Плугарж Зденек

В шесть вечера в Астории

Зденек Плугарж

В шесть вечера в «Астории»

Роман

Пролог

Семеро поднимались цепочкой по каменистой тропе. В горах бушевала гроза, и дождевики, накинутые поверх рюкзаков, делали путников похожими на странных горбатых контрабандистов. Шли молча, над головой почти непрерывно грохотало, эхо грома перекатывалось между скалистыми отрогами, словно раскачивалось в исполинской люльке; с трудом распознаешь, где гром, а где — его отзвук. За зубчатым гребнем, замыкающим долину, фиолетово вспыхивало небо. Встретил бы их кто в такую непогоду, удивился бы: вместо того чтобы спешить вниз, в безопасность, под крышу, эти упрямо лезут куда-то в гору, хотя гроза усиливается и густеет мрак в негостеприимной каменной пустыне.

Крчма, шедший впереди, остановился у развилки, чтобы окинуть взглядом следовавшую за ним шестерку бывших своих учеников.

— Будем надеяться, Гонза уже на пути вниз, — проговорил Мариан Навара; он сказал это самым обычным тоном, как о чем-то само собой разумеющемся. Словно хотел разбить тягостный ему пафос этой минуты.

Всего полчаса назад, когда их группа возвращалась из похода в горы, эти несколько человек отстали от других, Крчма вдруг осознал, что еще с обеда, который они съели под открытым небом, не видел Гонзу Гейница. Тот хотел обязательно «сбегать», как он выразился, через Прелом на Брадавицу. И это Гейниц, такой мозгляк, единственный в классе, у кого была четверка по физкультуре! И на экскурсию-то в горы явился в легоньких полуботинках…

Фиолетовый зигзаг молнии оборвал тревожные мысли, оглушительный грохот прокатился по долине, скалы швыряли друг другу эхо, словно мячик. Порыв ветра с дождем взъерошил гибкие ветки стланика.

И снова — в гору! А еще полчаса назад они, оживленно перебивая друг друга, мечтали о славном ужине после трудного похода… «Не верь словам, ни своим, ни чужим, верь только фактам», — подумалось вдруг Крчме: все шестеро запротестовали против его намерения одному выйти навстречу Гейницу.

— Вы просто шайка ослушников, гроза в горах — это вам не шутка!

— А вы уже не имеете права приказывать нам, вы уже не наш классный руководитель! — усмехнулся ему в лицо здоровяк Пирк.

В глубине души Крчма гордился этими шестью бывшими своими подопечными: ни один из них не предпочел отдых в тепле туристской базы, где им предстояло заночевать. И в этой атмосфере внезапно вспыхнувшей, несколько истерически-отважной самоотверженности больше всего нужен был ему именно Пирк с его немного грубоватой крестьянской надежностью.

Шагали как заведенные. Дождь припустил, старенькое пальтишко Пирка пропиталось водой как губка, на плечах Миши темнели пятна сырости. Смеркалось; напрасно Крчма освещал фонариком дорогу в местах, где тропа выпрямлялась: о Гейнице ни слуху ни духу.

На повороте конус света нечаянно высветил лицо Ивонны. Во всем виновата она, эта сумасбродная девчонка! Самая красивая в классе — за три года, что прошли после их выпуска, Ивонна расцвела ослепительной женской красотой. И очень быстро приручила кое-кого из своих бывших одноклассников: ее давний неудачливый поклонник Гонза Гейниц тащил сегодня рюкзак Ивонны, небрежно перекинув лямки через одно плечо, вроде это ему пустяк. А незадолго до обеденного привала и произошел тот мелкий инцидент, который стал крылатой причиной куда более крупных последствий. Гейниц споткнулся, рюкзак Ивонны сполз с его узкого плеча, покатился с крутого склона и остановился лишь, упершись в большой валун.

— Вот растяпа, — добродушно бросила Ивонна. — Тебе бы портфельчик носить с бутербродом да с сатиновыми нарукавниками…

Это было жестоко со стороны Ивонны, но деликатность не относится к числу добродетелей красавиц, устремившихся к карьере кинозвезд.

Бухгалтер Гейниц тогда побледнел, стал серым, как татранский снег в конце лета, его тонкие губы задрожали. Крчма сказал что-то в его защиту, но сразу же и забыл от волнения, хотя эти его слова должны были несколько сбить спесь с Ивонны. Но Гейниц, казалось, еще сильнее осунулся; в смятении принялся он протирать очки, а с ними и глаза, до той минуты восхищенно и потерянно устремленные на недоступный кумир, отвернулся к безучастным татранским вершинам. Как знать, быть может, именно в эту минуту и проклюнулась в нем оскорбленно-мстительная мысль: ну, покажу я тебе, каков этот всеми презираемый, этот униженный слабак, эта цифирная душа Гейниц! Выше, выше, от дождя озябли руки, промокла одежда, и — после дневного похода — все тяжелее ноги; наконец в голубоватом взблеске молнии выступили из тумана очертания Збойницкой хаты. Туристская хижина — это было спасение; образ чашки горячего чаю, витавший перед ними всю дорогу — хотя никто об этом и не заикнулся, — обрел реальность.

— Может, этот шалый уже здесь и преспокойно уплетает свинину с капустой. — Ивонна отвела со лба волосы, промокшие даже под капюшоном.

Пирк дернул ручку двери, и лицо у него вытянулось. Подергал еще. Холодно и пусто — в промежутках тишины между раскатами грома слышался только плеск воды, льющейся из водосточной трубы. Посветили через окно: остывшая плита, на стене несколько сковородок, в углу — забытый детский мяч; все мертво.

Разочарованные, с трудом проглотили слюну — и тут, разом, все поняли, хотя никто этого не высказал: а с Гейницем-то, пожалуй, что-то серьезное…

— Гонза-а-а! — крикнул Камилл.

Все хором подхватили зов, даже девушки своими тонкими голосами. Молния озарила тучи, скалы не успели еще отразить эхо грома, как его покрыл новый оглушительный удар. Что это, гроза возвращается?

Мишь прижалась спиной к деревянной стене хижины, под карнизом, чтобы как-то укрыться от припустившего дождя. Устало закрыла глаза; от всей ее покорно поникшей фигурки исходила безмолвная мольба: хоть глоточек чего-нибудь горячего!

— Проклятый мальчишка. Вы, девочки, подождите здесь, а мы пойдем дальше. Незачем мокнуть всем!

— Нам будет страшно в такую грозу! — пискнула Руженка.

Крчма смекнул, в чем дело: конечно, вокруг высокие горы, но прихоть молний непредсказуема — что, если ударит в хижину? Попытался осветить туман над крышей: есть ли громоотвод? Ничего не разглядел. Да если и есть, разве это стопроцентная гарантия? Поэтому он не стал возражать, когда Ивонна категорически заявила:

— Мы с вами.

Снова в тяжелый путь, в черную неизвестность, под тучами и дождем. Опять ослепила молния, и сейчас же от невероятной силы грома дрогнула под ногами скала. И, словно это было сигналом, дождь превратился в ливень. Крчма чувствовал спиной, что уже и рубашка у него мокрая; из своих рыжих моржовых усов он отжимал воду.

— Гонза! Гонза-а-а!! — кричали в промежутках между ударами грома.

Безмолвный отклик — плеск воды — все сильнее угнетал душу. Крчма с помощью фонарика отыскивал «штайманы»[1]— пирамидки камней, наваленных на заметных валунах. Ориентиры, обозначающие дорогу к Прелому. Но как быть, если они и доберутся до этой крутой седловины, а Гейница и там нет? Крчма не находил ответа на этот вопрос.

Он вдруг поймал себя на том, что эта спасательная экспедиция ему, в сущности, по нраву: человеку широкой души следует и в пожилом возрасте сохранять в какой-то степени романтичность. Страсть к приключениям отдаляет наступление душевной вялости. Впрочем, в каждодневной жизни люди все больше рассчитывают на механических помощников, вместо собственных ног научились пользоваться автомобилями и вряд ли когда расходуют столько энергии, чтоб хорошенько утомиться. А за атрофией икроножных мышц неизбежно следует атрофия самодисциплины и восприятия…

Тр-р-рах! Молния ударила в скалу в двухстах шагах впереди. Руженка ойкнула и села прямо на землю. Перед глазами Крчмы будто осталось ее как бы пульсирующее в шоке лицо с ослепшими глазами. И тотчас новая молния — и где-то слева, во мгле, рухнула со склона лавина камней, только слышалось, как стукаются камни о камни; две секунды тишины — и опять грохот камней, катящихся по склону…

— Так дальше нельзя! — закричал Крчма, в грохоте грома никто его не слышал. — Костер! Надо найти место для костра!

Судьба им улыбнулась: в полусотне шагов оказалось какое-то подобие укрытия под нависшей скалой — там могли поместиться три-четыре человека.

— Камилл! Останешься с девчатами, — Крчма силился перекричать непрестанный грохот грома и плеск ливня. — Не бойтесь, мы за вами вернемся, найдем Гейница или нет! Перед ним выросла Ивонна:

— А вы нам не приказы…

Влепил ей пощечину. При вспышке молнии разглядел ее миндалевидные, широко раскрытые в изумлении глаза; девушка растерянно потрогала свою щеку, но не произнесла больше не звука.

— Пригляди за девчонками, Камилл, как бы не простудились! Надо двигаться, делайте гимнастику — не хватало еще, чтоб сразу трое свалились с воспалением легких! И ни при каких — понял? — ни при каких обстоятельствах не удаляйтесь отсюда хотя бы на десяток шагов, пока мы не вернемся, — не то не завидую тебе! Пока!

Втроем пошли дальше, к очередному «штайману». Будь благословенна чья-то давняя мысль, ее оценишь только в такой вот экстремальной ситуации. Но по этим ли ориентирам, по этим ли «каменным человечкам», совершал Гейниц, назло Ивонне, свой дурацкий поход? Выпороть бы его за это…

— Гонза! Гон-з-а-а-а! Отзовись! Го-го-го!

Гроза чуть ослабела, только ливень хлестал по-прежнему. Раскаты грома уже не так оглушали — или к ним притерпелись, — они будто слились с шумом дождя, и теперь слышался как бы гул морского прибоя, только не такого равномерного. Зато молнии словно раздвигали тучи, их вспышки почти не прекращались и временами было светло как днем.

— Гон-за-а-а-а!

Фонарик Крчмы заметно разрядился, напрасно искал он очередной «штайман». Неужели сбились с дороги? Вернее— с направления, о дороге тут и речи не было. Позади грохнуло, посыпались камни — кто-то свалился в темноте, проехался по склону.

— А, черт… — Крчма услышал голос Мариана в нескольких метрах ниже себя — и одновременно, с противоположной стороны что-то похожее на слабый стон…

Пирк помог Мариану вскарабкаться обратно.

— Стойте! — остановил их Крчма. — Тише!

Какой-то странный писк… Переждали очередной раскат грома.

— Сю-да…

Сомнений больше не было. Крчма водил угасающим лучиком фонаря по скалистой стене, с которой донесся этот зов, от волнения рука его дрожала. Никого! Только груды мокрых, мертвых камней… Небо снова озарилось неверной вспышкой, и вот, в полусотне метров, в стороне, над почти отвесной скалой, скрюченная фигура Гейница, нога его как-то неестественно вытянута и торчит над узким карнизом.

По россыпи камней подобрались под самый карниз, на котором полулежал Гонза. Господи, как он туда попал? Фиолетовый свет озарил склон выше его — теперь все ясно. Гейниц взбирался от Прелома на Восточную Высокую, там его застигла гроза, и он поступил точно так, как поступают все неопытные туристы в Татрах: стал спускаться напрямик, ничего не зная о коварном характере многих гор, склоны которых незаметно становятся все круче, пока не заканчиваются отвесной стеной или карнизом.

— Спасибо тебе за ночную прогулочку! — закричал ему наверх Крчма. — Хвастливый олух, мамелюк египетский, чертов счетовод!

В свете молнии — недоуменно вытаращенные глаза Гейница, он словно не узнавал своих.

Постояли в нерешительности. Отвесная, монолитная, мокрая скала с незначительными неровностями, добрых шесть метров высотой… А у них — голые руки, даже веревки нет!

— Вот бросим тебя тут, посылай потом за пожарными с лестницей! Я аннулирую твой аттестат зрелости, слышишь?!

Прежде чем Крчма успел сообразить, что же теперь делать, Пирк без слов полез вверх. Соскользнул, скатился обратно. И снова полез.

— Не дури, убьешься! — крикнул ему Мариан.

— Что же ты советуешь — оставить его там? — оглянулся вниз Пирк.

Он подтянулся на руках еще на полметра, бесконечно долго искал носком башмака хоть крошечный выступ, Крчма подошел, встал прямо под ним.

— Отойдите, пан профессор[2], коли сорвусь, вам на голову грохнусь!

— Для того и встал.

Потоки дождя хлещут скалу, Пирка, небо вспыхивает и гаснет, где-то в стороне опять с грохотом валятся камни. Мариан встал плечом к плечу с Крчмой, хотя такая страховка дьявольски ненадежна.

Фонарик разрядился совсем, и теперь, как это ни парадоксально, все желали, чтоб молнии, единственный источник света, не прекращались.

Наконец Пирк всполз на узкий карниз, за который, видимо уже в падении, удержался Гейниц.

— Ну, как нам с тобой теперь быть, парень? — донесся сверху прерывистый голос запыхавшегося Пирка. — Знаете что? — крикнул он вниз. — Попробуйте сделать лестницу!

Крчма мотнул головой, чтобы стряхнуть воду с пышных своих бровей. Уперся руками в скалу, предложив Мариану влезть к нему на плечи. Но все равно между вытянутыми руками Мариана и Пирком, усевшимся на карнизе, оставалось три-четыре метра голой скалы. Пирк снял пальто.

— Удержишься, Гонза, коли спущу тебя?

Гейниц бормотал что-то невразумительное. В перерывах между ударами грома слышно было, как ругается Пирк.

— Дай хоть платок носовой…

При новом взблеске молнии Крчма понял его замысел ^ученик сообразительнее учителя — я и то не нашел бы решения так быстро; что ж, каждый человек, с которым я сталкиваюсь, в чем-то меня превосходит…). Связанными накрепко двумя носовыми платками Пирк обмотал запястья Гейница, продел между его рук рукав своего пальто, связал с другим рукавом.

— Повернись на живот… так… Гейниц вскрикнул от боли.

— Ничего, альпинист, придется потерпеть…

Почти безжизненное тело Гейница медленно сползало по скале к стоявшим под нею. Осыпавшиеся камушки били по лицу Крчму и Мариана. Пирк, не обращая внимания на потоки дождя, постепенно отпускал полы пальто. Наконец промокшие полуботинки Гейница коснулись поднятых ладоней Мариана.

— Ни дать ни взять «Трио Сабадос»… партерные акробаты в цирке Клудского… только у верхнего-то столько же огня в теле… как у дохлой собаки… — цедил Пирк, то и дело стискивая зубы от напряженного усилия удержать в руках мокрое пальто с шестидесятикилограммовым грузом,

— Ловите же! — отчаянно крикнул Мариан, валясь вместе с беспомощным Гейницем на камни.

Крчма помог ему встать; Мариан держался за голову — ушибся довольно сильно, Гейница пока положили на плоский валун.

— Нога… наверное… вы… вывих, — еле двигая одеревеневшими губами, бормотал тот чужим голосом, слов почти невозможно было разобрать. На виске ссадина, сквозь большую прореху в штанине просвечивает голое колено с большой нашлепкой засохшей крови. Но очки удержались, только одно стекло выбито. Однако хуже всего выглядела глубокая рваная рана под скулой, загрязненная мелкими осколками камней. Вот тут-то Крчма. здорово разозлился на Ивонну… Да разве внушишь легкомысленной девчонке Плутархово: «Мальчик шутя швыряет камнями в лягушек, но те погибают совсем не шутя, а на деле»? Она, поди, и забыла давно, кто такой Плутарх, разве что путает его с собакой Плутоном…

Рядом с грохотом приземлился Пирк — последние три метра он просто падал; стараясь ухватиться за выступ, окровавил ладонь.

Крчма с Марианом сцепили руки наподобие носилок,

— Обхвати нас за шею!

Но похоже было, что Гейниц и этого не сможет, так у него закоченели руки. Выбившийся из сил Пирк двигался впереди, выбирая дорогу. Кажется, это и называется «спасти кому-то жизнь», подумал Крчма. Только ведь даже такое вот доброе дело, в сущности, не более чем некая модификация эгоизма; оказанное благодеяние вынуждает к благодарности, а обеспечивать себе чью-то благодарность— один из способов утвердиться в чувстве собственной безопасности…

Обратно шли невероятно медленно, россыпь каменных глыб не лучшая дорога для носильщиков, идущих по необходимости бок о бок. К тому же ливень не переставал, Крчма с Марианом часто менялись местами под неудобным грузом. А впрочем, это нам не повредит: всякое напряжение, усилия, потраченные на одно дело, всегда оживляют, повышают способность достигать большего и в других делах…

— Такой мозгляк… елки зеленые, с чего это ты такой тяжелый? — пропыхтел Мариан, когда они в очередной раз опустили Гейница на землю.

— Да он весь водой пропитался, — хмыкнул Пирк.

— Смена караула! — объявил Крчма. Но здоровяк Пирк сбросил свой рюкзак.

— Эдак-то будет проще! — Он взвалил Гейница себе на спину. — Держись крепче, мамелюк несчастный, только смотри не задуши!

Так доплелись до навеса; навстречу им вышли иззябшие девушки.

— А где Камилл?

— Сказал — высадит дверь в Збойницкой хате, хотя бы пришлось рвать динамитом, и попытается разжечь плиту.

— О черт, вся команда вышла из повиновения! — вскипел Крчма. — Ищи теперь и его! Давно он ушел?

— С четверть часа.

Девушки окружили апатичного Гейница. С запада задул ледяной ветер, тучи поднялись выше, ночная гроза догромыхивала где-то за Беланскими Татрами.

К тому времени, как группка спасателей добралась до Збойницкой хаты, дождь, разумеется, прекратился. Далеко на севере временами беззвучно, словно мирными сполохами, еще озарялось чисто выстиранное ночное небо. И Со всех сторон раздавался гул только что родившихся водопадов. Камилл, к своему стыду, все еще бился над дверью хижины — ему удалось отвинтить ножом лишь верхнюю пластинку замка.

— Тебе бы красивыми словами девичьи сердца отворять, выражаясь языком твоей поэзии. А здесь требуется кое-что посильнее!

Пирк отыскал где-то за домом кирку, выбил порог, и после нескольких попыток ему удалось приподнять дверь на петлях.

Внутри еще хранилось тепло после вчерашней духоты; и восьмерым прозябшим, до нитки промокшим путникам тесное помещение показалось земным раем. Зажгли в кухоньке керосиновую лампу, и вскоре в печке забился живительный огонь. Под низким потолком общими усилиями соорудили с помощью веревок некое подобие хмельника, только вместо гроздьев хмеля тут висела мокрая одежка; от нее поднимался пар. Девушки, едва скинув дождевики, принялись обрабатывать раны Гейница; на изрядно распухшую щиколотку наложили уксусный компресс. Ивонна ваткой стала чистить ему страшную рану под скулой, в ней было полно песку. Гейниц, полуотвернувшись, стиснул зубы и крепко зажмурился — спирт сильно обжигал, — но, как истинный герой, и не охнул.

— Пардон, — изрекла Ивонна, закончив операцию; сняв с себя мокрую блузку, она кинула ее на веревку и села у плиты, сияя белоснежным бюстгальтером в свете керосиновой лампы. Измученный Гейниц опустил глаза.

— Ответственность за весь ущерб беру на себя, — заявил Крчма. — Завтра же сообщу полиции в Смоковце обо всем, что мы тут натворили. Все расходы запишем вот на этой бумажке.

Мариан приволок из спальни целую охапку одеял, в них закутали Гейница и уложили возле печи на импровизированное ложе из двух скамеек. Пирк откопал где-то бутылку, вопросительно глянул на Ивонну, дал ей понюхать. Та вскинула руки и издала восторженный клич, достойный многоопытной светской львицы и будущей кинозвезды.

— Very Special old Pale![3] — воскликнула она, прекрасно выговаривая английские слова. — Дамы, господа, тащите бокалы!

В бутылке был, правда, всего лишь ром, но все радостно бросились за рюмками; однако шкафчик с посудой оказался запертым. Первую солидную порцию влили в рот все еще безучастному Гейницу. Когда бутылка обошла круг и вернулась к Крчме, в ней оставалось не более трети содержимого.

— И кофе будет! — весело вскричал Пирк, вытаскивая из рюкзака полотняный футляр от гитары. Сама гитара «отдыхала» в их базовом лагере, далеко внизу, в Спорт-отеле; вместо нее Пирк, ко всеобщему удивлению, извлек из футляра обыкновенный котелок.

Крчма с облегчением наблюдал за суетой вокруг спасительно греющей печки. Да ведь это начал осуществляться их давний уговор! Выпуск этого класса состоялся вскоре после гейдрихиады. Ребята тогда наспех организовали нелегальный выпускной вечер (бедняжкам даже потанцевать не пришлось!) в квартире их знаменитого школьного служителя со странной фамилией Понделе[4] (квартиру эту расширили, открыв обычно запертую дверь в соседний кабинет естествознания). Тогда-то и поклялись друг другу, что после войны, когда можно будет путешествовать без Reisepass'a[5], они совершат большую экскурсию в Татры. И над тортом, испеченным на искусственном меду, над селедочным форшмаком и пятилитровой бутылью из-под огурцов, наполненной домашним вином из перебродивших хлебных корок, не имевшим никакого запаха (вино это великодушно и безвозмездно поставил пан Понделе), ребята расцвечивали мечту об этой будущей, тотчас после войны, экскурсии самыми смелыми прожектами относительно того, какими замечательными яствами набьют они свои рюкзаки. Потягивая в конце пиршества эрзац-кофе из чашек, кружек и стаканчиков из-под горчицы, добытых в буфете пана Понделе, рассуждали, как наварят целую кастрюлю настоящего кофе, чтоб насладиться им среди вольной, мирной природы Татр…

С тех пор прошло три года, и только сейчас исполняли они свое тогдашнее обещание.

— Пусть простят нас ребята, которые спустились в базовый лагерь, но мы заслужили этот кофе! — с такими словами Пирк щелкнул по чьей-то мокрой рубашке, висевшей у него над головой.

Один за другим обрядно бросали в кипяток каждый свою лепту: по щепотке выдохшегося, но настоящего кофе, который хранили всю войну; под конец — гвоздь программы— всыпали туда содержимое маленькой баночки американской новинки «Несс-кафе», растворимого кофе. Столь убийственного напитка, отдающего вдобавок смолистой хвоей (Пирк засунул в свой рюкзак в виде трофея веточку карликовой ели), Крчма не пил ни до, ни после (наверное, эта ветка и придавала кофе вкус скипидара)… Но кто станет обращать внимание на такие мелочи в эйфории успеха спасательной экспедиции?

Один Гейниц, кажется, все еще неспособен был разделить общее настроение. Руженка заставила его проглотить несколько ложечек кофе — он даже не поблагодарил.

Мишь увидела в углу ледоруб; с помощью продырявленного детского мячика, валявшегося там же, да своего головного платка и дождевика она мигом превратила ледоруб в смешного человечка, человечек подскакал к Гейницу — наконец-то тот улыбнулся! Крчма громко похвалил Мишь за скороспелый образчик ее таланта.

В эту минуту Крчма вдруг осознал, до чего же любит он этих своих ребят, которых так основательно изучил за восемь лет их учебы; до чего свободным и как-то по-особому окрыленным чувствует он себя в их обществе! Вот ведь и та солидарность, которую они совершенно естественно, без всякого пафоса, проявили сегодня в критической ситуации, — быть может, тоже отчасти следствие тех нравственных принципов, которые он старался привить им — и которые сам в себе вырабатывал в длительном процессе самопознания. «Gnothi seauton» — высечено на храме Аполлона в Дельфах, по этому же принципу — «Познай самого себя» — жил еще Сократ… Без самопознания я не сумел бы выработать собственных этических норм. Сейчас, ощущая приятную усталость после такого приключения, Крчма особенно ясно чувствовал, что в честном, искреннем отношении к себе и к другим — ключ к счастью, а может быть, и к успеху.

А ребята потягивали черный нектар, этот символ классного содружества, счастливые заслуженной усталостью, которая лишь теперь растеклась по всему телу. Руженка вытащила фотоаппарат и, в надежде, что он не пострадал от потопа, сделала несколько снимков, даже со вспышкой. В печке весело постреливали смолистые поленья, тесное помещение наполнял знакомый, милый сердцу запах (в иных обстоятельствах мы сказали бы «вонь») подсыхающей одежды. Камилл Герольд украдкой бросал из полумрака восхищенные взоры на Ивонну, чья стройная полуобнаженная фигура особенно выделялась в этой суровой обстановке, и даже не подозревал, что такие же тайные, целомудренно-восхищенные взгляды бросает на него самого из-за печки Руженка Вашатова.

От двери сквозило, Ивонна озябла, Камилл услужливо кинулся к своему рюкзаку за свитером, прикрыть ей голую спину, — и вместе со свитером вывалилась из рюкзака отсыревшая газета. Прежде чем он успел помешать, Ивонна подняла ее: что-то привлекло ее внимание на первой полосе

— Нет, что это?.. Стихи Камилла! — Ивонна взмахнула газетой над головой, Камилл попытался отнять ее, но девушка уже ловко перебросила газету Пирку.

— Камилл Герольд, «Меланхолическое», — громко прочитал тот заголовок и начал декламировать первые строчки верлибра.

— Перестань! — крикнул Камилл, бледный от волнения,

— Раз Камилл не хочет — не читай, — сказал Крчма.

— А если не хотел, зачем брал газету с собой? — возразил Пирк, но читать дальше не стал и неохотно вернул газету раздосадованному Камиллу.

Мишь «по протекции» вылила Крчме остатки кофе. При этом что-то стукнулось о дно его алюминиевого стаканчика, и Крчма, к своему изумлению и к бурной веселости остальных выудил из стаканчика кусочек канифоли.

— Ну, спасибо тебе! — Крчма бросил канифоль Павлу Пирку, владельцу котелка и признанному скрипачу; еще в четвертом классе, в те времена, когда над Чехословакией стягивались тучи нацизма, Пирк на школьной вечеринке после «Крейцеровой сонаты» с успехом сыграл «Некогда были чехи юнаками…».

Обнаружение причины того, почему коммунальный кофе, выпитый во славу освобождения, имел странный привкус скипидара, вызвало общую громкую реакцию, Крчма вдруг понял: да ведь они еще, в сущности, дети) В их простодушном веселье вместилось сейчас все — и буйная юность на старте жизни, и ощущение свободы после шести черных лет, и перспектива мирного будущего… И он немножко позавидовал им.

Мариан разливал остатки рома.

— Аккуратней, ты не в Кане Галилейской, нас восемь глоток, а Роберту Давиду полагается двойная, — заметил Ивонна и, как бы спохватившись — но слишком уж нарочито, — закрыла рот ладонью: ну да, выдала Крчме секрет! Впрочем, это довольно старая новость. Горе учителю, у которого нет прозвища! Это доказательство его черствости и нелюбви к ученикам.

— За что будем пить?

Вместо ответа из угла кухоньки донеслось знакомое похрапывание: герой сегодняшнего приключения, обессилевший вконец Гейниц уснул крепким сном виноватого.

— Пожалуй, и нам давно пора на покой, — сказал Крчма.

— В день, когда случилось столько курьезного, спать не полагается!

Все стояли с посудинками в руках, словно ждали какого-то решающего, ключевого слова.

— Пью за то, чтобы в будущем все невзгоды вы принимали тоже как нечто курьезное. И чтоб вы всегда так же естественно, как сегодня, проявляли взаимную солидарность.

Чокаться к Крчме подходили по очереди — посуды было мало, ее передавали из рук в руки. Добродетельная и праведная Руженка Вашатова и раньше-то покашливала, видимо, простудилась во время ночной экспедиции, а глотнув рому, и вовсе зашлась, как того и ожидал Крчма; на глазах у нее выступили слезы.

— Вы — первый мужчина, от которого я получила пощечину, — сказала Ивонна, с восторгом протягивая Крчме свой стаканчик,

— Скромно надеюсь, что и не последний

Мишь подошла последней — ром у нее был налит в крышечку от какой-то баночки из-под косметики. На секунду дольше, чем прочие, глядела Мишь в глаза бывшего своего учителя.

— Что же пожелать вам, пан профессор? — произнесла она совсем тихо, для него одного.

А у него вдруг, с неожиданной остротой, сверкнула мысль и даже легкий морозец пробежал по затылку от предчувствия, что мысль эта в какой-то мере определит его судьбу. В самом деле, детей у него нет и никогда не будет (а он так хотел иметь их!). Что, если он, без ведома и согласия этих вот юношей и девушек, усыновит их, именно этих семерых из его бывшего класса, с которыми судьба случайно свела его нынешней драматической ночью? Усыновит в том смысле, что будет незаметно, но пристально следить за их дальнейшей жизнью, попытается деликатно и ненавязчиво поддерживать с ними дружескую связь, готовый прийти на помощь в случае нужды. Одним словом, попробует и дальше действовать в духе того нравственного обязательства, какое берет на себя учитель, впервые входя в класс: не только учить, но и воспитывать, исподволь внушая ученикам главные принципы этики, основы того, что возвышает биологическую особь до уровня человека, совокупность чего обуславливает его характер: чувство гражданской ответственности, крепкий хребет, честность в труде, терпимость к другим и так далее, а еще — не на последнем месте — чувство юмора, помогающее преодолевать беды и невзгоды…

— Пью за то, чтобы вы, дети, удались мне, — сказал он и залпом осушил свой стаканчик.

I. Любови

Ивонна элегантно взнесла себя на высокий табурет, с такой непринужденностью, словно делала это ежедневно ей вовсе не хотелось показывать своему спутнику, какое наслаждение доставляет ей атмосфера светскости, которая постепенно завладевала ею.

— Главное, не мандражируйте, они такие же люди, как я или вы, — проговорил Борис Шмерда. — Что будете пить?

— Скажем, джин с содовой.

Борис Шмерда заказал две порции у барменши, пани Норы. Без лишней деликатности, с удовольствием оглядел Ивонну. Пускай второй ассистент еще не режиссер — все равно работникам кино дозволено больше, чем обыкновенным жеребцам, которые за грудью, ногами и лицом не видят душу женщины. Работники кино имеют право визуально оценивать внешность, и даже второй ассистент — чертовски важная птица: в случае сомнения он может весьма и весьма повлиять на выбор режиссера (не говоря о том, что со временем сам станет первым ассистентом, а там, глядишь, и режиссером).

— Позвольте один вполне частный дружеский совет, — Шмерда на миг накрыл своей ладонью руку Ивонны. — Для пробы голоса оденьтесь не слишком броско. Понимаете, профессионалы — народ ушлый, они сразу поймут, что вы хотите произвести впечатление, а это скорее повредит вам, чем поможет. У вас такая фигура, что, появись вы хоть в дерюге, все равно любой поймет, какая перед ним драгоценность.

Такая прямота понравилась Ивонне; подобные грубоватые признания скорее доходят до сердца, чем меланхолические поэтичные восхваления Камилла Герольда.

— А что за человек Куриал? Почему-то у меня заранее дрожат колени, как подумаю о нем…

— Напрасно. Иногда он действительно бывает угрюм, замкнут, но поймите, это крупный режиссер, и он имеет право на различные настроения, зато в деле он разбирается, как никто другой, — и без сомнения объективен в отборе кандидатов. Вот вам еще совет: не смотрите на него, ни на кого не смотрите, вообразите, что там никого нет, и оставайтесь самой собой. Тем более что Куриал бывает очень занят, возможно, его там и не будет.

Шмерда повернулся на вращающемся табурете к Ивонне и очень внимательно рассмотрел ее лицо. Нахмурился.

Ивонна забеспокоилась, быстро оглядела себя в том кусочке зеркала, что проглядывал между бутылками на полках бара, но, не найдя в себе ничего такого, что могло бы омрачить настроение, вопросительно обернулась ко второму ассистенту.

— Деточка, вы так потрясающе молоды… — произнес тот неестественно низким голосом.

— Это серьезный недостаток для кино?

Шмерда притворился, будто не слышал, — такого вопроса, как видно, не было в его сценарии; продолжал он тем же мрачным тоном:

— Ведь это грех — беспечно играть столь роскошной весной… Да знаете ли вы вообще, что такое грех?

Ивонна рассудила, что он желает несколько просветить ее на сей счет, и лишь загадочно улыбнулась. Ей нравилась игра. Она чувствовала себя вполне на уровне и сознавала в себе способности, которых никогда не могла развернуть в общении с Камиллом.

— Вы понятия не имеете о том, что такое джунгли кинематографии. И не следовало бы вам никогда узнавать их…

Пан Шмерда, не узнать эти джунгли я могу и без вас. Нет, дорогой, за такого рода спасение я вас не поблагодарю.

— Но вы говорили, у меня есть данные… точнее — именно такие ноги и такие данные, чтоб не пропасть в жизни. И знаете, мне очень хочется заглянуть в эту вашу «Книгу джунглей» для взрослых.

Второй ассистент нерешительно засмеялся с таким видом, будто Ивонна несколько вышла из роли.

— Вдобавок остроумна… Но с этим осторожнее! Остроумие могут позволить себе только уже известные актрисы. — Он опять легонько положил ладонь на ее холеную руку, чтоб отчасти смягчить резкость слов. — Но ничего! Все это войдет в норму. Ну что, поехали, как говорят пивохлебы? Пани Нора, еще две рюмки!

Оркестр заиграл послевоенную новинку — лембет-уок. Борис Шмерда и Ивонна пересели за столик на двоих под

<- возможно пропуск —>

— Я хочу еще предупредить вас о довольно важном деле, Ивонна — разрешите мне так называть вас? Завтра вам могут предложить сыграть какую-нибудь маленькую, очень простую сценку. Например, будто звонит телефон и вы услышали нечто очень приятное, скажем, звонит человек, которого вы ждали с нетерпением. Положив трубку, вы должны мимикой, жестами выразить радостную реакцию, допустим, пройтись по комнате, показывая одними движениями, как вы счастливы предстоящим свиданием. Одним словом, надо обладать известной культурой движения, элегантностью, обаянием. Я мог бы показать вам несколько жестов — как правильно повернуться, чтобы юбка слегка колыхнулась, чтоб это выразило оптимизм, очарование молодости… — Шмерда обвел взглядом бар. — Конечно, здесь это трудно сделать. Жалко, что мы не могли встретиться вчера, времени было бы больше… Но мы еще успеем: давайте сейчас уйдем отсюда и заглянем ненадолго ко мне…

Ага, наконец-то выложил свои карты. Ивонна немножко растерялась, но проглотила слова протеста, и Борис Шмерда подозвал официанта:

— Счет, пожалуйста!

За окнами такси проносился ночной город, угловой дом на верхнем конце Вацлавской площади еще лежал в развалинах, обгоревший во время майского восстания фасад радиоцентра еще хранил пробоины от снарядов.

Видишь ли, приятель с начинающейся плешью (много любишь — прическу губишь), насквозь я вижу тебя с твоей «культурой движения»; вообще элегантность и обаяние женщины лучше всего оценишь, когда она, например, в купальнике, ты ведь намекнул об этом? Ну, а мой купальник еще не вынут из рюкзака после той удачней экскурсии в Татры с Робертом Давидом, и где мне взять другой в два часа ночи, да еще в твоей холостяцкой гарсоньерке? Однако— взялся за гуж…

Борис Шмерда великодушно оставил таксисту сдачу с сотенной бумажки (женщины, которых провожают в такси, рассматривают королевские чаевые как эквивалент заинтересованности кавалера) и достал из кармана ключи

Не очень-то это честно по отношению к Камиллу — сколько чувства отдал мне бедняга поэт, и бессонных ночей вдобавок, тогда как этот рутинер расщедрился всего на пару рюмок джина да на такси… Но так уж оно водится на свете, высокая цель достигается куда менее высокими средствами… Не бойся, Камилл, я не стану тебе об этом рассказывать, чтобы лишний раз не ранить твое страждущее сердце; да ведь ничего и не случилось, день-другой — и я забуду, а ты прочтешь мне на скамейке в Страговском саду свои новые стихи. А вообще-то впредь тебе следует знать: все бабы сволочи.

Крчма безуспешно искал у себя в кабинете затерявшиеся листки с заметками к начатой литературоведческой статье. Впрочем, он не очень и торопился: дома сегодня очередной траурный день, как в каждую годовщину смерти Гинека. С утра у Шарлотты — чего и следовало ожидать— разыгралась мигрень, лежит теперь пластом в темной комнате, освещаемой лишь двумя свечками перед большим портретом Гинека, — сама как мертвец. И ничего не ждет Крчму дома, кроме укоризненных взоров жены.

Он не нашел нужных листков даже на самом дне ящика. Вместо них вытащил групповую фотографию: сорок второй год, выпускники восьмого «Б». Который же это по счету класс, доведенный мной до выпуска? Всмотрелся в знакомые лица, и легкая меланхолия овладела им. Бывают не очень удачные классы, ни рыба ни мясо, если брать их как целое; в них нет искры коллективизма, нет ярких личностей, будущих деятелей — а я дерзаю угадывать их опытным глазом знатока юных душ, своей интуицией, которую с гордостью считаю безошибочной. И бывают другие классы, выше среднего уровня; они врезаются в память, а некоторые ученики — и в сердце. И впереди всех четко рисуется выпускной класс сорок второго года.

Крчма обводил взглядом эти юные лица — всего три года прошло с тех пор, а какая необычная судьба выпала некоторым из них! (Бедный Цирда со своим лихим чубом — он погиб первым, и так нелепо, безвременно, где-то в Дортмунде, когда после налета убирали бомбы замедленного действия… Мариану повезло больше — остался невредим, пробыв два с половиной года в концлагере Ораниенбург…) Но больше всего тянет Крчму к этой недавно избранной им Семерке, а среди них — он поймал себя на этом с легким чувством стыда — к девочке Миши. Теперь он живо представил ее себе: ведь все восемь лет устремлялся к нему с первой парты — словно символичной была эта близость к учительской кафедре — ее серьезный, немного грустный взгляд. Шли годы, и во взгляде этом все возрастала особая, тихая и {да простится мне мое тщеславие) восторженная привязанность ко мне. Какой странный контраст между ее мальчишеским — иной раз нарочито мальчишеским — обликом и непритворной девичьей нежностью! Нет, она не просто кажется нежной, такова она и на самом деле. Глядя на Мишь, невольно подумаешь, что она и в семьдесят лет останется такой же девически-нежной. С первого класса она нередко играла на уроках, но, если других я легко мог одернуть за невнимательность, делать замечание Миши я просто не находил в себе решимости. Девочка, бездумно как-то, умела создавать из подручного материала совершенно неожиданные вещи. А на подлинный талант, надеюсь, у меня отличный нюх! Временами у Миши появлялся какой-то отсутствующий взгляд— быть может, она пребывала в каком-то ином мире… Зато, если кто-то нуждался в ее помощи, Мишь мгновенно оказывалась рядом, как всегда участливая. И в участии этом не было и тени эгоизма.

А через два ряда от нее — рыцарь Мариан Навара. Словно некий суверен, он выше всякого обращенного к нему девичьего интереса, равнодушный, немножко снисходительный и в то же время ласковый и внимательный ко всем. Силой своей личности — некоронованный король класса, всеми уважаемый юный мужчина (да, уже и в седьмом, и в восьмом классе — мужчина!) — вдобавок с ореолом героя после недавней экскурсии в Татры (а волосы его едва отросли на три сантиметра после возвращения из концлагеря). В чем-то, впрочем, Мариан походит на Мишь: тоже часто «пребываете где-то в другом мире, хотя это и не мир фантазии: от Мариана так и веет чувством реальности. И это лучше всего проявилось, когда война сыграла с ним довольно жестокую игру: родители Мариана в тридцать девятом эмигрировали в Англию, какой-то родственник должен был отправить мальчика следом за ними, но уже не успел. Целый год Мариан самостоятельно добывал себе средства на пропитание (достойно уважения для ученика пятого класса гимназии). Потом, стараниями своего однокашника Пирка, Мариан был фиктивно усыновлен одним человеком, но попал из огня да в полымя: приемного отца, коммуниста, схватило гестапо, а вместе с ним и Мариана, только что закончившего гимназию.

Во втором ряду, третье слева — продолговатое лицо с медлительно-задумчивым взором: Камилл Герольд (не только его тонкое лицо, но даже само имя как бы предрекает ему гарцевать на Пегасе). Углубленный в себя поэт класса и сочинитель поздравительных речей; в паре с Мишью дважды в год преподносил мне букет гвоздик: первый — в день святого Франциска (мои именины, это чтоб я не вызывал к доске праздника ради) и второй — в конце учебного года. Красота Камилла не должна внушать сомнение типа „so schon, so blod“![6] Для своего возраста Камилл весьма образован и интеллигентен, наделен чуткой мыслью. В несколько беззащитном выражении его глаз ясно читаю, что бывают у него мгновенья, когда сам он видит себя рыцарем Печального Образа. Печаль затаилась где-то в глубинах его души, и эту сущность не закрывает даже внешний налет светскости, который Камилл носит в качестве защитного панциря для своей ранимости.

По каменным плитам школьного коридора близились знакомые шаги, слегка прихрамывающие в ритме синкопы — следствие ранения в первую мировую войну. Действительно, в кабинет вошел пан Понделе.

— Чего я к вам зашел, — объяснил он свое появление. — Вскорости должна заглянуть девчонка Мандёускова из вашего бывшего класса. Потому как я знаю, вам приятно будет повидаться с ней, а она, поди, торопится, как всегда, то я и сказал жене, пускай присылает ее прямо сюда. Фамилия „Мандёускова“ прозвучала как-то чуждо: для Крчмы в классе всегда были только Ивонна или Мариан, Камилл или Руженка и так далее; он обращался по имени к некоторым из них, даже когда они на выпускных экзаменах предстали перед комиссией, возглавляемой немецким инспектором школ. Исключение — никто не знает почему — с самого начала составлял только Пирк. Его фамилию Крчма произвел в дружеское обращение, как если б это было просто имя.

— Да вы садитесь, дядюшка. Что же это за дела у вас с Ивонной?

Пан Понделе через плечо Крчмы скептически глянул на фотографию класса.

— Оно и видать, в точку попал. Вы ведь досель не можете забыть свой знаменитый восьмой „Б“.

(Из всех преподавателей к одному только Крчме пан Понделе обращался без отчужденного и безличного „пан профессор“, и Крчма ценил это.)

— Так ведь и вы их не забываете, пан Понделе; а то не пустили бы их в свою квартиру, не отдали бы свое вино для выпускной вечеринки!

— Положим, и следующим выпускам от меня кое-что перепало, — нахмурился служитель. — А что касается дел, — вернулся он к вопросу Крчмы, — то дела — это когда выгоду получают обе стороны. От девчонки же Ивонны мне одни только хлопоты. Теперь ей, видите ли, понадобилась копия аттестата зрелости. Вот я и был такой добрый, побегал, выцарапал, да еще с печатью нотариуса.

— Да уж, у Ивонны всегда был талант заставить служить себе кого угодно. — Крчма нашел взглядом на фотографии ее красивое, в высшей степени фотогеничное лицо, обрамленное пышными золотыми волосами.

— Ну, вы-то выражаетесь больно уж благородно, а я сказал бы попросту: выдрессировала девка целую свору собачонок… Даже за стаканом молока с булкой для нее бегали, бывало, мальчишки на большой переменке! Да после уроков таскали ее портфель с книжками до самого дома!

— Это еще что! — Ивонна, словно принцесса какая, раздавала мальчишкам право делать за нее уроки по математике! И в школе списывала задачки у Миши, сочинения сдувала у Камилла. Зато она способна к языкам: немецким, хоть и без охоты, овладела хорошо, английским же, насколько мне известно, — просто отлично. Только русский алфавит — это она учила тайком, во время войны — никак не могла одолеть.

— А попомните мои слова: девчонка эта добром не кончит. И мальчишка Герольд тоже — думаете, не знаю я, как на больших переменках девчонки из младших классов на него глаза пялили? И не говорите мне ничего — красивый, да еще богатый! Нет, нехороша такая комбинация для жизни…

— Не городите чепухи, пан Понделе. Вы этих мальчиков и девочек знаете разве по тому, как они у вас молока на полтинник покупали, и видите их сквозь облако сигаретного дыма в уборных, да судите еще по тому, что они вырезали на партах, в том числе и неприличное. А я разглядел их души, понимаете? И если вы так уж критически к ним относитесь — с чего бы вам тогда было вскрывать перед выпускными экзаменами отмычкой шкаф в учительской, чтобы раздобыть для них темы сочинений по немецкому? Знаете, какого труда стоило мне тогда отговорить не в меру ретивого преподавателя немецкого, который хотел доложить об этом ландрату?

— А это другое дело, это был патриотический долг, но теперь девчонка Ивонна превратила меня в мальчика на побегушках, и я, болван, полдня мотаюсь по разным учреждениям, а все ради ее грешных шалых глаз, чтоб вы знали, пропади оно все пропадом!

Щелкнула ручка двери — интересно, какой вид будет у пана Понделе, ведь Ивонна не могла не слышать за дверью его слов! Но вместо Ивонны вошла другая. Ну, это еще большая радость, чем если б явилась златоволосая красотка!

— Здравствуй, Мишь! Рад, что вы договорились встретиться здесь, у меня.

— Я всего лишь доверенное лицо, пан профессор. Ивонна хотела прийти лично, пан Понделе, — Мишь обернулась к служителю, — но ей помешало какое-то неотложное дело…

— Я с вами, девчонки, скоро рехнусь! — хлопнул себя по колену пан Понделе. — Вот вам бумажки барышни Ивонны, и передайте ей мое почтение, а сигаретки американские заберите, пускай их мадам сама выкурит за мое здоровье, я предпочитаю наши „партизанки“. Поклон! — И он в самом деле демонстративно поклонился в дверях.

Крчма усадил Мишь в кресло — как хорошо, что он сегодня задержался здесь! С удовольствием смотрел он на девушку, разглядывая ее несколько необычное платье — одета, как всегда, вроде чуточку небрежно, даже немножко по-домашнему, и все же части ее одежды, на первый взгляд совсем разнородные, всегда объединены какой-то внутренней гармонией — примерно как предметы на натюрмортах старых голландцев. Дома у Миши не все благополучно, она постоянно нуждается в деньгах, и это платье, видно, сама сшила из занавески или чего-то в этом роде, и вот — выглядит в нем как художница из „О де маго“, хотя никакая она не богема — напротив, в школе всегда была добросовестна и аккуратна до педантизма…

— Зачем Ивонне копия аттестата?

— Она хочет поступить в два института сразу. Ивонна? Та самая, которая с грехом пополам сдала на аттестат зрелости, с помощью товарищей, всех святых — и благодаря тому, что патриоты-учителя в тяжкие годы гейдрихиады не очень придирались к ученикам!

— И одно из этих учебных заведений — актерское, правда? Не знаю только, хватит ли у нее выдержки, чтоб закончить хоть одно. Склоняюсь к мнению, что для того, как она намерена использовать свою внешность, никакого института не требуется. Однако уже собираются открыть Академию, и если кому и следует туда пойти, так именно тебе, Мишь.

Она удивленно выпрямилась.

— Да что вам в голову пришло, пан профессор?

— Во-первых, я опираюсь на свою способность многое угадывать, а она редко меня обманывает. Во-вторых, могу привести совершенно конкретные доводы. Но не выпить ли нам кофе за разговором?

Мишь, взволнованная, поднялась с кресла и стала собирать посуду для кофе.

По коридору студенческого общежития близились знакомые нетерпеливые женские шаги. Мишь подняла голову от тетради. В дверь решительно постучали.

— Приветик, Мишь! Удивлена? Наконец-то я тебя застала.

— Ты?.. Ну, это еще ничего!

— Вот так приветствие! Ты что же, всерьез прячешься от подруги? Твоя мамаша довольно сурово отделалась от меня — не знает, мол, где теперь живешь, и баста. Пришлось мне напрячь все свои little grey cells[7], чтоб разыскать тебя.

Мишь отложила тетрадь.

— И очень похвально. Хотя бы потому, что я рада сделать перерыв — от всей этой учености у меня глаза на лоб лезут.

— Вот ты и исправила свой промах. Впрочем, вежливость всегда была твоей сильной стороной. — Ивонна кивнула на тетрадь. — Неужели и для того, чтобы возиться с куклешками, необходимо зубрить?

Стало быть, сохраняется традиция легких словесных перепалок, определявших в основном характер нашей старой дружбы, — даже несмотря на то, что Ивонне так давно ничего не было от меня нужно…

— Я тоже думала — достаточно отличать Кашпарека от волшебника; но Роберт Давид — ты же знаешь, какой он демагог, — заставил меня совершенствоваться в этом деле на высоком уровне. Так что я только теперь поняла, что кукла есть „материальный сценический символ, являющий собой драматический персонаж и руководимый, прямо или опосредованно, кукольником“.

Ивонна непринужденно уселась на аккуратно застланную кровать,

— Какова ирония: теперь в Академию искусств поступаешь ты, а не я. Ты себе не представляешь, какое родео устроили мне родители, когда я хотела туда записаться! Оказывается, мама уже разболтала по соседкам, что я буду учиться в медицинском: звание „доктор медицины“[8]— мечта всей ее жизни. Она, понимаешь, ходит в приемную врача, как другие ходят в кафе, — это заменяет ей светское общество. Впрочем, маму можно бы уломать, но отец… Артистка для него — все еще комедиантка с сомнительной перспективой… Мои предки по-прежнему видят в актерах бродячую шайку голодных скоморохов, от которых в деревнях запирают кур и после которых все местечко страдает венерическими болезнями. Так что мне, видимо, придется податься в медицину, если я не хочу, чтоб на моей совести была безвременная кончина папочки. Но это просто тактический ход: потом я все равно поступлю в Академию.

Мишь без всякой зависти смотрела на подругу: кому же там и место, как не этой ослепительной красавице?

— Выпьешь чего-нибудь? Коньяк, виски, джин, водку, сливовицу? Выбирай что хочешь, тем более что из всего этого у меня есть только чай. — Мишь вынула жестяную коробочку, потрясла ее. — Пожалуй, на две чашки наберется.

— Ну вот, а мне после такого расстройства хотелось бы чего покрепче… Ладно, давай хоть чай!

Ивонна прошлась по комнате; здесь стояли две кровати, на Мишиной покоилась аккуратно прикрытая одеялом кукла. Гостья помогла распутать шнур электрической плитки.

— Как у тебя дома? — спросила Ивонна. Знаю я, на что ты намекаешь…

— Ох, опять я такого натворила — такова уж моя судьба! — ответила Мишь и далеко ушла куда-то в мыслях.

— Подруга, кое о чем я в состоянии сама додуматься, но на сей раз ты требуешь от меня слишком многого, — заговорила Ивонна, когда молчание Миши затянулось.

— Ах, да. Ну, так теперь я окончательно лишилась отца.

Заинтригованная Ивонна подняла брови.

— Этот мамин Виктор начал здорово меня раздражать, я и вздумала открыть папе глаза, и знаешь, что он сделал? Чтоб его оставили в покое, взял да и перевелся в провинцию, куда-то в пограничный гарнизон. А я под одной крышей с мамой существовать не в силах, вот мы и разбежались…

А иначе в твоей семье и быть не могло, читалось на лице Ивонны: довольно старый отец и на много лет моложе его мать-мачеха…

— При всем твоем интеллекте ты всегда служила примером того, как не следует поступать…

— …сказал Роберт Давид. К сожалению, оба вы правы.

— А кстати: как же…

Ивонну прервал резкий голос из маленького настенного репродуктора: привратница звала кого-то к телефону.

— А для этого надо вот тут кое-что иметь, — выждав, когда репродуктор смолкнет, постучала себя по лбу Мишь.

Ивонна даже заморгала:

— Ох, я почти забыла, что ты умеешь отвечать на невысказанные вопросы!

— Ты ведь хотела спросить: как же мне дали общежитие, когда у меня в Праге есть квартира?

— Именно так! А теперь я попытаюсь прочитать ответ по твоей цыганской рожице: ты прописалась по месту жительства отца, где-то на Шумаве, и как иногородняя…

— Видишь, оказывается, даже красавицы могут быть умницами. Да, пока я учусь, крыша над головой у меня будет. А что потом — вилами на воде писано.

— Подцепишь господина с виллой и мотоциклом.

— Если его не перехватишь ты.

— Да нет, подруга, я его, пожалуй, у тебя не перехвачу, — задумчиво протянула Ивонна.

Она заходила по комнате, попробовала потянуть за шнур шторы — действует ли; кукле на кровати выпростала из-под одеяла ручки. Села, перекинула ногу па ногу. Теперь сообщит что-то важное — угадала Мишь, но, не дожидаясь этого, бросила:

— Буду скучать по отцу, а он, наверное, по мне…

Все-таки Ивонна хорошая подруга: каждая из нас может задумываться или болтать без умолку — другой это не мешает.

Закипела вода, Мишь приготовила чаю. Ивонна наконец решилась:

— Не знаю, подружка, а дело-то, сдается, сорвалось…

— Какое дело?

— Да проба голоса в Баррандовской студии. Недаром утром просыпаюсь, а по стенке от меня удирает паучок. Spinne am Morgen — Kummer und Sorgen[9] как говорили древние римляне. Завели меня в какую-то студию, совсем без окон, только юпитеры да черные стены — мне даже подумалось, именно так должны были выглядеть застенки гестапо в Панкраце. Явился молодой режиссер и еще какие-то типы. Борис, чтоб подбодрить, показал мне за их спинами, как он держит за меня большой палец…

— Какой еще Борис? — Ах да, ты не знаешь: Борис Шмерда, второй ассистент. А режиссер говорит: расслабьтесь, спокойно, ничего страшного, и не знаю ли я какие-нибудь стишки, все равно какие, по моему выбору. Ну я, естественно, и выперлась с Балладой номер тридцать (в лирическом токе) Роберта Давида, радуюсь, как дура, что не явился Куриал… Начинаю:

Золушкин взор — мое утешенье. Золушке незачем ключ и замок: нет ни нарядов, ни украшений. А что хрустальный есть башмачок, мачехе, бьющей ее, невдомек

Тут кидаю многообещающий взор на режиссера — а тот сидит каменный, как памятник Палацкому… И вдруг отворяется дверь, и входит сам Куриал. Продолжайте, говорит, потом познакомимся. Продолжаю:

О красоте ее есть разные сужденья, да нам-то что до них!.. Зажги огонь, — жду не дождусь, мой друг, освобожденья.

И вдруг слышу самое себя — будто не я все это говорю, а какая-то корова. А Куриал — нога на ногу, рука на спинке кресла, и я только сейчас замечаю, что в углу — камера, юпитеры погашены, и крутится там магнитофонная лента.

А на булочки кто ж не лаком,

коль они и румяны, и с маком..

Читаю так, как, бывало, во втором классе, у доски, в глотку: „Матушка скончалась, спит в сырой земле“… И чувствую — сама-то я румяная булка, красная, как наша Руженка Вашатова, а над головой — микрофон, будто утренний паук, спускается на меня, и он регистрирует весь этот ужас, и, что бы я сейчас ни сказала, не только может, но и обязательно будет обращено против меня.

Какие светлые, должно быть, сновиденья у тех, кто спит под крышкой гробовой… Жду не дождусь, мой друг, освобожденья.[10]

В общем, доблеяла, во рту будто опилки, в голове туман, перед глазами только одно лицо Куриала… Наступила жуткая тишина, молодой режиссер послал за коньяком, а Борис незаметно скрылся. Навсегда. Если б я хоть умела рухнуть, это, может, как-нибудь очеловечило бы мертвящую атмосферу, но я, к несчастью для себя, реветь не умею, а притворяться, будто плачу, не решаюсь перед этими профессионалами… Еще мне велели прочитать кусок из монолога Офелии, потом пару строк из „Серебряного ветра“ и повторить их по памяти перед микрофоном — тут я вдруг ожила, даже прибавила несколько слов, которых нет в тексте. Дело начало поворачиваться к лучшему, Куриал даже улыбнулся. А я все стараюсь показать эту самую культуру движения, как мы накануне репетировали с Борисом, но этого от меня не требовалось. Тогда я предложила им пластинку с песенкой, которую напела, пластинку-то я с собой принесла, но, честно говоря, интереса они не проявили: теперь, мол, после войны, песенок в фильмах не будет, а если и будут, то при нынешней технике их могут петь за кадром те, кто умеет… Да ты меня не слушаешь?!

— Глотаю каждое слово! — А если слушаешь, зачем складываешь из салфетки лошадку?

— Потому что мне удалось сложить ее совсем по-новому. Но я не упускаю ничего из твоего повествования.

— Под конец они очень сердечно со мной простились и сказали — дадут, мол, знать. В коридоре я разговорилась с уборщицей, та по ошибке влетела в студию и немного послушала меня. Она и говорит — а вы не расстраивайтесь, барышня, кто тут впервой, все волнуются, наши уже к этому привыкли. Не бойтесь, все будет хорошо. После чего она намотала мокрую тряпку на щетку и спрашивает: ну, а пан Куриал сказал что-нибудь? — За все время ни словечка, отвечаю. Ну, тогда выбросьте это дело из головы, отрезала уборщица и начала протирать пол. Так что теперь я понятия не имею, что будет дальше. С тех пор не могу дозвониться и до Бориса.

А „Баррандов“ — прямо лабиринт, вечно меня переключают туда, откуда он только что вышел, или еще не пришел и не звонил, а дома у него телефона нет. Дни бегут, и я начинаю подозревать, что отнюдь не потрясла мир в этом застенке…

Тем временем Мишь вынула из вазы засохший цветок, чтобы выкинуть его, и, сама того не заметив, смастерила его что-то похожее на экзотическую птицу.

— Не вешай головы, может, у киношников так принято — не торопиться с ответом.

— Пардон — чтоб я да вешала голову? Или ты меня не знаешь? И, может, я все-таки поступлю на медицинский. Чтоб поддразнить судьбу, понимаешь? — уже менее агрессивно закончила Ивонна.

Вышло из туч предвечернее солнце, лошадка из бумажной салфетки отбросила на стол причудливую тень. Да ведь такая конструкция может означать перелом в традиции производства бумажных лошадок… Открыла бы Ивонна еще кому-нибудь свое сердце так, как мне?.. Но наша дружба логична: я еще не слыхала, чтоб дружили две красивые девчонки; одна из них всегда для контраста, для фона, на котором еще ярче выступают преимущества другой (в данном случае — буквально). Звезды среди звезд слабо светят — и еще меньше греют. Но, видимо, даже чешские Риты Хейуорт испытывают потребность исповедаться иве. А я в любом случае пожелала бы Ивонне успеха…

Мишь надела накрахмаленный полотняный жакет в широкую розово-бежевую полосу и отправилась из дому. Вполне могла бы обойтись без этого неприятного поручения! Служить отдушиной — ладно; но бегать на посылках? Если б еще это ценили! Приветик, Мишь… (Такой знакомый энергичный альт!) Помнишь ли еще, что нам внушал Роберт Давид? Один за всех и так далее. За всех — ну, это, пожалуй, многовато, но за одного, вернее, за одну — с этим справиться можно. „Сделаешь это для меня, дорогая?“ — Уже в самом тоне, каким это произнесла Ивонна, звучала уверенность, что Мишь не откажет, — в ее тоне не было и следа просительное.

Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой: в этом — все законы человеческих отношений, сказал как-то все тот же Роберт Давид, в который раз отбросив планы урока и вместо склонения неправильных французских глаголов занявшись душой человека — это доставляло ему (а честно говоря, и нам) куда больше удовольствия. Ладно. Но интересно, вспомнит ли кто-нибудь это правило, когда нуждаться в помощи буду я?

Ах, этот Роберт Давид! Имя его — вроде заклинания для Миши, причем для нее — в гораздо большей степени, чем для остальных. Еще в школе, перед тем как ему войти в класс, она испытывала странное волнение, будто вот сейчас откроется какая-то главная истина, касающаяся ее одной. Эту главную, только одной ее касающуюся истину Мишь, впрочем, так никогда и не узнала (или их было слишком много, они годились для кого угодно, а потому— только не для Миши), но взволнованное ожидание не кончалось.

За стеклянной стеной ректората толпилось много народу; наверное, оформлять запись новичков помогали студенты.

— Мариан! — вдруг крикнула Мишь так, что пожилая дама за окошком демонстративно вскинула руки, вроде бы прикрыть оглушенные уши, но только поправила очки.

Мариан недоуменно оглянулся — голос-то знакомый, а вот в окошко ему была видна только талия окликнувшей его, опоясанная кожаным поясом. Он вышел в коридор.

— Мишь! — с непритворной радостью раскрыл он объятия. — Вот не думал, что и ты явишься пополнить наши ряды!

Не могу же я здесь, на людях, объяснить, что пришла записывать Ивонну, которой, видите ли, помешало явиться лично что-то чрезвычайно важное, ну просто жизненно важное дело! (Хотя сегодня, между прочим, последний день записи!)

— Хвала судьбе, столь ко мне благосклонной!

— Ты о чем?

— В гимназии ты всегда сидела за первой партой слева, а я — за последней справа, более удаленных друг от друга мест в классе не было. А здесь каждый садится, где хочет. По крайней мере знаю теперь, кто будет моей соседкой!

Мишь потащила его к скамье в коридоре, объяснив по дороге, что явилась она, к сожалению, не ради себя, а ради Ивонны.

— Подружка моя задумала обмануть судьбу, записавшись на медицинский, я ей только помогаю.

— Ты сказала „к сожалению“?

Мишь перевела разговор. Не признаваться же, что меня вдруг увлекла такая картина: внимательно-сдержанный Мариан сидит рядом со мной на лекциях. И так каждый день!

Храм святого Микулаша сиял на солнце неземной красотой — прекраснейшее на свете барокко…

„…Описание, хоть и не непосредственно, должно раскрывать картину внутреннего мира героев, в противном случае оно — балласт в современной прозе…“ Камилл снова углубился в „Теорию литературы“ Лукача. Ивонна, пожалуй, права: мой талант скорее раскроется в прозе… Вот прочитаю на сборнике стихов, черным по белому, собственное имя — и займусь теорией перед первыми опытами в прозе..

Бамм!.. Четверть шестого. Ивонна никогда не отличалась точностью, но она имеет право даже на нечто большее, чем традиционные четверть часика опоздания, с этим согласится любой. Единственный, кто, пожалуй, не признал бы за ней такого права, — мой отец. Он первым является в магазин, последним уходит, и горе той продавщице, которая опоздает на две минуты. Сегодня утром Камиллу даже жалко стало отца, когда тот покорно вздохнул: такое налаженное, процветающее заведение на главной улице, а единственному наследнику до него и дела нет… Но папа — молодец, он давно примирился с тем, что душа сына выше земных радостей, а может, даже выше весьма активного сальдо, или как там это называется в годовых отчетах! Быть может, папа подыщет со временем способного, до мозга костей честного управляющего, который когда-нибудь, когда старого хозяина уже накроет гранитная плита фамильного склепа на Ольшанском кладбище, будет не слишком обворовывать наследника, витающего в облаках…

„…Содержание определяет адекватную форму, а не на-оборот. Между содержанием и формой не должна возникать тягостная диспропорция, как между тощим телом и одеждой для толстяка…“

Строчки бежали перед глазами Камилла, не обретая смысла. Что могло задержать Ивонну? Киностудия — таинственные дебри, там, конечно, не придерживаются обычных рабочих часов, быть может, начинают и кончают позднее.

Бамм!.. Бамм!.. Половина шестого. Нет смысла вчитываться в теорию литературы, когда я не способен уловить ни единой мысли.

Камилл стал прохаживаться по дорожке. Нет, настолько Ивонна никогда еще не опаздывала. Храм с его зеленым куполом вдруг потемнел: солнце зашло за темно-синюю тучу.

Орхидея в шелковой бумаге… Как-то это выходит за привычные рамки, да и перед родителями будет немножко унизительно: нести цветок домой, хранить его до завтра в вазочке и потом снова заворачивать в шелковую бумагу… Первая же проходившая мимо девушка оказалась довольно привлекательной.

— Разрешите преподнести вам?

Она остановилась, смущенная и недоумевающая.

— Но почему?.. Ведь это… это ужасно дорогой цветок!

— А может быть, для подношения вам — слишком дешевый…

Девушка покраснела, улыбнулась, польщенная, и не сразу нашлась, что ответить.

— И вы ничего за него не хотите?

— За подарки отдачи не ждут.

Он подал ей орхидею, слегка поклонился и пошел прочь, спиной ощущая растерянность девушки. Через два десятка шагов обернулся — девушка все еще стояла на том же месте с орхидеей в руке и озадаченно смотрела ему вслед. Камилл помахал ей и скрылся за кустами жасмина там, где дорожка поворачивала.

Внезапно остановился как вкопанный. А вдруг… „В пять на нашей скамейке, а если дождь — в нашем винном погребке за кондитерской…“ Дождя, правда, нет, но, может быть, Ивонна просто перепутала?

Мчался вниз по Семинарскому саду, словно на состязаниях. Хоть тут-то судьба подворожила! Как раз нужный трамвай — вскочил на ходу. И столь же рискованным образом спрыгнул, не доезжая до остановки, прямо напротив кондитерской отца.

— Меня не спрашивала одна моя школьная знакомая? Белая наколка качнулась отрицательно:

— Пока нет, пан шеф…

— Принесите мне сюда виски с содовой. Большую порцию!

Только теперь Камилл огляделся. За столиками в дальнем зале сидели двое, и один из них, потягивавший вино из бокала, оказался, к изумлению Камилла, Франтишеком Крчмой!

— Пан профессор! Какая честь для заведения Герольда! (До сих пор Крчма не принадлежал к завсегдатаям герольдовского погребка.)

— А вот и молодой пан шеф — я как раз о тебе думал, Камилл. — Крчма распушил свои рыжие усы. — Знакомьтесь: мой бывший ученик пан Герольд. Редактор „Новой смены“ пан Валиш.

„Пан Герольд“ — как странно звучит это в устах Роберта Давида! Надеюсь, что в личных отношениях я никогда не стану для него паном… Камилл вспомнил: в журнале „Новая смена“ Крчма время от времени помещает краткие театральные рецензии или мелкие очерки из культурной жизни. Не там ли, кстати, вышла когда-то в нескольких номерах его монография о каком-то французском поэте, только о каком именно?..

Крчма в своей обычной, немного насмешливой манере стал расспрашивать о философском факультете; странно— это выходило у него как-то формально, и Камилл отвечал рассеянно: невзначай косился на часы, оглядывался на дверь. Две девушки за соседним столиком доедали бутерброды, та, что покрасивее, чем-то напоминала Ивонну. Она впилась в Камилла любопытным взглядом, незаметно указала на него подруге; обе склонили друг к другу головы, о чем-то зашептались, быть может, им импонировал светский жест, с каким он заказал себе виски. Потом девушки ушли, та, что покрасивее, еще обернулась в дверях и улыбнулась Камиллу.

— Вполне возможно, что с нами сидит ваш будущий автор, — обратился Крчма к редактору. — Камилла Герольда уже печатают в газетах!

Как уже бывало не раз, и в этих словах прозвучала невольная ирония. Жаль, что вы себя не слышите, но этими словами вы оказываете мне медвежью услугу, пан профессор, подумалось Камиллу. Хотя прекрасно понимаю, что хотите мне помочь!

— Проза? — неуверенно спросил Валиш.

— Поэзия, — ответил за Камилла Крчма. Редактору литературного журнала следует быть лучше информированным, с легким разочарованием подумал Камилл. — Причем поэзия, у которой нет ничего общего с современными послевоенными излияниями, — продолжил Крчма, — которые порой просто невозможно читать. Нечто в преверовском духе, хотя, возможно, этот юноша Превера и не читал. Если не ошибаюсь, главным образом верлибр. — И он посмотрел на Камилла чуть ли не угрожающе.

— Кое-что из моих стихов должно выйти в сборнике, — сдержанно произнес Камилл, чтобы не сидеть, будто воды в рот набрал.

— Нет ли у тебя чего-нибудь под рукой? Чтоб иметь понятие о твоем стиле.

— Нет, пан профессор.

— Знаешь что? Надо иметь! — повысил Крчма голос. — Потрудись-ка одолеть эти тридцать ступенек да сбегай к себе в комнату, чтоб одна нога тут, другая там, черт возьми!

Камилл пожал плечами (что поделаешь с этим чудаком!), словно извиняясь перед Валишем, и удалился. Через несколько минут он вернулся.

Редактор стал читать одно из стихотворений, предназначенных для сборника. Камилл против воли напряженно следил за ним, но по сосредоточенному лицу Валиша не смог ничего понять: ни интереса, ни осуждения. Валиш молча взялся за второе. Он читал, как вдруг на бумагу легла тень: у столика кто-то остановился.

— Привет, старина.

Валиш удивленно поднял голову.

— Здравствуй, — без особой радости ответил он. И, так как пришедший уходить не собирался, Валиш с неохотой его представил:

— Коллега Тайцнер.

— Не помешаю? — спросил тот, но прежде, чем его пригласили, с шумом пододвинул себе стул (ударив нечаянно по руке Камилла) и сел. — Двести грамм бадачони![11] — крикнул он официантке, хотя та принимала заказ у соседнего столика.

Только теперь он снял полотняную защитного цвета шапочку, вроде тех, что носили в деревнях в прошлом веке, но эта была из армейской экипировки неизвестно какого рода войск. Открылись буйные, будто слипшиеся темные кудри.

Камилл поглядел на него с некоторым недоверием, какое он питал ко всем, кто слегка картавил. У Тайнцера были живые, какие-то шныряющие выпуклые глаза и большие руки с короткими ногтями; то ли он сегодня утром не брился, то ли синеватое жнивье на его физиономии вырастало слишком быстро. И без особого грима он вполне подошел бы на роль этакого грубоватого страхового агента, с которым заключают договора исключительно из страха перед ним, подумал Камилл.

