Хмельницким возвратились под их власть. Значительная часть этих казаков и населения бежала за Днепр на Левобережье. А среди оставшихся росло недовольстве против поляков и послушного им Юрия. Начались интриги среди верхушки казачьей старшины, в которые был замешан и Выговский, желавший вернуть себе гетманскую булаву. Поляки расстреляли Выговского. Ю. Хмельницкого заставили отказаться от гетманства и уйти в монастырь. А гетманом на Правобережье над сильно поредевшими казацкими полками поляки поставили своего верного агента – полковника Павла Тетерю.

Поход короля Яна-Казимира 1664 года

Собрав огромное по тому времени войско (120 тысяч), заручившись поддержкой татар и расчитывая на верность казачьих частей гетмана П. Тетери, король Ян-Казимир двинулся на восток. Его официально объявленной целью было не только возвращение Левобережья и Северщины в состав Речи Посполитой Польской, но и полный разгром Русского Государства. Поход этот поддерживался и вдохновлялся католической церковью. Она не только благословила Яна-Казимира на достижение поставленных целей, но по своим линиям повела пропаганду в ряде европейских государств в поддержку этого похода. В поход этот в качестве вольнонаемных польских войск отправилось не только множество немцев, но в него пошли даже из далекой Франции некоторые представители высшей французской аристократии. Один из этих последних, герцог Грамон (впоследствии маршал Франции), оставил чрезвычайно интересные личные воспоминания о своем участии в этом походе. Благодаря любезности его потомков, живущих во Франции, эти воспоминания стали доступны исследователям той эпохи и дают возможность подробно представить эту последнюю попытку Польши разгромить и уничтожить Русское Государство.

По данным Грамона, армия короля Яна-Казимира состояла из 70 тысяч отборного польско-литовского войска, 10 тысяч немецких наемников, 20 тысяч татар и 20 тысяч верных королю казаков.

Обходя города, в которых были русские и казацкие гарнизоны (Киев, Переяслав, Нежин и другие), в расчете, что они впоследствии и сами сдадутся, Ян-Казимир в начале 1664 года подошел к Глухову, где находился гетман Брюховецкий с казаками и русские войска под командованием воеводы Ромодановского. После неудачной попытки взять Глухов приступом поляки его обложили и повели правильную осаду, постоянно делая новые попытки взять город штурмом. «Во время этих штурмов, – пишет Грамон, – защитники Глухова показали чудеса храбрости и большое знание военного дела, и при каждом штурме наносили нам страшные потери».

Осада затянулась. А в это время стихийно вспыхнуло восстание в тылах и на линиях сообщений польской армии. Казаки и повстанцы вырезали оставленные поляками гарнизоны и захватывали все обозы, польская армия оказалась отрезанной от Польши. Из Москвы же на помощь Ромодановскому спешил 50-тысячный отряд князя Черкасского. Полякам вместо взятия Москвы и «изгнания московитов в Сибирь» пришлось думать об отступлении. Приближалась весна, когда дороги станут непроходимыми, армия начала голодать, а впереди предстоял марш во много сотен километров по разоренной, объятой восстанием территории. Король, сняв осаду Глухова, двинулся на Запад в направлении Могилева, единственного города в тылу, в котором уцелел польский гарнизон. «Отступление это длилось две недели, и мы думали, что погибнем все, – пишет Грамон. – Сам король спасся с большим трудом. Наступил такой большой голод, что в течение двух дней я видел, как не было хлеба на столе у короля. Было потеряно 40 000 коней, вся кавалерия и весь обоз и, без преувеличения, три четверти армии. В истории истекших веков нет ничего, что можно бы было сравнить с состоянием такого разгрома», – заканчивает свое повествование Грамон. Это был полный ПЕРЕЛОМ в войнах с русскими – прямо прообраз 1812 года какой-то – пусть и поменьше масштабом, но с таким же русским героизмом в решающий момент, надломившим Польшу стратегически.

Гетманы Дорошенко и Брюховецкий

Поражение поляков и их бегство из-под Глухова укрепили русские позиции на Левобережной Украине. Окрепло также положение избравшего своей резиденцией Гадяч и державшегося русской ориентации левобережного гетмана И. Брюховецкого.

На Правобережье же, наоборот, против поляков и их ставленника – гетмана Тетери – начались восстания и бунты в казачьих полках, поддержанные запорожцами, которые всегда поддерживали всех, кто боролся против Польши. В результате в 1665 году гетман Тетеря отрекся от булавы и бежал к полякам, а на его место был избран Петро Дорошенко, внук гетмана реестровых казаков начала XVII века.

Учитывая антипольские настроения населения, П. Дорошенко опасался также и Москвы, т. к. играл в свое время немалую роль в событиях, приведших к разделению Левобережья и Правобережья. Поэтому Дорошенко, абсолютно неожиданно и тайно, избрал турецкую ориентацию и отдал под верховную власть турецкого султана подвластную ему часть территории Украины-Руси. Опять измена! Эту территорию составляли Брацлавщина и южная часть Киевщины (которые были очищены от поляков, в результате народных восстаний 1665 года), а также Подолия.

Султан охотно принял предложение Дорошенко и подтвердил его в звании гетмана. Султан объявил, что считает в составе своей империи не только территорию, контролируемую Дорошенко, но и всю Украину-Русь, т. е. те ее части, которые фактически находились под Польшей и в составе Русского Государства (Левобережье, Северщика). Турки заняли Подолию и начали там вводить турецкую администрацию.

Естественно, что ни Москва, ни Польша не признали передачу Турции Дорошенко территорий Украины-Руси. Но в это время Москва и Польша еще находились в состоянии войны, и потому им не приходилось думать о войне с Турцией. Турция же пока что не спешила с занятием территорий, над которыми провозгласила свою власть.

Новая ориентация Дорошенко (несмотря на то что он ее тщательно скрывал и открыто о ней не объявлял, что очень похоже на поведение украинских элит в нашем веке) стала известна народу и вызвала острое недовольство во всех слоях населения.

Среди старшины, преимущественно высшей, были сторонники польской ориентации. Эти люди хотели бы построить будущее Руси-Украины в совместном с Польшей государстве, на условиях неосуществленного «Гадяцкого договора» Выговского, а потому они интриговали и поддерживали контакт с поляками. Другие, как, например, легендарный герой и сподвижник Б. Хмельницкого полковник Иван Богун, твердо стояли на позициях Переяславского акта. Широкие народные массы стихийно тянулись к воссоединению с единоверным и единокровным Русским государством, где простолюдинам жилось гораздо легче, они мыслили свое будущее в его составе. Популярность Дорошенко стала быстро падать. Его внутренняя политика также вызвала недовольство, т. к. она в основном проводилась в интересах узкой группы старшины и в ущерб интересам остального населения. В результате началась всеобщая тяга к переселению на Левобережье, где жизнь была значительно легче и к тому же гораздо безопаснее – дальше от поляков, турок и татар. Гетман Дорошенко, несмотря на свою нелояльность к Москве и враждебность к Польше, отчетливо увидел, что турки и их союзники крымские татары принесли на Украину еще больше горя, «чем ляхи и московиты вместе взятые». Турки и крымцы стали безнаказанно захватывать и разорять людей. Украинское население ужаснулось и стало голосовать ногами, а проще говоря, ломанулось на восток. Поток этот во второй половине XVII века стал настолько мощным, что если на момент Переяславской Рады Правобережная Украина была втрое больше по населению Левобережной (более 2-х миллионов человек против 700 тысяч), то к концу XVII века Левобережная Украина стала многолюднее. (!) Отчаявшись и потеряв многих сторонников, Петр Дорошенко сдался 19 сентября 1676 года московско-казацкому войску во главе с князем Ромодановским и гетманом Самойловичем (Многогрешный к тому времени уже стал не люб царю, и его сослали в Иркутск). Петр был отправлен в Москву в почетный плен и более уже на родину не вернулся.

Люба Дорошенко, в миру жена Петра, «женой декабриста» быть не желала. Но русские все же строптивицу отправили к мужу, снарядив «…8 телег сокровищ, рыдван и коляску, а под теми телегами по 2 коней в телеге, 5 телег со всякой рухлядью, по одному коню в телеге… Провожатых с ней 6 человек и прислужница…» Русский царь отнесся к мятежному гетману с уважением. В 1679 году Дорошенко был даже назначен воеводой в Вятку, где отслужил три года. Позже бывший гетман получил от царя за службу село Ярополец под Москвой (ныне Волоколамский район Московской области). К тому времени немолодой Петр Дорошенко овдовел, и все же он рискнул жениться еще раз – на столбовой дворянке Агафье Еропкиной, которая вела свой род от смоленских князей.

Этот брак, пусть и на короткий миг, подарил бывшему гетману всея Украины семейное счастье. У них родились два сына, Александр и Петр, и дочь Екатерина. От них пошло по России обильное потомство. Прапраправнучкой гетмана была жена великого поэта Пушкина – Наталья Гончарова. Вот ведь опять парадоксальная ситуация: отъехал человек, как Митрополит Петр Волынец в начале XIV века (и многие, многие другие монахи, воины и просто люди)? на север, и – как вылечился.

«Московские Статьи» Брюховецкого

На Левобережье после 1664 года жизнь протекала сравнительно мирно и русские воеводы совместно с гетманом Брюховецким выработали план административных реформ, утвержденный в 1665 г. во время пребывания Брюховецкого в Москве и известный под именем «Московских статей». Согласно этому плану, должна была быть проведена в жизнь до сих пор не осуществленная, одна из статей «Переяславского акта» о поступлении всех приходов в государственную казну Русского государства, которое производило все выплаты военному и административному аппарату Левобережья. До сих пор вследствие неурядиц и военных действий это не было проведено в жизнь, хотя Москва посылала жалование казакам. В январе 1664 года за оборону Глухова от польско-татарских войск, которая предопределила провал похода короля Яна II Казимира на Левобережную Украину, Брюховецкий был пожалован в Москве боярским титулом и женился на княжне Дарье Исканской из рода Долгоруких. В ответ Брюховецкий подписал с царским правительством в 1665 году Московские статьи, существенно ограничившие автономию Гетманщины. При этом Брюховецкий весьма самоуничижительно подписался «холопом Ивашкой», что было нехарактерно для гетманов до тех пор. Происхождение Брюховецкого неизвестно: сохранилось сведение, что он был «полу-лях». Сохранились свидетельства, что казацких предков Брюховецкий не имел, а образование получил в униатской школе. Службу в Войске Запорожском начал в 1648 году как старший джура (слуга) при гетмане Богдане Хмельницком. В 1649 году имя Брюховецкого упоминается в реестре 1649 года среди казаков Чигиринской сотни. Впоследствии Брюховецкий служил при Юрии Хмельницком, уехал с ним в Киев и жил в одном доме, исполняя обязанности слуги. Еще Яким Сомко говорил царскому посланнику Федору Лодыженскому, что «и Брюховецкий по баламутству его называетца гетманом; а у них же в Запорогах от веку гетмана не бывало, а были атаманы, также как и на Дону… а особного де кошевого гетмана в Запорогах николи не бывало, то же учинено вновь… А Брюховецкому де верить нельзя, что он полулях, был Ляхом да крестился; а в войске он не служил и казаком не бывал». И все это до неприличия походило на правду.

Для определения доходов и установления рода и высоты повинностей надо было иметь точные данные о населении и о его платежных способностях. Для этого начала проводиться перепись людей, земель, угодий, источников доходов. Проводилась она под контролем присланных из Москвы людей и была очень недоброжелательно встречена населением. Массы населения боялись непомерно высоких налогов, а у казачьей администрации отнимались возможности произвольного и бесконтрольного обложения населения и личного обогащения, к чему старшина всеми правдами и неправдами стремилась. В архивах сохранилось много документов, свидетельствующих об этих стремлениях старшины. Так, например, еще в 1654 году полковник Тетеря (впоследствии правобережный гетман) во время своего пребывания в Москве выпросил у царя жалованную грамоту на большое имение с крестьянами, бывшее раньше собственностью бежавшего польского магната. Три года спустя Тетеря снова обратился с просьбой о грамоте на то же самое имение. Когда его спросили, зачем ему вторая грамота на то же имение, он объяснил, что первая истлела, т. к. была закопана в земле. А закопал он ее и никому, даже Б. Хмельницкому, не показывал, потому что это могло вызвать недовольство населения, только что, явочным порядком, во время восстания ликвидировавшего помещичьи владения.

Тетеря не был исключением. Вся старшина стремилась заручиться царскими или королевскими грамотами на имения, хотя фактически эта старшина не могла вступить во владение этими имениями, т. к. боялась возмущения населения. Делала это она в надежде позднее осуществить свои права, когда все «успокоится». Некоторые, как уже упоминалось, например, Выговский, умудрились получать жалованные грамоты на одно и то же имение и от царя, и от короля.

Не были исключением и Брюховецкий, и его старшина, хотя при выборах в гетманы он именно потому и победил, что выступил против личного обогащения старшины. Но, как только после изгнания поляков в 1664 г. на Левобережье наступило относительное спокойствие, старшина начала захватывать земли с живущими на них крестьянами и закреплять их за собой или царскими грамотами, или универсалами гетмана. Население роптало, авторитет и популярность И. Брюховецкого начали падать.

В то же время Дорошенко, еще тот, больной и антирусский, правобережный гетман, завязал сношения с Брюховецким и уговоривал его порвать с Московской Русью, объединить всю Украину-Русь, создать между Москвой, Польшей и Турцией, под покровительством последней, автономное государство. При этом намекалось, что гетманом объединенной под властью Турции Украины-Руси будет Брюховецкий.

Измена Брюховецкого

Видя растущее недовольство населения и желая вину за непопулярные мероприятия свалить на Москву и ее представителей, а себя обелить, Брюховецкий решил последовать советам Дорошенко. Он объявил универсалом о разрыве с Русским Государством и призвал население избивать и изгонять находившихся на Левобережье московских людей как виновников всех «притеснений».

Кроме того, минуя Дорошенко, Брюховецкий направил посольство непосредственно к Турецкому султану с просьбой принять Украину-Русь в состав Турецкой империи и защищать ее от Москвы и Польши.

Султан охотно на это согласился и приказал крымским татарам оказать помощь Брюховецкому. Таким образом, благодаря предательству Брюховецкого, формально Турция продвинула свои границы к пределам Русского государства и получила основание претендовать на территорию всего Левобережья и Правобережья, подвластных гетманам Брюховецкому и Дорошенко. Из этой территории исключалась Галиция и Волынь, остававшиеся под властью Польши, и северная киевщина, на которую власть Дорошенко не распространялась.

Описывая эти события, необходимо еще раз подчеркнуть, что ни Дорошенко, ни Брюховецкий не решились осведомить население о том, что оно отдано под власть Турции. Грушевский в своей «истории Украины» (Киев, 1917 г.) пишет: «Мысль о подданстве бусурманам была народу ненавистна, а потому Дорошенко должен был скрывать перед ними свои отношения с султаном» (стр. 317). В этом случае Грушевский не искажает историческую правду, ибо действительно сношения и принятые по отношению к Турции обязательства и Дорошенко и Брюховецкий от народа тщательно скрывали и нигде ни в каких архивах не найдено следов того, что население об этом было поставлено в известность.

Но этот правильно подмеченный Грушевским исторический факт разбивает и всю теорию Грушевского и его «школы» о существовании «казацкой Державы» с демократическим порядком и «международными дипломатическими» сношениями! Разбивается также и миф о Дорошенко как о «человеке великого духа, душой и телом преданного делу Украины». Если бы действительно была «Незалежна Козацька Держава», к тому же демократическая, то зачем ей было проситься «под высокую руку» султана, да еще скрывать это от своего народа?! Историческая правда – кто хочет ее знать – говорит другое: что все это были мелкие комбинации мелких людей, без широких государственных горизонтов, руководимых сословными интересами, личными честолюбием и тщеславием. И предательством народа!

Грушевский, желая опорочить Богдана Хмельницкого за его тяготение к воссоединению всей Руси, написал, что «народ для него был только средством для достижения своих казацких желаний, а через казачество он мог надеяться на облегчение и для себя («История Украины» – стр. 302). Объективное же изучение вопроса приводит к выводу, что не к Богдану Хмельницкому, великому сыну Украины-Руси и подлинному деятелю государственного масштаба, надо отнести эту фразу, а к разным выговским, дорошенкам, брюховецким, удовлетворявшим свое корыстолюбие и тщеславие на несчастиях и кровавой междоусобице своего народа.

Пока Брюховецкий при помощи подоспевших к нему из Крыма татар занимался изгнанием русских гарнизонов с Левобережья, что ему и удалось (кроме Киева и Чернигова), а также расправой со сторонниками верности Переяславскому акту, Дорошенко с большими силами переправился через Днепр и весной 1668 года двинулся вглубь Левобережья. Ничего не подозревавший Брюховецкий по просьбе Дорошенко выехал к нему навстречу в местечко Опишню (восточнее Полтавы). Там, в лагере Дорошенко, Брюховецкий был буквально растерзан сторонниками последнего, и его голое тело долго валялось непогребенным, пока не было отвезено в Гадяч и погребено в построенной им соборной церкви. По другим данным, незадачливого «политикана», а когда-то доблестного защитника родной земли, порвали на британский флаг свои же люди. Либо рвали вместе – и те, и те. Из бывших сторонников Брюховецкого никто не вступился в его защиту; все признали Дорошенко гетманом всей Украины-Руси, на территории которой у Дорошенко не было соперников и противников, кроме русских гарнизонов в Киеве и Чернигове. Терроризированные расправами Брюховецкого, татар, затем Дорошенко неселение и старшина, тяготевшие к России, не смели поднять свой голос. Находившаяся на Левобережье русская армия Ромодановского отошла за русский рубеж.

Но Дорошенко долго не задержался на Левобережье и ничего не предпринял для укрепления там своей власти. Внезапно он двинулся обратно, за Днепр, оставивши на Левобережье наказным гетманом черниговского полковника Демьяна Многогрешного. Ну что за роскошная фамилия!

Причину этого внезапного и непонятного возвращения Дорошенко за Днепр Грушевский объясняет тем, что Дорошенко поспешил к своей молодой любимой жене, получивши известие, что она ему изменяет. Насколько это исторически точно – значения не имеет. Но, если верить Грушевскому, превозносящему «великого человека» – Дорошенко, – не без основания можно поставить под сомнение «величие» человека, бросившего народное дело из-за дел семейных. Все было проще. Дорошенко понял: Левобережной Украины ему не удержать – Москва не даст.

После ухода Дорошенко и татар сторонники Переяславского акта начали поднимать голову. Татарские насилия и слухи о какой-то связи Дорошенко с Турцией (правду, как упомянуто, он скрывал) еще раз доказали народу, что единственное спасение – в осуществлении Переяславского акта и в укреплении связей с Русским государством.

Гетманщина в 1668–1687 годах

С 1668–1669 годов Левобережная Украина входит в состав московской империи. Черниговский полковник Демьян Игнатович Многогрешный задумал воспользоваться обстоятельствами в свою пользу, т. е. стал домогаться для себя гетманства. Он вступил в переговоры с Московским правительством о возвращении в его подданство восточной Украины; но при этом просил утвердить за ней права и вольности, которые были установлены при Богдане Хмельницком, и вывести московских воевод. Посредником в сих переговорах явился черниговский архиепископ Лазарь Баранович, который поддерживал его просьбу и умолял царя согласиться на нее ради того, чтобы все казачество не обратилось в мусульманское подданство. С такими просьбами приехало в Москву посольство от Многорешного и Барановича в январе 1669 года. Но протопоп Адамович извещал о действительном состоянии умов и о том, что ни войско, ни горожане отнюдь не добиваются вывода московских воевод. По решению государя была назначена черная казацкая рада в начале марта в Глухове, куда прибыли и московские уполномоченные: князь Гр. Ромодановский, стольник Артамон Матвеев и дьяк Богданов. Многогрешный и старшина несколько дней препирались с ними о своих правах и вольностях и выводе московских воевод. Наконец сговорились на том, чтобы воеводы с ратными людьми оставались в Киеве, Переяславе, Нежине, Чернигове и Остре, чтобы число реестровых казаков было 30 000 с жалованием по 30 золотых польских в год (а гетману и старшине, конечно, особое приличное жалование); чтобы взамен частых посланцев гетману иметь в Москве ежегодно сменяющееся выборное лицо; чтобы казацкие дворы были свободны от постоя ратных людей; чтобы гетман, хотя и выборный, не мог быть сменен без царского указа, а резиденцию свою имел в Батурине и пр. После того рада собралась на площади перед собором и на вопрос, кого хочет в гетманы, выкрикнула Демьяна Игнатовича. Так смута, учиненная Дорошенко и Брюховецким, только вновь подтвердила неудержимое тяготение левобережной Украины к Московскому государству. И Дорошенко оказался бессильным помешать ее воссоединению с Москвой. Со своей стороны и Польша не в состоянии была воссоединить с собой всю предоставленную ей Андрусовским договором западную Малороссию, т. е. смирить непокорного Дорошенко, получавшего помощь от татар. Польские гарнизоны держались только в некоторых пунктах, каковы в особенности Белая Церковь и Каменец-Подольский. Но около того времени здесь во главе польского войска явился коронный гетман – знаменитый Ян Собесский, который с небольшими силами умел давать отпор многочисленным неприятелям. В конце сентября 1667 года в местечке Подгайцах он был окружен казаками Дорошенко и крымскими татарами. Когда осада угрожала затянуться, а у поляков уже истощились все запасы, к осаждающим пришла весть, что Урус-шайтан Иван Серко, верный России, бросился в Крым и что запорожцы производят там страшное опустошение. А Собесский тут же искусно пустил слух о движении к нему на помощь самого короля. Встревоженные царевичи склонились к заключению мира. К нему же принужден был приступить и Дорошенко, который снова присягнул на верность польскому королю. Подгаецкий договор очень прославил Собеского и доставил ему большую гетманскую булаву. Демьян Многогрешный был утвержден на гетманство в Москве, проводил независимую политику. Ему удалось навести порядок на Украине. Однако постоянные конфликты Многогрешного с казацкой старшиной привели к тому, что в конце концов он был арестован московской властью. Следующим гетманом был Иван Самойлович (1672–1687). Чтобы получить поддержку казацкой старшины, он раздавал им земли. Он пытался распостранить свою власть на всю Украину. Он усилил свой контроль над запорожцами и с 1674 года боролся против Дорошенко и турок. Он поддерживал переход людей с запада на Левобережье и Слобожанщину. Московско-польский договор 1686 года подтвердил принадлежность Правобережья к Польше и подчинил Запорожье напрямую царю, а не гетману. Разочарованный Самойлович не принял активного участия в московском походе в Крым, за что был арестован и сослан в Сибирь. Более сильное влияние России на Украину сказалось в подчинении Москве Украинской православной церкви. В 1685–1686 годах Киевская православная митрополия была подчинена Московской патриархии. Теперь фактически Гетманщина состояла из 10 полков. В конце XVII века большое влияние стала играть казацкая старшина, которая по сути являлась управляющим сословием. Рядовые же казаки от постоянных войн разорялись, казацкое войско сокращалось. В 1700 году насчитывалось только 20 000 казаков. Кроме того, вооружение их устарело, и они уже не играли той роли, как в XV–XVII веках.

Иван Мазепа. Северная война

Приемником Самойловича стал Иван Мазепа (1687–1708/09). Это был человек с отличным образованием, который долгое время прожил в разных странах Западной Европы, знал несколько языков. Был знатоком литературы, искусства, военного дела. Старался сделать старшину своей опорой. Взял под опеку Киевскую Академию. Мазепа родился в шляхетской православной семье в селе Мазепинцах на Киевщине. Первый документально известный предок будущего гетмана – прадед Ивана Мазепы Николай Мазепа-Колединский, которому за военную службу был пожалован польским королем Сигизмундом II Августом хутор на речке Каменице. Дед Ивана, Михаил Мазепа, был на службе уже у русского царя: охранял южные границы Русского царства от набегов татар и, по некоторым сведениям, погиб в 1620 году в битве с турками. Отец, Адам-Степан Мазепа, был одним из соратников Богдана Хмельницкого. Принимал участие в Переяславских переговорах с русскими боярами. Не поддержал Переяславский договор и в дальнейшем принимал участие вместе с мятежным гетманом Выговским в создании Великого княжества Русского в составе Речи Посполитой, однако результатов не добился. В 1662 году польским королем был назначен на должность подчашего и эту должность занимал вплоть до своей смерти в 1665 году. Иван Мазепа учился в Киево-Могилянском коллегиуме, затем – в Иезуитском коллегиуме в Варшаве. Позже, по воле отца, был принят при дворе польского короля Яна-Казимира, где состоял в числе «покоевых» дворян. Близость к королю позволила Мазепе получить образование: он учился в Голландии, Италии, Германии и Франции, свободно владел русским, польским, татарским, латынью. Знал он также итальянский, немецкий и французский языки. Много читал, имел прекрасную библиотеку на многих языках. Его любимая книга – «Государь» Никколо Макиавелли. Н.И. Костомаров пересказывает записки Пасека, польского придворного, служившего вместе с Мазепою при дворе Яна-Казимира. По его известиям, в 1661 году Мазепа оговорил перед королем своего товарища Пасека. Пасека арестовали, разобрали дело, оправдали, и король подарил ему 500 червонцев, а Мазепа был временно удален от двора. В следующем 1662 году Пасек, не забывая причиненного ему оскорбления и будучи навеселе, ударил Мазепу, Мазепа схватился за оружие. Одни из свидетелей приняли сторону Мазепы, остальные приняли сторону Пасека, потому что не любили и не уважали Мазепу из-за украинского происхождения. Король сказал: «Клевета показывается больнее раны». Он призвал к себе Пасека и Мазепу, приказал им перед своими глазами обняться и простить друг другу взаимные оскорбления. Жизнь православного Мазепы при католическом дворе Яна Казимира была сложна. Вот как описывает ее окончание Костомаров: «Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, издеваясь над ним, додразнили его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил шпагу, а обнажение оружия в королевском дворце считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир рассудил, что Мазепа поступил неумышленно, и не стал казнить его, а только удалил от двора. Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь». Пасек в своих записках утверждает, что Мазепа окончательно оставил двор из-за случившейся там, на Волыни, истории с женой пана по фамилии Фальбовский, который, якобы обнаружив связь жены с Мазепой, привязал обнаженного Мазепу к коню, напугал коня плетьми, криками и выстрелами и пустил вскачь средь зарослей дикого шиповника и терновника. Однако летопись Величка (также цитируемая Костомаровым) сообщает, что «Мазепа оставил придворную службу тогда, когда король Ян-Казимир предпринял поход с войском на левую сторону Украины под Глухов – тот самый, навсегда самым роковым образом сломавший польский дух на востоке, принесший оглушительную славу князю Барятинскому, Гетману Брюховецкому, и всему русскому оружию: дворянскому, казацкому, стрелецкому и солдатскому. Когда ужас разгрома свершился, все побежали, и Иван остановился в Белой Церкви, следовательно, в 1664 году. Здесь Мазепа отклонился от войска короля и остался при своем старом отце, жившем в своем имении». В конце 1669 года его тесть, генеральный обозный Семен Половец, помог ему выдвинуться в кругу гетмана Дорошенко: Мазепа стал ротмистром гетманской надворной гвардии, потом писарем. В июне 1674 года Дорошенко отправил Мазепу посланником в Крымское ханство и Турцию. Делегация везла султану 15 левобережных казаков в качестве невольников-заложников. По дороге в Константинополь делегация была перехвачена кошевым Иваном Серко. Схватившие Мазепу запорожские казаки переправили его левобережному гетману Самойловичу. Самойлович поручил Мазепе воспитание своих детей, присвоил ему звание войскового товарища, а через несколько лет пожаловал его чином генерального есаула. По поручению Самойловича, Мазепа каждый год ездил в Москву. В правление Софьи власть фактически находилась в руках ее фаворита Голицына. Мазепа снискал к себе его расположение. А после падения Самойловича Голицын оказал решающее влияние на избрание Мазепы левобережным гетманом 25 июля (4 августа) 1687 года на раде под Коломаком (ныне Коломакский район Харьковской области). «Голицын и Матвеев оба принадлежали к людям своего времени и сочувствовали польско-малорусским приемам образованности, которыми отличался и блистал Мазепа. Когда, после неудачного крымского похода, нужно было свалить вину на кого-нибудь, Голицын свалил ее на гетмана Самойловича: его лишили гетманства, сослали в Сибирь с толпою родных и сторонников, сыну его Григорию отрубили голову, а Мазепу избрали в гетманы, главным образом оттого, что так хотелось этого любившему его Голицыну». Здесь же были подписаны Коломакские статьи гетмана Мазепы. В своей книге «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» Н.И. Костомаров пишет: «Мы не знаем степени участия Мазепы в интриге, которая велась против гетмана Самойловича, должны довольствоваться только предположениями, и потому не вправе произносить приговора по этому вопросу». Следует заметить, что в книге «Мазепа» (глава 1) Н.И. Костомаров упоминает «его интриги, употребленные им перед всемогущим временщиком князем Василием Васильевичем Голицыным для погубления гетмана Самойловича», а в книге «Руина» описывает эти интриги подробнее. В роли гетмана Мазепа принял участие во втором Крымском походе князя Василия Голицына. Широко распространена точка зрения, представляющая и Мазепу, и Голицына в неблаговидном свете: «Избранием он был обязан подкупу кн. В.В. Голицына и щедрым обещаниям, данным старшине. Последнюю Мазепа вознаградил раздачей имений и полковничих и других должностей. Как гетман-администратор Мазепа ничем не выделялся». Любопытна записка Мазепы, сохранившаяся в делах Государственного архива вместе с письмами царевны Софии, показывающая, что Мазепа после своего избрания в гетманы заплатил князю Голицыну взятку за содействие. По мнению О. Ковалевской, версия о взятке не соответствует действительности, так как дары за содействие избранию были посланы Мазепой Голицину через год после избрания. Тем не менее своим возникновением версия о взятке обязана самому Мазепе. В 1689 году после падения власти Софьи и временщика Голицына Мазепа подал царю челобитную. «Он доносил царю, что Леонтий Неплюев угрозами вынудил у него дать князю Голицыну. Отчасти из пожитков отрешенного гетмана Самойловича, а отчасти из собственного своего «именьишка», которое по милости монаршей нажил на гетманском уряде, 11 000 рублей червонцами и ефимками, более трех пудов серебряной посуды, на 5000 рублей драгоценных вещей и три турецких коня с убором». Н.И. Костомаров так подводит нравственный итог карьере Мазепы: «В нравственных правилах Ивана Степановича смолоду укоренилась черта, что он, замечая упадок той силы, на которую прежде опирался, не затруднялся никакими ощущениями и побуждениями, чтобы не содействовать вреду падающей прежде благодетельной для него силы. Измена своим благодетелям не раз уже выказывалась в его жизни. Так он изменил Польше, перешедши к заклятому ее врагу Дорошенку; так он покинул Дорошенка, как только увидал, что власть его колеблется; так, и еще беззастенчивее, поступил он с Самойловичем, пригревшим его и поднявшим его на высоту старшинского звания. Так же поступал он теперь со своим величайшим благодетелем, перед которым еще недавно льстил и унижался». Когда в 1689 году на русский трон взошел молодой Петр I, Мазепа в очередной раз воспользовался своим даром очаровывать власть имущих людей. Стареющий гетман постоянно давал советы молодому монарху в польских делах, со временем между ними возникла тесная личная дружба. Но так ли просто все на самом деле? Известна ведь «привычка» русских историков столетиями жевать историческую жвачку, целыми столетиями повторяя одни и те же аргументы и особо не стараясь повторить анализ ситуации с учетом новых данных. Великий историк был Костомаров, но… Мы же в физике не ссылаемся на механику Ньютона, игнорируя механику Эйнштейна. Может, и тут не так все просто? В 1688 г. Мазепа предпринимает удачный налет на Очаков. Но затем судьба отворачивается от него: следует грандиозный – с русской стороны и со стороны Мазепы – и крайне неудачный крымский поход (март – июнь 1689 г.). А 10 августа Мазепа приезжает в Москву, чтобы встретиться со своим покровителем, и на его глазах происходит государственный переворот: к власти приходят Нарышкины и молодой Петр I. Теперь никто не сомневается, что вслед за Голициным падет и гетман.

На Левобережье уже потирали руки и делили булаву. Однако совершенно неожиданно для всех украинцев – прежде всего для самого Мазепы, пережившего, наверное, самые страшные дни в своей жизни в ожидании, когда его позовут к царю, в Троицу – прием, оказанный Петром I, был самым теплым и милостивым. Многие историки, следуя за красочным изложением Н.М. Костомарова, объясняют происшедшее удивительной обходительностью Мазепы, которому «удалось очаровать молодого Петра». Позволим себе высказать другое предположение. Когда «милостивое слово» говорилось гетману, ни Петр, ни его окружение Мазепу еще не знали, но партии Нарышкиных, находившейся в очень шатком положении, был необходим мир и постоянство на Малороссии, поэтому создавать прецедент для смут, смещая гетмана, даже любимца опального Голицина, в Москве не решились. Скорее всего, уже приняв такое решение и объявив его, Петр имел возможность убедиться в верности своего выбора – при личной встрече с гетманом.

С учетом этого картина рисуется следующая. Гетманство Мазепы – пример компромисса, заключенного гетманом и царем. Петр I безоговорочно и непоколебимо отвергал любые обвинения, доносы и доклады, направленные против Мазепы, выдавал и казнил всех его оппонентов, а гетман безотказно снабжал царя войсками для всех военных кампаний, столь многочисленных в царствование Петра I. Вряд ли этот договор когда-либо был закреплен на бумаге, но обеими сторонами он выполнялся неукоснительно, вопреки всей логике событий.

Мазепе, окруженному враждебной старшиной, вечно недовольными запорожцами и казаками, поддержка Петра была жизненно необходима, равно как и военные походы, дававшие возможность накормить и занять бунтарей. Для молодого царя, которому приходилось проводить свои глобальные реформы в условиях жесточайшей оппозиции и политической изоляции, рвавшемуся к морям и вынужденному воевать, гетман в свою очередь был надежным, верным союзником, обеспечивавшим спокойный тыл в Украине и успешно выполнявшим все дипломатические задачи.

Было бы преувеличением считать отношения Мазепы и Петра дружественными. Несмотря на многочисленные подарки, которыми они обменивались, судя по их переписке, они никогда не переходили известной грани, сохраняя дистанцию (Мазепа – это не Меншиков, Нарышкин или Лефорт). Петр I называл Мазепу «господин гетман», тот его – исключительно «государем», а не фамильярно: «господин полковник», «бомбардир», ну, или там, «мин херц», на худой конец. То есть это был союз интересов. Исключительно. Особенно со стороны гетмана. Только вот без союза мировоззрений, «союза сердец», для которого основой у Москвы с Новгородом, а позже с донскими и уральскими казаками была искренность в православии, сей союз должен был кончиться тем, чем он и кончился.

В начале 1690-х гетман подавил восстание Петрика на юге. Канцелярист Петро Иваненко (Петрик) был женат на племяннице генерального писаря Василия Кочубея. В 1691–1692 годах он поднимал сечевых казаков одновременно и против гетмана Мазепы, и против русской власти. Истинный самостийник, был он против любого иноземного владычества, в том числе и против поляков. Однако он не смог склонить запорожских казаков на свою сторону и вошел в Малороссию из Крыма только с татарами и с небольшими отрядами сторонников из казаков. К нему пристали также сторонники из простого народа, «посполитой черни», но, уже подступив к пограничным городам Малороссии, татары бежали назад в Крым, испугавшись превосходящего по численности войска Мазепы. Ушел с ними и Петрик, который в дальнейшем предпринимал еще несколько попыток восстания, пока в 1696 году не был убит отрядами Мазепы (по другим данным, дожил до 1708 года при Молдавском княжеском дворе). Это подавление именно идейного самостийника, одновременно использующего тактику Лжедмитрия, удельных киевских, а позже и владимирских князей, втягивая крымцев не как военных союзников, а как участников во внутренних разборках, резко возвысило Мазепу не только в глазах нового царя, но и русской и казацкой знати, стоявших за единство России и Украины. Мазепа принимал участие в обоих походах Петра к Азову и снискал еще большее доверие Петра. В феврале 1700 года Мазепа стал вторым кавалером учрежденного Петром ордена Андрея Первозванного. Тот лично возложил знаки ордена на гетмана «за многие его в воинских трудах знатные и усердно-радетельные верные службы». С этого времени гетман именовался в документах «Войска Запорожского обеих сторон Днепра гетман и славного чина святого апостола Андрея кавалер». Мазепа был лишен ордена в 1708 году после перехода на сторону шведов.