— Вы случайно не сын того господина, что в пятом классе гимназии нас мучил стенографией? — подозрительно спросил Тайцнер Камилла.

— Того звали Героут, — отозвался Камилл.

— К счастью, я эту стенографию так и не одолел, — самодовольно засмеялся Тайцнер. — Только и запомнил, что „в“ и „ва“, да стенографический знак „вино“, — толстым указательным пальцем начертал он в воздухе какие-то завитушки. — А у меня сигареты кончились, — хлопнул он Валиша по плечу. Тот молча предложил пачку. — Не бойтесь, времени у меня немного, — посмотрев на часы, как бы извинился за свое вторжение Тайцнер.

— Простите, вы — Радек Тайцнер? — спросил Крчма, Верзила кивнул. — У вас недавно вышла книжка…

— Вторая! — Тайцнер раскрыл рот в широкой улыбке, „р“ словно переливалось в его горле. — Повесть. А первая — рассказы. Читали что-нибудь? — Он с удовольствием отпил вина.

— Пока нет, — без тени смущения ответил Крчма. — Но ваша шапочка меня заинтриговала: теперь думаю этот пробел восполнить.

— Рекомендую. Только не берите в библиотеке — это мне ничего не даст. А купите — получу пятнадцать крон и закажу лишнюю рюмочку, — громко пошутил Тайцнер. Камиллу показалось, что Валиш немного стыдится его. Самому же ему этот балагур, как ни странно, становился симпатичным.

Крчма оглядел зал; табачный дым заметно сгустился.

— Сдается мне, твое заведение скоро переплюнет старую славную забегаловку Тумовку, — наклонился он к Камиллу. — Сразу три литератора за одним столом…

— Четыре, — сухо заметил Валиш.

— Пожалуй, эта забегаловка уже давно ее переплюнула, — сказал Тайцнер; Камилла бросило в жар от стыда: он так далек от дел отцовского заведения, что даже не знает, какие компании — и, между прочим, компании его круга — сходятся в их погребке.

— Откуда четыре? — с опозданием спросил Тайцнер.

— Мой друг Валиш великодушно, но незаслуженно в число литераторов включает и меня, — произнес Крчма.

— Почему незаслуженно? Франтишек Крчма: „Отзвуки Робера Десноса в чешской поэзии“! А рецензии, а статьи? Да из них могла бы уже получиться книга!

Но Крчма только рукой махнул.

Тайцнер, сосредоточив взгляд на косматых, ни разу не стриженных бровях Крчмы, ненадолго задумался.

— Если вы четвертый, то кто третий? — спросил он.

— Пан Герольд.

— Извините, я только позвоню и вернусь, — поднялся Валиш.

— Зачем выходить на улицу, можете позвонить из нашей конторы, — Камилл кивнул официантке, чтобы проводила гостя. При этом он опять взглянул на часы, а потом на двери.

Тайцнер отхлебнул изрядный глоток, выкатил на Камилла и без того выпуклые глаза, какие бывают у людей с базедовой болезнью, и ткнул его в грудь толстым пальцем.

— Так это молодой Герольд, черт побери, и дал же я маху! — чему-то радуясь, выпалил он. — Представляясь, собственного имени не слышу, не то что чужого! — Он слегка наклонился, чтобы лучше видеть стихи Камилла, которые лежали перед опустевшим местом Валиша.

— Из творчества Камилла Герольда, — придвинул ему Крчма оба листка.

— Почему вы не пишете что-нибудь стоящее, я имею в виду прозу? — читая, пробормотал Тайцнер.

Официантка, поняв кивок Камилла, поставила перед Тайцнером еще бокал.

— Но я не заказывал… Камилл поднял свою стопочку:

— За ваше здоровье.

— Скуль, — произнес Тайцнер.

Он читал, громко отфыркивался, пепел с его сигареты падал на стол, на брюки…

— С кого это вы списали? — спросил он с превосходством своих тридцати пяти лет. — Ведь это прямо из „Пятидесяти двух горьких баллад“…

— …нашего пана профессора, — с улыбкой ответил польщенный Камилл.

Тайцнер, ничего не понимая, снова отхлебнул из бокала.

— Эти паршивцы в школе прозвали меня Роберт Давид, — объяснил ему Крчма. — Их класс — сборище безбожных нахалов.

— Почему?

— Теперь я могу в этом признаться, — ответил за Крчму Камилл. — В своих увлекательнейших лекциях по чешскому языку пан профессор, о чем бы ни говорил, всякий раз возвращался к вышедшим тогда балладам Роберта Давида… — Камилл выпил виски, и впервые это понравилось ему (по правде говоря, виски он не любил).

Вернулся Валиш.

— Читал? — ткнул Тайцнер в рукописные листы.

— Читал.

— Что скажешь? Валиш промолчал.

Скандинавское застольное пожелание здоровья.

— Это бесподобно! — закричал Тайцнер, словно заполнить возникшую паузу. — Еще один игрок в дурачка! „Мы ведем бой за каждый новый талант!“ — передразнил он напыщенный слог газетных статей. — Но если серьезно: ведь именно сейчас, после войны, мы закладываем основы совершенно новой чешской литературы! Жаль, что вы не пишете прозу, стихи мы не печатаем…

Камилл насторожился, а за ним и Крчма. Тайцнер заметил это и снова выпил.

— Изволите ли знать, я поставляю материалы издательству „Кмен“. Работаю у них внештатным рецензентом.

— Еще в третьем классе гимназии у Герольда проявился талант к прозе, — Крчма выразительно глянул на Камилла: не вздумай опять из скромности возражать, растяпа!

Тайцнер покосился на часы.

— Мне уже давно пора. Счет!

— И мне, — попросил Валиш.

У столика появилась официантка:

— Все оплачено, господа.

Тайцнер одобрительно кивнул кудрявой головой, Валиш смущенно поблагодарил Камилла. Попрощались. Тайцнер, еще не выйдя за дверь, напялил свою смешную шапчонку, из тех, что некогда защищали солдат от жаркого солнца пустыни. Быть может, он хотел произвести впечатление бывалого партизана, каким на самом деле никогда не был? Теперь, после войны, это в моде.

— Как что напишете — дайте знать, юноша, — снисходительно хлопнул Тайцнер Камилла по спине, словно ему самому за пятьдесят. В дверях он столкнулся с дамой, но в своих высоких шнурованных ботинках двигался как танк— и даме пришлось уступить.

Камилл все косился на часы и, нервничая, оглядывался на вход.

— Ждешь кого-нибудь? — спросил Крчма.

— В общем-то… уже и не жду.

Короткая пауза. Именно сейчас Камилл особенно остро почувствовал: этот человек желает ему удачи. Во всем.

— Я должен был встретиться с Ивонной, но, верно, плохо договорились, — сказал он в порыве внезапной откровенности. — Я думал, может, она придет сюда.

— Ах, сладкие муки любви, — хохотнул Роберт Давид.

— Что вы мне приписываете, пан профессор? — растерянно спросил Камилл.

— Не люблю тех, в ком не видна любовь, как говорил Шекспир,

В погребке стоял тяжелый дух табачного дыма. Камилл подошел и включил вентилятор.

— А в прозе тебе стоило бы себя попробовать, — сказал Крчма, когда Камилл сел на место.

— Это и Ивонна советует, — выпалил Камилл и тут же подосадовал: вышло не очень тактично.

— Она раньше читала твои стихи? — напрямик спросил Крчма.

Камилл кивнул. Крчма, медленно допив красное вино, вздохнул.

— Нелегко тебе будет, парень.

— С литературой?

— С Ивонной.

— Считаете — в литературе у меня больше шансов?

— Да, если сумеешь выполнить около дюжины условий. Например, если станешь рассчитывать больше на сердце, чем на разум, — Крчма повел бровями на листки со стихотворениями. — А что касается Ивонны, тут я бы посоветовал тебе поступать как раз наоборот, но советуют влюбленным только дураки.

— Лучше вернемся к литературе. И к другим условиям.

— Главное, то есть талант, у тебя есть — тут и советовать нечего. Остальное — легче: кое от чего надо избавиться. Поменьше позы, поменьше рисовки. Не быть скептиком, каковым, по сути, ты являешься. Прочих условий хватило бы на целую проповедь, а я не преподобный отец, хотя за спиной вы и называли меня Проповедником. Вообще вы были хороший сброд.

— А что самое важное из этой дюжины, пан профессор?

— Откуда мне, черт возьми, знать? Кабы знал я иерархию вещей, стал бы мудрецом всем на зависть. А я вытаскиваю их наобум, как попугай — счастливый билетик; среди нынешних людей, которые в абсолютном большинстве сосредоточиваются на практической стороне жизни, поэту никогда не следовало бы достигать полной зрелости. Почему? Чтобы не утратить чудесную способность по-детски искренне хоть чему-то радоваться. Даже бесполезным вещам. Чего, я думаю, тебе не хватает, так это постоянной, пожалуй, подсознательной готовности радоваться всем сердцем, не считаясь с тем, есть ли для этого партнер. Не уверен, можно ли вообще создавать хорошую литературу без этого свойства. Относись к этому как угодно, но я всегда больше всего уважал людей, которые поют, когда они одни.

Роберт Давид кивком подозвал официантку, Камилл заколебался.

— И не пытайся платить за меня, а то я больше не приду.

— Да я бы и не позволил себе, пан профессор. Вы рассказывали нашему классу многое сверх программы. Буду очень рад снова вас здесь увидеть — быть может, вы и одному мне скажете что-нибудь такое, над чем я мог бы поразмыслить.

Когда за Крчмой закрылась дверь, поднялся и Камилл. В проходе мелькнула фигура отца; встречаться с ним сейчас Камиллу никак не хотелось.

В нерешительности он вышел на улицу. А что… что, если Ивонна, пусть с огромным опозданием, но все-таки явилась к их скамейке?..

И вдруг он решился. Жизненно важные вещи оправдывают предприимчивость, на какую человек в обычной ситуации вряд ли бы решился.

По улице громыхал трамвай. Камилл, как мальчишка, — уже во второй раз сегодня — бросился бежать, увернулся от двух автомобилей и на ходу вскочил в трамвай. Любовь окрыляет людей, а крылья порой гарантируют безопасность.

В передней яростно задребезжал звонок, и пани Мандёускова, сидевшая в кухне, вздрогнула от испуга, как пугалась вот уже двадцать лет. Долгие двадцать лет Герман все обещает что-то сделать с этим звонком.

Она отложила грибок с натянутым на него мужским носком и пошла открывать.

— Что вам угодно?.. Ах, боже, да это пан Камилл! Входите, пожалуйста… Верите, я вас едва узнала!

— Мне ужасно неловко… вы ведь всегда говорили мне „ты“, милостивая пани.

Милостивая пани… Она увидела свое маловыразительное лицо в небольшом зеркале возле вешалки: неужто я стала выглядеть чуточку моложе?

— Ах, сколько лет прошло… Вы уже взрослые люди, студенты, у меня теперь и язык бы не повернулся… Папочка, посмотри, кто к нам пришел!

Из комнаты вышел Герман — мог бы заметить, что воротник у него завернулся, когда наспех надевал пиджак.

— Очень рад…

— Посмотри, папочка, как пан Герольд возмужал. Где то время, когда вы нашей девочке помогали делать уроки. Без вас — не знаю, как бы эта вертихвостка осилила выпускные экзамены. Видно, рассчитывала всюду пробиться благодаря своему личику. Да вы присядьте, отведайте хотя бы… капельку домашнего вермута? — и не дождавшись ответа, пани Мандёускова бросилась на кухню.

— Я думал, что застану Ивонну… — услышала она голос Камилла — через открытую дверь из кухни видна была гостиная.

Герман провел рукой по голове, приглаживая реденькие волосы на макушке.

— Ивонна гостит у тети Мины в Пльзени! Должна была вернуться два дня назад — мы немножко беспокоимся…

Гостя, как ни странно, это будто успокоило.

— А мне она не говорила, что собирается уезжать.

— Собралась вдруг — она ведь все решает в два счета. Даже если это касается и более серьезных вещей.

— Ох уж эта Ивонна, ну что вы скажете! — крикнула из кухни пани Анежка, подойдя к дверям. — Ей было строго-настрого велено к воскресенью быть дома. Хоть бы телеграмму послала… У золовки там модный салон, как-то она упомянула, что у нее шьют артистки тамошнего театра, — вот и боюсь я, что Ивонна все еще носится с этой несчастной Академией искусств и, может, надеется через золовку познакомиться с кем из театра… Пожалуй, нам все же не следовало заставлять ее идти в медицинский, — с озабоченным видом повернулась она к мужу, — девушка с такой фигурой, такая красивая, наверное, считает, что все это надо как-то использовать, — извините, мы с Германом сами иной раз не понимаем, в кого у нас дочка уродилась, ведь нас красавцами не назовешь…

Герман решил было энергично остановить жену. Ну-ну, что такого я сказала? И не смог, ладонь его мягко опустилась на стол, и всегда-то он так, мужчина называется, а страх сильнее его…

— Я не желаю, чтобы моя единственная дочь стала комедианткой! Будто не знаю, как это бывает в театрах. Вроде просто спектакль, а целуются-то по-настоящему, даже на репетициях, и поклонники в гримерных, поздние возвращения домой, поездки бог знает куда, кутежи, короче говоря, свободные нравы…

Пани Анежка снова ушла на кухню; что это пан Камилл все озирается по сторонам, словно удивляется, сколько тут мебели, — и правда, скоро пройти будет негде, но ведь Ивонка не хотела, чтобы-эти вещи стояли в ее комнате…

Пани Мандёускова принесла поднос: вино и одна хрустальная рюмочка. Закрыла за собой дверь, чтобы не было видно, что ее спальное место — в кухне на кушетке. И не снять ли мне со стены над плитой этот коврик, после войны мир все-таки шагнул вперед, и Ивонка посмеивается над этими вышивками…

— Зайдите посмотрите, как обставлена комната Ивонки. — Пани Анежка проворно открыла соседнюю дверь, и ей показалось, что у гостя захватило дух от такого контраста: большая светлая комната, много воздуха и простора, светленькие обои даже на потолке. Пусть знает, что невеста-то не из последних; мебель белая с золотым орнаментом, сказали — стиль какого-то Людовика, широченная кровать того же стиля, то-то он невольно глянул наверх, нет ли над ней полога.

На стене часы с маятником важно тикают в смущенной тишине. На столике проигрыватель, коллекция пластинок, на кровати небрежно брошен халат из серебристого атласа. Покои кинозвезды.

— На беспорядок не обращайте внимания, Ивонка не позволяет тут что-либо трогать. Я только пыль вытираю, а Герман заводит часы, правда, Ивонка все равно вечно просыпает.

— Не удивительно — в такой уютной комнате и вставать не хочется.

Что он хочет этим сказать? Не иронизирует ли над теснотой их небольшой гостиной?

— А не съездить ли мне за Ивонной в Пльзень?

— Это было бы славно. — Пани Анежка всплеснула руками и вся засветилась: ах, если бы из этой тучи да пролился дождь. Наша Ивонка и пан Камилл Герольд, такая красивая пара, жених из порядочной, состоятельной семьи, магазин — золотое дно… — Да как следует отругайте ее— заставляет нас так волноваться!

— Ну, уж я поговорю с девчонкой по-свойски. — Герман качнулся с пяток на носки, как делал часто, чтобы казаться повыше. — Носится бог знает где, хотя дома у нее есть все, чего душа пожелает. Готовилась бы лучше к занятиям, другие девушки уже учебниками обзаводятся — теперь, после войны, студентам поначалу будет нелегко, все нынче по-другому, кое-кто из преподавателей не пережил это страшное время, а молодые учебников сочинить не успели…

— Когда вас ждать с Ивонкой?

Этого юношу послали нам сами небеса! Нам и этой окаянной девчонке — она и не заслуживает такого.

— Я завтра же поеду, милостивая пани. Она обеими ладонями стиснула его руку.

— Чуть было не забыла! — Пани Анежка сбегала за визитной карточкой с адресом пльзеньского салона мод и квартиры золовки. — Только не говорите сразу, что отец хочет ее наказать. Держу большой палец на счастье, пан Камилл, вам обоим, — подмигнула она заговорщически.

Возле надписи мелом по-русски „Квартал проверен — мин нет“ Пирк свернул в старые ворота. Перекинув пальто через руку, он поднимался по лестнице на галерею многоквартирного дома, на глаза ему попадались рисунки и надписи, нацарапанные на потрескавшейся штукатурке. Нескладный поросенок под чьим-то именем, „Гитлер капут“. „Анна+Збынек=любовь“. Дверь открыла квартирная хозяйка Гейница, показала на дверь из кухни в соседнюю комнату. В лицо Пирку повалил дым и вонь копоти: Гейниц только что пришел с работы, а с этой чертовой печкой сладу нет — дымит и дымит, и он, Гейниц, понятия не имеет, как привести ее в порядок. В этом весь Гонза, подумал Пирк: предприимчивые люди заняли после ухода немцев кто квартиру, а кто гарсоньерку с центральным отоплением, с полной обстановкой и даже посудой; Гейниц же нашел эту убогую комнатушку в старом жижковском доме, где поселился вместе с младшим братом.

— Спасибо, Павел, через неделю я верну тебе пальто. Понимаешь, ко мне приедет девушка из Рокицан, хочу ее куда-нибудь сводить. Вообще-то она мне — двоюродная сестра в третьем колене, — сказал Гейниц, как бы извиняясь. — Мы с детства знакомы, но только теперь… понимаешь…

Он примерил зимнее поношенное пальто Павла; тот от всей души рассмеялся.

— На свидание в этом не годится, приятель! Разве что в огород: зайцы в ужасе удерут. И твоя девочка тоже.

Гейниц смущенно пытался развести плечи: совсем не учел бедняга, что пальто рассчитано на атлетическую фигуру Пирка.

— Может, в тот день будет тепло, как весной, — принялся утешать его Пирк. — Или отутюжишь свое пальтецо. Если ей нужна твоя душа, как сказал бы Роберт Давид, то ей на это наплевать; а не наплевать, так выкинь ее из головы, значит, она тебя не достойна.

Но эта возвышенная речь, казалось, не убавила забот Гейницу; сквозь щели из печки продолжали выбиваться струйки желто-серого дыма. Гейниц открыл окно на галерею и пачкой каких-то бухгалтерских счетов пытался разогнать дым.

— Хуже всего, что печка дурит, когда дома Карел, а ему надо учиться. Мой братишка учится на философском, вместе с Камиллом.

Пирк со знанием дела осмотрел злосчастную печку.

— Да здесь с полдюжины дыр, нет правильной тяги, еще бы, сволочь, не дымила!

— Ты в этом разбираешься?

— А как же! Видал ты машиниста, чтоб не сдал экзамена на кочегара? Давай зальем огонек, и я попробую починить.

— Сейчас?

— Ясно, сейчас, пока дверца горячая.

И не дожидаясь согласия Гейница, Пирк взялся за дело. Вскоре с галереи донеслись дребезжащие удары: Пирк выравнивал деформированную дверцу; квартирная хозяйка с некоторым испугом следила за мирными действиями здоровенного парня, с нижних этажей, выворачивая шеи, с любопытством взирали на них обитатели дома. Под конец Пирк заткнул щели в дымившей трубе, снова затопил— печка перестала дымить.

— Мне бы хоть чуточку твоей умелости, — вздохнул Гейниц. — Есть хочешь? — Он осмотрел скромные запасы на полке, открыл шкафчик. — Опять Карел не взял с собой на завтрак колбасу, в студенческой столовке не наешься, — забеспокоился он.

„Ты сам-то хорошо ли питаешься?“ — подумал Пирк. Жизнь никогда его не баловала, но от этого скудного хозяйства двух явно непрактичных людей повеяло странной грустью.

— На семинарах наш Карел лучше всех, — сказал Гейниц, и его узкое лицо засветилось плохо скрытой гордостью за младшего брата. — Недаром он, как одержимый, иной раз работает до ночи; этак ты глаза испортишь, при сорокасвечовой-то лампочке, говорил я ему. Но вчера купил шестидесятисвечовую, он еще не знает Глянь! — Гейниц с гордостью зажег настольную лампу под зеленым абажуром.

А, черт, как-то не по себе мне от этого — старше брата на два года, а мать, отец и нянька в одном лице!

Новая лампа осветила листок на столе. Гейниц взял его, прочитал и передал Пирку.

„Не сердись, Гонза, но мне очень нужен двухтомный словарь, поэтому я взял деньги из кружки на полке“, — было написано на листке.

— Ну вот, а как же теперь? — Гейниц подошел к полке, машинально снял пустую кружку и снова поставил ее на место. — Деньги были рассчитаны до конца месяца… Он прошелся по комнате, подбросил в печку совочек угля, с благодарностью посмотрел на Пирка — печка не дымила. Дотронулся до ямки за тонким, слегка оттопыренным ухом — в Гонзе происходила какая-то внутренняя борьба.

— Визит рокицанской родственницы тоже обошелся бы недешево, — проговорил он наконец. — Пожалуй, пошлю ей письмо, что шеф навалил на меня кучу работы, придется отложить до следующего месяца… Так будет лучше, как ты думаешь?

— Думаю, так будет лучше, Гонза. Но мне пора — еще делишки есть…

Гейниц заботливо сложил Пирково пальто подкладкой наверх.

— Я не возьму его, Гонза. Ты еще до него дорастешь. В крайнем случае портной уберет его в плечах.

— Не дури, об этом не может быть и речи. С какой стати тебе делать мне такой подарок?

— Да потому что оно мне маловато стало, черт возьми! Привет!

С вокзала Камилл отправился прямиком в салон „Раrisya“ в центре города. (А нужен ли вообще в этом слове игрек? Скорее всего, это просто лексическая особенность, вроде прозвища одноклассницы Камилла — „Мишь“.)

— Нет, хозяйка еще не приходила, вероятно, вы застанете ее дома.

Он вышел и только теперь как следует осмотрелся. Движение на улицах, пожалуй, оживленнее, чем в Праге. А сколько девушек! Поодиночке и парочками — с военнослужащими западных армий, некоторые даже под руку с неграми в американской форме. Этих тут, пожалуй, чересчур много: неужто освобождать Западную Чехию послали одних черных? На площади несколько транспортеров с надписью „US Army“[12], ряд джипов с белыми звездами на кузове. Тяжелого оружия не видно.

Я сделал ошибку: надо было отважиться и приехать сюда на машине. Отцу ведь все равно: что в Кршивоклаты, что в Пльзень… Но я еще не очень-то доверяю своему водительскому опыту — при ускоренных курсах вождения много не наездишь, а дорога через всю Прагу, в Пльзень, а потом обратно— сколько на это нервов уйдет! Зато Ивонна, конечно, весьма оценила бы возвращение на машине…

Пришел по указанному адресу, позвонил. Ему открыла незнакомая дама. Он смутился: неужели это тетушка Термина? Да ведь ей не больше тридцати!

Камилл представился, объяснил цель приезда.

— Вы… друг Ивонны? Он кивнул.

Слегка прикусив губу, она пригласила его войти, показала на кресло у курительного столика.

— А когда вы обратно в Прагу? — Она протянула руку за сигаретой, Камилл заметил нервозность этого движения. — Простите, вы курите?

Признаться, что я некурящий? — Камилл решительно поднес ей огня и закурил сам. На коробке стояли буквы: „Lucky Strike“[13].

— В Прагу я хочу вернуться сегодня же. (Черт возьми, чего это я отвечаю полным предложением, как школьник?) Разумеется, только с Ивонной.

— Вот те на! — вырвалось у нее непосредственно. Она сосредоточенно и глубоко затянулась сигаретой.

Умным взглядом окинула лицо Камилла, словно искала выход.

— Разве Ивонна не у вас? Термина глубоко вздохнула.

— Была…

— Когда?

— Приехала в пятницу, еще и в субботу ночевала…

— А сейчас где она?

Термина стряхнула пепел мимо пепельницы, не заметив этого.

— К сожалению, не знаю.

— Уехала куда-нибудь?

— Сомневаюсь: у меня ее чемоданчик и кое-какие вещи…

— Вот те на! — невольно повторил он ее слова.

— Вы побледнели — вам плохо? Минутку… — поставила на столик бутылку виски и две рюмки, нетвердой рукой налила.

— Ничего не понимаю: вы хотите сказать, что…

— Сперва выпейте.

Она подняла свою рюмку. Хочет ободрить меня, потому и выпила залпом?

Не слишком насилуя себя, Камилл последовал ее примеру. Она тут же налила ему снова.

— Вам теперь лучше? В обморок не упадете? У меня нет опыта с мужчинами в обмороке… Лучше подкрепитесь еще…

— Зачем?

Теперь она наверняка заметила, как неумело я держу сигарету; но разве это важно, когда ты всем своим существом чувствуешь, как над тобой собирается самая худшая беда…

— Я в несколько затруднительном положении, ведь нет смысла что-то от вас скрывать. Но полагаю — вы настоящий мужчина. Вчера я видела Ивонну в обществе американского военного. И не простого рядового: кажется, сержанта, или что-то в этом роде.

— И что вы сделали?! — услышал он собственный выкрик.

— Ничего. А что, по-вашему, я должна была сделать? Ивонна совершеннолетняя, взрослая женщина, сама отвечает за свои поступки.

— И где она теперь? — Да ведь я это уже спрашивал, но разве можно вести себя логично, когда вокруг рушатся миры?

— Откуда мне знать? Наверное, с тем сержантом. Порыв ледяного ветра у виска…

— И… они в гостинице?

— А может, на прогулке, за городом. Однако я не могу утверждать, что он рвет там для нее цветочки. Выпейте.

Он послушался без возражений, и тут перед его внутренним взором со звоном рухнул стеклянный замок. Тьма, преисподняя, конец.

— А вы-то что об этом думаете? Вы ведь ее тетя! Вы же не такая, как она! — запальчиво крикнул он вдруг, пораженный собственной смелостью.

— Я не знаю, какая я. Знаю только, что не люблю быть такой, как все. Но меня к этому принуждает моя профессия.

— Она тоже не такая, как все! Она… она особенная!

— Так, наверное, думает и тот сержант.

— Я должен с ней поговорить… Должен, понимаете.

— Понимаю, но где вы ее найдете?

— Обойду все гостиницы.

— Вы уверены, что она где-то зарегистрирована? Я в этом очень сомневаюсь.

— Что же вы мне посоветуете?

— Знаю, что это нелегко, но… выбросьте ее из головы и возвращайтесь домой.

— Да ведь я ее люблю! — Он перестал владеть собой; сигарета выпала из дрожащих пальцев, он и не заметил. Тетя Мина подняла, загасила ее в пепельнице. — А тут еще ее родители, я не могу вернуться и сказать им правду! Насколько я их знаю, они этого не переживут!..

— Я тоже немного знаю брата и невестку. Не переживут— это тоже еще как сказать. И потом, я надеюсь, Ивонна снова вернется домой.

— Вы надеетесь? Вы только надеетесь?

— Бывают случаи, и их достаточно много: когда парней из армии США отзывают на родину, они увозят с собой своих чешских возлюбленных…

— Пойду искать, буду искать ее по всему городу. Пожалуйста, дайте мне ваш телефон… а, не надо, он есть на визитке… Если она придет или позвонит, скажите, что я здесь, что я заклинаю ее вернуться со мной… пусть хоть о родителях подумает! И разрешите мне позвонить вам, может, все-таки Ивонна даст о себе знать…

Мина проводила его до двери.

— Буду держать большой палец вам на счастье.

Те же слова, что и вчера, только в других дверях, и столь же напрасные: „Держу большой палец на счастье вам обоим“… Но сегодня эти слова похожи на циничную насмешку.

С болью в сердце спускался он по лестнице, тетя Мина все еще стояла в дверях, стройная, с фигурой манекенщицы, Камилл, правда, не очень-то разбирался, да и не думал об этом в своем несчастье, но то, как она была одета, — безусловно, неплохая реклама для салона „Parisya“.

Уличный шум долетал до него словно издалека. То, что он услышал от тети Мины, наверное, какое-то страшное недоразумение; конечно, ослепительная племянница — серьезная конкуренция для этой пани, а вдруг Ивонна— жертва злобной, завистливой клеветы? То, что он увидел вчера, обстановка комнаты, в которой живет Ивонна, кое-что объяснило ему. Камилл представил себе, как она укладывается на белоснежную кровать с золотым орнаментом — прелестная фигурка в тонком, ниспадающем, совершенно прозрачном одеянии, в таком при свете луны танцуют на полянке феи, — и в этот миг он загорелся к Ивонне мучительной, сжигающей и до отчаяния несчастной любовью поэта…

Зашел в первую же гостиницу. Портье провел по столбцам фамилий указательным пальцем с роскошным золотым перстнем.

— К сожалению, барышня Мандёускова у нас не проживает.

— Вы уверены? — Этот перстень с Клеопатрой кое-что говорит о тебе, и не слишком-то лестное, тип с наглой ухмылкой!

— Совсем этого исключить нельзя, но она у нас не зарегистрирована.

Камилл шел по городу, всматриваясь в толпу прохожих; при виде каждой блондинки у него учащался пульс. Его обогнал армейский джип, рядом с зеленым мундиром за рулем — половодье золотых волос; у него опять пересохло в горле, он даже кинулся догонять. Джип свернул за угол — красивая девушка, но не Ивонна… И что за дисциплина в американской армии, если солдаты катают девушек в армейских машинах? Или сейчас, в эйфории победного мира, они уже все себе позволяют?

Следующая гостиница, тот же вопрос и заранее — страх перед ответом.

— Наша гостиница обслуживает только американских офицеров.

По лестнице со смехом сбежали две девушки, кинулись к портье.

— Два „честерфилда“[14]! Запишите за номером 313, thank you[15].

Шагая по городу, Камилл забрел на самую окраину. Длинная стена в одном месте разрушена, и сквозь эту зияющую рану открывался хаос разбитых фабричных цехов: искореженные стальные конструкции, закопченные глыбы бетона, мертво свисающие с обнаженной арматуры. Портальный кран перебит посередине, словно ударом исполинского кулака. Последний подарочек этих ухарей, что валяются теперь по гостиницам с чешскими девицами, будто ландскнехты в захваченной крепости, подумал Камилл, и его охватила патриотическая ярость. И это когда Германия уже лежала на лопатках! Чтобы в мирное время было поменьше конкурентов, так, джентльмены?!

Поодаль, на истоптанном лугу, перед большими пятнистыми палатками для экипажа двумя ровными рядами стояли танки с белой звездой на орудийных башнях; вдоль них со скучающим видом ходил, непрестанно жуя, караульный в каске, лихо сдвинутой на затылок; его черное лицо блестело, словно колесная мазь.

Еще одна гостиница, еще один напрасный поиск, нарастающая пустота в сердце и усталость в ногах. Камилл вошел в кафе при какой-то гостинице. Сплошь мундиры и девицы. Ивонны среди них нет.

— Черный кофе и коньяк.

— К сожалению, не могу вас обслужить.

— Должно быть, вы не поняли: я прошу кофе и коньяк.

Официант переступил с ноги на ногу

— Мне очень жаль.

Камилл начал в ужасе понимать.

— Это американская гостиница?

— Чешская. Но живут здесь одни американские офицеры.

— Так принесите же мне кофе, черт побери!

— Я уже сказал, что не могу вас обслужить: в это кафе имеют доступ только дамы.

Покраснев, Камилл вышел вон, лишь теперь он заметил на стеклянных дверях малюсенькую табличку: „For Ladies only“[16].

Тогда остается только напиться…

Наконец — общедоступный погребок, в нем — чехи. Разумеется, и тут несколько военных, но без знаков различия, с пьяненькими девицами на две категории ниже. Зачем мне все это? Скоро выйдет сборник моих стихов, в конце концов, я уже и теперь писатель — что такое Ивон-иа в сравнении со мной? Может, наплевать на нее?.. Камилл быстро влил в себя две кружки двенадцатиградусного, в третью вылил стопку водки — совсем как грузчик после смены.

На площади вошел в телефонную будку; набирая номер не слишком твердой рукой, сам почувствовал, как тесное помещение наполнилось перегаром пива и водки от его собственного дыхания.

— Пани Термина? Простите, случайна Ивонно… То есть… Ивонна случайно не… не звонила?

— Пока никто не звонил, — услышал он тетушкин голос с оттенком усмешки.

— Я решил… решил все-таки уехать завтра. Может, увижу Ивонну вечером в каком-нибудь… Она будет где-нибудь в баре! — угрожающе крикнул он в трубку. — У ром я вам звякну… Можно мне позвонить вам утром, милостивая… а вдруг Ивонна придет ночевать?

— Можете. Но часов с десяти я буду в салоне.

И снова в путь по гостиницам. Одна, вторая, третья. В четвертой, довольно подозрительной, где-то на окраине, швейцар сжалился — дал добрый совет:

— Не думаете же вы всерьез найти в Пльзени место в гостинице? Попробуйте в окрестностях — Стод, Рокицаны, Стржибро. Или спросите в частных домах. — Он дал Камиллу два адреса.

По первому адресу хозяйка спросила:

— Чем будете платить? — На ее висок упала прядь жирных волос. — Долларами?

Он виновато покрутил головой.

— У меня занято.

На второй квартире ему сказали:

— Тут одна забронировала две постели, дала аванс. Камилл встревожился:

— Не блондинка, примерно двадцати двух лет?..

— Скорее, рыжая. Лет сорока.

Ему казалось, что длительная прогулка на воздухе помогает протрезвиться. Без аппетита, скорее по привычке, поужинал в переполненной пивной, где подавали пльзеньское особое, восьмиградусное. От стойки на Камилла уставился какой-то чин, кажется, сержант, его светлые волосы были коротко подстрижены на немецкий манер „а-ля Пифке“. Он презрительно поджимал губы над кружкой, должно быть, пиво ему не нравилось. Камилл отвернулся; ощущение измены нахлынуло такими крутыми волнами, что он сгорбился под натиском горя: Ивонну, его любовь, красавицу, ради которой он готов на любую жертву, ее восхитительное тело сейчас где-то в номере гостиницы терзает какой-то сержант, жлоб из Оклахомы, да еще при этом жует, как корова, жвачку…

Половину порции он оставил на тарелке, зато к пиву заказал порцию коньяка, впрочем, не слишком высокого качества.

И вновь — унылое, все более безнадежное паломничество по переполненным ночным кабакам, ему уже невыносимы были женский визг и смех и мужской американский говор, перекатывающийся где-то под языком, эти пьяные попытки изъясняться по-чешски, коверкая слова, эта назойливая, ко всему готовая услужливость чешских девиц — за пять долларов, а быть может, лишь за искру надежды, что кто-то из этих великолепно-неотесанных суперменов в минуту слабости решится увезти за океан экзотическую варварку с Востока. Как военный трофей… (Говорят, немцы воевали, чтобы подчинить себе мир, англичане — чтобы защитить Англию, а американцы — ради военных трофеев.)

Есть, верно, в этом и своя выгода: хорошая поэзия, так же как и качественная проза, не возникает на почве благодушия; она родится скорее из трагических ощущений разбитой души, мечущейся в водовороте страстей; а то, что толкует Роберт Давид о радости сердца, есть идеалистическая бессмыслица. Однако Камилл знал, что сам себя обманывает.

До полуночи оставалось немного. Смертельно усталый, с черной пустотой в душе, очутился он в конце концов на пороге шумного вокзального ресторана. Сквозь дым и пивные пары его измученный взгляд с трудом различил пять-шесть блондинок, но ни одна из них… Боже мой, я совсем потерял рассудок — разве могла быть здесь моя недоступная богиня, привыкшая спать на ложе мадам Помпадур…

Совсем без сил упал он на одно из немногих свободных мест в зале ожидания. Проведу тут ночь, как бездомный бродяга, а утром, грязный и небритый, позвоню тете Мине…

И тут… За столиком неподалеку за бутылкой виски — два негра и три девки, одна, с прыщавым лбом, толстыми губами и в солдатской пилотке, насильно поворачивала к себе лицо своего соседа:

— Скажи „рж“[17]. Ну, скажи „рж“!

Он что-то шепелявил, но у него никак не получалось, девица махнула на него рукой. Встала, с грохотом опрокинув стул, так что с пола поднялась пыль, споткнулась о другой стул, который хлопнулся спинкой об стол. Девица, пошатываясь, пошла прочь — двурогая пилотка съехала на затылок — и исчезла в дверях уборной.

Вокзальный репродуктор что-то хрипел, нельзя было разобрать ни слова. На соседней скамейке кто-то похрапывал тоненьким фальцетом, открыв рот и бессильно запрокинув желтоватое лицо.

„Нет, это не для меня“, — внутренне запротестовал Камилл.

В одной телефонной будке в отверстии застряла американская монета, в другой на полу валялась оторвана трубка.

В тупом безразличии поднимался он на третий этаж, позвонил. Секунды — и в дверях появилась тетя Мина. Она была в другом платье, чем утром, на ногах лодочки, причесана — и без тени удивления.

— Вы… вы меня ждали? — пролепетал Камилл вместо извинения за столь поздний визит.

— Я знала, что вы придете, — улыбнулась она. — Только ненормальный мог вообразить, что сейчас в Пльзени можно найти ночлег.

— Ивонны не было?

Она сочувственно покачала головой.

— Можно подождать мне ее до утра в кресле?

— Зачем же так неудобно? К утру у вас шея заболит. Вы ужинали?

— Я о еде и думать не могу. — Камилл испуганно осмотрелся. — Но что скажет ваш муж?

— Для этого надо его иметь. Я уже три года как разведена. — Она принесла две рюмки и бутылку, ту же, что и утром. — Немного кофе? — Он кивнул.

Мина пошла на кухню. Ритмичным, по-молодому пружинистым шагом. Пусть лучше молчит, могла бы и предостеречь Ивонну от такого позора, но она и не подумала… Такая же предательница, и я ее за это ненавижу. Вообще, возможно ли, что она сестра налогового инспектора Мандёусека? Совсем на него не похожа, и не только внешностью, но прежде всего своим вольнодумием. Видно, Ивонна в нее пошла — эти две чем-то схожи. Никакой ответственности. Цинизм и в словах, и в поступках. Падки на грех. Кто ненавидит грехи, ненавидит людей, сказал как-то Роберт Давид, этот святой проповедник, только пусть не задается, сам-то на настоящий грех не горазд… Небеса ополчаются против нас за наши грехи, а люди — за наши добродетели, посмеивался этот преподобный, который вместо французского учил нас добродетели… Подивились бы, пан профессор, как вы воспитали Ивонну….

В кухне звякала посуда. Камилл машинально приподнял крышку деревянной шкатулки на столике. Сверху лежало несколько фотографий — на одной он с удивлением увидел смеющееся лицо Ивонны. Под ней другой снимок — Роберт Давид чокается с Мишью, у Миши в руке крышечка из-под косметики, а над головой виднеются какие-то тряпки… Да ведь это Руженка снимала тогда, в Татрах, наверное, Ивонна привезла показать тете Мине.

Веселое, такое фотогеничное лицо Ивонны… На глазах его выступили слезы, он не смог их удержать. Бее вместе— алкоголь, усталость и горе, усугубленное этим вот неожиданным напоминанием о его утраченной любви, — как бы завершило сегодняшний несчастливый день.

Тетя Мина вошла, да так и замерла; поскорей поставила поднос с кофе на старый комод.

— Боже мой, как же мне вас утешить… — обхватив голову Камилла ладонями, она прижала его к себе. Заплаканным лицом тот почувствовал прикосновение ее груди— наверное, она просто не осознает, что делает… Он закрыл глаза: пускай, ведь Мина Гайна — тетка его любви Ивонны, той самой, которая сейчас, быть может, с кем-то в любовных объятиях, и бог знает, какие они выкидывают номера… Я пьян и, похоже, не отдаю себе отчет, что происходит, — но он прекрасно все понимал: обнял Мину за бедра, крепко к ней прижался. Она отвела его руки, наклонилась и поцеловала в губы. И ошеломила отрезвляющей фразой:

— Вы не забыли, что я тетя Ивонны? И что это грех?

— Все равно, — прошептал он. — Теперь мне уже все равно…

Он нашарил выключатель торшера, под которым сидел, нажал. В узкой полоске света от уличного фонаря, рассекавшей темноту комнаты, поднималась к потолку колеблющаяся струйка пара над чашкой горячего кофе.

Ивонна тоже рассматривала фотографии в большом волнении (неизвестно, от чего больше: от самих снимков или от этого великолепного калифорнийского парня Ника?).

— Поскорее сделай мой портрет! — крикнула она Нику в ванную. — Сфотографировал крейсер, сумеешь и меня, — добавила она, довольная тем, что неплохо может изъясняться по-английски, теперь стократно окупаются часы, дни и месяцы учения, когда она, привычным движением нанизывая бусинки для украшений мужественных жен доблестных немецких героев, защищающих на Восточном фронте жизнь и безопасность жителей протектората, держала перед собой на рабочем столике английский словарик с надписью на обложке „Deutsch-bohmisches Worterbuch“.[18] Словно знала, что трудится ради собственного счастливого будущего и карьеры!

— С крейсером-то было скорее везение, чем умение. — Ник в халате вышел из ванной, два раза развел руки в стороны так, что в плечах затрещало, и подошел к ночному столику за бутылкой.

— Не надо столько пить, — попыталась остановить его Ивонна.

— Как вспомню то пекло, ощущаю страшную жажду, Айв, — улыбнулся он Ивонне (ах, эти великолепные зубы, словно с рекламы „Thymolin“, пардон, „Colgate“[19]). — Я отправился тогда сделать несколько идиотских снимков на дурацкую тему типа „Подготовка наших моряков к Соевым действиям“, вдруг слышу гул самолета, и правда: три бомбардировщика, чуть не сбивая брюхом верхушки пальм за пристанью, прут прямиком на тот крейсер. Мигом вытаскиваю фотоаппарат — три бомбардировщика метрах в пятидесяти над палубой крейсера — да это могут поместить на первой странице „Front Soldier“[20]. Щелк — и в ту же секунду лечу кувырком! Встаю, помятый, оглушенный страшной серией взрывов — god damn[21] — что там наши, с ума посходили?! Крейсер горит, а те три самолета разворачиваются над морем и — только их и видели! Лишь на солнце блеснули, и я разглядел на крыльях последнего японский опознавательный знак! — Повезло еще, что я нашел свой аппарат в пятидесяти шагах. Может, он уж ни на что не годен, но попытка не пытка — бегаю по молу, щелкаю как сумасшедший! И вот гляди, — показал он на пачку фотографий в руках Ивонны.

Накренившийся крейсер окутан дымом, орудийная башня сорвана, ствол пушки сломлен, будто засохшая ветка, корма в огне, матросы прыгают с горящей палубы в море…

— Косоглазые тогда устроили небольшую прогулку от Пёрл-Харбора на Гонолулу. Много людей погибло, это случилось в то время, когда наши парни получили увольнительные на берег. А я заработал на этом три тысячи долларов— мои кадры получили вторую премию на армейском фотоконкурсе и обошли многие журналы.

Ивонна, сидя на постели, с восхищением перебирала коллекцию снимков из репортажей Ника.

— Будь осторожна, Айв, а то сгорим, как те матросы с крейсера. — Ник смёл горстку пепла с одеяла. — Но мой шедевр — этот, — вытащил он из груды фотографий одну. — Наше контрнаступление в Арденнах. Первая премия в федеральном конкурсе фронтовых фотографий, я и говорить не хочу, сколько мне за нее перепало.

Тщедушный солдатик в американской каске прыгает через какой-то ров, рот приоткрыт, словно в удивлении, автомат только что выскользнул у него из рук и падает, а вся фигура солдата, повисшая в воздухе, будто сломалась — сразу видно, он смертельно ранен… Человек еще прыгает через ров, но он уже мертв…

— Это страшно, — выговорила Ивонна.

— Евреев вообще незачем посылать на войну, — сказал Ник. — Во-первых, у них плоскостопие, а во-вторых, все они…

Он произнес слово, которое Ивонна не поняла.

— Ну, значит, притягивают беду, как малиновый сок — ос. Но все же этот агентишка из Денвера подарил мне такой кадр, какого мне уж до конца жизни не сделать. — Ник откупорил бутылку. — Да и никому другому. В „Life“[22] его напечатали на первой странице, как лучшую фотографию года.

— Ты побывал в жестоких переделках, Никушка!

— Ни-куш-ка… Это ты мне? — Он ткнул два раза в свою волосатую грудь.

Ивонна со смехом кивнула.

— Смелого пуля боится. Автомобили — уже не так. Когда в сорок четвертом мы прибыли в Париж, один болван французишка, гражданский, конечно, надравшись по случаю победы, сшиб меня на машине, — сказал Ник и опять выпил.

— Не пил бы ты перед завтраком!

— Судя по тому, что ты еще в постели, дарлинг[23], завтракать мы будем не раньше чем через час. Пардон, через полтора. Полчаса у тебя заберет твое киноличико перед зеркалом.

— Это в том случае, если ты соберешься сделать мой портрет для твоего знакомого кинооператора из Лос-Анджелеса.

— Сделаю, Айв. А к нему еще несколько красивых фотографий: ты на лоне природы в обнаженном виде.

— Только я не хочу, чтобы они потом ходили по всему пльзеньскому гарнизону…

— Такого мне больше никогда не говори, Айв. — Ник сделался серьезным и перестал жевать резинку, — За кого ты меня принимаешь? Ты для меня не какая-нибудь девица за двадцать долларов; я отношусь к тебе очень серьезно, Ивонна…

Это прозвучало неожиданно искренне, и прежде всего то, что он назвал ее полным именем. Ивонна соскочила с постели и бросилась ему на шею.

— Знаю, милый, извини. Я так и не думала…

Через полчаса она вернулась из ванной в халате Ника— забавно, уже несколько дней она пользуется чужими вещами, но, если не считать сумочки с туалетными принадлежностями, все ее вещи остались у тети Мины, а ей вовсе не хотелось заходить к ней за чемоданчиком, чтобы тут же сделать тете ручкой…

— Послушай, как это получилось: сначала ты служил на флоте, но ведь в Арденнах действовали не моряки; тогда тебя перевели в пехоту? Или как корреспондента посылают по всему свету?

Ник — он уже сидел в кресле — отложил „Picture Post“[24], аккуратно пристроил горящую сигарету на краю пепельницы.

— Во время войны официальная должность не всегда совпадает с тем, что делаешь на самом деле, дарлинг. Война, правда, кончилась, но я пока еще ношу военную форму и потому предпочитаю не говорить о таких вещах. Ты все понимаешь и не станешь меня выспрашивать. Тем более что еще неизвестно, может, я останусь в армии, в оккупационных войсках в Германии…

Ивонна замерла перед зеркалом, обеими руками высоко подняв надо лбом свою роскошную золотую гриву.

— Значит, ты не скоро встретишься с тем оператором из Голливуда…

— Не беспокойся, Айв, твои фотографии я ему пошлю. И даже с письмом, где будут самые восторженные описания одной великолепной мисс из Златой Праги…

Ивонна уронила руки на колени, золотая кипа волос рассыпалась по плечам. В зеркале она увидела тень на своем лбу,

— Ты не должен был этого говорить. Как подумаю, что мне придется вернуться в Прагу, у меня начинаются желудочные колики…

Он подошел к ней сзади, обнял, увидел в зеркале свои загорелые руки на ее роскошной молодой груди — и у него участилось дыхание.

— Может, это будет ненадолго, милая Айв…

Крчма, расстроенный, вернулся в свой кабинет. Прочитал страничку своей монографии о Ромене Роллане, но строчки скользили мимо глаз, смысл написанного не до-< ходил до него, Из серебряной рамочки на письменном столе на Крчму критически поглядывало не слишком красивое, но выразительное молодое женское лицо. Он строптиво отодвинул фотографию, но тотчас устыдился этого и поставил ее на прежнее место. Неужели эти черты действительно принадлежали существу, именуемому ныне его женой?

Из-за закрытой двери в комнату Шарлотты раздался знакомый крик Лоттыньки, которым попугайчик почти всегда сопровождал свой свободный полет. После чего воцарилась многозначительная тишина. Высшая степень напряженности: даже с попугайчиком ни словечка, а ведь именно болтовнёю с ним Шарлотта часто, с обиженным видом, заменяет себе общение с мужем.

Чтобы успокоиться, Крчма начал обрезать кончик сигары. К черту эти скорбные годовщины! Перед глазами всплыл укоряющий образ алтаря там, за закрытой дверью: большая фотография Гинека обрамлена черным флером, с двух зажженных свечек капает воск, букет темных роз в вазе. А под фотографией — вырезанная из кости лошадка с развевающейся гривой, вставшая на дыбы. Их было две; Шарлотту невозможно было отговорить — поставила лошадок у подножия памятника над могилой, в которой, естественно, Гинека не было, как самую его любимую игрушку в детстве. Но кто-то одну лошадку украл, а вторую Шарлотта решила унести домой.

Новый торжествующий крик попугайчика в полете — и тотчас звук захлопнувшейся дверцы клетки: никто не смеет столь бесцеремонно нарушать сегодняшнюю скорбную тишину, даже самое близкое для Шарлотты живое существо, ее любимая Лоттынька За что, собственно, если не считать гибели Гинека, мстит мне Шарлотта? За то, что за последние годы она невероятно быстро постарела и от прежней ее привлекательности не осталось и следа? За то, что я ускользаю от нее в мир своих интересов, к которым она не причастна? Ее болезненная нервозность все больше и больше походит на душевное расстройство; если б каждая женщина в свои критические годы с таким эгоизмом переносила свою депрессию на окружающих… Какая ошибка — иметь жену намного старше себя…

Крчма попытался продолжить работу, но не смог сосредоточиться, найти мысль, которая логически увязывалась бы с последним абзацем.

Вошла Шарлотта с пыльной тряпкой в руке. Крчма тихонько вздохнул: почти всегда, когда он принимается за работу, Шарлотта находит способ продемонстрировать свою чрезмерную занятость, прямо перегруженность домашними делами.

Она вытерла деревянный футляр виолончели, стоящий в углу, хотя никакой пыли на нем не было.

— Отодвинь-ка свой хлам… — Она начала смахивать пыль с настольной лампы, с вещей на его столе. Хлам… Правда, надо отдать ей должное: к стопке школьных сочинений, над которыми иной раз я тружусь, как галерный раб, Шарлотта питает уважение: это неотъемлемая часть моей профессиональной работы; а все прочее — хлам.

Он молча подчинился.

— Голова уже не так болит?

— Порошок совсем не подействовал, — сказала она с миной торжествующего мученичества и страдальчески поджала губы.

Он знал, что это не так: когда у Шарлотты по-настоящему разыгрывается мигрень, она лежит пластом в полумраке со спущенными шторами и не может думать даже о самой легкой домашней работе.

Пыль стерта. Как бы поточнее выразить тот процесс в развитии воззрений Ромена Роллана, когда от надклассового гуманизма в понимании революции он подошел к постижению подлинных исторических и социальных причин ее?

Энергично щелкнула ручка двери, вошла Шарлотта с лейкой и направилась прямо к его столу. Он немного отодвинулся вместе со стулом, чтобы она могла у него за спиной полить большой фикус — свою гордость; цветок дорос до потолка, и там, изогнувшись, обрамил высокое окно их виллы в стиле модерн. Потом она занялась цветами на жардиньерке у противоположной стены. Крчма с тревогой заметил, как у нее вдруг бессильно опустилась рука с пустой лейкой.

— Знать бы, где Гинек лежит… — заговорила она знакомым тоном, предвещавшим слезы.

И хотя двери в ее комнату были закрыты, Крчма почти физически ощутил церковный запах горящих свечей.

— Для нас Гинек лежит на Ольшанском кладбище. — Он постарался сказать это примирительным тоном.

— Но где он покоится на самом деле? — всхлипнула Шарлотта. — Так ужасно представить — ночная пустыня… сбегаются гиены, и вот только груды костей, выбеленных раскаленным солнцем… Немцы, конечно, не хоронили павших с неприятельской стороны! — Она уже почти кричала. — Мы могли бы теперь все вместе счастливо жить, если б не твоя чрезмерная…

— Довольно, Лотта, — перебил он ее. — Ты прекрасно знаешь: он сам решил идти, и я не имел права его удерживать. Никто не имеет права запрещать другому сражаться за родину.

— Будь она проклята, твоя любовь к родине! — Шарлотта уже не владела собой, стала жестокой. — Будь это твой собственный сын, ты бы ему никогда не позволил идти, понимаешь, никогда!

— Перестань, ты не права. И дай мне работать, Лотта, пойми, для работы нужен покой…

Конечно, она не хотела так хлопнуть дверью — просто дверь вырвалась из рук.

— Годовщина смерти Гинека, а ему надо ра-бо-тать… — уже за дверью сорвался в истеричном плаче ее голос, она обращалась к попугаю. — Как будто сегодня обычный день…

Крчма посидел, уткнув лицо в ладони, в горле запершило, как от едкого запаха горящих свечей. Опять я был так категоричен: заявить человеку, что он ошибается, а прав я, — самое худшее, что можно сделать. Никто ведь не ошибается нарочно, так лее, как никто не хочет, чтобы у него помутился рассудок; просто люди считают свои ошибки непоколебимой истиной.

…Внутренняя борьба Роллана за освобождение от пацифистских настроений, от пацифистских настроений…

Нет, нет, сегодня и впрямь лучше заняться школьными тетрадями, отбывать эту каторгу учителей… А, наконец спасительная мысль! „Внутренняя борьба Роллана нашла отражение в судьбе Аннет Ривьер, героини „Очарованной души“. Быть самим собой, ничего не делать наполовину, выступая против лицемерных условностей, вплоть до разрыва с семьей…“

В прихожей зазвонил звонок, раздосадованный Крчма посмотрел в окно. У ворот двое незнакомых. Если они ко мне, то сегодня — самый неудачный день из тех, которые лучше бы вычеркнуть из памяти…

Вот как — оказывается, это родители Ивонны! Появление отца и матери бывшей ученицы в квартире бывшего классного наставника — действительно нечто исключительное.

Он усадил гостей за журнальный столик. Работа над очерком о Роллане пошла сегодня к чертям собачьим. Ладно, хоть воспользуюсь случаем, чтобы немного разрядить атмосферу в доме! И он пошел попросить Шарлотту приготовить чай (от кофе пани Мандёускова отказалась, и так, мол, совсем не спит из-за Ивонны).

— Вы — наша последняя надежда, пан профессор, — сцепила руки Мандёускова, подробно рассказав о сумасбродной выходке Ивонны. — Они все в классе так вас уважали, ну и Ивонна, конечно…

— Боюсь, в данной ситуации это мало поможет…

Шарлотта внесла поднос с чашками. Крчма с некоторой опаской поглядывал на неприступное, все еще трагическое выражение ее лица; его гости часто бывают источником беспокойства, реакциями жены управляет ее психическое состояние в каждый данный момент, они непредсказуемы. Шарлотта сосредоточенно, без улыбки, оглядела гостей, особенно женщину. Малопривлекательное лицо последней как бы немного успокоило ее; просьбу пани Мандёусковой подсесть к ним и помочь чутким женским советом в таком трудном положении Шарлотта довольно категорически отвергла. Крчма предпочел не уговаривать и дать ей уйти.

— Что вы нам посоветуете, пан профессор? — Мать Ивонны повернула к нему озабоченное, заплаканное лицо. — Может, искать ее через полицию?

Некоторое время Крчма разглядывал их; он сам корил себя за это, но что-то в их поведении вызывало у него ассоциации с образами Конделиков.

— Зачем же напрасно позорить себя и ее? Быть может, вы и ускорите возвращение Ивонны домой на день, зато потеряете куда больше в ее отношении к вам.

Крчма вдруг осознал, что, в сущности, признателен им за визит: правда, оторвали его от работы, но вместе с тем вывели из неестественного для него состояния обороны; ведь ему больше пристало атаковать, чем неуверенно защищаться.

— Значит, вы думаете, Ивонна вернется?

— Уверен. Она вернулась бы даже в том случае, если б ее американский партнер предложил ей брак: ей пришлось бы тогда выполнить здесь кое-какие формальности.

— Боже, что вы имеете в виду? — ужаснулась пани Мандёускова, ее испуганный взгляд блуждал, глаза увлажнились. — Наша дочь все-таки… Мне говорила золовка, что офицеров, которых Ивонна сопровождала на западно-чешских курортах, было достаточно много! — проговорила она, будто защищаясь.

— Но жениться на ней может только один, — заметил Крчма, сочувственно улыбаясь — он не мог заставить себя говорить более серьезно.

На лице Мандёусковой сменилась целая гамма чувств, которые отражали мысли, проносившиеся у нее в голове.

— Но такого… Ведь… даже если… Они не смогут венчаться в католической церкви, у них там бог знает какие церкви! А Ивонна — добрая католичка, и на конфирмации была…

— Ну, она свое получит, пусть только вернется! — Отец стиснул свой слабенький желтоватый кулак, но тут же и разжал его. — Свадьба в костеле — как бы не так! — Он иронически посмотрел на жену. — Я-то хорошо знаю, как бывает… Все я знаю!..

— Все знать — значит все прощать, — ответил Крчма чуть ли не с праведным выражением лица. — Хотя бы потому, что вы католики. Не хотелось бы мне читать вам проповедь но, коль уж вы пришли ко мне за советом… На вашем месте я бы постарался понять побуждения Ивонны: она выросла во времена протектората, потеряла, как и все ее сверстники, шесть лучших лет юности и теперь хочет как-то это наверстать. Удовлетворить любопытство…

— Вот видите, а ведь мы ей с малых лет вдалбливали в голову: не будь любопытной!

— Почему? Некоторые виды деятельности питаются именно любопытством. Чего бы без него добилась, к примеру, наука? И писателям без него не обойтись!

— Вы как будто на ее стороне, пан профессор. А еще педагогом называетесь! Ведь у Ивонны дома было все, чего ни пожелаешь! — Пани Анежка с досадой отодвинула чашку с чаем. — А что следует и чего не следует делать, удовлетворяя свое любопытство, этому ее должна была научить школа! Целых восемь лет вы были для детей, что называется, наставником жизни! Если бы и школа выполнила свой долг, не было бы у нас теперь такого горького опыта. Но я, наверное, переоцениваю влияние школы: похоже, все из вашего класса — одного поля ягода!

Наконец-то перчатка брошена. Этих людей мне сегодня сами небеса послали! Крчма воинственно взбил усы.

— Кого вы имеете в виду?

— Да, к примеру, соученика Ивонны, у которого вы тоже были классным руководителем, — Камилла Герольда…

— А что с ним?

Пан налоговый инспектор, угрюмо покачал головой, словно этот разговор ему крайне неприятен, но остановить жену было уже невозможно.

— Коль уж вы завели о нем речь, — (Крчма удивленно поднял брови), — хорош же он оказался, этот молодой пан Герольд! Я вам все расскажу, хотя все это очень тягостно: влюблен был в нашу Ивонну по уши, поехал в Пльзень, чтобы привезти ее домой, искал и у моей золовки. А поскольку оба они не вернулись, я поехала туда сама, но тоже зря: об Ивонне ни слуху ни духу. А когда я отправилась домой, то из-за всех этих передряг опоздала на поезд, следующего ждать надо было четыре часа, я решила вернуться к золовке — и что же? Пан Герольд чуть ли не в ее… даже застелить не успели! С разведенной женщиной, на восемь лет старше! Мы немедленно прервали все отношения с золовкой, надеюсь, в этом вы не сомневаетесь…

Она посмотрела на Крчму — и изумилась:

— Вас это позабавило, пан профессор?

Крчма, пересилив себя, снова принял серьезное выражение лица.

— Я учитель, пани Мандёускова, больше того — педагог, поэтому поймите неизбежную профессиональную деформацию в том, что я сейчас скажу: вероятно, можно с грехом пополам обучить молодого человека математике или латинскому языку, но даже самый лучший педагог не научит райскую птицу стать дятлом, то есть лесным доктором… Как жить — этому каждый должен научиться сам. Видите ли, учение — активный процесс, и тут лучший учитель — собственные ошибки. Это, как правило, относится и к родителям, только они-то свои ошибки предпочитают называть горьким опытом…

Ему уже стало немного жаль их: чего это я с ними так круто? Сомнительное удовлетворение агрессивности: не мщу ли я им, в конце концов, за то, что Шарлотта — единственный человек, которого я боюсь?

Пани Мандёускова отодвинула от себя и тарелку с печеньем.

— Вы, верно, никогда в жизни не ошибались, не так ли? — Ее желтоватое лицо вытянулось, острый нос вздернулся от обиды. Супруг тщетно пытался удержать ее вялым жестом. — Какую же непоправимую ошибку совершила наша Ивонна? То, что сопровождала этих офицеров по местам, ими же освобожденным? В Западной Чехии они ради нас рисковали жизнью в борьбе с нацистами, вы это хорошо знаете, пан профессор! — От возмущения у нее даже высохли глаза.

Крчма глубоко вздохнул; его лицо, скрытое за очками, вдруг просияло:

— Поймите меня, уважаемые родители: я не то чтобы одобрял поступок Ивонны, но с самого начала был уверен, что мы поймем друг друга, как и полагается разумным людям. Потому что смысл нашего разговора — в том, чтобы осознать: пускай мы даже из-за чего-то и несчастны, зато сердцем мы можем все понять, сердце должно быть снисходительным и открытым, а не сморщенным, как мороженое яблоко. Спасибо вам за визит, милые друзья…

Тайцнер взглянул на часы.

— Вообще-то мне уже пора. Но, пожалуй, четверть-то часика наш славный съезд обойдется и без меня…

„Пан Герольд“ — он сидел напротив Тайцнера — кивнул официантке Тоничке; упрек в его неторопливом взгляде весьма похвален: раз посетитель все допил, значит, она обязана повторить! Камилл проглотил какое-то слово, даже кадык заходил: похоже, он на что-то решился.

— А как там все проходит?..

— Как на первом съезде после войны. — Интересно, почему человек не всегда слышит, как раскатывается картавое „р“ в его собственной гортани? — Торжественные выступления, лозунги да прекрасные намерения. Если бы мы так же хорошо писали, как красиво говорим, всех Стейнбеков и Шолоховых давно бы за пояс заткнули…

Кажется, это не совсем то, что хотел бы услышать Камилл: он гонял пальцами крошки по столику, на его продолговатом лице — выражение скрытого разочарования. Его меланхолия выглядит элегантной позой, но она хоть наполовину, да искренна.

По плитам двора, куда выходило единственное матовое оконце винного погребка, вдруг забарабанил дождь. Ясно, у него что-то на сердце, только он стесняется.

— Ну что, молодой человек?

— Да ничего…

— Словечко „да“ всегда означает, что все-таки что-то есть?

Камилл еще колебался.

— Этот съезд… Наверное, там можно услышать много поучительного…

Ага, вот откуда ветер…

— Вы же пока не в Синдикате писателей!

— Но ведь приглашали гостей. Я думал, может, заинтересуются и начинающими авторами. Мое имя должны знать, в газетах уже опубликовано несколько моих стихотворений. И один рассказ.

Гляньте, до чего самоуверенна послевоенная молодежь! Три опубликованных стишка (пожалуй, не следовало мне тогда говорить, что первые два словно списаны с Незвала, хотя они и лучше, чем остальные его головоломные иносказания, зато напрочь лишены эмоций…). И один рассказ! А не хотите ли, молодой человек, чтоб вас послали представлять нашу литературу на заседание „Пенклуба“ в Париже?

— Знаете что? Писателем не становишься оттого, что числишься в Синдикате или согреваешь задом стул на писательском съезде. Лучше постарайтесь, чтоб ваша рукопись чего-нибудь стоила и мы могли бы опубликовать ее в „Кмене“. — Тайцнер постучал костяшками пальцев по рукописи, изрядно отхлебнув бадачони. — Эксперимент, проникновение в душу, хоть в самые печенки, — ладно: после войны мы не можем писать, как Тереза Новакова. Лирический импрессионизм — пускай, коль уж вы заражены поэзией. Но даже в этом случае не обойтись без авторской позиции, выраженной посредством реалистических формулировок, а они должны быть точными: небрежный отбор слов не может быть признаком нового стиля. Вот тут, например, — он жирно подчеркнул огрызком плотницкого карандаша фразу: „…За открытым окном влажное августовское утро…“ — Черт возьми, слово „влажный“ скорее связывается с представлением о вечере! Вам бы написать тут что-то вроде „росистое утро“. Чувствуете, какой получился образ? И как вздохнут, читая, дамочки: „Право, этот Герольд — прирожденный поэт!..“

— Вы правы, так лучше…

Ага, парнишка не любит признавать свои промахи, но вместе с тем остерегается выказать этакое творческое воспарение от того, что вдруг прозрел, а ведь у него есть основание быть благодарным, где бы он еще нашел другого такого альтруиста (вернее, простофилю), который, не рассчитывая на вознаграждение, взял бы на себя функцию редактора и вместо того, чтобы писать самому, тратил бы время на начинающего?

— …Или вот тут, — толстый карандаш Тайцнера снова забегал по строчкам. — „Какая наглость, — подумала она и засунула письмо обратно в конверт…“ — прочитал он вслух и допил остаток вина. — А чего-нибудь поесть у вас не найдется? — спросил он официантку, которая моментально поставила перед ним очередной бокал. Прежде чем подать меню, Тоничка перечислила несколько блюд; Камилл что-то показывал ей глазами — ага, с этого гостя карточки не требовать… — Две итальянские колбаски с хреном и горчицей!.. „…Засунула письмо обратно в конверт…“ — тем же тоном продолжал он разбор Камилловой фразы. — Но как она его туда засунула? Тут просится какое-нибудь наречие, выражающее ее возмущение наглостью автора! Пусть она засунет письмо порывисто, возмущенно или хотя бы небрежно!

— Но у меня так и было! — с некоторым недоумением сказал Камилл и вдруг весь как бы выпрямился: видно, сам на себя разозлился за то, что добровольно играет роль ученика. — Но когда вы в последний раз читали этот кусок, то вычеркнули наречие.

— Не может быть, тут какая-то ошибка. — Черт возьми, неужто у меня такая короткая память?.. Надо бы доесть салат, пока не принесли колбасу… — Знаете что? Давайте на сегодня закончим, вижу по вашим глазам, что вы уже сыты моими придирками, оставим что-нибудь на следующий раз. Ученье — мученье, пан Герольд, даже Горький не свалился с неба готовым писателем, мальчишкой он просвечивал страницы книг лампой, нет ли там между строк каких-нибудь советов будущему сочинителю, который так складно пишет… Может быть, когда-нибудь так же будут поступать мальчишки и с вашими книжками… — Вовремя посбить спесь, вовремя похвалить, особенно когда хочешь замазать свой промах…

— Привет, Камилл!

Оба удивленно обернулись: у столика стояла молодая парочка.

— Мой товарищ Гонза Гейниц, — представил Камилл Тайцнеру бледного юношу со шрамом на лице.

— Павла Хованцова. — Гейниц назвал имя черноволосой девушки с правильными чертами лица. Ее рукопожатие было крепким, как у человека, знающего, чего он хочет. Длинные накрашенные ресницы от дождя немного потекли — видимо, ее опыт в делах косметики совсем еще невелик.

— Вы присядете? — спросил Камилл, обращаясь только к девушке.

— Нет, нет, нам надо бежать, — заторопился Гейниц. — Я хочу попросить тебя… — Он вкратце объяснил Камиллу, зачем пришел: Карел, его младший брат — Камилл должен его знать, он член факультетского комитета Союза молодежи, — пишет курсовую работу; но этот ненормальный влезает во все добровольные бригады, однажды он уже схватил плеврит; теперь, оказавшись в цейтноте, он просит Гонзу достать ему какие-то конспекты по литературе межвоенистого периода. Он, Гонза, от всего этого далек, как Юпитер, зато Камилл… — Ты литератор милостью божьей: для тебя это пара пустяков. И необязательно в стихах… Только вот в чем загвоздка: Карелу это нужно через неделю. — В тоне Гонзы слышалось восхищение братом, студентом философского факультета, и чувствовалось, как он за него болеет: младший братишка — явно гордость семьи.

Камилл, вместо того чтобы посмотреть на Гейница, бросил слегка укоризненный взгляд Тайцнеру; ответил же, адресуя свои слова красивой Павле.

— Не сердись, Гонза, но я не сумею. — Очевидно, ему стало досадно, что он отговорился так неуклюже. — Да я бы и не смог: мы с паном коллегой работаем над моей рукописью, меня, что называется, сроки поджимают…

Понимаю, приятель, такие слова должны произвести впечатление на девушку, хотя от правды они куда как далеки…

Павла действительно наклонилась, чтобы лучше рассмотреть разложенные листки; взгляд, брошенный на тонкий профиль Камилла, выразил уважение. Да у этой девицы веки намазаны вазелином! Провинциалка, наверное…

— Иу, тогда ничего не поделаешь — извини, — разочарованно произнес Гейниц.

— Я думаю, то, что вам нужно, вы найдете у Вацлавека или в „Записной книжке Шальды“, это есть в любой библиотеке, — посоветовал Гонзе Тайцнер.

— Спасибо. — Гейниц простился; Павла крепко пожала руку Камиллу, многозначительно взглянув на него; в ее улыбке был намек на сожаление, что приходится так скоро расставаться.

— Где этот парнишка раздобыл такую девицу? — спросил Тайцнер, когда за ними закрылась дверь.

Камилл пожал плечами и улыбнулся.

— Цифирная душа Гейниц в восьмом классе положил глаз на самую красивую девушку в гимназии.

— С успехом?

— Увы, — сказал Камилл, отведя глаза. Официантка принесла заказанные колбаски с хреном и горчицей. Едва заметный жест Камилла Тайцнер уже знал — с этого пана денег не брать.

— Еще один, — допив бокал, он сам протянул его официантке и с аппетитом принялся за еду. — Красотка, — Тайцнеру не давала покоя девица Гонзы. — Свежая по-деревенски и наивно-умная. Наверняка вместо „платье“ говорит „туалет“, а вместо „духи“ — „парфюм“. Обратили внимание, как у нее блузка прилипла к груди?

— Обратил. Промокла, наверное.

— А больше вам ничего не приходит в голову?

— А что должно мне прийти в голову?