Запорожцы и донцы

В начале Северной войны Мазепа помогал Петру I. В 1702 году он дал знать государю, что в январе отпустил на службу во Псков низовое Войско Запорожское и что запорожцы, не имея ни страху, ни стыда, так буйно и лениво шли, что едва на масленице вышли на смоленский рубеж, и на походе своем причинили неправд, грабежей и обид людям малороссийским и великороссийским… И за это, прибавлял Мазепа, надобно их поставить на таком месте, где бы лучше отслужили. Но и тут не все так просто: вольно или невольно из запорожцев делали пушечное мясо, так как в это время они уже уступали регулярным войскам и несли большие потери. Причем потери несли и на фоне донских и уральских казаков, которые сумели сохранить свою боеспособность даже при всех новшествах в тактике и технике, вводимых и русским царем, и шведским королем. Известно, что при решающем штурме Азова донцы сыграли важнейшую роль, тонко уловив момент потери бдительности турецкой обороны. А царь понял важность момента и поддержал штурм. И дело было не только в данном штурме. Ведь азовские походы (о чем у нас регулярно не вспоминают – непонятно почему) были составной частью великой войны Священной Лиги европейских государств против Турции. Состав Лиги был просто впечатляющим: Русское Царство, Германская империя, Испанское Королевство, Мальтийский Орден, Республика Венеция, Речь Посполитая. Европейская по масштабам война велась с 1687 года. То есть со времени первого крымского похода. И велась от Каспия до Марокко. Во время второй осады Азова 1696 года всем стало ясно: сейчас главный стык противостояния – именно здесь. Поэтому Габсбурги отправили на помощь русским 200 лучших военных инженеров Австрии. Но штурм был проведен, пока они были в пути. Интересно, что когда они прибыли и осмотрели место штурма, то с удивлением доложили царю: насыпь казачья под стенами, с которой осуществлялась решающая атака, была сделана российскими казаками весьма профессионально. Интересно. Возможно, что в целом на фоне успешных действий донцов и уральцев с терцами к запорожцам было менее доверия. Возможно, у них – вследствие гетманских разборок – упала боевая дисциплина. А где падает дисциплина, там и усердие уже не то – типа парни не особенно выкладываются на поле брани. Невольно это сравнивали с поколением Хмельницкого – Золотаренко – Серко, и только усиливали свое недоверие. А возможно их и вооружали хуже, меньше пороху давали, чем казакам великоросским. Это могло не только обижать, но и деморализовать запорожцев.

Гродно

В 1704 году, воспользовавшись восстанием против Речи Посполитой и вторжением в Польшу шведских войск, Мазепа занял Правобережную Украину и неоднократно предлагал Петру I присоединить ее к землям Его царского Величества Войска Запорожского, от чего Петр отказывался, так как это бы нарушало условия Вечного мира 1686 года. А Август Сильный как союзник был нужен. В 1705 году совершил поход на Волынь, на помощь союзнику Петра Августу. В 1706-м состоялось свидание Петра с Мазепой в Киеве, где Мазепа принялся за постройку заложенной Петром Печерской крепости. За 20 лет Мазепа стал одним из богатейших людей не только Малороссии, но и России, владельцем 19 654 дворов на Украине и 4117 дворов (всего порядка 100 000 душ) на юге России. До наших времен дошла фраза Мазепы, произнесенная им 17 сентября 1707 года: «Без крайней, последней нужды я не переменю моей верности к царскому величеству». Тогда же он объяснил, что это может быть за «крайняя нужда»: «Пока не увижу, что царское величество не в силах будет защищать не только украины, но и всего своего государства от шведской потенции». Был он в тяжелой обиде на Петра после военного совета в Жолкве в марте 1707 года, на котором обсуждалось существенное ограничение автономии Малороссии и самостоятельности гетмана, но изменнические планы он начал осуществлять по разным данным в 1703–1705 гг. Но все равно был готов ждать до «крайней, последней нужды» – пока не станет очевидно, что Петр проигрывает войну. К сожалению для него, им овладела иллюзия превосходства армии Карла XII. Похоже, мысль сия посетила его раньше. Казацкие полки, как сказано выше, несли тяжелые потери в Прибалтике, Польше. Гражданское население должно было содержать войска, работать на сооружении крепостей и укреплений. Особенно угнетающее и переломное воздействие на Мазепу произвело неудачное ведение Петром зимней кампании 1705–1706 года. Так называемый Гродненский мешок, когда русская армия, возвращаясь из Польши, встала на зимние квартиры в районе Гродно и прозевала молниеносный бросок Карла на сближение. Единственное, что она успела сделать, это укрепиться в Гродно и не дать себя разбить. А весной, используя то, что шведы тоже утомились, русские оторвались от них и ушли на Киев. В кампании 1705 года русские завоевали Курляндию и прервали сообщение Карла XII, действовавшего в Польше, с Лифляндией. После этого главная русская армия (Г.Б. Огильви и А.И. Репнин; 23 тыс. человек) осталась на зимних квартирах в районе Гродно. Сюда же по приглашению Петра прибыл польский и саксонский король Август II, который после отъезда Петра возглавил союзную армию. Кавалерия А.Д. Меншикова располагалась в Минске (12 тыс.), остальные русские части дислоцировались в Полоцке, Смоленске и Орше. Шведская армия во главе с королем зимовала в Варшаве; отдельным корпусом стоял генерал К. Реншильд. Русские на время потеряли шведскую армию из вида, когда она неожиданно двинулась на восток, 13 (24) января 1706 года переправилась через Неман и 15 (26) января 1706 года неожиданно появилась у стен Гродно. Зимний переход тяжело дался шведам, потерявшим около 3000 человек. В итоге армия Карла XII под Гродно насчитывала 20 тыс. человек (8 пехотных, 4 драгунских и 5 кавалерийских полков), не считая 8–9 тысяч польских и литовских воинских частей Ю. Потоцкого и К. Сапеги. Корпус А.Д. Меншикова был отброшен к Минску и ничем не смог помочь осажденным. Русских в Гродно было достаточно много, но они не решались выйти и дать Карлу XII сражение в поле (на то был категорический приказ Петра I, боявшегося потерять разом всю русскую пехоту, получившую бесценный боевой опыт). В свою очередь Карл, после рекогносцировки крепости, не решился штурмовать укрепленный город, зато запер русскую армию, испытывающую нужду в провианте, расположившись в 10 верстах от города. Август II в ночь с 17 на 18 января покинул город со своими саксонцами. Почти лишенная кавалерии, необходимой для фуражировки, русская армия оказалась в еще более отчаянном положении. 2 (13) февраля 1706 года союзная армия Августа II была разгромлена. Август II бежал в Краков; таким образом, он уже не мог помочь русской армии (сведения об этом поражении достигли Гродно только 26 февраля). Обе армии (русская в Гродно и шведская в его окрестностях) испытывали большую нужду. Русская армия потеряла за время блокады около 8 тыс. человек. В свою очередь, для добычи провианта шведы вынуждены все более отдаляться от Гродно и к марту 1706 года стояли уже в 40 верстах к востоку от города. После получения известия о поражении саксонцев при Фрауштадте (в конце февраля) Петр I стал настаивать на оставлении Гродно и отступлении, даже ценой повторной, после Нарвского сражения, потери своей артиллерии – лишь бы спасти солдат. В общем, правильная, «кутузовская» логика. В Гродно прибыл его посланник поручик П.И. Яковлев. В конце марта 1706 года, по вскрытию реки, русская армия начала переправу в Гродно на левый берег Немана. 30 марта (10 апреля) 1706 года русская армия, бросив артиллерию, переправилась почти целиком. Покинув Гродно, русская армия направилась на юг, к Бресту (который заняла 4 (15) апреля 1706 года), и, далее, к Ковелю на Волынь, достигнув в мае 1706 года Киева. Из-за ледохода, снесшего построенный шведами мост, Карл XII не смог сразу начать преследование русской армии. Только 3 (14) апреля 1706 года (4 апреля по шведскому стилю) он начал переправу через Неман. Пытаясь перехватить русскую армию, он двигался параллельно – на Слоним и Пинск. Достигнув Пинска в разгар половодья, Карл XII завяз в Полесье, но догнать русскую армию и навязать ей генеральное сражение так и не смог. Тяжелый весенний переход также стоил больших потерь русской армии (до 9 тыс.). Шведы тоже потеряли несколько тысяч от голода, зимы и истощения. В украинскую столицу имперское войско пришло помятым и изнуренным. И, глядя на сию картину, проницательный Мазепа совсем непроницательно решил, что ЭТОТ противник Петру не по зубам.

Штурм Батурина и игры в Талейрана

Мазепа начинает тайные переговоры с противниками Петра: шведским королем Карлом и его ставленником – польским королем Станиславом Лещинским. 1706 год был годом политических неудач Российского государства: 2 февраля 1706 года шведы, повторим, нанесли сокрушительное поражение саксонской армии. А 13 октября 1706 года союзник Петра, саксонский курфюрст и польский король Август II, отказался от польского престола в пользу сторонника шведов Станислава Лещинского и разорвал союз с Россией. Несмотря на победу в сражении при Калише 18 октября 1706 года, Москва осталась в войне со Швецией в одиночестве. В тот же период времени, предположительно, Мазепа уже замыслил возможный переход на сторону Карла XII и образование из Малороссии «самостоятельного владения» под верховенством польского короля. Как сообщает в главе 13 своей книги Таирова-Яковлева, точная дата начала переговоров неизвестна. Но 17 сентября 1707 года Мазепа открылся своему генеральному писарю Орлику. 16 сентября 1707 года Мазепа получил от польского короля, сторонника шведов, Станислава Лещинского письмо, где «Станислав просил, чтобы Мазепа «намеренное дело начинал», когда шведские войска подойдут к украинским границам». Было очевидно, «что речь шла о заранее продуманном плане». В конце августа 1707 года последовал новый, опасный донос на Мазепу со стороны генерального судьи В.Л. Кочубея, посланный с севским иеромонахом Никанором, который прибыл в Москву 17 сентября. Но донесение было признано ложным в свете хорошо известной личной вражды между Кочубеем и Мазепой: в 1704 году у Мазепы был роман с дочерью Кочубея – Матреной, которой он был восприемником (крестным отцом), что сделало брак невозможным, поскольку такая связь считалась инцестом. В январе 1708 года Кочубей послал Петра Янценка (Яковлева) со словесным известием об измене Мазепы. Яковлев явился благовещенскому протопопу (духовнику царя), который представил его царевичу Алексею Петровичу. Царь счел новый донос опять ложным, поручив разбирательство друзьям гетмана: Гавриилу Ивановичу Головкину и Петру Павловичу Шафирову. Напуганный этим доносом, гетман после благополучного для него исхода следственного дела (по приказу царя Кочубей и также доносивший на Мазепу полтавский полковник И.И. Искра подверглись пыткам, после чего, 14 июля 1708 года, были обезглавлены) еще энергичнее повел переговоры со Станиславом Лещинским и Карлом XII, закончившиеся заключением с ними тайных договоров. Мазепа предоставлял шведам для зимних квартир укрепленные пункты в Северщине, обязывался доставлять провиант, склонить на сторону Карла запорожских и донских казаков, даже калмыцкого хана Аюку. В 1708 году Мазепа все еще пользовался доверием царя. Осенью 1708 года царь Петр пригласил Мазепу присоединиться с казаками к русским войскам под Стародубом. Мазепа медлил, ссылаясь на свои болезни и смуты в Малороссии, вызванные движением Карла XII на юг и его предложениями. В то же время он совещался со старшинами, примкнувшими к нему, и вел переговоры с Карлом через Быстрицкого и переписку с Меншиковым через А. Войнаровского. Меншиков решил навестить якобы больного Мазепу. Опасаясь разоблачения, Мазепа с гетманской казной бежал в конце октября с левого берега Десны к Карлу, стоявшему лагерем на юго-востоке от Новгорода-Северского, в Горках. С Мазепой было всего 1 500 казаков. Из шведского лагеря гетман написал письмо Скоропадскому, стародубскому полковнику, разъясняя причины своего перехода и приглашая старшину и казаков последовать его примеру.

Костомаров так описывает «треугольник» Петр – Мазепа – Сечь: «Перед царем, выхваляя свою верность, он [Мазепа] лгал на малорусский народ и особенно чернил запорожцев, советовал искоренить и разорить дотла Запорожскую Сечь, а между тем перед малоруссами охал и жаловался на суровые московские порядки, двусмысленно пугал их опасением чего-то рокового, а запорожцам сообщал тайными путями, что государь их ненавидит и уже искоренил бы их, если бы гетман не стоял за них и не укрощал царского гнева». Мазепа писал Головину о своем давнем недруге Косте Гордеенко: «Запорожцы ни послушания, ни чести мне не отдают, что имею с теми собаками чинити? А все то приходит от проклятого пса кошевого… Для отмщения ему разных уже искал я способов, чтоб не только в Сечи, но и на свете не был, но не могу найти…» Но случилось так, что Сечь была уничтожена русскими войсками именно тогда, когда часть запорожцев под водительством Гордиенко поддержала Мазепу. Еще в 1703 году, когда «среди запорожцев начались шатости», Мазепа предложил Москве на казаков «несколько десять бомб бросить». По этому поводу Т.Г. Таирова-Яковлева высказывает интересную гипотезу о роли раздоров с Сечью в безнадежном переходе Мазепы к шведам: «Кто знает, может быть, Мазепа, понимая, что гибнет, намеревался утащить в эту пропасть и вольное казачье Запорожье, которое он всегда считал врагом?» Карлу XII Мазепа обещал зимовку в городе Батурине – резиденции гетмана. Там были значительные запасы провианта и артиллерии, имелся хорошо подготовленный и преданный Мазепе гарнизон, которым руководил полковник Дмитрий Чечель. Планам Мазепы и Карла помешали войска под водительством Меншикова, взявшие крепость и все припасы в ней. Батурин был разорен, а гарнизон сердюков уничтожен. Во время этих событий погибло 6,5 тыс. казаческого войска и 3,5 тыс. мирных жителей – всего 10 тыс. Мазепа обещал Карлу зимовку в Батурине, служившем резиденцией гетмана. Там было в достатке припасов, артиллерии, имелся хорошо подготовленный и преданный Мазепе гарнизон, которым руководил полковник Дмитрий Чечель. Этим планам помешали войска под предводительством князя Меншикова, по указанию Петра I взявшие город и все припасы в нем. В то же время современный исследователь гетманства Мазепы Татьяна Таирова-Яковлева в своей книге «Мазепа» приводит иную версию событий, основанную на архивах гетмана Мазепы. Она пишет, что «Карл повернул в Украину, отказавшись от своего плана похода на Смоленск и Москву не по доброй воле. Кругом горели хлеба, села и деревни. Нигде невозможно было достать продовольствие, начались массовые заболевания дизентерией, не хватало фуража и пороха, артиллерия лишилась лучших тягловых саксонских лошадей. И самое главное, в довершение всего под местечком Добрым М.М. Голицину удалось разгромить часть войск генерала К.Г. Рооса. Все это произошло на глазах Карла, прискакавшего к месту боя. По донесению русских, оба войска из крепких северных мужчин так устали, что какое-то время, обессиленные, стояли молча друг против друга и взаимно не решались нападать. Здесь впервые пылкий и умный Карл не отдал приказ к атаке, воинским чутьем уловив – не получится. Сил не осталось. Именно эти обстоятельства и заставили Карла повернуть на истекающую «медом и молоком» Украину». Король решил пока отказаться от костоломных боев, сделать выгодный маневр. Но тут, уже по ходу маневренной пьесы, происходит еще одно костоломное сражение – под Лесной 27 сентября 1708 года. Оно длилось весь день – с 8 часов утра до 20 часов вечера. Шведы бились упорно: с утра и до сумерек отбили 10 яростных русских атак. Но к ночи их силы кончились. Сильнейший корпус Ливенгаупта был полностью разгромлен. Далее Таирова-Яковлева пишет, что «узнав об этом, украинский гетман произнес свою знаменитую фразу: «Дьявол его сюда несет!» Еще бы! Так ошибиться: ведь теперь стало ясно, и, кстати, почти за год до Полтавы, что русские-то все-таки сильней. Но Мазепа уже прилип к ситуации. По данным, подтвержденным той же Таировой-Яковлевой, Мазепа вел переговоры с Карлом задолго до поворота шведских войск на Украину. В этом он признался своим приближенным 17 сентября 1707 года, то есть более чем за год до событий в Батурине. Карлу он обещал одно (мог обещать и зимовку), Петру – другое, а чего хотел 69-летний гетман – знал только он сам. Но, с другой стороны, возможно весьма простое поведение. Умный и хитрый гетман, чувствовал: война идет очень тяжелая для обоих противников, противников сильных, крепких, упорных. Маятник успеха ходил туда-сюда. И на юг швед повернул не от хорошей жизни. Не по своей воле. И снова, к досаде и страху Мазепы, стало непонятно, кто сильней. Был бы гетман воином, как Хмельницкий, Богун, Серко. Но от был делягой. Таким славянским Талейраном. Только слабее и хуже. Тот набрался храбрости и в 1808 году поставил на Россию, а не Наполеона, став русским резидентом. Добровольно. Задолго до Бородина. Этот – непременно хотел никак не проиграть. И косточкой не подавиться… Слишком много. Обсуждение разорения Батурина чрезвычайно политизировано с 1708 года по сию пору. Практически невозможно найти политически нейтральный авторитетный источник. Историография Российской империи представляет это разорение как вынужденную меру, ввиду приближающейся армии шведов. Мазепа же и его сторонники представляли его как ужасающую резню, полное уничтожение населения. По сведениям некоторых историков, Меншиков узнал о том, что Мазепа ушел к шведам, уже после того, как пришел в Батурин и его туда не пустили верные Мазепе сердюки. Примерно с неделю Меншиков вел переговоры с восставшими и далее, ввиду близкого подхода шведских войск, 2 числа решил штурмовать город. Город удалось взять без большого боя за два часа. В тот же день русские войска в спешном порядке ушли, взяв с собой пушки. Чтобы не досталось врагу, были подожжены деревянные стены крепости и продовольственные склады. Сердюки, защищавшие крепость, в большинстве своем были убиты. Факт: более 100 пушек, вся провизия, опорная точка для армии шведов – пропали. Разорение Батурина обрекло войско шведов на тяжелые осенне-зимние переходы и значительно его ослабило. По свидетельству Жан-Бенуа Шерера, этот удар стал роковым источником несчастий для шведского короля. Он утверждает, что голод и холод терзали армию, и только за одну страшную зимнюю ночь мороз убил более тысячи солдат. По всей видимости, следует отнестись к последнему числу как к проявлению французской эмоциональности. Тем не менее, понадеявшись на обещанную Мазепой широкую поддержку и удобную зимовку, Карл XII совершил фатальную ошибку, попав из огня да в полымя. Петр использовал впечатление от батуринских событий, указывая в письмах комендантам украинских крепостей: «А если же кто дерзнет сему нашему указу учинить непослушание и наших российских людей впустить в замок не похочет, и с теми учинено будет по тому ж, как и в Батурине». Но тут дело не только и даже не столько в страхе. Страх – для робких, как и в 1942-м, когда появился небезызвестный жестокий сталинский приказ, получивший название «Ни шагу назад». И чтобы храбрые знали, что робкие их не бросят посреди боя. А если бросят – поплатятся головой. Мазепа призвал на помощь украинцев, но такой резкий поворот от союза с Петром к войне с ним, который в «железном» восемнадцатом веке воспринимался как очередное предательство очередного гетмана, оттолкнули от него большинство населения. К нему присоединились только сильно обиженные запорожские казаки во главе с кошевым атаманом Константином Гордиенко. 6 июля 1709 года шведская армия потерпела под Полтавой оглушительное по мировым масштабам поражение от русской армии. Карл XII и Мазепа, а с ним 50 старшин, 500 казаков Гетманщины и 4.000 запорожских казаков бежали в Турцию, в город Бандеры. Царь жестоко наказал тех, кто все же поддержал гетмана. Гетманская столица Батурин был уничтожена. Но самое убойное для властолюбивого человека – его не поддержали. Не поддержало большинство. От таких тяжелых испытаний гетман на чужбине заболел и 3 октября 1709 года умер. Весной 1710 года после смерти Мазепы оставшаяся в изгнании часть казацкого войска избрала своим гетманом генерального писаря Орлика. При нем была создана конституция Украинского государства – так называемая Бендерская конституция. Орлик, поддержанный Карлом, вступил в антирусский альянс с татарами и Турцией и в январе 1711 года вместе с татарами и запорожцами вторгся в Украину. Однако вскоре он потерпел поражение и уехал в эмиграцию. Жил в Швеции, Германии, а после в Турции. Умер в 1742 году в Яссах.

Упадок Гетманщины и ее гибель

После поражения Мазепы начала действовать закономерность подчинения ненадежной Гетманщины московскому царю. Это был длительный процесс, который то ускорялся, то замедлялся. Жалобы крестьян на старшину российское правительство, естественно, использовало и как повод, и как реальную причину для вмешательства во внутренние дела Гетманщины, ибо сильная Турция после разгрома шведов и поляков стала соседом более враждебным, в силу европейского перерасклада сил. В 1708 году при согласии царя был избран гетманом Иван Скоропадский. При нем (1708–1722) контроль Москвы над Украиной усилился. Петр назначил своего представителя при гетмане с правом контроля за его действиями. Для помощи представителю царя были направлены на Украину два полка. Гетманская столица была перенесена из Батурина в Глухов. Петр I начал самолично назначать полковников, а его представитель при гетмане назначал младших офицеров, обычно из числа россиян и иностранцев. В 1721 году указом Петра I Киево-Печерской и Черниговской типографии было запрещено издавать все другие книги, кроме церковных. Последним ударом по автономии Гетманщины было основание Петром I 29 апреля 1722 года Малороссийской Коллегии, которая полностью подрывала власть гетмана. В 1722 году гетманом стал черниговский полковник Павел Полуботок (1722–1724). Между ним и генералом Степаном Вельяминовым, главой Малороссийской Коллегии, началась борьба. Полуботок требовал, и старшина его поддержала в этом, упразднения Коллегии и возвращения прав Гетманщины. Но это только разозлило Петра, и он увеличил права Коллегии. Вскоре Полуботок и авторы петиции были вызваны в Петербург и посажены в тюрьму. Полуботок умер в тюрьме. Другие были помилованы после смерти Петра в 1725 году. Во время царствования российской императрицы Елизаветы Петровны (1741–1762) ее фаворит Алексей Разумовский, обычный украинский казак, который стал графом, убедил ее распустить Правление и возобновить гетманскую власть, а во главе ее поставить его младшего брата Кирилла Разумовского. Новый гетман (1750–1764) проводил большую часть времени в Петербурге, где стал президентом Академии Наук, а управляла Гетманщиной в основном старшина. На Правобережье после Северной войны эта территория обезлюдела. Чтобы привлечь крестьян, польские магнаты предлагали украинским крестьянам селиться, обещая освобождение от панщины на 15–20 лет. Верховной власти здесь не имел никто. Правили польские магнаты и шляхтичи, каждый в своем поместье. В 1772, 1793 и 1795 годах было проведено три раздела Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией. В результате этого Правобережная Украина перешла в состав России. Теперь она контролировала 80 % всей территории Украины. Закарпатье, Галичину и Буковину захватила империя династии Габсбургов – Австрия. И что мы получаем в итоге. С одной стороны, Гетманщина была оружием совместной войны православной России и православной Руси-Украины против католической Польши, протестантской Швеции и Османской Турции. Доблесть, например, при обороне Глухова в 1664 году – самой высокой пробы в истории нашей и мировой. Прямо предтеча Бородино и Сталинграда. С другой стороны, тот же Брюховецкий оказался изменником (и не он один), за каким-то лешим полез под турецкий зонтик и был убит своим же соблазнителем – Дорошенко. Вот с какого перепуга?? А очень простого – отсутствия политического опыта государственности, сбивавшего с толку украинскую элиту. При этом пресловутый Дорошенко еще успел России послужить. Отметим, что казачество украинское в силу неустойчивости его старшины проявляло больше метаний и меньше политической устойчивости на фоне казачества российского: донского, уральского, терского. Хотя последние тоже были отнюдь не ангелами, сочетая войну, грабеж и защиту православных земель. Но в важнейшие моменты – такие как битва с поляками в 1612 году, штурм Китай-города и освобождение Кремля от польского гарнизона после этой битвы, спасшие страну, или Полтавское сражение – русские казаки защищали Россию, как и новгородцы, сыграв явно позитивную роль в нашей истории. А украинские, подобно трагическому гетману Брюховецкому или шибко умному Мазепе, метались между Россией, Польшей и даже Швецией. Ну, и абсолютна полная, тотальная политическая безграмотность украинской элиты. Причем не только на фоне Москвы или республиканского Новгорода, но даже и на фоне Войска Донского, а также Уральских, Терских и других российских казаков. В июне 1762 года жена Петра III Екатерина с помощью гвардии и духовенства совершила переворот и отстранила его от власти, а в июле он погиб. После его смерти остался его малолетний сын Павел, который и должен был по закону занять престол, а Екатерина быть при нем регентшей. Но она, поддержанная кружком приближенных и гвардейскими полками, провозгласила себя императрицей, совершив с точки зрения законности сомнительный акт. Она прекрасно это понимала и свое положение решила укрепить личным авторитетом и влиянием на окружающих. При ее способностях это ей вполне удалось. 22 сентября 1762 года она торжественно короновалась в Успенском соборе Москвы по обычаю московских царей. Она ласкала и щедро жаловала сторонников, привлекала на свою сторону противников, старалась понять и удовлетворить национальные чувства всех, и прежде всего русских. Она с самого начала, в отличие от своего мужа, не видела никакой пользы помогать Пруссии в войне против Австрии, точно так же, в отличие от Елизаветы, не считала нужным помогать и Австрии до конца. По совету опытного графа Панина, она не стала добивать Фридриха Великого, и так разгромленного русской армией фельдмаршала Салтыкова и талантливого генерала Румянцева. Вместо этого она выбила из Пруссии письменные гарантии финансирования русской армии в размере 600 000 талеров и дружественный нейтралитет на случай войны с третьей державой. А так как однозначно подразумевалась Османская империя и явно назревавшая война с ней за так необходимое для России черноморское побережье, эти уступки Фридриха делали очень ненапрасным наше участие в Семилетней войне. Она никогда не предпринимала никаких действий без пользы для России. Она говорила: «Я довольно войнолюбива, но никогда не начну войны без причины, если же начну, то… не из угождения другим державам, а лишь когда найду это нужным для России». Этим заявлением Екатерина определила главный вектор своей внешней политики, который смог примирить людей противоположных взглядов. Во внутренней политике Екатерина проявляла большую осторожность и старалась возможно шире ознакомиться с положением дел. Для решения важных вопросов она назначала комиссии, председателем которых была сама. И вопросы, принимавшие тревожные формы, зачастую разрешались безболезненно. С целью ознакомления с положением в стране Екатерина предприняла несколько поездок по России. А ее потрясающая способность подбирать себе не только верных, но и удивительно способных и талантливых сподвижников восхищает и поныне. И удивительное дело, чужеземная царица-немка этими своими качествами и делами сумела достичь отменных результатов и огромного авторитета не только у знати, челяди и свиты, но и у широких народных масс. Большинство историков справедливо считают период правления Екатерины одним из самых продуктивных в истории России. Гетман Разумовский помог Екатерине II взойти на престол, а затем в октябре 1763 года собрал старшину на съезд в Глухов. На этом съезде была принята петиция к императрице с просьбой вернуть права Гетманщины, разрешить созыв украинского дворянского сейма – собрания, по примеру польского сейма. Разумовский просил закрепить за его родом гетманское управление. И Екатерина заставила его в 1764 году отречься от гетманской власти. Разумовский оказался последним гетманом. С 1764 года была возобновлена работа Малороссийской Коллегии. В том же 1764 году Екатерина предприняла поездку для осмотра остзейского края. Герцог Курляндский, 80-летний Бирон, будучи формально вассалом Польши, выказал ей прием достойный повелителя. Отношения между Польшей и Россией стали осложняться. Тяжелое положение православного населения в Польше также по-прежнему не улучшалось. Более того, на каждую ноту российского посла Репнина Сейм отвечал усилением репрессий. В Польше между русскими и поляками началась конфедерация, т. е. законная вооруженная защита своих прав. На помощь польским конфедератам выступили Франция, папа римский и Турция. Одновременно на польской Украине началось движение гайдамаков во главе с Максимом Железняком. Король обратился за помощью к Москве, и гайдамаки были рассеяны русской армией, а Железняк схвачен и сослан в Сибирь. В ответ турки потребовали вывода русских войск из Польши, после отказа началась очередная русско-турецкая война. 15 января 1769 года крымский хан Гирей вторгся в Елизаветинскую губернию, но был отбит крепостной артиллерией. Это был последний набег крымских татар на русскую землю. На бессарабском направлении русская армия наступала и заняла Яссы, затем всю Молдавию и Валахию. На донском направлении были заняты Азов и Таганрог. В следующем году турки потерпели сокрушительные поражения у Ларги и Кагула. Корпус Потемкина взял Измаил. Средиземноморская эскадра графа Орлова сожгла турецкий флот в Чесме. По Кучук-Кайнарджийскому миру с турками от 1774 года Россия приобрела Азовское и Херсонское Черноморское побережье и решающее влияние в Крыму. Левое побережье Днепра до Крыма получило название Малороссии, было разделено на 3 губернии, границы которых не совпадали с прежними границами полков. Судьба днепровских казаков была поставлена в зависимость от меры их приспособленности к условиям мирного труда. Наименее пригодными к такому образу жизни оказались запорожские казаки, ибо их организация была приспособлена исключительно для военной жизни. С прекращением набегов и необходимости их отражать они должны были прекратить свое существование. Но была еще одна веская причина. После восстания Пугачева, в котором участвовали некоторые запорожские казаки, было опасение, что восстание перекинется на Запорожье, и было решено Сечь ликвидировать. 5 мая 1775 года войска генерал-поручика Текели ночью подошли к Запорожью и сняли посты. Внезапность деморализовала казаков. Текели расставил артиллерию, зачитал ультиматум и дал 2 часа на размышление. Старшины и духовенство убедили казаков сдать Сечь. В том же году указом императрицы Запорожская Сечь уничтожалась административно, по выражению в указе, «как богопротивная и противоестественная община, не пригодная для продления рода человеческого». После ликвидации Сечи бывшим старшинам было дано дворянство и предоставлено место службы в различных частях империи. Но трем старшинам Екатерина не простила прежние обиды. Кошевой атаман Петр Калнышевский, войсковой судья Павел Головатый и писарь Иван Глоба за измену и переходы на сторону Турции были сосланы в разные монастыри. Нижним чинам было разрешено вступить в гусарские и драгунские полки регулярной армии. Недовольная часть запорожцев сперва ушла в Крымское ханство, а затем на территорию Турции, где и осели в дельте Дуная. Султан позволил им основать Задунайскую Сечь (1775-1828 гг.) на условиях предоставления 5-тысячного войска в свою армию.

Расформирование такой крупной воинской организации, как Запорожская Сечь, принесло целый ряд проблем. Несмотря на уход части казаков за границу, около 12-ти тысяч запорожцев остались в подданстве Российской империи, служить могли, и желали по-прежнему. Казакам лично симпатизировал Григорий Потемкин, который, будучи «главным командиром» присоединенной Черномории не мог не воспользоваться их военной силой. Поэтому было решено восстановить казачество, и в 1787 году Александр Суворов, который по приказу императрицы Екатерины II организовывал армейские подразделения на юге России, занялся формированием нового войска из казаков бывшей Сечи и их потомков. Великий воин ко всем поручениям относился чрезвычайно ответственно. Он умело и тщательно профильтровал контингент и создал «Войско верных Запорожцев». Это Войско, переименованное в 1790 году в Черноморское казачье Войско, весьма успешно и достойно участвовало в русско-турецкой войне 1787–1792 годов. Но после кончины князя Потемкина, лишившись его протекции, запорожцы чувствовали себя крайне неуверенно на выделенных землях. По окончании войны они запросились на Кубань, поближе к войне и границе, подальше от ока царева. В знак благодарности за верную службу на войне от Екатерины II им была выделена территория правобережной Кубани, которую они немедленно заселили в 1792–1793 годах. В Приазовье, в древнюю колыбель своего казачьего рода, они возвратились после семисот лет пребывания на Днепре, с языком, ставшим к нашему времени одним из диалектов казачьей речи. Казаки, оставшиеся в бассейне Днепра, вскоре растаяли в массах размножившегося разноплеменного украинского населения. Черноморское Войско (ставшее впоследствии частью Кубанского) принимало активное участие в Отечественной войне 1812 года и других войнах империи, но это уже совсем другая история.

Западная Украина – Галиция

Здесь ситуация была, наоборот, хуже, чем в Восточной Украине (Гетманщине). Здесь и Гетманщины не было. И вообще – никакой государственности. Закарпатская Русь еще в XIII веке была окончательно захвачена Венгрией. Галиция после войн 1340–1387 годов отошла к Польше. А Буковина после упадка Киевской Руси и Галицко-Волынского княжества, в состав которых она входила, была то под властью Венгрии и Польши (XIV–XVI века), то под властью Турции, точнее вассальной ей Молдавии (XVI–XVI века), пока не была аннексирована Австрией в 1774 году. Входя в состав этих государств, не имея никакой автономии, все эти три земли Западной Руси-Украины являлись провинциями оккупировавших их государств и никакой собственной политики не вели, разделяя исторические судьбы своих оккупантов. Правящий класс этих земель быстро воспринял не только социальный порядок оккупантов, но и их религию и язык, утративши всякую связь с широкими народными массами и заделавшись в крутые «сарматы», как и все остальное польское дворянство. Простые люди твердо держались своей православной веры и не забывали своего единства с остальной Русью, своей русскости. Уже к началу XVI века вся социальная верхушка Галиции и Закарпатья была полностью окатоличена и ополячена или мадьяризирована. Одним словом, «осармачена» до кончиков ногтей «сарматской» шляхтой. В православной Буковине окатоличивания не было, но денационализация высших классов и включение в молдавскую культурную жизнь шло не менее быстрыми темпами. Так народ этих русских земель остался без своей национальной интеллигенции. Забитый, отягощенный разными повинностями, сплошь превращенный в крепостных крестьян, он влачил жалкое существование, как народ низшей расы. Гонимое и преследуемое католической агрессией православное духовенство само было в положении обороняющихся и не могло успешно противодействовать натиску католиков-поляков.