— Вы же писатель, черт возьми! Прозаик должен быть психологом! Вашему товарищу надо было блеснуть перед девицей вами, а перед вами — девчонкой! Впрочем, чего я сомневаюсь: Камилл Герольд не какой-нибудь недотепа, чтобы этого не понять, просто наигранная скромность не позволяет…

Вдруг у Камилла заблестели глаза, Тайцнер обернулся: по проходу между столиками к ним приближалась девушка Гейница — без Гейница. В ее улыбке проскальзывает не то извинение, не то смущение.

— Кажется, я зонтик забыла…

„Ми-и-лая, да ведь у вас его и не было“, — хотелось сказать Тайцнеру, но он промолчал.

Присесть она отказалась. Камилл проводил ее до дверей, с несчастным видом оглянулся на столик с разложенной рукописью, на его оживившемся лице было написано, до чего ему досадна самому себе навязанная роль безумно занятого человека. У дверей они еще постояли, поговорили— „Э, приятель, ты пожимал ей ручку на добрых пять секунд дольше, чем принято…“

— И дело в шляпе! — восторжествовал Тайцнер, когда Камилл вернулся к столику. — Поздравляю!

— С чем?

— Вопрос! Но тут виной колбаски — зачем так долго подогреваются. А то бы я уже испарился и не помешал вашему счастью. Почему вы не предложили ей бокал? Два?

— Она спешила на поезд домой в Рокицаны Гейниц тоже оттуда; говорит, они знакомы с детства, даже какая-то родня.

Тайцнер доел, удовлетворенно вытянул ноги в солдатских башмаках далеко под стол, кажется, даже наступил на жму Камиллу, но забыл извиниться. Глянул на часы,

— Кто бы подумал, как время-то летит: на съезде, поди, отбарабанили уже с полдюжины выступлений. Но на ужин за счет Синдиката я еще успею.

Камилл с отсутствующим видом складывал рукопись.

— Зря я все-таки отказал Гейницу…

Тайцнер, еще не вставая из-за стола, напялил на свою кудрявую голову бесформенную полотняную каскетку.

— Знаете что, молодой человек? У меня правило — я вам его не навязываю, но меня оно не раз выручало: никогда ни о чем не жалеть. Но коль уж вы настроены на сожаление, так пускай оно по крайней мере будет действенным…

В небольшом репродукторе на стене комнаты студенческого общежития прозвучало знакомое:

— Эмма Мнхлова, к телефону!

Наконец-то Мариан раскачался! Мишь отложила учебник и торопливо вышла в коридор. Только не волноваться: уж больно долго ждала я этого звонка.

— Вот так сюрприз!

— Алло, кто это — ты, Мишь? — спросила Ивонна, едва в трубке стихло.

— Где ты? Откуда звонишь? Из Вашингтона?

— Пока из Праги, и мечтаю увидеть твою большеротую мордашку. Если согласна, поторопись. Куда? Ну, скажем, в „Голландскую мельницу“?

— А что это?

— Заведение для хороших людей. На Индржишской улице.

— Но я без денег. Купила плащ и крем „Ивонн“ в надежде, что стану красивее.

— Бог с ней, с бедностью. Что-то в последнее время ты стала больно гордой. Жду тебя там через полчаса. На втором этаже.

Как же это получается: я на самом деле разочарована, что звонил не Мариан, — или просто себя убедила в этом? Скорее всего — второе: мыши, которыми интересуется Мариан, пишутся через „ы“.

Мишь вытащила из комода свое единственное полосатое пальтецо, сшитое из старого чехла от соломенного тюфяка. Опять куда-то бегу, как послушная собачонка по первому свистку. Зачем я понадобилась ей на сей раз? Но было бы нечестно притворяться, будто судьба Ивонны мне совсем безразлична. Коль уж нет любимого, должна быть по крайней мере подруга. Оставаться в одиночестве в нашем возрасте — патология.

Через полчаса, смущаясь, но одновременно сгорая от любопытства, Мишь поднялась по лестнице, крытой ковром, и, едва войдя в зал, увидела золотую копну волос. Ивонна бурно и шумно обняла ее, ладно, будем считать ее дружбу искренней. Они сели за столик, керамические плитки которых изображали старые голландские ветряные мельницы. Мишь вытаращила глаза на тяжелый золотой кулон с большой жемчужиной, висевший на шее Ивонны. Протянула через стол руку, чтобы поближе рассмотреть драгоценность. На обратной стороне было красиво выгравировано: „Andenken an M. S.“[25]. Стоит ли комментировать эту подробность? Но Ивонна сама спросила:

— Что скажешь?

— Что он раскошелился.

— Кто? — удивленно склонила голову Ивонна.

— Генерал Паттон. Не будешь же ты унижать себя общением с каким-нибудь сержантом?..

Ивонна немного смутилась.

— Слушай, не дерзи!

— А ты не боишься, что жемчуг приносит несчастье? Этого, пожалуй, мне не следовало говорить. Ивонна на секунду замерла.

— Я не суеверна. А Ник, между прочим, именно сержант. Но какой сержант, подружка! — Она замолчала, испытующе вглядываясь в лицо Мишь, — Послушай, а откуда ты вообще знаешь, где я была?

— Секрет шпионской службы. Перед отъездом могла бы хоть словечко мне шепнуть, куда отправляешься, на случай объяснения с твоими… Ну конечно, они явились ко мне в общежитие, оба, и я стояла перед ними словно обвиняемая: мол, какая же я лучшая подруга, если мне не удается повлиять на тебя, как же это я не знаю, где именно и с кем ты, и так далее и тому подобное. Но они пришли не только ради этого, им надо было узнать, как зовут нашего классного; под именем Роберта Давида они не нашли его адреса.

— Что дамам угодно? — подошел официант.

— Что будешь пить? — спросила Ивонна.

— Скажем, малое пиво. Ивонна смиренно подняла глаза к потолку.

— Два раза коктейль „Манхэттен“. И две ветчины. Карточек, разумеется, у нас нет.

Официант с подобающей скромной улыбкой слегка поклонился.

— Без карточек, к сожалению…

Ивонна молча поднялась и пошла куда-то в глубь зала, официант за ней.

— Все в порядке, — сказала она, вернувшись.

— Ну ты просто, как это говорится, world woman[26], правильно? Пожалуй, теперь твои домашние будут тебе неровней.

— Ровня, не ровня, но родео они мне устроили, как в Аризоне. А когда я заявила им, что долго теперь не буду трепать им нервы, они умолкли, как жена Лота.

Ивонна, откинувшись, вытянула вперед руки со сплетенными пальцами. Была в этом жесте какая-то смесь сладострастия, радостной надежды и самоуверенности.

— Ник сказал, что хочет жениться на мне.

Мишь по-мальчишечьи свистнула, несколько посетителей удивленно обернулись.

Потрясающе! — сказала она, чуть погодя. Но очевидно, от меня ждали большего восхищения.

Ивонна молча вытащила из сумочки фотографию и протянула через столик. Загорелый мужчина в военной фуражке, виски коротко подстрижены на американский манер— тип мужчины, от которого женщины млеют. В лице противоречие: выражение добродушия и оптимизма в его нижней части, но возле губ что-то жестокое, в светлых глазах тоже.

— Ну, что скажешь? — спросила Ивонна, поскольку молчание затянулось.

— Что фуражка ему к лицу. А что это за плешина над ухом? У него там нет волос. Какая-нибудь кожная болезнь?

Как часто я выпаливаю то, о чем тут же жалею! Крчма мне однажды сказал: „Ты — феномен типа „как не следует делать!““

Прежде чем Ивонна успела возмутиться, официант принес коктейли и на мейсенском фарфоре две большие порции ветчины с гарниром.

— Отвечу на твою дерзость: это след ранения на фронте, — произнесла Ивонна, когда официант удалился.

— Извини. А сколько ему?

— Тридцать четыре.

— Женат?

— Нет.

— Вот это партия, подружка! Теперь не хватает одного: чтоб у него брат был кинорежиссер. Откуда он?

— Сан-Диего, в Калифорнии.

Мишь как бы отметила мысленно на карте города на западном американском побережье, насколько помнила из географии.

— До Голливуда рукой подать. Будешь завтракать одними апельсинами. Но все-таки тебя жалко…

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Ивонна. Бесшумно подошел официант узнать, не надо ли дамам чего-нибудь еще, и снова скрылся.

— Если не считать дюжины его преимуществ, у меня к тому нет оснований.

— Опять ты ответила на вопрос, который я не задавала!

— А если бы задала, то он звучал бы так: „Ты в чем-то подозреваешь Ника?“

Ивонна покачала золотой головой.

— Пожалуй, пора платить.

— Спокойно, мы еще не все обсудили. Не слишком ли далеко от Сан-Диего до наших регулярных встреч через каждые пять лет?.. И как же Камилл и Гонза Гейниц? Две жизни уже загублены несчастной любовью…

— Камилл напишет стихотворение „Обманутый“ или „Вероломная“ и пошлет его в „Агой“[27], а потом найдет себе девушку. Ник, к счастью, стихов не пишет, он фотографирует. Замечательный репортер. Фантастические кадры, первая премия на федеральном фотоконкурсе сорок четвертого года: солдата во время атаки настигла пуля, он прыгает через окоп, а сам уже мертв. Напечатана на титульном листе „„Life“, как лучшая фотография года. И уйма долларов за снимок.

— Он хоть немного послал вдове того солдата? Ивонна перестала есть.

— Вечно ты носишься с идеями, как Роберт Давид, Желаю тебе самого лучшего, но будут у тебя хлопоты с женихами!

— И не только с женихами. Но надеюсь, папа мне как-нибудь поможет.

— Мне не совсем ясно, в чем тебе должен помочь отец?

— Например, в анатомии. Думаю, сумеет, хотя он всего лишь полковой лекарь.

Ивонна положила вилку.

— Ты оставила кукол?

— А я смекнула, что куклами не прокормишься.

— Вот это гол! Сначала я хочу поступить в Академию искусств, но вместо меня туда идешь ты, потом я посылаю тебя записать меня в медицинский, а там оказываешься опять же ты! В итоге единственная, кто из нас не пойдет в медицину, — это я! — Она устремила поверх рюмки свои прекрасные глаза на подругу с таким выражением, словно говорила: а не предпочла ли ты, голубушка, эту фельдшерскую тягомотину ради некоего молодого человека, чтобы быть поближе к нему? — Желаю вам с Марианом четверых детишек, — выстрелила она от бедра и подняла рюмку. — Cheerio![28]

Ах, милая, знала бы ты, как промахнулась!

— Пить „Манхэттен“ скорее подобает за твое американское будущее. Да здравствует Ник Картер, и ты рядом с ним!

— Пик Марло.

— Инолла Марло… Да за тебя весь Голливуд передерется, хотя бы из-за одной твоей фамилии!

— Не сглазь! У Ника нет брата-режиссера, в Голливуде у него только друг, кинооператор. Но зато это „господин оператор“, за него дерутся лучшие режиссеры, такие тузы, как старый Сесиль де Милль, Джон Форд, Уильям Уайлер…

Мишь с аппетитом ела ветчину.

— Нет, это не может быть… — пробормотала она.

— Ты про режиссеров?

— Про ветчину. За шесть лет — наконец настоящая! А как было дело: ты вернулась в Прагу, а Ник уехал в Калифорнию?

— Ничего подобного. В Прагу я должна была вернуться, чтоб мои тут концы не отдали. Представь, мама даже решилась искать меня у тети Мины. Так что если я насолила тебе через моих стариков, то тете Мине я насолила куда больше, потому что к ней-то приезжал и бедняжка Камилл. Из-за этих визитов она совсем с толку сбилась, еще бы — все время скрывать, что со мной на самом деле! Кстати — Камиллу надо бы посватать какую-нибудь девчонку, не подскажешь ли, кого? Если бы за тобой не ударял Мари-ан, я обратилась бы к тебе. Пожалуй, попрошу Руженку Вашатову…

— Спасибо за доверие. — Из фарфоровой солонки и зубочисток ей удалось сделать ежика. — Но ты все отвлекаешься от Ника. Как будет со свадьбой?

— Со свадьбой сложнее, но Ник такой парень, что преодолеет любые преграды. Во время войны ему не раз фантастически везло — почему бы и теперь не повезти, ведь любовь горы передвигает, как сказал Батя, собираясь снести холм Болотный и построить там Отроковице. Видишь ли, Ник… но я не имею права об этом говорить…

— И не говори.

Такой ответ тебя не устраивает, не так ли, „светская львица“? — подумала Мишь и сжалилась над ней,

— Ты же сказала — он не женат?

— Так оно и есть.

— Тогда в чем же дело? Ведь не…

— Помолчи немного! — перебила ее Ивонна. — Желаю тебе хоть раз в жизни иметь такого любовника… А Ник… Мишь, дай руку, дай честное слово и трижды побожись, что никогда никому не пикнешь ни единого словца…

Мишь протянула руку над коктейлем, „светская львица“ Ивонна шлепнула по ней своей рукой — совсем как десять лет назад, когда они, играя в куклы, поверяли друг другу тайны мира, что ежедневно открывали для себя, обязуясь молчать об этом до смерти.

— Ник в армии на секретной службе, — прошептала Ивонна, озираясь вокруг.

— Фоторепортер — и секретная служба?

— Фотография, хоть и доходное это дело, а специалист он классный, всего лишь прикрытие, чтобы его могли посылать в самые ответственные места. (Он уже побывал на Гавайях, потом, во время наступления, — в Арденнах, и в Париже, и в Вене…

Ивонна обожгла ее взглядом.

— Им запрещено жениться на иностранках.

— Как же тогда?

— Ты не знаешь Никушку. Я фиктивно выйду замуж за другого — за кого-нибудь из его друзей в оккупационных войсках в Германии, говорят, ему даже не надо приезжать в Прагу, это можно устроить заочно, через американское посольство. После демобилизации, в Америке, я разведусь, и мы с Ником поженимся.

— Сложновато, но тебе лучше знать…

— Будь спок, Мишь, я знаю… Официант! — указала Ивонна бровью на пустые рюмки, что означало: еще две!

— Камилл!

Руженка с группой студенток выходила из библиотечного института и неожиданно увидела Камилла — он прохаживался по тротуару. Почувствовала, как от радости залилась румянцем: избавлюсь ли я когда-нибудь от этого злосчастного свойства? А он смотрит с каким-то ироническим удовлетворением, словно говоря: это хорошо, что все остается по-прежнему…

— Уж не меня ли ты поджидаешь?

— Тебя, Руженка. Хочу кое о чем попросить. Это касается Гонзы из нашего класса.

Из нашего класса… Четвертый год, как кончили школу, — а все „наш класс“; Крчма порадовался бы.

— Но у нас было двое Гонз!

— Гонза Гейниц. Приходил ко мне, просил помочь. Я отказался, мол, некогда мне, а теперь вот совесть мучает“— Он рассказал Ружене о просьбе Гейница.

— Тебе стыдно капитулировать с опозданием, и ты решил свалить это на меня!

— Ты всегда была понятливой, Руженка.

Я понятлива не только на это: я знаю, что существую для Камилла, только когда ему от меня что-то надо. Впрочем — только ли для Камилла? С давних пор я была нужна мальчишкам, чтобы женским голосом вызывать по телефону на свидания девчонок, у которых строгие родители… Что же, на всю жизнь мне выпала такая роль? Только на что и кому жаловаться? Если человек недоволен своей жизнью, сказал как-то Роберт Давид, то у него есть две возможности: улучшить условия, в которых живет, — а это редко кому удается, — или изменить к лучшему свое отношение к этим условиям; второго можно достигнуть почти всегда, тут нужны только способность к самоотречению да сильная воля. Хорошо было говорить Крчме с его прямо-таки бульдожьим упорством и уверенностью в себе… Вспомнить хотя бы его привычный жест: уронить на кафедру левую руку, откинуть голову и, чуть прищурившись, охватить взглядом наш класс — и вместе словно весь мир…

— Что ж ты не пришел денька на два раньше: теперь вряд ли у меня найдется время. Но не будь Гейница, мы бог знает когда еще увиделись бы… Не смотри на меня, — Ружена поймала себя на том, что чисто по-женски дотронулась до прически, — я только из парикмахерской, ужасно, да? — В собственном голосе она услышала неумелую попытку скрыть смущение.

— Наоборот: тебе так больше идет. Что у тебя за торжество?

— Представь, начинаю первую свою практику в библиотеке! В Катержинках. Это у нас такая акция — добровольная помощь пограничной области. Угадай, кто меня туда сосватал? Крчма!

— Он заходил к нам тут. Правда, уже что-то давненько не бывал.

— Понятно, ведь он уже почти месяц на лечении в Катержинках! В субботу у него кончается курс. Кстати, он мне там и комнату снял. Роберт Давид — просто клад! Только бы поправился: говорят, плохо себя чувствует. По крайней мере я помогу ему донести чемодан до вокзала.

Камилл о чем-то задумался — ах эти вечно печальные глаза поэта, его задумчивое лицо, какое-то незащищенное и вместе с тем бесконечно притягательное… Есть в нем что-то от средневекового рыцаря, ему бы шляпу с пером и лютню — настоящий трувер или трубадур, — все дамы в замке лишились бы сна… Ей показалось, что он рассеянно разглядывает отражение ее профиля в стекле витрины, незаметно повернулась: в таком ракурсе моя фигура, пожалуй, лучше…

— А если я привезу Крчму из Катержинок на машине? Удобнее ведь, чем тащиться на поезде с вещами, да еще с пересадкой…

— Роберт Давид это заслужил! — у нее вдруг дух захватило от такой возможности. — Камилл, а меня прихватишь? — Обрадовавшись, она даже под руку его взяла. — Я еду туда на целых два месяца, придется брать чемодан! А на машине смогу взять с собой больше книг, на первый взгляд это все равно что возить дрова в лес, но ведь там только еще устраивают чешскую библиотеку: строго говоря, я еду туда помогать отбраковывать нацистскую гадость, и неизвестно, сохранилась ли там после оккупации хоть одна чешская книга!

Тишину лестницы нарушил топот подкованных ботинок Пирка. Подметки с подковками не только дольше служа но они и для работы лучше: как-то раз — он тогда еще кочегаром был — слезал с паровоза на ходу и на ступеньках, облитых маслом, поскользнулся: подошва-то гладкая, кожаная, чуть не угодил под колеса тендера!

— Привет, Мариан!

— Здравствуй, Павел. Еще жив?

— Да еще как! Иной раз, бывает, со скоростью сто двадцать в час! — Манера вопросительно поднимать правую бровь так и осталась у Мариана. Только две залысины глубже вклинились в его шевелюру, как оно и подобает будущему ученому. — Мне повезло — пустили на новую шкодовскую машину серии „Микадо-398“, знаешь, просто сказка. На испытаниях по трассе выжала сто тридцать пять километров! Полагаю, стариканы, что вечно возятся с расписаниями поездов, возьмут ее в расчет. Просто стыд и срам, когда какой-нибудь дотошный пассажир подходит к локомотиву и засыпает тебя вопросами, что да как, такая техника, двухлетний план, а поезда наши из самых низкоскоростных в Европе… О, у тебя даже микроскоп есть?

— Мерварт дал. Монстр, уже вышедший из моды. В него, должно быть, смотрел еще Ян Евангелиста Пуркине.

Мерварт, Мерварт… А-а-а, это тот меценат, который показывал Мариану лабораторию в своем институте, когда тот еще учился в гимназии, а в первые месяцы по приходе немцев заботился о нем. Впрочем, какой там меценат; если кто и сделал для Мариана что-то по-настоящему доброе, так именно товарищ моего отца — Йозеф Навара.

— А зачем тебе эта машинка?

— Ты еще спроси охотника, зачем ему ружье. Был бы микроскоп у бедняги старого доктора Джеронимо Фракасториуса, папского лекаря, — основоположником микробиологии был бы он, а не Пастер и Кох тремя веками позже. А так за гениальную догадку, что инфекции вызывают невидимые крошечные организмы, его только высмеяли… Кстати, над Пастером тоже смеялись его коллеги: „Смешно! Чтобы взрослому человеку бояться малюсеньких „букашек“, которых невооруженным глазом даже и не разглядеть!“

Рассеянно поискав на полочке под окном бутылку, чтобы угостить Пирка, Мариан наставительно произнес:

— Без такого инструмента не было бы ни одного фундаментального исследования. — К Павлу Пирку он относился ласково, как взрослый мужчина к младшему, немного отсталому, брату. — И думается мне — если каменные, бронзовые и железные века характеризует использование каменных, бронзовых и железных орудий, то наша эпоха войдет в историю как век фундаментальных исследований. Черт возьми, какие высокие слова. Конечно, всяк кулик свое болото хвалит — я, например, обожаю паровые машины… Только незачем ему принимать со мной такой менторский тон. А может, он этого и не осознает.

— Ну, Пирк, — за „Микадо“ серии тысяча двести шестьдесят!

— Триста девяносто восемь! (Полная безграмотность по части локомотивов.) За фундаментальные исследования! Ну и крепкая же у тебя сливовица!

— Домашняя — отчим прислал. А я так пью, что и за три месяца не одолел бутылочку.

— Вот мы и подошли к тому, зачем я почтил тебя своим визитом. Речь как раз о дяде Наваре. Батя считает: надо бы тебе заглянуть к нему в больницу.

— Что с ним? — отставил рюмку Мариан.

— Думаю, почки — в общем, что-то серьезное.

— Да, он маялся почками с самой войны — после „обработки“ в гестапо.

— Говорят, придется одну почку удалить. Мне тут пришло в голову, коли ты с медиками на короткой ноге, может, лучше его в Прагу перевести? Возможно, я и обижаю тамошних лекарей, но та паршивенькая больничка, скорее, похожа на допотопный полевой лазарет. Сестрами там служат аббатисы в таких широких чепцах, что в двери им приходится входить боком.

Мариан рассеянно кивнул. Пирк внимательно за ним следил. Ведь, не будь отцова товарища Йозефа Навары, не было бы сегодня у Мариана такой красивой фамилии. Поменять же „неблагонадежную“ фамилию родителей, бежавших от немцев в Англию, в ненадежных условиях протектората было очень невредно. Правда, эта новая фамилия привела его потом в концлагерь, и получилось, как говорится, из огня да в полымя. Но так или иначе, навестить приемного отца Мариану следовало бы.

— А что это у тебя под футляром? — приподнял Пирк клеенчатый чехол на каком-то аппарате.

— Центрифуга — сработали, так сказать, домашними средствами. Допотопный прародитель древнего сепаратора.

— У тебя кругом механизмы…

— То же говорит и Мерварт: „Помните, что некоторые из главнейших открытий в медицине сделали люди, которые, не умея пользоваться сложными механизмами, полагались на свою интуицию и зорким глазом отыскивали то, что природа скрывала от нас“. Well[29], да только наш отел Мерварт — последователь старой школы, которая в практике больше полагается на выстукивание и прослушивание.

— Мне это как-то больше по сердцу, что ли, Мариан с укором взглянул на свою жалкую центрифугу.

— А ведь есть уже центрифуги, которые вращаются в вакууме, в электромагнитном поле. Сорок тысяч оборотов в минуту, можешь себе представить? Но бедному студенту приходится довольствоваться ручным приводом… Слушай, — вдруг оживился он, — ведь у вас в депо есть разные мастерские. Может, мне кто-нибудь сделает пару зубчатых колесиков — хочу прибавить оборотов этой бедняжке…

Пирк с интересом покрутил ручку центрифуги.

— Это не проблема! Но тогда потребуется большая движущая сила.

— Она у меня есть! — Мариан с готовностью согнул руку в локте и предложил Пирку пощупать его бицепс. — В концлагере я одно время трудился в дубильном цехе. Lederwerke Mahring[30]. Знаешь, сколько весит сырая воловьи шкура? А нас всего-то было на это дело — два тощих хефтлинга[31].

Трудновато представить себе за тяжелым ручным трудом этого долговязого интеллектуала, да еще голодного.

— Но для привода тогда понадобится новая рама, — постучал Пирк ногой по старой раме.

— Мои финансы поют романсы, но я уж как-нибудь рассчитаюсь за работу.

— Ты что, рехнулся? Я все это тебе сам сделаю. Даром, что ли, выучился на токаря? А вот если заработаю аппендицит, ты мне его в благодарность вырежешь.

— Не знаю только, буду ли я когда-нибудь орудовать скальпелем. Вот скорее… если лейкемией заболеешь, тогда смело обращайся ко мне, и я — но тогда уже на более совершенной центрифуге — в лучшем виде отделю твои кровяные тельца от сыворотки,

Пирк взглянул на часы.

— Я еще зайду, набросаю чертеж этой рухляди уже не успею — тороплюсь в ночную. Привет!

Уже отойдя от дома, Пирк вдруг остановился: черт возьми, ведь шел-то я совсем за другим! Об отчиме Мариана мы так и не договорились…

Камилл нажал на газ — и разом его пронизал тихий восторг открывателя мира. Волна упоения взрослостью; яркое ощущение собственной молодости как бы усиливало даже случайные приятные впечатления: вишневый сад под косыми лучами восходящего солнца, и под каждым деревом — ровное кольцо кроваво-красных опавших листьев; в быстрой езде послушный хозяину руль (даже автомобильные, с дырочками, перчатки из тонкой замши дают сознание роскоши, которую обычно он презирает); эгоистическая радость, что этой поездкой окажет услугу хорошему человеку. Ведь Крчме он обязан многим! Человек, которому давно место не за гимназической кафедрой, а куда выше. Он из того редкого сорта учителей, которые делятся с учениками не только знаниями, но и сердцем. Крчма никогда не требовал от своих учеников скрупулезного знания предмета, а сам между тем давал им во сто крат больше — знания того, что важнее в жизни. Камилл же обязан еще и за покровительство, которое Крчма оказывает ему в первых литературных опытах: ведь именно он тактично заставил Танцнера посвятить столько времени „зеленому“ прозаику.

Это ощущение чистого счастья, вдруг охватившее Камилла, кажется, распространилось и на Руженку: вот сидит она слева от меня и торжественно едет к первому месту своей работы, пускай в добровольной бригаде, но где ей будут платить, — и, быть может, так же, как и я, угадывает впереди распахнутый настежь мир успеха. Только жаль, что бедняжка Ружена видит окружающее несколько смазанным: когда выезжали, она незаметно спрятала очки, которые обычно снимает только во время чтения. Резкий поворот прижал ее плечом к плечу Камилла; она со смехом извинилась, однако выпрямиться не спешила.

Остановились выпить кофе в придорожном, совершенно пустом ресторанчике, весь зал был в их распоряжении. Камилл по-светски заказал две „бехеровки“[32]. Вот они сидят за одним столом, Камилл поднял рюмку и с молчаливым тостом посмотрел Руженке в глаза. А у нее новая прическа и свеженакрашенные ногти, привычные для него мелкие знаки внимания ей явно льстят (а он их даже не замечает). Она что-то с увлечением рассказывает и будто невзначай кладет ему на руку свою горячую ладонь. И вдруг — словно сигнал: осторожнее, приятель! Дружба между девушками и юношами, если они оказываются наедине, всегда несет в себе зародыш слегка волнующей надежды. А вот Руженка словно бы обладает даром гасить этот взлет: даже ее начитанность прежде всего способ бежать от жизни, заполнить время, которое другие девушки проводят куда приятнее…

Он уже старался избегать ее украдкой брошенных взглядов. Знала бы ты, что мое предложение отвезти Роберта Давида домой рождено не одной благотворительностью…

К полудню машина остановилась в центре маленького курортного городка. По старым фахверковым домам и по фасадам вилл в стиле модерн заметно, что и в годы войны, и бог знает за сколько лет до нее на поддержание их никто ничего не тратил. С обветшалостью внешнего вида зданий контрастирует оживление на променаде: тут ощущается „курортная“ беззаботность, расслабление после шести тяжких лет, когда даже над самыми малыми радостями нависала тень войны со всем злом, что она с собой несла. В зазывных улыбках пациенток и оценивающих взглядах пациентов Камилл читает не столько желание поправить здоровье, сколько стремление к любовным приключениям. Пожалуй, Роберт Давид — один из немногих, кто приехал сюда лечиться.

Навстречу им шла старая женщина с хозяйственной сумкой; угадав в ней местную жительницу, Камилл спросил, как пройти к пансионату Крчмы. Она испугалась, с боязливой готовностью на ломаном чешском языке попыталась объяснить дорогу.

Под новой надписью „Дукля“ на фасаде пансионата проглядывала старая надпись готическим шрифтом „Wald-frieden“[33].

— Угадайте, пан профессор, кого я привезла! — сказала Ружена, входя в комнату первой; Камилл по уговору остался пока в коридоре.

— Вот уж кого бы не угадал, так это тебя, дружище! — встретил Камилла Крчма и, не совладав с собой, обнял обоих. И тут же словно устыдился своей слабости: решительно взъерошил брови, отступил на шаг, оглядел молодых людей с головы до йог, и по лицу его можно было прочесть: а что происходит между вами?..

— Мишь бросила кукол и по каким-то соображениям кинулась в медицину. А ты из подобных же побуждений не собираешься ли в библиотекари?

Камилл со смехом заверил его, что останется верным философскому факультету.

— И в такую даль ты поехал только ради меня? — Крчма вдруг отвернулся, протопал к окну и стал смотреть на улицу, словно там было что-то очень важное; когда вернулся, его омраченное лицо выражало какую-то борьбу.

— Что это тебе взбрело? — Крчма с некоторой неохотой повернулся к Ружене. — А ты, милая, перепутала числа: тебе приступать к работе только с первого, то есть через четыре дня! — Он пытался принять свой обычный грубоватый тон, но это ему не совсем удавалось.

— Неужели? Кажется, я действительно перепутала: ведь обычно к работе приступают с понедельника… — Краска залила лицо Руженки и все поднималась, уже и лоб покраснел до самых волос, приподнятых спереди и спускавшихся с висков двумя плавными волнами. Камилл все понял, Крчма тоже, только раньше.

— Ну что ж, заведующая библиотекой, пожалуй, рада будет получить помощницу несколькими днями раньше, — постарался он помочь девушке справиться со смущением.

После обеда они разошлись: Крчма не прочь был занять горизонтальное положение, как он выразился. А пиджак-то стал ему широковат, и с лица он осунулся, пожелтел…

— Сходим посмотрим твое рабочее место, — предложил Камилл, когда они с Руженкой остались одни. Но что это с ней? Почему она все замедляет шаг, как будто ей туда не хочется?

У двери в библиотеку блестела новая вывеска на чешском языке, но сама дверь из коридора была заперта. Кто-то прошел по коридору к соседней комнате.

— Новая заведующая — я еще не знаю, как ее фамилия, — будет здесь только первого. Она говорила, у нее от отпуска еще несколько дней осталось.

Руженка виновато посмотрела на Камилла, щеки ее опять порозовели. Что теперь? Сдается мне, милая, что все это ты знала и раньше…

— Отнесем пока чемодан в твою комнату?

— Это успеется… — в ее тоне Камиллу послышалось подозрительное. — Пойдем пока посмотрим, как выглядит мое новое место действия.

Осмотр Катержинок занял четверть часа. Лечебница, один большой пансионат и два поменьше, кафе, кинотеатр, парк с павильоном для музыки. Два лебедя на озерце моментально подплыли к берегу и начали попрошайничать. Курортный городок в этот час был почти безлюден, пациенты, согласно предписанию, отдыхали после обеда.

— А лес по виду неплох, — кивнула Руженка на зеленую полосу неподалеку. — Только, пожалуй, страшновато будет одной…

— Остается надеяться, что курортники не нападают на одиноких девушек, а „вервольфов“ уже отослали домой, в рейх.

— Вот не надо было вспоминать об этом, теперь уж я точно стану бояться. Читал про почтальона, которого недавно убили на хуторе у Тахова?

— Ты не должностное лицо, и при тебе не будет большой сумки, набитой деньгами, — ответил он и вдруг подумал: почему рядом со мной нет сейчас Мины! И очень четко ее увидел — в новом платье, которое ей так к лицу— это называют „моделью“, — с непривычным асимметричным овальным вырезом… С усмешкой поймал себя на том, что перенял от своей любовницы некоторые специальные термины из области, в общем-то недостойной поэта, — но ведь, в конце концов, обыденные вещи неотъемлемы от жизни, а прозаик обязан знать даже то, что вряд ли когда-либо использует в своем творчестве.

— Зеленый валуй! — вскричала Руженка, и Камилл только сейчас заметил, что они перешли из парка в лес. — А это зеленушка, она голубоватая, и… зубчатые пластинки… — она с веселым видом принесла показать гриб Камиллу.

— Вот не предполагал, что ты в лесу как дома.

— Я редко когда попадаю в лес, а грибы знаю по книжкам. Кроме трех сотен книг, у меня дома есть еще три атласа грибов. В сущности, все, что я знаю, — из книг, — сказала она, словно извиняясь.

И Камиллу от этого признания стало жаль ее — за то, что лишена Ружена всех тех радостей, которые обогащают жизнь девушек. И за то, что ей придется провести здесь четыре дня в полном одиночестве, когда он уедет с Крчмой. Однако сострадание — совсем не то, чего от него ожидала Ружена…

Почему нет со мной Мины? Она, правда, вряд ли отличит белый гриб от поганки, зато она излучает такие возбуждающие любовные флюиды, что дух захватывает…

Руженка в восторге носила Камиллу гриб за грибом и даже один лесной шампиньон — такой гриб он видел впервые в жизни. На косогоре над дорогой Ружена нашла боровик; прыгая через канаву — Камилл подал ей руку, — она споткнулась и прямо влетела к нему в объятия. Их лица оказались вплотную: три секунды смятенного оцепенения — и, когда поцелуй был уже неотвратим, Камилл сделал то, чего и сам не мог объяснить: легким движением отстранил девушку.

И опять они пошли рядом; несостоявшееся сближение отметило высокий лоб Ружены краской покорности. Только сейчас она заметила, что от боровичка, который она все еще держала в руке, осталась только половина — этот сломанный красивый гриб стал как бы символом неудачи: то мгновение могло перевернуть всю ее жизнь, а пропало впустую… Она выбросила остатки гриба, машинально вынула из сумки очки и надела их. Шла молча, устремив взор вперед, и лишь изредка поглядывала на свою руку, и Камилл чувствовал за нее, как в этой пустой ладони она все еще несет горечь разочарования.

Описав круг, пошли обратно — и вдруг расслышали лесную тишину покинутого, обезлюдевшего края. Стоял теплый еще, солнечный осенний день; полосы леса, тихого, уже почти без птичьего гомона, сменялись нескошенными лугами да брошенными нивами, еще не обретшими новых хозяев. И за очками на лице Руженки светилась как бы окончательная примиренность с тем, что и на сей раз она обманулась и этот шанс упустила.

Из здания лечебницы вышел Крчма. С интересом просмотрел добычу, которую Камилл нес в носовом платке. Заметил печаль на лице Руженки.

— И ни одного ядовитого — видали? Дитя города, а как разбирается в дарах леса.

— Это все Руженка, я в грибах — ни бум-бум. — Последние слова я мог бы и не произносить. Угрызения совести — неоплаченный долг за приятное настроение по дороге из Праги; один дружеский поцелуй ни к чему бы меня не обязывал!

Провожая Крчму к его пансионату, дошли до бывшего немецкого квартала. Странная тишина… Брошенное жилье, а кое-где домики уже заселены; собачий лай за забором одного из них странно отдается на полувымершей улице., Некоторые окна выбиты, за ними кучи обломков, рухляди — немецкий Иисус Христос смотрит с почерневшего распятия на весь этот вызывающий, мстительный беспорядок, который немцы оставили после себя. Еще одна опустевшая квартира, но эта убрана так, словно ждет новых хозяев, за окном кухни белый занавес с вышитой надписью „Mit Gottes Segen wird alles gedeihen“[34], на стене — глиняная посуда.

Камилл вдруг остановился: за одним из окон, лицом к улице, сидит кукла в замызганном дирндле[35], одна рука оторвана.

И вдруг отчетливо встала перед ним икая картина: фанатичные немецкие женщины в истерике прорываются сквозь оцепление солдат, со слезами восторга пытаются бросить хоть цветочек в автомобиль Гитлера, проезжающий по пражским улицам. „Wir danken unserem Fuihrer! Sieg heil!“[36]

Эта кукла за окном…

— Не взывайте к нашим чувствам, — пробормотал он скорее про себя, не ожидая ответа.

— Да, атмосфера довольно впечатляющая, — Крчма оглянулся на пустынную улицу. — Послушай, Камилл, а может, попытаешься извлечь что-нибудь из этого!.. Заселение пограничной области — вот это тема! Со всем, что к сему относится: люди, в корне переменившие свою жизнь, так сказать, пионерами начинают все сызнова, на пустом месте… Вжиться в чувства тех, кто приехал сюда со всем скарбом, не зная, куда и на что едут, — а их тут встречает мертвая тишина, однорукая кукла в дирндле… Немало и драматических, моментов, напряжения к опасностей — ты хорошо знаешь, сколько тут было случаев саботажа, прежде чем выдворили закоренелых нацистов. Мне кажется, что материала вполне хватило бы на приличную повесть…

Каким мягким тоном говорит, никакой грубоватости… Все-таки болезнь как-то изменила нашего Роберта Давида.

— Но я не верю, чтобы эта так называемая бурная современность могла вдохновлять. По-моему, есть вещи, на которые прежде надо определить точку зрения, оценить их беспристрастно, без эмоций, как бы сверху…

Крчма глубоко вздохнул. Но я-то хорошо видел, как ты подавил снисходительную улыбку» Роберт Давид!

— Да, пожалуй, это тема для большого романа, в котором через аргументированный анализ подходишь к обобщенному синтезу. Я думаю, пока это в твою задачу не входит…

Да-а, срезал он меня!..

— Ив лавине современной литературы о концлагерях это была бы свежая струя, Камилл, — вступила в разговор Руженка, пока еще несмело, но уже стряхивая с себя уныние.

Какая забота о литературных сюжетах для меня! Будто я сам не смогу найти свою тему…

— Благодарю вас обоих за добрые пожелания. Тема привлекательная, но уж больно смахивает на репортаж. Мне бы хотелось чего-то другого, пан профессор: написать о человеческой душе, нечто вроде о «человеке в себе, без особой связи со средой — изобразить проблемы человеческой психики вне времени… Хотелось бы попробовать что-то новое, и я чувствую, что старый реализм для меня не выход…

Крчма остановился, вспушил усы — предвестие воинственного выпада.

— Я не собираюсь навязывать то, что тебе против шерсти. Всегда после больших войн литература начинала сызнова, с новым содержанием и подходя к нему с новых авторских позиций, — но должна же она из чего-то исходить; для данной эпохи и данного общественного устроения это все же традиция реализма. И ты будь любезен не смотреть на нее так уж свысока. Что в чешской литературе заслуживает этого названия — все, что есть в ней чешского и что есть собственно литература, — так или иначе опирается на реализм. Так уж повелось, что всякий достойный этого названия писатель малой нации несет еще одну ответственность, кроме так называемой ответственности перед искусством, Кстати, что касается последней, так ею можно всячески спекулировать, но с ответственностью литературы перед обществом так просто не смошенничаешь!

У этого бывшего атлета-дискобола под ставшим свободным пиджаком выступают лопатки, однако болезнь не слишком его сокрушила, по-прежнему это наш старый воинственный Роберт Давид, Только не следует ему так уж меня поучать…

— Прошу прощения за смелость, но если меня когда-то и захватывала литература, то редко это была литература чешская. На мой взгляд, в такой приверженности к отечественным образцам есть что-то ретроградное (вообще так называемая ответственность перед обществом — балласт, который тянет к земле творческую личность). И сознаюсь, если мне когда и хотелось писать, то, конечно, не после чтения Мрштика или Раиса.

Крчма встал, расставив ноги, но заговорил на удивление мирно:

— Тебя извиняют твои двадцать три года, и я даже не удивляюсь ничему: видишь ли, подражать реалистической прозе, если она написана сердцем, невозможно. У Мрштика и даже Раиса нет эпигонов. Не знаю, кем ты ослеплен в мировой литературе, но помни одно: если будешь играть на флейте сочинение для органа, никто не примет тебя всерьез. В искусстве инструмент — вещь существенная. Твой же инструмент — чешский язык, парень, и заключенный в нем опыт чешского народа.

Камилл, по-ученически сдерживаясь, проглотил слово „отсталость“, посмотрел па исхудавшего, пожелтевшего Крчму и сдался:

— Хорошо, пан профессор, я с помощью Руженки достану что-нибудь из Раиса и посмотрю, что сумею сделать.

Черт возьми, какой промах — у девчонки опять разгорелись глаза в предвидении нового шанса! А Крчму моя примирительная ирония, кажется, возмутила больше, чем отстаивание права на эксперимент, он весь встопорщился, опять готов нападать…

— А что… что, если тебе попытаться объединить твои представления с темой пана профессора, — бросилась разнимать их Руженка, маленький самоотверженный скаут и неумелый гаситель пожаров. — Герой ищет выход из глубокого кризиса бегством в пограничные области, в полной смене жизненного уклада, но оказывается, что включиться в неупорядоченное и неоднородное общество новых поселенцев— выше его сил, и чувство одиночества у него еще пуще усугубляется…

Ну хватит, я не литературный младенец! Даже если сейчас мне следовало бы усмирить себя: я обидел Руженку, и недостойно — тихо — ненавидеть ее за это…

— Тут, конечно, есть и альтернатива: атмосфера строительства новой жизни, так сказать, вызволяет его из кризисного состояния…

— Пресвятая богородица! — воскликнул Камилл умоляющим тоном; знала бы эта женщина, как она последней фразой сработала против себя!

Крчма это тоже заметил, сразу успокоился и решил сменить пластинку.

— Буду рад, если дома ты все обмозгуешь… А ты, — он подошел к Руженке, обнял ее за плечи, — покажи-ка нам свое новое место работы!

Довольно робко она рассказала ему, как обстоят дела.

— Значит, пока ты с нами вернешься в Прагу. Чего тебе тут бездельничать четыре дня?

Что это Роберт Давид со мной делает?.. Камилл с трудом подавил неудовольствие. Знать бы, во что эта прогулка выльется, отказался бы. Но перспектива еще одной долгой поездки в машине со мной, пусть даже с Крчмой на заднем сиденье, видимо, слишком заманчива для Руженки, чтобы она колебалась, наверняка почувствовала, что Роберту Давиду по душе сближение между нами двумя.

— Если Камилл меня возьмет…

Мысленно он сжал кулаки, а вслух сказал — без улыбки и без восторга:

— Разумеется.

Если иначе нельзя — получай, что хотела!

— Вы не возражаете, если на обратном пути мы сделаем небольшой крюк? — спросил Камилл, укладывая на следующий день в багажник чемодан Крчмы туда, где прежде лежали вещи Ружены (она их оставила в снятой для нее комнате).

— Наоборот, — воодушевилась Руженка, — по крайней мере увидим новые места…

В Пльзени Камилл остановился перед кафе и завел туда своих спутников. Еще по дороге он извинился перед ними, что тут у него есть дело.

— Постараюсь вернуться часа через два.

— Пан профессор, наверное, будет рад отдохнуть, а я пойду с тобой, Камилл. Я еще не была в Пльзени, хоть город мне покажешь.

К своему удивлению, Камилл заметил на желтоватом лице Крчмы сострадание к Руженке: наверное, до него все-таки донеслись слухи о моих отношениях с Миной,

— Не выйдет, Руженка.

— Почему?

Его терпение кончилось.

— Потому что у меня тут свидание, — сказал он жестко и без околичностей — С одной женщиной! — повысил он голос, когда ему показалось, что Руженка все еще не понимает. — С женщиной, с которой я встречаюсь.

Он посмотрел на часы, повернулся и ушел.

Сегодня до того исключительный день, подумала Мишь, что я даже не в состоянии оценить такого чуда: Мариан рядом со мной — и мы в крживоклатском лесу! Наши странные отношения складываются из редких коротких встреч и очень долгих глухих интервалов между ними, когда можно только утешать себя — и ждать. Но, как сказал однажды Роберт Давид, что такое жизнь, если не ожидание? Наверное, нужно уметь ждать, заполняя это время надеждой, а то и мечтами, тогда разочарование от того, что они не исполнились, длится короче, чем долгие периоды надежды, а ведь ею-то и жив человек! Впрочем, ставить знак равенства между нами не совсем верно: правда, оба мы изучаем медицину, но, в то время как я только стараюсь понять материал и, обдирая уши, пробираюсь сквозь сито экзаменов, для Мариана они — лишь неизбежная формальность: он всегда впереди и выше всех. Осознает ли он вообще, что идет но лесу — и со мной?

Ах, тот вечер, когда Мариан появился так неожиданно… Не такой, как всегда, какой-то более человечный, словно в его интеллектуальной броне образовалась брешь. Судьба в тот раз к нам благоволила: моя сожительница уехала повидать родителей. И Мариан, человек, обычно неохотно рискующий своей репутацией, пробыл у меня до самого утра; и только перед уходом рассказал, что пришел вчера ко мне прямо с похорон отчима.

Листва в этом году желтеет раньше обычного, заметил ли это Мариан? Мишь начала рвать кроваво-красные, желтые и двухцветные листья, складывать их в красивый букет — пусть у Мариана в его холостяцкой комнате будет хоть такая вот частичка природы в вазе.

— Оставь это на обратный путь, не таскать же букет целый день…

Расположились на мху перекусить; уплывали с облаками в высоком синем небе… Мишь достала бутерброды с колбасой, не сказав Мариану, что для сегодняшней прогулки потратила последние талоны на мясо.

— Ты не голоден?

— Нет.

Он лежал навзничь, подложив руки под голову, с закрытыми глазами, Мишь пощекотала его травинкой под носом.

— Что-то не очень ты разговорчив!

— Наверное, это профессиональное. Мерварт утверждает, что немногословность и простота — главные свойства науки.

— Ох уж этот Мерварт! Ты его и в лес за собой тянешь?

— Он незаменим. Никто другой не смог бы создать атмосферу, — как он называет, esprit de corps[37], чувство взаимной солидарности, нечто вроде страстной преданности институту.

Как бы мне сделать так, чтобы и между нами двумя возник этот самый esprit de corps.

— Смотри! — показал он, подняв руку: на фоне изменчивых облаков кружил хищник. Большими кругами парил на теплых воздушных струях под облаками, бесконечно долго не взмахивая крыльями.

— До чего это, должно быть, чудесно — вот так, в тишине и покое, обозревать мир под собой. Если это орел, то он будет вот так кружить еще лет восемьдесят.

— Если, конечно, у него нет рака. У птиц его тоже обнаружили.

Мишь вздохнула. Нет, мой избранник — не поэт, а человек со всеми задатками будущего ученого, а такие люди должны обеими ногами стоять на земле, если хотят чего-то достичь. Вот только вопрос — избранник ли он мой?

Вдруг Мариан приподнялся на локте.

— Послушай, Мишь, когда я утром заходил в институт, включил я сушку в лаборатории или кет?..

— Откуда мне знать, Мариан, ведь мы встретились у автобуса!

— Никак не могу вспомнить!

— А что случится, если ты ее не включил?

— Многое! Рано утром я удалил селезенку у мыши. После этого ткани надо дать высохнуть, чтобы можно было продолжить эксперимент. В понедельник утром я должен сообщить результаты. Перница и Крижан — мои коллеги по теме — на меня полагаются… — Он заметил, что Мишь несколько удивила такая самонадеянная формулировка. — Ну, те двое, у которых я работаю…

Мариан встал, рассеянно прошелся туда-сюда. Попробовал вслух восстановить все, что делал утром в институте, прежде, чем отправиться к автобусу.

Но уверенного ответа на свои сомнения так и не нашел: чем дальше, тем больше ему казалось, что он сушилку не включил.

И он не смог уже снова улечься на мох, плыть с облаками по небу. И хищник исчез где-то за кронами старых буков.

— Перница и Крижан совершенно уверены, что я подготовлю опыт за субботу — воскресенье., — По встревоженному лицу Мариана все яснее читалось, что прогулка испорчена.

Говорят, новым гипотезам в области исследований верят только их авторы. А экспериментам Верят все, кроме тех, кто их проводит, сказал однажды Мариан. Потому что только тот, кто их делает, прекрасно понимает, как всякая мелочь, случайное упущение могут увести на ложный путь.

— А если позвонить в институт? Наверное, даже привратник может пойти посмотреть, включена ли сушилка в лаборатории…

— Но почта в деревне по воскресеньям не работает!

— Телефон наверняка есть в Национальном комитете. Мариан вытащил карту. До ближайшей деревни два километра.

Каким-то образом получалось так, что он все время был как бы чуточку впереди, хоть Мишь старалась держаться рядом. И уже не занимали его ни опята на пеньках, ни серна, остановившаяся перед ними на дороге, — она постояла недвижно, потом плавным прыжком скрылась в перелеске.

Дверь в Национальный комитет, что разместился на небольшой безлюдной деревенской площади, была, как и следовало ожидать, заперта. От местного жителя узнали: староста, как по-старому он его назвал, уехал куда-то в гости, но секретарь, может быть, дома. Они действительно застали секретаря, убедили его, что это не безответственная шутка молодой парочки; если б не Мишь — кто знает, удалось ли бы Мариану с его лаконизмом оторвать секретаря от домашних дел и заставить пойти с ними в канцелярию. Но, когда он по старинному телефону с высоким рычагом звонил на почту ближайшего городка, лицо его уже выражало почтительность к тому, что вот, мол, от этого междугородного разговора зависит в медицинском смысле судьба всего человечества.

Пришлось подождать, пока их соединили. Секретарь бесцельно ворошил какие-то бумаги, Мишь старалась поддержать разговор притворным интересом к полевым работам и к тому, как крестьяне справились с нынешней катастрофической засухой. Но, когда она упомянула о советской помощи хлебом, секретарь насупился.

Время тянулось, от тиканья круглых часов на стене возрастала бессильная нервозность. Секретарь мрачно дымил, все чаще поглядывая на наручные часы, потом поднялся и застучал по рычагу телефона.

— Прага все еще не отвечает. Если бы вы звонили из Раковника, вас сразу бы соединили. А так разве им есть дело до какой-то деревни…

— Нам совестно, что мы оторвали вас от дел. Знаете что: не теряйте время, ключ мы принесем вам домой и заплатим за разговор, — сказала Мишь. — Можете на нас положиться, мы тут ничего не тронем. Если хотите, Мари-ан даст паспорт.

Секретарь, нерешительно взглянув на высокий серьезный лоб Мариана, согласно кивнул. Заперев все столы, он ушел. Паспорта не взял.

Стрелки стенных часов уснули на циферблате. В закрытое окно беспрерывно бились мухи. В комнате застоялся прокуренный воздух, Мишь открыла окно. Куры во дворе тотчас оживились, бросились к окну в напрасной надежде полакомиться. В этот стеклянно-прозрачный день позднего лета, когда видно далеко-далеко, по синему, озаренному солнцем небосклону тянулись облака.

Зазвонил телефон, они даже вздрогнули. Наконец! Мариан нетерпеливо схватил трубку. Послышался грубый голос, Мишь даже за два метра слышала каждое слово.

— Это ты, Венца? Вот это повезло: я думал, тебя разве чудом застанешь в воскресенье… Ну как, уговорил Воженилека дать мне дня на два трактор?

Дальше Мишь уже не слушала — Мариан пытался его прервать:

— К сожалению, пан секретарь давно ушел.

— А вы не могли бы ему передать?..

Опять потянулось время. Мариан мыслями был совсем в другом месте, на утешения Миши не отозвался, да, пожалуй, он их и не слышал. Решительно поднялся и позвонил на почту.

— Мы заказывали срочный разговор!

— А что я могу поделать, если Прага не дает! Может, у них линия повреждена!

— Девушка, алло, девушка!..

Повесила трубку, Мариан, раздосадованный, подошел к окну, словно искал там, кому бы пожаловаться. Но опять подбежали только куры, до той поры сонно купавшиеся в пыли; вопросительно смотрели на него одним глазом, разочарованно кудахтали.

— Это бессмысленно, — Мариан взглянул на часы. — Кажется, у часовни на площади висит расписание… Сбегай посмотри, когда автобус в Прагу!

Мишь вернулась мигом:

— К счастью, довольно скоро. Через полчаса

— Четверть часа еще подождем, потом вернем секретарю ключ и поблагодарим за доверие.

Вот так. И не надо мне было выбрасывать букет из листьев. Вообще, поднимет ли когда Мариан глаза от учебников и специальных книг, заметит ли, даже если букет поставить у него перед носом? Однажды он привел ей насмешливый отзыв доцента Пошваржа о ком-то из коллег: „Человек чувствительный и внимательный живет прежде всего для семьи. Па его могиле напишут: „На великие дела не претендовал, ничего не достиг — и никогда не делал ошибок““.

Понимаю, Мариан, все понимаю. У того орла — а может, это был только ястреб — все-таки, наверное, был рак.

Сегодня опять день, полный предчувствий и беспокойства, подумал Камилл, когда, кажется, наступило время взяться наконец за давно задуманную повесть. Если бы он не стеснялся такого сравнения, то сказал бы, что находится на последнем месяце творческой беременности — с той, правда, особенностью, что его первое прозаическое дитя появится на свет после очень длительных и трудных родов.

Только найти бы самую важную, первую, фразу. Она должна быть добротной и „чистой“, ибо станет некой предтечей всего творения; Камилл убежден, что читателю уже первая фраза подсказывает, каково будет и само произведение. Она должна быть такой, чтобы потом ее не надо было ни менять, ни вычеркивать: в таких мелочах Камилл суеверен. Но, когда OR уселся за письменный стол, вдруг понял, что фраза не та, а другой, лучшей, все нет и нет. Может, это знак того, что еще не пришел час, что период подготовок и, фаза обдумывания сюжета и персонажей была недостаточно глубока?

А дни и недели убегают. И он не хотел бы оказаться в положении незадачливого ученого, о котором рассказывал Мариан: такие люди все время отдаляют вожделенный миг, когда наконец почувствуют, что знают достаточно, чтобы заняться серьезным фундаментальным исследованием. Им все кажется, что идеальные условия ждут их где-то за ближайшим поворотом, но именно за этот поворот они никак и не могут завернуть; и может случиться, что весь потенциальный запас своих творческих сил они потратят на подготовку большого дела, которого так никогда и не осуществят.

Недовольный собой, Камилл подошел к эркеру: не проходит десяти секунд, чтобы внизу, в стеклянные двери их магазина, не входили или не выходили бы покупатели, главным образом женщины. Одна заинтересовала его странным поведением: ходит перед магазином, разглядывая аппетитные лакомства то в одной, то в другой витрине. Вот вошла и сразу вышла, за такое короткое время вряд ли успела бы что-нибудь купить. Воровка? Но тогда она бы не надела сине-желтое полосатое платье, даже издали бросающееся в глаза. Разве что новичок в этом деле. А может, она голодная?

Сколько голодающих безработных было в годы кризиса! Ему вспомнилось, как однажды, в тридцатые годы, он, тогда еще маленький мальчик, увидел по дороге из школы обтрепанного человека перед витриной колбасного магазина. Этот человек в шапке очень долго стоял, чуть ли не уткнувшись носом в стекло, и издали было видно, как он глотает слюнки; Камилл в порыве какой-то странной недетской благотворительности подошел тогда к нему и из своих карманных денег дал ему крону. Изголодавшийся человек был так потрясен, что не сразу и поблагодарил; вскоре он вышел из колбасной с булочкой и куском дешевой колбасы, а Камилл, отвернувшись, убежал.

Вообще-то девица неплохо одета, живет явно не в бедности — и все же что-то в ее поведении выдает голод. Пожалуй, это уж профессиональная черта будущего романиста— даже мелкие наблюдения он рассматривает с точки зрения того, можно ли их как-то использовать. Описать пантомиму сильного желания чего-то? Но к чему? В его повесть этот случай не вписывается.

Ему надоело смотреть в окно; вдохновение, которого он туг невольно искал, так и не пришло, более того — эти будничные действия за окном лишь отвлекают его мысль. В дурном настроении сложил он в портфель толстые тома, решив в отместку вернуть их в Центральную библиотеку. Все эти литературные теории, примеры, советы Крчмы, дебаты с Тайцнером только лишают человека уверенности в себе и не позволяют написать даже первой фразы.

Камилл вышел из дома. Тяжесть в портфеле, тяжко на душе — как бы избавиться от чужих мнений, выразить себя свободно, независимо, по-своему — но в чем конкретно?

Вдруг на солнечной улице ему бросились в глаза сине-желтые полоски. Красивая девушка, безусловно красивая, — и он в изумлении остановился: да ведь это невеста Гейница, или его двоюродная сестра, что ли…

— Вот не думала, что могу вас тут встретить! — засветилось ее лицо. — Я только что приехала из Рокицан, случайно шла мимо… У меня тут недалеко подруга живет.

Опять у нее веки намазаны чем-то блестящим, вазелин на веках — в этом, видно, выражается ее провинциальная оригинальность в косметике.

— А что вы делаете в Праге?

— Работаю телефонисткой, — засмеялась она. — В междугородном центре. Уже целый месяц. — Она восхищенно посмотрела ему в глаза. — Чтобы быть ближе… к культуре, и вообще… — это прозвучало не слишком-то убедительно. — На работу мне выходить только завтра.

— А приехали вы уже сегодня. Значит, у вас свидание, — попытался он разыграть детектива. — С Гонзой Гейницем.

По ее лицу пробежала тень.

— С Гонзой не очень-то весело… — ответила она уклончиво.

Могла ли она стать литературным образом? По своим физическим данным — бесспорно (правда, скорее в романчике для дамского журнала): симпатичная, с хорошей фигурой, по-молодому активна, похоже, девушка с изюминкой. Но, чтобы послужить литературной моделью, ей нужна какая-нибудь яркая особенность, особый элемент ее душевного состояния. Однако врать правдоподобно, хоть и явно, — для литературного образа маловато.

— Как идет жизнь в Рокицанах?

— Там не живут, там спят. Я теперь вообще не понимаю, как могла столько лет прозябать там, на почте.

— И сколько же?

— Целых два года, представьте!

В некоторой привлекательности ей не откажешь. Но я ведь собрался сдавать в библиотеку полцентнера книжек! А поймал себя на том, что двинулся рядом с девушкой в противоположном направлении, по дороге незаметно ее рассматривая. Муза в районном масштабе, Мэрилин Монро „Мценского уезда“. Ходила перед нашим винным погребком, как лиса вокруг курятника… И вдруг Камилл понял, что встреча начинает его забавлять.

— Всего месяц в Праге — значит, вы наверняка не успели узнать все, что можно увидеть. Что бы вам показать: Вртбовский сад, часовню святого Вацлава, галерею в Манеже?..

— Гигантское колесо.

Они пошли по Карлову мосту. Персонаж для повести: молодая девушка, на первый взгляд легкомысленная, на самом деле оказывается человеком глубоким, содержательным… Проверим: значит, ты нашла службу в Праге, чтобы быть поближе к культуре?..

Он начал рассказывать ей о святой Луитгарде и о скульптурах Брауна во дворце Клам-Галласа и в Куксе. И почти сразу прямо-таки физически ощутил, что она заставляет себя изображать заинтересованность.

Ладно: спустимся-ка прямиком в подвал…

— Вам это платье очень к лицу. Синее и желтое — очень изощренный вкус.

— Я сама его сшила! — с радостью похвалилась девушка. — То есть… шить — это мое хобби. — Она поторопилась рассеять подозрение, будто и остальной ее гардероб — не из модного салона.

Отчего это судьба все время подсовывает ему портних? Правда, у Мины — врожденная элегантность и шарм, каждым жестом, одной только походкой она невольно распространяет вокруг себя флюиды „роковой“ женщины, одень ее хоть в мешок из-под картошки. Но Мина — уже осень, в перспективе у нее — только холодная, хмурая зима, а Павла Хованцова — сама весна в разгаре. И если я сказал, что ей идет несколько вызывающее платье, то это был ее просто комплимент.

И Камилл сознался себе в том, что уже не ищет в этой девушке черт литературного персонажа, что его интересует она сама. Хорошо сложенная, красивая девчонка — когда он придерживал ее за локоть перед автомобилем, слегка — но явно намеренно — прижала на миг его к себе И вокруг их магазина она вертелась в каком странном нетерпении, разумеется, не для того, чтобы якобы разыскать подругу. Что же случилось: королева умерла, да здравствует королева? Подошли к кинотеатру.

— Рита Хейуорт, говорят, хороша, — сказал Камилл; тут ему в голову пришел провокационный вопрос, словно он хотел предоставить судьбе еще одну возможность, — В котором часу у вас свидание с Гонзой? — неожиданно выпалил он.

Она слегка поколебалась.

— В шесть, — ответила, к его удивлению, без уверток. Камилл глянул на часы. Без трех минут шесть. Он не в силах заставить себя испытывать угрызения совести перед Гонзой: эта девица все равно от него сбежит, ей хочется лучшего. Он взволновался: любой ценой улучшить свое положение — да это же и есть типическая черта характера литературного образа! Хотя такой персонаж он не задумывал, но вдруг потом он впишется в повесть?..

— Купить билеты?

Долго, очень долго смотрела она ему в глаза — словно понимая, что в эти мгновения решается ее судьба.

— Купите, — прошептала она.

— Жребий брошен — произнес он, но по выражению ее лица увидел, что она не поняла.

Встреча через пять лет

Крчма поймал себя на том, что никак не может избавиться от того нервозного состояния, в каком сегодня вечером отправился в „Асторию“, — он был в таком возбуждении, словно его ожидало свидание с тайной любовью (ведь тайной может быть и отцовская любовь). Наконец-то он снова увидит вместе свою Сердечную семерку, и впервые после выпуска — весь класс вообще,

В задумчивости разглядывал он знакомые лица — кое-кто из его бывших воспитанников не снял еще защитную солдатскую форму. Тринадцать лет назад я принял на себя ответственность за этих ребят как учитель, а десять лет спустя за семерых из них — втайне еще и как отец. Да нужно ли им вообще, чтоб я вмешивался в их жизнь, поджидал на распутьях — которые будут у ребят, возможно, десятки раз — и незаметно подталкивал на правильный путь? Уже теперь они как бы вытеснили меня из своей среды — правда, на почетное место, но я и на этом месте чувствую себя отрезанным. Вот так же неуютно чувствовал я себя на кафедре. Не мог высидеть на ней и десяти минут (и за урок ноги у меня уставали, как у почтальона). С кафедры, вероятно, можно преподавать математику, но не гуманитарные науки — спокойствие им не к лицу.

Грань между поколениями. И грань между войной и миром. После каждой большой войны мир начинается как бы заново; люди уже не возвращаются на свой след, с которого их согнала буря. Иное общественное устройство, новый этап в развитии техники, иной ритм жизни и — закономерно — иное мышление. Не окажется ли так, что моя склонность отстаивать консервативные этические принципы вступит в столь резкое противоречие с их по-молодому бескомпромиссной жаждой самостоятельности, что нам уже не найти общий язык?

К нему подошла Мишь.

— Пан профессор, вам тут тоскливо, да? Погодите, мы для вас кое-кого пригласили, сейчас увидите!

Странная девушка. Иной раз не слышит, что ей говорит, зато внутренний голос других улавливает безошибочно. И скорее всего, сама об этом не подозревает. Надеюсь, этот дар интуитивного слуха покинет ее, как сойдется с мужчиной, иначе замужество окажется неудачным. Разве что… Но такого „разве что“ не существует.

К его почетному месту во главе столов, составленных подковой, кого-то подвели… Да это пан Понделе! Так вот в чем сюрприз! Школьный служитель тотчас убежал в конец стола, но его силой привели обратно, здесь ведь не учительская; и пан профессор Роберт Давид всегда проповедовал равенство, братство, терпимость и тому подобные святые истины.

— Что вы так крутите головой, дядюшка, будто вас воротник чешет?

— А он и чешет, — соврал пан Понделе. — Это потому, что после первой мировой войны материи ткали из крапивы, по бедности-то. Я после своей свадьбы надевал этот костюм только на похороны. А на вечерах выпускников никогда еще не бывал.

За такую идею мои дети заслуживают похвалы: позвали на юбилейную встречу и школьного служителя… Правда, Понделе не обыкновенный служитель и даже человек не обыкновенный. Но все равно: может, это в благодарность за то, что пан Понделе с риском для жизни выкрал для них из директорского кабинета вопросы для выпускного экзамена по немецкому? Дело-то ведь в самую гейдрихиаду было! Да уж — таков он, мой восьмой „Б“!

Камилл встал, подождал, пока в зале утихнет.

— По непонятным причинам в течение всех наших школьных лет в торжественных случаях роль записного оратора падала на меня. И хотя сегодня мне этого никто не поручал, позвольте продолжить эту традицию и прежде всего приветствовать наших дорогих и милых гостей: пана профессора Роберта Давида и пана Понделе… — с бокалом в руке он подошел чокнуться с почетными гостями.

— В этом вине, правда, нет той изюминки, что было в вашем пять лет назад, пан Понделе!

— Вам тоже досталось? Кто только не отведывал его, даже сказать не могу. Делал-то я его без конца. Всякий год какой-нибудь класс отмечал окончание школы. Только последний выпуск, в сорок четвертом, облизнулся: сахар у меня кончился.

Руженка восхищенным взглядом провожала Камилла пока он не вернулся на свое место (то, почему Камилл за-ехал в Пльзень по пути из Катержинок, подействовало на нее как холодный душ, но она, видимо, уже справилась с потрясением).

— А что, если Камилл нам что-нибудь почитает? — Руженка даже привстала со стула от нетерпения.

Камилл, явно польщенный, отрицательно покачал головой; предложение Руженки поддержало несколько девичьих голосов, он стал отнекиваться, но видно было, что так и ждет, чтоб упросили.

— Пан профессор, заставьте его!

— Пан профессор, заступитесь за меня!

— Заступиться я могу, но зачем? А уж заставить — никак!

Крчма до сих пор пребывал в сомнении: ведь я попросту навязал себя своей Семерке! Не спросил их согласия (да и как это было сделать, чтоб не показаться смешным?). Все равно они до конца меня бы не поняли. Неуместная самонадеянность, но, думаю, им важно мое мнение, и, кажется, они кое в чем считают меня образцом (если нынешнее поколение вообще способно признавать чей-то авторитет).

— …но паровоз триста семьдесят восемь дает больше сотни в час… — поймал Крчма обрывок разговора. Ага, это Пирк.

— Да брось ты свои паровозы, к концу нашего века железные дороги станут пережитком…

Но на энтузиазм они способны: верят и, в сущности, созидают — правда, каждый по-своему. А я должен суметь сделать так, чтоб они поверили и в нравственные ценности. Пока они больше верят своей молодости, но пройдет время, и эти спящие семена пробудятся к жизни, утешил он себя. Ведь я старался не облекать свои мысли в форму сухого „величия“, которое могло бы коробить, вызывать смех или звучать выспренне. Стремление проникнуть в их сознание через боковые калитки. Получился ли хоть какой толк? Те пять лет, что мои дети живут самостоятельно, покажут, сколь плодотворен был мой труд.

„О пользе достигнутого результата да судит наставник не по памятливости питомца, но по всей жизни его“, — говорит Монтень.

Допустим, мне удалось внушить ребятам что-то из моего понимания жизненных ценностей, но не окажется ли так, что к концу нашего столетия это будет таким же пережитком, как и паровозы Пирка? Нужны ли им будут принципы? Например, Ивонне?.. (В это время Ивонна, как всегда с опозданием, вплыла в зал мимо слишком уж усердно кланяющихся официантов.)

— Оруженосцы — смирно! Королева прибыла! Ивонна, в черном до пят платье с открытой спиной, прошествовала своим плавным шагом к почетному месту стола.

— Я страшно извиняюсь, пан профессор, но у меня было совершенно неотложное дело… — Только тут она заметила школьного служителя и, в полном противоречии со своим светским видом, издала восторженный вопль, обняла его сзади за плечи и даже на миг прижалась к нему лицом. Скептика пана Понделе этот искренний дружеский порыв несколько выбил из колеи.

— Кто бы мог подумать… — растроганно забормотал он. — Когда ты на большой переменке бегала ко мне за молоком на полтинник, а пальцы-то в чернилах, — кто бы подумал, какая из тебя вырастет… — не находил он подходящего слова.

— Ласочка, — тихонько подсказал Пирк.

— Да из вас, пап Понделе, получился довольно грешный старичок! — Она чокнулась с ним чужой рюмкой, попавшей под руку.

— Эта не пропадет, — наклонился Полделе к Крчме. — Эта знает, чего хочет, и сумеет взять…

— Видите ли, дядюшка, в этом-то я и не совсем уверен — в том, что она точно знает, чего хочет.

— Она хочет выгодно продать свой товар, а товар-то великолепный. Только нам с вами над этим голову ломать не надо, — ухмыльнулся Понделе, заметив озабоченность Крчмы.

А я как раз ломаю голову. Этой красивой дочери я не дал ничего, что помогло бы ей нести свою красоту — и знать, куда она ее несет. Понделе над этим только посмеялся бы или сказал что-нибудь ехидное…

— Где ты учишься, Ивонна?

— Хотела бы в медицинском, пан профессор…

— …если б не надо было сначала заняться „Прорывом“, — договорил кто-то за нее. Крчма вопросительно вскинул брови. — „Прорыв“ — это фильм, который снимает Стеклы, — пояснила Руженка. — Ты в нем играешь? — Режиссер-то определенно будет злиться, — пробасил Пирк, — как бы потом фильм не переименовали в „Провал“…

Но Ивонна не рассердилась.

— Я пока в роли статиста… — Она вдруг изменила тон. — Как будто вы, умники, не знаете, киностудия в Гостиварже сгорела! Говорят, опять саботаж… Из-за этого все отодвигается.

— Зато ты хоть успела соорудить себе шикарное платье, — показал Пирк на Ивоннино декольте. Придвинул ей аперитив. — Опрокинь-ка, разгони малость кровь, а то замерзла, поди, в таком голом…

— Ивонна, что же ты с нами делаешь? — раздалось с противоположной стороны. — Мы-то думали, ты двинешь прямиком в Голливуд, а ты все еще в массовках какого-то „Провала“?