Что такое Галиция

Затянувшийся балаган с «евромайданом»-2014 в Киеве, переросший в гражданскую войну и новое противостояние России и Америки, в котором огромную роль играли активисты, прибывшие, по идейным или меркантильным соображениям, из западных областей Украины, традиционно именующейся Галицией, вновь вызвал к жизни старый вопрос: что же из себя представляет эта самая Галиция? Почему эти галичане, заслужившие нелестное прозвище «галицаи», стали совершенно патологическими русофобами? И, самое главное, возможно ли излечить галичан? Действительно, самый антирусский регион Украины – Галиция. Более того, обычно всю Западную Украину смешивают с Галицией, игнорируя особенности Буковины, Волыни и Закарпатья. Но, справедливости ради, надо признать, что Галиция действительно «ведет» за собой (в какую сторону – это уже другой вопрос) все западные земли Украины, так что подобное упрощение вполне объяснимо. Но особенного внимания этническая истории Галиции заслуживает потому, что именно этот край является самой антирусской Русью. Именно здесь сложился злобный русофобский украинский национализм, который, в отличие от других регионов Украины, имеет здесь массовую поддержку. В наши дни Галиция включает в себя три области Украины – Львовскую, Ивано-Франковскую и Тернопольскую. Вплоть до 1945 года в состав Галиции включались земли по течению реки Сян (или Сан) с городами Перемышлем и Ярославом (Надсянье), а также город Холм с окрестной Холмщиной. Общая площадь Галиции в современных границах – 50 тыс. квадратных километров. Население – 5 млн человек. Природные условия Галиции вполне благоприятны. Климат здесь умеренно-континентальный, с теплым влажным продолжительным летом и весьма мягкой зимой (нередко с оттепелями; устойчивый снежный покров присутствует только в горах). Большая часть Галиции в природном отношении относится к Прикапатью. Подольская возвышенность резко упирается в Карпатские горы, которые в регионе достигают высоты 1000 м (самая высокая гора Говерла имеет высоту 2600 м). Карпатские горы густо поросли лесами, причем здесь произрастают ценные породы дерева, почти не известные в Великороссии. Речная сеть Галиции очень густа. Именно здесь, в Карпатах, начинаются реки Днестр и Прут. Почвы очень плодородны, так что неудивительно, что эти земли заселены были человеком очень давно, со времен палеолита, и в наше время отличаются высокой плотностью населения. Из природных ресурсов имеются богатые залежи серы, калийных солей, строительного камня, минеральных вод. Как видим, край богат и обилен, что, впрочем, всегда привлекало сюда завоевателей. И это наложило неизгладимый отпечаток на всю историю края. Галичина – издавна наиболее густозаселенная территория Украины. Почти всю свою историю местные жители называл себя русинами, то есть жителями Руси. Только в начале XX века им сумели вбить в голову нелепую мысль, что они представляют собой отдельную нацию «украинцев». И все же даже теперь западные «украинцы» вовсе не представляют собой единого этнического целого. Благодаря особенностям традиционной жизни, местного говора, культуры, одежды, быта, расселения и другому, в крае сосуществуют несколько этнографических групп: бойки, гуцулы, лемки, покутяне, ополяне. Бойки заселяют обочину средней части Карпат. Бойки занимались преимущественно скотоводством, лесоразработками, добычей соли, кузнечным делом. И лишь позднее здесь получило развитие земледелие. На территории, которую заселяют бойки, сохранились достопримечательности монументального народного строительства – деревянные каплицы, колокольни, церкви. Гуцулы живут в юго-восточной части Карпат, в пределах Галичины, Буковины, Закарпатья. Рельеф Карпатских гор определил образ жизни гуцулов. Гуцулы издавна занимались горно-пастбищным скотоводством, лесными промыслами, сплавом леса по горным рекам. Земледелие (главным образом садоводство и огородничество) имело второстепенное значение, что принципиально отличало их от русин равнинной части Галиции, Буковины и Закапартья. Были развиты у гуцулов художественные промыслы (резьба и выжигание по дереву, производство кожаных и медных изделий, гончарство, ткачество). Гуцулы резко отличаются от других малороссов, в том числе и живущих в Карпатах русин, своим говором, одеждой, строением жилья, традиционно-прикладным искусством. Благодаря географической изолированности, гуцулы, подобно многим горцам, смогли уберечь в своей культуре и обычаях древние славянские черты, давно утерянные жителями долин и тем более городов. У гуцулов довольно долго, вплоть до XX века, сохранялись родо-клановые отношения. Существовала у гуцулов кровная месть. В романе М. Коцюбинского «Тени забытых предков», по которому был снят известный фильм, речь идет именно о традициях вендетты среди гуцулов. Даже в середине XX века в Карпатах были зафиксированы случаи убийств на почве кровной мести. И в настоящее время отголоски тех давних времен проявляются в запрете вступления в брак с представителями определенных родов. Покутяне занимают территорию к северо-востоку от гуцулов. Покутье (от слова «кут» – угол, откуда и понятие «закуток») расположено между реками Прут и Черемош на территории современной Ивано-Франковской области Украины. Центром Покутья является город Коломыя, название которого ранее было Кут. Здесь всегда было развито земледелие, и во все века жители занимались художественными ремеслами (вышиванием, ковроткачеством, гончарством). Покутская одежда сберегла немало архаичных элементов и отличается сдержанностью и привлекательностью. Покутские села располагались по большей части в низинах. Ополяне заселяют Ополье – западную часть Подольской возвышенности. Основное занятие жителей – земледелие. Декоративное искусство ополян очень своеобразно. Они используют бисер, растительный орнамент в вышивке. Лемки проживают на пограничье с бойками. Основная часть территории лемков размещена вне Галичины – на Закарпатье и в Польше. Они сберегли свои обычаи, обряды, отдельные черты материальной культуры в одежде, еде. В отличие от основной массы галичан, лемки сберегли православную веру. В 1947 году польские власти выселили практически всех лемков с их родины. Большая часть исторической Лемковины в наше время заселена поляками. Часть лемков проживает в Галичине, часть рассеяна по всей Польше.

Червонная Русь

В древности эти земли населяли разные народы, в частности, родственные фракийцам карпы (от них происходит название Карпатских гор), кельты (вероятно, именно им обязано название города Галич, откуда и название всего региона). Вероятно, также от кельтского племени бойев (давших название Богемия, как ранее называлась Чехия), происходит название бойков – субэтнической группы местных русин. Но уже в начале нашей эры край становится славянским. Здесь были владения антов, дулебов, белых хорватов, образовавших свои племенные княжества. В X веке здесь упоминается город Червен (вероятно, столица края), почему и остальные города назывались Червенскими. В их число входили Луческ (Луцк), Сутейск, Броды и др. Кроме того, известны также города Белз и Перемышль. Вероятно, именно по Червенским городам образовалось название Червонная Русь. Червенские города находились на границе Руси и Польши и потому были предметом постоянных споров и военных столкновений. Русские летописцы отмечали, что Червенские города входили в состав единой Руси еще при Олеге Вещем (то есть в 882–912 гг.), например, белые хорваты участвовали в походе Олега на Царьград, хотя организация центральной власти нам не известна. Польский король Мешко в 981 году захватил было Червенские города, но уже в том же 981 г. их отвоевал киевский князь Владимир Святославич. Летописец кратко упомянул под 981 годом: «Иде Володимер к ляхомъ и зая грады ихъ: Перемышль, Червенъ и ины городы, иже суть до сего дне подъ Русью». Тогда же Владимир заложил чуть севернее, на современной Волыни, град «во имя свое», современный город Владимир-Волынский. Существует также рассказ об утверждении в новом городе в 982 году – то есть еще за 6 лет до крещения всей Руси – православной епархии. Из этого можно сделать вывод, что христианство, причем именно в восточном, греческом варианте, уже проникло в эти края. Впрочем, поскольку земли местных восточных славян граничили с Великоморавской державой, где в конце IX века развернулась деятельность Кирилла, Мефодия и их сподвижников, то христианство вполне могло иметь последователей в будущей Галицкой земле еще в языческой период русской истории. За Червенские города Русь воевала с Польшей еще в 992 году, затем, пользуясь усобицами сыновей Владимира, Польша вновь захватила этот край в 1018 году, но в 1030 году Ярослав Мудрый вновь выбил поляков отсюда. В 1031 году, подражая отцу, Ярослав также построил город «во имя свое» – Ярослав на реке Сан, ставший самым западным городом Руси и вплоть до 1947 года также и самым западным городом восточного славянства. До конца XI века волынские и прикарпатские земли подчинялись киевскому княжескому столу. Но постепенно, по мере распада Киевской Руси, земли Червонной Руси приобретают все больше самостоятельности. Край переживал бурный хозяйственный и демографический подъем. Поднимались новые города: Галич (впервые упомянут в 1098 году, хотя поселение на его месте существовало еще в VII–VIII веках), Кременец (1064 г.), Звенигород (1086 г.), Броды (1084 г.), Дрогобыч (1091 г.), Теребовль (ныне – Теребовля, впервые упомянута в 1097 году), Удеч (ныне – Жидачов, 1164 г.), Рогатин (конец XII века). Плодородие почв, богатство недр (в частности, каменной соли и ценных пород дерева), относительная защищенность от половецких набегов (хотя половцы и проникали сюда, но в основном их удар принимали на себя приднепровские земли), торговые пути на Запад, на Дунай – все это способствовало процветанию края. Разумеется, большую часть выгоды от процветания получило местное боярство, ставшее одним из самых могущественных на Руси. Местные бояре имели такое влияние, подобного которому не было нигде на Руси. Так, каждый боярин имел свое войско, а поскольку полки галицких бояр часто превосходили численностью княжеские, в случае разногласий бояре могли спорить с князем, применяя военную силу. Верховная судебная власть князей в случае разногласия с боярами переходила к боярской верхушке. Бояре осуществляли свою власть с помощью совета бояр. В его состав входили крупнейшие землевладельцы, епископы и лица, занимавшие высшие государственные должности. Боярский совет созывался, как правило, по инициативе самого боярства. Князь не имел права созвать совет по своему желанию, не мог издать ни одного государственного акта без его согласия. Совет ревностно охранял интересы боярства, вмешиваясь даже в семейные дела князя. Это можно оценить как нечто, похожее на Новгород. Но в Новгороде Великом было отборное войско архиепископа – Владыкин полк тяжелой конницы в крутых доспехах. Плюс там и купцы, и просто жители со средним доходом были неплохо вооружены и боеспособны и против княжеских дружин, и против тевтонской или монгольской конницы. Поэтому, в конце концов, когда бояре зажрались – их просто заставили присягнуть Великому князю Московскому. Здесь все было изначально и сложнее, и запущеннее. Бояре выгоняли неугодных им князей, а двоих сыновей князя Игоря Черниговского, которые, вокняжившись в Галиче, попытались было править самостоятельно, бояре повесили. Галицко-Волынские князья время от времени, созывали вече, но оно не имело особого влияния. На нем могли присутствовать мелкие купцы и ремесленники, однако решающую роль играла верхушка боярства. Итак, в Галицком княжестве сложился свой тип политической власти – боярская олигархия. В этом было принципиальное отличие Галича от Новгородской республики и Суздальского самодержавия. Те князья, которые пытались править самостоятельно, неминуемо вступали в конфликт с боярством. Впрочем, хотя бояре и старались превратить князя в свою марионетку, все же традиции легитимной монархии дома рюриковичей были крепки. Когда в период усобиц начала XIII века боярин Владислав Кормильчич, не будучи рюриковичем, провозгласил себя князем, то это вызвало единодушное возмущение боярства: «Не есть лепо боярину княжити». В результате Владислав, несмотря на свои военные силы и богатство, потерпел неудачу. Но важен сам прецедент попытки вокняжения боярина. Ничего подобного нигде на Руси не было. Удельное Галицкое княжество отделилось от Киева в конце XI века. В 1084 году в Прикарпатье самовольно (но, разумеется, по приглашению местного боярства) вокняжились стразу три брата – Рюрик, Володарь и Василько Ростиславичи, правнуки Ярослава Мудрого, овладевшие, соответственно, Перемышлем, Звенигородом и Теребовлем. Постепенно все три мелких княжества объединились в одно, центром которого с 1141 года стал город Галич. Постепенно Галицкое княжество превратилось в одно из самых развитых и богатых среди всех остальных древнерусских земель. О богатстве города Галича свидетельствовало то, что археологи открыли около 30 каменных храмов XII века. Город стоял на Днестре (точнее на его полноводном притоке Лукве недалеко от впадения в Днестр). Дворец князя, связанный системой высоких переходов с церковью Спаса, поразительно напоминает созданный князем Андреем Боголюбским дворцовый комплекс в Боголюбове. Вероятно, оба замка построили одни и те же зодчие. Ремесленный квартал Галича, Предградье, по площади был равен Подолу Киева XII–XIII веков. Процветали и другие города княжества. В начале XIII века летописцам были известны 60 галицких городов, и они были богатыми и многолюдными. Здесь любили каменную архитектуру, что свидетельствовало о развитии края. Сохранилось в истории имя некоего архитектора и камнереза Авдея. В 1199 году, воспользовавшись пересечением династии Ростиславичей, Галич захватил волынский князь Роман Мстиславович, объединив оба княжества под своей властью. Роман Мстиславович овладел также и Киевом, став таким образом хозяином всей юго-западной Руси. Подобно Андрею Боголюбскому, Роман именовал себя самодержцем. Он был хорошо известен и в Западной Европе, где его величали королем. Интересно, что в Германии, в католическом монастыре города Эрфурта, сохранилась запись о человеке, внесшего богатые пожертвования, которого звали «Роман, король Руси» (Romanus Rex Ruthenorum). В 1205 году Роман погиб во время похода в Польшу, после чего в объединенном Галицко-Волынском княжестве начались усобицы, осложненные вторжениями поляков и венгров.

Князь Даниил

В ходе тянувшихся более трех десятилетий усобиц выдвинулся сын Романа Даниил Галицкий – один из самых выдающихся деятелей Южной Руси. Ему удалось вернуть себе трон, разгромив иноземных интервентов и смирив бояр, прибегая к террору. Не случайно один из его сподвижников советовал князю: «Не погнетши пчел – мед не едать»! При Данииле Галицко-Волынское княжество вновь стало одним из самых развитых земель на Руси. Даниил основал новые города: Данилов, сделав его своей резиденцией; еще одной резиденцией сделал основанный им же город Холм. Галицко-Волынское княжество занимало обширную территорию – от южной части современной Литвы, всю юго-западную Беларусь, Волынь, Галичину, а также Буковину, Закарпатье и обширные земли между грядой Восточных Карпат и Черным морем, включавших низовья Дуная (ныне – территория Молдавии и северо-восточной Румынии). В начале 1241 года Галицко-Волынское княжество испытало удар монголо-татар. Были взяты и сожжены Галич и «инии грады мнози». Впрочем, татары уже были ослаблены трехлетней военной кампанией в Восточной Европе, в результате чего некоторые города Галицкой Руси сумели отбиться от татар, как, например, Кременец и Данилов. Пройдя сквозь Галицко-Волынское княжество, татары обрушились на Европу, опустошив Польшу, Венгрию, сербские и болгарские земли. В 1242–1243 гг. Батый ушел в степи Нижнего Поволжья, требуя дани с русских князей. В Галицком княжестве бояре попытались вернуть себе самовластье. Даниилу Романовичу пришлось вновь отвоевывать себе княжество. Усобицей вновь предпочли воспользоваться соседи, несмотря на то, что сами только что пережили Батыево нашествие. В 1245 году крупное польско-венгерское войско осадило пограничный галицкий город Ярослав. Даниил сразился с ними, причем в его войске были также литовцы и половцы. Битва под Ярославом закончилась блестящей победой Даниила. Так Русь была спасена также и от вторжения с запада. Однако проблемой для всей Руси были взаимоотношения с Ордой. А вернее, это проблема выбора, с кем Руси быть выгоднее, надежнее и безопаснее. А значит – с кем перспективнее. Если современник Даниила Александр Невский предпочел откупаться от Орды легкой данью, не принимать участия в ее походах и отражать натиск с запада, в то же время торгуя и с Востоком, и с Западом, при этом опираясь все же на Восток, то Даниил сделал ставку на союз с Западом против Орды. История за несколько веков показала, чей расчет оказался правильным. Папа Римский обещал Даниилу помощь, пытаясь организовать крестовый поход против татар, взамен требуя подчинения православной церкви, соглашаясь, впрочем, на сохранение в ней восточного обряда. Даниил согласился на эти условия, и папа объявил его королем и в 1253 году в городе Дорогичин (на территории современной Польши, в исторической области Подляшье) Даниил был коронован папским представителем. Как писал летописец, «Принял же Данила от Бога венец в городе Дорогичине, когда он шел на войну против ятвягов со своим сыном Львом и с Сомовитом, князем лядским». Однако никакой помощи с Запада Даниил не получил, и в результате он предпочел отказаться от церковного союза. Титул короля Руси (rex Russiae) Даниил оставил за собой. Последним, кто носил его, но уже как титул «короля Малой Руси», ибо на рубеже 1300-х годов «Великой Русью» стала Северная, был внук Даниила Юрий Львович, умерший в 1308 году. В принципе, согласие Даниила на соединение церквей, несостоявшееся по причине невыполнения папством договора, и принятие им западного титула короля в тот исторический момент были безрезультатны. Однако эти зловещие плоды дали всходы значительно позднее.