— Чтоб вы потом не удивлялись и в интересах объективности, — встала Мишь на защиту Ивонны, — могу под присягой подтвердить, что, когда недавно я была у Мандёусеков, соседи позвали Ивонну к телефону, а звонили ей из американского посольства!

Ошеломленная тишина — будто после взрыва петарды. Заподозрить правдивую Мишь в лжесвидетельстве не посмел бы никто.

— Не хочешь ли объяснить нам это Ивонна? — взбил Крчма знакомым жестом усы.

— Если позволите, пан профессор, пока — нет. Со временем все само разъяснится.

Почти все выпили как по команде, разговор оживился, но вместе с сигаретным дымом над столом как бы еще возносилось торжество Ивонны.

Она стала обходить тех, кто, подобно преданным рыцарям, не выскочил приветствовать ее.

— Привет, альпинист, — хлопнула она по плечу Гейница. — Вообще-то тебе следовало бы поставить бутылку Пирку. Кабы не он, стояло бы теперь перед твоим пустым стулом только фото в черной рамочке.

— Да не одну: нас было семеро! — подхватил Пирк.

— Эти семь бутылок по праву должен бы выпить пан профессор, — проговорила Мишь. — Нам бы тогда и в голову не пришло пойти на поиски Гейница.

— Ну что ж, Гейниц у нас — авантюрист, — сказала Ивонна своим ласково-ироническим тоном. — Цифирная душа, вынюхивает цифры, как шпион, а у шпионов жизнь — сплошное приключение…

Половина присутствующих повернулась к Гейницу; от тяжелого смущения шрам на его скуле налился красным. Чертова девка! Такой безвредный и, в сущности, беззащитный парень, а она превращает сегодняшнюю вечеринку в пытку для него, подумал Крчма. Но, прежде чем он собрался прийти на помощь Гейницу, это сделала Мишь.

— Не обращай на нее внимания, Гонзик. Ты больше всех нас заслуживаешь похвалы. Не будь ты тогда таким остолопом, не образовалась бы наша Семерка, и было бы очень жаль.

Гейниц втянул голову в плечи: кроме шрама, у него теперь покраснели и уши.

Обе вы заслуживаете подзатыльника, подумал Крчма. Правда, Мишь не так уж виновата: просто, как это с ней часто случается, ее милосердное вмешательство вышло неловким.

Общее веселье возобновилось; первая в классе мамаша гордо показывала карточку своего Петричка. Мариан, мысленно витавший где-то, не слушал, о чем разговор, и теперь вежливо спросил, мальчик это или девочка?

Ивонна засмеялась своим низким альтом над его рассеянностью и заговорщически подмигнула Крчме. Красавица класса! Он вспомнил, как еще в четвертом классе, к неукротимой ярости Ивонны, мама иногда поджидала ее у школы. А когда их шестой класс поехал на убогую, согласно условиям протектората, прогулку за город, родители Ивонны явились к вокзалу — проверить издали, действительно ли едет весь класс.

За последние три года она необыкновенно расцвела. И вот эта красивая, немного бесцеремонная молодая женщина, с золотыми волосами до плеч и глубоким декольте, стоит перед первым серьезным распутьем. Удастся ли мне добиться, чтобы эта, судя по всему, целеустремленная личность, отлично сознающая свою прелесть, сумела бы восхищаться, скажем, радугой на небе или тончайшей паутиной на утреннем солнце, сумела бы просто из любви к человеку совершить то, что не принесет ей лично никакой выгоды? Что-то подсказывает мне — эта девушка станет, как говорят немцы, моим.

Ивонна словно почувствовала, к кому устремлены мысли Крчмы, — подошла выпить с ним и со школьным служителем. Пан Понделе скептическим взглядом окинул ее эффектный вечерний туалет.

— А мне твое платье кое-что напоминает! Ивонна вопросительно подняла брови-ниточки,

— Только, девонька, не знаю, осмелюсь ли, ведь столько лет прошло…

Соседи по столу навострили уши.

— Осмельтесь, пан Понделе!

— Во втором классе, как всегда перед каникулами — или это было в третьем? — пришел в школу фотограф. Мамочка уж и тогда наряжала тебя, только по-старомодному, всякие там рюшечки, бантики, воланчики…

Говор в зале постепенно умолк, воспоминания пана Понделе превратились в сольное выступление. Он выпил для куража и встал.

— Насколько я ее знал, — начал он торжественно рассказывать уже не одной Ивонне, а всему классу, и от волнения, оттого, что столько глаз устремилось на него, старался говорить изысканно, — девчонка из-за такого неподходящего наряда ударилась в панику, но ненадолго, иначе это была бы не Ивонна. „Пан Понделе, дайте мне ваш халат!“— „Это еще зачем?“ — спрашиваю. „Да беда у меня, не могу я в этом сниматься“, — и показывает мне платье, измазанное в земле, по-моему, она еще и молоком его облила. Но чтобы совсем испортить — не испортила, уже тогда она была хоть и маленькая, но практичная женщина.

В зале воцарилась такая напряженная тишина, что стала слышна перебранка двух женских голосов за стеной, в соседней кухне. Пан Понделе допил бокал гамзы.

— Может, вы уже не помните, а у меня память, как у слона: вы все выбежали во двор, мальчики взобрались на скамейки, что притащили из физкультурного зала, перед ними выстроились девчонки побольше, а в самом первом ряду уселись совсем маленькие. Ивонна прибежала в последнюю минуту, в моем черном сатиновом халате, только надела она его задом наперед, так что спереди получился высокий воротник до подбородка; и, разумеется, был ей халат до самого полу. „Не можешь же ты сниматься в этом!“ А Ивонна хоть бы что. Ну, фотограф, чтобы не терять времени, сделал снимок. А Ивонна, ясное дело, и рожицу нужную состроила, так что каждому бросалась в глаза на фотографии — этакая сиротинка…

Пана Понделе вознаградили шумными рукоплесканиями.

Крчма тоже вспомнил эту фотографию. Действительно, на ней выделялась Ивонна, всякий сразу обращал внимание на эту красивую грустную девочку и жалел ее… И Крчма припомнил еще, что когда впервые увидел этот групповой снимок, то молча, усмехнувшись в душе, шлепнул Ивонну по задочку, она же ответила ему победоносной улыбкой.

Дыму и шуму становилось все больше. Гейниц обвел товарищей неуверенным взглядом, поерзал на стуле, вытягивая шею, потом, затянув галстук, встал. Погремел в кармане коробочкой с маленькими шахматами, на худом его лице появилось просительное выражение: не сыграет ли с ним кто-нибудь? Но все от него отмахивались, пока над ним не сжалился тот, от кого он этого меньше всего ожидал (остерегайтесь одностороннего, упрощенного суждения: человеческая душа, к счастью, сложнее!). Это был Мариан Навара. Теперь только бы дело закончилось так, как надо бы…

— А что, уважаемые, потанцуем? — предложила Ивонна.

— Где взять музыку?

Несколько человек обернулось к пианино в углу зала.

— А у нас есть свой музыкант! — Да я на пианино не умею.

— Неважно, играй!

Цирк пожал своими могучими плечами и степенной походкой подошел к инструменту, попытался сыграть модный „лембет-уок“. Начали танцевать, да тут же и остановились.

— Господи, как ты бренчишь? Вроде два-три разных танца сразу!

— Под эту музыку не танцевать, а плакать хочется!

— Я вас предупреждал, друзья. Разве я виноват, что у меня каждый палец по две-три клавиши захватывает? — поднял он свою медвежью лапу.

Его отогнали от пианино; ничуть не обидевшись, он спокойно отошел в противоположный угол, и тут все заметили, что там стоит футляр.

— Что ж ты сразу не сказал, что принес гитару?

— Вы же на пианино просили. А я, когда могу, просьбы выполняю. — Он немного отодвинул стул, тронул струны и в собственном сопровождении во все горло запел:

Два зайчонка у реки дернули вприсядку» а за ними впляс пошла кума куропатка.

— И это я вас восемь лет учил чешскому языку, паршивцы! — крикнул Крчма, но голос его потонул в одобрительном гуле.

Видали, каков этот верзила, этот посредственный ученик! Однако кое в чем он превзошел прочих: в способности делать самые естественные выводы из своих отношений к людям. Не то чтобы он увлекался политикой, но он просто не мог не вступить в партию. Моя заслуга? Пожалуй, нет, хоть я и не прочь присвоить себе пускай малую толику заслуги в этом. Тут, скорее всего, сказалась отцовская кровь: недаром старый Пирк во время войны сидел в концлагере за «политическую неблагонадежность».

— Хотелось бы мне жить среди народа, состоящего из одних таких Пирков, — наклонился Крчма к соседу.

— Для школьного служителя такие — далеко не мед. Башмаки вечно грязные, а завтраки носят из дома. Вот Герольд, хоть у отца целый магазин разной вкусной снеди, всегда у меня завтраки покупал, да и сдачу не считал.

В дальнем конце стола, в стороне от всеобщего веселья, закончилась шахматная партия. Браво, Мариан, не разочаровал ты меня: Гейниц шел торжествующий, по его чуть оттопыренным ушам ясно было, как он счастлив. А Мариан, побежденный Гейницем, вышел из этой ситуации нравственным победителем. Этому никогда не были нужны мои поучения — и, думаю, никогда и не понадобятся. А вот кто неотложно требует моего внимания, так это Ивонна.

Он задумчиво наблюдал за ней. В длинном прилегающем платье, с разрезом сбоку до колена, она отплясывала какой-то эксцентричный сольный танец, руки над головой, золотые волосы развеваются, будто у дикарки. Как незаметно вмешаться в ее жизнь, ей же на пользу? Не знаю. Можно ли утешать себя тем, что только дураки преисполнены решимости и знают все наперед? И вообще: что дает мне право еще и теперь учить кого-то из них, как надо жить? Тем более неизвестно — не запоздал ли мой педагогический эксперимент: сотня учеников схватила сифилис, прежде чем они попали на лекцию Аристотеля о воздержании, говорил Монтень. Сказано, конечно, образно.

Но заботит меня эта девушка; впрочем, как правило, все заботы — тщетны и недейственны. Если доживу, кто же из моей Семерки станет моим Sorgenkind'oм[38] к следующей встрече через пять лет?

II. Пути-дороги

Они зашли в летнее кафе на Небозизеке. Камилл с легкой грустью обратил внимание, что Павла случайно выбрала именно тот столик, за которым два года назад сидел он, поджидая Ивонну.

— Куда поедем на уикенд?

— А куда ты хочешь? — улыбнулся Камилл.

— Ты как-то говорил о Кршивоклате…

Ее план явно не был рассчитан на дорогу поездом.

— Надеюсь, отец скажет, как и в прошлый раз: машину возьми, только не разбейся!

Павла вертела в пальцах кусочек сахару, не снимая обертку (не ем сладкого, а то располнею). Не поворачивая головы, скосила на него глаза.

— Понедельник у меня выходной, надо бы домой. Отвезешь меня в воскресенье вечером в Рокилны?

Надо ли так понимать, что это подходящий повод представить меня родителям? Или тут только надежда поторжествовать над женщинами всех возрастов по соседству?

Павла — бесподобная девушка. Откровенная, как-то «по-деревенски» непосредственная — и неожиданно темпераментная в интимных делах. Никогда бы он не подумал, что именно это обстоятельство будет его в ней привлекать. И при всей своей умело-нежной ласковости Павла знает, чего хочет; деятельный тип девушек всегда ему импонировал. Только при всей его психологической наблюдательности— словно именно на это ее и не хватило — не мог определить он, в какой мере дорога к сердцу Павлы ведет через полки с гастрономическим товаром, через коридорчик в дневной бар, а вернее сказать, через количество клиентов, заполняющих с утра до вечера оба помещения? Впрочем, стоит ли удивляться? Почтовая служащая из мещан; парикмахерская ее отца — на окраине маленького города, капиталец растет (если вообще растет!) по кроне; какую девицу на ее месте не возвышала бы дружба со студентом на пороге карьеры в большое искусство: в его распоряжении машина, а сам он из уважаемой семьи, чей банковский счет возрастает с каждым покупателем?

А потому: внимание! Осторожно! На их любовные отношения можно смотреть с двух точек зрения: для Камилла это — ни к чему не обязывающая студенческая любовь, каких его ждет еще бог весть сколько, для Павлы — серьезная связь, нацеленная на брак. Но свою подругу жизни он представлял себе несколько иной: это должна быть девушка не только физически привлекательная и духовно обаятельная, но и обладающая таким интеллектом, который позволил бы ей сопереживать проблемы его литературного творчества. Приписывать такие способности Павле, при всей его симпатии к ней, по правде говоря, просто глупо. Стало быть… следует остерегаться опрометчивости, а проявится у нее охота к замужеству чересчур явно — вовремя, деликатно и по возможности благородно «дать задний ход», как говорилось в их классе.

В связи с этим, вероятно, не повреди? на пробу, так сказать, выдать информацию — хотя она еще весьма неопределенна; просто отец Камилла недавно с самоуверенной иронией обронил вроде бы в шутку: интересно, мол, как это левые представляют себе преодоление трудностей первого года двухлетки…

— Лучше эту прогулку немного отложить, Павла. Подождем, пока мой отец будет в лучшем расположении духа, тогда я и попрошу у него машину.

— Что-то произошло?

— Пока ничего конкретного. Так, мысли, предположения. Говорят, изыскивают средства для радикальной помощи земледельцам, а при нашем послевоенном размахе это не мелочь: понадобится будто бы чуть ли не шесть миллиардов. И в чьем-то сдвинутом мозгу якобы родилась идея, что эту сумму могут полностью покрыть те, у кого есть деньги. У нас в стране, говорят, тридцать пять тысяч миллионеров.

Ноздри тонкого носа Павлы сузились от сосредоточенного внимания. По ее темным карим глазам всегда было трудно прочесть, что происходит в ее душе. Но литератор, как зоркий наблюдатель, обязан подмечать и другие признаки: нервную игру пальцев, тесно сжатые губы.

— Но это будет ужасно… для твоих родителей… — испытующе посмотрела она на него.

Он жестом гуляки закинул руку за спинку стула.

— В противном случае эти шесть миллиардов должны будут заплатить двенадцать миллионов тех, у которых счета в банке далеки от миллиона. — Но такая несправедливость непозволительна…

Какая? Первая или вторая? — засмеялся Камилл.

— Тут не до смеха. Разве тебя это не касается?

— Меня — нет. Обладание земными ценностями не дает человеческой душе ни чувства уверенности, ни ощущения безопасности, говаривал Роберт Давид,

— Ох этот ваш Роберт Давид…

— Но у меня нет к деньгам должного интереса.

— А этому следовало бы научиться, Ты ведь единственный наследник вашего магазина.

Я бы никогда не смог расхаживать в белом халате, помогать за прилавком, следить за всем, незаметно, но энергично подгонять нерасторопных продавщиц и вслух приветствовать знакомых покупательниц: «Добрый день, милостивая пани», а пожилым даже прибавлять: «Целую ручки!» Но вместо этого он сказал:

— Так где же мы проведем уикенд, Павла?

Она вдруг как-то робко заглянула ему в глаза, в забывчивости бросила сахар в свой кофе, и скулы у нее почему-то покраснели.

— Если мне не станет плохо — поедем в Кршивокла…

— А почему тебе… Ты заболела? — встревожился Камилл.

Беспокойство его усилилось: Павла не отрывала от него какого-то умоляющего взгляда, губы ее задрожали, как ему показалось, от страха, а вокруг глаз засветилась радость: вдруг она наклонилась к нему и покорно прижалась лбом к его плечу:

— У меня… у меня будет ребенок, Камилл… Панорама Праги расплылась перед ним в тумане, дух захватило — сладковатая судорога в области живота, как это бывает при головокружении, и будто что-то бесшумно рушилось, — и захлестнула его холодная уверенность, что из этих обломков свое представление о будущем ему уже не сложить… Давление в горле ослабело — он снова мог дышать. А впереди пять семестров в университете… Другие студенты в двадцать четыре года еще вовсю наслаждаются свободой и молодостью, не задумываясь об оседлой жизни в теплых тапочках у семейного очага. А на плече всхлипывает будущая мать моего ребенка. Боже мой, как в романчиках для сентиментальных дам и девиц.

«Я не знаю, что делать, Камилл».

Вереница набегающих решений, как в ускоренном фильме. И все имеют привкус, весьма далекий от рыцарственности. Однажды, в минуту доверительной близости, отец дал ему полезный совет: «Любись только с теми девушками, на которых ты, если другого выхода не будет, мог бы жениться…» Почему я так легкомысленно пренебрег этим добрым советом?.. Ведь отец — не всегда и не во всем просто человек с душой торговца, которого я, как мне в последние годы казалось, интеллектуально перерос,

Камилл глубоко вздохнул.

— Но ведь это счастье, Павла. Мы поженимся, а мальчику купим игрушечный поезд… Только пускать поезд буду я сам, потому что малыш будет еще очень глупенький. Ну не плачь.,

Ее заплаканное лицо озарилось неподдельным счастьем. Ах, боже, и почему некоторые вещи в действительности получаются, как в дешевых дюжинных романах? Независимо от того, происходят ли они с дюжинными людьми или с недюжинными поэтами?..

— Если будешь в форме, приходи к нам в воскресенье обедать, я познакомлю тебя со своими. А в Кршивоклаты поедем — ну, хотя бы на следующей неделе.

Камилл рассматривал гостя в любопытном ожидании: не часто случается, чтобы этот чересчур занятый наукой Мариан (не разыгрывает ли он такую занятость перед Мишью, да и перед остальными тоже?) уделил частицу своего драгоценного времени, чтобы навестить товарища.

— Когда узнаешь, зачем я по правде к тебе явился, твоя радость малость померкнет, Камилл.

Он медлил, видно, колебался, стоит ли ему говорить.

— Ты попал в беду с девчонкой? Точнее сказать — с Мишью?

Такая перспектива вполне устраивала Камилла. Он уже собрался произнести: «Разделенное горе — половина горя».

— Снимаю шляпу перед интуицией поэта, которому знание человеческой души подсказывает, что я пришел занять денег. Только с моральной стороны все куда проще, а с финансовой гораздо сложнее. С Мишью я в беду не попал, но деньги мне в самом деле нужны, причем на длительный срок.

Камилл машинально потянулся за бумажником.

— Сколько?

— Бумажник убери, Камилл, и сядь покрепче. — Я сижу достаточно твердо.

— Тогда держись за стол: сорок тысяч! Камилл присвистнул.

— Звучит солидно. Впрочем, ты никогда не мелочился, Покупаешь машину? Или, наоборот, кого-то сшиб?

— Сшибать пока было нечем. Когда разбогатею таким вот сложным путем, в начале которого будут эти сорок тысяч…

Мариан разговорился: работа их группы по синтезу цитостатика, который приостанавливает гибельное размножение лейкоцитов, значительно ускорилась бы, имей они «свой» специальный спектрофотометр. В институте раньше такие аппараты были, но во время войны, после визита германских научных специалистов в форме, кое-что попросту исчезло, в том числе и такое сокровище, как полтора грамма чистого радия в свинцовой упаковке. Группа Мариана (отчасти за спиной шефа, Мерварта), чтобы ускорить дело, предпочла бы приобрести аппарат непосредственно, а не официально, через министерство: неизвестно, сколько инстанции должно было бы утвердить такую покупку, да и в институте, пожалуй, это стало бы объектом повышенного интереса, а вполне возможно, и всяческих интриг со стороны завистников; ведь не только актрисы, но и научные работники готовы порой удушить друг друга, так что серьезные исследования лучше подольше держать в тайне.

Камилл слушал его несколько рассеянно: завидую твоим заботам, приятель. И твоему честолюбию…

— Впрочем, скажу откровенно: я не совсем уверен, что мы нашли бы достаточную поддержку у самого шефа, Мерварт — при всем моем к нему уважении — до некоторой степени ретроград. Частенько я слышал от него: не обольщайтесь техникой сложных приборов; у супругов Кюри была примитивная лаборатория в сарае. Великие дела видны и без многократного увеличения, а важные законы природы — самые простые. Однако не думай, что я облегчил себе задачу и пошел прямо к тебе: мы обегали многих людей, слывших сколько-нибудь состоятельными. Кое-кому оказалось не с руки брать деньги со срочного вклада, ну, а в том, что за два года после денежной реформы он разжился настолько, чтоб дать взаймы такую сумму, мало кто признается.

— Ты хочешь сказать, что…

— Конечно, не ты сам. Толстая сберкнижка, как правило, не рифмуется со словом «поэт». Но напрямую к твоему батюшке идти не могу, это будет нарушением порядка прохождения инстанций.

К моему отцу в эти дни лучше вообще не подступаться, ни прямо, ни косвенно — впрочем, кто знает, может, именно этот благородный поступок и разгонит тучи на его челе. Ничего конкретного пока не произошло, но вокруг дома Герольда уже кружат недобрые предвестия, подкрадываются, как тени в ожидании своего часа.

— И вы можете купить этот прибор так просто, как репу на рынке?

— А мы открыли возможность через ЮНРРА. Ивонна обещала легко обменять на валюту. — Мариан бросил взгляд на Камилла: не задело ли его это имя, но Камилл сказал спокойно:

— Час назад, к моему удивлению, она мне звонила — сказала, хочет зайти. Ивонна знала, что ты будешь здесь?

— Исключено. Я никому не говорил, что иду к тебе. Мариан опять носил почти такие же буйные волосы, как и в последнем классе — до того, как его арестовали и остригли под машинку. Вот он сидит в кресле у стола, на лице — скрытое напряжение. Человек с будущим. С безупречно прямой линией перспективы, не запачканной дешевыми романчиками и глупой сентиментальностью. Как мне с ним поступить? Ответ все равно ясен, так что не надо умиляться над собой: дружбу мы чаще всего проявляем, когда в нас нуждаются, и человек искони умножал собственное счастье в той мере, в какой он был способен помочь другому.

— У меня самого таких денег, конечно, нет, даже содержимое той копилки, которую мне с первого класса помогала заполнять бабушка, включено в общий срочный вклад. Но отец, надеюсь, поддержит благородное дело… Ага, ты насторожился, хочешь понять, к кому относится моя ирония! Понимаешь, мой отец не такой уж сложный человек, но он относится к тому довольно редкому типу коммерсантов, которые понимают правду крылатых слов, что деньги — как навоз: небольшой слой его повышает урожайность, а большая куча — только смердит. Он, правда, никогда ничего подобного не говорил, но я его знаю: на девяносто восемь процентов можешь рассчитывать на заем.

Сорок тысяч… Были бы у меня свои деньги — отдал бы их Павле, по крайней мере так это делалось раньше..

— А что заем будет беспроцентный — берусь устроить: пусть это будет вклад отца в борьбу против лейкемии…

— Благодарю, Камилл, от всей группы и от себя. Это с твоей стороны тем благороднее, что сейчас я ничем не смогу тебе отплатить…

Знал бы ты, что именно сейчас ты мог бы оказать мне услугу: при твоих связях найти хорошего гинеколога… Конечно, принцип «ты — мне, я — тебе» претит мне, он умаляет значительность великодушного поступка; и все же…

— Ты будешь удивлен, Мариан, но как раз.

Звонок в передней прервал его, горничная доложила о гостье, и в комнату своим плавным шагом вплыла Ивонна.

— Одним выстрелом двух зайцев, that's excellent![39]— раскинула она руки.

— Ты пришла убивать нас?

— Двух суперменов класса? Нет, поцеловать вас на прощание, мальчики! Вернее — Камилла. К тебе я собиралась отдельно, так что теперь я сэкономила дорогу через пол-Праги, — погладила она Мариана по лицу.

— Опять на охоту, суперкрасотка? — Мариан мгновенно подхватил старый школьный стиль разговора, — Куда теперь?

— Каким тоном ты разговариваешь с замужней дамой? У Камилла занялся дух. Мариан выдохнул:

— Вот это гол! Congratulation![40]

— И кто же этот счастливец? — глухо спросил Камилл. Ивонна плюхнулась в кресло.

— Мне бы самой хотелось знать, — она от души рассмеялась. — Какой-то Джон Цигфельд, лейтенант армии США во Франкфурте-на-Майне. Заочно попросил моей руки, и я не возражала. В американском посольстве выпили и мою честь шампанею «Вдова Клико», и дело с концом.

— Свадебная ночь без жениха… И ты не намекнула кому-нибудь из нас, чтоб мы заменили мистера Цигфельда? — упрекнул ее Мариан.

— Мистер Цигфельд уже прислал своего заместителя. Некоего мистера Ника Марло, он за мной прикатил на машине; как вы, при вашей сообразительности, уже, несомненно, поняли, я выйду за этого заместителя, как только разведусь с мистером Цигфельдом,

— Одним словом, у Ивонны мировой размах, — сказал Камиллу Мариан. — Но для чего такие сложности?

— По известным причинам Ник может жениться только на американской гражданке. И она сидит перед вами, друзья!

Камилл вышел в прихожую, сказал что-то горничной.

— А как на это смотрят твои? — вернувшись, спросил он Ивонну.

— Отец, заложив руки за спину, мрачно шагает от кухни до гостиной, а мама день и ночь рыдает: «Что ты с нами сделала? Для того ли мы дали тебе жизнь, чтобы потом потерять тебя?» А я отвечаю: «От души благодарю вас за этот благородный дар, но теперь эта жизнь — моя. Уж коли вы кому-то что-то подарили, нечего потом указывать, как ему с этим поступать». Немного их успокоило то, что я велела ничего не трогать в моей комнате. Когда приеду домой погостить, хочу, чтобы мои вещи лежали там, где я их оставила. А потом я скоро приглашу стариков в Сан-Диего, где они смогут омыть ноги в водах Тихого океана и собственноручно рвать с деревьев апельсины.

— Будь к ним снисходительна, скажу я вместе с Робертом Давидом, — произнес Мариан. — Похоже, что, начиная с некоторого, не слишком преклонного возраста, родители гораздо больше нуждаются в детях, чем дети в родителях.

Камилл посмотрел на него. А как у тебя в этом отношении? Может быть, ты даже рад, что тебе не надоедают нуждающиеся в детях родители? А впрочем — шляпу долой перед Марианом: в сущности, он уже с пятнадцати своих лет — сирота, а я не слышал от него ни одной жалобы…

Горничная внесла поднос с бутылкой и тремя бокалами.

— «Вдовы Клико» у нас нет, но, полагаю, миссис Цигфельд будет снисходительна к нашим скромным возможностям. — Камилл ловко откупорил бутылку, пробка выстрелила в потолок, шампанское с шипением наполнило бокалы точно до краев. Видишь, горькая моя любовь, оба мы держали путь на запад, только я-то доехал до Рокицан, а ты — до Сан-Диего. Просто ты высадила меня по дороге, что тебе делать со мной, рыцарем Печального Образа, любовником портних и почтовых служащих? Моя печаль в эту минуту совсем иная, чем думаете вы оба, она куда более приземленная, а потому и куда печальнее…

Камилл поднял бокал. Пузырьки тихонько лопались, пауза затягивалась — господи, как сказать, чтобы не прозвучало формально и чопорно — но и не сентиментально, что я-то не имел у нее успеха… Да и в глазах Мариана можно прочесть, что это я из-за него заранее подвергаю цензуре свое выступление. Но теперь он в затруднительном положении: не может же он оставить нас с Ивонной наедине и исчезнуть, когда бокалы полны…

— Ты слишком хороша для одного мужчины. — (Да, это, пожалуй, довольно приемлемый тон). — Поэтому желаю тебе, чтобы ты своей неувядающей красотой радовала хотя бы тех мужчин, которые того заслуживают.

— Ого, да ты никак ударился в богему! Тебе это больше идет…

Обязательные классные насмешки отзвучали — вот стоят они лицом друг к другу с бокалами в руках, и что-то тихое, нежное пролетело над ними. Потом опять в глазах Мариана появилось замешательство — он чувствовал себя третьим лишним, отчего, пожалуй, не прозвучал и его тост.

— Вместо тоста, — поднял он бокал, — у меня к тебе одна просьба, и так как она — единственная, очень прошу ее выполнить: будь счастлива!

У Ивонны дрогнули губы.

— Вы были оба такие чудесные, мальчики, я буду скучать но вас… А теперь — до дна!

— Разве теперь мы не такие же? Мы будем становиться все чудеснее, но как ты об этом узнаешь? — Мариан налил всем, но у него не было такого опыта с шампанским, как у Камилла, и немного вина пролилось.

— Об этом я узнаю самое позднее через пять лет. Когда я прощалась с Робертом Давидом, он заставил меня клятвенно обещать, что в июне пятьдесят второго года я буду в шесть вечера в «Астории», как штык, даже если мне придется плыть хоть с Огненной Земли!

Попивая шампанское, посидели, пошутили, как, бывало, в гимназические времена. Мариан воспользовался первым же удобным случаем, чтобы подняться. Ивонна обняла его — если надо, она еще перед отъездом через Ника добудет для него обещанные доллары.

Камилл проводил его в прихожую.

— Что ты начал говорить, когда пришла Ивонна? — понизив голос, спросил Мариан.

— Да я не помню… — Только помню-то я прекрасно, все это время я думал о Павле. Но после исповеди Ивонны такого нерыцарского решения я принять не могу; нет смысла противиться судьбе… Да и Павла этого не заслуживает, Я ведь ее люблю…

Он чуть не сказал это Ивонне, когда вернулся в комнату.

На лестнице затихли шаги Мариана.

Камилл и Ивонна посидели молча — тишина, оставшаяся после ухода Мариана, застигла их врасплох. Это молчание нуждалось в сердечных словах. И вот у Ивонны на лбу прорезалась решительная морщинка: только не растрогаться! Холеной рукой она смущенно играла бокалом,

— Думаю, тебе понятно, — начала она наконец с напускной жестокостью, — что этак я не успею обегать весь класс на прощанье… Тут, кажется, уже ничего нет? — она посмотрела бутылку на свет, Камилл долил ей и хотел послать за следующей, но Ивонна решительно остановила его. Заставила себя изменить тон.

— Когда ты спутался с тетей Миной, это был такой гол, что его не взял бы даже Пирк. Шапку долой, ты мне понравился, только, признаться, поздновато, Я знаю — вы оба на моей совести…

На твоей совести и то, что у меня произошло с Павлой, хотелось сказать ему, но он промолчал.

— Я тебя здорово обидела, Камилл, но что поделать, коли уродилась мерзавкой…

Он успокоил ее примиряющим жестом.

— У меня морозец по спине пробегает, как подумаю, что послезавтра уеду — быть может, навсегда, Камилл! Это не чепуха — так вдруг перевести стрелки и двинуть куда-то по неизвестной колее, совсем в другом направлении… Я родилась в старом Бржевнове, в Страговском саду воровала с мальчишками груши, в Погоржельце мы клали пистоны на трамвайные рельсы и ждали в подворотнях, когда бабахнет, — и вдруг я американская миссис Цигфельд, и бог весть, что будет дальше…

— Такие девушки, как ты, не пропадают, Ивонна. Им всегда вовремя удается перевести и другую стрелку…

Она посмотрела на часы.

— Отъезд за океан мне представляется жирной чертой под столбцом цифр, Камилл. Вероятно, мне следовало бы подсчитать их и взвесить, да что-то не хочется… В этом столбце не хватает рубрики «выдано»… — Она смотрела ему в глаза прямо, не уклоняясь.

В чем дело? — встревожился Камилл.

Она встала, обняла его на прощание и поцеловала долгим, полным чувства поцелуем. Почему она не целовала меня так, пока… Вдруг она привычно прижалась к нему, дыхание ее участилось. Отстранилась лицом, в глазах — искорка возбуждения.

— Ты дома один?..

Его сердце забилось — вот оно то, к чему он тщетно стремился все эти годы, когда горел к Ивонне, словно пучок соломы… Но тут в нем что-то воспротивилось: такое предложение — по ее кодексу чести — просто заменяет пожатие руки на прощание… Нет, ему нет нужды принимать из милости запоздавший дар, тем более что он влюблен в Павлу…

— К сожалению, мама дома… — соврал он, хотя тут же и подосадовал; но слово не воробей — вылетит, не поймаешь…

А Ивонна уже опять — просто товарищ.

— Ты меня любил, я тебя тоже немного, Камилл. Прости меня и не поминай лихом; чем так — лучше вообще не вспоминай.

После нее осталась пронзительная тишина и аромат ее любимых «Rêve d'or»[41]. Жизнь обожает жестоко иронизировать, подумал Камилл чуть меланхолично, заставляя себя думать о Павле; но это ему не очень удалось,

Гости садились в машины.

— Где же Гейниц? — оглянулся Камилл.

— Сбежал, — ответила Мишь. Впрочем, этому никто не удивился, как и тому, что Руженка прислала извинение: на свадьбе Камилла у нее сердце истекло бы кровью.

Вместо исчезнувшего Гейница по тротуару приближалась знакомая полотняная каскетка.

— У кого же вы были свидетелем, юноша? — Тайцнер ткнул пальцем в букетик мирта с белым бантом на лацкане Камилла.

— У самого себя…

— С ума сошли! — чуть ли не заорал Тайцнер. — Еще лет десять по крайней мере могли бы гоняться за девками! Нужно вам было так рано надевать хомут на шею?

— Нужно, — улыбнулся Камилл, жестом успокаивая Павлу — она расслышала эти слова и с несколько возмущенным видом ждала его у такси. Зевак, к неудовольствию пана Герольда-старшего, прибавилось: ни к чему семье человека, которого обложили высоким налогом как миллионера, привлекать внимание слишком пышной свадьбой.

— Видно, сегодня пропал наш литературный разговор, — Тайцнер с укоризненным видом вытащил из портфеля уголок рукописи Камилла. Тот мысленно хлопнул себя по лбу: в этой свадебной суматохе напрочь забыл…

— Придется позвать к обеду еще одного гостя, — успел он шепнуть матери. — Примите приглашение выпить с нами рюмочку за здоровье моей жены! — обратился он к Тайцнеру.

— Здоровье молодой жены — дело серьезное, — просиял Тайцнер. — Только как сочетать с праздничным столом мои солдатские башмаки и вельветовые брюки? Я-то себя в них чувствую хорошо, но как будете себя чувствовать вы рядом со мной?

— Мы приглашаем вашу душу, а рядом с ней мы будем чувствовать себя так, словно тело ваше облачено в роскошный костюм и лакированные туфли.

Наконец вереница машин тронулась через город к южному шоссе; миновав Збраслав, начали взбираться вверх к Иловиште. После получаса езды первая машина с паном Герольдом свернула в лесистую долину и, обогнув длинный пруд, остановилась. За ней подъехали и остальные, празднично одетая толпа вывалилась из машин.

— Вот вам и свадебный подарок — целый пруд! — шепнул Пирк молодоженам.

Но тут сияющий, растроганный пан Герольд повел рукой в сторону полого поднимавшейся лужайки: у опушки леса белела новизной постройка, нечто среднее между просторной избой, бунгало и асиендой. Пану Герольду прекрасно удалось скрыть от молодоженов эту роскошную летнюю резиденцию: Павла только теперь поняла, и у нее задрожал подбородок — она даже не сознавала, что стоит с открытым ртом, как Алиса в Стране чудес; потом не удержалась и со счастливыми слезами бросилась на шею сначала Камиллу, потом пану Герольду и, наконец, свекрови. Пани Герольдову впервые за сегодняшний день охватило эгоистическое умиление, свойственное тем, кто дарит, — она обняла сноху и прижала ее заплаканное лицо к своему.

Мишь с некоторой озадаченностью издали наблюдала счастливых молодоженов. Взглянула на Мариана: интересно, какие мысли пробегают сейчас за его высоким лбом?

— Это называется — как бедной девушке счастье повалило, — сказала она вполголоса Мариану,

— А ты — тоже бедная девушка — правда, в духовном смысле как раз наоборот. — Он взглядом сравнил Мишь с сияющей невестой. — Но не будем предаваться напрасным иллюзиям: ни на что подобное не рассчитывай.

Бац! По крайней мере — откровенная речь рыцаря с поднятым забралом, и не очень-то утешает то, что эту речь можно объяснить с двух точек зрения. Мишь предпочла лишь одно объяснение:

— Я бы все равно побоялась жить здесь, в таком уединении!

Мариан оставил это замечание без комментариев.

В просторном холле гостей встречал треск огня в очаге, на полу у камина — шкуры, на низком столике — срезе огромного пня — большие игральные кости, между ними замешалось несколько орехов и девственной нетронутости книга записи гостей в роскошном кожаном переплете.

— Прямо скажем, скромное оформление, — прошептала Мишь Мариану.

— Постарайся упрятать подальше свое оскорбленное эстетическое чувство, все это приготовлено не для тебя; а Павла, как видишь, на верху блаженства.

Мариан прав: эта свадьба меня не касается и даже не затрагивает, убеждала Мишь саму себя; по крайней мере могу наблюдать беспристрастно, как развлекающийся зритель.

Все было предусмотрено и для свадебного торжества, и для хорошего настроения в последующей жизни: у стены— музыкальный инструмент, радиола, набор пластинок… Удобная деревянная лестница ведет к спальням на втором этаже.

— Как в фильме с Шлемровой и Раулем Схранилом, — произнесла вслух Мишь самым восхищенным тоном, на какой была способна.

Гости, громко расхваливая, осмотрели все помещения, вплоть до выложенной кафелем ванной комнаты — хром, стекло и запах лиственницы; откуда-то все время раздавались восторженные возгласы Павлы. Но куда больше счастливой невесты Мишь занимал Камилл: казалось, все застало его врасплох и чуть ли не шокировало. Вот теперь он как-то робко пробежал благодарным взглядом по лицам своих друзей: на Мариане уже чуть залоснившийся темный костюм, в каком он ходил на танцульки еще в гимназические годы; на скорую руку сшитое парадное платье Мишь (чего он так его рассматривает, словно оно кажется ему эксцентричным?), вечно расстегнутый пиджак Пирка (вероятно, он и не может застегнуть его, так раздался в плечах)… И вдруг Камилл словно устыдился перед ними за этот суперроскошный свадебный подарок… Мишь в эту минуту даже пожалела его.

— Показывайте скорее остальные свадебные подарки!..

(Похоже, среди них будет гипсовый гномик для сада или складная подводная лодка для пруда.)

Подарок, который молодожены развернули первым, был совсем неожиданный: роскошная тяжелая хрустальная ваза для цветов в виде корзины, и ручка — хрустальная, шлифованная. В пражской квартире Герольдов была такая же, только поменьше. Недавно ее убрали, как устарелый предмет прикладного искусства, теперь она доживает свой век в уединении, служа вместилищем для ненужных мелочей, каких за долгие годы много накапливается в состоятельной семье.

Мишь заметила, как смутился Камилл, увидев карточку на дне этого бессмысленно дорогого презента, далеко превышавшего финансовые возможности дарителя: «С пожеланием счастья. Ян Гейниц». Не Гонза, а Ян[42] Гейниц — этакая демонстрация отчуждения…

— Еще один подарок— воскликнула двоюродная сестра невесты, помогая выносить груду оберточной бумаги и коробок.

— Пардон, это моя скрипка, — отозвался Пирк. Однако веселье молодых почему-то задело мать жениха.

— Вы пришли на свадьбу прямо с занятий, да? — одарила она Пирка ласково-ехидной улыбкой.

— Но, мама, Павел ведь играл нам в ратуше! — удивленно сказал Камилл.

— Ах, боже мой, так это были вы? — покраснела пани Герольдова. — Извините, пожалуйста…

Мишь обменялась с Камиллом сочувственным взглядом. Не обращай внимания, Камилл, что в свой торжественный день ты подвергаешься мелким уколам, — ведь и для меня твоя свадьба, по милости Мариана, не слишком приятное событие…

Наконец гости уселись за пиршественный стол. Камилл на всякий случай еще раз приветствовал нежданного гостя, Тайцнера, несколько преувеличив его смущение будничной одеждой.

— Да кого это волнует? — добродушно произнес дядя Павлы, человек в форме лесничего. — У нас на свадьбу зовут любого встречного бедняка!

— Я вижу, мы друг друга поймем. — Тайцнер по-домашнему непринужденно взял у Тонички с подноса две рюмочки виски. — За мое и ваше здоровье, пускай мой приход принесет вам счастье!

Официантка Тоничка из дневного бара Герольда проворно разнесла аперитив. Несколько человек устремили взгляд в ту сторону, где сидел свидетель жениха, некоронованный авторитет среди гостей профессор Крчма. Он еще выжидал, по привычке взбивая рыжие усы. Однако уклониться было нельзя — пришлось встать.

— Обычно молодым, стоящим на старте совместной жизни, — взял он слово, — желают несбыточного: бесконечного счастья. Но жизнь длится десятилетия, а настоящее счастье измеряется минутами; некоторые так и не познали его. Быть может, к ним не благоволила судьба, но, скорее всего, они сами не умели его распознать, особенно сердцем. Однако я убежден: для того, кто хоть немного умен, жизнь очень часто может быть радостью, если исполнить три условия: любить людей, любить свою работу и никогда, даже в самом сложном положении, не терять чувства юмора. Говорят, радугу и счастье мы никогда не видим над своей головой, только над чужими. Но счастье едва ли придет к тем, кто его планирует и кто завидует счастью других. — Крчма поднял рюмку, обращаясь к молодоженам. — Поэтому вместо счастья я пожелаю вам другого: широты души, тогда счастье само ее заполнит.

Зазвенели в разных тональностях рюмки, Мишь поймала себя на том, что смотрит на Роберта Давида, он тоже искал ее взглядом, словно проверял, какое впечатление произвела его речь именно на нее. Статная фигура с широченными плечами, словно большая часть его телесной массы приходилась выше пояса; говорят, в молодости он занимался легкой атлетикой в сокольском клубе, успешно метал диск — правда, этот темный костюм сидит на нем неважно, видимо, Крчма не придает значения хорошей одежде и покупает готовые вещи; зато лицо выразительно, и осанка до сих пор прекрасная, короче, mens sana in corpore sano[43].

От одноклассников молодоженов поздравил Мариан.

— Это ты хорошо сказал, что жизнь вдвоем — вдвойне жизнь, — шепнула ему Мишь.

— А разве мог я сказать, что в действительности жалею, что они раньше времени испортили себе жизнь?

— Ты уверен, что всякое супружество — проигрыш?

— Зависит от обстоятельств — например, от того, каковы устремления супругов. Есть такие области деятельности, с которыми семейная идиллия у очага да с кучей детишек у ног как-то не согласуется, а стало быть, у нее нет перспективы — например, подлинное искусство и настоящая наука.

Мишь тихонько вздохнула и выпила полрюмки по примеру своего визави — Тайцнера. И стала слушать, что говорил дядя невесты, лесник откуда-то с Шумавы.

— …Так пусть твое перо, Камилл, пишет днем и ночью! Только чтобы это можно было читать, ну хотя бы как Клостерманна или Врбу — у нас дома все их сочинения. Говорят, ни один из них ружья в руках не держал, а лес описывает лучше, чем любой лесник, так почему ж и тебе не суметь! Но пиши правду, никаких охотничьих россказней!

На «молодежном» конце стола раздались крики веселого одобрения, Павла не знала, куда деть глаза, пани Герольдова тревожным взглядом искала помощи у Камилла, но тот оставался глух к ее замешательству.

— Извините, — встал насытившийся и подвыпивший Тайцнер. — Охотничьи россказни — всего лишь проявление повышенной фантазии, а пишущим людям фантазия необходима до зарезу. Вранье охотников и рыболовов сродни лживости общечеловеческих идеалов, в нем — тоже извечная тяга к лучшему, более совершенному. Без стремления перегнать других не было бы никакого прогресса. Олень-четырнадцатилетка — больше, чем шестилетка, — (дядя-лесник понимающе качнул своей окладистой бородой в знак одобрения таких профессиональных познаний), — метровая щука лучше, чем двадцать лещей, а гипербола или преувеличение да будут неотделимой частью поэтики прозаиков. Так что, Герольд, спокойно берите за образец жажду охотников и рыболовов достичь большего, чем это в их силах: их враки — святая ложь сказок, и сто маленьких врак при счастливом стечении обстоятельств могут сложиться в большой литературный образ.

В полутьме холла раздались восторженные рукоплескания. Все удивленно обернулись.

— Руженка! — поднялся пораженный Камилл. Он с радостью привел ее под руку, Крчма уже готовил для Руженки место возле себя, но та двинулась в конец стола к молодым, где сидели Мишь, Мариан, Пирк и Тайцнер.

Краснея, Руженка не слишком убедительно объясняла, почему решила приехать, хоть и с опозданием. Только меня-то не проведешь, подумала Мишь: все время, пока в Праге длилась церемония бракосочетания, ты мучилась сомнениями, удобно ли таким способом показать свое разочарование; потом у тебя не выдержали нервы, и ты кинулась к автобусу…

Руженку — как это принято делать с опоздавшими — завалили вкусной снедью, напитками, с одной стороны с ней чокался сосед Мариан, с другой подошел с бокалом Камилл. Мишь выпила одна. Ружена сидела, торжественно выпрямившись, образцово причесанная, украшенная всеми чарами косметики.

— Позволь сделать комплимент твоему шикарному виду, — понизив голос, сказал ей Мариан. — Эта блузка из крепдешина?

Мишь остолбенела: пускай в тоне Мариана слышалась едва заметная ирония — с каких это пор вознесенный над будничностью ученый разбирается в женской моде? Вот если я сошью себе что-нибудь новенькое, он никогда не заметит! Или его галантное ухаживание за Руженкой — всего лишь уловка, чтобы уйти от не слишком приятной беседы со мной?

А Камилл с Марианом будто состязались в комплиментах, чтобы все узнали: еще в гимназии Ружена была ходячей литературной энциклопедией, и когда кто-то безвозвратно утерял классное — а в ту пору просто бесценное— сокровище, краткое изложение произведений чешской классики, достаточно было обратиться к Руженке, и она выдавала нужную информацию, как профессионал.

— Если бы облик мира зависел от меня, — перегнулся к Руженке Тайцнер, — то я пожелал бы мужчин — только умных, а женщин — только красивых. Когда же в одной из них соединяются оба эти качества, я в восхищении склоняюсь ниц!

Уж не врал бы ты, приятель в полотняной каскетке с распродажи после вермахта, подумала Мишь.

В холле кто-то свернул тигровые шкуры, из проигрывателя понеслась танцевальная музыка. Камилл пошел танцевать с Павлой, Мариан намеком на поклон пригласил Мишь, а перед Руженкой столкнулись сразу два претендента: Пирк и Тайцнер в толк не возьму, как этот коммунист мог так хорошо и прочувствованно играть на скрипке!

Наконец подали черный кофе — быть может, этот убийственный напиток хоть немного прочистит мозги…

— Однако эти «товарищи» чем дальше, тем больше присваивают право судить: мол, в экономике беспорядки, — и они уже добились того, что в какое-то поместье поставили национального управляющего… Конечно, честный человек не станет защищать саботажников, но где уверенность, что эти всячески раздуваемые настроения не обернутся против серьезных предпринимателей, коммерсантов, да и просто состоятельных людей?..

— Белый танец! — раздался возбужденный голос. Мишь поднялась. Должна же я с тобой протанцевать,

роковая моя любовь, хотя семейная идиллия с кучей детишек у ног и была бы анахронизмом для перспективного ученого… А мне так хотелось бы иметь детей… Но, пробравшись через сутолоку — дамы искали себе партнеров, — она вдруг повисла на шее у Крчмы:

— Зачем убеждать кого-то, что он ошибается? Думаешь, он будет тебя за это любить? Почему бы не оставить его при своем мнении?

Крчма, несколько удивленный, принял ее приглашение к танцу.

— Что это за премудрости? Откуда они у тебя?

— От вас, пан профессор. Но это вы говорили давно.

— Послушай, ты, часом, не устала от общества?

— Успех в супружестве зависит не столько от выбора удачного партнера, сколько от того, чтобы мы сами были хорошими партнерами.

— Это тоже мои рассуждения?

— Все у нас — ваше. Не допускайте, чтоб вас превратили в кусок воска, из которого какой-нибудь незадачливый учитель вылепит собственный благородный образ. А вы сделали нас таким воском. Класс восковых марионеток, и в каждого из нас вы впечатали свой благ… свой образ.

— Ну, Мишь, ты меня отделала…

— Вас? Я думала — себя. Ну ладно, уж лучше вас! — Она прильнула к нему, крепко сжала руку.

С треском сосновых поленьев в камине переплетались покоряющие звуки «Одиночества», это был не танец, а скорее какие-то безотчетные неподвижные объятия. Все-таки не должна я так к нему прижиматься — Мишь удивлялась самой себе. Положила усталую голову на плечо Крчмы.

— Во втором классе я была в вас влюблена, Роберт Давид… — Вот смех, кажется, я произнесла это вслух, иначе с чего бы это пани Герольдова, по обязанности танцующая с собственным мужем, посмотрела на меня с таким возмущенным удивлением?

И почему это Крчма вдруг потащил меня назад, в столовую, правда под руку, но так решительно, словно пса за ошейник? И откуда перед креслом, в которое он меня, кажется, усадил силой, вдруг взялся Мариан?

— Позаботься о ней, — будто издали услышала она голос Роберта Давида. — А лучше всего пожертвуй собой да отвези ее в Прагу! Такси ведь ждут внизу!

Но позвольте, это неслыханно, это ограничение личной, между прочим, академической свободы! Ну, погоди, Роберт Давид, этого я тебе не… не прощу!..

По мере приближения к сортировочной станции Крчма ощутил знакомый кисловатый запах железа, дыма и шпал, пропитанных смолой. У станций, где нет пассажиров, совершенно иная акустика; Крчма прислушался к этой нестройной музыке: литавры буферов, свистки маневровых, пыхтение паровозов — для простого смертного это вроде невразумительного бормотания репродукторов на столбе. Так вот как выглядит вблизи работа Пирка, мужская стихия труда и движений! Каждый избирает себе работу по образу своей души, а с другой стороны — трудовая среда, пожалуй, выбирает людей по себе…

Милиционер с красной повязкой на рукаве и с винтовкой за плечами. Крчма показал пропуск в паровозное депо.

Пирк уже снял спецовку и собирался в душевую.

— Пан профессор! Знаете, а ведь вы, насколько я помню, первый из уважаемых людей посторонней профессии, который не побоялся нашей грязи и копоти! А, еще Руженка заходила — ну, да это вынужденно: не дозвонилась до меня в этом бедламе, а нужно было вернуть книжки, которые я взял в библиотеке на ее имя. Я провел ее в депо, и она, бедняга, чувствовала себя тут, как монахиня у доменной печи, когда выпускают металл.

Крчма взглянул на Пирка исподлобья. Ты-то чувствуешь себя здесь как рыба в воде, но, по правде говоря, не твое это место, приятель. Пришла пора что-то сделать, чтобы музыкальный талант не пропал даром в среде, где музы едва ли отваживаются появляться… (Однако буду искренним с самим собой: разве не польстило бы моему самолюбию, если бы из бывшего моего класса вышло как можно больше образованных и известных людей? Ведь отблеск их славы упал бы и на мою голову… Представитель науки, преуспевающий литератор, да еще — известный музыкант…)

Но прежде всего Крчму интересует иное. Пирк — первый из его детей, с которым он встретился после тех драматических дней. Слава богу, кончилось это нарастающее напряжение, опасно поразившее всю государственную машину, Миновали дни на грани страшного риска, когда после трех лет свободы снова могла пролиться кровь, на сей раз — без участия внешнего неприятеля.

На столе зазвонил телефон. Пирк поднял трубку, захватанную руками людей черного ремесла; послышался чей-то раздраженный голос.

— …Ладно, не кипятитесь, — ответил кому-то Пирк своим спокойным баритоном. — Два дальних рейса — когда же мне было зайти за этими марками? Говорил я вам — выберите для такой работы того, кто на одном месте задницу греет!

Ага, на него уже навалили общественную работу… Ну, что будет с Пирком, можно было предвидеть заранее, а как остальные? Неужели из-за февральских событий мы отдалимся друг от друга или потеряем общий язык, как это случилось у меня с несколькими знакомыми? Что ж, если так, пускай на меня не пеняют, все, включая Мишь! Крчма невольно вспушил усы: отчего это именно ее мнение больше всего меня интересует?..

— Ну а как Руженка? — спросил он осторожно.

— Она, видать, так устроена, что не сразу и не до конца может взять в толк, что, собственно, произошло месяц назад. Но намерения у нее добрые.

Хорошо хоть так: куда лучше, чем если бы завтра она явилась прощаться — за короткое время уже вторая из «его» трех дочерей, — мол, уезжаю из республики навсегда… Это было бы еще одним разочарованием, хотя второе, в общем-то, его задело бы меньше. Но разве не задело бы слабую, тщеславную человеческую натуру, если б приготовленный сюрприз оказался холостым выстрелом?

За полуслепым окном мелькнула чья-то тень. Пирк вскочил и распахнул окно.

— Лойза, будешь разводить на четыреста шестидесятом — следи за водой, я подозреваю, там какая-то трубка подтекает! — крикнул он вслед прошедшему; в окно пахнуло дымом с кисловатым запахом сажи, — Простите, — извинился он перед Крчмой.

— Видишь ли, у меня есть место для Руженки. В районной библиотеке на Мозольках. — Крчма поймал себя на том, что ему не удалось подавить глупую самодовольную улыбку дарителя. — Это ей всего минут десять на трамвае. А в перспективе возможность перейти в Центральную библиотеку.

Пирк смутился.

— Но у нее уже есть место…

— Где?

— В методическом кабинете Центральной библиотеки! Там одного человека… один человек должен был недавно уволиться. Как теперь говорят, по кадровым мотивам…

Крчма машинально поднял валявшиеся на пульте пассатижи и положил их обратно. На пальце у него остался темный отпечаток. Никогда не следует заранее радоваться!

— Что ж, поздравляю ее! Я рад…

Мои дети перестают во мне нуждаться. И с годами все чаще будут устраивать свою жизнь без меня. Могу ли я этому удивляться? Тем более что они и не знают о моем «отцовстве»… У него замерзли руки, он погрел их над железной печуркой; в холодном помещении изо рта шел пар.

За давно не мытым окном вдоль фасада депо медленно расхаживал милиционер, притопывая на каждом шагу.

— Хотите чаю? — Пирк поставил чайник на печурку. Но на лице его был написан другой вопрос: что тебя ко мне привело? Не успел Крчма ответить, как в комнату вихрем ворвался парень в комбинезоне и промасленной шапчонке, ухарски надвинутой на брови, которую он тотчас снял от смущения — быть может, приняв Крчму за какое-нибудь новое начальство.

— Завтра вместо тебя качу в Пльзень на «Клотильде», — сказал он Пирку.

— Что за вздор? Кто тебе это сказал?

— Грейса.

— Но я ничего не знаю!

— Теперь знаешь. Но вот загвоздка — после смены за мной зайдет Божка…

— Какая Божка, наверное, Анка?

— Говорю Божка, значит, Божка. С Анкой я уже… — он жестом показал, что поставил крест. — Так скажи ей: буду только в девять вечера.

— Глупости, как я могу кому-то что-то передавать, раз сам буду в рейсе? Да и по чему я ее узнаю?

— Да по тому, что она спросит меня, — парень постучал себя по запачканному лбу. — И еще по тому, что красотка! — Покосившись на Крчму, он руками, перемазанными машинным маслом, обрисовал Пирку ее буйные прелести. — Только ты смотри не… а то я… — Он попрыгал на носках, изобразив несколько боксерских приемов.

Пирк все еще хранил недоверчивое выражение.

— Если ты действительно едешь вместо меня — посмотри, что-то там с подшипником шатуна справа, в прошлый раз сильно нагревался. Смазывай их как следует.

— Само собой, что я, маленький? — осклабился молодой машинист уже в дверях. — Привет!

Крчма задумчиво разглядывал Пирка: с ранних школьных лет его широкое, с упрямым подбородком, лицо выражало убежденность этого парня в своих способностях, какую-то оптимистическую и притом вовсе не заносчивую уверенность в себе.

А как он вздохнул тогда, на свадьбе Камилла: «Да, без консерваторского образования так и останешься любителем-недоучкой». А это страшно жалко! Он еще не в том возрасте, чтобы отказываться от обучения игре на скрипке под профессиональным художественным руководством; хороших машинистов может быть тысячи, но ярко одаренных скрипачей насчитаешь едва ли десятки.

За застекленной дверью кто-то топал, стряхивая с сапог по-мартовски грязный снег. Вошел пожилой человек в толстом свитере; из-под синей форменной фуражки выглядывали уже порядком поседевшие волосы. Немного недоверчиво он посмотрел на мужчину в шляпе и зимнем пальто, который явно был здесь не к месту; кивнул Пирку — пройдем, мол, в соседнюю комнату, — но двери туда не закрыл. Крчма заметил успокаивающий жест Павла: все в порядке, этот гость — наш человек.

— Завтра ты на триста двадцать восьмом не едешь, — сказал пришедший.

— Почему?

— Вместо тебя поедет Франта Кацел.

— Ничего не понимаю. Что я сделал?

— Ты будешь нужен на активе, тебе надо выступить. Шлезингер ставит нам палки в колеса, но заменить его пока некем.

— Но почему именно я, ведь завтра мой рейс? С «Клотильдой» теперь нужно бережно обращаться…

— А Франта Кацел не какой-нибудь дуролом. Что касается начальника — пока что он наш шеф; но нам против его адвокатских штучек нужен голос того, кто машины своими руками водит. Франта не объяснит ему все так хорошо, как ты с твоими двумя аттестатами.

— И вдобавок я — последний, кому об этом следует сказать…

— Ты о чем?

— А о том, что я узнал это только от Франты Кацела!

Пронзительный свист паровика заглушил голоса в соседнем помещении — видимо, кто-то болтался на рельсах перед маневровым паровозом.

— …так чтоб вам было ясно на будущее: я не речи толкать привык, а водить паровозы…

— Не хочешь толкать речи, так нечего и разговаривать: завтра в восемь на летучку, и точка!

Мужчина в свитере вышел, нахлобучил шапку, окинул мрачным взглядом Крчму и процедил как бы в пространство:

— Честь[44]…

— Вы, конечно, слышали, что говорил Грейса, пан профессор! — сказал Пирк, вернувшись. — Но это еще не все: представьте — меня хотят послать в институт! Для того ли я во время войны учился заочно в техникуме, чтобы потом где-то согревать задом стул? Моя жизнь — машины; разве мне дадут водить паровозы, если я стану инженером? Посоветуйте, что делать?

Крчма отпил горячего чая с ромом. Нет, все-таки я еще кому-то из них нужен! «Посоветуйте»… Но в негодующем тоне Пирка слышится и удовлетворение: требуются не только его руки, но и голова…

А его скрипка?..

— Тут, Павел, чертовски трудно советовать. Если к го болеет за свою работу и каждое утро ей радуется, можно сказать — такой человек родился счастливым. И он вправе как можно дольше пользоваться этим счастьем. Но, с другой стороны, ты член общества, которое, посылая тебя в институт, оказывает тебе честь и доверие. Ведь и перед обществом есть у тебя долг…

— И это ваш совет? Не обижайтесь, пан профессор, но вы отделались довольно дешево. А я остался с тем, с чем и был.

— Ты поосторожней с выражениями и перестань на меня ворчать, черт возьми. Сначала надо выяснить суть вопроса, чтобы хоть немного приблизиться к правильному ответу. Ибо, как известно, ясно сформулированный вопрос-уже половина ответа.

— Я записался на курсы водителей электровозов, а как нам позавчера сказал на собрании новый заместитель начальника дороги, скоро начнут электрифицировать пути, так что я буду ездить как барин, в белом воротничке и при галстуке, да еще во время работы дышать озоном!..

Будет дышать озоном от электромотора… А мог бы срывать аплодисменты довольной публики и, вместо того чтобы водить поезда, ездить в заграничные турне. Но почему у меня не хватает смелости сказать ему это?

— По своему опыту знаю: годы проходят, и человек постепенно теряет и запал, и, к сожалению, юношеские мечты, и, только отступив на какое-то время, он в состоянии критически оценить, что более важно, а что менее, и не только вообще, но и для него самого. В молодости на человека как бы сильнее действуют законы оптики, его больше обманывает зрение: что поближе, кажется ему и размерами больше, и, следовательно, самым важным.

— Это вы имеете в виду регулятор моего паровоза?

Елки-палки, он прижал меня к стенке! Однако этот верзила, который был неплохим учеником по чешскому языку и довольно слабым по французскому, ждет ответа. Пожалуй, в наше время, когда предстоит генеральная перестройка общества, виртуозная игра на скрипке — не совсем то, на что можно опереться, хотя звуки скрипки не должны бы заглушать ни грохот рушащихся тронов, ни могучий гул великого строительства (Ух, прямо искры летят — цветистее не сформулировал бы даже поэт Камилл Герольд!) Но этот парень в спецовке — представитель нового поколения, которому принадлежит будущее, его поколение пойдет своим путем, не оглядываясь на благочестивые пожелания какого-то там учителя, и само определит, что существенно, а что второстепенно, уже по собственным, новым и непримиримым критериям.

— Черт возьми, да не смотри ты на меня как на спасителя! Ты просишь совета, а я его не знаю! Ты взрослый, самостоятельный мужчина и в конце концов все равно решишь по-своему; я знаю только одно: важно не то, на каком посту человек работает, а то, чтобы он всегда оставался собой Тот, кто нашел свое место, добился самого большего. Поступай-ка в институт и, будь добр, не надоедай мне больше…

Камдал сел за столик в дневном баре так, чтобы видеть вход.

— Что угодно, пан., — официантка проглотила слово «шеф», слегка покраснела, рука в смущении теребила кружевную оборку белого передничка и немного помяла ее.

Вообще-то я должен бы экономить, подумал он с горьковатой усмешкой. Но нет. Зачем доставлять радость персоналу… Бывшему персоналу!

— Виски с содовой.

Прежде, когда он встречался здесь с кем-нибудь, то уже по дороге непринужденно заказывал у стойки, что подать ему в винный погребок; а сегодня он впервые тут как обыкновенный посетитель… К приятным переменам человек приспосабливается легко и быстро, к неприятным — куда труднее.

Взглянул на часы. Ждал Тайцнера и заказанное виски. Тайцнер, хотя и старше его на десять лет, приходил обычно первым; к появлению Камилла он уже успевал осушить первый бокал совиньона. И к официантке Тоничке Камилл не хочет быть несправедливым: какой-то нетерпеливый посетитель уже в третий раз требует счет, а Тоничка уговаривает нового, такого занятого шефа, чтобы он наконец соизволил принять деньги от клиента.

В зеркале на противоположной стене Камилл увидел свое отражение: улыбка искренняя, но и ироничная. Отец Камилла спокойно доверял Тоничке принимать деньги; новый шеф никому, кроме себя, не верит. Новый шеф — это их бывший старший продавец. Они даже не знали, что он член партии, одержавшей полную победу.

В памяти Камилла встала та короткая сценка — это было через несколько дней после того, как мимо магазина Герольда толпы возбужденных людей валили с митинга на Староместской площади. Вошел старший продавец в сопровождении двух незнакомых мужчин: «Вы, разумеется, знаете, в чем дело, пан шеф, — (сила привычки, он тотчас сам на себя рассердился, поправился: „пан Герольд“), — и не будете препятствовать нам принять от вас, по поручению Комитета действия, торговые книги и ключи от кассы. С этой минуты не пытайтесь ничем распоряжаться; ваше личное присутствие в магазине пока нежелательно…»

Новый заведующий, в белом халате, как все работники магазина (отец никогда не носил белый халат), наконец явился рассчитаться с клиентом и первый, кивком головы, поздоровался с Камиллом.

Будь у него больше деликатности, он мог бы сказать тогда в Комитете действия: «Пошлите меня куда угодно, но на предприятие, где я проработал пятнадцать лет, мне вовсе не хочется…» Правда, быть может, он не волен был уклониться и только исполнял приказ… Надо пригнать, никто другой не был так хорошо знаком с делами магазина Герольда, как он.

Камилл снова нашел отражение своего бледного, за последний месяц заметно осунувшегося лица в зеркале на стене; это лицо выражало усилие следовать рекомендации Карнеги выздоравливающим после тяжелых потрясений: «С каждым днем, час от часу, мне все лучше и лучше…»

Впрочем, погорелец куда легче переносит свое несчастье, если вместе с его домом сгорело еще три: национальных управляющих прислали и в некоторые пражские гостиницы, и в концертный зал «Люцерна», а еще — в знаменитый салон мод… И все же Камилл поймал себя на том, что избегает даже случайных взглядов посетителей.

С подносом в руках подошла Тоничка (о господи, за такое нерасторопное обслуживание отец учинил бы ей хорошенькую взбучку. И это когда в зале чуть ли не вдвое меньше посетителей, чем прежде!), поставила перед Камиллом большую порцию виски с содовой.

— Но я заказывал маленькую…

Она оглянулась — заведующий уже вышел.

— Все в порядке. Я записала как маленькую. — Она наклонилась к нему, еще понизив голос. — Чужая беда не болит…

Это его тронуло; Тоничка всегда была на его стороне, и даже более того: когда он приводил сюда какую-нибудь подружку, Тоничка с грохотом передвигала подносы с посудой и огрызалась на других подавальщиц. Но теперь, после катастрофы в семье Герольда, она ему простила даже брак с Павлой. С признательностью за доброе отношение Камилл легонько пожал ей локоть и сказал тихо, но решительно:

— Ну нет, Тоничка. Разницу в цене подите припишите; скажите, что ошиблись. В любом случае я заплачу за большую.

В который раз посмотрел на часы. Что это с Тайцнером? Неужто забыл?

Добрая душа Тоничка — до нее, конечно, не дошло, что дело тут не в деньгах; при поддержке со стороны отца он пока недостатка в них не ощущает, и хотя отец никогда об этом не говорил, у него наверняка сохранились крупные частные фонды, не имеющие ничего общего с бухгалтерией фирмы. Но этот мелкий эпизод с виски, вместо того чтоб позабавить, напротив, выбил Камилла из равновесия, достигнутого с таким трудом… По сути, это была своеобразная форма того, что сильно смахивает на милостыню… Да еще не совсем в материальном смысле…

Социальная деградация… Не все ситуации охватил даже Карнеги своей психологической фармакопеей: Камилла вдруг резко и больно уязвило это очередное проявление послефевральской действительности — так бывает, когда пробуждаются нервы, парализованные шоком после аварии, и постепенно начинают регистрировать травмированные места…

Он ждал. За открытыми дверями мелькал белый халат заведующего. Камилл невольно поднял глаза — он почти физически ощущал шаги отца, бесцельно расхаживающего по затихшей квартире над магазином, — лев в клетке, в которой уже не откроется дверца на свободу. Отец почти не покидает дом, чтобы не проходить мимо обычно открытого заднего входа в склад, куда привозят новый товар, чтобы не видеть с улицы две большие витрины, не встретить знакомых, в чьих участливых взглядах мелькает и оттенок злорадства: ага, прихлопнули тебя, толстосум…

Камилл поднялся. По привычке направился в контору возле склада, но на пороге запнулся; вышел на улицу, к ближайшей телефонной будке.

— Попросите, пожалуйста, редактора Тайцнера.

— Кто его просит?

— Камилл Герольд.

В трубке замолчали, слышен был лишь какой-то шелест да отдаленный, невразумительный разговор.

— Пана Тайцнера нету, — сказал наконец женский голос.

— Когда он ушел? Мы должны были встретиться…

— Минутку… — Пауза, заполненная неопределенными звуками, затянулась, потом трубку взял кто-то другой.

— Извините, пан коллега, я только что вернулся в редакцию. На меня неожиданно навалилась уйма работы…

— Мы с вами договорились встретиться в нашем погребке еще три четверти часа назад. Я все еще жду вас там.

Мгновение растерянной тишины — вероятно, в этой тишине перед Тайцнером с укором промелькнуло воспоминание о недавнем свадебном пиршестве, о бессчетных бокалах бадачони, совиньона, токая, выпитых в полумраке бара…

— Ладно, вырвусь на минутку…

Через двадцать минут вход заслонила широкоплечая угловатая фигура. И уже не полотняную каскетку снял Тайцнер с кудрявой головы, а обыкновенную шляпу, и на ногах вместо солдатских башмаков были полуботинки. Что-то важное произошло, кажется, кое с кем, только в данном случае — в обратном смысле; многие из тех, что до сей поры одевались как господа, теперь демонстративно ходят чуть ли не в спецовках.

— Здравствуйте, — вместо «Привет, юноша!». Только гортанное «р» оставалось у него и после Февраля.

Оглядевшись с какой-то настороженностью, Тайцнер сел спиной к входу. «Хочу смотреть жизни в лицо, и вообще таков принцип опытных стрелков: всегда иметь защищенную спину», — говорил Тайцнер своим громким баритоном во время прежних встреч, стараясь занять местечко в углу зала.

— Ну, ваш договор, насколько мне известно, оформляет наш юридический отдел. Книжки-то и дальше будут выходить… — непонятно в какой связи добавил он. — Бокал бадачони, — поднял он голову к Тоничке, словно удивляясь, что она и теперь тут работает. — Редактор Валиш сюда больше не ходит?

— Нет. Или я его не заставал.

— А Крчма?

— Он ходит,

Тайцнер отхлебнул весьма умеренно.

— Вы придали своему рассказу тон какой-то безысходности…

— Когда я обдумывал, чем его закончить, вы, если помните, советовали мне оставить все именно так…

— Но шкурой-то отвечает в конце концов автор, а не те, с кем он советовался…

Раньше он употребил бы словечко «трепался», подумал Камилл.

Тайцнер все поглядывал на часы.

— В редакции у нас сейчас гонка. Все реорганизуется… — Он оглянулся на вешалку, где висело его зимнее пальто. — Как себя чувствует пани Павла?

— Спасибо. Готовит приданое для нашего первенца. — Камилл глазами дал знак Тоничке, и вскоре к ним подошел заведующий.

— Бокал бадачони и большая порция виски с содовой, Тайцнер как бы оцепенел, потом еще оглянулся вслед удаляющемуся белому халату.

— Сколько я вам должен? — спросил он смущенно.