Русское воеводство Польского королевства

Даниил Галицкий умер в 1264 году. Последний год своей жизни он был также князем всея Руси. После его смерти Галицко-Волынская Русь утратила единство. Правда, сын Даниила Лев сумел объединить Червонную Русь и передать единое Галицко-Волынское княжество (вместе с титулом «короля Малой Руси») своему сыну Юрию Львовичу. Однако преемники Даниила не были сильными личностями и все больше уступали своему боярству. В 1323 году погибли последние представители рода Романа Мстиславовича, после чего Галиция окончательно попала под власть боярской олигархии. Бояре пригласили на княжение польского мазовецкого князя Болеслава Тройденовича, мать которого, Мария Юрьевна, была сестрой одного из последних галицких князей. Приняв православие, Болеслав Тройденович взял имя Юрий (почему и в историю он вошел как Юрий-Болеслав). Впрочем, в 1340 году из-за интриг разных боярских группировок Юрий-Болеслав был отравлен, и на этом закончилась эпоха самостоятельных Галицких князей. От Юрия до нас дошло несколько грамот. В одной из них Юрий называется «Dei gratia natus dux minoris Russiae» («Божьей милостью природный князь Малой Руси»). Так в первый раз в истории встречается термин «Малая Русь». Вероятно, помимо воспоминаний о роли края как метрополии восточного славянства свою роль сыграл и тот факт, что Юрий-Болеслав владел лишь незначительной частью Руси, в сравнение с литовскими и московскими князьями. После этого Галицкому княжеству без князя под властью олигархии осталось существовать одно десятилетие. Между тем, пока Галицкая земля распадалась и погружалась в анархию, западнее произошло объединение Польского королевства. Постоянные русско-польские войны, отмеченные в летописях с X века, в общем-то не носили захватнический характер, а были лишь грабительскими набегами друг на друга. Русские князья тоже не брезговали делать вторжения в Польшу, нередко по приглашению польских князей, с удовольствием использующих русин против своих конкурентов. Русские и польские князья и бояре нередко роднились между собой, и их то союзы, то конфликты не отличались от таких же взаимоотношений между Рюриковичами внутри Руси или Пястами внутри Польши. В середине XIV века Польша, после двух веков раздробленности, была объединена в одно королевство. Объединитель Польши – Казимир II, не упустил возможности увеличить свои владения за счет соседа на востоке. Ссылаясь на завещание Юрия-Болеслава (в наличии которого сомневались многие русичи и даже тогдашние польские хронисты), по которому тот отдавал все свои владения Польше, Казимир уже 1340 году вторгся в Галицию. Часть боярства поддержала завоевателя, благо он не только сохранил, но и расширил их привилегии. Горожане и часть боярства, впрочем, оказала сопротивление. Во главе последних защитников Галицкой Руси стоял некий боярин Дмитрий Дедко (Детько). Формально признав себя вассалом литовского князя Любарта Гедеминовича, ставшего князем Волыни, Дедко вел упорную вооруженную и дипломатическую борьбу. Лишь в 1349 году, после долгой войны, Галиция была покорена. Волынь же осталась у Любарта. Правда, Любарт пытался при поддержке галичан выгнать поляков из Галиции, в результате вплоть до 1387 года в этом краю шли жестокие войны. Край также неоднократно подвергался татарским набегам. Тем не менее 1349 год стал роковой датой в истории Галиции. Вплоть до 1939 года здесь господствовали поляки, в том числе и в те времена, когда даже собственного польского государства не существовало. Шестивековой разрыв с основной массой восточного славянства, в том числе и с его малороссийской ветвью, наложил глубочайший отпечаток на быт, культуру и менталитет галичан. Следует заметить, что польское владычество первоначально не ощущалось как иноземное господство. Почти столетие Галицкая земля рассматривалась как личное владение (домен) польского короля, который сохранял здесь все прежние законы, господствующую религию и язык. Таким образом, для галичан польский король был, собственно говоря, галицким князем. Король Казимир III не только не притеснял православных, но даже стремился создать в Галиции самостоятельную православную митрополию. Лишь в 1434 году общепольские законы были распространены на Галицию, которая таким образом утратила свой особый статус. Прежнее Галицкое княжество стало теперь Русским воеводством (Województwo ruskie) Польского королевства, включавшим в себя Львовской, Перемышльской, Санокской (от города Санок), Белзской, Холмской и собственно Галичской землями. Часть галицких земель входили также в Подольское воеводство. Сохранялось и прежнее название – Червонная Русь (по латыни Russia Rubra). Галицкое боярство в конце концов восприняло слияние Галиции с Польшей. Дело в том, что собственно, в Польше уже начала складываться система, при которой крупные феодалы (магнаты) и мелкие (шляхта) были полностью освобождены от повинностей и разнообразных служб и имели полную власть в королевстве. И теперь галицкое боярство добилось неограниченной власти в своих владениях. Более того, сторонники дальнейшего расширения шляхетских свобод в Польше теперь всегда могли рассчитывать на галичан в своих требованиях. И уже 1454 году король вынужден был соглашаться с тем, что без воли сейма не может созывать ополчение. В 1505 году шляхетские вольности были закреплены особой конституцией, попутно утвердившей крепостное право (значительно ранее, чем на Московской Руси). И это сделало галицкое боярство (теперь превратившееся в панов) верным защитником польской власти, а затем постепенно превратило в польскую аристократию. Однако Галиция после смут и потрясений XIII–XIV веков вновь воспрянула. Хозяйственный подъем Восточной Европы XV столетия благоприятно отразился на Галиции. Но куда более серьезными были этнические изменения, превратившие Галицию вплоть до середины XX столетия в весьма смешанный в этническом составе край. Еще Даниил приглашал в свои владения колонистов из Европы. Результат был противоречивым. С одной стороны, Галицкая Русь быстрее оправилась от последствий Батыева нашествия, чем, например, Киевщина. Но и с другой стороны, города Галиции все больше приобретали иностранный характер. С третьей, и самой важной стороны – точно также иностранцы приглашались в Новгород, Псков и Смоленск. И в огромном количестве. Но в Великой Руси они верно служили князьям и республикам. И ассимилировались русскими. А в Галиции, наоборот, навязывали свою культуру и «прелести латинства» местной элите. При этом с Новгородом-то контачили куда более продвинутые тевтоны, датчане и шведы! А с Галицкой Русью – второсортные в Европе Польша и Венгрия. И немецкий патрициат был из этих же второсортных стран. А галицкая элита не только их ассимилировать не смогла, но и сама им покорилась. Просто какая-то средневековая бироновщина. Но бироновщина, как известно, кончилась и в Петербурге, и в Москве немецкими погромами. И остались только те, кто действительно привязался к новой родине. И, не смотря на погромы, европейцы снова к нам повалили при Елизавете Петровне, уже понимая, что плясать надо под местные обычаи. А тут что? Ну, то, что духовная слабость знати имела место, это наверняка. Поэтому и покорились пришлым, прельстились их «латинством». Поэтому и бежали отсюда митрополиты, и монахи, и знатные дружинники с целыми армиями, как Родион Несторович с киевской дружиной. Ну, и еще одна причина делала более крепких северян еще увереннее перед иноземцами – тот самый трансконтинентальный торговый путь из Лондона в Пекин, через Балтику и Волгу. А устье Невы было крепко держано в русских руках.

Усиление колонизации

После установления польской власти иностранная колонизация усилилась. Галиция после войн XIV века обладала большим количеством опустевших, и при этом, плодородных земель, что было очень заманчивым для переселенцев. Города, поднимающиеся из пепелищ, также нуждались в искусных ремесленниках и купцах. Одновременно польские короли пытались создать в Галиции прослойку верного себе населения, опасаясь излишне властных местных бояр. С этой целью короли щедро наделили землями рыцарей самого разного этнического происхождения, оседавших в крае. Среди сельских переселенцев преобладали поляки, но имелись также немцы, словаки, венгры. В результате произошла значительная полонизация самых западных районов Галиции. Так, в районе древнего Белза к середине XVI века остались лишь 15 % шляхетских семей русского происхождения. Некоторые из основанных польскими колонистами поселений стали крупными населенными пунктами, среди них Станислав (ныне – Ивано-Франковск), Тернополь, Кристинополь (ныне – Червоноград), Жолква и другие. Крестьянская польская колонизация все же была не очень масштабна. Большинство крестьян-поляков, будучи также угнетенными феодалами, как и русины, живя в окружении русин, имея одинаковый быт, быстро обрусели. Интересно, что в 1874 году в своем докладе на археологическом съезде в Киеве галицкий политический деятель, один из лидеров русинского возрождения Яков Головацкий отметил, что многие деревни с названием типа Ляшки, Ляховичи, Лядское, и пр. в основном населены русинами православного и униатского вероисповедания, и ни в одном из перечисленных сел нет ни одного костела. Впрочем, это относилось к глубинной Галиции, где малочисленные польские колонисты просто «утонули» в русском море. А вот в самых западных районах Галиции, Решовском и Перемышльском княжествах, по соседству с коренными польскими землями сельские колонисты сами постепенно ополячивали местных русин. В XIV–XVI веках в Карпато-Дунайском бассейне произошла т. н. «валашская колонизация», когда по склонам Карпат широко расселились романоязычные валахи. Но если польская колонизация носила в основном шляхетский характер, пополняя по преимуществу лишь ряды господствующего класса, то валахи, которые отличались и многочисленностью, единой с русинами православной религией и очень похожим образом жизни, не только заселили пустоши, но и ассимилировали немалое количество русин. Обширные земли в низовьях Дуная и южных отрогов Карпат стали восточнороманской Молдавией. В состав этого княжества входила также и Буковина, в которой по-прежнему преобладали русины. С другой стороны, валахи, расселившись среди преобладающего славянского населения, обрусели очень быстро. В Галиции и поныне много населенных пунктов, основанных валахами, которые представляют из себя обычные русинские села. Куда более серьезное значение в социокультурном плане имела городская колонизация. Одновременно с сельской колонизацией XIV–XVI вв. в галицкие города устремились многочисленный торгово-ремесленный люд, быстро изменив этнически все городское население. Галиция стала самым восточным пределом немецкой колонизации востока. И вот если во Пскове и Новгороде немцы ассимилировались, то в Галиции – нет. Еще польские короли в конце XII века приглашали к себе немецких колонистов, как на село, так и в города. Особенно активно привлекал немцев завоеватель Галиции Казимир III. Понятно, что колонисты стали прибывать и на восточные окраины королевства. Но если деревня не привлекала к себе немцев, в отличие от влахов, то города стали быстро расти в основном из-за притока колонистов. Уже в первой четверти XV века в главном городе Русского воеводства – Львове – немцы составляли 70 % горожан, в других городах они также составляли большую часть населения. Немцы преобладали в ремесленных цехах Львова, из них же состоял и городской патрициат. Еще одной категорией городских колонистов были прибывавшие – в основном из Крыма – армяне. Их появление во Львове относится уже к первым годам основания города. В 1350-х гг. львовские армяне построили существующую до сих пор церковь. В 1361 году у армян появился собственный епископ, что свидетельствовало о значительном числе прихожан армяно-григорианской церкви. Несколько позднее у армян появился собственный духовный суд. Армяне населяли особый квартал во Львове (впрочем, армянские ремесленники и купцы нередко проживали и вместе с иноверцами). Среди армян были искусные ювелиры, но преобладали среди них купцы, торгующие с восточными странами. С 1346 года во Львове существовал особый мусульманский («сарацинский») квартал. Мусульманами Галиции были в основном татары и кипчаки (половцы). Наконец, появилась и вскоре стала очень заметной еврейская община. Во Львове первые упоминания о евреях относятся к 1356 году. Уже в конце XIV века некий львовский еврей Волчко был кредитором нескольких королей. К 1500 году евреи жили в 18 городах Русского воеводства. Еще Казимир III даровал евреям многочисленные льготы и привилегии, что весьма способствовало быстрому росту еврейского населения в Галиции. Со временем евреев здесь стало так много, что Галицию стали называть Галилеей. Численность евреев росла из века в век, и ко второй половине XIX столетия евреи составляли уже больше 10 % всех жителей Галиции. Помимо талмудических евреев, говорящих на идиш, в Галицию прибывали из Крыма также караимы, иудеи нееврейского происхождения, потомки древних хазар. Первые караимы прибыли в Галицию еще в 1246 году по приглашению Даниила Романовича. Были в городах Галиции и выходцы их многих других стран Европы. Так, после пожара 1527 года восстанавливать Львов прибыли итальянские ремесленники, многие из которых остались жить в отстроенном ими городе. Известны также проживавшие во Львове шотландцы. Русины зато составляли во Львове меньшинство. В основном они жили на улице, которая называлась (и поныне называется) Русской. Как всегда бывает в регионах, охваченных колонизацией, в Галиции происходило большое этническое смешение и ассимиляция. В те времена идентичность человека определялась его вероисповеданием, но даже в эпоху религиозных войн и инквизиции межконфессиональные браки не были редкостью. Интересно, что сразу несколько выдающихся деятелей Польши были детьми таких браков. Среди них был Станислав Ореховский (1513–1566), крупный проповедник и историк, уроженец местечка Ореховицы в окрестностях Перемышля. Другим выдающимся галичанином был Николай Рей (1505–1569), прозванный «отцом польской литературы», поскольку он одним из первых писателей в Польском королевстве начал писать не по-латыни, а по-польски. Сам же он был русином из окрестностей Галича. Однако эти выдающиеся люди, несмотря на свое русинское происхождение, все-таки относили себя к полякам. Они, как и многие другие галичане, были, если можно так выразиться, показателями ассимиляционных процессов в регионе. Поскольку господствующую позицию в Польше занимала католическая церковь, то в большинстве межконфессиональных браков, если один из супругов был католиком, дети считались католиками. Так происходило окатоличивание, а вслед за этим и ополячивание части галицких русин. Сам по себе приток колонистов не мог оказать такого влияния на этническую историю Галичины, как процессы ассимиляции, то есть ополячивание местных жителей самого разного этнического происхождения. Начиная с падения Галицко-Волынского княжества на протяжении почти шести веков происходила полонизация части галичан. К моменту разделов Речи Посполитой ополячилась вся галицкая аристократия и значительная часть городского населения. Деревня же осталась верной своим исконным традициям и обрядной стороне религии.

Чужая элита

Если в землях прежнего Великого княжества Литовского католики (что, как отмечалось, означало их польскую самоидентичность) составляли хоть господствующее, но все же подавляющее меньшинство населения, то в Галиции ситуация была значительно трагичнее. Здесь не было ни казачества, ни близости Московского рубежа, ни даже степи, где могли укрыться недовольные, и поэтому всякое сопротивление религиозной и этнической ассимиляции было во много раз более трудным делом. И при этом полонизация началась здесь на три века раньше, чем в землях Великого княжества Литовского. И нельзя не восхититься тому обстоятельству, что Галиция в таких неблагоприятных условиях смогла сохранить свой восточнославянский характер. Другое дело, что века польско-католического господства наложили неизгладимый отпечаток на все стороны жизни галичан, что сказывается и в XXI веке. Полонизация Галичины началась сразу после покорения края Казимиром III. Показательно, что хотя колонисты с католического Запада прибывали в Галицкое княжество еще за столетие до этого, при Данииле, но во Львове при занятии его поляками в 1349 году еще не было ни одного католического храма, в котором бы Казимир III смог устроить благодарственный молебен по случаю своей победы. Но сразу после покорения Галичины сюда двинулись католические миссионеры. Уже в 1367 году при Казимире III было создано католическое архиепископство в Галиче (в дальнейшем перенесенное во Львов), причем потребность архиепископства объяснялась не удовлетворением духовных нужд малочисленных на тот момент католиков, а стремлением к распространению католицизма. Католические деятели могли похвастаться определенными успехами. Многие бояре оказались «совращены» в латинство, что, впрочем, объяснялось вполне земными причинами в виде желания заполучить привилегии польского панства. И уже в XV веке произошло окатоличивание практически всей местной русской аристократии. Гордые боярские роды Кердеевичей, Ходоровских, Цебровских с многовековой родословной, влились в ряды польской знати. Города с инонациональным населением окатоличились и ополячились значительно позднее аристократов. Только к концу XVII века города стали польскоязычными. Немецкое и армянское население окончательно влилось в число местных поляков. Разбогатевшие горожане нередко приобретали имения в деревне и превращались в шляхту. Так, богатое семейство Штехеров из Львова, приобретя село Малые Винники, превратилось в шляхтичей Винницких. Евреи продолжали исповедовать иудаизм и пользоваться в быту языком идиш. Русины, жившие в городах, занимали самую низкую социальную позицию. Современные украинские историки обычно приходят в экстаз, когда пишут про то, что города Галиции имели полное самоуправление на основании Магдебургского права. Однако они склонны умалчивать, что, в отличие от городов Великого княжества Литовского (где католиков было мало и городские свободы распространялись на всех свободных горожан), в Галиции городскими свободами пользовались только католики. Иначе говоря, русин (как и армянин, и еврей) мог стать полноправным горожанином, только сменив веру. Так, в уставе цеха львовских ювелиров говорилось, что «львовские ювелиры не должны между собой ни терпеть, ни принимать ни одного мастера-еретика или схизматика, лишь католиков, разве что какой-то еретик из русин или армян соединился бы с римской Церковью». Интересно, что некоторые польские короли предпринимали меры по прекращению дискриминации православных, заботясь о политической стабильности, но все благие пожелания королей саботировались католической верхушкой цехов. Понятно, что постепенно все больше и больше русин принимали католичество, вливаясь в ряды привилегированного городского слоя. В период Великого восстания два раза (в 1648 и 1655 гг.) Львов дважды осаждал Богдан Хмельницкий. Однако львовское бюргерство совсем не симпатизировало мятежным «селюкам». Правда, и воевать бюргеры не хотели, поэтому Хмельницкий, взяв со Львова большую контрибуцию, удалился. Как видим, уже тогда существовала огромная разница между инонациональным городом и сельским населением края. Подобное положение просуществует до XX столетия. Упадок экономики и, соответственно, городской жизни в Польше в конце XVII и почти всего XVIII веков привел парадоксальным образом к окончательной полонизации городов Галиции, поскольку в приток новых жителей из деревни, который происходил бы в случае экономического развития, увеличил бы долю русин, что открыло бы возможность к новой русификации городов. Но застой городской жизни привел к закостенению и социальной, и этнической структуры населения галицийских городов. На протяжении трех веков, вплоть до конца XIX столетия, города Галиции представляли собой еврейские местечки с вкраплением польскоязычного католического населения. Сопротивление русинских крестьян, испытывавших жесточайший социальный гнет наряду с национальным и религиозным, носило характер вооруженного разбоя. Уже в 1550-х гг. упоминаются действовавшие в Карпатских горах «опришки» – благородные разбойники, защищающие народ. Центром опришковства было Покутье – горная местность между реками Прут и Черемош, на стыке границ тогдашних Польши, Молдавии и Валахии, ныне – Коломыйский район Ивано-Франковской области. Опришки действовали вплоть до конца XVIII столетия, то есть три века! (Впрочем, отдельные группы опришков существовали еще в первой четверти XIX века.) Подобное явление не могло быть столь длительным, если бы не испытывало поддержку местного населения. Самый знаменитый из опришков, память о котором доныне сохранилась в русинском фольклоре, Олекса Довбуш был убит в 1745 году. Нельзя не признать, что, если в Галиции крепостной не мог укрыться в инонациональном городе, ему достаточно сложно было пробираться в Запорожскую Сечь, и в этих условиях опришковство стало действительно наиболее яркой формой борьбы за защиту русинского населения от последствий колонизации и крепостничества. Наиболее упорные и смелые галичане все же пробирались на Днепр к казакам. Галицкое происхождение имел знаменитый казачий атаман Петр Сагайдачный, тоже не без греха: ходил с королевичем Владиславом на Москву, грабил земли русские, штурмовал, а потом каялся в этом, но храбро сражался с турками и защищал православие против унии. Из галичан Перемышля вышел отец Богдана Хмельницкого. В период освободительной войны 1648–1654 гг. в Покутье образовался обширный освобожденный район, где местными повстанцами руководил Семен Высочан. Последствия двух процессов – колонизации и ассимиляции – были для Галичины роковыми: местные русины лишились почти полностью своей элиты, поскольку боярство ополячилось, а городские слои состояли из иноземцев. Русины, в основном крестьяне, в большинстве своем крепостные, и лишь небольшая часть низших слоев городского населения, могли опираться только на церковь. Католические иерархи всячески стремились подорвать влияние православной церкви. Королевские власти ввели множество оскорбительных для православных законов. Так, например, все православные должны были в обязательном порядке отмечать католические праздники. При судебных разбирательствах с католиками показания православных не принимались и считались недействительными. Православное духовенство должно было платить подушный налог, в отличие от полностью освобожденного от податей католического духовенства. Кстати, все податные сословия Галиции должны были платить налог с земли, и только для русских попов была введена подушная подать. Королевские власти по совету иерархов католической церкви стремились подорвать православие тем, что на протяжении полутора веков не давали выбрать митрополита Галицкого и тем самым рукополагать духовенство. Впрочем, православные получали посвящение от митрополита Молдавии. Курьезно, но находящаяся в зависимости от турецкого султана Молдавия оказалась борцом за права русин в Польше. Но раз среди прихожан уже почти не осталось более или менее состоятельных шляхтичей и горожан, православная церковь стала именно народной, имея поддержку среди масс забитых крестьян. Конечно, православные значительно преобладали численно. В середине XVI века в селах пропорция между православными храмами и католическими костелами составляла 15: 1. Другое дело, что православные приходы были бедными, порой один священник обслуживал несколько приходов. После Брестской унии в Галиции началось навязывание униатства. Главную роль в борьбе против унии стали играть городские церковные братства из мирян, не подчиняющиеся местным церковным иерархам.