— Не стоит об этом, — помрачнел Камилл: еще одно напоминание, что все необратимо изменилось. В первые дня человека швыряет, как суденышко в разбушевавшемся море, беспорядочно, со всех сторон, — хаотический прибой волн; потом море постепенно успокаивается, в борта бьют уже разрозненные волны, все реже и реже, хотя высота их не спадает и они подкидывают лодчонку так, что под ней открывается страшная бездна и в желудке появляется тошнотное чувство унижения.

Стеклянную дверь заслонила широкая спина Тайцнера, его характерную голову прикрывала непривычная для него шляпа.

На лестничной клетке обширного здания было холодно, хотя в окна, как бы переламываясь на ступеньках, прорывались яркие лучи весеннего солнца. По лестнице навстречу Крчме, переругиваясь, сбегали двое мужчин. Кто-то с бумагами в руках обогнал его, перепрыгивая через две ступеньки; в общем, атмосфера деловитости и спешки.

Некоторое время Крчма блуждал по запутанным коридорам, прежде чем нашел дверь, номер которой ему указал дежурный.

Уже с порога он увидел знакомую узкую спину, характерный продолговатый затылок с углублениями за ушами и обрадовался: Гейниц сидел, правда, в рубашке, зато рукава ее защищали черные нарукавники. За столом позади него, заваленным бумагами, не было никого, а за самым дальним кто-то считал на маленьком ручном калькуляторе.

— Привет, Гонза!

Гейниц снял очки, недоверчиво щурясь на гостя.

— Пан профессор!

— Приятно мне, что ты бросил якорь в таком солидном учреждении. — Крчма сел на предложенный стул.

— Вернее будет сказать — нас тут на якорь поставили, и шефа, и всю нашу фирму.

— Но ты здесь карьеру делаешь!

На узком лице Гейница появился немой вопрос: «Как это вы догадались?»

— По столу. По тому, что твой стол ближе всего к… — и Крчма кивнул на дверь в соседнюю комнату, на которой висела табличка: «Заведующий».

— Бухгалтерий у нас много, эта принадлежит отделу гидростроения. На прошлой неделе наш заведующий болел, так я его замещал, — в голосе Гейница слышалась гордость.

В коридоре то и дело раздавались шаги, голоса приближались и удалялись. В дверь стукнули чем-то деревянным, вошла разносчица завтраков с тележкой и, миновав Гейница, направилась в кабинет заведующего.

Гейниц выжидательно отодвинул бумаги с колонками цифр; по его глазам, лишенным ресниц, видно было, что он старается угадать, что привело сюда Роберта Давида, спросить же его не решался.

— Вижу, у тебя много работы, — показал Крчма на кучу бумаг на столе Гонзы, — так что перейду прямо к делу. Помнишь, о чем вы условились тогда, на Збойницкой, в два часа ночи? Помнишь или нет?

— Сразу не припомню…

Чего это я на него так строго, надо попридержаться, если я хочу от него чего-то добиться!

— Ну, один за всех, и так далее… Время нынче сложное, для некоторых даже тяжелое, да ведь иначе и нельзя, когда происходит такая кардинальная ломка, как смена общественного строя. Часто теперь услышишь поговорку: «Лес рубят — щепки летят». Важно только, чтоб иной раз по ошибке не срубили то дерево, которое лесу необходимо. Ты видно, угадал, к чему я клоню. Из вашей Семерки четверо — твердо на своих ногах: ты, Пирк, Руженка и Ивонна. Из трех оставшихся, что учатся в институтах, под угрозой один — Камилл. Вот почему я тут.

— Но я-то что могу…

Смело с моей стороны обратиться с такой просьбой к человеку, у которого Камилл, попросту говоря, отбил девушку, даже, кажется, невесту; но у меня, черт возьми, нет другой возможности! Впрочем, с потерей Павлы Гейниц, видимо, смирился, даже послал к свадьбе подарок, пусть никчемный, как, пожалуй, большинство свадебных подарков.

— Насколько мне известно, твой брат в Комитете действия философского факультета.

Гейниц погладил узкий подбородок, потрогал чуть выпуклый шрам. Разносчица завтраков вышла из кабинета, что дало Гонзе предлог подождать с ответом.

— Могу я вам предложить закусить? — спросил он. — Только тогда надо спуститься в буфет.

Крчма, поблагодарив, отказался. За приоткрытым окном в кроне каштана пронзительно распевал черный дрозд; Гейниц встал и неизвестно зачем закрыл окно.

— Но в фирму Герольда назначили национального управляющего, и отец Камилла платит налог как миллионер.

— Мне тоже не нравится, когда большие деньги сосредоточиваются в руках отдельных лиц, но я могу себе представить, что в некоторых случаях, например в старых, хорошо налаженных торговых фирмах, деньги поступают в кассу давно заведенным порядком, причем владельцы не обязательно мошенники.

Гонза машинально подтянул нарукавники. Под взглядом Крчмы у него покраснел шрам. Стыдишься ты его, что ли? Смущаешься, когда на него обращают внимание, — и вот теперь думаешь, что и я, глядя на твой шрам, вспоминаю не слишком лестные для тебя обстоятельства, при которых ты получил эту пожизненную отметину. Да только ничего похожего мне сейчас и в голову не приходит! Хотите меда — не переворачивайте улей, говорят эскимосы. (Или так говорят те, кто живет поюжнее?)

— Я слышал, там были вскрыты какие-то махинации. Вроде неверно указаны доходы для обложения налогом, — снял Гейниц очки и тут же снова надел их. — Попытка незаконно уменьшить налог, по крайней мере так говорили. Были подобные попытки и у нас, когда некоторые строительные фирмы включали в систему Стройтреста.

— «По крайней мере так говорили..» — Крчма с трудом подавил в себе злость. — Пока у меня нет доказательств, я считаю это клеветой. Делать выводы на основании сплетен— довольно странно, особенно тебе, чья обязанность требовать точности до последнего гроша.

К сожалению, не могу выразиться резче — я сейчас в таком положении, что нуждаюсь в этом своем сыне с уклончивым взглядом, которого меньше всего люблю. Даже шрам — характерное для него последствие: слабый человек со скромными запросами, обделенный не столько интеллектом, сколько свойствами души; он с завистью смотрит из-за забора на мир с заманчивыми возможностями, зная при этом, что ему никогда не очутиться в нем. Никогда он не достигнет душевной широты Камилла, так что же Гонзе остается, как не любить его за это?

— О старом Герольде я ничего не знаю, в первый и последний раз я видел его на свадьбе Камилла. Но, положа руку на сердце, Гонза: можешь ты себе представить, что в предполагаемых налоговых махинациях отца замешан Камилл, поэт, который понятия не имеет, что пишут под рубриками «Дебет» и «Кредит»? Даже если вину старого Герольда докажут, я твердо уверен, что дети не должны отвечать за грехи родителей…

— Тут вы правы, пан профессор, впрочем, люди с детства растут в определенной среде, которую, правда, не выбирают, но зато и не могут помешать этой среде повлиять на

их жизненное мировоззрение, образ мыслей, а стало быть, и на поведение…

Э-э, приятель, сдается мне, не твой это лексикон, подцепил где-то на политзанятиях, а может, и от брата, на которого втайне взираешь как на арбитра…

— Влияние воспитания я, разумеется, допускаю — и даже воспитания помимо семьи, иначе я перестал бы надеяться, что мне удалось привить моим ученикам, в том числе вам семерым, хоть частичку тех духовных ценностей, которые, твердо верю, имеют для каждого человека решающее значение. Но хочу тебя спросить: допускаешь ли и ты, что люди способны — неважно, пришли ли они к этому сами или их подтолкнуло что-то извне, — понять собственные ошибки, пересмотреть собственную позицию, да просто изменить концепцию жизни, как это сделал еще библейский Павел?

— Разумеется, пан профессор.

— Прекрасно. В таком случае, в твоих силах стать на защиту своего друга Камилла, как д'Артаньян, тем более что, насколько мне известно, Камилл никаких серьезных ошибок не совершал. А за богатство отца он не в ответе.

Гейниц явно вынужден обороняться, он даже опять невольно дотронулся до своего несчастного шрама, хотя я старался не смотреть на него. В душе, бедняга, извивается как уж, но ослабить натиск я теперь не могу.

— Буду с вами абсолютно искренним: вы же знаете, мы с Камиллом никогда особенно не обожали друг друга, такое случается в любом классе; и не скрою, я делаю это скорее ради вас, чем ради него. Вы произнесли имя д'Артаньяна — это было психологически тонко… — Он вздохнул, поднял телефонную трубку, набрал номер и попросил соединить его с Комитетом действия.

— Привет, Карел, это Гонза. Будь добр, скажи: вы уже обсуждали Камилла Герольда с третьего курса? Пока нет? Это хорошо… Сделай одолжение: будьте к нему снисходительны… Почему? Да, это сын известного Герольда, но… — Гейниц замолчал, из трубки слышался голос, но слов Крчма не разбирал… — Да нет, какой там адвокат, просто я его хорошо знаю, мы вместе с ним восемь лет проучились в гимназии… Насколько мне известно, — нет, тебе лучше знать, что в Обществе студентов философского факультета он не проявлял себя активно, он аполитичный тип, как бы это сказать — никакой он не убежденный представитель реакции, да и его взгляды в последнее время… — Гонза свободной рукой расстегнул верхнюю пуговицу, немного расслабил галстук. — …Да, я могу взять на себя ответственность, и еще за него очень хлопочет пан профессор Франтишек Крчма, все восемь лет он был у нас классным руководителем, это человек необыкновенных профессиональных и гражданских качеств…

— Брось ты это, — вмешался в разговор Крчма.

— …Да-да, тот, что пишет о французской литературе… Благодарю тебя, Карел, будь! — Гейниц с облегчением откинулся на спинку стула, хотя в выражении его бледных глаз за очками еще не совсем исчезло напряжение. — Вы сами слышали — такие вещи вообще дело нелегкое! Фирма Герольда слишком известна в Праге…

— Однако бывают времена, когда одно опрометчивое решение может на долгие годы испортить жизнь достойному человеку, а то и заклеймит его навечно. Я знал, что не обманусь в тебе, Гонза, и что ваша мушкетерская клятва на Збойницкой не просто пыль, пущенная по ветру. Так что я тебе благодарен… — Из кармана он вытащил бумажку. — Смотри, — улыбнулся, — как всё в жизни меняется: давно ли я обладал властью подписывать твой аттестат; а если ты сейчас не подпишешь мне пропуск, я так и помру с голоду в этих стенах…

Крчма не имел такого обыкновения, но сегодня, выйдя на улицу, повернулся спиной к резкому весеннему ветру и зажег сигару. В том, что Гейниц все-таки согласился ходатайствовать за товарища, моя заслуга не столь уж велика — но все же мне, пожалуй, удалось заронить кое-что в лохматые башки хотя бы некоторых из сотен моих учеников и, надеюсь, в сердца тоже; кое-что из моих собственных принципов, к примеру вот этот (о господи, опять я ораторствую, как Иоанн Златоуст!): «Старайся жить так, чтоб не приходилось допускать насилия!»

Гейниц пытался продолжать работу, но сосредоточиться не мог. Вопреки своей привычке прошелся по помещению бухгалтерии; снова открыл окно — на верхушке каштана уже не пел дрозд, или его пение заглушало стрекотание двух электрокалькуляторов. Гейниц понял наконец, что от посещения Крчмы у него в горле пересохло; налил из-под крана полный стакан воды, выпил залпом.

Ох эта привычка деликатничать со старшими, которые когда-то заслужили наше уважение! Слишком легко он подчинился Роберту Давиду и теперь ненавидел его за это. В конце концов, кто он теперь, этот Крчма, что дает ему право обращаться с бывшими учениками так, словно он все еще проставляет им пятерки или тройки?

«Пока у меня нет доказательств — я считаю это клеветой». Какие старомодно-добродетельные правила! И чего это он так хлопочет за Камилла?..

Эпоха преобразований заставляет нас переоценивать ценности, и люди традиционного, консервативного мышления скоро начнут тормозить прогресс — пока само время не отбросит их в сторону, и они начнут отставать, а то и вовсе застрянут на полпути. Как-то в этом роде говорил недавно лектор на политзанятиях для беспартийных…

«…Одно опрометчивое решение может на долгие годы испортить жизнь порядочному человеку…»

А как понять такое неконкретное определение? Или в глазах Крчмы «порядочные» — только те, кто учится в высшей школе? Этот Крчма с готовностью пошел свидетелем на свадьбе у Камилла, и его отнюдь не смутило, что Камилл женится на той самой Павле, которую он попросту украл у своего же товарища! Задумался ли тогда Крчма, что и такое дело может кому-то на долгие годы испортить жизнь?

Что за злополучная была идея — привести Павлу в погребок Герольда под предлогом просить помощи для брата! «Не сердись, Гонза, но я не сумею… мы с паном коллегой работаем над моей рукописью. Меня, что называется, сроки поджимают…» И чтоб теперь этот самый Карел, мой брат, для которого тогда Камилл и пальцем шевельнуть не пожелал, спасал его!

Камилл… Записной оратор класса, лучший стилист, вечно выставляемый в пример прочим, хотя вслух Крчма никогда этого не говорил. Ореол исключительности сияет над Камиллом и по сей день и будет, видно, сопровождать его всегда… Правда, Камилл не сам просит заступничества. Скорее всего, он и не подозревает, что Крчма хлопочет за него — объясняясь с тем, на кого Камилл в глубине души смотрит сверху вниз. Всегда так смотрел, а теперь тем более: для образованных гуманитариев какой-то там счетовод — нечто вроде полуинтеллигента: между его сухой, точной работой и поэтическими взлетами зияет пропасть глубже Мацохи, все словесное творчество бухгалтера ограничивается составлением отчетов о найденных ошибках в ведомостях, причем в каждом отчете по три раза повторяется слово «который» в одной фразе…

«То, что вы ходили в одну школу, Гонза, еще не аргумент в пользу чьей-то политической благонадежности…»

А вспомнить вечеринку через пять лет после окончания гимназии… Общий бюджет был уже исчерпан, ребята по очереди заказывали дополнительно вино за свой счет, и когда очередь дошла до него, Гейница, он, в злополучном приливе бережливости, заказал вино подешевле… И эта плохо замаскированная усмешка официанта, который принес не то, что заказал Гейниц, а лучшее и указал при этом глазами на Камилла: мол, вон тот господин заменил ваш заказ и доплатит разницу… Урок, по-барски преподанный этому жмоту Гейницу…

«Пока что, Гонза, нам не известно, чтобы твой Герольд-младший как-то отмежевался от своего славного папаши…»

А Павла… Когда мы вышли из погребка Герольда, где она моими же стараниями познакомилась со своим будущим супругом, Павла спросила: «Послушай, Гонза, а что он уже написал, этот Камилл Герольд?» Камилл, Камилл, Камилл… Средоточие вселенной, пуп Праги…

Нет, есть вещи, которые не забываются: о том, как ты оказался вроде слона в посудной лавке, и помнишь об этом, как слон, ведь у слонов отличная память!

Рабочий день кончился — смолкли калькуляторы, уснули под клеенчатыми покрышками, уборщица с ведром в руке смотрит вопросительно: когда же пан бухгалтер освободит ей поле деятельности.

В широком коридоре философского факультета группками стоят, сидят на подоконниках, расхаживают студенты, в одной группке — две девицы. Оттуда донеслись чьи-то громкие хвастливые слова, остальные разговаривают тихо, Гейницу кажется — они чем-то озабочены. Одна из девиц, менее красивая, нервно грызет ногти; однако Гонза Гейниц знает — все эти студенты собрались здесь не на экзамен…

Карел Гейниц увел брата в просто обставленную комнату — два письменных стола, шкафы, видимо, кабинет кого-то из ассистентов. Одежда Карела пропахла сигаретным дымом, в уголках его губ не стерт след от черного кофе. В бледных глазах — утомление.

— Вот ведь ирония судьбы, Карел, — получаса не прошло после моего звонка к тебе, как я узнал кое-что новое о Камилле Герольде… О том, какими на самом деле были его настроения до Февраля. Я, конечно, понятия об этом не имел… Так что просил я за него, исходя из ошибочных представлений. Думаю, будет лучше всего, если вы его просто исключите…

— Признаться, я и то уж удивлялся, чего это ты заступаешься за сынка одного из самых жирных пражских толстосумов…

Лицо хозяйки квартиры, где поселилась Ивонна, приобрело то особое выражение, которое состоит из смеси вдовьего любопытства, осторожности, беспричинной подозрительности и какого-то неосознанного любовного томления. Хозяйка машинально переставляла предметы на столе, чтобы тотчас же вернуть их на прежнее место; потом с пыльной тряпкой в руке вошла в комнату Ивонны, без надобности вытерла раму окна.

— Вы говорили, что встретитесь сегодня с вашим кавалером в Парк-отеле, я не ошиблась?

— Говорила, не беспокойтесь! — Ивонна потрясла пальцами с только что накрашенными ногтями.

Милая Труде, я тебя насквозь вижу — хочешь, чтоб я уже умотала, верно? Только я-то не виновата, что мужчины так и льнут ко мне, не исключая твоего любезного Йохена. Впрочем, чему дивиться: уловить нынче в Германии мужа— редкая удача, когда шесть миллионов молодых парней гниют под землей… Что ж, получили, чего хотели, а кто заставлял вас орать «хайль» и выбирать Гитлера в фюреры? Ивонна, в общем, не такая уж патриотка, но воспоминание о том, как фанатики в кожаных шортах под радостный вой выкорчевывают аккуратный пограничный столб с чешским львом, всегда бередило ей душу…

Нет, фрау Труде, будь спокойна, хромые не в моем вкусе (этот ее Иохен получил пулю в коленку на третий же день войны, под Брестом, что спасло его от пули в лоб. И теперь, через семь лет после этого благословенного события, стоит Ивонне уронить платок, как Йохен галантно бросается поднять его, причем, сгибая одну ногу, вторую, несгибающуюся, выставляет вперед, словно отплясывает вприсядку из пиетета к русской земле, где ему, в сущности, сохранили жизнь!).

Фрау Труде уже в третий раз рассеянно взглядывала на часы, над переносицей у нее образовались такие решительные морщинки, которые предвещают серьезный разговор. Ивонна наконец сжалилась над ней, надела свое самое нарядное платье; неосмотрительно было бы слишком уж бесить эту бабу. Недавно, когда Ивонна из желания ее поддразнить благосклонно принимала восхищенные взоры Йохена, хозяйка — после того, как он ушел, — завела-таки серьезный разговор: она-де будет откровенна, молодая дама должна понимать, что дешевые квартиры в разбомбленном Франкфурте все равно что выигрыш в лотерее, множество немцев до сих пор ютятся по подвалам и временным баракам; Восточный фронт был для Труде роковым, одного мужа он взял под Белой Церковью (ей трудно было выговорить это название, оно звучало в ее устах как «Бэла Тшеркеф»), другого послал ей из-под Бреста, Йохен обещал на ней жениться, и если Ивонна собирается и впредь, просто из прихоти, провоцировать его интерес к себе, то фрау Труде не останется ничего иного, кроме как с сожалением порекомендовать «junge Frau»[45] поселиться где-нибудь в другом месте…

Ивонна шла по городу, давно привыкнув к силуэтам его развалин. На углу, как всегда, с интересом подняла глаза на четвертый этаж дома без крыши и почти без фасада; но на верхнем этаже, на уцелевшем куске пола, каким-то чудом разросся пышный, ветвистый плющ; он буйно зеленел там уже третий, кажется, год, поливаемый щедрой небесной влагой.

Любопытство заело Ивонну, она вошла в развалины. Кстати, там хоть на минутку укроешься от жары, которая сегодня заполнила город, словно стоячей водой. По лестнице, заваленной мусором, между треснувших стен, Ивонна не без риска поднялась до третьего этажа, но следующего пролета, ведущего к плющу, не было: он давно рухнул. Окна в раскрытой настежь квартире выбиты вместе с рамами, высокое солнце жарит через огромную дыру в потолке.

Ивонна стала спускаться; из-под ее ног метнулась через груды кирпичей бездомная кошка.

В сумочке Ивонны лежит вчерашняя телеграмма от Ника: «Рассчитываю завтра ужинать с тобой в Парк-отеле». Наивный Ник: забыл, видать, что я не дочка Вандербильта. Откуда взяла бы я деньги на этот отель, куда здешних жителей, пожалуй, и не пускают? Когда Ник спешно уезжал, он оставил мне по рассеянности всего-навсего около сотни долларов. Хорошо еще, портье оказался так любезен, что сохранил адрес хозяйки, сдающей комнату.

Глянула на часы — до ужина еще уйма времени, и нет ей никакой надобности, сгорая от нетерпения, смиренно поджидать Ника. Он достаточно долго заставил ее ждать себя; только приехали во Франкфурт, только провели, как бы в задаток, несколько «свадебных ночей», как Ника отозвали.

Хорошо, что сегодня кончится ее странное существование: отсутствие мужчины всегда отзывается какой-то скрытой неуверенностью, а Ивонна привыкла, что неуверенными чувствуют себя с ней мужчины, а не наоборот.

Как же убить свободное время, раз уж она уступила берлогу для любовных вдовьих игр нетерпеливой Труде? Прицепиться к гроздьям тел на подножках переполненного трамвая? (Трамваи ходят чуть ли не с получасовым перерывом, недавно двум встречным вагонам пришлось остановиться на повороте, чтоб эти человеческие рои не посбивали друг друга.) Нет, к этому у нее нет ни малейшей охоты, а войти в один из полупустых автобусов защитного цвета, предназначенных только для оккупантов и их семей, Ивонна все-таки не решалась. (Теперь, после развода с лейтенантом Цигфельдом, я, кажется, уже не американская гражданка, а Ник до сих пор на мне не женился… И я не чешская «послефевральская» эмигрантка и не немка — кто же я?

Пошла пешком. Разбомбленный кафедральный собор, здание бывшего парламента в лесах — ремонтируют наспех, чтобы можно было вскорости торжественно провозгласить новое немецкое государство. Среди развалин киоски с прекрасными цветами — если и есть тут что-то в ироническом изобилии, так только две вещи: цветы и кремешки для зажигалок.

Сквозь зелень парка Ивонну ослепила сотнями солнечных зайчиков величественная оранжерея «Пальменгартен». Да, любит пошутить война — кажется, ни одно стеклышко этой огромной импозантной конструкции не было разбито. В стоячей духоте загрохотала музыка в ресторане, одном из немногих, где беспрепятственно встречаются оба мира, самоуверенных победителей и смиренных побежденных (впрочем, только женская их половина; и надо сказать, нахальные немецкие девчонки в своих наспех состряпанных платьишках отнюдь не производят впечатления побежденных).

Все столики заняты; Ивонна подсела к одинокой девице с челкой, которой, видимо, предназначалось закрывать ее прыщавый лоб — но во время танцев волосы наверняка растреплются… Ивонна по-немецки спросила разрешения присесть, девица с досадой ответила на плохом немецком языке с явным пражским акцентом. Тогда Ивонна не удержалась:

— Вы — чешка, правда?

— Ага, — лаконично буркнула та и еще пуще нахмурилась.

Будь это в Нюрнберге — там наших пруд пруди, но встретить чешку во Франкфурте — редкость!

— Если вы ждете кавалера, я освобожу место, как только он придет.

Девица окинула ее внимательным взглядом.

— Ты здесь новенькая, что ли? — спросила она, к недоумению Ивонны.

— Если имеешь в виду именно этот ресторан, можно сказать и так.

Девица красноречивым жестом коснулась ладонью своего прыщавого лба.

— Не стала бы я садиться на место, не запланированное для женщин!

— Уж извини, не собираюсь портить тебе удачу.

— Скажи лучше, лезть на мой участок, говоря напрямик. Подошла официантка, на плохом английском языке осведомилась, чего желает Ивонна.

— Я бы выпила кофе, но лучше где-нибудь в другом месте… — Ивонна окинула взглядом соседние столики.

— Ладно, выпей уж свой кофе здесь, — более примирительным тоном сказала девица и, достав помаду, подкрасила свои вульгарного рисунка губы, начесала волосы ниже на лоб. — Сигаретки не найдется?

Ивонна предложила ей пачку «честерфилда», девица с извиняющимся видом взяла две сигареты, одну вложила в пустую коробочку из-под более дешевых.

— Ты одна приехала? Я имею в виду — в Германию? Зажигалка девицы никак не срабатывала, Ивонна протянула ей свою.

— Кабы я одна тащилась через лес на границе, как раз угодила бы обратно в свои Домажлице, — с видом превосходства ответила девица. — Ясно дело, сбежал, подлец, как нюхнул дерьма в тутошном лагере. Здесь все навыворот, тут больше шансов имеют мужчины.

— Ну, не отчаивайся, глянь, сколько кругом амиков[46], — Ивонна показала глазами на площадку для танцев; правда, танцевали и девушки с девушками, однако и от зеленых мундиров на площадке было тесновато. — Говорят, польки да чешки тут нынче в моде.

— Такие, как ты, — может быть, — девица без всякого восторга окинула взглядом пышные золотые волосы Ивонны, спускающиеся до плеч.

Пепел с сигареты она сбрасывала в пустую чашку.

— А пускай посуду лучше моют, немецкие стервы, — объяснила свою привычку девица — она, казалось, решила мстить всему миру за свои неудачи. — И мужики — сволочи!

— Ну, не все же!

— Все. Коли встретится чудом порядочный, значит, трус и хочет, чтоб дома у него было все гладко.

— Разве все женаты?

— Порядочные — все… А ты ведь тоже не одна приехала, — после довольно-таки длительного молчания заговорила девица; и все, что она говорила, звучало как самооборона путем наступления.

— Не одна. — Ивонна не видела причин делиться с ней своей историей.

— Подружка моя должна была двинуть сюда через два дня после меня, мы с Ферри уже не могли ее дожидаться, но твердо условились встретиться в Нюрнберге. Только она туда так и не добралась. Нет, переходить границу одной — не женское дело, а может, ее понесло прямиком в лесную гостиницу.

— В какую гостиницу? — не поняла Ивонна.

— Я об этом только тут узнала. Наши — ну то есть чешские — фараоны заняли какую-то лесную дачку еще на нашей… то есть на чешской стороне. А среди тех, которые людей за деньги через границу переводят, у них свои агенты. Ведет тебя такой тип в гражданской одежде бог весть как долго, потом оглядится, рот до ушей — мол, слава богу, граница позади. А на полянке роскошная дачка, надпись готическими буквами «Waldstille»[47], а внутри парни, опять же в гражданском, объятия раскрывают: «Schori willkommen[48], вы в свободной стране!» Ну, там, настоящий кофе на радостях, вино, и разговаривают на чистом немецком. А потом приходит еще один и тот уже по-чешски: «Привет, стало быть, к нацистам желаете?» И — рраз по морде, на запястья наручники… Сунут тебя потом в чулан, в бутылку вина дольют и ждут следующих клиентов — чтоб «Зеленому Антону» не ехать обратно полупустым…

Ивонна допила свой кофе. God bless[49], что Никушка вывез меня еще до Февраля, а то ведь и я могла попасть в переделку…

К их столику приближался какой-то солдат — он уже издалека устремился к золотой гриве волос, как моряк к маяку; двурогую пилотку он засунул под погон.

— Я не танцую, — с невинным видом произнесла по-английски Ивонна, а в глазах ее играла провокативная смешинка.

Солдат пожал плечами — ему и в голову не пришло пригласить другую девушку. Он отошел, и в наступившем неловком молчании Ивонна рассчиталась с официанткой, на прощанье вынула из сумочки целую картонку с кремешками для зажигалок.

— Твой, видно, стерся… Good chance![50] — И, коснувшись двумя пальцами плеча девицы, ушла.

Швейцар в Парк-отеле поклонился ей, не осмелясь спросить пропуск: внешность Ивонны как бы автоматически зачисляла ее в число «allied»[51]. Ее встретил знакомый запах, пропитавший просторный холл в стиле модерн. Запах этот был скорее неприятным: смесь сладковатого сигаретного дыма и навощенного паркета. За входящими, как и прежде, увязывался старый знакомый, пожилой человек в поношенной зеленой ливрее с ящичком в руках, в самые неподходящие моменты надоедая гостям, он канючил на своеобразном англо-туземном языке:

— Schuh polish, pleas…[52]

Но в такую ясную солнечную погоду не было желающих почистить обувь.

Портье сказал Ивонне, что пока никто о ней не справлялся. Она попросила, когда придет мистер Ник Марло, направить его в кафе. Из какой-то сентиментальности Ивонна села за тот самый столик, за которым они обычно завтракали с Ником, когда еще занимали в этом отеле большой номер с ванной. И опять, в кои-то веки, заказала виски с содовой — это пойдет уже на счет Ника, слава богу, конец унизительной необходимости экономить.

И вот она увидела его. Ник шел к ней знакомой, быстрой, несколько рассеянной походкой людей, вынужденных часто менять место своих действий, людей, чьим уделом стала постоянная спешка. Он и писем-то ей, в сущности, не писал, только слал телеграммы с ласковыми словами — даже из Парижа одну отстукал.

— Айв, дарлинг!

Как хотелось ей вскочить, броситься ему на шею — преодолела себя, осталась сидеть: это ему за то, что долго отсутствовал! Ник взял ее за обе руки, перецеловал кончики пальцев, потом наклонился, чмокнул в губы.

— Сказать не могу, как я счастлив быть снова с тобой…

— Надеюсь, теперь уже навсегда! Так тебя даже во время войны не мотали…

— Положение сложное, дорогая. Как сказал Черчилль, когда Кейтель подписывал капитуляцию: «Война кончилась, нас ждет трудный, трудный мир…» — Ник оглядел кафе, в его голубых англосаксонских глазах появилось растроганное выражение.

— Как мило, что ты по-прежнему занимаешь место за нашим столиком! Но теперь я хочу поздороваться с тобой без свидетелей, наверху…

— Где наверху?

— В нашем номере!

— Для этого, дарлинг, нам надо его иметь. Он не понял.

— Ник, твоя широкая душа иной раз забывчива. Ты оставил мне на все про все восемьдесят долларов — по-твоему, как долго могла я жить на эти деньги именно в Парк-отеле? Не говоря о том, что через неделю мне намекнули, что номер нужен для американского гостя…

— Господи, на что же ты жила?!

— На эти восемьдесят долларов.

— Я провалюсь со стыда! Ведь ты, наверное, даже голодала!

— Ну, не такая уж я нюня: раз не было тебя, я обратилась к моему бывшему супругу. — Ивонна глянула уголком глаза, как это сообщение воспримет Ник. — Однако господин лейтенант Цигфельд мгновенно нашел отговорку: у него, видишь ли, беда, возвращался с какой-то fancy-party[53], имея в себе около литра водки, сбил кого-то машиной и, чтоб дело не передали военному прокурору, вынужден был отвалить порядочную компенсацию. И дал мне всего полсотни долларов. — (О том, что мы с ним в тот вечер разок переспали, Никушке, пожалуй, ни к чему знать, да и мистер Цигфельд, в собственных интересах, не станет об этом распространяться, на подлеца он не похож. Кстати, аргументировал он довольно логично: должен же я узнать, на ком был женат… К тому же за ужином с ним я изрядно нахлебалась коньяку и толком не понимала, что со мной происходит, а ведь даже в самой Библии сказано, что неведение— не грех!) — Эти полсотни ты должен ему при случае вернуть.

По кафе проходил какой-то лейтенант с двумя молодыми женщинами, причем та из них, которая была красивее другой и одета ярче, оглянулась, крикнула что-то Нику через весь зал, но в это время за окнами проезжал автобус, ее слов нельзя было разобрать; женщина, широко улыбнувшись, помахала Нику — Ивонна заметила, что ему это не очень приятно.

— Минутку, Айв, я сейчас вернусь.

Через стеклянную дверь Ивонна следила за Ником: подойдет ли он к этой троице, заговорит ли с этой броской, блестящей женщиной? Но Ник прошел прямо к портье и вскоре вернулся с ключом в руке.

— Итак, у нас снова есть свой номер, и даже тот же самый, к которому ты привыкла. Пошли!

По дороге он заказал бутылку шипучего. Юный лифт-бой в форме, с видом присмиревшего бывшего гитлерюгенда, внес в номер ручной багаж Ника; на Ивонну дохнуло знакомой атмосферой слегка обветшалого люкса, которой она так упивалась в первые недели по приезде.

— Значит, я отказываюсь от моей жуткой комнаты?

— Конечно, дарлинг.

Только теперь она повисла у него на шее; за долгую разлуку в его ладонях накопилось столько тоски по ней — Ивонне казалось, будто он открывает в ней новую, совсем еще не знакомую любовницу, в ласках Ника всегда был оттенок немного жестокого азарта, ему было плевать на то, что в незапертую дверь в любую минуту может постучать официант с бутылкой вина. Сознание этого возбуждало и Ивонну, так же, как то, что оба они даже не разделись, — и опять она проваливалась в головокружительную бездну, едва восприняв слухом собственный искупительный вскрик.

Потом, расслабленная и утоленная, она чувствовала на своей руке ладонь Ника, уже успокоившуюся, уже безучастную; в горьковато-резком привкусе шампанского был оттенок упрека за слишком поспешное соитие, без нежности, без чувства; да и в слишком быстро наступившем успокоении крылось ощущение какой-то потери. А духота, вливавшаяся в открытое окно, словно сгустилась к вечеру. Ивонна лежала на кровати, уставившись в потолок — она наизусть помнила лепной орнамент с тех дней, когда они жили тут в первый раз. Только один кусочек отвалился — вероятно, лепнина треснула во время налетов и теперь постепенно осыпается, когда по улице проезжают тяжелые американские автофургоны.

И бог весть почему, с сумерками к Ивонне подкралась знакомая тоска — как ни странно, в те месяцы, когда с ней не было Ника, ей легче было отогнать эту тоску, чем теперь, когда он здесь, рядом, и равномерно дышит, уснув на соседней кровати. Ивонне вдруг представилась ее белая девичья комната, а за дверью размеренные шаги отца — он не желал выходить на улицу, чтоб не видеть немецкие мундиры, и свой ежедневный моцион упрямо совершал дома. Иногда Ивонна выходила, кричала ему, что этот топот мешает ей заниматься… Теперь она упрекает себя, что была мало ласкова с отцом, но поздно, теперь уже все — поздно… Поздно — не увидишь ни Миши с ее вроде наивными дерзкими вопросами, ни бледного тонкого лица с задумчивыми глазами — лица непризнанного поэта и, как подозревает Ивонна, не слишком-то счастливого отца семейства, Камилла… Поздно — не услышишь беспечный баритон силача Пирка, который и понятия не имеет, что обладает даром излучать оптимизм и уверенность. Вот они проходят перед закрытыми глазами Ивонны: приглаженный Мариан, истеричка Руженка, худосочный поклонник Гейниц, взгляд которого всегда будто уклоняется, даже когда он смотрит прямо в глаза, и, наконец, Роберт Давид, который порой, не считаясь со своим достоинством страстного пропагандиста родной речи, употребляет слова с забавно смещенными значениями… Роберт Давид — по молодости души как бы один из ее одноклассников! В следующий раз все соберутся без нее… И вдруг видение незанятого стула в «Астории» — как провал на том месте, где когда-то стоял сгоревший мост., Ивонну всю облило внезапным испугом, гнетущим чувством, что она вырвана с корнем!.. Старого дома уже нет, а новый еще не нашла…

Ник, вздрогнув, проснулся, виновато сжал ей руку.

— Кто эта женщина там, в кафе, которая с тобой поздоровалась?

Ник искренне старался вспомнить, о ком она.

— А, я недавно снимал ее для армейского журнала и для «Пикчер пост». Это дает приличный гонорар.

— Нагишом?

Он потянулся за сигаретой, закурил.

— Профессиональные натурщицы на это не смотрят… — Ему удалось выпустить изо рта ровное колечко дыма, оно поднялось, вытянулось эллипсом. — Нет, эта духота меня убьет! — Он нашарил брошенную как попало пижаму, вытер лоб ее рукавом. Потом протянул Ивонне бокал шампанского, оно уже почти не пенилось, в бутылке оставалась еще добрая половина. — Вообще-то лучшей моделью была бы ты, конечно, но я не осмелился бы предложить тебе такого. А лицо закрывать нельзя…

— Ты послал мои снимки тому режиссеру?

— Оператору. Разумеется, еще из Питтсбурга, Ивонна приподнялась на локте.

— Ты был в Питтсбурге?

У него нервно дернулось веко; он налил себе вина. Когда снова повернулся к Ивонне, лицо его выражало досаду и смущение, как у человека, который нечаянно проговорился,

— Был.

— Когда?

— Вскоре после того, как ты уехала из Пльзени в Прагу. — Он будто усилием воли вернул себе равновесие и уверенность. — Я тогда получил отпуск для поездки домой…

— Я думала, ты из Сан-Диего.

— В Сан-Диего я родился, а мой дом в Питтсбурге. У Ивонны пересохло во рту.

— Что значит — твой дом?

Ник закинул подушку себе за спину, сел, поджав ноги и обхватив руками колени. Лицо его затвердело, и — как ей показалось — он даже побледнел.

— У меня там семья, Айв.

— Вот это гол… вернее, удар ниже пояса, — с трудом выговорила Ивонна бесцветным голосом. — И это ты мне сообщаешь только теперь?

Он взял ее за руку, успокаивая. Она высвободила руку.

— Не люблю, когда мужчина врет в главных делах. Лгут все, но я ведь спрашивала тебя об этом, когда мы в первый раз легли в постель… Соврать в такие минуты — большая трусость. Особенно со стороны человека, который столько раз на фронте добровольно вызывался на передний край!

Раздраженно, неловко он задавил окурок в пепельнице.

— Я был здорово влюблен, Айв. Ужасно боялся, что потеряю тебя, если…

— Был… значит, теперь — нет?

— Я и сейчас влюблен, ты только что могла в этом убедиться.

— Положим, в этом не так уж много было общего с любовью. И кто же у тебя в семье?

— Милдред, то есть жена, и сынишка Дэвид. И моя старая мамочка, которую я очень люблю.

— Сколько лет сыну?

— Теперь ему… девять.

Ивонна еле заметно перевела дух. Боялась самой себе признаться, — что бы она сделала, если б он сказал: «Малышу год». И все же ей трудно было сдерживаться. Только бы не унизиться до истерики, тогда в одну минуту можно проиграть все…

Окурок в пепельнице еще тлел, в других обстоятельствах она не обратила бы внимания, но теперь едкий дым действовал ей на нервы. Встала, натянула платье на голое тело, энергичным движением задавила окурок. Села на край кровати Ника.

— Как ты представляешь себе наше будущее? Собственный голос все еще казался ей чужим.

— Разведусь, разумеется. Айв, дарлинг, ты ведь не сомневаешься, что я говорю совершенно серьезно…

— Мы знакомы три года. Если б ты так уж серьезно об этом думал, у тебя было три года времени.

— По за это время я лишь один раз ездил домой. На рождество — первое рождество после пяти лет войны! Не самый подходящий момент, чтобы вместо привета объявить жене, что ты с ней разводишься…

— А ты уверен, что вообще когда-нибудь найдешь в себе мужество?

— Послушай, дарлинг: тебе ведь ясно, что за столько лет разлуки у меня уже не осталось никакого чувства к жене. Да и она все эти годы наверняка жила не монашкой.

— А задумывался ты когда-нибудь о твоем чувстве ко мне?

— Много раз. В отличие от женщин мужчины чаще всего не испытывают особой потребности в каких-то чувствах к женщинам, с которыми спят. Мужчина может менять их, но любить он может только одну-единственную. Под этим я понимаю, что его тянет к ней тем сильнее, чем он от нее дальше, думает о ней, когда ему плохо, или, наоборот, когда ему выпадает крупный успех. Для меня такая женщина — без всяких оговорок ты, Айв.

— Неужели у тебя было так мало успехов, что мне приходилось подолгу ждать тебя?

— Ты отлично знаешь, я все время в командировках. Сейчас, к примеру, был в Париже…

— Что ты там делал?

— Мы с тобой с самого начала уговорились, что ты не будешь расспрашивать меня о делах, связанных со службой.

А у нее опять разыгрались нервы. Но она заставила себя не повышать голоса.

— Правильно, и за это ты сможешь когда угодно прятаться в будущем. Когда тебе будет нужно, чтобы я ни о чем не знала, просто скажешь, что это связано со службой,

Великолепная перспектива. К сожалению, только для тебя,

— Ты слишком мрачно смотришь на вещи. А я-то сегодня так радовался тебе! Да ведь ничего не случилось, Айв, ничего не изменилось! Пожалуй, я сделал ошибку, надо было сказать тебе, что у меня есть семья, еще в первое наше свидание в Пльзени… Но я тогда уже знал, что ты — моя судьба, раз и навсегда. Когда я учился на военно-морских курсах, был у нас один капитан, видно, малость тронутый; он включал в свои лекции вопросы, никак не вязавшиеся с военной службой, например, о логике характеров. Раз как-то задал нам такую задачу: пароход, на котором вы плывете с женой и матерью, которую очень любите, тонет. У вас есть возможность спасти только одного человека. Кого вы выберете? Одни отвечали — жену, другие — мать. А капитан сказал: самым логичным будет спасти совершенно чужого человека, потому что в обоих названных вами случаях вы эгоистически ставили собственные интересы выше общечеловеческой гуманности: спасая близкого человека, вы на всю жизнь обеспечиваете себе его благодарность, от чужого же вам нечего ожидать.

— К чему ты мне это рассказал?

— После сама догадаешься.

— Этот трогательный пример вообще хромает на обе ноги.

— Не совсем. Я пожертвовал женой и матерью уже в тот момент, когда узнал тебя.

— Значит, я тебе чужая?

— Была в тот момент. И я не ожидаю от тебя ничего, кроме одного: позволь мне любить тебя, Ивонна!

Он назвал ее полным именем, и это ее обезоружило.

— Ты ужасный демагог, Никушка, но все твои аргументы бьют мимо цели.

— Кроме одного, и это не аргумент, а факт, гарантированный факт: в следующий же отпуск я съезжу домой, разведусь и вернусь к тебе свободным человеком. И тогда будущее будет только нашим, Ивонна…

Мариан поднял голову от бумаг.

— Здорово, Камилл, о, да ты еще жив!

— То же самое я мог бы спросить и о тебе, но уже и сам вижу — ты жив, и притом на все сто процентов!

Камилл с некоторым удивлением озирал два письменных стола, заваленных бумагами и книгами; на одном из двух кресел громоздилась стопка специальных журналов — видно, что Камилл не привык ни к такому беспорядку, ни к тесно набитой комнате, а назначение каких-то небольших аппаратов на третьем столе было для него все равно что китайская грамота.

— А я и не знал, какие ты делаешь успехи — вон у тебя даже собственная библиотека, — Камилл кивнул на книжный стеллаж, поставленный поперек кабинета таким образом, чтобы не видно было кушетки, покрытой клетчатым пледом. И даже комната отдыха…

— Ошибаешься: это резиденция ассистента Перницы, меня он просто пускает сюда повегетировать. Но иногда я действительно ночую на этой кушетке, когда опыт длится всю ночь и надо то и дело вставать к нему.

Камилл вздохнул как бы с завистью:

— Чувствую, ты здесь на месте, и я этому рад. Потому что тех, кто не на своем месте, можно только пожалеть.

Он стал рассматривать фотографии за стеклами стеллажа. Групповой снимок: люди в белых халатах, сотрудники какого-то иностранного института — этих он оставил без внимания, его больше заинтересовала фотография девушки с кошачьей мордочкой.

— Возлюбленная Перницы, — бросил Мариан.

— А твоих снимков здесь нет?

— Чьих, к примеру?

— Ну хотя бы Миши.

Мариан несколько опешил: ничего подобного ему и в голову не приходило.

— Впрочем, ты прав: кто хочет чего-то добиться в жизни, не должен растрачивать себя на чувства.

Что это — горькая самоирония по поводу слишком раннего брака?

— Sine ira et studio[54] — и не в порядке комплимента: раз тебя, Мариан, еще студиозусом взяли в коллектив, в котором работает сам Мерварт, значит, ты в потенции научный феномен.

— Пока я этого не замечал: я всего лишь волонтер за шесть сотен в месяц. Точнее, поденщик, которого по ночам поднимает обыкновеннейший будильник — наблюдать за морскими свинками; эти, в отличие от меня, дрыхнут без помех.

Камилл рассеянно взглянул в окно, на верхушке старого клена галдела невидимая стайка воробьев.

— Кстати, как подвигаются дела с вашей цитоплазмой? Сдается, Камилл заставил себя задать этот вопрос просто из вежливости…

— Хочешь сказать, с цитостатиком. Довольно медленно. В нашей работе требуется чудовищное терпение — и упрямое любопытство, что и рекомендует наш шеф; к счастью, я пока не утратил эти свойства. Каждый, пока длится его великое приключение на планете Земля, обязан быть любопытным и сохранять это свойство до последнего дня своей жизни. Если кто-нибудь умирает, не имея никаких вопросов к миру, нет оснований искать продолжателей его дела. Так говорит Мерварт.

— Ты часто его цитируешь.

— В нашем деле начинающий вряд ли обойдется без помощи предшественников. Тем более что шеф как бы курирует нашу тройку. Что нам, пожалуй, больше всего нужно, так это направленная идея. Пока что мы смахиваем на алхимиков времен императора Рудольфа: выйдет — не выйдет? А в итоге, быть может, получится нечто совсем другое. Когда Субейран открыл трихлорметан и назвал его хлороформом, он и думать не думал, что изобрел анестетик. Да и Рентген вовсе не искал способ упростить хирургические вмешательства.

Стоп, опять я увлекся, а Камилла это, быть может, вовсе не занимает…

— Да, но ты не шарлатан и знаешь, что ищешь.

— А ты думаешь, алхимики были шарлатаны? Ошибка, приятель! Концепция алхимиков о возможности преобразовывать одни элементы в другие была верной, что и доказано именно в нашу эпоху. Просто они малость опередили свое время, лет эдак на триста пятьдесят, и на все про все у них были одни голые руки. В любых мечтах о прогрессе всегда есть зерно истины, говорит Мерварт. И вся гениальность человека науки состоит в том, чтобы распознать, из какой именно мечты и можно это зерно извлечь.

Камилл глубоко вздохнул — сегодня уже второй раз,

— Счастливый ты человек…

— Почему бы это?

— Можешь жить для Своего дела. Ничто не мешает тебе думать о своей работе, и нет у тебя необходимости занимать мозги чем-либо другим.

Похоже, приятель, ты явился ко мне с какой-то раной в душе, но не хочешь пока выкладывать карты на стол. Пожалуй, лучше переменить тему.

— Нам здорово помогли деньги, что ты нам ссудил. Пойдем, взгляни на то, в чем есть и твоя заслуга! — Мариан взял Камилла за рукав, провел через коридор в одну из лабораторий, прямо к столу с аппаратурой, хромированные части которой сверкали новизной.

— «Beckmann and Соrр., USA»[55], — вслух прочел Камилл надпись на фирменном щитке. — Что это за штука?

— Спектрофотометр. Поставляется через ЮНРРА.

— Сколько аппаратов! И не подумал бы, что гематология так механизирована. А этот для чего?

— Для многого. Например, устанавливать степень концентрации бактерий в миллилитре какого-нибудь раствора. Вот в этом ящичке — источник ультрафиолетовых лучей. Белки, скажем, поглощают лучи на волне 280, нуклеиновые кислоты — на 260 ангстремов…

Ну вот, опять увлекся — еще бы ему меня не перебить!

— Это мне говорит чертовски мало.

— Да и как оно может что-то говорить философу?

— Бывшему, — вставил Камилл.

— Как это — бывшему?

И в третий раз глубоко вздохнул Камилл.

— Попросили меня с факультета. По соцпроисхождению, как это теперь называется.

Вот оно что! И он сказал об этом без намека на патетику… Если кто и испытывает теперь чувство, будто его осадили, так это я!

— Это беда, Камилл… — Какой сдавленный голос, и не похож на мой! — Вообще-то в последние недели я опасался чего-то в этом роде, когда думал о тебе. Понимаешь, бывают ситуации, когда трудно найти утешение для потерпевшего… Что будешь делать?

— Не знаю. Все это еще так свежо.

— А… а если попросить кого-нибудь походатайствовать— хочешь, попробую поговорить с Мервартом? Камилл покачал головой:

— Ни к чему. Войди в его положение: не станешь же требовать от столь принципиального человека, каким я представляю Мерварта по твоим рассказам, чтобы он вслепую вступился за того, кого и в глаза не видел!

— А что Гейниц? У него ведь братишка в Комитете действия вашего факультета! Конечно, Гонза возьмется за это дело без восторга, но в таком серьезном вопросе…

— Гонза сам позвонил мне, узнав обо всем. Сказал, что еще раньше его просил Крчма — Роберт Давид подумал обо мне первым. И будто Гонза сделал все, что мог, сразу пошел к брату, но тот ведь не один в Комитете; сказал — преодолеть одиозность папиной фамилии не в силах никакая протекция. Не знаю, известно ли тебе: папе пришлось покинуть Прагу, родители живут пока на нашей даче — на «моей» даче, где мы справляли свадьбу. Знал бы папа, для кого ее покупал…

Камилл перевел взгляд на клетку — белая мышка была, вероятно, уже чем-нибудь отравлена, но еще довольно бодро бегала за решеткой.

— Микки-Маус… — вдруг проговорил Камилл с отсутствующим видом. — Знаешь, мне сейчас почему-то вспомнилась смерть бабушки с материнской стороны. Она меня боготворила, а я в детстве любил ее больше, чем маму. Когда мне сказали, что бабушка умерла, я не мог понять, как к этому отнестись, хотя был уже довольно большой. Я тогда представлял себе смерть в виде скелета в кукольном театре. И заревел я только за столом, когда увидел на моей детской салфеточке вышитого мышонка — то был самый пик популярности Микки-Мауса, я его просто обожал, и бабушка вышила мышонка мне в подарок… Но, господи, почему я тебе сейчас все это рассказываю? — спохватился Камилл.

А Мариан знал почему. Мы достаточно хорошо знакомы, и я вполне могу понять его состояние. По одному виду ясно, что в нем происходит: побледнел, поник… Ведь до сих пор он с каким-то странным равнодушием, как бы сам не очень веря, носил звание, каким наградил его класс. И лишь теперь, когда перед ним всплыл образ свадебного подарка отца — роскошной виллы, в которой нашли прибежище его родители, — бедный Камилл ощутил все значение того факта, что именно он, первый ученик, долгие годы выступавший от имени класса, не получит высшего образования, не будет у него диплома, в обладании которым он, думая о своем будущем, нимало не сомневался…

И Мариан сделал то, что отнюдь не было в его привычках: молча положил руку на плечо Камилла. А этот утешающий жест как бы требует в ответ чуть-чуть приоткрыть душу…

— Все это свалилось на меня слишком сразу, дружище. Учеба заказана мне навсегда, папа с мамой в ссылке, а мне теперь чуть ли не стыдно входить в бывший наш бар, куда я раньше мог забегать в любое время и приглашать кого угодно, пользуясь открытым счетом… Нашу просторную квартиру над баром, в которой я родился и мирно прожил двадцать семь лет, придется обменять на какую-нибудь тесную гарсоньерку, где некуда будет скрыться, когда запищит ребенок… Несчастье шагает быстро, сказал Шиллер…

— Да, это беда, Камилл, тут ничего не скажешь. Мне кажется, было бы нечестно пытаться утешать тебя. И все же ты не должен пассивно покоряться судьбе, хотя бы в душе. Что сказал бы в этой ситуации Роберт Давид? Наверное, нечто вроде: всякому несчастью приходит конец, пройдет время, дела твои как-то устроятся, и ты будешь смотреть на этот прорыв в твоей жизни уже спокойно, как бы со стороны, даже, может быть, снисходительно. Я же ко всему этому могу прибавить кое-что из собственного опыта. Понимаешь, воздействие на человека тяжелых ударов имеет свою градацию. Не люблю ходить за примерами к самому себе, да и в применении к данному случаю сравнение это здорово хромает, но, когда меня схватило гестапо, я сначала был спокоен как лед. Никакого преступления я не совершал, и мне даже любопытно было, что они собираются мне пришить. Отчаяние обрушилось на меня только по дороге в Ораниенбург, когда нас везли в «подлодке» — это такой вагон, разделенный на одиночные клетки размером в квадратный метр: крошечное зарешеченное окошко да сиденье. На какой-то станции на соседний путь подошел обычный пассажирский поезд, по перрону шла удивительно красивая девчонка, чему-то улыбалась про себя — это было уже в Германии, люди садились в поезд, притворяясь, будто не видят за решетками наших застывших лиц. Потом вдоль поезда прошел мальчишка-официант в белой курточке, он кричал «Kaffee!» — это была просто военная бурда, а мне вдруг так страшно захотелось кофе, — и вот только тогда, только в этот миг я понял, что со мной случилось, понял, что я совсем в другом мире, лишенный всяких прав, просто безымянный, ничего не значащий нуль, для которого даже глоток скверного кофе — табу, нуль, недостойный даже равнодушного взгляда… И подумал я тогда, что, быть может, не вернусь из концлагеря, что мой аттестат и надежды на будущее — все пошло псу под хвост… И вот, глядя в спину кельнера, который удалялся от меня со своим кофе, я вдруг — в первый и последний раз за три года заключения — разревелся… Почему я это рассказываю: всего несколько месяцев спустя, когда я стал обстрелянным, опытным «хефтлингом», мне уже смешно было вспоминать об этом эпизоде, а нынче, естественно, тем более…

Мышка в клетке жадно пила воду из трубочки, тянулась вверх, став на задние лапки, и потому казалась неправдоподобно длинной.

— А все же посоветуй, куда мне обратиться, — попросил Камилл. — Павла при двухмесячном ребенке, работать не может, да я и вообще не хотел бы, чтобы она пошла служить. Просить систематической поддержки у отца я тоже не могу — им с мамой самим теперь приходится жить на то, что у них еще осталось. Там, в этой Мытнице, нашлось, правда, несколько сердобольных, считающих моих родителей «национальными мучениками»: раз-другой принесли пирогов, яиц, — но подобные акты милосердия быстро надоедают. Сержусь на маму, зачем она вообще-то приняла эти подношения, когда у нее в кожаной шкатулке драгоценностей, быть может, на четверть миллиона. Нет, я все должен взять на себя. Хотелось бы зарабатывать литературным трудом — писать-то мне, надо думать, разрешат… Мариан в раздумье заходил по комнате; его белый халат уже нуждался в прачечной… Эх, приятель, боюсь, зря ты питаешь слишком радужные иллюзии, полагая, что в издательствах тебя встретят с раскрытыми объятиями, даже если ты и принесешь что-нибудь дельное!

— Как подвигается твоя «пограничная» повесть?

— Да как-то… неопределенно. Договора мне еще не прислали. Звонил туда пару раз, да все не заставал главного редактора.

— А Тайцнер?

— На последнюю встречу со мной он уже не пришел. И не позвонил. Как сквозь землю провалился.

Ах, эта горькая, понимающая улыбка Камилла, его тихий голос, такой ровный от страшного напряжения…

— Подозреваю, мои неприятности с университетом, конечно, не облегчат мне занятия литературой. Но оставить их я уже просто не могу. А может, и права не имею. Думаешь, не сумею я написать такую вещь, чтобы она, говоря современным языком, «отвечала культурно-политическим требованиям» — и чтобы при всем том мне не пришлось краснеть перед самим собой?

— А тема у тебя есть?

— Представь — есть!

И разом — оживленный, на удивление самоуверенный тон. Слава богу, есть хоть что-то, в чем Камилл, при его теперешнем положении, может найти прибежище; это прибежище — уверенность в своих литературных способностях.

— Выкладывай!

— Концлагерь! Но совсем в ином аспекте — и совсем на другом уровне, чем десятки полурепортажей очевидцев, появившиеся после войны. — Теперь встал уже Камилл, заходил по кабинету. — Я вовсе не собираюсь умножать количество порой примитивных обвинений, авторы которых героизируют сами себя, увлекаясь описаниями страданий и голода. Я хочу постичь психику человека, который после нормальной, благополучной жизни внезапно попадает в такую обстановку, где невозможно притворяться, играть какую-то роль, где каждый день характер его подвергается испытанию, где человек впервые узнает правду о самом себе — мужествен он или труслив, способен ли на жертвы или всего лишь на эгоистические уловки, что в нем преобладает— величие души или жалкая приземленность, человеческое достоинство или животный инстинкт, желание выжить во что бы то ни стало, хотя бы за счет других… В общем, я представляю себе нечто вроде исследования — как изменяется в экстремальных условиях психика человека, который, быть может, только в этих условиях и познает сам себя. Я убежден, что смысл крупных исторических событий можно постичь лишь по прошествии известного времени, когда улягутся первые эмоции и несколько прояснятся точки зрения. Первый большой роман о мировой войне — я имею в виду Ремарка — возник десять лет спустя, а Шолохову для его «Тихого Дона» понадобилось еще больше… Камилл вдруг осекся.

— Что ты на меня так смотришь — оттого что я осмелился привести такие имена в связи с моими литературными амбициями? Ну и что? А у тебя, в твоей области, разве не самонадеянность — ссылаться, говоря о себе, на Рентгена и Субейрана, или как там его зовут?

Этот внезапно агрессивный тон, пожалуй, чересчур: я ведь, черт побери, стараюсь ему помочь… Видно, нервы ни к черту, и неудивительно.

— Что ж, тема достойна Достоевского; я лично желаю тебе всяческого успеха. Правда, я не совсем компетентен судить о том, какое значение имеет для такой темы личный опыт, но не помешает ли тебе то, что о лагерной обстановке ты можешь судить лишь понаслышке?

— Тут я рассчитываю на тебя, Мариан. Ты все это пережил. Рискну утверждать, что мне известно кое-что о человеческой душе, но лагерных реалий я, конечно, не знаю. Придется мне пару разиков отнять у тебя время…

— Если это тебе поможет, я с удовольствием. Твой замысел выглядит вполне обнадеживающе. Но мы отклонились от другого вопроса. Допустим, твоя повесть, или что это будет, получится, и ее издадут. Но сколько ты будешь ее писать — год, а то и дольше? Потом работа с редактором, вон с Тайцнером ты провозился чуть ли не год…

— Я как-то не все сразу улавливаю, к тому же Тайцнер был просто вымогатель. Эти затянувшиеся занятия с ним в нашем погребке… Теперь он немножко напоминает мне частнопрактикующего врача, который растягивает лечение пациента как можно дольше, чтоб гонорар…

— Кстати, гонорар, или хотя бы аванс, если все пойдет без проволочек, ты можешь ожидать разве что года через полтора. Достаточно ли у тебя ресурсов, чтобы позволить себе столько ждать, притом именно сейчас, когда отец твой все потерял, а у тебя семья на руках? И еще вот что: сам понимаешь, студент, «вычищенный» из университета, не имеющий постоянной работы…

Как и следовало ожидать, самоуверенность Камилла была искусственной; все обстояло совершенно не так, как он говорит. За вспышкой эйфории закономерно следует упадок духа, и Камилл совсем сник.

— Но я понятия не имею, где искать работу, — убитым голосом проговорил он. — Кому нужен недоучившийся философ… не говоря о каиновой печати? На лбу я ее, правда, не ношу, но каждый кому не лень может меня заклеймить…

— Сейчас тебе не стоит метить слишком высоко. Верю, когда-нибудь ты еще вернешься в университет, и, я бы сказал, сделать это будет тем легче, чем ниже окажется ступенька, с которой ты начнешь. Стой, меня сейчас осенил святой дух! Не хочу тебя оскорбить — обещай, что не обидишься и не хлопнешь дверью… Мысль вот какая: заведующий нашим институтским виварием уходит на пенсию; что, если тебе пойти на его место?

Камилл невольно опустился на стул.

— Ты серьезно?

— Ну, я и сам тут пока еще не выше травы, но возможно, мне удастся уговорить доцента, заместителя Мерварта: он сочувствует студиозусам, попавшим в переделку. Да и мои коллеги по теме тоже, пожалуй, помогут. Место не на виду, я бы сказал подпольное, причем буквально: виварий помещается у нас в подвале. У тебя в подчинении даже помощница будет, она клетки чистит. Наши опыты, как правило, не служат здоровью морских свинок, кроликов и целого полка мышей; твое дело — пополнять их редеющие ряды, распределять по лабораториям, причем главным образом на бумаге. Полагаю, такой джоб[56] заберет у тебя не так уж много времени, останется и на литературу, и даже в рабочее время сможешь писать. Ни официальными, ни светскими визитами никто тебя обременять не будет — скажу прямо, для некоторых наших эстетов слишком уж наши зверюшки благоухают… Но с точки зрения твоих замыслов есть тут еще одна выгода: в подвале-то, среди клеток, творческая личность играючи представит себе обстановку тюрьмы… А потребуются от меня подробности лагерного бытия — тебе только на два этажа подняться…

Ага, теперь в душе Камилла борются два соображения: с одной стороны, заманчиво-доступный источник существования (да я по лицу его вижу, до чего он одержим желанием начать новую повесть!), с другой стороны, опасение: что скажет Павла? Она-то выходила за перспективного наследника прославленной пражской фирмы, а получит мужа, стоящего в самом низу общественной иерархии, так сказать, в подвальном этаже общества, и его костюм от портного Книже пропитается смрадом морских свинок… Но, как гласит пословица, сидишь в дерьме — не смешки на уме!

— Знаешь что, Мариан? Это ведь я, так сказать, в детство возвращаюсь… В моей комнате, если помнишь, висела на стене картинка — чуть ли не до самого окончания школы! И каждый день смотрел на меня раскрашенный большой Микки-Маус, а вокруг целая стая мышек. И вот теперь они снова будут у меня на глазах, только уже в натуре… Так что, если я подойду в кадровом отношении, берусь за этот мышиный джоб!

Резкий свист пара из предохранительного клапана заглушил их слова, Мишь зажала уши руками. Глазами дала знать Пирку — отойдем же от этого свистящего чудовища! Пирк покачал головой в полотняной форменной каскетке:

— Я и так нарушил инструкции, не имею права ни на шаг отойти от машины, не то что растабарывать с обыкновенной, хоть и прелестной пассажиркой.

— Я не обыкновенная пассажирка, раз поеду без билета в служебном вагоне… А тебе за это не влетит?

— Не с каждым решился бы я на подобный эксперимент, но сегодня начальником поезда наш «дед», пенсионер, — уж он-то пожалеет бедную студенточку. «Дед» каждую неделю является в управление дороги — не заболел ли кто, может, заменить надо… Ему без поездов жить — все равно что без солнца. Послоняйся тут поблизости, а как «дед» в трубочку затрубит, ныряй мышкой в служебный вагон, на то ты и Мишь! Заметано?

Стрелка вокзальных часов перескочила на одну минуту, Пирк вдруг стал пристально вглядываться в толпу пасса жиров на перроне, туда же посмотрела и Мишь.

— Вот это совпадение! — Она недоверчиво оглянулась на товарища. — Разве Роберт Давид знал, что ты сегодня повезешь меня в Клатовы?

— Мы с ним позавчера виделись…

К паровозу приближалась знакомая мужская шляпа с загнутыми полями; плащишко надо бы немного укоротить, Крчма еще не так стар, чтоб пренебрегать модой. Впрочем, за модой следят в основном мужчины, лишенные индивидуальности.

— А я еще не видел тебя в форме железнодорожника! — Крчма щелкнул по замасленной куртке Пирка.

Хорошо, что Роберт Давид никогда не притворяется, а то мог бы ведь изобразить удивление: ах, какой сюрприз…

— К людям, отвечающим за безопасность пассажиров, — к водителям автобусов, к пилотам, шкиперам — я испытываю почтение профана; но больше всего преклоняюсь перед машинистами паровозов, быть может потому, что прокатиться на паровозе всегда было моей мечтой…

— Так я когда-нибудь помогу вам ее осуществить, пан профессор! — заулыбался Пирк.

— Твердо рассчитываю, а то, думаешь, с чего бы стал я уговаривать тебя выбрать эту профессию? И очень хотелось мне снова, через столько времени, заглянуть в твои глубокие глаза, Мишенька. Если гора не идет к Магомету, приходится потрудиться самому пророку…

— Какая я гора — меньше кротовьего холмика, паи профессор… Особенно теперь, когда…

Мишь не договорила — ее прервал свисток проводника, призывающий пассажиров занять места.

— Не думал я, что наша встреча выйдет такой короткой, — разочарованно произнес Крчма. — К сожалению, я не мог освободиться раньше. Зато теперь у меня уйма времени.

— Так поезжайте с нами, пан профессор! — И Пирк жестом успокоил своего кочегара, проявившего нетерпение,

— Не успею билет купить.

— У Миши тоже нет билета. Устроит вас служебный вагон без особых удобств? Не так часто случается, чтобы кто-то отправлял по железной дороге кресло, а сегодня погрузили одно — прямо как по заказу для вас! А Мишь на ящике примостится.

У Крчмы загорелись глаза.

— Да, но что скажет…

К ним подходил человек в синем мундире, на шее у него висела на цепочке дудочка.

— Товарищ начальник поезда! — Пирк почесал себя за ухом. — У нас тут осложнение вышло: вот это мой классный руководитель профессор Роберт… Крчма, ему срочно необходимо попасть в Клатовы, а в кассу он уже не успеет… Так, может, и ему можно с моей ученицей… то есть с его одноклассницей… черт, с его барышней Михловой поехать вдвоем? Один человек или два — ответ-то один…

У начальника поезда из-под фуражки выбивались седые волосы. Он оглядел перрон — начальник станции, стоя к ним спиной, с кем-то разговаривал.

— А директора в вашей школе не было? А то мы бы и его прихватили в Клатовы, да и со школьным служителем… Ладно, господа, садитесь, пока начальник станции не подошел…

С шумом провернулись колеса, чья-то рука снаружи со скрипом задвинула дверь служебного вагона, отрезав облако пара, вырвавшегося из декомпрессионного клапана. (Странное слово, но чего только не узнаешь от Пирка!) С левой стороны вагона дверь, закрепленная одним затвором, осталась приоткрытой. И в эту щель, словно уличные мальчишки, выглядывали Крчма с Мишью, стараясь, чтобы их не увидел начальник станции. Рельсы сбегались под вагон, потом обоих взволнованных безбилетников на несколько минут поглотила чернота туннеля.

Наконец поезд вырвался на свет. Крчма внимательно посмотрел на Мишь — ох, этот человек видит всех насквозь, как он догадался?..

— В чем дело, Мишь?

Она отрицательно покачала головой, но любопытство не оставляло Крчму.

— Ты о чем-то думала, пока было темно! Отговариваться было невозможно.

— Я думала о том, что раздражает sympaticus, а что parasympaticus[57], только сейчас уже поздно…

Ее перебил начальник поезда, который вышел из своего закутка, отгороженного от остального вагона. Крчма только сейчас представился ему, и добродушный «дед» пригласил его к себе: в закутке был столик и застекленное окно-фонарь, через которое можно смотреть вперед, на дорогу. Крчма, поблагодарив, отказался — им тут с барышней Михловой вполне удобно, вон даже кресло есть, а ящиков — на выбор.

Начальник ушел к себе, Крчма и Мишь остались наедине в гулком полупустом вагоне: пачки книг, пересылаемые каким-го издательством, два-три чемодана, подшивка какого-то иллюстрированного журнала, детская коляска… Крчма с интересом рассматривал все эти вещи; вынул из коляски забытую соску, с победным видом показал Миши и положил обратно. Видимо, почувствовал, что девушке не хочется возвращаться к затронутой было теме.

— Кресло — даме! — сказал он, пододвигая кресло Миши.

— Нет, пан профессор, садитесь вы.

— Тогда компромисс: оба сядем на ящики. — Он подтащил свой ящик поближе к ней.

— Романтика… — бросила Мишь.

Через приоткрытую дверь вагона врывался ветер, шевелил волосы. А в памяти Миши прошла целая галерея преподавателей, которые довели ее класс до выпуска: любой из них, в том числе физкультурник, счел бы ниже своего достоинства путешествовать подобным образом. Но ведь то наш Роберт Давид! За одно это им можно гордиться!

— Пожелал бы я тебе более интересного спутника для такого приключения!

— Кого, например?

— Например, Мариана.

— Знаете, а он, пожалуй, не стал бы садиться на ящики! И вместо той вон церквушки, — показала она в дверную щель, — видел бы перед собой один только свой цитостатик. И сообщал бы мне, что злокачественные опухоли описаны уже четыре тысячи лет тому назад в «Рамаяне» и что название «карцинома» придумал Гален.

— По-моему, главная предпосылка для научной карьеры — непреходящий энтузиазм и жажда знаний. Ты не должна упрекать его за то, что он с головой ушел в свою работу. Потому что хорошо исполнять ее могут только по-настоящему одержимые.

— Я не упрекаю его за одержимость; просто мне иной раз не по себе от людей, которые за своим горением к делу перестают замечать остальной мир.

— В науке, вероятно, только так и можно — сделать из своей темы центр мироздания… Да и не только в науке. Микеланджело пришлось разрезать башмаки, так у него опухли ноги после того, как он тридцать дней подряд, не спускаясь с лесов, расписывал Сикстинскую капеллу. Мариан же преспокойно покидает свою «капеллу» и отправляется на свидание с тобой.

Вы словно адвокатом Мариана выступаете, да только немножко против собственного желания… Мишь лукаво глянула исподлобья на Крчму.

— Стреляете от бедра, пан профессор, хотите вызвать меня на откровенность… Да если Мариан раз в десять дней уделит мне часок, так и то большой успех. Вообще-то я даже не знаю толком, ухаживает он за мной или нет…

Вот теперь у него такой вид, будто это мое признание ему по душе…

— И все же вы подходите друг другу. А то, в чем вы различаетесь, и есть те самые противоположности, которые притягиваются. Кое в чем вы еще и в гимназии были схожи.

— В чем же?

— В том, что всем окружающим хотелось нравиться вам; вы оба, даже не осознавая этого, импонировали всем. Ты, скажем, сама никогда не выступала инициатором веселья или развлечений, но ты вдохновляла на них, вокруг тебя всегда было оживление. Точно так же одноклассники старались приобрести приязнь Мариана, а это безошибочный признак личности.

— А в чем мы, по-вашему, отличаемся друг от друга? Теперь беру на себя смелость угадать почти наверняка: он думает, что я безнадежно влюблена в Мариана…

— Твой мир — мир фантазии, а его — факты и неопровержимые доказательства. Человек науки не может позволить себе ничего, кроме реальности и конкретности.

— И все же что-то говорит мне: Мариан будет моим несчастьем.

— Несчастьем? Почему? — Крчма стал серьезным.

— Ради него я совершила ошибку, которая уже стоила мне нескольких лет жизни.

Крчма от удивления даже выпрямился.

— Ну, это ты должна объяснить мне получше! — в его тоне было сомнение. — В твоем возрасте — если говорить о биологическом времени — несколько лет довольно большая потеря. Если, конечно, принять твои слова всерьез.

Ох, этот тон сомнения! Неужели я похожа на школьницу, которая старается выглядеть поинтереснее?

— Так ведь в медицинский-то я пошла ради него!

— Ну и что?

Мишь встала, прошлась по вагону, машинально проверила, хорошо ли закреплена на железном полу детская коляска. И встала над сидящим Крчмой, как над обвиняемым.

— Помните свадьбу Камилла? В тот день я срезалась по патологической анатомии. А три дня назад завалила ее в третий раз, после того как сам декан разрешил мне последнюю переэкзаменовку. Год пропал, придется повторять…

Вот так-то. Что он теперь скажет?

Крчма от растерянности чуть не присвистнул, но тут же с каким-то облегчением махнул рукой в узкий проем приоткрытой двери:

— Карлштейн!

Вовремя подгадал поезд к этой могучей старинной крепости на вершине крутой горы — дал Крчме возможность оправиться.

— Что тебе сказать, Мишь? Знаешь, несмотря на все передряги, годы учебы — самая золотая пора, ты поймешь это, когда тебе придется вставать по будильнику и все свои прекрасные стремления подчинять по необходимости служебным обязанностям. Так что считай — ты на целый год продлила для себя счастливое время.

Мишь вздохнула: неисправимый сумасброд и оптимист!

— Просто вы умеете находить утешение для кого угодно. Погорельцу, наверное, сказали бы — пускай радуется, что вместе с домишком он избавился от ненужного хлама, смертнику по дороге на виселицу…

— Понимаю, ты ненавидишь меня за твой провал по анатомии, — перебил ее Крчма. — Но ведь другие-то экзамены за третий курс, которые ты сдала, засчитают…

— Кроме тех, за которые я получила тройку, а таких большинство. Но что самое худшее — потеряю стипендию. В общежитии меня, правда, оставят, но придется платить за него. Понимаете, что это значит в моем положении? В кармане у меня всегда было пусто…

Как-то я сегодня странно разговариваю — верный признак, что утратила равновесие…

Крчма стиснул губы — видно, старается не показать мне своего сочувствия; ну, уж этого-то я тем более не выношу!

— Как ни странно, я еще не спросил тебя, куда ты, собственно, едешь таким необычным способом.

— Таким необычным способом я езжу обычно к отцу. На сей раз — чтоб сообщить ему эту утешительную новость и утвердиться в собственном убеждении, что не гожусь для медицины и надо с ней кончать. Между прочим, в этом, конечно, убеждены и вы.

— Напротив, я думаю, что тебе надо закончить медицинский. Капитулянтские настроения — не в твоем характере и перечеркнуть три года ученья — просто грех. Тем более что быть независимой от мужа в наше время — вещь существенная.

Что это он вдруг так растроганно смотрит на меня, будто только сейчас разглядел мою убогую одежонку? Это ведь для него не новость!

Крчма тронул ее за локоть.

— А что ты скажешь, Мишь, на такое дружеское предложение: если я, в пределах моих возможностей, стану выдавать тебе своего рода пособие, на время учебы, вплоть до окончания?

Мишь окаменела: бога ради, я не ослышалась?! Целая шкала разнообразных чувств вихрем пронеслась в душе, и последнее из них вынырнуло из самой глубины ее — так проясняется в проявителе неясное изображение — и приобрело четкие контуры оскорбленного разочарования.

— Как могло вам прийти такое в голову, пан профессор? За кого вы меня принимаете?

Встала, машинально поправила верхнюю стопку журналов, растрепавшуюся от сотрясения вагона. Не заем — подарок, чтоб навсегда обязать благодарностью… Девушка, принимая приглашение мужчины к роскошному ужину, должна знать, в чем будут ее обязанности… Тем более что я не уверена толком, ухаживает ли за мной кто-нибудь… Во всяком случае, не Мариан, не правда ли, так почему бы мне не вступить в связь со стареющим господином, который будет меня содержать под предлогом помощи? Да может ли быть, что такое мне предлагает Роберт Давид, которого я обожала столько лет?! Мишь опять опустилась на свой ящик, с невероятной остротой почувствовав, что она уже совсем другая Мишь и что там, напротив, — совсем другой Крчма.

Между ними разом опустился занавес тягостного отчуждения. Всему, что было до сего дня, — конец.

— В чем дело? — Крчма смотрел на нее с недоумением. — Мы достаточно давно знакомы, и у тебя достаточно развита чуткость, чтобы…

Какое у него обиженное выражение — будто оттого, что у меня так развита чуткость, обижаться имеет право именно он!..

А Крчма, заложив руки за спину, уже топал по вагону, и лицо его багровело.

— Ты что вообразила?! — повысил он голос. — Не обо мне, о себе! — Он уже кричал. — Дура несчастная! — Он пнул ногой журналы, верхняя связка свалилась, он не поднял.

Колеса застучали по стрелкам, колеи разветвились, поезд тормозил. Крчма рывком откинул запор, отодвинул дверь.

— Я возвращаюсь в Прагу! — громыхнул он. Вагон со скрипом остановился.

— Надеюсь, отец не очень станет тебя ругать, — преодолевая себя, чужим голосом проговорил Крчма, глядя мимо нее, даже руки не подал: усы встопорщены, на лице- выражение оскорбленного укора: разочаровала ты меня! И здорово!

Ох ты, боже, это я-то его!..

Крчма шел к паровозу — холодный ветер, тянувшийся вдоль перрона, остужал ему лоб, успокаивал. Пирк как раз слезал с отвесной лесенки с масленкой в руке.

— Ну, как вам ехалось? — Пирк расплылся в широкой улыбке, он уже успел испачкать подбородок чем-то черным. — Заметили, как мягко тронулись с места? Поддать пару так, что колеса на месте проворачиваются, это всякий пентюх сумеет, а тронуться прямо с места, плавно и не скользя, — тут уж сноровка требуется.

Крчма усилием воли согнал с лица хмурь.

— Твое искусство мы оценили как должно.

— А что Мишь?

— В Клатовы едет.

— А разве вы — нет?

— Я — домой.

Случилось что-то? — прочитал Крчма вопрос на лице Пирка.

— Вот жалость-то, мы с вами и не поговорили толком…

— В другой раз.

Проводник в хвосте поезда подал сигнал, другой проводник, в среднем вагоне, поднял руку — к отправлению готов! Из окошка служебного вагона высунулся начальник поезда.

— Знаете что? — У Пирка загорелись глаза. — Как «дед» задудит, мигом полезайте на паровоз! Остановка теперь будет только в Рокицанах, там начальник станции — мой знакомый, и в Пльзени уж как-нибудь выкрутимся. Не скоро еще так повезет, чтоб ехал с нами «дед» Кржиж со своей дудкой…

Начальник станции дал сигнал к отправлению и уже уходил с перрона, «дед» продудел и скрылся в своем закупке. Предложение Пирка весьма заманчиво, и решать надо тотчас… Юношеская любовь к приключениям взяла верх — Крчма в секунду взлетел на паровоз; облака пара окутали будку — на сей раз Пирк, торопясь поскорей выехать за пределы станции, с грохотом провернул колеса на месте.

— Этот парень в топку подбрасывает, пар держит, а это — пан профессор, который учил меня восемь лет, — познакомил Пирк Крчму с удивленным кочегаром.

— Вы позволите мне подбрасывать уголь? — спросил у того Крчма; дурное настроение его мигом улетучилось.

— А если мимо просыплете? — Маленькие глазки светились на чумазом лице кочегара, всегда готового к шутке.

— Одежда у вас не больно подходящая, — Пирк оглядел необычного гостя. — Забыл сказать — холодновато вам будет. Здесь у нас вроде как Загоржево ложе: спереди жар, а в задницу дует. Пардон, вам, значит, в спину.

— А так как я, случается, думаю головой, то и буду временами поворачиваться спиной к топке. — Крчма принял манеру речи Пирка.

Тот стал ему объяснять не слишком сложные секреты вождения паровоза. Что такое регулятор, как усиливать давление, где рукоятка непрерывного тормоза, а где механического, чему служит водомерное стекло и так далее.

— Только, если вам припадет охота дернуть на пробу за какую-нибудь ручку, лучше мне наперед скажите, не то еще дадите контрпар, и повалятся на головы пассажиров чемоданы, а тех, кто вышел покурить в коридор, сметет кувырком до самого клозета. А теперь, пан профессор, берите-ка бразды в руки!

Крчма решительно прибавил скорости — и тут же разочарованно протянул:

— Что это, совсем не реагирует…

— Это вам не автомобиль! Восемьсот кило и восемьсот тонн — маленькая разница! Вот погодите — скоро почешем, как на скачках!

Действительно, поезд постепенно набрал скорость, Крчма раздулся от гордости, как мальчишка; перед переездом в уровень с колеей по инструкции потянул рукоять гудка. Да и Пирк был явно счастлив; таков уж этот хрупкий сосуд, человек: даже крошечное счастьице множится для него в той мере, в какой он может разделить его с другими.

Предварительный сигнал перед какой-то станцией повелевал снизить скорость, все шло великолепно, и прекрасно было смотреть вперед, на рельсы, но лучше уж ты, приятель, сам теперь принимай команду… А мне бы еще почувствовать тяжесть лопаты, полной угля, — так… И Крчма сел на запасное сиденье. Пирк время от времени поглядывал на него — ага, видно, все еще ломаешь голову, с чего это я ушел из служебного вагона, ведь Мишь всегда была любимицей классного господа бога… Но вы, ребята, думаете, что я думал, будто вы этого не думаете, а я так не думал.

— Видать, здорово разозлила вас Мишь! — напрямик, по своему обыкновению, бросил Пирк.

Крчма молча покачал головой. Эта Мишь, которая с виду вся нараспашку, при этом всегда скрыта в себе, Мишь, которую нелегко «прочитать», — как великолепно сегодня она вышла из себя! Оттого ли, что встретила понятливого исповедника? Да на какую другую роль мог я рассчитывать, старый дурень… Дурень и отчасти фарисей, потому что старался вытянуть из нее то, что мне вовсе не так уж хотелось услышать, а именно, как обстоит у нее дело с Марианом…

Но Пирк, видно, считал себя в ответе за хорошее настроение дорогого гостя — тем паче что принимать гостей в кабине машиниста, да еще во время хода поезда, вещь на редкость необычная.

— Эта Мишь иной раз такое брякнет, будто топором по колоде, даже не поймешь, что это — наивность или она нарочно подначивает. А тут еще как на грех позавчера анатомию в третий раз засыпала. Но вообще-то она хорошая девчонка.

Хорошая девчонка… Есть люди, один вид которых сразу ясно дает понять, каким станет их будущее, дурное ли, хорошее ли. А Мишь там, на своем ящике в служебном вагоне, была сегодня такая юная, как вечный рассвет, — но то, что читалось на ее тонком смуглом лице, в ее бархатных, немного печальных глазах, было не одно только счастье жить.

— Да я ничего против нее не имею, — несколько запоздало пробормотал Крчма.

— А сами хотели вернуться еще из Бероуна.

— Ты любопытен как коза. Просто я подумал, что пора мне, пожалуй, вернуться домой, — солгал Роберт Давид.

— Мы всегда знали, что дома у вас не все ладно, — произнес Пирк с той же откровенностью, за какую только что готов был осудить Мишь.

А Крчма был рад, что разговор перешел на другое. Оглянулся на кочегара, но тот, высунувшись из левого окна, смотрел вперед; впрочем, за грохотом машины он и не мог расслышать, о чем говорят. Пирк, орудуя регулятором, полуобернулся к Крчме — давно уже не ученик, с которым учитель не имеет обыкновения обсуждать свои семейные дела. Пирк давно стоит на своих ногах, а тот, кто с таким умением несет ответственность за безопасность сотен людей, для Крчмы более чем равный партнер.

— Воображаю, что вы все обо мне болтали. Мол, я под башмаком…

— Не все.

— А ты?

Миновали обходчика, тот, согласно инструкции, стоял перед своей будкой с флажком в руке, другой рукой помахал машинисту в знак привета; Пирк в ответ поднес руку к козырьку.

— Если не ошибаюсь, ваша супруга… В общем, нелегко вам с ней.

— Не всякому посчастливилось встретить идеальную партнершу.

— Почему вы не развелись? — напрямик спросил Пирк.

Крчма несколько даже опешил; глянув на своего бывшего ученика, с черным мазком машинного масла на энергичном подбородке, ответил:

— Если говорить честно, не нашел в себе мужества. Да и не был уверен, имел ли я на это право.

— Вопрос только — считаясь с другими, не испортили ли вы себе жизнь…

Прямота Пирка не может не импонировать. Что он мужчина, давно подтвердили его действия в ту грозовую ночь под Преломом; только я, пожалуй, недооценивал другие его качества…

И тут почему-то всплыл перед Крчмой образ Миши — с каким волнением выглядывала она в дверь вагона, когда мимо них видением прошлого проплывал Карлштейн; восхищение словно еще больше омолодило Мишь, открыло столько детского в ее лице, еще не потрепанного жизнью. Он ясно увидел жест руки, откинувшей со лба спутанные ветром волосы, наклон головы…

— Право на счастье — вопрос сложный, Павел…

Все началось, вероятно, с того, что у нас с Шарлоттой, на беду, не могло быть детей, подумал он, а вслух сказал иначе:

— Некоторые несчастные натуры избирают себе жизненной программой непрестанные поиски все новых и новых источников затруднений, причем находят их даже в мелочах…

Крчма не был уверен, надо ли продолжать; ведь Павел Пирк вообще первый человек, которому он так открывает свое сердце. И в этой внезапной откровенности, пожалуй, повинна эта злополучная Мишь с ее взрывом полчаса назад…

— Человек, возможно, в состоянии уклониться от несчастья, которое обрушивается на него извне; но не скроешься от несчастья, которое взращиваешь в себе сам. Теперь же я просто обязан рассматривать свою жену как больную, и развод с ней был бы насилием над человеком в известной мере беззащитным… А мне кажется, надо стараться жить так, чтоб обходиться без насилия, на какой бы ступени власти ты ни стоял.

Семафор предупреждал о повороте, Пирк стал сильно тормозить. Крчма вдруг усмехнулся:

— Рассуждать на подобные темы, когда в нарушение закона едешь зайцем, да еще на паровозе, пожалуй, малость неуместно. Перевернем-ка пластинку: твои-то дела как? Есть у тебя девушка?

— Целых две; одну придется послать к… с одной придется покончить, только знать бы, с какой. Обе чем-то хороши, а чем-то — нет, с женщинами не так-то просто, вы еще узнаете… то есть вы это уже знаете. Но, как человек умный, жду вашего совета… о господи, когда я веду машину, не соображаю, что говорю. Я хотел сказать, жду, что вы, как умный человек…

— Стой, Пирк, вольно! Я тебя понял, смотри лучше, как бы сам не пустил контрпар…

Но вот и Клатовы. Крчма поблагодарил начальника поезда за любезность; на лице «деда» читалось облегчение— многократное нарушение инструкций сошло без последствий.

Мишь спрыгнула с высокой платформы служебного вагона; увидев Крчму, сделала круглые глаза — и тотчас на лице ее расцвела радость.

— Как славно, что вы не бросили нас еще в Бероуне! И я прямо сейчас могу сказать вам три словечка…

— Только три? Что ж, давай!

— Я несчастная дура.

— Да что ты? Это тебя какой-то грубиян оговорил! Она кивнула, уцепилась за его руку, потом послюнила

кончик платочка и без всяких околичностей стерла грязное пятно у него под глазом.

— А я целых сто километров вел поезд, это когда мы мчались со скоростью сто тридцать в час и обогнали парижский экспресс, и сам в топку подбрасывал, и давал, и за водомером следил, и контрпар включал, когда надо…

— А я здорово промерзла…

— В таком случае приглашаю вас на грог, друзья!

— Сначала я должен машину поставить, — Пирк повел на паровоз носом, блестевшим от масла. — Тут сразу за вокзалом есть забегаловка, буду там через двадцать минут, да с умытой шеей!

Заняли столик; Мишь погрела руки, обхватив стакан с горячим грогом, потом подняла его, чтобы чокнуться с Крчмой.

— И давайте сотрем все, что было, ладно?

— И не подумаю. — Крчма отхлебнул грогу. — Стереть— да ни за что! Всегда буду вспоминать эту сцену, как из редких светлых минут… Ведь сегодня исполнились сразу две мои мечты. Во-первых, я управлял паровозом, а во-вторых, ты впервые посмотрела на меня как на мужчину.

Он иронически прищурил на Мишь глаза, сделал глоток, подумав про себя, что пьет-то для храбрости.

— И вовсе неважно, что посмотрела ты на меня с отвращением, как на старого развратника, который вздумал покупать любовь… Но даже и так — лучше, чем все время быть Робертом Давидом, у которого слишком много общего с ангелами, в том числе и бесполость… Правда, предлагая тебе материальную поддержку, я действительно был ангельски бескорыстен, был тем Робертом Давидом, которого изобрела ваша потребность в идеале. Вы заколдовали меня, (Втиснули в этакий нечеловеческий образ, и я изо всех сил старался держать марку, хотя мне частенько бывало здорово тесно в этом маскарадном костюме — и смешно.

Он помолчал, чувствуя, что переигрывает иронию и чуть ли не склабится.

— Но ты, принцесса, сегодня меня расколдовала; и как думаешь поступить теперь со мной, а, Эмма?

Он старался говорить развязно, но в голосе его слышалась робость.

То, что он непривычно назвал ее настоящим именем, сбило Мишь с толку; она долго молчала. Наконец он отважился посмотреть ей в глаза — они глядели на него почти с любовью.

— Наверное, я заколдую вас обратно, Роберт Давид, — мягко проговорила она. — Понимаете, без Роберта Давида я не умею представить себе жизнь… без вашей духовной поддержки, чтобы было ясно.

Кто-то с грохотом открыл дверь «забегаловки».

— Мы здесь! — помахал Крчма из своего темного уголка — это вошел Пирк. — У тебя, парень, особый дар являться вовремя!

Пирк в два глотка осушил стакан горячего грога.

— Ваше приглашение распространяется только на одну порцию или на несколько? — спросила у Крчмы Мишь.

— На все, сколько одолеете.

— Ты когда едешь обратно? — повернулась она к Пир

— В восемнадцать тридцать восемь, — ответил тот с точностью железнодорожника.

Мишь посчитала на пальцах, сколько часов осталось до этого времени.

— Судя по твоему сложению, можешь выпить стаканов пять, и то успеешь протрезветь. Так что растрясем кошелек пана профессора, пускай и обратно едет зайцем!

— Ничего подобного, обратно я поеду как приличный гражданин, с билетом. Вся прелесть исключительных моментов сохраняется в памяти лишь с одним условием: если они так и останутся исключительными. — Он кинул Миши красноречивый взгляд. — Да, не забыть бы главное, зачем я здесь. Это касается тебя, Пирк.

Мишь, притихшая, несмотря на легкое опьянение, недоверчиво посмотрела на Крчму. Разве может быть что либо более главным, чем то, что вы сказали мне? — прочитал он в ее глазах.

— Известно ли вам, друзья, что я участвую в домашнем квартете?

Мишь, словно просыпаясь, удивленно подняла брови, откинулась на спинку стула.

— Мы столького о вас не знаем, что вы удивитесь!

— Да, я играю на виолончели, причем необычайно скверно. Поэтому из всего «Американского квартета» Дворжака наш камерный ансамбль исполняет разве что четвертую часть, а уж вторую, эту коварную lento d-rnoll, — только если заткнуть оба уха. Но нас постиг удар: вторая скрипка не вернулся из командировки на Запад, и это нас совершенно подкосило. Недавно играли мы трио Гайдна в обработке Зандбергера — слезы, да и только. Мы были как автомобиль, у которого не работает одна свеча из четырех, не говоря о том, что выбор партитуры для трио невелик. — Излишне размашистым жестом он положил руку на плечо Пирку. — Так вот, взываю к тебе: заполни этот пробел своей скрипочкой! — Он смерил глазами гренадерскую фигуру парня. — А тот субтильный стульчик в стиле бидер-мейер, на котором сидел переметчик, я велю укрепить за свой счет!

— Сдается, до моего прихода вы успели опрокинуть стаканчиков дюжину! — Пирк, вежливости ради, обращался как бы к обоим. — Это мне да пиликать в салоне?! Да я и «Шла девица в огород» не сыграю, коли над головой у меня будет люстра венецианского стекла!

— Тринадцать лет назад, на школьной вечеринке, ты так играл «Были когда-то чехи юнаками», что все мамаши прослезились. И далеко не во всех салонах венецианские люстры.

— А кто еще в вашем квартете?

— Один доктор — он мою жену лечит, один старик, главный конструктор с Колбенки, я — и Павел Пирк.

— Да вы что! В такой компании машинист будет вроде… вроде как монашка в баре… Нет, когда я так волнуюсь, не получаются у меня параболы…

— Параболы или гиперболы — не важно, — стала успокаивать его Мишь, он отмахнулся от нее локтем.

— Согласись — ради Мариана, — сказал Крчма.

— А Мариан тут при чем? — насторожилась Мишь.

— Наша первая скрипка, этот доктор, дружит с профессором Мервартом, а тот — начальство Мариана. А Мариан дружит с Мишью. Согласись хотя бы ради Миши, потому что, как человек партийный, ты должен знать, что все взаимосвязано.

Пирк вдруг разом смягчился.

— Прямо будто слышу ваши лекции со школьной кафедры, — пробормотал он растроганно.

Крчма внезапно стукнул кулаком по столу:

— В пятницу, в шесть вечера, у доктора Штурсы — и точка! А будешь в рейсе — позвонишь мне, и мы отложим пиликанье!

Дочка заведующей трактиром подошла убрать пустые стаканы.

— На посошок еще две порции грогу, а этому пану — молочко, это пан машинист, он на службе, алкоголь ему заказан, доченька! — подвыпивший Крчма погладил удивленную девушку по голове, после чего наклонился к Миши. — А ты слушай меня хорошенько: сейчас беги к папе, а если он спросит, почему ты такая веселая, сваливай все на своего бывшего классного. О том же, что ты, так сказать, прямо-таки уже профессионально проваливаешься по анатомии, об этом ему лучше не докладывай. Потому что ты обязана закончить медицинский и встать на собственные ноги, поскольку ни на одного мужчину положиться нельзя— посмотри хотя бы на меня…

Еще поднимаясь по лестнице, Крчма слышал детский крик.

— Здравствуйте, пан профессор. А Камилла нету дома, — встретила его Павла и тут же устыдилась собственной неловкости.

В комнате, не слишком просторной, стоял знакомый густой воздух — смесь запахов от нестираных пеленок, молока, детской присыпки, — и было здесь слишком тепло.

— По правде говоря, я и не рассчитывал застать Камилла. У меня в расписании окно на целых три часа, да и шел-то я мимо вашего дома. Вот и подумал — зайду-ка взглянуть на внучка…

— На внучка?

— О, простите — на крестника.

Вообще-то я даже и не оговорился, но как (и зачем?) объяснять все это молодой мамаше? Крчма, согласно обычаю, похвалил орущего младенца («мальчик здоровенький, а сколько у него уже волосиков, и много ли прибавляет в весе?»), и вдруг в нем поднялся внутренний протест против такой, поколениями обкатанной, лести.

— По крайней мере можете быть уверены, что в роддоме вам его не подменили.

— То есть как?

— Вылитый отец!

Нет, дамочка абсолютно лишена чувства юмора. В обществе подобных людей Крчма чувствовал себя скованным. Он вынул из пакета погремушку, ребенок на минутку смолк, затем снова заплакал.

— Якоубек, скажи дяде спасибо, — равнодушно проговорила Павла. — Вы, пожалуйста, не смотрите на беспорядок, знаете, перебираться в такую дыру из большой квартиры — просто ужас, я, кажется никогда не привыкну к этому биваку…

Комната действительно забита вещами, одну стену почти целиком заняли книжные шкафы, многие предметы казались лишними — верный признак того, что люди не в состоянии распроститься с вещами, которые только мешают.

— Ну скажите сами, на кой ему столько книжек, а он еще новые покупает! Да ему их до смерти не перечитать!

— Прочитать кое-что поможете ему вы, — сказал Крчма с улыбкой, слегка лукавой; ему пришлось напрягать голос чтобы заглушить детский рев.

— А где мне время взять, не посоветуете? Простите! Ей стало стыдно за свой тон, взялась перепеленывать малыша.

Такую отдельную, хоть и тесненькую, двухкомнатную квартиру многие молодожены сочли бы верхом блаженства, А эта молодая мамаша — на верном пути к тому, чтобы стать второй Шарлоттой.

— Не попрекайте его книгами — ведь это его судьба.

— Не знаю только, добрые ли феи одарили его этой судьбой в колыбели! Зарабатывать книжками и зарабатывать на книжки — вещи разные… Он уже полтора года ждет договора.

Ах да, «пограничная» повесть Камилла… Надо что-нибудь сделать для парня. Бедняга начал совсем не с того конца: культурной политике нынешней созидательной эпохи вряд ли отвечает попытка исследовать внутренний мир человека, который не находит контакта с обществом. Но пусть бы хоть по форме этот камилловский экзистенциализм оказался достаточно хорош, чтоб можно было за него вступиться! Конечно, ни один начинающий писатель не может вырасти на рукописях, которые желтеют у него в ящике стола. Дать эту вещь почитать, скажем, редактору Валишу и, скажем, вытянуть из него хоть какую-то рекомендацию? Поможет такой путь Камиллу — или скорее повредит?

— Если бы хоть служба у Камилла была приличная! — перебила его мысли Павла.

— А я даже не знаю толком, что он там делает, у Мариана в институте?

Ребенок опять заплакал без видимой причины, разразился тем пронзительным ревом, который не может радовать никого, даже его собственных родителей. Павла взяла его на руки, стала укачивать, но крик как бы заглушил вопрос Крчмы, так и оставшийся без ответа — и, казалось, Павла даже этому рада.

— Такой рев — признак будущей сильной личности. — Крчма хотел подбодрить мамашу.

— А какая личность может вырасти в такой тесноте?

— Может. Неруда в детстве жил с родителями в темной конуре позади лавки. А будущей весной Якоубек сможет ездить на дачу, к бабушке с дедушкой.

— Это в бабушкину-то «юдоль скорби»? Автобусом, с узлом пеленок? У них там в гараже машина без дела стоит, свекровь не решается выезжать — давно минули первые недели, когда тамошние недоумки считали их «национальными мучениками»!

Отказавшись от надежды утихомирить ребенка, Павла положила его в кроватку, с видом побежденной вывезла кроватку в соседнюю комнату и закрыла дверь — пускай, мол, орет там. Вернувшись, уселась напротив Крчмы, машинально потянулась к портсигару, да опомнилась, убрала руку.

— Скажу вам, пан профессор, не так я представляла себе жизнь…

Сказать бы тебе пояснее: тот, кто вечно недоволен жизнью, обычно имеет основательные причины быть недовольным прежде всего самим собой… Но зачем тратить энергию на слова, которые отскакивают от глухой стены эдакого неприступного эгоизма, не произведя никакого эффекта? Нелегко тебе будет, сын мой Камилл, и эту мою невестку сердце мое уже не примет.

Он стал прощаться, воспользовавшись первым же предлогом. Только теперь Павла посетовала вслух, что ничем не угостила гостя — совсем одурела из-за этого крика, — но слова ее прозвучали чуть ли не как обвинение Крчме, и взгляд ее при этом был отсутствующий, как если бы она ни на минуту не переставала думать о своей неудаче в жизни, — неудаче, которую носила в самой себе…

На улице Крчма заинтересовался кучкой людей, столпившихся у какой-то витрины. Что делать, любопытство — один из главных стимулов моего бытия! Он подошел ближе— что это? Извещение о конфискации особо интересной партии товаров у спекулянта с указанием его полного имени и адреса?

— Что там такое?

— Дальнозор, — важно ответил какой-то господин в темном плаще; несколько человек помоложе с усмешкой оглянулись на этого борца за чистоту родной речи.

— Наверное, какой-то учителишка чешского языка, — шепнула Крчме совершенно незнакомая молодая женщина; Крчма невольно поежился.

Из-за голов столпившихся он разглядел наконец в витрине ящик с кнопками и экраном величиной с открытку. Вокруг толковали, что скоро начнутся регулярные передачи, и Крчма пошел дальше, испытывая возвышающее чувство сопричастности драматической эпохе, отмеченной прогрессом во всех областях, А там, в маленькой, но со всеми удобствами квартире, молодая мать кормит чудесного здоровенького младенца, а в сердце у нее одни колючки…

Он поднялся на третий этаж современного здания — кафель на стенах, стекло, чистота, — постучал в знакомую уже дверь. Голос Мариана откликнулся: «Войдите!» На кушетке в его кабинете сидит незнакомая девушка в белом халате — сигарета в пальцах, весь вид довольно-таки фамильярный: спиной прислонилась к стене, одну ногу подогнула под себя и туфлю сбросила. Когда Крчма вошел, она, поколебавшись, все-таки встала, Мариан представил ее: Надя Хорватова.

— А, так вы тот самый пан профессор, о котором и по сей день вспоминают бывшие ученики! — Девушка оживилась. — Мне уже про вас Мариан рассказывал…

Тон Нади, видимо, не понравился Мариану, он недовольно посмотрел на нее, хотя Крчма прочитал в лице девушки, пожалуй, одно только любопытство, смешанное с некоторым вызовом. На низеньком шкафчике в углу он заметил небрежно прикрытые две чашки с гущей черного кофе на дне; от кофейника, стоявшего на выключенной плитке, еще поднимался слабенький парок.

— Понимаете, у нас в подвале курить запрещается. — Она неаккуратно стряхнула пепел мимо пепельницы, хотя та стояла у нее под рукой на кушетке, и надела сброшенную туфлю.

Такого простодушного объяснения от столь самоуверенной особы Крчма не ожидал. Невольно улыбнулся: значит, уважаемые, все-таки между вами есть кое-что. Немножко. (А может, и больше чем немножко?) И перед глазами его всплыло смуглое, немного печальное личико Миши. Но что я могу поделать, если меня неизменно занимает все, что ее касается — а ведь это касается ее безусловно…

Девушка дождалась, чтобы Крчма сел, и села сама, перекинув через колено красивую ногу. Ее белый халат распахнулся, под ним оказался модный жилет светло-коричневой кожи. Крчма не очень разбирался в дамских модах, однако догадался, что при нынешней послевоенной скудости такой жилет — вещь редкостная. Сноп солнечных лучей, упавший в окно, нашел ее нежное лицо — лицо лисички с каким-то настойчивым выражением больших неспокойных глаз. Когда Надя подносила ко рту сигарету, на запястье у нее слабенько звякали узенькие браслетики — простая бижутерия, зато кулон на цепочке метнул голубой отсверк настоящего бриллианта. Кушетка — несколько необычный предмет для кабинета, скомбинированного с небольшой лабораторией; сдается, Мариан ее таки часто использует… И снова подумалось ему об одинокой, преданно ожидающей Миши… А Мариан в этой ситуации держится с невозмутимым спокойствием!

В дверь энергично постучали, и в тот же миг в кабинет стремительно влетел человек в развевающемся белом халате.

— Графы заполнили? — вошедший только сейчас заметил посетителей. Мариан, познакомив его с Крчмой, ответил:

— Еще одна табличка осталась, товарищ доцент. Я потом принесу вам все сразу.

Меж тем Надя встала, на сей раз с довольно робким видом. Доцент бесстрастно, едва заметным кивком простился с Крчмой — аккуратный пробор в светлых волосах в сочетании с холодными голубыми глазами почему-то придавали ему нагловатый вид. Он еще скользнул взглядом но картонной дощечке на двери с надписью «Делай сразу!», по пепельнице на кушетке с двумя окурками, на которых краснели следы губной помады.

— Мыши, которые околели ночью в лаборатории коллеги Шимандла, еще не убраны. Так что будьте любезны! — строго бросил он Наде.

— Откуда мне было знать, что они сдохли?

— Я был у него, когда он сказал вам это по телефону! — Доцент повысил голос, над белоснежным воротничком на шее у него вздулась голубая жилка. — И, с вашего разрешения, мы не в дискуссионном клубе, а на работе!

Дверь за ним захлопнулась — но, может быть, он не хотел так грохать.

— Интересно, за что его опять изругал Мерварт, что он так…

— Последние слова доцента Пошваржа могли относиться к нескольким адресатам, от одного до трех, — молвил Крчма. — Понимаю, я пришел не вовремя, и сейчас это исправлю. Ты берись за свои графы, а я схожу к Камиллу.

Он и пришел-то, собственно, к Камиллу, но стеснялся об этом сказать. Как стесняются несчастья, перед которым беспомощны. Камилл, мой трудный ребенок, непреходящий укор — или, вернее, неудовлетворенность… Где-то вкралась ошибка, и Крчма тщетно искал виновника, а не найдя, в силу странной закономерности, ответственность за эту ошибку взял на себя. В принципе он одобрял меры, принимаемые после Февраля в высших учебных заведениях — в конце концов, они отвечали его убеждениям, — а вот распространить эти соображения высшего порядка на Камилла он как-то не умел… Плохой из меня судья — но, быть может, хороший отец.

— Как закончу эту нудоту, спущусь к вам, — сказал Мариан.

— А вы знаете, как туда пройти? Я вас провожу. — Надя пристально посмотрела на Крчму, и он понял, в чем особенность этой девушки: ее широко открытые глаза почти не мигали, и это делало взгляд пронзительным; она словно проверяла, какое впечатление произвела на человека, о котором, видимо, многое узнала от Мариана.

Они стали спускаться по лестнице, Надя то обгоняла его, то отставала — какая у нее странная, разболтанная походка.

— Не думала я, что превращусь когда-нибудь в живодера… вернее, в могильщика, впрочем, разница невелика, — начала она сама.

Прошли второй этаж

— Не люблю, когда медленно умирают. — Надя уставила на Крчму свои темные, влажные, немигающие глаза. — А здесь никого не убивают сразу…

— Да, но это же ради доброго дела!

— Так, наверное, говорят все палачи. Миновали надпись «Курить воспрещается».

— Курить нельзя, пять минут отдохнуть нельзя, вообще уже ничего нельзя!

Надя огляделась, куда бы ткнуть окурок; внимание ее привлекла стенгазета институтского комитета Союза молодежи. Под заголовком «Позор тем, кто систематически опаздывает!» значились три фамилии, Надя прочитала вслух: «Надежда Хорватова» — и, с победоносным видом оглянувшись на Крчму, горящей сигаретой прожгла бумагу так, что ее фамилию невозможно стало разобрать.

Крчма ощутил недовольство самим собой. Если молодая супруга Камилла была для него прозрачна как стеклянная, то эта девица чертовски непроницаема — и это для меня-то, который всегда считал, что умеет чуть ли не с первого взгляда угадывать главное в человеческой душе, особенно у молодых! А перед этим разлаженным, негармоничным юным существом способность его пасует; чует Крчма какой-то страшный срыв в этой душе, но не понимает до конца…

— Вы поступаете так для собственного удовлетворения или чтоб шокировать других?

— А мне только и остается, что шокировать…

Когда они спускались по следующему маршу лестницы, Надя вдруг убежала вперед юркой лаской и остановилась на площадке, поджидая его с красноречивой миной. Хочет показать, что я не поспеваю за ней — это я-то, который в молодости метал диск на сорок пять метров…

— Погодите, вот стукнет вам пятьдесят…

Теперь она неторопливо шла с ним рядом — и вдруг произнесла, серьезно, без тени кокетства:

— Никогда мне не будет пятьдесят.

В полуподвальный коридор проникал слабый дневной свет через окошки заднего фасада; Надя вела его все дальше, в конец коридора, где была еще лестница вниз; там уже не было дневного света, помещения освещались электричеством.

— «Вход воспрещен», — вслух прочитал Крчма надпись и вопросительно глянул на Надю, но та пренебрежительно махнула рукой:

— Вы ведь там недолго пробудете, да и кому сюда прийти?

Из глубины коридора, под низким потолком которого тянулись трубы центрального отопления, распространялся характерный запах мелких млекопитающих; и оттуда к ним приближался Камилл. Он был в таком же белом халате, в каких там, наверху, ходят научные работники, кандидаты наук, доценты, — и все же… У Крчмы слегка сжалось сердце.

Камилл встретил его с какой-то деланной бодростью— но даже голубоватое освещение не могло скрыть, что он слегка покраснел.

— Так вот оно, твое царство. — Крчма заставил себя говорить таким же бодрым тоном.

— Да, всему этому я начальник. — Камилл широким жестом обвел полки с клетками, в которых копошились крысы, морские свинки, белые мыши, кролики. В большой клетке, внутри которой укрепили голый сук, сидели две обезьянки, одна терпеливо сносила, как вторая ищет у нее в шерстке. — О, я важная шишка: у меня даже подчиненная есть, вы с ней, кажется, уже познакомились…

Величественным взмахом руки он показал на Надю.

Крчма подметил многозначительный взгляд, каким Надя сопроводила улыбку, адресованную Камиллу, — и вдруг сильно взволновался: эге, приятель, так девчонка и с тобой тоже… С Марианом, пожалуй, больше, но нравишься ей главным образом ты! Н-да, дела…

— А здесь нет обитателей. — Медленно проходя мимо клеток, Крчма остановился возле одной из них, побольше размерами, и покосился на Камилла.

— И слава богу, что нет, пан профессор. Вот эти все, — он кивнул на длинный ряд клеток, — в блаженном своем неведении держатся по-спортивному, а собаки — те знают. Иной раз начинают выть, а то просто мечутся за решеткой, но вы читаете по их глазам, что они — знают…

Они прошли к небольшой нише, где помещалось нечто вроде кабинета — без двери, зато со столиком и телефоном. Рядом с картотечным ящиком и книгой записей заказов из лабораторий лежала рукопись, над которой работал Камилл.

— Что ж, возможно, такая несколько экзотическая обстановка даже поможет тебе, — проговорил Крчма. — Джек Лондон сменил два десятка самых странных занятий…

— Этот подвал, правда, своего рода символ, но с другой стороны — он помогает мне скрыться. Слиться с толпой, не выделяться, как того и требует эпоха.

Крчма, не вставая со стула, скрестил руки на груди: он был задет.

— И это говорит писатель! Затеряться в толпе — хороша программа! Так поступают дети, Камилл. Дети инстинктивно боятся выделяться: ребенку хочется говорить, выглядеть, одеваться и действовать в точности, как все остальные дети. Но у них это вроде защитной мимикрии, с помощью которой они подсознательно — и, конечно, тщетно— пытаются обеспечить себе безопасность.

— Вы назвали меня писателем… Прежде вы не были столь ироничны.

— А ты не маялся мировой скорбью. Это что? — Он постучал по исписанным листам.

— Рукопись. А будет готова — ее все равно не издадут, как и первую.

— Прежде всего, Камилл, литература — это и то, что еще не издано. А затем решать, разумеется, будет качество рукописи.

— А что такое качество? Где критерии?

— Я бы сказал, их два: рукопись должна иметь художественную ценность и не слишком противоречить культурной политике нашей страны.

— Вот мы и подошли к сути: как только «культурная политика» начинает подавлять авторскую индивидуальность, направлять талант…

— А ты только что сам собирался подавить свою индивидуальность, слиться с серостью мышей и кроликов, — усмехнулся Крчма. — Видишь ли, приятель, личность подавить нельзя, талант же, которым тебя одарили феи, — не что иное, как продукт личности. И на развитие таланта сильно влияет мировоззрение человека. Вот в чем корень-то.

— Будем говорить конкретно, пан профессор. Возьми актуальный тезис, лозунг, состряпай из него основу наивного действия и в эту жесткую, неподвижную форму влей немножко жизни, причем через два отверстия, через одно — светлые образы, через другое — черные: спекулянты, кулаки, диверсанты, в общем, классовый враг. А надо всем этим пускай парит роскошное, розовым лаком покрытое облако будущего, всходит солнце… Такую литературу я писать не сумею.

— Я тебя стукну, Камилл! — Крчма возмущенно вспушил свои усы. — Да я первый погнал бы тебя взашей с такой поделкой, и ты гони всякого, кто будет тебя склонять к чему-нибудь подобному. Но ты не можешь не признать правоты нашей культурной политики, которая утверждает: хорошая литература всегда была отражением и изображением своей эпохи, будь то Шекспир, Бальзак или Бабель. И нечего удивляться требованию, чтобы писатель не оставался глух, как тетерев, ко всему тому, что характерно для его эпохи. Я, быть может, еретик, потому что думаю: тема сама по себе ничего не решает и не спасает; важна точка зрения, гражданская позиция, то, как ты видишь мир и как собираешься его отобразить. Твоя семья пострадала — допустим, пострадал и ты. Ну что ж, ты мог уехать, искать счастья на Западе, как поступила куча других, пострадавших куда меньше. А ты этого не сделал, слава богу, и хорошо сделал, что не сделал. Тем самым ты уже определил свою гражданскую позицию. Теперь нужно лишь одно — укреплять эту позицию и отразить ее в твоих писаниях. Я не жду, что это произойдет у тебя уже завтра — эдакие сальто в мышлении всегда лицемерны, а лицемерие в литературе распознается мгновенно, если только читатель не тупица.

(Ну вот, опять трактат, будто из книги, — а что делать, когда собственные дети порой выводят из себя!) Крчма оглянулся — Надя стоит, держа в руках выдвижной пол клетки: наверное, слушает. Но вот отвернулась, сбросила нечистоты в ведро.

Камилл вздрогнул, щелкнул по рукописи.

— Не знаю, втиснется ли моя «концлагерная», до некоторой степени психоаналитическая повесть в то узкое русло, которое только и осталось для прозаиков. Потому что река нашей литературы уже не образует дельты, разветвленной на множество рукавов и протоков, а течет по узкому, со всех сторон обозримому, легко регулируемому ложу…

— Да кто тебе это, черт побери, напел?! — Крчма повысил голос. — Нет ничего хуже, когда одаренный человек ожесточается оттого, что остальной мир смотрит на вещи не так, как он!

— И еще одна помеха моему писанию, — не слушая его, продолжал Камилл. — Возникает оно при искусственном свете, в смраде от мышей и крыс, буквально в подполье, меж тем как подлинное творчество, столь чуткое к пульсу жизни, должно обдуваться свежим ветром новых, лучших времен…

— Знаешь что? Вместо того чтобы злить меня, попробуй написать сатиру на дурных газетчиков, засоряющих наш язык штампованными фразами…

— И вы издадите ее за свой счет. Только будьте осторожны, пан профессор, вам еще не так близко до пенсии! Не хотите ли вместо этого прочитать кусок из моей повести? Не бойтесь, я вам дам то, что уже перепечатано на машинке.

Ох, и взбесил меня этот Камилл! Не будь здесь этой девчонки, отделал бы я его так, что последняя собака им бы побрезговала! Однако по старому армейскому правилу нельзя ругать при подчиненных даже самое мелкое начальство. Да, иной раз эти мои чертовы детишки заставляют меня дьявольски сдерживаться… Как, например, Мишь.

— Давай свой кусок, психоаналитик! И не забывай так уж напрочь Руженку Вашатову — у нее в библиотеке уйма возможностей подкинуть тебе в поучение тысячу и одного добротного писателя-реалиста…

Надя чистила клетки; ее бриллиант на цепочке, попав в свет ламп, рассыпал сказочные, театральные искры.

— Красивый у вас кулон, — Крчма решил перевести разговор.

И вдруг ему страшно захотелось уйти, выбраться отсюда, он сам себе показался неловким, лишним — и сам за это на себя обозлился.

Надя поднесла руку к кулону и с опозданием улыбнулась странной, судорожной улыбкой.

— Пойду хоронить мышей Шимандла. А то пан доцент Пошварж совсем сбесится, — сказала она Камиллу, глядя на него широко открытыми немигающими глазами; в неестественном освещении лицо ее казалось совсем бледным, как лицо мертвой. Крчма с удивлением заметил, что в тот момент, когда Надя повернулась к двери, глаза ее наполнились слезами.

— У девчонки что — нервы не в порядке? — раздраженно осведомился он, когда шаги девушки стихли на лестнице.

— Дома у нее неладно: отца приговорили к пятнадцати годам. За какую-то загадочную антигосударственную деятельность.

— Она, видно, из богатой семьи: бриллиант-то настоящий.

— Мать ей подарила к двадцатилетию…

Камилл осекся, словно слишком подробная осведомленность о домашних делах Нади его в чем-то изобличала. Но интуиция Крчмы уже снова работала надежно. Оба вы с ней переспали, дети мои, мне-то очки не вотрете. Впрочем, вы народ совершеннолетний, и вмешиваться в эти ваши делишки я бы поостерегся, будь я вам даже отцом родным.

— Уже встаешь? — с некоторым неудовольствием зевнул Камилл. — Сегодня же воскресенье!

— А ты объясни это ребенку… Да я и не усну больше. Одно утешение, что такой рев поднимают только будущие личности. По крайней мере так утверждает ваш знаменитый проповедник Крчма — заходил к нам как-то.

Понимаю этот тон и могу почти дословно воспроизвести мысли моей молодой жены: воскресное утро могло быть настоящим воскресным утром, могла быть поездка за город на машине с лыжами на крыше: нынче снегу навалило много, даже в окрестностях Праги… А то — экспромтом визит к ее родителям в Рокицаны. (Кто-нибудь из подружек, обуреваемых медовой завистью, обязательно явится поглазеть не только на автомобиль перед ее отчим домишком, но и на ее писателя — как же, простая девчонка с почты, а какую партию сделала, стервоза.) Вместо этого — стереотипное утро без всяких событий, если не считать событием крики Якоубека. Пеленки, купание, кормление, потом завтрак за кухонным столом; Камилл не привык завтракать в кухне, словно поденщик перед работой, но куда Павле ставить поднос с завтраком, если комната так загромождена, — на письменный стол?

Сытый Якоубек наконец уснул — перспектива тишины часа на два. Вывозить ребенка в коляске на прогулку в заснеженную Стромовку еще рано,

— Хочешь, Павла, прочитаю тебе кусочек из того, что я написал за эту неделю?

— Прочитай.

Следовало бы прочитать ей не выбирая, чтобы не повлиять на ее суждение — читатели ведь тоже будут читать не только самые удачные пассажи (господи, будут ли вообще когда-нибудь у меня читатели?!). Но автор — более хрупкий сосуд, чем обыкновенный средний честолюбец, и Камилл выбрал страницу, которая казалась ему наиболее удавшейся:

— «И снова Петр погрузился в глубины интроспективного самоанализа: что такое я, зернышко гранита, строптиво скрипящее под размалывающими колесами жестокости, жалкий атом звездной пыли в ледяном космосе отчужденного равнодушия тех, кто на свободе, эгоистически счастливых по ту сторону колючей проволоки бесправия? Да не будет благословенно ваше довольство тем, что не вы, а кто-то другой умножил собою число принесенных в жертву— до дна осушат они инфернальную чашу отрицания всего, что вознесло человека к торжеству духа»…

— Не так громко, ребенка разбудишь.

Кажется, я увлекся, переживая собственные мысли, фразы звучат хорошо, ритмично, только поймет ли Павла то, что будет ясно всякому зрелому читателю, который сразу распознает: прозаик Камилл Герольд начинал как поэт…

Он стал читать дальше, с трудом сдерживаясь, чтоб не повысить голос (Якоубек!), а когда под конец полуобернулся от стола, глазам своим не поверил: Павла мерила сантиметром какую-то ткань…

— Вот прикидываю, хватит ли этого шелка на блузку с длинными рукавами… Некоторые женщины покупают материю в обрез, да еще спрашивают, не выйдет ли платье на лето… Но я слушаю, слушаю каждое слово!

Камилл медленно сложил листки.

— Так что же там дальше-то?

— А дальше ничего нет.

Павла повесила сантиметр на шею.

— Ты что, обиделся? Камилл не ответил.

— Это несправедливо, Камилл! Тут стараешься…

— …не слушать эту болтовню, не правда ли. Подождала бы эта блузка пять минут!

— Не подождала бы, — твердо возразила Павла. — Потому что моя знакомая придет за готовой блузкой через три дня!

— Какая знакомая?

— Которая заказала мне… У Камилла опустились руки.

— Павла, ты…

— Да! Я еще у мамы шить выучилась! Должен же кто-то заботиться о том, на что нам жить!

Горькое чувство унижения ожгло виски: и это говорят ему, наследнику фирмы Герольд, фирмы, слывшей в Праге синонимом богатства…

— Осталось же у нас что-то от отцовского состояния, — упавшим тоном проговорил он.

— Теперь-то, когда ты опять на бобах? И надолго ли этого хватит? Даже те сорок тысяч не вернулись, которые ты столь великодушно одолжил Мариану на его фокус-покусы…

— То были деньги отца, не мои.

— Если б ты не… Если б все сложилось не так, как сейчас, мы с мамой могли бы получить управление национализированным предприятием в Пльзени и имели бы кучу денег!

Камилл почувствовал, как от нервного тика дергается веко.

— О чем ты?..

— О салоне пани Термины! К которой ты ездил, а она— к тебе, в Прагу, или думаешь, я не знаю?

Дело почти пятилетней давности, упрекать за него Павла не вправе. Но эти ее неожиданные деловые планы! Управление национализированным предприятием — три слова, вызывающие у меня прямо-таки аллергию и представление о некоем паразите, о гигантском клеще, впившемся в душу, — при этом не могу не думать о холодном взгляде бывшего нашего продавца, до чего же наглая личность вылупилась из этого типа!..

— Не понимаю. Салон мод — совсем не твоя специальность…

— Даром, что ли, мама у меня портниха? Я и для себя достала бы документ, что выучилась на швею, и потихоньку сама стала бы управлять салоном! Я бы добилась этого и справилась бы, даже при ребенке, а уж такую роскошную квартиру, как эта, мы и в Пльзени нашли бы…

— Твоя мать в самом деле подавала такое заявление? Проснулся Якоубек, его нечленораздельное воркование предвещало очередной рев.

— Конечно, подавала. — Павла перестала сдерживаться. — Да только получила от ворот поворот, а все из-за твоей фамилии! Потому что она если ты этого еще не понял!

Слезы брызнули у нее из глаз, криков сына она словно бы и не слышала.

У Камилла задрожали руки.

— Значит, ты действовала без меня, за моей спиной— и тебе даже в голову не пришло со мной посоветоваться?

— А к чему? Заранее я твой совет знала! Тебя теперь призовут, два года прослужишь в каком-нибудь Закудыкине, а знаешь, сколько денег я сколотила бы за это время? Для всех для нас?.. Да разверни же ты ребенка, не все же мне делать самой! — Павла всхлипнула уже на грани истерики, вытерла слезы рукавом.

Тут в прихожей звякнул звонок — сейчас как будто не время для гостей?.. На пороге стоял сосед в халате, и вид у него был не слишком приветлив.

— Вас к нашему телефону.

— Междугородный? — У Камилла екнуло сердце: не случилось ли чего с отцом, в последнее время на него столько навалилось…

— Не знаю. Какой-то мужчина.

— Немедленно приходи в институт, — проговорил в трубке голос — Камилл с трудом узнал его, даже переспросил, действительно ли это Мариан.

— Теперь, утром, в воскресенье? Это что, розыгрыш?

— Случилось несчастье. Надя…

— Что с ней?

— Ее нашли утром в бессознательном состоянии. В подвале, у тебя в виварии…

— Господи… — Камилл почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Приходи сейчас же! — Ив трубке зазвучали безучастные гудки.

— А я и не знала, что у тебя есть там какая-то подчиненная, — говорила Павла, пока бледный Камилл торопливо одевался. — И какое отношение у тебя к этому делу? Так нам в жизни везет, что я уже ничему не удивлюсь…

Закон серийности. Одна беда словно тянет за собой другую. Будто в дешевом романе, какие с наслаждением глотала бы Павла.

В тихом по-воскресному вестибюле уже ждал Мариан, вполголоса разговаривая с привратником; как видно, драматические события сближают людей самого разного положения. Не то чтобы Мариан смотрел на людей свысока, но не в его обычае слишком сближаться с теми, кто для него неинтересен.

Он подал руку Камиллу. Сегодня все не так, как всегда: до сих пор они обходились без таких формальностей. Повел Камилла наверх, в свой кабинет.

— При синтезе мы работаем с веществами, воздействующими не только на злокачественные клетки, но и на нормальные, здоровые… Говоря языком профанов, это яды. — Мариан начал издалека, но таким настоятельным тоном, словно то было введение к его защитной речи. Зачем он рассказывает мне все это?

— Для меня это слишком уж по-ученому — скажи на конец, что с Надей?

— Утром ее нашел второй служитель, он дежурит сегодня: она лежала на полу около твоего рабочего стола. По предварительному заключению полицейского врача — отравление каким-то неизвестным ядом…

— Как она до него добралась?

До чего глухо звучит собственный голос. Словно бросаешь слова в пропасть, до которой один шаг…

— Вчера я работал с одним из барбитуратов. Я обязан был позаботиться о том, чтоб такая вещь после работы была убрана под замок, то есть должен был сдать ее заведующему складом химикалий или тебе. Но тебя уже не было…

— Я ушел домой пораньше, ведь конец недели — видишь ли, у меня есть еще и семейные обязанности…

— Вот я и доверил этот злополучный barbital solubile Наде, чтоб она его заперла.

— Хочешь сказать, что…

— Хочу сказать, что виноват я. Не следовало мне полагаться на то, что Надя сразу уберет эту банку куда надо. А банка была точно такая же, как та, в которой ты держишь сахар, и на обеих наклейка с черепом и костями.

— В таком виде я унаследовал ее от моего предшественника.

— Да, знаю, только на сей раз эта шуточка привела к роковым последствиям. Обе банки стояли утром на твоем столе возле чашки с остатками кофе — видно, Надя варила себе кофе вечером. И еще там была бутылка из-под какого-то вина.

— «Перла фамоза».

Мариан вопросительно поднял правую бровь.

— Дешевое фруктовое вино. Надя его любила. Прятала бутылку в шкафчик, где корм для мышей… — У Камилла ни с того ни с сего увлажнились глаза. И вдруг так ясно всплыло воспоминание о первых шажках в этой профессии: Мерварт учит Мариана смотреть в микроскоп, не закрывая второй глаз, и какой восторг охватил его, когда туманные пятна на стеклышке постепенно сфокусировались, приобрели четкие очертания клетки… Какое счастье он испытал, впервые разглядев бациллу… Поначалу со стороны Мерварта тут было скорее милосердие к сыну своего хорошего знакомого, к мальчику, оставшемуся без родителей в тяжкие времена протектората, предоставленному, в сущности, самому себе. Но в ту минуту, когда интуиция подсказала профессору, что перед ним настоящий талант, обращение его с Марианом изменилось. «Вы обязаны знать, за какое дело беретесь. Гематология — это вам не верхушки лекарских знаний нахватывать. Я буду к вам гораздо строже, чем к прочим студентам, цель которых кое-как дотянуть до диплома. Наука, видите ли, не профессия, она — призвание, которому надо посвятить всю жизнь. От человека, который всерьез думает заняться исследованиями, я буду требовать все!»

Какой смысл выкручиваться теперь? «При всех ошибках и дурных свойствах ученых душа у них устроена одинаково, — всплыли в памяти давние слова Мерварта. — Все они исповедуют культ чистой истины, ибо наука — их религии».

И Мариан нерешительно начал рассказывать о позавчерашнем вечере; опустил лишь одно, не слишком существенное обстоятельство, а именно что Камилл ушел с работы раньше времени. Кончив свою исповедь, прочитал по лицу Пошваржа страстное желание узнать, не было ли чего между ним и Надей. Но Мерварта эта тема не интересовала, и его заместитель пока не осмелился спрашивать о том.

— Перед нами две вещи, — заговорил профессор; на его постаревшем лице читалась разочарованность человеком, которому он доверял почти безгранично. — Смерть сотрудницы (чего уже не поправишь) и ответственность института за это — огромное несчастье. Мне кажется, вы несколько злоупотребили тем необычным и исключительным положением, какое занимаете здесь…

— Исключительным в том смысле, что не часто студента-волонтера, даже еще без диплома, включают в коллектив, разрабатывающий столь важную тему, — пояснил Пошварж, словно Мариан сам этого не понимал. — Однако такое исключительное положение не должно было вам прежде времени нездоровое тщеславие и самоуверенность. Выполнять основные правила распорядка обязаны даже сотрудники, сделавшие для науки куда больше вашего…

Вместо того чтобы смиренно согласиться с этим, Мариан припомнил слова, сказанные Мерваргом несколько лет назад по какому-то случаю: «Правда, что мы, ученые, тщеславны, очень тщеславны. Нам нравится чувствовать, что мы силой собственного духа открыли какой-нибудь важный закон природы. Зачем же стесняться этого. Ведь несомненно, что тщеславное честолюбие талантливых одиночек куда больше двигало цивилизацию, чем излишняя скромность…»

Но сейчас в тоне Мерварта не было тогдашней целеустремленной запальчивости, постоянной восхищенное творчеством; сейчас в голосе профессора как бы сконцентрировалась усталость от долгих лет интенсивной работы духа,

— И еще кое-что. Меня не слишком занимало, кто работает в виварии, но вы понимаете — я отнюдь не в восторге оттого, что в институте, отчасти как бы за моей спиной, образовалось прибежище для людей, чьи родственники вступили в противоречие или даже в прямой конфликт с нашим обществом: отец одной приговорен недавно к пятнадцати годам тюрьмы, отец другого выдворен из Праги.

Мариан невольно поднял правую бровь: такой упрек — и от человека, быть может, единственного, которого он, Мариан, уважает искренне и безоговорочно, помимо всего прочего, именно за его мужество! Мерварт — и вдруг страх за свое положение? «Воспитывать можно только личным примером; а если иначе не выходит, то примером устрашающим», — мелькнули в голове слова Эйнштейна, и Мариан тотчас устыдился: что дает мне право так резко осуждать Мерварта за одну фразу?!

— Ты с добром, а тебя колом, пан профессор, — вставил доцент Пошварж. — Так уж бывает, — обратился он затем к Мариану, — случись что серьезное, тут-то тебе и засчитывают прежние промахи. Но в данном случае ответственность за ошибки сотрудников несет профессор как директор института.

За окнами тихо начал падать снег.

— В трагедии Нади виноват исключительно я один, — проговорил Мариан. — Разрешите спросить, пан профессор? Настаиваете ли вы на том, чтобы, несмотря на это, Камилл Герольд покинул институт?

— Ничего такого я не говорил. — Мерварт снял очки и усталым жестом протер глаза. — Коллега Пошварж, видимо, хотел сказать, что не уверен, какую позицию займут партийная и профсоюзная организации института. А теперь расскажите мне подробнее о несчастной Наде Хорватовой…

Возвращаясь от директора, Мариан столкнулся у своей двери с Камиллом: как видно, институтские радары работают исправно.

— Ну как?

— Главное — пан доцент Пошварж все не смирится с тем, что в работу над цитостатиком включили не его, а меня, молокососа даже без диплома…

— А обо мне — в связи с Надиным несчастьем — не говорили?

Мариан отвел взгляд к окну; за ним все еще сыпали большие, тяжелые хлопья снега.

— Я один виноват. О тебе ни слова не было сказано. — Он ходил по кабинету, бездумно брал со стола диаграммы, записи, снова клал на место. — Нас обоих наверняка вызовут на допрос. Время сложное… Органы безопасности станут взвешивать все обстоятельства, возможные и невозможные, и — головой ручаюсь — впутают сюда и классовую борьбу, и насильственные действия, и диверсию, и бог знает что еще… Бдительность и настороженность — разумеется, несколько гиперболизированная…

Камилл молчал.

— Скажи мне, Мариан, — не скоро заговорил он. — По-твоему, у Нади могли быть причины… — он поколебался прежде, чем выговорить, — для самоубийства?

— Я об этом размышлял. Отцу припаяли пятнадцать лет — это, конечно, не пустяк. Но, если б тут была какая-то связь, она сделала бы это сразу по вынесении приговора, а не полгода спустя. Да и вообще, мне кажется, они с отцом не так уж обожали друг друга. А другая причина… — Мариан прямо заглянул в глаза Камиллу, а тот — Мариану. — Даже если… Хотя об этом и речи не могло быть. Живем-то мы в наше время, а девицы кончали с собой по этой причине разве что во времена Гильбертовой «Вины»…

По тому, как побледнел лоб Камилла, можно было понять, что он старается припомнить все, что происходило в тот роковой субботний день.

— В котором часу ты отправил Надю запирать тот барбитурат?

— Часов в семь.

Знаю я, о чем ты сейчас думаешь: сам ты ушел домой, еще и пяти не было, так что эти два часа Надя, видимо, провела у меня. Джентльменское соглашение между нами означает теперь, помимо всего прочего, — ни о чем не спрашивать; хотя о каком-либо соглашении мы, разумеется, никогда и словом не обмолвились. Впрочем, каждый из нас мог предполагать, что другой знает. Тем более недостойно обоих выяснять наши отношения с Надей теперь, когда она мертва.

— Недавно спросил меня Роберт Давид, серьезны ли мои намерения относительно Миши. — Мариан и сам удивился, зачем он об этом вообще заговорил и почему именно сейчас. — Дескать, годы бегут, возможностей все меньше… Кстати, следователь сказал Пошваржу, чтобы я отсюда не уходил — придут еще кое-что уточнять. Сделаешь для меня одно дело? Сегодня у нас с Мишью свидание, а по телефону трудно объяснять… Может, зайдешь к ней, предупредишь, что я не смогу прийти?

Камилл постучался в одну из дверей студенческого общежития.

— Входи, Мариан! — тотчас отозвались изнутри. — Оказывается, шестое чувство меня обманывает, — закончила Мишь, когда вместо ожидаемого гостя вошел Камилл. — Вот сюрприз: Мариан уже посылает на свидания заместителей?

— Не слышу особой радости в твоих словах, что и понятно.

— Будто ты не знаешь — что бы я ни сказала, все получается навыворот… и это мне весьма не на пользу, особенно когда стоишь перед экзаменатором. Но ты не сомневайся, я тебе рада; надеюсь только, что Мариан, глядя в микроскоп, не сломал, к примеру, ногу,

Камилл вздохнул; этот непринужденный студенческий тон совсем сегодня ему не с руки. «Ногу-то он не сломал, а вот шею — почти», — хотелось ему ответить, но он сдержался и в замешательстве начал разглядывать книги на столе.

— Какой же тебе предстоит экзамен? — постарался он подделаться под ее тон.

— Хочешь сказать — какой предмет завалю? Экспериментальную патологию, причем повторно: на четвертый курс едва пролезла, ободрав уши, теперь заставляют сдавать еще раз. Как тебе, наверное, известно, учеба для меня— все равно что стометровка для ежика. Иногда мне кажется, что где-то в самом начале вкралась принципиальная ошибка. Как когда-то мой дедушка, императорско-королевский советник медицины, застегивал свою чамару. Знаешь, что такое чамара? Длинный черный сюртук для торжественных случаев, о ста двадцати шести пуговицах. Дедушка был рассеянный и систематически начинал застегивать не с той пуговицы, а обнаруживал ошибку, лишь добравшись до сто двадцать шестой. Впрочем, кажется, их было всего сорок две. Так вот, моя изначально неверная пуговица — то, что я пошла на медицинский.

— А ты не вешай нос. Я вот убежден, что начал с правильной пуговицы, только застегнуть чамару до конца мне не дали. Тогда как твой ежик в конце концов когда-нибудь одолеет и стометровку.

Камилл взял со стола сырую картофелину с воткнутыми в нее, наподобие игл, спичками; два зернышка были глазки, носик — перегоревшая лампочка карманного фонарика. И почему эта девушка с совершенно не медицинскими склонностями не осталась в училище прикладного искусства, или где там она начинала? — подумалось Камиллу. Да знает ли вообще Мариан, что это на его совести?

— Но скажи, чему я обязана твоим визитом — случайности, или ты принес мне весточку от Мариана?

— Вторая причина, Мишь. Такое, понимаешь, скверное осложнение…

Мишь захлопнула учебник:

— Мариан меня бросил.

— Да нет же, ничего подобного!

— Значит, ему срочно надо подсчитать, сколько раковых клеток в миоме Эрлиха…

О господи, эта женщина никак не облегчает мне задачу!

— Серьезно, Мишь. Иной раз попадаешь в переплет просто по небрежности… Просто потому, что в каждодневной практике не так уж точно придерживаешься правил. Если б, к примеру, железнодорожники исполняли каждую букву инструкций, быть может, ни один поезд не ходил бы по расписанию. Это тебе и Пирк подтвердит.

— Один служебный проступок Пирка, кстати, на моей совести. Когда он вез меня и Роберта Давида зайцами, минимум семь раз нарушил инструкции… Я тогда, правда, простудилась на сквозняках, зато в оба конца ехала даром. И Крчма осуществил свою давнюю мечту: пассажиры И понятия не имели, что от Здиц до Рокицан их везет некий словесник. Но узнаю ли я наконец, почему же не состоится мое свидание с Марианом — сегодня, как уже бывало столько раз?

— Но у тебя-то что с этим общего?

— А я послал ее отнести токсин на склад, вместо того чтобы самому его запереть.

— Ее? Это была лаборантка?

— Служительница в виварии.

— А… она работала с тобой в лаборатории?

— Нет. Она была у меня в кабинете.

Мишь протянула руку к бутылке, но просто закупорила ее.

— Сколько ей было лет?

Тень усталости легла на упрямый лоб Мариана,

— Двадцать один.

У Миши поникли плечи.

— Она сделала это умышленно?

— Вряд ли. Скорее всего, несчастный случай. Эти, из уголовной полиции, все допытывались, не хотел ли я от нее избавиться…

Мишь так и замерла. Она не спускала взгляда с тонкого, хищного подбородка Мариана — сейчас он вовсе не казался ей энергичным. Не сразу решилась выговорить:

— У тебя с ней что-то было, Мариан.

Он глубоко вздохнул. И Мишь увидела на его лице твердую решимость, будто он пришел к выводу: да, бывают ситуации, когда ты должен оставаться человеком даже ценой того, что разобьешь весь стеклянный замок, хотя тебе принадлежит только половина его. Решающее слово стремительно назревает, оно надвигается, как экспресс, а я стою между рельсов и не в состоянии шевельнуться, и только бессильно жду последнего катастрофического удара…

— Было.

Мишь не двинулась, она все смотрела ка него большими неподвижными глазами, словно не верила. Но всегда ведь узнаешь, когда тебе говорят правду. Ясно одно: того что сейчас напрашивается — малодушного покаяния, клятв, — просто нет в списке Мариана. Нет, ничего этого и не могло быть — только остыли, затвердели его синие глаза. Острая боль от злой правды пройдет, но медленное гложущее страдание от лжи не проходит никогда.

Она поднялась.

— Пока, Мариан.

Он молча поцеловал ей руку, разом постарев на несколько лет. В его утомленном лице она прочитала: ты сама должна решить, как будет у нас дальше, или это конец. Но Мишь не могла избавиться от подозрения, что возможный крах их отношений — не главная причина его горя. Хуже всего, что за этим как бы рассеянным выражением лица Мариана стоит опасение, не означает ли это несчастье крах его перспектив в институте…

Мишь вскочила в трамвай, потом прошлась немного пешком — в гору, по окраинной улице. Смеркалось; ветер дул со стороны Шарки, приносил еще пресный запах талого снега, тревожащее предвестие весны. Мишь позвонила у садовой калитки, зажужжал сигнал, что замок отперт; вошла.

Крчма обнял ее за плечи, провел по нескольким ступенькам крыльца в дом, в свой кабинет. Ладонью ощущал под тонким плащом ее крепкое округлое плечо — и от этого испытывал какое-то подобие счастья.

— Что-то мне подсказывает — ты пришла не просто так. Разберем ситуацию: завалила какой-нибудь экзамен? — Крчма старался заглушить легкое беспокойство в сердце; я старый осел, но ничего не могу поделать: уж верно, до конца моих дней Мишь останется моей сумасбродной тайной слабостью…

— Экзамен я завалю через неделю, если вообще не отступлюсь. Нет, дело куда хуже: речь о будущем Мариана. Помогите ему как-нибудь, пан профессор!

— Звучит драматически… Что же случилось?

Мишь рассказала все, что узнала от Камилла и Мариана. Умолчала ты, девочка, только об одном: что Мариан неизвестно сколько времени обманывал тебя с этой несчастной… Или до сих пор не знаешь? Впрочем, обманутые нередко последними узнают такие вещи… И, уж конечно, не я стану тебе на это намекать.

— Неприятность велика, — заговорил, подумав, Крчма. — Если б это было самоубийство, положение Мариана выглядело бы куда лучше…

— Для самоубийства у нее вроде не было причин. Полиция не допускает, что гибель ее как-то связана с арестом отца. Но если вы, пан профессор, не сумеете сделать что-нибудь для Мариана, то уж никто другой…

— Спасибо за доверие. Больше всего мне нравится, когда на человека взваливают обязанности, не спрашивая, в его ли это силах. Таким образом груз ответственности —< или святого желания кому-то помочь, — который самим невподъем, люди перекладывают на чужие плечи — пусть, мол, человек старается…

— Только я-то — не «люди», а вы — не «человек». Я— Мишь. И я люблю вас уже семнадцать лет. А вы — Роберт Давид, который может все.