Городские братства

Во Львове такое братство возникло в 1572 году и 14 лет спустя получило от антиохийского патриарха Иоакима право патриаршей ставропигии, то есть независимость от местных церковных владык. Это имело огромное значение, поскольку местный православный епископ Гедеон Балабан склонялся к церковной унии. Впрочем, в дальнейшем Балабан выступил против униатства, примирившись с Братством. Инициатором создания братства во Львове был Юрий Рогатинец, прославленный мастер-ремесленник, внедривший «новый вид и стиль седельного мастерства», а одновременно с тем, по словам его соратников, неформальный «патриарх и доктор» для львовян, общественный деятель, талантливый публицист. Львовское братство в 1585 году открыло свою школу, в которой преподавали и светские науки. По образцу Львовского вскоре открылись братства и школы и в других городах – Перемышле, Галиче, Красном Ставе (Красныставе) и других. Львовские братчики имели солидный опыт борьбы за свои права с католическим большинством Львова. Не удивительно, что многие галичане возглавили борьбу против унии и на всей территории Малой Руси, находящейся под польским господством. Так, Елисей Плетенецкий из-под Львова возглавил Киево-Печерскую Лавру, неподчиненную униатскому митрополиту. Когда же униатские иерархи попытались сместить Плетенецкого, то весь православный Киев выступил в его защиту, а назначенного на его место униата утопили в Днепре. Преемником Плетенецкого стал еще один галичанин из деревни Копыстна в окрестностях Перемышля – Захарий Копыстенский, блестящий писатель и полемист. Галичанин Памва Берында, поэт и переводчик, стал одним из первых издателей православных книг. Преподаватель Львовской братской школы, происходивший из мещан Белза, Лаврентий Зизаний в 1596 году издал азбуку и церковнославянскую грамматику. Среди наиболее известных православных публицистов, борющихся с унией, был афонский монах Иван Вишенский, происходивший из Судовой Вишни под Львовом. В 1620 году Иерусалимский патриарх установил новую православную иерархию, то главой всей церкви, не признающей унию, стал опять галичанин Иов Борецкий. Он был ректором Львовской братской школы, в 1615 г. переехал в Киев, возглавив теперь школу при основанном там братстве. В 1620 году Иов стал новым митрополитом Киевским, Галицким и всея Руси. Дважды Иов посылал в Москву посольства с просьбами о помощи, которая была так нужна в трудном деле борьбы с униатами и королевской властью за право существования православия в Речи Посполитой. Но бурный подъем православного (что для тех времен означало также и этнического) пробуждения был недолгим. Кризис Речи Посполитой во второй половине XVII века привел к упадку городской жизни. В результате постепенно деятельность братств угасала. И униатство окончательно восторжествовало. В 1700 году львовский епископ Иосиф Шумлянский объявил о присоединении к унии (греко-католической церкви). Однако решительное сопротивление епископу оказали Львовское Успенское Ставропигиальное братство и монастыри Галиции. Львовское братство продолжало борьбу с унией до 1708 г. Добило братство разорение Львова войсками шведского короля Карла XII во время Северной войны. Еще дольше, чем братчики, противилось введению унии православное монашество Галиции. Манявский скит в Карпатских горах сумел продержаться, не признавая унию, до 1786 года. Монастырь этот так никогда и не был совращен в унию – его упразднил своим приказом император Иосиф II после того, как Галиция вошла в состав империи Габсбургов. Этот же монастырь окормлял две последние оставшиеся православные церкви в Галиции – во Львове и Бродах. Обе церкви были в нанятых частных квартирах, по предписанию общеобязательного закона, существовавшего еще с середины XV века, который запрещал православным строить новые или ремонтировать старые православные храмы. Наиболее несгибаемые сторонники православия переезжали на Левобережную Украину или в Московское царство, где многие беженцы из Галиции сделали неплохую карьеру. Среди них был Стефан Яворский, уроженец местечка Явор, при Петре I местоблюститель патриаршего престола и президент Святейшего Синода, то есть фактически возглавлявший всю Русскую церковь. Итак, в XVIII веке уния все же восторжествовала среди русин Галиции. Восток и Запад Малой Руси уже не связывали духовные узы – главные культурные скрепы эпохи. Галиция все больше и больше теряла свой русский характер. В 1720 году городе Замостье состоялся собор униатской церкви, на котором униатство подверглось заметной латинизации. Были внесены поправки в порядок литургии в соответствии с римско-католическим каноном, признаны католические дополнения в Символ веры (филиокве), введен ряд чисто католических праздников. В униатских храмах теперь могло не быть иконостасов, зато установлены скамьи, священники стали брить бороды и даже внешне стали напоминать ксендзов. Правда, на правобережной Украине эти новшества из-за сопротивления казачества не успели утвердиться, а вскоре последовало возвращение малороссийских земель по правому берегу Днепра в состав России и ликвидация унии. Но Галиция, которая при разделе Польши досталась Австрии, осталась униатской, вместе со всеми латинскими новшествами. Одно время, на рубеже XVI и XVII столетий, как уже упоминалось, была сделана довольно удачная попытка защиты от религиозных преследований путем организации еще не ополяченным и не окатоличенным городским населением православных «братств». Львовское братство развило весьма интенсивную культурно-религиозную деятельность, но она продолжалась не долго и уже в первой половине XVII века быстро пошла на убыль, сдавая одну за другой позиции под давлением мероприятий правительства, которое всячески содействовало наступлению католицизма. Особенно усилилось и сделалось успешным это наступление после провозглашения Брестской унии (1596 г.). И за одно столетие, к началу XVIII века, православная Галиция формально сделалась униатской, католической. Это не значит, что народ воспринял догмы и дух католичества. Но после перехода в унию высших церковных иерархов, автоматически начала считаться униатской и их паства, мнения и согласия которой никто не спрашивал.

Запреты и отсталость

К тому же и польское правительство делало все, чтобы организационное существование православия сделать невозможным. Так, например, в 1676 году Сейм под страхом смертной казни запретил православным выезжать за границу, приезжать из-за границы и иметь какое либо общение с православным патриархом (в Константинополе), в юрисдикции которого были православные Галиции. В 1699 году не униатам было запрещено занимать какие бы то ни было должности, а в некоторых городах православным вообще запрещалось жить, например, в Каменце. Униатские епископы при помощи солдат насильно входили в православные церкви и провозглашали их униатскими. Словом, происходил организовавший религиозный террор. В результате этого террора и соблазнительных обещаний, щедро даваемых православному духовенству за переход в униатство, всякое сопротивление было сломлено, и поляки уже в первое десятилетие XVIII века заявили, что с православной «схизмой» все окончено. С формальной стороны, они были правы: все епископы приняли унию и стали на путь окатоличивания, а затем и ополячивания. Неграмотный и забитый народ притаился и замолк. Из всех православных монастырей и церквей уцелел в своем православии только небольшой Манявский скит, в предгории Карпат (за Станиславовом), основанный в 1611 году афонским монахом Иовом Княгиницким. Он был закрыт уже во времена Австрии в 1785 году, когда было закрыто множество монастырей. Дальнейший этап польско-католического наступления состоял в систематическом ущемлении прав теперь уже униатского духовенства. Обещания равноправия с католическим духовенством не были выполнены, и перешедшее в унию духовенство было в положении подчиненном по отношению к католикам. Как и народ, не имея возможности ни вернуться в православие, ни бороться за осуществление обещанных прав, оно притаилось и замолкло. К тому же сравнительно образованное старшее поколение духовенства вымирало, не имея смены, ибо подготовке кадров образованного духовенства препятствовала Польша. И когда в 1772 году Галиция отошла к Австрии и ее посетил наследник австрийского престола Иосиф, то он писал своей матери, Марии-Терезии, что больше всего был поражен в Галиции убожеством и невежеством духовенства. Это были плоды хорошо продуманной и целеустремленной политики католической агрессии и польского шовинизма. Богатая и культурная Червонная Русь за время польского владычества была превращена в польскую провинцию, в которой хозяева земли – коренное население – было низведено на положение бесправных крепостных польских помещиков. В 1772 году по первому разделу Польши Галиция и Лодомерия (Волынь, северная часть Подолии) попадают под власть Австрии, а два года спустя, в 1774 году, была к ней же присоединена и Буковина, отторгнутая от вассальной Турции Молдавии. Таким образом, все три части Западной Руси-Украины – Буковина, Галиция и Закарпатье – становятся составными частями Австро-Венгерской Империи. То есть можно сделать невеселый вывод: именно западная Украина на долгие века стала самой отсталой в политическом отношении частью Руси. Никакой государственности. И никакой автономии, даже самой малой.

Западная Украина. Австрийский Проект

Итак, после разделов Польши запад Украины попал под власть Австрии. Австрия со временем и устроила в этих землях, дополнительно к польскому, еще один, уже австрийский русофобский проект, переформатировавший Галицию в антироссийскую область. Но не сразу. Сначала Австрия, не особо симпатизировавшая поверженной Польше, просто изучала ситуацию на вновь приобретенных землях. Из этих земель в особенно тяжелом моральном и материальном положении было население Галиции, и Австрия, несмотря на противодействие поляков-помещиков и католического высшего духовенства, начинает принимать меры к улучшению его положения. Прежде всего, рядом правительственных распоряжений была значительно ограничена власть помещиков над крепостными и разграничены их права и обязанности, хотя помещики-«сарматы» требовали, чтобы на них по-прежнему осталось ничем не ограниченное право распоряжаться не только трудом и имуществом, но и жизнью своих крепостных, как это было при Польше. Не были удовлетворены императрицей Марией-Терезией и требования католиков, чтобы «на вечные времена запретить постройку схизматических церквей, а отступников от католической веры наказывать смертной казнью и конфискацией имущества». Вместо этого были приняты меры к поднятию культурного уровня и авторитета русского (униатского) духовенства. Был дан ряд правительственных стипендий русским (тогда население Галиции называлось русским) галичанам для получения образования в униатской духовной семинарии в Вене, а униатские епископы были уравнены в правах с католическими, например, в праве участия во вновь установленном Галицийском Сейме. При Польше униатское духовенство, даже высшее, несмотря на заманчивые обещания при переходе в унию, было в лучшем случае только терпимо и находилось в подчиненном, бесправном положении, как и весь русский народ Галичины. Это отталкивало униатское духовенство от поляков и католиков и одних сближало со своей паствой, своим народом, других толкало на путь сначала безоговорочного подчинения католической церкви и польской культуре, а потом и полного растворения в ней. Поляки неуклонно и неумолимо вели свою политику окатоличивания, а потом и ополячивания всего населения подвластной им Руси, сознательно не допуская создания кадров местной интеллигенции и духовенства, не утративших связи со своим народом. И если бы не распад Польши в конце XVIII века, то, вне всякого сомнения, через два-три поколения вся Украина-Русь до Днепра была бы не только католической и польской (если не вполне по языку, то по духу, как сейчас некоторая часть галичан).

Процесс уничтожения (не физического, а национально-религиозно-культурного) всей подвластной Речи Посполитой Руси и ее ополячивания был остановлен Австрией. Либеральные реформы императора Иосифа II в конце XVIII века (1780–1790) положили предел ничем не ограниченному своеволию помещиков-поляков, во власти которых на положении холопов-рабов находилось все крестьянское население Галиции. Оно вздохнуло легче и начало крепнуть экономически, что было немыслимо под Польшей. С другой стороны, мероприятия Австрии по поднятию культурного уровня униатского духовенства, вышедшего из народа, быстро создали ряд выдающихся духовных пастырей, униатских формально, но антипольских по духу. Народ получил своих вождей. И уже в начале XIX века забитое и бесправное раньше русско-униатское духовенство начинает играть известную роль в религиозно-национальной жизни своего народа. В 1808 году была восстановлена Львовская Митрополия (униатская), которая совместно с Перемышльской епархией начинает энергичную борьбу за свой народ и создание своей, не ополяченной, интеллигенции, прежде всего духовенства. А еще в царствование императора Леопольда (1790–1792), благодаря хлопотам Львовского епископа Николая Скордынского были изданы благоприятные для русских-униатов декреты правительства, защищавшие униатов от произвола католиков. Кроме семинарии в Вене начали готовиться кадры образованных священников-униатов (из местного населения) также во Львове, где были открыты семинария, «Русская Коллегия» («Коллегнум рутенум») и богословский факультет при Львовском Университете. Этому противились не только поляки-католики, но и некоторая часть самого униатского духовенства, особенно высшего, которое уже было настолько ополячено, что не только в быту пользовалось польским языком, но даже произносили по-польски и церковные проповеди. И под влиянием этой оппозиции, которую, конечно, поддерживали католики-поляки, создание национальных культурных кадров всячески саботировалось. (В частности – преподавание на русском (книжном) языке.) Поднятое в 1848 году венграми восстание против Австрии и революционное движение в самой Австрии вызвали у поляков надежду восстановить Польшу. «Все польское население Галиции (помещики и высшие классы) решительно стало на сторону венгров, начало формировать отряды для помощи им и вести борьбу с представителями австрийской администрации. В отличие от поляков, крестьянское население Галицкой Руси и вышедшая из его среды интеллигенция заняли диаметрально противоположную позицию. Они всемерно и активно поддерживали австрийское правительство и даже формировали отряды для борьбы с восставшими поляками. Как известно, не одни галичане стали тогда на сторону Австрии. То же самое сделали и хорваты, угнетаемые и мадьяризируемые венграми, под непосредственной властью которых они находились. Хорватский «бан» (наместник) Елачич собрал тогда большое войско и много содействовал подавлению революции в Австрии. Испытавши на себе власть поляков и венгров, галичане и хорваты предпочли власть немцев и активно выступили на их стороне. Австрийцы учли настроения широких масс Галиции и всячески содействовали их антипольской и проавстрийской активности. При покровительстве австрийского генерал-губернатора Стадиона в 1848 году была создана во Львове «Главная Руськая Рада». Это был центр, объединявший, формулировавший и координировавший политическо-культурные требования национально пробужденной Галицкой Руси. Состояла Рада из 30 членов и имела ряд отделений-филиалов во всей Галичине. Политические ее требования состояли в освобождении от польской гегемонии, установлении полного равноправия с поляками и административного отделения Восточной Галиции от Западной. В первой основную массу населения составляли «русины» или, как они сами себя называли, «руские» (с одним «с»); в Галиции же Западной преобладал польский элемент. И под Польшей, и под Австрией обе части составляли одно административно-политическое целое, что давало возможность полякам руководить всей жизнью края, ибо они представляли его социальную верхушку и имели несоизмеримо более сильные культурные польские кадры, чем только возрождающиеся «русины». В их понимании Галиция была неотделима от Польши, ее часть, и ни о каком разделении Галиции они и слышать не хотели, претендуя на руководство всеми сторонами жизни всей Галиции. Главной Руськой Радой были формулированы требования на состоявшемся осенью того же 1848 года съезде – «Соборе Руських Ученых», то есть представителей галицкой интеллигенции, так как ученых в теперешнем смысле этого слова тогда в Галиции не было. Основным требованием было введение преподавания на «руськом» языке как в народных школах, так и в гимназиях, а также открытие соответствующих кафедр при Львовском университете и свобода печати на родном языке. Но, вынося эти требования, и «Главная Руськая Рада» и «Собор Руських Ученых» натолкнулись на отсутствие унифицированной грамматики того языка, на котором они намеревались осуществлять культурную деятельность. По словам Грушевского (Ист. Украины, с. 501), сторонники книжного «славяно-русского» языка смешивали его с великорусским, не умея отличать его от народного языка. Эти признание Грушевского, что образованные галичане смешивали великорусский литературный язык со своим книжным языком свидетельствует об их чрезвычайной близости и сходстве. В этом не трудно убедиться, ознакомившись с печатными изданиями, вышедшими в Галиции в конце 40-х и в начале 50-х годов прошлого столетия. Например, орган «Главной Руськой Рады» – «Заря Галицкая» – без словарей и переводчиков понятен каждому знающему русский язык, хотя и имеет незначительное количество провинциализмов. Кроме «Главной Руськой Рады» было образовано 45, ей подчиненных, «Руських Рад» в разных городах и местечках. Состояли они из 30 членов, как и Главная Рада, и занимались всеми вопросами жизни и быта населения: народное просвещение, финансы, социальные вопросы, вопросы улучшения сельского хозяйства. Периодически собирались многочисленные собрания в несколько сот человек, на которых обсуждались интересовавшие население вопросы. Под петицией австрийскому императору о разделе Галиции на Восточную и Западную было собрано 200 тысяч подписей. Появилась свободная (в рамках австрийской цензуры, конечно) печать. Словом, наступила «политическая весна». В период этой «весны» произошла и первая массовая встреча Руси Галицкой с русскими из России, от которых она была отрезана 500 лет. Русские войска, посланные императором Николаем Первым для подавления венгерской революции, проходили Галицию и Закарпатье и в походе постоянно общались с населением и знакомились друг с другом. Население встречало русские войска дружелюбно, ибо они были не только союзники австрийского императора, на стороне которого была Галицкая Русь, но и русские – единокровные братья, чего Галицкая Русь никогда не забывала и в глубинах своего народного сознания как святыню берегла ощущение единства всей Руси. Встречаясь с русскими солдатами и отлично понимая друг друга, присутствуя на богослужениях, совершаемых полковыми русскими священниками в их церквах, галичане убеждались, что Русь едина, и в них усилилось тяготение к России. И в настроениях Галицкой Руси, только что пробудившейся национально, появился новый невысказанный мотив – руссофильство или «москвофильство» и надежда на воссоединение с Россией в будущем. А вот это уже вовсе не входило в расчеты Австрии, которая содействовала национальному возрождению Галицкой Руси для того, чтобы создать противовес польскому влиянию, а вовсе не для того, чтобы создать предпосылки для пророссийских, то есть антиавстрийских, по существу, настроений. Но народ, привыкший за 500 лет польского владычества скрывать свои мысли и настроения, своих пророссийских, точнее общерусских симпатий, не выявил и надеялся на исполнение данных Австрией в революционные годы обещаний.