В стекле книжного шкафа он увидел свое отражение, выпрямился было в кресле, но тотчас снова принял прежнее положение. Знала бы ты, Эмма Михлова как три слова, произнесенные с небрежной легкостью, именно из-за этой небрежной легкости могут кольнуть прямо в сердце… Но будь спокойна: я, разумеется, отдаю себе отчет, что симпатия или, допустим, детское восхищение школьницы взрослым учителем изменялось за эти семнадцать лет по мере того, как созревало ее сознательное отношение к жизни…

— Еще раз благодарю за доверие. Хотя в данную минуту не имею ни малейшего представления, с какого конца браться за такое треклятое дело… Что будешь пить — водку, виски, коньяк?

— Во мне уже три рюмки коньяку по милости этого известия плюс еще одной от Мариана… Так что для разнообразия лучше водку.

Тут у нее подозрительно увлажнились глаза и, буркнув «пардон!», она вышла в прихожую — будто взять что-то из кармана пальто; и там слезы хлынули у нее уже неудержимо. Вытерла глаза.

Значит, бедная девочка уже знает! Но как ее утешить, если она не доверилась мне? Не могу же я высказать ей то, что вертится у меня на языке: мол, не принимай этого так трагически, это просто случайная связь, возникающая там, где мужчины и женщины работают вместе. Мариан, скорее всего, вовсе ее не любил, он наверняка больше, чем в женщин, влюблен в свою работу — и, помимо всего прочего, та девушка уже покойница…

Мишь вернулась — глаза красные и нос покраснел. Крчма притворился, будто не замечает этого.

— Вечно на меня насморк нападает как гром с ясного неба, — сказала она, словно оправдываясь.

Да, но сейчас-то твое небо затянуто тучами, правда, бедняжка? Но когда-нибудь ты поймешь, что и беды, и несчастья бывают полезны. Радоваться да счастливым быть всякий дурак сумеет. А вот с достоинством встретить беду — для этого мобилизуется все лучшее, что в тебе есть. И постепенно, по чайной ложечке, в результате таких опытов накапливаются в человеке высокие качества.

Стараясь успокоиться, Мишь прошлась по кабинету, разглядывая коллекцию гравюр на тему революции 1848 года: студенты, обороняющие от императорских войск Карлов мост, пани Северова на баррикаде с ружьем в руке. А на последнем месте в ряду гравюр — обыкновенная репродукция «Таитянки» Гогена… Заметила ли Мишь, сколько у этой таитянки общих с нею черт? В другом углу Мишь погладила футляр виолончели, обвела взглядом фикус, доросший уже до потолка и согнувшийся под прямым углом, обрамив окно, и наконец обратила внимание на стопку тетрадей на письменном столе. Одна тетрадь была раскрыта, в ней — красными чернилами прописи.

— При виде этих тетрадей мне за вас страшно становится! — Мишь переменила тему разговора. — Как вспомню собственные тогдашние шедевры — просто жуть! Такая поденщина вроде бы недостойна вас! Не чувствуете вы себя иногда от этого несчастным?

Из соседней комнаты донесся скрип паркета, словно кто-то подошел вплотную к двери и подслушивает; дверь, однако, не открыли.

— Мой покойный отец, праведник и верующий — я, хоть и яблоко с этого дерева, но откатился довольно далеко, — Крчма невольно оглянулся на дверь, за которой стояла напряженная тишина, — был убежден, что человек рождается на свет не только для того, чтобы быть счастливым и довольным, но и затем еще, чтобы исполнять свой долг. Однако полагаю, что эти две вещи не исключают друг друга — тем паче что в количественном отношении они явно несоизмеримы. Например, я только что на какой-нибудь волосок разминулся с большим счастьем.

— Не понимаю…

— Представь, девочка, обо мне вспомнили на старости лет…

— Какое противное слово, и совсем к вам не подходит— старость лет! Что вы! — перебила его Мишь.

— Ну, скажем, в пожилые лета… подумали обо мне, предложили трехнедельную стажировку по французскому языку — на Ривьере. Думаю, такой чести удостоилось всего человек пять во всей республике. Докопались, наверное, что в свое время я написал монографию о Робере Десносе и перевел кое-какие стихи — тогда я, в самонадеянной молодости, еще и не подозревал, что вовсе не стану чешским «проклятым поэтом», а закончу правщиком школьных сочинений на родном и на французском языках.

— Но это же прекрасно, пан профессор! Когда едете?

— Не еду — Крчма снова покосился на дверь. Черт возьми, пускай Шарлотта хоть раз услышит, как я радовался этой поездке!

— Но вы же не упустите такой случай!

— Упущу.

Скрип паркета за дверью стал удаляться; Крчма выждал, — чтоб он совсем затих, не желая говорить пониженным голосом. Кусочком замши протер очки.

— Моя жена больна, как тебе, наверное, известно, — он показал глазами на оглохшую дверь. — Ей нужен уход, а главное — общество. Для этого у нее есть только я. Ходит к нам врач, участник нашего музыкального квартета, доктор Штурса, время от времени делает ей укол, а главное, успокаивает словами, полными веры. Он мог бы поместить ее в лечебницу на эти три недели, но Шарлотта и слышать не желает. У нее не просто страх перед больницей, а нечто вроде идиосинкразии.

— Но ведь это несправедливо!

— В сравнении с миллионами несправедливостей, ежечасно разыгрывающихся в мире, эта — самая меньшая.

Почему Мишь так на меня смотрит — или удивляется, что я не произнес все это громко, пока Шарлотта нас подслушивала?

— Л… а не мог бы кто-нибудь заменить вас на эти три недели? Например, я?

— Не понял.

— Скажем, на пару с Руженкой — она, я уверена, не откажет. Конечно, при условии, что ваша супруга будет к нам терпима. Я бы приходила побыть с ней с утра, Руженка — вечером, после работы. Я бы даже уколы отважилась делать, все-таки медичка четвертого курса, правда, второгодница — медицина дается мне, как алгебра кроту, — но подобные работы я во время практики выполняла не так уже неловко… И Мариан наверняка поможет при необходимости, он через три месяца диплом защищает… Я уж не говорю о Пирке — этот примчится по первому зову, да еще приволочет тележку с углем из тендера своего любимого паровоза…

Да, давненько меня никто так не поражал!

— Послушай, это же чепуха!

— Почему?

— Потому что это неосуществимо.

— Вы всегда нам внушали, что на свете очень мало действительно неосуществимого.

С удивлением ловлю себя на том, что топаю по комнате, как лев в клетке…

— Небо — это я-то от вас требую?! Я хочу, чтоб вы поехали на эту Ривьеру!

— Да образумься же ты, черт, не наседай на меня!

— Что вы на меня кричите?

— Потому что не могу я принять от тебя такой жертвы! Моя жена — человек, в сущности, больной, бывают у нее всякие настроения, что-нибудь сбрендит — она или ты, а я за полторы тысячи километров…

— Ничего я не сбрендю. Когда я что обещаю, то… Ну, а верховный надзор остался бы за вашим музыкальным доктором! Зачем же вы тогда, в Татрах, долбили нам, что все за одного, когда все это, оказывается, ерунда? Знаете что? Нынче эра добровольных бригад — мы создадим новое движение! После работы помогать больным — молодежный почин Миши Михловой и Ружены Вашатовой! Да о нас еще в «Младой фронте» напишут, путевками наградят в дом отдыха «Синяя борода»!

Ах, боже, до чего же позорно хрупок этот сосуд — человек! Я бывал только в Париже да в Бретани, и то до войны. И вдруг попасть на Лазурный Берег — какая честь! Да еще при том, что туристские поездки пока только мечта!

— Больше всего меня радует, что ты наша прежняя юная Мишь! Ценю твое предложение, но никуда не поеду.

Дверь отворилась, вошла Шарлотта. Как это мы не слышали ее шаги? И долго ли она опять стояла за дверью? Мишь поднялась с некоторой робостью.

— Вы, стало быть, хотите заботиться обо мне, барышня Эмма, — без всякого вступления проговорила хозяйка, словно давно сидела вместе с ними. — Но раз тебе представляется такая редкая возможность, — обратилась она уже к мужу, — пожалуй, надо это предложение принять. Думаю, мы с барышней найдем общий язык; впрочем, я постараюсь как можно меньше злоупотреблять ее любезностью.

Крчма мысленно покачал головой: может, мне это просто снится?..

— Но все ведь не так просто…

Однако выступление Шарлотты, кажется, понравилось Миши,

— И ничего тут нет сложного, пан профессор. Эти три недели у нас с вашей пани пробегут, как быстрая вода!

— А теперь извините меня, пойду немножко прогуляюсь.

— Ми…

— Ну, пан профессор, выпьем за то, чтоб все у нас удалось! — подняла рюмку Мишь, когда за пани Шарлоттой захлопнулась дверь.

Крчма, совсем потерявшись, тоже взял рюмку.

— За Мариана — он должен выпутаться из беды! — Крчма пристально поглядел в смуглое, немножко цыганское лицо Миши — дольше, чем это принято при тостах. — Какая жалость, что я родился не двадцатью годами позже!

Мишь остереглась спросить почему. Не опуская серьезного взгляда, смотрела она ему в глаза. На секунду положила ладонь на его руку:

— Но тогда вы не были бы Робертом Давидом. И вот это была бы страшная жалость. — Ее голос звучал несколько сдавленно. — Вы и не подозреваете, что вы для нас значите…

Ох это множественное число! А как иначе могла она ответить? Так мне и надо, нечего ставить Мишь в такое положение. Ни ее, ни себя. Тогда и водка не оставит во рту горького привкуса, которого обычно от нее не бывает. И никуда я не поеду, точка.

— Вы все тоже значите для меня больше, чем думаете. Без вас я был бы очень, очень одинок, а одиночество — внутреннее, когда вокруг люди, — переносишь тем хуже, чем становишься старше. Всеми силами желаю тебе никогда не знать его.

Крчма чуть ли не силком втолкнул Пирка в комнату следом за хозяйкой дома, и того поразили размеры помещения. Нечто подобное Пирк видел разве что в исторических замках и дворцах.

— Вот я и привел вам четвертого! — возгласил Крчма. — Пришлось тащить за крылышко, иным способом не получалось. Мой бывший ученик Павел Пирк — пан доктор Штурса — пан инженер Плефка.

Пирк пожал руки ученым людям и тотчас забыл, кто из них кто. Не по себе ему тут было. Три высоких окна, два огромных ковра, старинная мебель, на черном рояле в углу золотыми буквами фирма: «Стейнвей». Два ряда картин на стене, между ними посередине посмертная маска Бетховена в лавровом венке, на инкрустированном комоде гипсовый бюст — конечно, какой-то музыкант, но кто?..

— Думаю, господа, я попал сюда по недоразумению, но что поделаешь, когда Роб… когда пан профессор настаивает…

— Он хотел сказать «Роберт Давид», так меня прозвали эти шалопаи, и с тех пор прозвище так и осталось за мной, хотя нынешние мальчишки и девчонки уже не знают его смысла.

— Если кому дают прозвище, как правило это означает, что родители плохо выбрали ему имя, — сказал доктор Штурса, поглаживая свою бородку.

Да, приятель, а мы с тобой, видать, не очень-то сойдемся, больно вид у тебя пренебрежительно-снисходительный, будто хочешь сказать: коль иначе нельзя, ладно, снизойдем до плебея… Зато к инженеру Плефке Пирк с первого же взгляда почувствовал симпатию: старый господин с брюшком, на большой голове гнездо всклокоченных, с проседью, волос, его плохо сидящему пиджаку не помешала бы чистка…

— А мы в гимназии прозвали нашего немца «Крамбамбули», собака был отменная, — проворчал Плефка из своего кресла; пожелтевшими пальцами он скручивал сигаретку, причем половина табака сыпалась на ковер.

— Пан инженер строил железные дороги в Австрии еще во времена Франца Иосифа — такие, по каким теперь Павел Пирк водит поезда, — объяснил Крчма — отчасти Пир-ку, отчасти остальным.

Бедняга Роберт Давид изо всех сил старается, хочет, чтоб я поскорее освоился — однако с этим бородатым типом дело у меня туго пойдет!

За курительным столиком выпили кофе, поданное хозяйкой дома. Сам хозяин взял Крчму под руку, отвел в сторонку.

— Как здоровье супруги? — расслышал Пирк вопрос доктора.

— Ничего. Я бы сказал, сейчас у нее относительно спокойный период. Представьте, она даже хочет, чтоб я принял эту командировку во Францию. Сначала — ни за что на свете, а теперь… Одним словом, женщин не поймешь.

— Главное — пусть не злоупотребляет люминалом. Максимум три таблетки в день, а лучше ни одной.

Затем все перешли в противоположный угол, где уже стояли четыре стула с четырьмя пюпитрами для нот. У Пирка душа в пятки ушла.

— Еще фаз предупреждаю — это недоразумение! — Он вынул из футляра скрипку, мысленно проклиная Крчму и самого себя: и чего, дурак, дал себя уговорить!

— Ну, ну, не так все страшно, — подбодрил его доктор Штурса. — Это что у вас, французская, «бернарделька»? — он внимательно осмотрел Пиркову скрипочку.

— Да нет, скорее «стейскалка». По имени скрипичного мастера из Седлчан — мой батя с ним знаком.

Уселись, раскрыли ноты с квартетом «g-moll» Гайдна. Первая скрипка — Штурса — задал тон, все стали настраивать инструменты.

— Сегодня у нас будет слушатель — профессор Мерварт. Он попозже придет, — заявил Крчма.

— Этого еще не хватало… — буркнул Пирк.

— А ты не бойся. — Крчма устанавливал ножку своей виолончели в незаметное углубление в паркете, куда он всегда упирал свой инструмент. — Если кому и надо его бояться, так это мне. А глянь-ка — боюсь я? Не боюсь!

— Вы привыкли к нотам? — поинтересовался для верности Штурса, кинув озабоченный взгляд на Пиркову могучую лапу.

— Читать умею.

— О, я не в том смысле, — поспешил как бы извиниться хозяин дома. — Просто некоторые музыканты предпочитают играть по памяти.

Крчма поджал губы — видно было, что о хозяине он думает свое.

— Ну что ж, друзья, начнем, пожалуй!

Ладно, покажу же я тебе, коли ты такой! — И Пирк свирепо глянул исподлобья на «пана доктора».

А тот обвел всех сосредоточенным взглядом — так оглядывал свой оркестр Тосканини — и движением всего тела задал первый такт. Но через некоторое время он постучал смычком по пюпитру, прерывая музыку:

— Еще раз сначала, ладно?

— Чуточку более sordino[58], — перегнувшись к Пирку, тихо проговорил своим прокуренным басом Плефка, — а то я плохо слышу, что сам играю.

— Павел привык играть соло, — объяснил Крчма.

— Можно ли ожидать, что мы сыграемся с ходу? Но все пойдет на лад: courage, jeune homme[59].— И Штурса улыбнулся Пирку.

А ты и не подозреваешь, что этот самый jeune homme с удовольствием стукнул бы тебя!

Играли четвертую фразу, когда раздался звонок. Музыканты все же доиграли пассаж, тем временем хозяйка дома ввела Мерварта.

— Ради бога не прерывайтесь, мне так неловко — я помешал… буду сидеть тихо, как мышка!

Мерварт опустился поодаль в кресло, пани Штурсова вышла приготовить для него кофе.

Когда закончили, Штурса представил Мерварту Крчму и Пирка; с Плефкой профессор оказался знаком — видимо, был здесь не в первый раз.

— Так, это была генеральная репетиция, а теперь повторим все уже на публике! — решил первая скрипка Штурса,

— Мы тренируемся перед выступлением в Рудольфинуме на «Пражской весне». Только придется нам купить для Йозефа новые штаны. — Крчма постукал смычком по колену Плефки. — В таких замызганных его на сцену не пустят!

— Крамбамбули! — буркнул Плефка. — Все учителишки на один лад…

Заиграли сначала. Пирк уже освободился от скованности, играл с воодушевлением, во время andante cantabile[60] даже так широко размахнулся, что задел локтем Штурсу, тот слегка отодвинулся.

Отзвучали последние тоны — из угла, где сидели зрители, зааплодировали две пары рук:

— Превосходно!

— При том, что пан Пирк играет с нами впервые, — обратился к жене доктор Штурса, — не правда ли, мы катили в темпе?

— Прямо как паровоз, — вставил Пирк.

— А что скажете о его игре вы, пан профессор, как непревзойденный слушатель? — спросил Крчма у Мерварта, в то время как Пирк, поспешно и шумно укладывая свою скрипку в футляр, думал про себя: когда же оно кончится, это радостное умиление, словно над младенцем, у которого прорезался первый зубик!

— Не знаю, имею ли я право высказывать свое суждение, когда сам я всего лишь сквернейший музыкант. — Мерварт закурил сигарку. — Но если вы настаиваете, то в игре пана Пирка я улавливаю тяготение к фольклорной интерпретации в лучшем смысле этого слова.

На столике появились коньяк и водка; сделали перерыв, после которого квартет сыграл еще что-то из Генделя.

— Рад, что мне представился случай познакомиться с вами, — расслышал Пирк слова Крчмы, обращенные к Мерварту, когда оба ненадолго оказались как бы наедине. — В вашем институте работают сразу два бывших моих ученика — Навара и Герольд.

Уже только один,

— Как это?

— Пан Герольд ушел от нас.

— Его заставили? — удивился Крчма. — Это в связи с тем несчастьем?

— Он ушел по собственному желанию.

— А Мариан Навара?

Мерварт вздохнул, отвел Крчму в сторону, оба уселись на музыкантских стульях, будто собрались играть дуэтом, но и на этом расстоянии Пирк слышал их разговор.

— Вы, верно, знаете — Навара мой протеже, — говорил Мерварт. — Тем более мне досадно, что у него такие неприятности; ведь он заслуживает только уважения за то, что так много трудится у нас, совмещая работу с учебой, но, помимо всего, это очень одаренный юноша… — Мерварт помолчал, рассеянно глядя на гипсовый бюст молодого Шопена. — Его, правда, ослепляет блеск современной аппаратуры, он переоценивает значение технических средств, ему кажется, что без электронного микроскопа и с места не сдвинешься, но в остальном он обладает почти всеми свойствами, которые я называю «пять пе»: фантазией, здоровым честолюбием, страстной увлеченностью — если надо, он простоит за экспериментом хоть три ночи подряд, забыв даже о своей девушке. И при всем том — что весьма удивительно в его годы — в нем уже теперь есть необходимая доза научного скепсиса, свойство сопротивляться мгновенному упоению, когда кажется, будто дело идет на лад…

Крчма с огорчением разглядывал мешочки морщинистой кожи под светло-голубыми глазами профессора.

— Ни одному из моих прежних помощников мне не удалось так рано привить убеждение, что самые многообещающие выводы ничего не стоят, пока они не доказаны рядом цифр, — продолжал Мерварт. — А у Навары я чувствую способность, которую назвал бы симптомом подлинно талантливого ученого: он умеет толковать незаметные на первый взгляд явления самым необычным образом. Мне будет грустно — а для него это станет катастрофой, — если нам придется расстаться: ведь Навара, при всей своей молодости, находится в самом продуктивном периоде. Он еще не так много знает, но именно в этом порой и преимущество:, обширная эрудиция, слишком большое количество заученных, затверженных истин могут у некоторых людей сильно ограничить способность к самостоятельному выбору в научной работе. Крчма вынул сигару, но от волнения забыл зажечь.

— Но почему вы должны расстаться? — спросил он, хотя по лицу его видно было, что он угадывает ответ.

Мерварт точными движениями тонких пальцев старого лабораторного практика скручивал для себя новую сигарку. Пирк поражался тому, до чего тонки его запястья, да и вся маленькая сгорбленная фигурка ученого совсем терялась рядом с Крчмой — и весит-то, поди, не больше пяти лопат угля, подумалось Пирку; зато до чего же весома сама его личность!

— Принято считать, что больше всех подкапываются друг под друга актрисы, соперничающие из-за ролей, но и в научном мире дело обстоит ничуть не лучше. А для ревнивых конкурентов нет более желанного случая, чем оплошность, допущенная коллегой, — тут-то и пытаются исподтишка мобилизовать против него партийную и профсоюзную организации и даже ученый совет. Я веду упорную борьбу за Навару, но не могу исключить, что даже моих сил будет недостаточно, чтоб удержать его в институте. Тут извечная проблема поколений: те, кто помоложе, ждут уже и моего ухода. Если Навару удалить из коллектива— который, я чувствую, стоит на добром пути к тому, чтобы продвинуть на маленький шажок наши возможности в лечении заболеваний крови, — то это будет означать не только потерю великолепного шанса для него самого, но и объективную потерю для общества. Мне нет нужды убеждать вас, что на борьбу с лейкемией вышли сотни исследователей во всем мире.

Даже наблюдавший за ними издали Пирк заметил, что Крчма выглядит как человек, у которого от волнения сильно забилось сердце.

— Но не может быть, чтоб талантливого человека подвергли наказанию, не только несоизмеримому с его проступком, но и влекущему за собой урон для общества! — Крчма повысил голос: всякий раз, как Роберт Давид сталкивается с несправедливостью, он тотчас вскипает. — Вся вина Мариана ведь только в халатности, которая обошлась бы без всякой трагедии, если бы та девушка по рассеянности или невнимательности — а может, и намеренно — не перепутала две одинаковые банки…

— Я, разумеется, того же мнения, коллега. Но будем исходить из реального положения. В первые дни переворота, когда решающая роль перешла к партии, невозможно было воспрепятствовать тому, чтобы в нее хлынули всякого рода люди с амбицией, намеренные с помощью партийного билета побыстрее сделать карьеру, дорваться до какой-нибудь, хоть малюсенькой, власти, чтобы как-то избавиться от комплексов, порожденных их бездарностью в науке. Неполных два года — срок слишком малый, чтобы отсеять таких, заменить их серьезными и бескорыстными работниками, кому важно само дело, а не личный успех или слава. Вы понятия не имеете, как против такого Навары сумеют действовать хотя бы наши вспомогательные силы — а это у нас преимущественно женщины, которых природа обделила и женским обаянием, и способностями к научной работе, — и чьим любовным порывом, быть может, когда-то высокомерно пренебрег Мариан… Я не говорю уж о куда более серьезных противниках, которые никак не примирятся с тем, что именно ему, а не им предоставляется шанс добиться успеха в области химиотерапии злокачественных болезней крови.

— И все же некоторые обстоятельства этого случая с несчастной Надей Хорватовой не выходят у меня из головы. А если это самоубийство — как вы полагаете, положение Мариана было бы лучше?

— Без сомнения, коллега. Но кто это теперь докажет?

— Вы совсем манкируете светскими обязанностями, господа. — Хозяйка дома подошла к парочке, уединившейся в уголке. Жалко, прервала разговор…

— Коньяк, виски, водку?

— Водку! — сказал Крчма, явно выведенный из равновесия этой беседой. — И большой бокал!

На двери остался светлый прямоугольник — след снятой таблички с фамилией; на ее место прикрепили кусочек белого картона, на котором неровными печатными буквами выведено: «Юлия Хорватова». Действительно ли эта женщина отреклась от мужа или только для виду? — думал Крчма, нажимая кнопку звонка.

Дверь открыла стройная дама в трауре, под глазами глубокие тени, их не мог скрыть даже грим, а в запавших глазах усталость, недоверие и как бы ожидание всяческих неприятностей. Крчма назвал себя.

— Разрешите отнять у вас немного времени?

Она отступила на шаг, жестом, выражающим покорность судьбе, пригласила войти. Предложила кресло за курительным столиком, сама села на самый краешек другого— так садятся люди неуверенные или смущенные. Крчма осмотрелся уголком глаза: солидная тяжелая мебель, такая изготовлялась во времена первой республики под названием «стильной», хотя именно стиля-то ей и не хватает, равно как изящества или вкуса. От этой дорогостоящей обстановки будто исходила какая-то покорная тишина; ушли из дома двое из трех членов семьи — и оставили за собой холод одиночества…

— Так что же вы опять хотите узнать? О, это словечко «опять»!

— Кажется, происходит недоразумение — не принимаете ли вы меня за кого-то другого?

— Вы разве не из полиции? Меня уже столько раз допрашивали…

— Я бывший классный руководитель двух студентов, которые работают там же, где служила ваша дочь. И позвольте мне выразить соболезнование по поводу постигшего вас горя…

Пожатие ее руки было вялым и каким-то неохотным.

— Два таких несчастья подряд — это слишком много… — Из глаз Юлии Хорватовой выкатились две слезинки— только две, они не сделали ее лицо заплаканным. Видно, нервы у нее уже ни к черту, подумал Крчма.

— Не понимаю, чем я могу быть вам полезной, — продолжала она недоверчиво: а вдруг это с его стороны какая-нибудь примитивная хитрость? Встревоженно оглядела Крчму с ног до головы; ее, кажется, сбивает с толку серьезное выражение моего лица… Хорошо бы перетянуть ее на свою сторону. Попробуем с открытым забралом!

— Возможно, ваша дочь упоминала когда-нибудь об одном из этих двух — о Мариаие Наваре, он медик, с пятого курса, и, в сущности, уже ассистент профессора Мерварта. Если я не ошибаюсь, именно он по-товарищески устроил для вашей дочери, так сказать, прибежище в Институте гематологии. И вот, в связи с несчастьем, постигшим вашу дочь, он сам оказался под ударом. Быть может, вы могли бы подсказать мне… какую-нибудь подробность, которая помогла бы ему. Вашей дочери, к сожалению, уже не поможешь, но я очень хотел бы сделать что-нибудь хотя бы для него. Меня очень трогает судьба этого юноши…

Пальцы женщины нервно теребили швы траурного платья на груди. Она с вызовом посмотрела Крчме в глаза, ее беспокойный взгляд стал враждебным.

— А кто когда сделал что-либо для меня? Кого когда трогала моя судьба — может, Надю?! — жестко произнесла она.

Вон как — неужто тут были серьезные раздоры между матерью и дочерью? Осторожнее, приятель, дипломатичнее — с этой дамой нелегко будет говорить, сразу видно — эгоистична и избалована, такая же, как Надя… От таких вдвойне трудно добиться, чтоб они сами пожелали сделать то, что мне нужно… Крчма попробовал ободрить ее улыбкой — быть может, улыбка сейчас и не к месту, но у него вдруг мелькнула мысль, что никто не сможет так оценить улыбку, как тот, кто сам уже неспособен улыбаться. Человека большой души лесть оскорбила бы — но эту даму скорее всего подкупишь лестью…

— Я понимаю, что вы должны чувствовать, но настоящей даме всегда приходится платить за то, что она отличается от прочих — отличается, в частности, тем, что ей не дано право сломиться под несчастьем, ожесточиться в горькой своей участи. Быть может, вас в вашем горе поддержит именно желание помочь кому-то другому — и именно тогда, когда вы сами больше всего нуждаетесь в помощи. На это, конечно, способны лишь люди высоких душевных качеств… Не сочтите за дерзость, я знаю вас всего несколько минут и могу основываться только на своей интуиции, но она у меня работает надежно; и она подсказывает мне, что вы из их числа…

Теперь я сам себе кажусь этакой помесью льстивого страхового агента с брачным аферистом… но ведь цель так часто оправдывает средства!

Юлия Хорватова казалась удивленной и словно бы не знала, как ей реагировать. Ага, я понял, что у нее общего с Надей: глаза матери тоже целыми минутами смотрят не мигая — будто она хочет убедиться, серьезно ли говорит ее собеседник. Сидела она, словно аршин проглотила, — и вдруг начала легонько, всем телом, покачиваться из стороны в сторону.

— Мариан Навара… Да, это имя я слышала от Нади, Кто он, собственно? Студент… что же такого замечательного он сделал, что вы так о нем хлопочете?

— Пока ничего, но это талантливый юноша, и в своей области он работает над очень важной проблемой. Быть может, успех у него будет, а может, и нет, но я думаю, самое важное для человека — это цель, к которой он стремится. Все, чего ему до сих пор удалось добиться, нередко зависело от случайных обстоятельств, от везения и в лучшем случае лишь в минимальной дозе осуществляло его замыслы. Но он только еще на самом пороге, от вас одной зависит…

Наконец-то в ее лице уже не одно только смятение, появился и намек на заинтересованность. Слава богу.

— Пожалуй, вы действительно не из полиции… Курите? — она раскрыла серебряную сигаретницу. На одном пальце у нее перстень, но вдавленные следы на двух других пальцах изобличают, что до недавнего времени она носила и другие кольца. И нет обручального: сняла, как и табличку на двери?

— Помочь другому… — Теперь в голосе Хорватовой слышалось волнение, и раскачивание ее тела сделалось еще более выразительным. — И этого вы ждете от человека, у которого разом рухнул целый мир… — Тут у женщины хлынули слезы, она резко согнулась, опустила голову на руки, локтями упертые в колени, всхлипнула. — Лучше б я тоже приняла яд!..

От этих слов у Крчмы дыхание перехватило, он так и замер.

— Должен ли я понимать, — не сразу смог он заговорить, — что ваша дочь… что это было самоубийство?

— Ничего подобного я не сказала! — истерически выкрикнула женщина. — Я просто уже не знаю, что говорю, сил больше нет… Что вы так на меня смотрите, будто она… на моей совести?!

Ну и дела… Теперь — ковать железо, пока горячо, но с величайшей осторожностью, ни одного промаха…

— Я вовсе не хочу сказать, что ее поступок — следствие неправильного воспитания; предрасположенность к душевной неуравновешенности не может быть следствием влияния одного человека.

— Господи, о чем вы? — Она впала в панику. — Что выдумываете, по какому праву? Просто у меня нет больше сил, и вы этим пользуетесь…

Она словно уменьшилась, утратила всю свою воинственность.

— Очень сожалею, что вы так меня поняли,

Сейчас перед ним сидел раздавленный человек, съежившийся, выбитый из колеи, глухой ко всему, что не относилось к его несчастью, не желающий выйти из своего состояния, враждебно настроенный. Остается поставить все на одну карту.

— Попробуйте поверить, что у людей, уважающих себя, процесс психологического выздоровления — всего лишь функция времени. Вы еще молоды, природа щедро одарила вас обаянием, у вас есть все предпосылки к тому, чтобы дальнейшая ваша жизнь — пускай она пойдет по другой колее, чем до сих пор, — успешно наладилась. Но я, к сожалению, растревожил вар своим неуместным визитом — позвольте же мне теперь откланяться.

Ах, фарисей, ах, азартный ты игрок! — самому себе поражался Крчма, Он встал: рука Юлии Хорватовой дрожала в его ладони. Он медленно направился к двери — немножко стыдясь и этой намеренной медлительности, и своей самонадеянной мысли, что есть основания полагать, будто он произвел на нее впечатление. Пан или пропал: если мой рискованный трюк не сыграет сразу же, то являться к ней второй раз, без приглашения, будет слишком уж навязчиво; а дело Мариана не терпит отлагательств, тут я в цейтноте…

Она стояла в дверях лицом к лицу с Крчмой — видимо, на что-то решалась. Крчма попытался прочесть ее мысли, одновременно ругая себя за изрядную самонадеянность: уж теперь она должна убедиться, что имеет дело с образованным, притом вполне приятным на вид стареющим господином… Она, пожалуй, сравнивает теперь меня со своим мужем, не знаю, каков он на самом деле, но скорее всего это человек практики с мощным талантом потребителя и под его показной самоуверенностью, под пренебрежением ко всяким академическим званиям скрывалась всего лишь посредственность, заглушающая таким образом в себе комплекс неполноценности… А тут перед ней я, человек именно с академическим званием, и совсем с другим словарем, да и со взглядом на жизнь куда более широким…

— Вы не очень торопитесь?

— В общем, нет.

С тихим внутренним ликованием он прочитал по ее лицу внезапную потребность исповедаться.

— Вы знали Надю?

— Я разговаривал с ней, когда однажды заглянул в институт к Мариану Наваре.

Ура! Позвала его обратно в комнату, его кресло еще не успело остыть.

— Надя попала в странную компанию. — Юлия сцепила руки на коленях. — Особенно один… гораздо старше ее…

— Это бывает, причем иногда родители и понятия о том не имеют, — подал реплику Крчма, когда ему показалось — она раздумывает, продолжать ли.

— Мне это с самого начала не нравилось. Но я тогда еще не знала, что… — Юлия помолчала, машинально поглаживая подлокотник кресла. — Я ведь могу доверять вам? — спросила она тихо, боязливо,

— Вполне.

— Да теперь уже все равно, когда Надя… А я об этом и знать не знала, никто не может меня обвинить: они собирались уехать вместе, это уж после того, как стряслась беда с моим мужем.

— Правильно ли я понял — уехать из страны? Хорватова кивнула.

— Что ж, это был бы не единственный случай, — поспешил он ободрить ее, опасаясь, как бы на этом и не закончилась ее исповедь.

— Надя была очень ранима, неуравновешенна, с неустойчивой нервной системой — это отчасти наследственное, еще моя мать лечилась одно время в санатории для нервнобольных… И это письмо просто сразило ее, быть может, оно-то и было последней каплей…

Кого сразило письмо — Надю или Надину бабушку? Но лучше не перебивать Юлию, по принципу: если уж человек решил открыть вам свою душу и вы заинтересованы в том, чтобы поддержать его откровенность, прежде всего внимательно и участливо выслушайте его до конца,

— Бежать с украденными драгоценностями., Что делает с людьми это ужасное время!

Очень хотелось Крчме заметить, что если какое время и делает с людьми нечто дурное, так в худшем случае толкает их на то, к чему у них самих была склонность; но он удержался.

— С драгоценностями?..

— Они хранились в малом ларчике — несколько вещиц; что я носила всегда, я держала отдельно. И вот как-то я решила выбрать что-нибудь в подарок Наде ко дню ее рождения, а ларчик оказался пустым. Кое о чем я догадалась, но все же сказала Наде, что заявлю о краже в полицию. Я сказала это в сердцах, конечно же, я ничего такого не сделала бы, ведь это случилось после того, как мужа осудили, и такое заявление сыграло бы против меня же… Произошла сцена, Надя сначала отпиралась, а потом вынуждена была сознаться, что взяла эти вещи, чтобы было у них на что жить там, на Западе, пока они устроятся… Господи, с кем связалась несчастная девчонка, с обыкновенным вором и жуликом! А у него еще хватило цинизма послать ей привет — оттуда!

— Ваша дочь как-либо дала вам понять, на что она решилась?

Женщина глубоко вздохнула.

— В последнее время она все больше и больше отчуждалась… Но все же сочла меня достойной хотя бы вот это— трясущимися руками Юлия Хорватова вытащила из сумочки листок бумаги — подбородок у нее задрожал.

«Прости меня, но я уже и не знаю, чего мне еще ждать в таком мире. Не могу больше. Надя».

С невероятным волнением прочитал Крчма это послание, написанное неверным, разбросанным почерком, сползающая книзу вторая строчка символизировала как бы полный упадок сил.

Неохотно вернул он этот столь кардинально важный листок. Юлия плакала. Ты ужасный эгоист, тщетно корил себя Крчма, с трудом скрывая свое торжество. Но такого великолепного результата он и не ожидал от своего визита!

— Мне уж тоже не видать в этом мире никакого, хоть самого малюсенького счастья! — рыдала мать Нади. Крчма протянул было руку утешить ее, да тотчас убрал назад: еще, чего доброго, возымеет ложную надежду, что именно я мог бы заполнить пустоту, образовавшуюся в ее жизни!

— Вам сейчас кажется, что вы на самом дне. Но именно тогда-то неизбежно и начинается подъем, оборот к лучшему. И если человеку не на кого опереться, он опирается на самого себя, а это — особенно для женщины ваших качеств— самая надежная опора. Уже и то великое счастье, когда можешь уважать себя. Я рад, что в вашем лице приобрел главного свидетеля по этому делу.

Она отерла глаза и застыла в какой-то отрицающей неподвижности.

— Не впутывайте меня ни во что!

— Но вы же согласны подтвердить, что ваша дочь покончила с собой!

— Что? Где, кому подтвердить?!

— Необходимо, чтобы вы заявили об этом работникам безопасности.

— Не желаю я ничего иметь с ними! — Она повысила голос. — И вы оставьте меня в покое, сыта по горло всякими расследованиями! Жена человека, осужденного на пятнадцать лет, — можете вы уяснить себе, что обращались они со мной не очень-то деликатно…

— Но записка-то существует, вы не имеете права умолчать о ней! Дайте-ка мне ее!

— Она адресована мне, и никому больше! Ни разу я не получала от дочери писем, это первое, понимаете?! Единственные строчки, оставшиеся от нее… — Юлия всхлипнула.

— Я понимаю вас, вполне понимаю. — Крчма заговорил быстро, даже путаясь слегка в словах, — он вдруг испугался, как бы успех не обернулся проигрышем. — Вы не можете быть такой жестокой, этот листочек означает спасение, быть может, всей научной карьеры одаренного человека, который ведь кое-чем рисковал и ради вашей дочери! Разве может поступать так женщина, достойная уважения! Мать Нади покорно опустила плечи.

— Но тогда меня обвинят, что я не сказала об этом сразу, — устало проговорила она; повернула выключатель торшера, разом прогнав интимный полумрак. В ярком свете лампы глубже врезались морщины у ее губ, глубже провалились глаза.

— А вы скажите, что нашли эту записку позже, уже после того, как подписали протокол. Никто не сможет доказать обратного.

Женщина сидела как статуя, лишь легким движением головы выразила согласие. А Крчме уже не по себе становилось от контраста: лицо ярко освещено — а само оно словно погасло. Он поднялся, поблагодарил ее за готовность…

— А что, если вы… — начала Юлия, уже проводив его до дверей на лестницу. — Вы ведь теперь все знаете — что, если вы сами скажете им, как было на самом деле с этой запиской?..

— Ну, это было бы плохой благодарностью за то, что вы помогли спасти молодого человека, который дорог мне как родной сын…

Кто бы мог подумать, что я — нечто среднее между Шерлоком Холмсом и Тартюфом? — посмеивался он над собой, спускаясь по лестнице.

Знакомые, чуть-чуть стыдливые женские шаги, донесшиеся с улицы, заставили Мишь выглянуть в окно. Она не ошиблась; в последнее время Руженка вместе с хорошим местом работы в Центральной библиотеке приобрела, правда, уверенность в себе, но прежняя застенчивая походка ее так и осталась, будто не желая считаться с этим.

— Привет, — сказала Руженка. — Ну, как служба?

— Превосходно. Мы с пани Крчмовой словно две голубки. Перманентное ласковое лето.

— Добро пожаловать, барышня Руженка! Две такие милые девушки — то-то мне теперь будет весело!

— Руженка пришла сменить меня, пани Крчмова. Надо же мне иногда и на факультете показаться.

— Ну конечно, вы уже столько времени потратили на меня… А какие у вас чудесные волосы, барышня Эмма! — без всякой связи с предыдущим, как бывало у нее часто, продолжала Шарлотта. — Мне всегда хотелось иметь такой же темно-русый цвет с золотистым отливом… но если так будет продолжаться, я скоро облысею. Уже просто боюсь расческу в руки взять.

— Это пройдет, у меня тоже бывают периоды линьки… Поосторожнее с неуместными выражениями! — предостерег Мишь взгляд Руженки. Шарлотта тебе не заяц!

— Впрочем, на худой конец — для чего существуют парики? — Мишь против воли пуще размазывала затронутую тему. — Привратница в нашем общежитии тоже носит парик, говорит, без него голове холодно.

В чем дело, почему я иногда никак не могу остановиться? — думала Мишь. — Прямо как эскимос Вельцль, тот иной раз прямо за голову хватался, ужасаясь тому, что мелет его язык…

— Я принесла вам Кронина, — поспешила вмешаться Руженка. — «Звезды смотрят вниз». «Цитадель» сейчас на руках, но я уже послала напоминание тому неаккуратному типу, который давно должен ее вернуть.

— Вы так любезны, что не забываете обо мне… Видите, а я-то была уверена, что просила Травена… Что-нибудь Травена, у нас дома только две его книги, муж не очень-то любит этого писателя. А весточки от мужа все нет, совсем он нас забыл в своей Франции. Всех трех.

— Даже если бы пан профессор написал вам в первый же день, письмо не успело бы дойти: из-за границы письма идут теперь очень долго, — сказала Мишь.

— Не хотите кофе, девочки?

— А вы с нами выпьете, пани Крчмова? Шарлотта глянула на часики.

— Пожалуй, воздержусь — а то буду плохо спать ночью. А вы сделайте себе, в холодильнике, кажется, осталось еще немного сливок. И не называйте меня пани Крчмова. Для своих добрых друзей я всегда была просто Шарлоттой!

Она тщательно закрыла окно и ушла в свою комнату. Мишь с Руженкой только поставили медную джезве на огонь, как через открытую дверь в кухню влетел волнистый попугайчик, сел на голову удивленной Руженке.

— Не обращай внимания, — успокоила подругу Мишь. — У попугаев это обычное дело. Кшш! — она отогнала птичку подальше от плиты. — Хозяйка не переживет, Лоттынька, если ты обожжешь крылышки! Лотта — Шарлотта, понимаешь? Птичка в золоченой клетке — такой символ мещанства, поди, приводит Роберта Давида в сильное замешательство…

— Нет ли у тебя чего-нибудь вроде аспирина? — спросила Руженка. — Ты ведь без пяти минут доктор…

— Подойди сюда, ближе к окну.

— Зачем?

— Затем, что я без пяти минут доктор. Открой рот… Язык сильно обложен, и я бы сказала — затронуты миндалины. У пани Шарлотты целые ящики лекарств, попросим у нее.

Мишь стала собираться; пани Шарлотта вынула из сумочки пятисотенную бумажку.

— Зачем вы даете мне деньги?

— Я бы хотела, чтобы вы завтра, как пойдете ко мне, купили по дороге что-нибудь вкусненькое на обед. Не будете же вы кормить нас на свои средства, у студентов, как правило, лишних денег не водится. Мясо берите не По карточкам— оно лучше. И возьмите побольше, чтоб и барышне Руженке на ужин хватило.

Но на другой день позвонила пани Вашатова: Руженка очень сожалеет, но прийти не может. У нее, кажется, гнойная ангина, высокая температура, доктор категорически велел лежать, опасается осложнений. — Так; только осложнения-то начинаются для меня!

— Как теперь быть? Мое общежитие на другом конце города, — задумалась Мишь.

Крчмова устремила на нее сухой, несколько отрешенный взор; почему-то, бог весть, в этом взоре вдруг отразился какой-то неосознанный страх, какой некоторые люди испытывают перед импульсами, непонятными им самим. Кажется, сегодня у нее один из мрачных дней.

— А что… если вам некоторое время ночевать у нас? — проговорила она не сразу, будто вернувшись к действительности. — И я не буду ночью одна. Вы смогли бы здесь и к экзаменам готовиться. Места хватит, и никто вам не помешает.

На другой день Мишь притащила чемоданчик с учебным материалом, пижамой, туалетными принадлежностями, разноцветными лоскутками и пакетиком портновской ваты. Поздоровалась с хозяйкой, отдала ей купленные продукты и сдачу; распаковывая чемоданчик, уронила на пол часть вещей.

— Зачем вы притащили сюда этот хлам? — Крчмова брезгливо подняла лоскутки. — В них, верно, столько пылищи.

Мишь удивленно посмотрела на нее: откуда вдруг этот неприязненный тон?

— Я собиралась смастерить принцессу для кукольного театра нашего района.

Ничего больше не сказав, Шарлотта закрылась в своей комнате. Потом — Мишь услышала — она прошла на кухню; а вскоре вернулась к ней:

— Вы неудачно купили мясо: одни жилы.

— Там была очередь, продавец злился и не позволил мне выбирать.

— Тогда не надо было брать вообще,

Что происходит? Или я ее обидела — но чем? Стараюсь ведь отвечать честно и правдиво!

— Могу ли я быть вам полезна? Не сварить ли вам кофе?

— Спасибо, не хочу.

И ни слова, которое так и напрашивалось: мол, если хотите, сделайте для себя. А я бы с удовольствием выпила! Сделать или нет? Мишь преодолела искушение, заставила себя взяться за учебники.

Влетел попугайчик, сел ей на голову. Мишь осторожно прогнала его. А он — фрр! — опять тут как тут! Такие попугайчики, когда их выпускают побегать (вернее, полетать) на воле, похожи на детишек, которые недавно научились ходить и путаются под ногами у занятых взрослых, надоедливо требуя внимания к себе. Попугайчик забегал по столу, схватил клювом карандаш и бросил со стуком, затем принялся обкусывать уголки библиотечных книг.

— Кыш отсюда и не возвращайся! — вполголоса сказала ему Мишь, но попугайчик подчинился только легкому насилию — улетел, издавая резкие крики.

— Тебя там не хотят, правда, Лоттынька? — донеслось из соседней комнаты. — Не летай туда больше. Кто не любит животных, не может быть хорошим человеком.

Мишь глубоко вздохнула и сосчитала до пяти. Я люблю собак и кошек и любила бы хоть ондатру, но мне не нравится, когда Лоттынька оставляет в моих волосах свою визитную карточку. Кроме того, я должна заниматься. Да что это со старухой?..

— Вы обед приготовите? — появилась в дверях хозяйка, когда часы в ее комнате мелодично пробили половину двенадцатого,

Мишь даже задохнулась.

— Я, видите ли, не умею стряпать.

— Нынешние девушки вообще мало что умеют. Разве лишь на танцплощадках трястись, вытаращив глаза и позабыв все на свете. Полоумные да и только…

— У меня, увы, слишком мало возможности ходить на танцы.

— Тем более могли бы научиться стряпать. Ведь хотите же когда-нибудь выйти замуж? А как на это посмотрит муж?

Что-то распрямилось в душе Миши.

— А я надеюсь — стряпать сумеет он!

Пани шумно задышала своим острым, упрямым носом и вышла в кухню, хлопнув дверью. Мишь в полном недоумении откинулась на спинку стула. Возможно ли такое сальто в ее поведении? Черт побери, в кухарки я, что ли, нанялась? Или я здесь затем, чтобы отдохнуть от студенческого харча? Впредь буду приносить с собой пару булочек да пятьдесят граммов дешевой колбасы.,

Обедали молча. Шарлотта сухими, безжалостными глазами следила за своей сотрапезницей, и у нервничающей Миши два раза падал кусок в тарелку, а под конец она уронила вилку.

— Кто ваш отец?

— Полковой врач.

Раз уж вы из приличной семьи, могли хотя бы научиться вести себя за столом, читала Мишь в этих критически оглядывающих ее глазах — и тихо, бессильно ярилась. Шарлотта вынесла посуду в кухню, пустила воду в мойку.

— Пани Шарлотта, позвольте, я вымою…

Та опустила руки, державшие приборы, ее худое лицо побледнело.

— Давайте внесем ясность: я для вас никакая не Шарлотта, для этого вы еще слишком молоды!

— Простите, пани Крчмова, но вы ведь сами…

Не договорила, махнула рукой. Пойми же, что имеешь дело с полоумной, которой давно место в лечебнице!

После обеда попугайчик наконец сам забрался в клетку, сел там на качельках, глазки у него закрылись, он сунул клюв под взъерошенные перья на шее и заснул — зеленая деревяшка… Его хозяйка тоже улеглась на диван, прикрылась пледом, и вскоре оттуда донеслось ее шумное дыхание.

Мишь могла наконец приняться за книги, но сосредоточиться ей не удалось. Голос пани Крчмовой, так ошеломивший ее своим новым тоном, словно волнами все возвращался к ней. Почти все гении отчасти безумцы, но отнюдь не наоборот, пани Шарлотта! Будь к ней снисходительнее и не думай больше об этом, приказывала себе Мишь. Однако сквозь это намерение, подобно щупальцам пойманного осьминога сквозь ячейки сети, проникало подозрение: временами эта пани отлично осознает, что и каким тоном она говорит.

Нет, учить что-либо сегодня просто бессмысленно. Мишь вынула из чемодана свои лоскутки, вату и начала мастерить принцессу.

Время шло. Пани Крчмова, издав целую серию вулканических всхрапываний, проснулась,

— Барышня Эмма!

— Да, пани Крчмова?

— Мне нехорошо, чувствую, заболеваю ангиной или гриппом. Конечно, заразилась от вашей приятельницы, которую вы привели…

— Я ее привела, чтоб мы с ней сменялись при вас, пани Ш… Крчмова.

— Это было не очень-то умно и даже просто опрометчиво— таскать сюда людей, распространяющих бациллы.

Мишь до боли вонзила ногти в ладони. Скорей вспомнить, что говорил Роберт Давид о самообладании? И о сострадании к слабым и душевнобольным?

— Я принесу вам аспирин и градусник. Где они у вас?

— Вы врач?

— Медичка четвертого курса.

— Ну и не разыгрывайте из себя врача, если у вас нет этой квалификации. Я хочу, чтоб пришел мой доктор. Позвоните доктору Штурсе. Номер телефона в книжечке возле аппарата.

Мишь исполнила это приказание и вернулась в гостиную доделывать куклу. И вдруг застигла себя на том, что вместо принцессы у нее получается баба-яга.

Доктор Штурса пришел под вечер. Шарлотта, уже в халате, тщательно закрыла дверь в свою комнату, и все время, пока доктор находился там, бубнил ее приглушенный голос; разобрать можно было только отдельные слова, но два раза Мишь расслышала четко: «барышня Эмма» и «эта девчонка».

Наконец Штурса вышел, хмуро оглядел добровольную сиделку. Одеваясь в прихожей, постреливал на нее косым взглядом, словно говорил себе: вот ведь, мнишь себя хорошим психологом, а как же, оказывается, обманчиво первое благоприятное впечатление!

— Если завтра у пани Крчмовой будет держаться температура, сделайте ей на всякий случай компресс, пускай хорошенько пропотеет. Вы знаете, что такое компресс?

— Знаю, пан доктор.

Уже взявшись за ручку входной двери, он еще задержался:

— И попробуйте преодолеть преграду, разделяющую поколения, будьте хоть немного терпимы к пани Крчмовой. Хотя бы ради моего друга профессора Крчмы…

Как лунатик, доплелась Мишь до своего кресла. Взяла бабу-ягу, начала формовать безобразный крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы. Посмотрела вокруг себя — из чего бы сделать бородавку на этот нос? Немного погодя усилием воли заставила себя как бы подняться над собственными чувствами: ведь только неуверенные, слабые люди уважают не себя, а то, что думают о них другие. Тот же, кто сознает собственное достоинство, уважает прежде всего себя, не обращая внимания на чужое мнение. Так говорил Роберт Давид…

На другой день у пациентки температура была лишь чуть повышена, но Мишь мстительно решила обернуть ее мокрой простыней, сославшись на предписание доктора Штурсы.

Звонок у калитки. Мишь приняла от почтальона газеты, внутрь них были вложены письма. Все это Мишь положила больной на одеяло.

— От пана профессора ничего нет?

— Для меня нет, — просмотрев почту, ответила пани. Уж не подозревает ли она, что он пишет мне? Или эта баба подсматривала в замочную скважину, когда я в тот раз на секунду положила свою руку на руку Роберта Давида?! Господи, сколько еще предстоит мне вытерпеть на этом добровольном посту?!

Ответ она получила в тот же день.

— Доктор запретил мне вставать. К тому же я очень слаба. Ночную вазу найдете за ванной, только она, наверное, запылилась, так что сначала вымойте.

Гнев — невыгодная людская слабость, вспомнила Мишь еще одно изречение Роберта Давида — из тех, которые он разбирал на уроках охотнее, чем правила употребления subjonctiv presens. После, когда вы снова становитесь способны рассуждать трезво и без эмоций, вы почти всегда придете к выводу, что собственный гнев причинил вам куда больше вреда, чем причина, вызвавшая его.

На третий день Мишь заявила своей мучительнице, что у нее неотложное дело в городе. И из уличной телефонной будки позвонила сначала Руженке, потом Мариану.

— Ты не представляешь себе, как эта старуха надо мной измывается. Я только теперь поняла, что Роберт Давид давно обеспечил себе ореол святости, тогда как прочим праведникам приходилось ради этого сначала принять мученическую смерть.

— Руженка тебе мало помогает?

— Руженка мне вовсе не помогает: лежит дома с фолликулярной ангиной. Хуже всего, что я не имею права попросту сдаться и хлопнуть дверью. Я обещала Крчме составить компанию этой ведьме, но знал бы ты, что это такое! Руженка проболеет еще недели две; и я не знаю, выдержу ли я одна в этом застенке…

— Мишь, милая, а ты не преувеличиваешь?

— Скорее преуменьшаю. Из ее квартиры я не смогу информировать тебя о дальнейшем ходе дел, эта баба-яга шпионит за каждым моим шагом. Но если я позвоню тебе и скажу: «Не хочешь ли ты навестить пани Крчмову?», это будет означать SOS высшей степени, ладно?

Прошло еще три дня. Разгневанная хозяйка дома вдруг появилась в дверях:

— Неужели вам понадобилось пылесосить именно сейчас, когда Лоттынька вылетела погулять? Неужели уж никакого соображения у вас нет? — от злости у нее даже голос сорвался. — Лоттынька такая любопытная, вы отложите шланг, а она подбежит посмотреть — о господи, что, если ее засосет?!

Мишь едва сдерживалась, так ей хотелось сказать какую-нибудь грубость. Не будь мелкой, не будь такой приземленной, как эта пани. Тот — человек, кто носит в себе нечто большее, чем он сам, сказал как-то Роберт Давид, этот атлет, дискобол, которому следовало бы стать священником…

Мишь выключила пылесос и пошла к телефону.

— Мариан, в нашем классе профессор Крчма особенно любил тебя. Думаю, раз ты все равно едешь в город, хорошо бы тебе навестить пани Крчмову…

Повесив трубку, сказала Шарлотте, которая не стесняясь слушала за дверью:

— Мой школьный товарищ хочет только поклониться вам и сразу же уйдет.

Мариан показался у садовой калитки через час.

— Что-нибудь катастрофическое? Я бросил начатый эксперимент, его за меня продолжает простая лаборантка…

— Сам увидишь. Только держись! Мишь представила Мариана Шарлотте.

— Добро пожаловать, — улыбнулась та. — Пан Навара? Как же, вспоминаю, муж говорил о вас как об очень талантливом молодом человеке, он даже предрек вам успешную научную карьеру. Рада познакомиться… Разрешите предложить вам что-нибудь? Немного вина или лучше виски? Я сейчас вернусь… — И она пошла в кабинет Крчмы.

Мариан вопросительно глянул на Мишь, та — на Мариана.

Хозяйка вернулась, неся поднос с тремя бутылками. На выбор.

— Как дела у пана профессора на Ривьере? — осведомился Мариан.

— Мы еще ничего от него не получили, письма из-за границы долго теперь идут. Я думала написать ему о том, как мы тут мило хозяйничаем с барышней Эммой, но боюсь, муж будет дома прежде, чем дойдет мое письмо…

Да не сплю ли я? — Мишь сама ощущала, до чего испуганный у нее взгляд; Мариан уголком глаза дал ей понять, что готовит тактический маневр.

— Какая жалость, что заболела Ружекка. Теперь вам приходится довольствоваться обществом одного и того же человека. Эмма, конечно, с удовольствием проводит с вами время, но все-таки это до некоторой степени — вторжение в ваш привычный распорядок дня…

— К тому же оно и надоедает, видеть все время одно и то же лицо, — добавила Мишь, как всегда, не очень-то ловко. — Если от этого лица некуда деваться, оно может в конце концов вызвать непреодолимое отвращение. Когда Нансен в Арктике, покинув свой «Фрам», два месяца шел к материку вместе с лейтенантом Иогансеном, тот уже до того стал действовать ему на нервы, что Нансен заговаривал с ним только раз в неделю…

— Да что вы такое говорите! — Пани Крчмова явно пропустила мимо ушей выступление Миши — реплика ее была адресована Мариану. — Какая же была бы я неблагодарная, если б усмотрела самоотверженности Эммочки вторжение в мою жизнь! Сколько времени она тратит на меня — я прямо не знаю, чем ей за все время отплачу…

Мишь ушам своим не верила; и то, как на нее посмотрел Мариан, весьма напоминало косые взгляды доктора Штурсы. Дьявольская ирония заключалась в одном различии: перед Штурсой эта сумасшедшая по-черному оклеветала Мишь, а перед Марианом превозносит чуть ли не до небес…

— Не смотрите на меня, пан доктор, — Шарлотта почти кокетливым жестом поправила свою прическу. — Я была больна, Эммочке пришлось даже вызывать нашего домашнего врача — да и старость уже стучится потихоньку в двери…

— Я еще не доктор, пани Крчмова. а на вас не заметишь и следа перенесенной болезни. Если у вас будет в чем-либо надобность, в таком, что требует больше мужской силы, чем доброй воли Эммы, пускай она позвонит мне в институт, и я с удовольствием явлюсь к вам. Я безмерно обязан пану профессору и был бы счастлив возместить ему хоть сотую долю того, что он сделал для меня.

Мариан поклонился, поцеловал ей руку.

— Нет, все это я вижу во сне! — вырвалось у Миши, когда она провожала Мариана до калитки.

Тот глянул на свои часы, его поднятая правая бровь нетерпеливо дрогнула.

— В следующий раз, пожалуйста, не отвлекай меня от экспериментов ради чепуховых бабьих ссор. Назвалась груздем — полезай в кузов…

На глазах у Миши выступили слезы бессилия. Мариан нахмурился:

— Вполне возможно, у старухи бывают припадки истерии, да ты-то не будь истеричкой! И постарайся относиться к ней немного бережнее — у нее явно климакс.

Мишь вытерла слезы рукавом, как маленькая.

— А у меня — тоже климакс, да? Ну что ж… Пока!

С несчастным видом следила она с порога, как он уходит; а Мариан и не оглянулся. Только, не замедляя быстрого шага, еще раз посмотрел на часы — и побежал вниз по улице к трамваю.

Дверь в комнату Шарлотты была закрыта. Мишь села в свое кресло, вытащила из чемоданчика почти готового принца. Шмыгнув носом, взялась переделывать принца в злого волшебника.

После обеда у калитки позвонил доктор Штурса. По его слегка озадаченному виду можно было понять — он поражен, что его пациентка так долго выдерживает присутствие этой девушки. Пани Крчмова снова, как и в первый его визит, заперлась с ним в своей комнате. Вышел он оттуда минут через двадцать, с холодным молчанием прошел мимо Миши, словно мимо пустого места; не удостоил ее ни единым врачебным советом или распоряжением о том что делать, если состояние больной ухудшится.

Утром все вернулось в привычную уже колею.

…Вы, барышня, видно, до гроба не научитесь готовить, Опять солили сырую печенку?

…Неужели надо так хлопать дверью? (Дверь просто вырвалась у Миши из рук.)

…Где вы, собственно, так долго пропадали? Что, уже и в молочной очереди?..

…Я, кажется, отступлюсь!

…Нельзя ли поменьше проветривать? От этого вечного сквозняка у меня разыгрывается мигрень…

Нет, не отступлюсь. Тогда но крайней мере это будет настоящая ЖЕРТВА, я делаю что-то ради Роберта Давида!

Ни с того ни с сего заявился Пирк. Вероятно, узнал о тяжкой миссии Миши то ли от Руженки (которая после ангины что-то не спешила появиться в квартире Крчмы), то ли от Мариана; важно было другое: шестое чувство настоящего друга, видно, сигнализировало Пирку, что он может быть нужен.

— Что с тобой? Да от тебя половина осталась! Вид как после кутежа!

Ввалившимися глазами Мишь показала на закрытую дверь — оттуда доносилось ласковое сюсюканье: хозяйка беседовала с Лоттынькой.

— Что-то у вас не так, верно? — чутко и моментально угадал Пирк (в отличие от Мариана, с легкой грустью подумала Мишь).

— Буря тривиальности в море приземленное… Если б я только могла все ее нападки приписать полубольному мозгу…

— Ты с добром, а на тебя с колом, — резюмировал Пирк, выслушав краткое описание Мишиных страстей. — В другой раз будешь осторожнее, когда твое доброе сердце опять потянет на милосердие…

— Откровенно говоря, мне не очень нравится, барышня, когда вы за моей спиной водите сюда посторонних мужчин. — Пани Крчмова вошла на кухню, где Мишь готовила для Пирка, сгоравшего от жажды, кружку воды с малиновым соком. — Тем более что, как мне кстати известно, у вас серьезное знакомство с весьма солидным молодым ученым…

Пирк, расслышав это, не выдержал — тоже вошел в кухню. Поздоровался.

— А Мишь и не звала меня, пани Крчмова, я сам пришел.

— О чем вы, кто вас не звал?.. Разве у нас есть мыши?..

— Эта пишется через «и», — пояснил Пирк.

Они что, оба сумасшедшие? — испуганный взор Крчмовой искал объяснений; Мишь представила Пирка.

— Кстати, я и не совсем посторонний, — добавил тот. — Пан профессор восемь лет учил меня родному языку и три года французскому, а теперь я играю вместе с ним в квартете.

Хозяйка как будто слегка обиделась:

— О господи, могли бы все это сразу объяснить! Если бы нынешние студенты хоть немного…

— Я не студент. Правда, грозятся послать меня в институт, да я, надеюсь, отобьюсь.

— Павел — машинист на паровозе, — сказала Мишь. Шарлотта явно растерялась.

— Но вы сказали, что… что играете с мужем в квартете!

— Такой мезальянс я допустил исключительно под нажимом папа профессора, пани профессорша, — произнес Пирк с корректной вежливостью слона, наслаждающегося прогулкой по посудной лавке.

— Иной раз люди изменяют себе самым неуместным образом, — добавила Мишь. — Например, кто-то выучится на мясника, а вдруг возьмет и напишет «Новосветскую»…

Пани Крчмова поджала губы, вздернула свой острый нос и молча ушла к себе.

— А теперь хорошенько проветрим. — Мишь силилась принять оптимистичный тон, но рука ее. протянутая к шпингалету, слегка дрожала.

— Можешь ты вообще заниматься в такой истерической атмосфере? — Пирк взял в руки Мишин учебник.

— Не могу, — чистосердечно призналась она. — У меня такое ощущение, будто старухе удалось разорвать мой рассудок в мелкие клочья. Рискнула я пойти сдавать гигиену, да отступилась прежде, чем профессор первым же вопросом смог изобличить меня в нахальстве.

— Утешайся тем, что всякой напасти бывает конец — и что отчаяние обманывает больше, чем надежда, если процитировать Роберта Давида. Я вообще дивлюсь, как это он принял такую жертву! Когда он тебя освободит?

— Должен вернуться на днях. Но будь к нему справедлив: руку даю на отсечение, что именно этот уголок души его гарпии был бы неожиданностью для него самого. Но расскажи о себе, Павел!

Мишь уставилась на его необычно широкое запястье; несмотря на употребление мыла, руки Пирка стали уже руками рабочего человека; и на рубашке под пиджаком — масляное пятно, видимо, он надевает ее под рабочую куртку, когда водит поезда. Отчего это с Пирком так быстро устанавливается совершенно непринужденный контакт, какой-то более сердечный тон, чем даже с Марианом, которого я ведь люблю?

Пирк поднялся. Мишь постучалась к Шарлотте — сообщить, что гость уходит. В дверь с криком выпорхнул попугайчик, прямиком к открытому окну — и был таков.

— О господи… — Мишь так и оцепенела, кровь отлила у нее от лица; глухая тишина, воцарившаяся после исчезновения Лоттыньки, была как катастрофа.

Пирк, истый человек действия, без колебаний вскочил на подоконник, вторым прыжком перенесся на два с половиной метра вниз, на газон. Мишь опрометью выбежала в сад. Не сразу обнаружили они зеленую птицу на зеленой верхушке ели. Лоттынька сидела там, тяжело дыша — по-видимому, в легком шоке от собственного внезапного поступка и от непривычного окружения. Казалось, попугайчик не знает, как ему распорядиться обретенной свободой.

В окне показалась пани Шарлотта.

— Что случилось? — спросила она, предчувствуя беду. — Где Лоттынька

Пирк молча показал на верхушку десятиметровой ели. Пани Крчмова с недоумением обвела взглядом дерево — и вдруг вскрикнула, поднеся руку ко рту; ее портрет в рамке окна мгновенно исчез, раздался глухой звук падения.

— Этого нам только не хватало. — Мишь в отчаянии схватилась за голову и бросилась в дом; через минуту она уже выглянула в окно, крикнула Пирку: — Все как в дешевой кинокомедии!

Вдвоем они уложили бесчувственную женщину на диван.

— Ты без пяти минут доктор, вот и приводи ее в сознание. А я пошел ловить попугая.

У Миши тряслись руки: первое врачебное вмешательство! Дать ей понюхать нашатырю, как делывали в старину лекаря? Но что будет, когда старуха очнется?

За окном протопали две пары ног.

— Давайте я полезу! — раздался детский голос. — Только подсадите меня!

Мишь, не одолев любопытства, выглянула в окно: два школьника, запрокинув головы, смотрели вверх в крайнем возбуждении, а Лоттынька сидела неподвижно, похожая на зеленую шишку.

Нижние ветки ели были метрах в трех от земли. Пирк, окинув оценивающим взглядом тщедушную фигурку десятилетнего мальчугана, решительно отказал, ему. Подошел еще прохожий:

— Тут бы из шланга, под напором… Птичка намокнет, отяжелеет и свалится, как спелая груша.

— И разобьется, — волнуясь, возразил мальчик. — Нет, я полезу…

— Никуда ты не полезешь. Набери-ка лучше камушков!

Мальчишки радостно побежали за камнями. Пожалуй, лучше повременить с воскрешением пани Шарлотты! Впрочем, нет, нельзя: ты будущий врач, исполняй же свой этический долг!

Вопреки ожиданиям привести Шарлотту в чувство оказалось очень легко. Но, может быть, она забудет о случившемся, теоретически это бывает… Однако слабая надежда быстро угасла.

— Что с Лоттынькой? — были первые слова очнувшейся пациентки. — Подведите меня к окну!

Тем временем мальчики вернулись с портфелем, набитым камнями. Пирк размахнулся, швырнул…

— Негодяй! Изверг! — у Шарлотты сорвался голос. — Звоните в полицию, Эмма, немедленно! Это не человек, это убийца!

— Успокойтесь, милостивая пани, я целюсь в соседние ветки. Еще в начальной школе я швырялся камнями в классе метче всех. Хочу его только попугать, чтоб негодник сдался. Попасть в вашу Лоттыньку я могу разве что случайно…

Верхние ветки качались, словно под ветром, вместе с камнями тихо падала хвоя; попугайчик действительно забеспокоился, слетел пониже. На тротуаре уже собралась кучка любопытных, Мишь в окне силой удерживала пани Крчмову, Пирк, не обращая внимания на ее вопли, сосредоточенно обстреливал ветки вокруг птицы. Наконец Лоттынька с криком снялась с места и, описав спираль, бесхитростно опустилась на голову своего опасного спасителя,

Лишь после того, как за попугаем закрыли дверцу его золоченой клетки, у пани Крчмовой начался приступ истерии. Точно по учебнику неврологии, подумала Мишь. По ее просьбе Пирк позвонил в амбулаторию доктора Штурсы, но вернулся от телефона с известием, что доктор на вызовах.

— Да ей скорее бы надо смирительную рубашку, — вполголоса добавил он после того, как им удалось влить больной успокаивающие капли из домашней аптечки. — А мне, к сожалению, на работу пора. Можно еще разок звякнуть? Ну ладно, пока, — да держись! Ты уже заработала пару ступенек в рай!

Он плотно прикрыл за собой обе двери, и все же Мишь расслышала, как он, понизив голос, говорит в трубку:

— Ты можешь сказать, чтоб я не вмешивался в твои личные дела, но дальше так оставаться не может: от Миши одна половина осталась, круги под глазами от недосыпу, руки дрожат, из-за этой старухи опять экзамен завалила… Так что будь мужчиной, приезжай-ка за ней на белом коне, как рыцарь Бржетислав за своей Иткой!

— Освободите меня из этого чистилища! — Пани Крчмова села в кровати, когда вошел Мариан в сопровождении доктора Штурсы (видно, забыла уже, что еще недавно расхваливала меня перед Марианом!), — Не то эта эгоистка лишит меня последнего здоровья!

— Я устрою, чтобы вас немедленно перевезли в клинику, милостивая пани, — успокаивающим тоном сказал Штурса. — И не бойтесь, вы там будете не на положении обычного пациента — мы только основательно вас обследуем…

Штурса лгал; позже он признался Мариану, что устроил пани Крчмову в отделение нервных болезней.

В эту ночь Мишь по-королевски выспалась в пустой квартире Крчмы — спала до десяти утра! — спокойно позавтракала, никто ей не мешал; потом насыпала в золоченую клетку Лоттыньки запас корма на целую неделю вперед. (Ах ты, зеленая крошечка, причиной каких серьезных перемен ты стала! Дамочку в больницу отправили, и не летать тебе больше на воле!) Затем Мишь тщательно убрала всю квартиру и с чувством невероятного облегчения стала собираться домой, в общежитие. Напоследок — и впервые без помех — можно еще осмотреть не только коллекцию редкостных гравюр, но и кое-какие антикварные вещи, на которые Крчма тратил все свои деньги: синий дельфтский фаянс, черный — уэджвудский, двое часов в стиле ампир и одни — редчайшее барокко…

Щелкнул замок входной двери, удивленная Мишь вышла в прихожую посмотреть — кто там.

— Пан профессор!

Какой загорелый, и весь будто помолодел…

— Мишь! Вот радость-то снова тебя видеть! Ну, как вы тут?

— В данное время тут одна я… — пролепетала она, в замешательстве подхватила было его чемодан, чтоб унести в кабинет, он отнял.

— Вы не пугайтесь, но… мы с доктором Штурсой… Пан доктор вчера решил, что будет лучше… Он отправил вашу жену на несколько дней в клинику, на обследование… то есть в нервное отделение. Но не то чтоб она на самом деле сума… больная…

Мишь просто не осмеливалась посмотреть ему в лицо: он имеет полное право разочароваться во мне, не сумела я позаботиться о его жене, как обещала…

Вместо этого Крчма крепко обнял ее и без всяких церемоний поцеловал в губы.

— Спасибо за все, Мишь, — прошептал он.