Перемена в Австрии

Однако он этого не дождался. Оправившаяся после революционного испуга Австрия, начиная с 50-х годов стала уклоняться от выполнения данных обещаний и покровительствовать полякам. Россия же, усмиривши венгерскую революцию и спасши находившуюся накануне полного распада Австрию, увела свои войска. Население Галиции, надеявшееся на освобождение русским царем, было разочаровано, но вера в Россию и тяготение к воссоединению с ней не были убиты. Действия же австрийского правительства и его начавшееся покровительство полякам только усиливало это тяготение. Целое десятилетие (1849–1859) продолжалось неуклонно ущемление прав населения, завоеванных в годы революции, и быстрая полонизация всего края. Галиция превращалась в чисто польскую провинцию, с польский языком в школах, судах и администрации, и принимались меры к окончательной ликвидации только что возродившейся культурной жизни Галицкой Руси. Это сопротивление поляков облегчалось тем, что они составляли социальную и административную верхушку в Восточной Галиции. Находилось немало и «русинов», которые, прельщаясь материальными благами, нередко поддерживали поляков. Знакомясь с этой литературой (которая печаталась кириллицей – русским алфавитом), Галицкая Русь сравнивала ее с – хотя и мало, но все же проникавшими – печатными изданиями России и убеждалась, что все понимает. Отсюда она делала логический вывод о единстве всей Руси и русской культуры. Дальнейший вывод – было нарастание пророссийских настроений, русофильство. Поляки назвали это «москвофильством» и начали всемерно бороться с этими настроениями, указывая центральному австрийскому правительству на опасность таких настроений в пограничном с Россией крае и ставя под сомнение лояльность Галицкой Руси вообще. И австрийская администрация начала бдительным оком следить за национально-культурной самодеятельностью своих подданных – «русинов». Об «украинцах» тогда не знали, и галичане сами себя навыкали (как уже упомянуто) «рускими» (с одним «с»). Так, например, когда Львовская Митрополия начала проводить в сильно ополяченной и латинизированной обрядовой жизни униатской церкви так называемое «очищение», то есть восстановление старых, бесспорно униатских, обрядов, в этом администрация и поляки усмотрели «москвофильство» и нелояльность униатской церкви к Австрии. «Очищенная» в обрядах униатская церковь была бы много ближе к русской, православной, чем установившаяся под влиянием поляков и католиков обрядовая сторона церковной жизни галичан-униатов. Это то и всполошило австрийцев и поляков. Образованная митрополитом Якимовичем «обрядовая комиссия», которую он сам возглавлял, вскоре заглохла и вопрос «очищения» больше не поднимался. Поляки, в чьих руках фактически находилось управление всей Галицией, вскоре убедились, что задушить национально-культурное возрождение Галицкой Руси им не удастся. Тогда они решили попытаться изменить его направление и вместо пути общерусского направить по путям сближения с культурой польской и отчуждения от культуры русской. Как первый шаг в этом направлении в 1859 году была сделана попытка изменить алфавит. Поляк, граф Голуховский, наместник Галиции, приказал ввести вместо кириллицы латинский алфавит и все галицкие печатные издания печатать латинскими буквами. По это распоряжение вызвало такой дружный и единодушный отпор, что не смогло быть проведено в жизнь и только еще более усилило прорусские настроения. В 50-е же и 60-е годы вся галицкая общественность определенно и недвусмысленно была настроена русофильски в смысле культурном и общероссийски в смысле политическом. Чтобы убедиться в этом достаточно просмотреть печатные галицкие издания того периода. Ни в одном из них (все печаталось по старой русской орфографии) нельзя найти и намека на те антирусские настроения, которые стали характерными для значительной части печати начала XX века. В Австрии, конечно, не могли остаться незамеченными «москвофильские» настроения Галиции, которые были доминирующими в 60-х годах. Австрия понимала опасность этих настроений для целости своего государства и предприняла ряд мер для борьбы с ними. Прямое запрещение и попытки бороться с «москвофильством» такими мерами, как запрещение русского алфавита и введение латинского, успеха не имели и вызвали только усиление этих «москвофильских» настроений. Для борьбы с ними надо было искать других путей и применять другие методы. И они были вскоре найдены.

Ошибки и давление

К половине 60-х годов среди младшего поколения галицкой интеллигенции появилось тяготение к сближению книжного «славяно-русского» языка, который был в употреблении галицкой печати, с языком народным. Тяготение это усиливалось и начавшимся в Галиции, как и в России, «хождением в народ» молодежи, во время которого она, соприкасаясь с народом, убеждалась в различии языка книжного от народного. А в это время в Российской Украине было уже не мало литературы на разговорном, народном украинском или, как тогда называли, «малороссийском» языке. Литература эта, как уже упоминалось раньше, пользовалась русским алфавитом, а в своем развитии недостающие понятия заимствовала из литературы уже сложившегося русского литературного языка. Сходным путем стремились пойти и галицкие интеллигенты, но, будучи сами сильно полонизированы и германизированы, они (не зная хорошо русского языка) недостающие в бедном словаре народного языка, слова и понятия заимствовали из польского и немецкого. А так как и в народный язык галицких крестьян за 500 лет польского владычества вошло немало польских слов, то это привело к созданию языка, отличного от того, «малороссийского», на котором писали Котляревский, Шевченко и другие украинские писатели Российской Украины первой половины XIX века. Старшее поколение галицких культурных деятелей, стремившихся к культурному и политическому слиянию с Россией, были против такого метода создания литературного языка, считая, что это поведет вместо сближения – к разъединению Галичины и России. На этой почве уже к концу 60-х годов начало намечаться расхождение между представителями галицкого «москвофильства» и, малочисленными еще тогда, сторонниками нового метода создания литературного языка, назвавших себя «народовцами». Расхождения эти были замечены и умело использованы австрийским правительством и поляками, которые в 1867 году отказались от своих антиавстрийских настроений и пришли к соглашению с австрийским правительством. Они обязались всемерно поддерживать единство Австрии и политику Габсбургов, а взамен получили от Австрии возможность проводить в Галиции полонизацию и борьбу с «москвофильством», одинаково неприемлемым и для Австрии, и для поляков. Католическая церковь, опасаясь, что «москвофильство» приведет к возвращению в православие униатской Галицкой Руси, приняла активное участие в борьбе с этим «москвофильством». И с 70-х годов началась планомерная и продуманная борьба с пророссийскими настроениями в Галичине. Не будучи в состоянии изменить твердо сложившиеся убеждения «москвофилов» старшего поколения, правительство, католичество и поляки обратили внимание на оппозиционеров в их рядах – «народовцев». И начало их всемерно поддерживать, исподволь проводя идею о различности исторических и культурных путей не только Галицкой Руси, но и всей Украины-Руси от исторических и культурных путей России. Дело народного образования, находившееся раньше в руках «москвофильски» настроенного духовенства, было передано в ведение гражданской администрации Галичины, находившейся всецело в руках поляков. Униатский религиозный орден «Василианов», ведущий в Галиции культурную и религиозную работу и обладавший большими материальными средствами был отдан под руководство иезуитов в 1882 году. Начали создаваться «бурсы» – общежития для учащейся молодежи, в которых велась систематическая антирусская пропаганда. Молодежь, воспитанная в этих «бурсах», после окончания учебных заведений (духовных и светских) давала кадры антирусски настроенных священников, учителей и общественных деятелей. Получение лучших приходов священниками, учительских мест и вообще возможности культурной деятельности стало зависеть от антирусских настроений и высказываний. «Народовцы», куда шла эта антирусски воспитанная молодежь, получали всяческую поддержку властей, а «москвофилы» начали подвергаться разным репрессиям. Люди, вам ЭТО ничего не напоминает? Правильно, именно так же действует и сегодня Запад в отношении Украины и вообще Восточной Европы. «Вы, славяне, совсем разные. И ничего у вас общего нет». Особенно развязали они себе руки в этом лукавом занятии, усилили массированные гуманитарные атаки на нас, когда началось сначала «ча-ча-ча от Горбача», а потом и другие «дикие пляски» апофеозом которого стало супер-пупер интеллектуально-козлячье: «Кто нэ скачэ, тот москаль!». В духе лесных ирокезов, осознанно входивших в измененное сознание, становясь на тропу войны. Таким образом, в экономически отсталой и национально порабощенной Галиции стал программироваться плацдарм по духовно-политическому отрыванию Украины от Русского мира. Вот так вот. Говоря словами классика русской сатиры, «народ для развратных действий и зрелищ был уже готов». Но тогда, как, впрочем, и сейчас, еще ничего не было окончательно решено. Просто окончательно сложилась картина: великая Россия, до Камчатки и Аляски, и холопская Галиция, жителям которой, как в фантастическом кино, успешно залепили мозг по теме: вы в целом классные парни, не то что эти варварские москали. Ну, а то, что живете бесправно, так это ваша карма такова. Зато – гордитесь: главное, что вы – не москали.

Заключение

Итак, мы рассмотрели все четыре русских проекта: Новгородский, Московский, Литовский и Галицкий (и в особенности, и шире – Украинский). И можно сделать вывод, почему именно проект Московской Руси оказался самым жизнестойким и конкурентноспособным при построении Российского государства. Первое, что бросается в глаза, это – при всем разнообразии политических построений – духовная и ментальная близость Москвы и Новгорода. Именно близость, как это ни кажется парадоксальным. И здесь, и там опорой были сперва одни и те же славянские боги, которыми клялись и пришлые варяги, поморские славяне и аланы, и местные лесные славяне, литовцы и финны. А потом, не спеша, в течение столетий, в душах людей укрепилось православное христианство. И ему не изменяли ни элиты, ни пахари, ни воины, ни ушкуйники и казаки. В то же время Москва оказалась крепче Новгорода, в котором оказалось слишком много олигархов. 36 посадников (а начинали с одного) утянули республику ко дну. С другой стороны, у Москвы и Новгорода было еще одно важнейшее общее – связанное в единой торговле по Волго-Балтийскому трансконтинентальному северному торговому пути, связавшего Европу с Востоком и требовавшего мудрости в работе и доблести при его защите. Этот путь изначально был старше Днепровского («из варяг в греки») и удобнее, ибо не имел таких трудно преодолеваемых препятствий, как днепровские пороги. Поэтому, несмотря на войну 1471 года и битву на реке Шелонь, присоединение Новгорода произошло относительно бескровно. Просто в решающий момент основная ударная сила – Владыкин полк, тяжелая рыцарская новгородская конница воинов-монахов – просто не двинулась с места. Это просто уникальный случай. И это не было предательством. Потому что, как оказалось, конные латники выражали не только волю духовенства, но и основной массы населения, нежелавшего рвать жилы в бою за кучу выродившихся военно и зажравшихся олигархов, готовых ради своей корысти и под власть католического польского короля уйти. И это люди, предки которых доблестно противостояли католическому натиску куда более сильных боевых орденов и скандинавских королей. Конечно, и после соединения были обманы, выселения, заговоры, погром Ивана Грозного. Но мы не втянулись в куда более кровавые события типа войны Алой и Белой Розы или религиозных войн Запада, среди которых Альбигойские бойни и Варфоломеевская ночь были… так, почти что рядовыми эпизодами. Господу на небе виднее, он – там, на небе, – сам, непогрешимо и безошибочно разберет и отсортирует добрых праведников от злых грешников. Ништяк евро-логика? И чем она лучше ИГИЛовской? А наши люди – они еще и на себя ответственность брали. И потому, присоединив Новгород к Москве, наши предки создали ядро будущей великой мировой державы. Здесь надо повторить, что Москва переняла много положительного, веротерпимого, уважительного к людям (особенно к русским людям) у Золотой Орды. Москва унаследовала от Орды религиозную и национальную терпимость, т. е. свободу совести и личности в сочетании с железным порядком и жесткой вертикалью власти. И там, в Орде, и у себя, от знатных татар (как православных, так и мусульман), опытных и отважных, добровольно пришедших на службу Российского отечества. Став наследницей и православной Византии, и евразийской Золотой Орды, Москва построила глобальную веротерпимую державу от атлантических морей до Тихого Океана.

А как же два других проекта: Русь Литовская и Русь Галицкая (а позже – Украина)? Вот они себе выбрали не того партнера. Хулиганскую, наглую и безответственную панскую Польшу. К тому же выбравшую себе в идею сказочно-идиотскую версию «сарматизма», консервирующую и шляхетский произвол, парализующий государственную власть, и хамское отношение к славянскому и литовскому «быдлу». История сделала Польшу врагом Руси далеко не сразу. Так, в XIII, XIV, XV веках от Эмбаха до Грюнвальда поляки, литвины и русы совместно отбивались от тевтонов и их союзников. Но в 1386 году, когда Москва разруливала прежде всего свои проблемы в Суздальско-Нижегородском великом княжестве, у Слияния Рек (Волги, Клязьмы, Оки), и другое великое княжество, Литовское, не дождалось от нее помощи, оно ушло под крыло Польши. Нижний Новгород был важен не только для Москвы, но и для ее важнейшего совместного проекта с Новгородом Великим – того самого, торгового, который начинался в устье Невы и выходил как раз к Слиянию рек. Уйдя под Польшу, Литва сперва пыталась сохранить суверенитет, равные права католиков и православных, но у нее не вышло. И проект Руси Литовской в итоге потерпел ту же неудачу, что и проект Галицкой Руси, завоеванной Польшей: господство меньшинства католической верхушки над православным большинством всех сословий. Все это происходило из-за того, что за спиной Польши стояло могущество Ватикана. Кроме Руси, православие пало и в Польше под Османским игом, и ресурсы католичества в это время были, пока не началась реформация, существенно больше. Численно Польша была примерно равна Руси (Моква+ Новгород +ВКЛ), но она, поглотив Литву, стала порабощать религиозно знать Галиции и Литвы. Не согласные с этим православные всех сословий уезжали на восток. Князья, Митрополиты, монахи и воины, даже Гетман Дорошенко. Но земли ВКЛ и Галиции от этого только слабели духовно. Далее, привязывая ВКЛ все сильнее, Польша откусила Волынь и Киев. И теперь Центральная и Восточная Украина тоже оказались под ее властью. Попытка (объективно – слабо реальная, из-за отсутствия кадров, но имевшая шанс) Восточной Украины, перейдя при Хмельницком в подданство России, закончилась пародийной Гетманщиной на манер «Свадьбы в Малиновке». Только получилось совсем не смешно. Почему? Ну вот как можно охарактеризовать таких политических деятелей, как пан атаман Грициан Таврический, Попандопуло? Вот такой же неадекватностью вождей страдала и слабая опытом Гетманщина. Опыта не было никакого: ни государственного, ни корпоративного. Кто мог выдвинуться, уходил в Россию или Польшу. Самыми убойными и жуткими в это время представителями элиты были даже не несостоявшиеся Талейраны типа Выговского и Мазепы, а более простые, даже доблестные защитники людей (вначале) типа гетмана Ивана Брюховецкого, которые сами же неадекватностью своей себя и гробили. А вместе с собой – постепенно – и Гетманщину. Галиции же досталась особо самоотрицающая роль. Попав после раздела Польши из огня да в полымя, то есть уже под двойное угнетение Австрии и польских магнатов, эта область была полностью переформатирована как анклав дремучего русофобия. И эти люди еще хвалятся, что они – не чумазая Орда, они – это европейская Польша. Так вот, это Польша – чумазая, дремучая и косная, обиженная на Суворова, Сталина, Брежнева. А обзывали там: быдло и «пся крев» («песья кровь»), то есть НЕ люди. А вот Россия, опираясь на опыт великой Орды и православной Византии, превратилась в державу трех океанов, страну веротерпимую и не страдающую особо ксенофобией, как польские и украинские «сарматы». Изввестно, что практически каждая страна, цивилизация проходит в процессе развития серию кризисов (Англия, Франция, Древний Рим), в результате которых, в соответствии с афоризмом Ницше («То, что меня не убивает, делает сильнее»), либо погибает или впадает в депрессивный застой, либо усиливается. Московское Царство выдержало испытание Великой Смуты и вышло из нее с общенациональной элитой. А вот Украина экзамена не выдержала, так и не оправившись после (разразившейся при Гетманщине) Руины, не получив ни адекватной элиты, ни государственности, ни самостоятельного будущего.

Content

Алексей Шляхтеров
Золотая Русь. Почему Россия не Украина?

Введение

Пресловутый «варяжский вопрос»

Четыре очага Руси

Раздробленность пришла на Северо-Восток

Четыре территориальных проекта послекиевской Руси

Глава 1. Русь Новгородская. Олигархи гробят мудрость

Вече и выборы

Архиепископ. За единую Россию

Отношение к нашим предкам в средневековой Европе. В первую очередь – к новгородцам

Присоединение Новгорода. Образование Русской державы

1471 год

Глава 2. Взлет и падение Литовской Руси. Лукавость Запада

Литовцы

Начало государственности

Версии происхождения ВКЛ

Литва белорусская

Еще одно объяснение ВКЛ

Два незаурядных брата

Синие воды

Начало настоящих сложностей

Глава 3. Москва – Третий Рим, Золотая Русь

Объединение страны

Присоединение Пермского края

Усиление Москвы при Иване III

Русско-литовская война 1500–1503 годов

Битва под Гельмедом

Испытания для русской государственности

Сибирское ханство

Ермак Тимофеевич (1531/1534/1542 –6 (16) августа 1585, Сибирское ханство)

Сибирский поход Ермака

Учреждение патриаршества

Гибель династии Рюриковичей. Борис Годунов

Небывалый голод. (Малый ледниковый период)

Причины Смутного времени. Кризис государственности

Первое ополчение против поляков и его неудача

Когда средь ополчения согласья нет

Бои за Москву. Второе ополчение

Конец Смуты

Усиление в Сибири и Персии

Россия дирижирует персидскими шелками

Реализация Московского проекта

Глава 4. Украинский холопский Гамбит

Особенности государственности Украины

Запорожцы и уния

О «сарматской» глупости, ставшей идеей

Сечь

Восстания

Богдан Хмельницкий

Конотопское сражение

Бася

Андрусовское перемирие и его последствия

Разделенная Украина-Русь

Поход короля Яна-Казимира 1664 года

Гетманы Дорошенко и Брюховецкий

«Московские Статьи» Брюховецкого

Измена Брюховецкого

Гетманщина в 1668–1687 годах

Иван Мазепа. Северная война

Запорожцы и донцы

Гродно

Штурм Батурина и игры в Талейрана

Упадок Гетманщины и ее гибель

Западная Украина – Галиция

Что такое Галиция

Червонная Русь

Князь Даниил

Русское воеводство Польского королевства

Усиление колонизации

Чужая элита

Городские братства

Запреты и отсталость

Западная Украина. Австрийский Проект

Перемена в Австрии

Ошибки и давление

Заключение