Так они стояли, и Крчма не отпускал ее, словно радовался встрече с ней одной, — стояли молча в этой замершей тишине, а секунды бежали, и Мишь не испытывала и намека на неловкость, хотя чувствовала, каких усилий стоит Крчме владеть собой… Он старше меня на двадцать пять лет, с моей стороны абсурдно питать к нему что-либо, кроме простой привязанности и уважения, и все же это не совсем так — и где, в сущности, грань между симпатией и любовью? Воображаешь, будто прекрасно знаешь себя, и вдруг открываешь какую-то совсем еще не исследованную область, которую еще только предстоит нанести на карту…

Мишь потерянно ткнулась лбом ему в плечо, в волосах своих ощутила его дыхание…

И — кануло куда-то мгновение близости. Мишь следила, как Крчма с отсутствующим видом ходит по прибранной квартире — уже совсем другой человек, вернувшийся откуда-то в мир будничных обязанностей, мир без взлетов, где тянет скучным холодком серого стереотипа обыденности. Крчма подошел к раскрытому чемоданчику Миши, взял в руки тряпочную куклу.

— Это я так просто, для забавы… — смущенно объяснила Мишь.

Он улыбнулся, положил куклу на место и сказал с таким точным пониманием, словно был ясновидцем:

— Ты ведь изобразила Шарлотту, правда? Но откуда здесь злой волшебник?

— А это я хотела сделать Мариана…

Крчма не стал больше спрашивать, сказал только: — Хотела… Другими словами, теперь уже не хочешь.

— Теперь — нет.

Мужественный, беспощадный к себе Роберт Давид! Одно его свойство особенно заслуживает восхищения: способность занять достойную позицию, даже если эта позиция — против него самого. Глубоко вздохнув, он произнес:

— Ну вот и слава богу! — Но в этих словах Мишь угадала, скорее, грустную примиренность с судьбой.

Уходя с работы, Руженка шла через читальный зал. Привычная картина: спины занимающихся за несколькими столиками, знакомая тишина глубокой сосредоточенности, Вдруг она остановилась: там, у окна… Да ведь это…

Она свернула в проход между столами и, подойдя сзади, ладонями закрыла глаза Камиллу. Тот обернулся, удивленный.

— Коли уж ты почтил своим присутствием наше заведение — мог бы заглянуть и к моему ничтожеству!

Камилл что-то смущенно пробормотал — ага, тебе неловко признаться, что у тебя не было никакого желания меня видеть! Читатели, которым Руженка помешала, начали негодующе поглядывать на них, но Руженка успокоила Камилла пренебрежительным взмахом руки: я тут хозяйка, что нам до них? Тем не менее Камилл встал.

Под предлогом, что она что-то забыла, Руженка увела его в свой кабинет. Пускай видит — я тут не кто-нибудь! Вообще-то сотрудники библиотеки очень стеснены, в сущности, это чудо, что Руженка делит кабинет с одной-единственной «подселенной» коллегой…

Камилл помог ей надеть пальто — она подметила, как внимательно он ее разглядывает. Хорошо, что он застал меня, когда я в полном порядке; Руженка знала, что сегодня хорошо причесана, и даже ощутила слабый аромат собственных духов и была рада, что купила очки с более красивой оправой, чем у тех, которые носила обычно.

— Изучаешь что-нибудь?

— Да нет. Просто хотел найти спокойное место, где можно писать. И вот — не нашел.

— Ох, извини, я не знала! Но, коли уж так вышло, не могу ли я на остаток дня заменить музу, которую от тебя отогнала? Звучит самонадеянно, да? — Она кокетливо взглянула на него. — Я так рада, что тебя встретила! — не сдержалась, взяла его под руку. — Очередная встреча в «Астории» — только через два года, а ребята из нашего класса то ли мало читают, то ли ходят к конкурентам…

— Никого ты не отогнала, в последнее время музы порхают совсем по другим маршрутам, и я не могу напасть на их след…

— Ты хочешь сказать…

— …что у меня ничего не выходит. Сижу над чистым листом и, образно говоря, грызу ручку. В голове вакуум…

— Для писания сердце иногда важнее головы.

— И там не лучше, чем в голове, Руженка.

В порядке утешения она слегка прильнула к нему.

— Может, посидим где-нибудь? Есть вещи, о которых как-то не хочется разговаривать на улице.

Они стояли около винного погребка — единственное узкое темное помещение, сквозь занавески на стеклянной двери просвечивают лампочки под розовыми абажурами.

Откуда вдруг это замешательство? Или у него другие планы, и он не хочет признаться?

— А не лучше ли пройтись? Там, в вашей читалке, на меня напала хандра… Может, выветрится на свежем воздухе.

В чем же дело? Тяготится моим обществом, или обстановка в маленьком погребке, за столиком на двоих, кажется ему слишком интимной? Боится, что узнает его ревнивая деревенская гусыня? Поймала его на ребенка, мерзавка…

— Не понимаю я твою хандру.

— Точнее, это депрессия от собственного бессилия. Смотрю на людей, которые занимаются в читалке, делают выписки, постигают что-то — одним словом, проводят время с толком. А я торчу там впустую…

— По-моему, ты нуждаешься в откровенном разговоре, Камилл. — Роль утешительницы павшего духом мужчины — всегда шанс… А впрочем, только к такому результату и мог привести Камилла поспешный, вынужденный брак. — Жизнь — скорее синусоида, чем прямая, у одних только счастливчиков она непрерывно поднимается…

Ну вот — сдается, все мы навсегда отмечены печатью Роберта Давида!

— Насколько я помню, в геометрии ты была сильна, — усмехнулся Камилл. — По крайней мере Ивонна призналась мне, что математику сдувала преимущественно у тебя.

— Хочешь, открой сердце старой приятельнице, коль скоро ты очутился в нижней фазе синусоиды — чего, к слову, не могут избежать творческие натуры!

— Торжественно, как молитвенник в кожаном переплете… но не преувеличивай, Руженка. Творческая натура… работает, так сказать, на ящик, если не на корзину — подразумеваю корзину для бумаг. Одна рукопись застряла в издательстве без ответа, другую не могу сдвинуть с места. В столе у меня еще несколько рассказов, не говоря о стишках. Мои «творческие» перспективы, пожалуй, лучше всего понял Тайцнер, который тихо и бесповоротно от меня отмежевался.

— Но на твоей свадьбе он так говорил, будто готов за тебя в огонь и в воду!

— А видишь — именно в его издательстве и лежит уже два с половиной года моя «пограничная» повесть. Скорее всего, ее давно выбросили в корзину, ведь рукописи, как известно, не возвращают…

— Тайцнер… А у самого уже третья книга в производстве…

Руженка тут же подосадовала на себя; вполне могла бы обойтись без такой неловкой демонстрации своей осведомленности…

Миновали еще один дневной погребок, изнутри неслись звуки модного шлягера, назойливо повторяющего оптимистическое утверждение, что «у нас всегда весна». Руженка слегка придержала Камилла, вопросительно подняв брови, кивнула на вход.

— Да в таком гвалте нам пришлось бы глотку надрывать вместо разговора, — возразил он.

Что это с ним? Певец там, внутри, поет совсем тихо, задушевно… Может, у Камилла возникло упорное отвращение к подобным заведениям, с тех пор как отобрали их собственный бар, — хотя пражане, вероятно, всегда будут называть его «У Герольда»?

Поднялся ветер, погнал по улице пыль, Руженка повернулась спиной к ветру, спасая прическу.

— У нас в читалке ты первый раз?

— Там тихо и никто не мешает, — вместо ответа сказал Камилл.

— А дома тебе мешает ребенок?

— Ребенок тоже… Это прозвучало достаточно красноречиво — и приятно для слуха Руженки. На щеку ей упала капля, на лоб — другая.

— Дождь начинается, — обрадовалась она: теперь-то уж Камиллу придется что-то решать.

Он поднял голову. Небо заметно темнело, тучи наплывали со всех сторон. Камилл нерешительно посмотрел в лицо Руженке.

— А нельзя ли ненадолго… скажем, к тебе? Знаю, напрашиваться не принято, но мы с тобой столько лет сидели за одной партой…

Руженка едва справилась с собой, чтобы не обнаружить безмерного ликования. Господи, неужели он всю дорогу клонил именно к этому? Ах, дура я, дура! У него чувствительная, легко ранимая душа поэта, ему необходимо духовное прибежище — но только ли духовное?.. И я уже не та краснеющая девчонка-очкарик, от которой мальчишки держались подальше — если только им не было от меня что-нибудь нужно… И сразу так ясно, четко всплыла в памяти свадьба Камилла. Тысячу раз будь благословенно мое наитие, заставившее меня тогда превозмочь себя и п каком-то припадке самоистязания все-таки отправиться туда, чтоб испить до дна горькую чашу! Ехать как на казнь — и дождаться триумфа над всем женским полом, включая невесту!

В мгновенном приливе эйфории Руженка уже не думала о том, что дождь испортит прическу. Да, твердая воля, которую я проявила тогда, будет и впредь приносить мне выгоды. Свадьба Камилла — это был переломный момент, в сущности, решающий, благодетельный импульс, заставивший меня развить в себе новые качества. Когда смотришь на жизнь с большой высоты, видишь прежде всего главное, а не мелкие удачи и неудачи. Даже папа заметил, что я теперь краснею в два раза реже!

— Двинули скорей, промокнем! — Она схватила Камилла за руку, заставила бежать. Глянула на часики — ура, сегодня во всем везет! Родители уже ушли из дому… Дождь припустил, но что значит какая-то промокшая блузка? Радостно влекла Руженка Камилла вверх по лестнице, словно нечаянную редкостную добычу,

— Ну вот… Что приготовить? Чай, кофе или лучше грог? Мокрый пиджак повесь на плечики. Но первым долгом — грогу…

Она выбежала и вернулась в халатике с оборочками, извинилась за такое неглиже — промокла-то ведь не меньше Камилла!

— А ваших нет дома?

— В кино ушли.

Убежала, стук собственных каблучков смутил ее — стоп, придержи-ка маленько, как бы такая прыть, достойная шестиклассницы, не показалась анахронизмом при твоих-то двадцати семи годках! Уже двадцать семь — о боги, как безвозвратно и… впустую пролетело время, отмеренное для любви, для так называемых безумств молодости, хотя бы для скромных приключений… Но ничто еще не потеряно, как знать, быть может, Камилл и явился, чтобы искушать судьбу, ведь выбрал же он место для работы именно в моей читалке… Камилл, любимый мой Камилл — дело моего престижа, пускай мне суждено прождать еще не знаю сколько…

Руженка вернулась с грогом, обменяла стакан, который он взял сначала, — в другом было больше рому, чем воды.

— Ну, рассказывай о себе, должны же мы разобраться, почему нижние фазы твоей синусоиды так глубоко упали…

Она села на диван, закинув ногу на ногу, руки широко распростерла по спинке… халат стянут только поясом на талии — великолепная ситуация, которая ей и не снилась: она принимает Камилла в отсутствие родителей!

Постепенно он разговорился: сел на мель со своей психологической повестью, в которой хотел исследовать душу заключенного, вернувшегося из концлагеря.

— Как бы тебе объяснить… Смысл анализа заключается ведь в том, чтобы снова собрать воедино отдельные части, да так, чтобы получилось нечто более цельное, чем прежде… Анализ и классификация — всего лишь предварение синтеза. А я вроде мальчишки: разобрал часы из любопытства, как там они работают, а собрать не умеет. Другими словами, знание концлагерной обстановки, полученное через Мариана, оказалось недостаточным. Я понял вдруг, что сотня подробностей, о которых услышал, может, пожалуй, составить недурную мозаику, но никак не единое целое. В общем, правдоподобно изобразить бесчеловечный мир постоянных унижений вряд ли возможно, если не пережил всего этого лично. Правда, для изображения чувств героя, которому, пока он был в заключении, изменила любимая, у меня хватило бы личных переживаний. — Камилл усмехнулся с некоторой горечью. — Но тут ведь вопрос принципиальный: я чувствую, что эта проблема, вся эта тема очень далека от того, что нынче требуется, — от картины «кипучей эпохи созидательных усилий, борьбы нового против старого в свете завтрашнего дня при социализме». — Горькая ирония прозвучала в этих его словах. — А писать о наших стахановцах я, к сожалению, не умею — и не собираюсь.

— Возможно, тебе полезно прочитать что-нибудь на аналогичную тему. Ты ведь был лучшим в классе по французскому языку; читал Давида Руссе? — Она внимательно следила, как подействует на него ее профессиональная эрудиция. — Если хочешь, я с удовольствием покопаюсь в нашей картотеке и уже послезавтра что-нибудь тебе подброшу.

— Спасибо, Руженка, ты неоценимое сокровище.

— Однако этот ром что-то ударил мне в голову, — Руженка одарила Камилла сияющим взглядом. — А ты пьешь как монашка, сейчас приготовлю еще… Да расскажи о наших, все меня забросили, только Пирк зашел как-то в библиотеку, понадобилась ему специальная литература о его любимых машинах…

Дождь порывами хлестал по окнам, чувство защищенности от непогоды усиливало интим. Руженка внесла из кухни новую порцию грога, села за угол стола, поближе к Камиллу. Наконец-то: впервые сегодня он смотрит на меня как на женщину и, быть может, думает то же, что и я: а не прав ли был Роберт Давид, когда старался сблизить нас двоих? Когда в тот раз они ехали на автомобиле в Катержинки, Камилл сказал ей в доверительном разговоре, что брак по разумным соображениям, без страстной любви — вещь для него непредставимая. А какого счастья дождался бедный парень со своей большой любовью Павлой? Какого понимания может он ждать от нее, от этой расчетливой девчонки, этой откровенной потребительницы? Должен же он чувствовать, что я-то готова была звезды с неба для него снести… в конце концов, и сложена я недурно… «Берите в жены девушек со спортивной фигурой, а не с красивым личиком», — внушал как-то мальчишкам наш учитель физкультуры, когда мы сумерничали на привале во время лыжного похода; этому учителю самому изрядно испортила жизнь неверная красотка, А Крчма с ним согласился.

— С Робертом Давидом встречаешься?

— Мариан должен благодарить его с утра до ночи: Крчма вытащил его из большой беды… от которой мог пострадать и я.

— А почему о таких вещах я узнаю после того, как все кончается? — Руженка, любопытствуя, придвинулась к нему. — Рассказывай же!

Камилл поведал ей историю с Надей Хорватовой, завершившуюся тем, что Крчма принес профессору Мерварту неопровержимые доказательства того, что несчастная покончила с собой. Это совсем иначе осветило халатность Мариана: у Нади попросту появился случай реализовать одну из многих возможностей. Не исключено, что и халатности-то никакой не было, Теперь они могли представить дело и так.

— А ты тут при чем?

— При том, что та другая злополучная баночка была моя.

— Так что ты несколько преждевременно ушел из института.

— Я не хотел еще больше осложнять жизнь Мариану. В таких ситуациях всегда ведь оживает то, что уже было улеглось, — например, вспоминают о чьем-нибудь неподходящем происхождении…

Дождь переставал; Руженка слушала Камилла затаив дыхание.

— Где же ты теперь работаешь?

— Подыскиваю что-нибудь… Она осеклась.

— А Павла?

— Дома с ребенком.

— То есть у вас никакого заработка?!

— Я нашел покупателя на одного Прайслера, эта картина еще из нашей старой квартиры. Надеюсь, сделка состоится.

А я-то, я-то…

— А я-то тащила тебя в погребок… О господи, прости, Камилл! — Она положила ему на руку горячую ладонь.

Он виновато глянул на нее.

— Это ты меня прости, Руженка. Мы с тобой товарищи, так что… Понимаешь, ребенок еще маленький, но ты не поверишь, сколько ему всего надо, и Павле…

Голос его странно прервался — словно от рыдания.

Руженка села рядом, в утешение сжала его руку обеими ладонями, он ответил слабым пожатием. В висках она слышала стук собственного сердца, но очень скоро к ее взволнованности примешался оттенок разочарования: стало быть, то, что он пришел к ней в дом, было вынужденным— да, слово «нужда» тут самое верное… Если б он хотел близости с ней — лучшего случая, чем сейчас, не представилось бы, когда ее чувства напряжены до отказа, — а он, вместо того чтоб хотя бы обнять ее, только пассивно оставляет свою руку в ее руках, и в его слабом пожатии— просто благодарность, признательность за сочувствие и понимание, и ничего больше… Как долго, как долго еще буду я питать напрасные иллюзии? И припомнилось ей жестокое суждение двух ее товарищей; дело было в восьмом классе, они и не подозревали, что Руженка стоит у них за спиной. «Берегись неудовлетворенных девчонок — Руженка из тех, что повиснет у тебя на шее так, что посинеешь, полузадушенный…»

Сжав губы, Руженка отсела на прежнее место, под влиянием какого-то унизительного стыда избегая его взгляда; но и Камилл тоже искал прибежища в стакане с остывшими остатками грога.

— Надо что-то придумать, Камилл, — заговорила она потом будничным тоном — и все прошло, ушло, отрезвевшее сердце забилось спокойно, от случайной вспышки счастья остался лишь некий гибрид понятий, на первый взгляд противоречащих друг другу: рассудочное сочувствие. — Не можешь ты жить распродажей картин, да и без отметки в паспорте тебя скоро сочтут тунеядцем. Не обижайся, но одна наша сотрудница собирается в декретный отпуск, а замену себе еще не подыскала. В денежном отношении это место не Эльдорадо, но полагаю, тебе и за твоих мышей в институте платили не бог весть сколько.

Теперь она отважилась посмотреть ему в глаза. Как это я еще в читалке не заметила то непривычное, что так ясно написано на его исхудавшем, бледном лице: усталое разочарование и преждевременный скепсис… Жизнь вокруг него закружилась на полные обороты, молодежь, с лопатами на плече, отправляется в добровольные бригады, сама Руженка, в голубой форменной рубашке со значком Союза молодежи, целых три недели трудилась на благоустройстве Летенского плато… Атмосфера размаха, Дорога молодежи, новинка на улицах — троллейбусы, новостройки-гиганты, впервые после десяти лет мясо без карточек, ударные вахты в честь побед Затопека — а до Камилла будто не доносятся даже отзвуки того, чем так переполнена эпоха всеобщего энтузиазма, и ошибок, и убежденности, и — иногда — немножко наивной романтики. Кто остановится хоть ненадолго… Ну да, исключили из университета — но единственная ли это причина того, что Камилл, с его одухотворенным лицом, оратор и гордость класса, человек, обладавший лучшими предпосылками для того, чтобы добиться успеха, — что он оказался где-то на обочине?

— Это ведь совсем не трудно — вести картотеку и прочее в этом роде…

Руженка постепенно загоралась этим планом — в прошлом все ее старания завоевать приязнь Камилла, правда, ни к чему не привели, но должен же он наконец понять, что я желаю ему добра, что я могла бы стать ему бескорыстной помощницей, чем-то вроде подруги-литератора, ведь я, пожалуй, куда начитанней, чем он…

Дождь совсем перестал, и комната озарилась закатным солнышком, тем ярким желтым сиянием, в котором столько надежд, внушенных свежеумытым небом.

— Спасибо, Руженка, ты так заботишься обо мне… Если это место в библиотеке еще свободно, я бы его принял…

— Глазам своим не верю! Откуда ты время-то выкроил, чтобы отмахать такую даль, через полгорода!

Нечестно было бы отвечать на ее иронию своей: Мишь имеет на нее полное право. Мариан извлек из портфеля бутылку «Шато Мельник», из шелковой бумаги развернул букет чайных роз. На просветлевшем лбу Миши читалось изумление: вроде сегодня не мои именины и не день рождения — уж не собирается ли он просить моей руки?

— В чем дело-то? — довольно неуверенно спросила она.

— Сегодня я, ободрав уши, пролез через последние медные трубы госэкзаменов — один бог знает как, я почти и не готовился… Через три недели произнесу торжественное «Spondeo»[61] и получу свиток, а в свитке том будет написано, что за тобой ухаживает «д-р мед.».

— Мариан! — Мишь повисла у него на шее, подозрительно отвернув лицо, словно лук резала. — Да я еще счастливее тебя! А зачем букетик-то? — Она вытерла глаза. — Ведь его я должна тебе преподнести!

— А это за твое бесконечное терпение. Личность менее святая давно дала бы мне отставку за пять с половиной лет систематического пренебрежения…

Мишь пересчитала розы:

— За каждый год искуса по три штуки! При моей святой скромности — сойдет.

Но что я надену на твой торжественный выпуск? Сметать что-нибудь на живую нитку… Деньги займу у Руженки. Или у Пирка — он теперь у нас самый состоятельный. Хотя нет, у Пирка не попрошу. А то он просто купит мне платье… По собственному выбору! Самое дорогое и самое безобразное, какое только можно достать!

— Выпьем же за это! — Мариан собрался откупорить бутылку.

— Приносить в этот дом алкогольные напитки строго воспрещается! Наш новый комендант просто собака. Но пускай попробует помешать нам «обмывать» нового доктора, да еще какого!

— По расхожим представлениям — плохого. Недавно вижу на улице — люди столпились, кто-то кричит «доктора!», и я, олух, опрометчиво вызвался. На земле лежит человек без сознания, сердце работает, на инсульт не похоже— я просто не знал, что делать. А меня доверчиво расспрашивают, что с ним такое. Что мне оставалось? Я и ответил — в больнице, мол, выяснится… Единственное, на что я оказался способен, это вызвать «скорую»; но это сделал бы и старикан сторож с соседней автостоянки.

— Зато он, в отличие от тебя, не знал бы, что все соматические клетки многоклеточных организмов обладают идентичной генной системой — геномом, — торжественно продекламировала Мишь (ты, голубушка, просто прочитала краем глаза эту фразу в раскрытом на столе учебнике!).

Они чокнулись стаканчиками из-под горчицы; Мишь с удовольствием выпила свою порцию, словно простую минералку, и закатила глаза от наслаждения.

— Мишь, ты меня ошеломляешь! — Мариан многозначительно кивнул на тетрадку с надписью «Основы онкологии». — Уникальность моих процитированных тобой знаний сильно подкошена тем, что, кроме меня, сейчас все это знаешь и ты…

— А я никому не скажу. При одном условии: теперь, когда тебе уже не надо готовиться к экзаменам, ты будешь больше уделять внимания мне!

— Если б это зависело от одного меня — не сомневайся! — Он помолчал, сосредоточив взгляд на крошечных пузырьках, выскакивающих на поверхности вина; потом медленно поставил стакан на стол. — Однако у нас появился противник пострашнее моей учебы: действительная служба. Это теперь-то, через несколько лет после окончания последней в истории войны, вышагивать по плацу, как шут гороховый, в каком-нибудь Забытове на другом конце республики… Приветствовать по уставу ефрейторов такой, по словам Стейнбека, великолепно-бессмысленной, триумфально-нелогичной организации, как армия… Не повезло мне — те, кто годом младше меня, отбыли военную подготовку без отрыва от учебы. Понимаешь, что это означает для меня, когда наши исследования, — он трижды постучал по деревянной столешнице, — уже на верном пути? На два года выпасть из тележки — Мишь, да это, быть может, конец всей моей карьеры! Если ты еще не поняла, объясню: ни в чем ином не смогу я применить свои знания, кроме научной работы, у меня просто нет способности к практической медицине, это для меня скука смертная! Прописывать в каком-нибудь медпункте салицилку ревматическим старикам было бы для меня полной катастрофой!

Столь бурное излияние сильно озадачило Мишь. Кажется, я переборщил, на лице у Миши всегда точно написаны ее мысли, и нетрудно отгадать, что она думает сейчас: лечить больных — как может это быть катастрофой для медика?

Мишь медленно допила свой стакан.

— Да, про службу в армии я как-то забыла… А отсрочку до окончания ваших исследований тебе не дадут?

— После пятилетней отсрочки для учебы просить еще одну — об этом никто из господ в мундирах и слушать не станет, тем более что общенародная важность нашей работы для большинства из них — темный лес. Держу пари, многие из них понятия не имеют, что означает само слово «гематология»! И вообще, в тридцать лет ползать по-пластунски в грязи — и как я буду выглядеть среди восемнадцатилетних молокососов?

Мишь прошлась по комнате, бесцельно выглянула в окно, поправила криво висевшую картину.

— А что… что, если попросить моего отца? Подполковник медслужбы, конечно, невелика птица, но, может, у него есть знакомые — и одного я даже знаю: отец с ним на Дукле воевал, тот уже генерал. Давай съездим к папе вдвоем, а, Мариан? Ты, конечно, гораздо лучше меня объяснишь ему все ваши дела с лейкемией, и вообще… Не бойся, я не собираюсь выставлять тебя в роли жениха, папе такие вещи до лампочки. Да он и не знает тебя, у него и представления нет, что мыс тобой… в общем, предоставь это мне. Плохо только, Пирк работает теперь на другой дороге, не повезет нас зайцем, как в тот раз с Робертом Давидом… Я сейчас, правда, с финансами на нуле, ну да ты уж как-нибудь выдержишь расходы на дорогу, раз ты теперь «д-р мед.»!

Поехали. Черт возьми, я взрослый человек, притом не последний в поле обсевок — в типографии, поди, уже отпечатали мои визитные карточки с этим самым «д-р мед.», что же это я так робею перед каким-то доктором Михлом?..

— Чао, папа! А это Мариан, мой лучший однокашник… то есть мой будущий товарищ… тьфу, что я мелю: лучший товарищ по школе, раз как-то на переменке он залепил мне волосы пластилином, помнишь, никак не могли смыть, и вы тогда отстригли мне косу, так что я по крайней мере стала совсем современной…

— У Эммы отроду был дар сразу браться за нужный конец, — объяснил Мариану подполковник Михл (а чего объяснять, мне-то известно — такую словесную непринужденность Мишь будто от Пирка переняла!).

— Я очень хотела повидать тебя, папа, но не стану скрывать — мы явились еще и с другой целью. Говори, Мариан.

Захваченный врасплох, Мариан укоризненно посмотрел на нее: как это, выкладывать сразу, даже не познакомившись толком?.. Подумал, с чего начинать.

— Я уже несколько лет работаю в Институте гематологии, хотя был всего лишь студентом. Мне повезло — уже тогда меня подключили к коллективу, занятому исследованиями…

— Значит, у вас, по-видимому, есть талант. Мариан скромно пожал плечами.

— Еще бы не талант! — встряла Мишь. — Знаешь, с кем он сотрудничает? С самим шефом института профессором Мервартом, потом там один врач-специалист и один химик-фармацевт!

— Примите мое почтение, — проговорил подполковник. Мариан метнул на него взгляд — нет ли в этих словах

оттенка иронического превосходства старшего над младшим?

— Профессор Мерварт как бы только курирует нашу работу, предоставляя нам, в общем, полную свободу.

— Над какой же проблемой вы трудитесь?

— Злокачественное заболевание крови — ищем способ химическим путем воздействовать на гемоцитобласт, цель наша — создать и внедрить в практику новый препарат.

— И перспективы весьма многообещающи. — Мишь трижды постучала по дереву. — У морских свинок и собачек после лечения уже не бывает ни лихорадки, ни поносов…

— Если только искусственно вызванные заболевания у животных дублируют течение болезней у людей.

— Это, безусловно, не так, пан подполковник, полной аналогии, разумеется, не существует; но, к сожалению, в экспериментальной медицине мы можем опираться только на подобные опыты…

Доктор Михл кивал с несколько снисходительным выражением.

— При некоторых формах острой лейкемии мы достигли уже неплохих результатов. Предстоит самый решающий этап: начнем применять наш препарат при лечении больных в институтском стационаре.

Михл неторопливо приготовил сигару, закурил и с некоторым упреком посмотрел на дочь.

— Не понимаю только, чего в этой связи ожидаете вы от полкового лекаря, — с легкой самоиронией обратился он к Мариану. — Моя высокая специализация относится больше к области, наиболее актуальной в армии: потертости, отчасти венерические болезни, иногда — идиосинкразия к строевым занятиям, выраженная в форме симуляции самых разнообразных недугов. Еще меня теперь обязали обучать армейских самаритянок. Надеюсь, что при этом начальство исходило не из афоризма Бернарда Шоу, который сказал: «Кто умеет — работает, кто не умеет — учит».

А человек-то он довольно интересный и, кажется, не заслуживает того слегка пренебрежительного, скептического отношения, которое я обычно питаю к гарнизонным врачам. И Мишь в чем-то похожа на него: та же склонность к иронии, сходное строение лицевой части черепа, изгиб os orbitalis… И смуглый оттенок кожи.

— Так что, полагаю, вы не собираетесь испытывать ваш препарат в гарнизонном госпитале, если даже у нас и объявится, что мало вероятно, случай лейкемии. — Тут Михлу удалось выпустить в воздух отличное колечко дыма.

— Боюсь, пан доктор, тут недоразумение. Мы приехали к вам совсем по другому делу.

Опытным, подозрительным взглядом Михл провел по животу дочери — и успокоился. Мариан все не мог найти слова, и тогда заговорила Мишь.

— Если теперь Мариана призовут в армию, это будет означать, что в науке ему конец, — немного патетично произнесла она. — А отсрочки ему больше не дадут.

Подполковник положил сигару на край пепельницы, скрестил руки на груди — жест, не слишком обнадеживающий.

— Стало быть, если не ошибаюсь, пан коллега рассчитывает на переосвидетельствование.

От этого «пан коллега» у Мариана несколько сжалась душенька.

— А кстати, есть ли у вас причины жаловаться на здоровье?

— Мариан два с половиной года пробыл в концлагере! — воскликнула Мишь.

— И вынесли оттуда что-нибудь серьезное? Туберкулез, болезнь сердца, разрушенные почки или хотя бы серьезные осложнения после тифа?

Что это? Он мне подсказывает? Обмануть? Но ведь он сам врач, тут уместнее всего полная откровенность!

— При медицинском осмотре по моем возвращении из Ораниенбурга ничего такого у меня не нашли.

— Но тогда…

— Папа, да дело же не в том, болен он или нет, а в том, что такой шанс в науке для Мариана больше никогда не повторится! Через год-полтора работу закончат, и, даю голову на отсечение, закончат успешно. И если теперь Мариан на два года выключится… не может же он тогда рассчитывать на соавторство, пойми ты это!

— Это я понимаю отлично. Вопрос только вот какой: в чем пан Навара видит главный смысл работы — в том, чтобы помогать больным, хотя бы и безымянно, или в том, чтобы публично украситься успехом, званием, Почетной грамотой в рамочке на стене… Я, наверное, слишком старомоден, но с точки зрения врачебной этики важнее первое, то есть в данном случае сознание, что ты внес добрую лепту в это исследование.

— Прямо как проповедник! — не сдержалась Мишь. — А тебе в его возрасте не хотелось признания, у тебя не было честолюбия, желания добиться успеха? Знаешь, сколько вложил Мариан в эту работу собственных идей, как он трудился в поте лица, сколько ночей, сколько суббот с воскресеньями… по шесть часов кряду брать кровь у морских свинок или даже просто наблюдать за их поведением, вместо того чтобы отправиться гулять, в кино, на танцы!..

Ну, без такого натиска Мишь могла бы и обойтись; дочь, конечно, лучше знает своего отца — но что, если в нем говорит скрытая ревность к коллеге, к этому медицинскому эмбриону, младше его на тридцать лет? Сам же намекнул, что он, в сущности, обыкновенный полковой лекарь, не добившийся никаких успехов.

— Уважаю трудовой энтузиазм пана Навары, — отец Миши заговорил теперь почти так, словно Мариана тут и нету, — но вы ведь приехали ради другого.. — Наконец-то он повернулся к Мариану. — Вы хотите, чтобы я помог вам устроить переосвидетельствование, для которого нет других причин, кроме вашего нежелания нести действительную службу в армии, — нежелания, правда, мотивированного благородными побуждениями. Я рад вам обоим, но если вы приехали только для этого, то очень сожалею, что обратились вы не по адресу.

Да, голубушка, не задалась тебе поездка! Мариан глянул на Мишь чуть ли не со злорадным торжеством. И хотя говорить больше было не о чем, он все же не упустил случая заметить:

— Я хотел бы только немножко очистить себя от подозрения, будто главный мой мотив — нежелание пройти действительную службу. Мне же прежде всего жалко потерять два года самого продуктивного возраста человека. Ведь авторы многих открытий были очень молоды: Бантинг открыл инсулин в двадцать лет, Эрлих открыл клетки, производящие гормоны, еще студентом, Гельмгольц тоже еще учился в университете, когда опубликовал свой труд об энзиматической функции дрожжевого грибка…

Какие имена! Не переоцениваешь ли ты свой талант, парень? — читалось по лицу подполковника, но вслух он сказал иначе:

— Преклоняюсь перед вашими познаниями в истории науки и перед вашей здоровой самоуверенностью, но, к сожалению, не могу переступить через собственную тень я прежде всего солдат и, следовательно, волей-неволей на стороне армии. И от этого недостатка я уж никогда не избавлюсь. Кроме того, я убежден, что армия для молодого мужчины — нечто принципиально необходимое, потому что там он учится не только стрелять из винтовки и собственноручно пришивать пуговицы, но кое-чему более важному: способности приказывать и подчиняться. Большинство молодежи сейчас, после войны, видит в военной службе некий анахронизм, в убеждении, что войн никогда больше быть не может. Я, во-первых, не считаю это еще доказанным, а главное, уверен, что мужчина, не узнавший, что такое военная дисциплина, — лишь наполовину мужчина.

— Вот и все, — после неловкой паузы произнесла Мишь. — Ну, большое тебе спасибо, папа. Жаль только, что мы зря потратили две сотни на билеты… Видишь ли, до сих пор Мариан, как студент, получал в институте за работу всего шестьсот в месяц.

Мариан отрицательно покачал головой — мол, это к делу не относится; ему очень хотелось вслух напомнить Миши свой тайный принцип: ни у кого не проси одолжений и никому их не оказывай! — Ох уж это добродетельное, праведное поколение, вскормленное идеализмом! Зеленомундирник, маскирующийся белым халатом… Наверное, не сумел в жизни совершить ничего порядочного, вот и вынужден внушать себе ложную мысль, будто все, что он делает, порядочно; причем не только в своей профессии, но и в области этики… Приказывать и подчиняться… Да человек равно не создан ни для того, чтоб заставлять других, ни тем более чтоб других слушаться! Этим тысячелетним навыком люди только взаимно отравляют себе существование… Но объяснить все это товарищу подполковнику должен бы скорее Эйнштейн, а не я.

Так, но теперь и я выведу на огневую позицию свое орудие. Тебе угоден этический идеализм — получай! Ответить на недостаток доброй воли достойным поступком — значит сорвать триумф того, кто обнаружил бескомпромиссную принципиальность. Мариан встал, не отдавая себе отчета в том, что принял чуть ли не торжественную позу.

— Признаю ваши аргументы, пан доктор, и подчиняюсь. Но позвольте еще одну просьбу: хочу попросить у вас руки вашей дочери.

Мишь так и разинула рот, просто оцепенела. Подполковник Михл заморгал, тоже поднялся, загасил сигару в пепельнице.

— Не уверен, что не ослышался…

Но в ту же секунду судорога в Мишиных голосовых связках отпустила, и она выговорила одновременно с отцом:

— Я, кажется, ослышалась…

— Твердо надеюсь, что вы хорошо меня поняли. Мы с Эммой хотим пожениться.

Подполковник развел руками, как бы не зная, что с ними делать. Мариан краем глаза наблюдал за обоими; шок Миши проходил, краска вернулась ей в лицо, что опытным глазом врача заметил и отец:

— Ты-то разве не знала?

— Нет, как же, папа… Просто мы не хотели таким аргументом как-то повлиять на твое решение насчет злополучного призыва Мариана…

Мишь врала, как по писаному — она уже совсем оправилась.

— Я придерживаюсь мнения, что нехорошо вмешиваться в сердечные дела детей. Если вы любите друг друга — от всей души желаю, чтобы все у вас хорошо сложилось. И я рад, что продолжится традиция нашего рода— теперь уже и по прялке, и по мечу — и даже обогатится талантливым ученым, который вполне уравновесит мое армейско-лекарское ничтожество! — Отец обнял Мишь, пожал руку Мариану, потом положил ладони на плечи обоим. — А теперь попробуем раздобыть в этом богоспасаемом городишке хоть бутылку шампанского…

Мариан краем глаза наблюдал будущего тестя. Как-то ты, в свете наших родственных отношений, выкрутишься теперь из неприятного дела с переосвидетельствованием? Но Михл ни словечком не затронул эту тему. Коли раз сказал «нет» — его личная (а в данном случае и солдатская) гордость требует оставаться последовательным… И, говоря откровенно, это свойство моего будущего родственника мне даже импонирует.

Только когда уже прощались перед отъездом — все трое в несколько приподнятом настроении (шипучего оказалось две бутылки, да еще коньячку подбавили), подвыпивший отец невесты сказал:

— Ценю, Мариан, что ты — хотя я и обманул твои надежды — не только не хмуришься, но даже улыбаешься мне. Вообще запомни: выражение, которое ты надеваешь на свое лицо, имеет куда большее значение, чем то, во что ты одет… (Намекает на защитное сукно, в которое мне предстоит облечься?) — Только смотри, не руководствуйся этим принципом, когда Эмме захочется нового платья… Ну, всего вам, детки, — ни пуха, ни пера!

— Ох, Мариан, заключительная часть, твоего выступления перед папой — это был гол! — сказала Мишь, когда поезд тронулся. — Если б я не сидела на стуле, свалилась бы с ног!

— Надеюсь, это не был удар ниже пояса.

— Кого в свидетели позовем?

— Один — бесспорный: Роберт Давщ! Да у него сердце разобьется, но вслух этого не сказала.

— Ах, Мариан! — Мишь со счастливым видом даже подпрыгнула на мягком сиденье — отец великодушно купил им обратные билеты в первом классе, не совсем логично обосновав это тем, что сам, при служебных поездках, имеет право на мягкий вагон. — Я, кажется, в жизни еще не ездила в мягком! Только лучше бы он дал нам эти деньги…

— Денег у нас теперь будет — ого! Дай только получу красный картонный цилиндр со свидетельством, а к нему докторскую зарплату! Сколько, думаешь, будут мне платить — четыре тысячи или пять?

— А что мы купим, Мариан? Можно начать с просторной виллы, и чтоб камин в огромном холле…

— Согласен. А несколько дней после свадьбы, пока подыщем такую, перебьемся в моем общежитии. И на деньги, что сэкономим на оплате твоего общежития, купим автомобиль. На первое время — «тюдор», пока не наклюнется что получше. Мне бы хотелось «альфа-ромео».

— Идет. А в вилле, перед камином, на полу будет много медвежьих шкур и дубовая лестница на второй этаж, а с галереи вокруг холла — двери в спальни для гостей, как у Камилла в его бывшей асьенде у озера.

— Только будем надеяться, что кончим не так, как он,

— Но перила лестницы должны быть гладкие, с закругленным концом, чтоб мне скатываться по ним верхом. Прямо в свою амбулаторию.

— Постой, Мишь, а ты не проспала Февраль?

— Ну ладно. Найду себе место в госпитале. Буду теперь работать как лошадь — ухо, горло, нос.

Мариан вдруг стал серьезен. — Послушай-ка, нареченная моя, я не хочу, чтобы ты училась дальше!

Мишь сделала круглые глаза. Или я ослышалась?

— Не понимаю.

Мариан повторил свои последние слова.

— Как? Почему?!

— Научный сотрудник вполне прокормит жену, тем более что свою часть работы над цитостатиком я собираюсь опубликовать как кандидатскую диссертацию. Смотрю: зубришь ты чуть ли не ночи напролет, все силы вкладываешь в учебу — а признайся положа руку на сердце: дело-то у тебя не шибко продвигается! И даже вообще не двигается. Не так давно ты снова срезалась, на сей раз по гигиене. Видимо, талант у тебя совсем в другой области.

Смесь самых противоречивых чувств стянула ей горло, парализовав голосовые связки: изумление, обида, негодование и к собственному ее удивлению — вдруг еще и коготок неуверенности: а не принесло ли мне это предложение Мариана некоторого облегчения? Но все же — нет, это неслыханно, Мариан с ума сошел…

— Бросить учебу за три семестра до окончания?.. Почему ты не высказал этого папе? Тот бы ни за что с тобой не согласился!

— Именно поэтому — я и так достаточно возмутил его тем, что не хочу в армию.

— Но как ты себе это представляешь? Что я буду делать дома?

Он успокаивающе сжал ей руку.

— У тебя столько других интересов, и к ним — куда больше данных…

Поезд прогрохотал по стрелкам, Мишь рассеянно посмотрела в окно, но даже не заметила названия станции. Наука, как и искусство, — ревнивая любовница, — вспомнила она слова Мерварта, которые однажды привел ей Мариан. Они не хотят делиться ни с кем и ни с чем; если у мужчины действительно настоящий талант— все равно к чему, к поэзии или к бактериологии, — неважным он будет мужем и отцом… Но что мне делать, если я его люблю?!

— Слишком сильная это петарда, Мариан, не требуй от меня ответа сразу. Впрочем, думаю, через несколько дней ты отступишься от своего предложения, которое мне кажется абсурдным… Сигареты есть?

— Ты куришь?

— Да нет. Но сейчас мне нужно закурить.

Мариан кинул взгляд на табличку у дверей купе — «Для некурящих» — и дал ей огня.

Крчма поймал себя на том, что с нетерпеньем ждет Камилла. Старею, видно, в детство впадаю: где она, грань между эгоизмом и желанием кому-то помочь? Сдается, «широкая душа», которую мне приписывают мои питомцы, в последнее время изрядно сузилась, измельчала, и я постепенно опускаюсь… Сделать доброе дело и ждать за это награды— просто срам! Ладно бы, если б я думал только о том, как просияет лицо Камилла, но навлекать на себя его вечную благодарность?! С другой стороны, я в ней вовсе не нуждаюсь — так в чем же дело?

— А ты похудел, мальчик, — встретил Крчма Камилла и повел его в свой кабинет.

— Руженка предрекает, что в армии я похудею еще больше.

— Стоп, я, кажется, отстаю от событий! Что у тебя с Руженкой, и при чем тут армия?

— С Руженкой у меня ничего нет, хотя…

— …она-то против этого не возражала бы — знаю.

— Мы просто друзья. Она помогла мне устроиться на работу в Центральной библиотеке.

Мои дети уже обходятся без меня, с легкой меланхолией и с крошечной занозой ревности подумал Крчма. Когда-то я подыскал место библиотекарши для Ружейки, а она за моей спиной нашла себе кое-что получше. То место я мог предложить Камиллу— а его туда устроила Руженка… В таком случае я-то им на что?

— А армия?

— Через две недели призываюсь, разумеется, рядовым. Поскольку у господ военных в делах порядка нету, они и проморгали, что меня давно выперли из университета, и дали мне отсрочку на целых пять лет — как, например, полагалось бы Мариану. Только его-то уже никакие отсрочки не волнуют.

— Не понял.

— Мариан раз и навсегда отделался от армии.

— Нынче, видно, день сплошных сюрпризов. Как это ему удалось?

— А он этим не похвастал. Думаю, помог Мерварт или кто-нибудь еще. Хотя бы его будущий тесть.

Крчма даже заморгал: я не ослышался?

— Кто?

— Подполковник медслужбы Михл.

— Стало быть, наконец-то из этой тучи пролился дождик, — не сразу проговорил Крчма, и голос его звучал глуше обычного. — Я рад…

Вот теперь я обманываю и себя, и Камилла. Нет, себя — нет: обман предполагает, что ему поверили. Но чего же другого можно было ожидать? Не Мариан, так кто-нибудь другой… Не желал же ты, чтобы Мишь из пиетета к нашей тихой дружбе, в которой с ее стороны очень мало того, что сверх дружбы (и зачем думать о том, что в этой дружбе есть сверх с моей стороны?), ~ чтобы она осталась старой девой? И все же что-то теперь изменится, и так мне и надо: в одном поцелуе, когда я вернулся с Ривьеры, конечно же, нет ничего серьезного… а все же он не должен был иметь место. Нельзя, правда, помешать птицам летать над твоей головой, но можно не позволять им вить гнездо у тебя на голове и выводить птенца — синюю птицу счастья. Такие глупости в известном возрасте — преступление. Две параллельные линии — разве не противоречит здравому смыслу тайная надежда, что они когда-нибудь пересекутся? Достаточно малейшего отклонения, и они разбегаются все дальше друг от друга, причем одна из них — линия Миши — устремляется к радостной вселенной будущего, а моя… скорее всего, к небытию.

— Стало быть, девчонка выходит замуж, — Крчма вернулся к действительности, так и не стерев с лица отсутствующего выражения; понял, что бесцельно повторяется. — А ты покидаешь нас на два года…

— Два года жизни! — вздохнул Камилл. — Рад, что Мариан их не потеряет, и очень ему завидую. Не тому, что он избавился от действительной, а тому, что есть у него столь веский повод от нее избавиться. Мое положение порой просто угнетает меня: топчусь на одном месте, отстаю от других, никак не расширяю свой кругозор — объем моих знаний не увеличивается…

А Крчма сдерживал радостное нетерпение — оно как бы уменьшало странное расстройство чувств, вызванное известием о предстоящей свадьбе Миши. Сказать Камиллу прямо сейчас? Нет, успею еще. Скольких усилий стоило это мне, сколько беготни, преодоления себя (не выношу я роль смиренного просителя!) — так есть же у меня теперь право немножко продлить свою радость!

— Важно, что ты от знаний ждешь: не переоцениваешь ли ты роль того, что называешь знаниями} Мне известны люди весьма поверхностные, которые удивительно много знают. Ходячие энциклопедии — а в сравнительно несложных жизненных ситуациях совершенно теряются. К чему тогда накапливать запасы знаний?

— В мои годы, пан профессор, вы наверняка тоже стремились получить максимальное образование. — На лицо Камилла опять легла тень обиды.

— А что тебе мешает стремиться к тому же? Вообще, думаю, знания — это средство, а не цель. Смысл образования — не только «знать», но и «действовать», уметь всегда и во всем занять свою позицию, а для этого не нужно никакого академического звания.

— Но у Мариана оно есть! — вырвалось у Камилла, Ага, вот оно в чем дело… Тяжелая зависть — только этого тебе не хватало!

— Стремление знать все… Лишь очень мелкую душу знания раздувают гордостью. Среднего человека они, возможно, приводят в восхищение, но настоящую личность они, скорее всего, подавляют, и это известно еще со времен Сократа. А впрочем, где написано, что у тебя уже никогда не будет возможности бороться за столь желанный диплом?

— Да, но где гарантия, что я окажусь способным учиться сызнова, если мне это даже милостиво когда-нибудь разрешат? Счастлив Мариан — он как специалист растет рядом с крупным ученым. На философском факультете я, правда, не встречал величины, подобной Мерварту, но тем не менее чувствую, до чего не хватает мне высшего образования. Я мог бы, к примеру, раздобыть записи лекций и проходить курс, так сказать, нелегально. Но невозможно восполнить то, чего как раз и нет в сухих записях: живого слова лектора, неких профессиональных штрихов, уловленных сверх лекций из опыта того или иного ученого, одним словом, прямого контакта с крупными личностями. Иной раз я подозреваю, что вы — последний человек с большой буквы, от которого я перенял кое-что нужное для жизни.

— Твои слова, правда, льстят моему тщеславию, но должен тебе сказать: ступай-ка ты в болото, парень! Парки одарили тебя в колыбели тем, чего ты, быть может, и не заслуживаешь: талантом! Учителем таких людей должна быть сама жизнь, сама природа! Понятно, каждый из нас выучился сначала от кого-то правописанию, прежде чем сочинить свое первое любовное письмишко; но взрослому человеку, чтобы принять чужую мудрость, прежде всего необходимо работать самостоятельно. Так-то, Камилл. И об этом должен ты помнить в первую очередь, когда садишься на Пегаса.

— Вот теперь я что-то вас не понимаю, пан профессор.

— Прочитал я твой концлагерно-спиритуалистско-психоаиалитически-экзистенциалистский опус, то есть то, что ты называешь его первой частью. Полагаю, ты показал мне его не для того, чтоб я похлопал тебя по плечу; кое за что я могу тебя похвалить, но в других случаях мне просто хочется избить тебя.

На лице Камила отразилось смущенное напряжение.

— Угадал ли я, что наша безмерно начитанная Руженка Вашатова рекомендовала тебе для образца что-то из зарубежной литературы?

Камилл нерешительно кивнул.

— Ничего не имею против, если молодой автор хочет учиться у более опытных, но заимствовать готовые мысли вовсе не обязательно.

— Честное слово, не понимаю…

— Ну слушай, например это: «Голый человек: я ничто, и нет у меня ничего. От мира я неотделим, как свет, и все же изгнан из мира — как свет. Как свет, скольжу по поверхности». Не помню, где я это уже читал и читал ли вообще. Но безошибочно чувствую: это заимствовано. Довольно ловко, признаю. Но, сынок, эта фраза, написанная впервые, была литературной — однако разом перестала быть ею, когда ты пересадил ее из оранжереи экзистенциализма на свою, чешскую, навозом удобренную грядку. В ней — не твое дыхание, не твой голос, понимаешь? И если будешь подгонять под нее все остальное — получится не голос, а фальцет.

— Но я и в мыслях не имел…

— Тем хуже. Есть писатели, чьи книги — сплошь примеры чужого вдохновения, а они об этом и не подозревают. Но такие произведения — не литература, хотя их и не отличишь от литературы. Понимаешь ты разницу?

— А вы не допускаете идентичность творческого вдохновения?

— Не петляй, Камилл. Вопрос для тебя серьезный, если ты в самом деле хочешь стать писателем. Сам должен чувствовать, что можно, а что нет. Например: «Сознание, что он дошел до крайних пределов несчастья, при-дало ему странное спокойствие». Это тон экзистенциалистов, но — почему бы и нет, в этом есть нечто общечеловеческое. Но вот это: «Мир — побочный продукт нашего отчаяния». Звучит как символ веры свихнувшегося интеллигента, желающего эпатировать публику. В твоей голове, в твоем сердце такое попросту не могло родиться. Как ты мог написать такое?!

— Эпатировать хотел, — вяло ответил Камилл, не глядя ему в глаза.

— Когда набираешь слишком много от чужих мозгов, свой по необходимости съеживается — надо же место освободить…

Крчме стало вдруг жалко Камилла — и так довольно пострадал, и не совсем по своей вине, а я — за что я, в сущности, мщу ему, да еще говорю с ним таким тоном? За весть о свадьбе Миши и Мариана? Или я таким образом взимаю аванс за новость, которую прячу для него в рукаве? Но если мое участие в его судьбе должно иметь какой-то смысл — тогда только искренность! Все другое лишь повредит нам обоим.

— На свете всегда имело большее значение то, до чего доходишь собственным умом; тогда это оставляет в твоем мозгу след, который поведет тебя и дальше. Человеку искусства не нужны посредники: если я хочу увидеть луну, то смотрю в небо, а не в лужу.

В комнате наступила тишина. И в этой тишине в нем зародилось недовольство; недовольство не этой откровенной, без околичностей, проповедью, а тем, что он снова поддался искушению проповедовать. От этого порока, видно, уже до смерти не избавлюсь…

Через закрытую дверь доносились торжествующие крики попугайчика, составлявшего весь интерес в жизни несчастной Шарлотты. Крчма ощутил внезапный холодок— между ним и Камиллом опустился занавес разобщенности. — После всего сказанного хочешь послушать еще мелкие замечания?

— Конечно, пан профессор, — хрипло проговорил Камилл, и впервые за все годы, что он его знал, Крчма увидел в серых глазах бывшего ученика полную отчужденность. Так… Вот и момент, когда я могу выложить припрятанный для него сюрприз, не опасаясь, что он кинется мне на шею, что было бы мне крайне тягостно.

— Разговаривал я тут с деканом философского факультета, — словно о какой-то незначащей вещи, самым будничным тоном, на какой только оказался способен, заговорил Крчма. — И с председателем факультетской парторганизации. Подай заявление: когда отслужишь в армии, тебя снова примут.

— Вы шутите, пан профессор…

— Ничуть. Иногда и я говорю вполне серьезно.

— Я… я не могу опомниться! Как вы добились такого чуда? Не знаю просто, как вас благодарить…

— Почему меня? Для этого понадобился и отзыв твоего бывшего шефа Мерварта; так что это, скорее, его заслуга…

Встреча через десять лет

Столы в виде подковы под большой пышной люстрой, черное пианино в углу, панно с видом Праги кисти Шетелика, два олеандра у широкого окна — вот и еще пять лет прошло, а все вещи точно там, где и ожидал их увидеть Крчма, и это почему-то успокоило его. Идеи и люди пускай меняются, устремляясь вперед, как носители прогресса, а вещи лучше пускай остаются на своих местах, как своего рода признак надежности и постоянства.

Быть может, потому, что его собственных два основных свойства называются «надежность» и «постоянство» — в смысле верности.

Сегодня пану Понделе и в голову не приходит робко примащиваться в конце стола: его присутствие стало уже традицией, и школьный служитель, сидя рядом с Крчмой, по старой привычке вытягивает свою жилистую шею из воротника, будто он его давит; но на сей раз это происходит от польщенной гордости. Заметив взгляд Крчмы, пан Понделе объясняет:

— В церковь я не хожу, а после последней встречи только два раза надевал этот черный костюм. Раз на похороны племянника, пограничника — он пал у Квильды в перестрелке с американским шпионом; а второй раз — на выпускном вечере моей снохи Элишки, она нынче зубной врач в Лоунах.

Официанты разнесли аперитив, Камилл выждал, когда за ними закроется дверь, оглядел собравшихся — не хочет ли кто взять слово, никто не вызывался; тогда, подхватив свою рюмку, поднялся он сам.

— Когда-то мне поручали говорить от имени нашего восьмого «Б» — и вот, хотя на этот раз класс ничего мне не поручал и хотя после нашей последней вечеринки многое изменилось, я беру на себя смелость продолжить эту традицию сегодня и первым долгом приветствовать наших дорогих и милых гостей — пана профессора Роберта Давида и пана Понделе… — Это были почти те же слова, что и пять лет назад. — Поскольку же наша юбилейная встреча совпала с круглой датой в жизни пана Понделе, хочу от всех нас пожелать ему крепкого здоровья, как можно больше радостей, когда он уйдет на заслуженный отдых, и чтоб в следующие шестьдесят лет рыба у него клевала с первого же захода…

Мишь, как уже повелось, извлекла букет цветов, спрятанный до того момента, и под шумную овацию, в паре с Камиллом, торжественно преподнесла растроганному школьному служителю.

Потом Камилл прочитал письма тех, кто жил вне Праги и не мог приехать, одни из-за неотложных служебных дел, другие из-за дальности расстояния. После этого он в каком-то смущении обвел взглядом сидевших за столом и проговорил:

— Еще среди нас нет Ивонны и нашего одноклассника Дитриха — но он не занят, и в отпуске ему не отказали, притом он даже письменно не извинился…

— Что хочет этим сказать мальчишка Герольд? — наклонился к Крчме пан Понделе.

— Мальчишка Герольд хочет этим сказать, что Дитрих бежал из республики, — ответил Крчма полным предложением. — Хорошо еще, таких дураков мало…

Перед ним всплыл образ долговязого парня с усиками; у Дитриха была какая-то болезнь глаз, и он часто носил темные очки.

— От кого бы я скорей ожидал такого, так это от мальчишки Герольда, — заметил пан Понделе. — Такая известная кондитерская фирма, прямо золотое дно, — и на тебе!..

Крчма пошевелил рыжими усами.

— Нет, нет, Камилл так со мной не поступил бы… — Осекся: почему со мной? Пожалуй, я кажусь своему соседу весьма самонадеянным субъектом — говорю о Камилле будто о родном сыне… — А теперь представьте, кум, ведь я Дитриха встретил за несколько дней до этого, и парень без зазрения совести советовался со мной, дескать, что я скажу, если он навострит лыжи?!

— Скажу так: ваши бывшие ученики чертовски вам доверяют.

— Ля это называю чертовской наглостью.

— Что же вы ему ответили?

— Ответил — пускай немедленно выбросит эту дурь из головы. Потому что идиотские мысли — вроде незваных и очень неприятных гостей. В их появлении нашей вины нет, но по тому, как мы их примем, они или сразу поймут, что к чему, или уж начнут посещать нас все чаще и чаще. О чем сегодня раздумываешь, то завтра и сделаешь. И станешь несчастным человеком.

— Он, поди, через свои черные очки видел тут вокруг себя одно зло.

— Зло подстерегает человека прежде всего в его собственных поступках: вокруг него оно бывает редко.

— Это вы хорошо сказали; недаром мальчишки прозвали вас Проповедником.

— А толкуют, будто к старости люди становятся робкими, вы же чем старше, тем смелее, пан Понделе!

На самом деле Крчме было очень хорошо рядом со стариком: за эти десятилетия они узнали друг друга насквозь. Знакомство их тянется еще с действительной службы в армии, когда капрал Понделе по какой-то причине взялся опекать новобранца Крчму, не подозревая, что в свое время встретится с ним в одной и той же школе. И вообще тихую привязанность простых честных людей Крчма всегда предпочитал благосклонности начальства (которой его все равно никогда не удостаивали).

Вдобавок он понял теперь, что пан Понделе каким-то способом снял с него странную тревогу, которая охватила его сегодня вечером, когда он надевал свой темный костюм; было при этом у него такое чувство, как если бы он собирался чуть ли не на суд. Откуда она взялась, эта робость— от преувеличенного чувства ответственности?

Причина этого, скорее всего, мое странное отцовство. Отец по крови не чувствует на себе такой ответственности — он воспринимает ребенка как часть самого себя; это ведь его собственная плоть и кровь, не испытываешь же чувства ответственности, скажем, перед своей рукой — на нее распространяется только инстинкт самосохранения. А для приемного отца каждый поступок ребенка приобретает невероятную значимость; разве нет у меня горького опыта, когда погиб Гинек — и якобы по моей вине?

Странное дело: когда я шел на первую нашу вечеринку, испытывал нечто подобное — но ведь за эти пять лет столько изменилось!

Пан Понделе, вглядываясь в лица сидящих за столом, сильно вытянул шею и даже слегка приоткрыл рот. Мишь, сидевшая через угол от него, заметила его ищущий взгляд.

— Боюсь, Ивонна не подоспеет и к черному кофе, — сказала она.

Понделе в удивлении откинулся на спинку стула, взглядом спрашивая у Крчмы объяснения.

— Вы же хотели спросить, пан Понделе, куда это опять запропастилась «девчонка Ивонна»! — объяснила сама Мишь.

Понделе, растерянно кивнув в подтверждение, предпочел, однако, отодвинуться от Миши.

— Далековато от нас Ивонна, — продолжала та. — Тысяч девять километров… В Сан-Диего она, в Калифорнии— если не в самом Голливуде.

— То-то я подумал, тут что-то не в порядке, коли ей так долго не требуется от меня никаких услуг! — пробормотал школьный служитель. — Голливуд! Вот как схожу в кино на ее фильм — всем стану говорить: эта артистка, что так славно сыграла главную роль, хаживала, бывало, ко мне за стаканом молока на полтину, в белых носочках да сандаликах! — Он нагнулся к Крчме. — У нее и. тогда уже глаза были такие бедовые — я всегда подозревал, что девчонка добром не кончит…

В общем смехе (которым автоматически награждались все бонмо Понделе независимо от их качества) Крчма расслышал как бы предводительствующий хохот Руженки.

— А теперь поднимите руки, кто уже женат или замужем! — внезапно скомандовал он, шевеля бровями.

Четыре пятых присутствующих подняли руку; одна рука, с золотым браслетом поверх рукава блузки, нерешительно опустилась. Но глаза у Крчмы были, как у рыси:

— Кто это там сзади такой непоследовательный?

— Славка не уверена — разведенным тоже поднимать? — пояснил Пирк.

— Прямо попущение божье после этой войны: на прошлой вечеринке она еще и замужем не была! — высказался Понделе.

— А у кого есть дети? — крикнул опять Крчма. — Ну, поднимайте же руки!

Рук поднялось довольно много; но Крчме показалось что-то не так, он снова пересчитал, после чего грохнул своим басом:

— Это что такое?! На двоих больше, чем женатых! Только спусти с вас глаза — и вся ваша нравственность тю-тю!

Он перевел взгляд на Руженку. У нее не рука поднялась, а кровь бросилась к горлу — Руженка смеется шуткам соседей, но что-то больно громко… Через год ей тридцать — правда, по нынешним временам шансы у нее еще есть, хотя несколько истеричное поведение как бы заранее определяет ее участь — остаться старой девой… Уже и теперь временами у нее и реакция-то какая-то кисловатая: когда Мишь предложила написать письмо той, кто дальше всех из отсутствующих, все одобрительно зашумели, только Ру-женка высказала сомнение: мы ведь и адреса-то толком не знаем… При этом она тайком поглядывала через стол на Камилла, а тот никак ей на это не отвечал.

— А что, если б Камилл прочитал нам кусочек из своего нового произведения?..

Сидевшие поближе неуверенно поддержали Руженку, Камилл явно смутился, стал невнятно отнекиваться, и Крчма мысленно покачал головой: неужели Руженка не знает, как обстоит дело с его «творческими успехами»? Или за те два года, что Камилл пробыл в армии, она уже забыла? А может, просто слишком быстро выпила свой бокал, что всегда снижало ее способность рассуждать?

— Оставь его в покое, видишь, у него и портфеля с собой нет, — выступила в защиту Камилла Мишь.

— Какого портфеля?

— Того, в котором он носил свои стихи! — ответил кто-то с легким оттенком злорадства.

Эх, милая Мишь, опять тебе — как бывало часто — не удалась попытка кому-то помочь, подумал Крчма. Взор его так и тянулся к ее смуглому лицу, к неизменному прямому пробору в волосах; она сидела рядом с Марианом, не отрывая от него преданных глаз.

— Как по-вашему, будут счастливы эти двое? — Крчма повернулся к Понделе, незаметно кивнув на молодоженов.

— Как сказать, — служитель допил свой бокал, чья-то рука тотчас снова наполнила его. — Насколько я знаю Мариана, семейное счастье ему вроде и ни к чему, а что до Миши — так ее счастье ни к чему вам…

— Наблюдательны вы, кум, только здорово все упрощаете…

Грубоватость и проницательность этого деревенского горожанина без следа смыли непостижимую взволнованность Крчмы и вернули ему трезвость суждений.

Кум Понделе несправедлив ко мне: я ведь желаю Миши всяческого счастья, ради него готов отдать даже ту малую радость, какую мне доставляет ее присутствие. Потому что, кроме этого, я не дал ей ничего… Или — дал хотя бы уверенность в том, что кто-то желает ей добра? Как знать…

Я хотел, чтобы взрослую свою жизнь она построила, опираясь на свою способность к игре, сделала бы игру серьезным делом — она же, следуя именно своей способности к игре, избрала серьезную науку, медицину, то есть Мариана, — а этот фундамент, — учитывая обстоятельства, весьма ненадежен… Но выглядит Мишь вполне довольной, стало быть, хорошо, что она не послушалась моих советов. Видно, миновало для нее время игры в куклы, и теперь ей нужна самая трудная игрушка в мире-живой ребенок… что вполне понятно с биологической точки зрения.

Крчма машинально отодвинул букет Понделе, чтобы лучше видеть молодую пани Наварову. Но школьный служитель желал, чтобы букет стоял прямо перед ним — пускай все видят, кому воздали честь, тем более что это были первые в его жизни цветы, поднесенные ему лично.

— Этот букет напомнил мне кое-что, — заговорил Понделе, чтобы замаскировать свой жест. — Не знаю только, решусь ли рассказать — десять лет прошло, а тут сидят все доктора да ученые…

— Решитесь, пан Понделе! — закричали ему. — Мы уж и так заждались вашей «историйки»!

Как и пять лет назад, служитель сперва подумал, потом обрядно поднялся с места.

— Мальчишка Камилл и девчонка Мишь всегда прятали у меня букеты, один в конце учебного года, другой на святого Франтишека. Я держал их в тазу с водой до нужного часа, словно рождественского карпа. Ясное дело, букет они преподносили пану профессору в начале его урока, чтоб он в честь своих именин никого не спрашивал, — это я о пане Крчме говорю, чтоб недоразумения не было…

В зале воцарилась веселая тишина; Руженка устроилась поудобнее в ожидании, и под столькими парами глаз пан Понделе от волнения заговорил более изысканным слогом.

— Однажды, кажется, это было уже в восьмом классе, урок пана Крчмы близится к концу, а букет все мокнет в тазу, и ни Камилла, ни Миши нет как нет! Неужто забыли? Тут я решаю дать звонок минутой позже да с букетом в руке направляюсь к восьмому «Б». Каково же мое удивление, когда Камилл с шипением гонит меня из класса! «Да разве вы, шут вас возьми, не помните, что нынче вовсе не день святого Франтишека?! И если вы так все перепутали, будьте добры, отнесите букет куда надо, на квартиру пани Гроудовой, которая лежит дома больная». Это значит, букетик-то был для больной бывшей нашей ученицы. Да, всегда у нас был рыцарь каких мало!

— Эмма Гроудова, в девичестве Трейбалова, — это та чернявая красотка, классом старше нас, мы еще на переменках пялили на нее глаза, как на святую деву? — удостоверился у Камилла сосед Руженки.

— Положим, не очень-то как на святую, — возразил Пирк. — На нее даже первоклашки глазели с греховными помыслами!

— Не перебивай пана Понделе! — покраснев, крикнула Руженка.

— Звоню к Гроудам, открывает мне пожилой мужчина. Дома ли его дочка, спрашиваю. Глаза выпучил. Кто, мол, это моей супруге посылает?! Заметил конвертик с записочкой и с не очень-то приветливым видом плешь свою огладил…

— Какой это Гроуда — не был ли он редактором в журнале «Младе ревю»? — раздался голос с конца стола.

Во время рассказа пана Понделе Камилл все больше приходил в замешательство. Робко глянул он на своих визави, как бы преодолевая что-то в себе.

— Вот вам и причина, почему меня никогда не печатали в «Младе ревю». Да, не очень-то везет мне с протекцией, — добавил он с горькой усмешкой.

Пан Понделе опустился на место, его скромную «историйку» наградили аплодисментами, не шевельнулась только одна пара рук — Гонзы Гейница. Он глянул через весь стол на Камилла, слегка побледнел, втянул в плечи тонкую шею. Протекция… Как бы убегая от этого слова, Гей-ниц склонился к бокалу, но лишь слегка пригубил.

Крчма невольно наблюдал за Камиллом. Не так давно с героической самоиронией тот сознался, что ему с самого начала страшно хотелось увидеть свое имя напечатанным под стихотворением или рассказом. «Не очень-то везет мне с протекцией»… А везло ли тебе, приятель, в других делах?..

Не слишком удачный брак — скорее брак по необходимости, разорение родителей, низкооплачиваемая работа, прерванная учеба, прежние неудачи с опытами в литературе— действительно ли это следствие дискриминации по политическим мотивам, как думает он, или тут причина в другом? Вряд ли кто по чистой случайности становится, так сказать, жертвой коварства судьбы… Поменьше бы ему авторского самомнения, тогда б наверняка и жить стало легче.

— Иметь талант — еще не благословение, — наклонившись к соседу, Крчма головой показал туда, где, рядом с Марианом и Мишью, сидел Камилл, храня на лице неосознанное выражение обиды, смешанной с высокомерием,

— Но он достойно несет свое несчастье — и несет его с удовольствием!

А Камилл и правда выглядит интересно: грубая простота солдатской формы выгодно подчеркивает его несколько поблекшую одухотворенность. Это заметил не один Понделе, а, кажется, и все «девочки», судя по тому нарочитому оживлению, с каким они то и дело к нему обращаются. Все — кроме Миши, разумеется. Мишь, по-моему, сейчас как раз вызволяет Мариана из какой-то неловкости.

Дело в том, что кто-то из «мальчиков» подошел к Маниаку с «Медицинской газетой» в руке.

— Черкни мне здесь пару слов, пускай у меня будет автограф знаменитого одноклассника!

Вот как, а Мариан и не заикнулся мне, что опубликовали его статью!

Мариан хотел отделаться шуткой, отрицая свое значение, но товарищ не отставал. Мариан в замешательстве посмотрел па него:

— Извини, приятель, мне очень стыдно, но… Тот все не понимал.

— Да Кмоничек это! — шепнула мужу Мишь.

— По имени Йозеф, — добавил обиженный проситель автографа; отходя к своему месту, он оглянулся на Мариана с каким-то разочарованным удивлением.

И тут, кажется, впервые увидел Крчма, как лоб Мариана чуть покраснел. Со мной такого не могло бы случиться, подумал Крчма, а Мариан… И всего-то через десять лет! А ведь учеников у меня — тысячи…

— Ну что, друзья, потанцуем? — обратилась ко всем Мишь, желая замять эту маленькую неприятность, которую, к счастью, заметили лишь два-три человека.

Времена меняются: если пять лет назад Пирк вытащил из футляра свою облупленную гитару, то теперь кто-то поставил на столик для посуды новинку, за которую молодежь готова была продать свое первородство: магнитофон.

«Девочки» покружились с обоими почетными гостями, только на сей раз Крчму первой пригласила Руженка. Не удивительно, что на первый танец Мишь предпочла собственного мужа, мелькнуло в голове Крчмы, но он тотчас мысленно оборвал себя: что дает тебе право хоть на каплю задетого самолюбия?!

Гейниц встал — наверное, хочет уклониться от танцев. Поразительно: наши банкеты приобретают уже характер какого-то обязательного ритуала, вот ушли мы на пять лет вперед, а сценарий все тот же… Только актеры немного изменились, и внешне, и внутренне; например, бурное веселье Руженки во время танца становится чуть ли не болезненным, а по Миши видно — хоть она так же сердечна, как всегда, — что все ее существо поглощено Марианом.

А Гейниц, обходя стол, опять так же, как и пять лет назад, погромыхивает карманной шахматной доской с фигурками. Но кто же захочет сейчас заняться столь отрешенной от жизни игрой? Вот он подошел к Мариану. Быть может, неожиданно остроумное предложение — взять реванш за ту, пятилетней давности, партию — несколько сбило с толку задумчивого Мариана, или его душа куда сложнее, чем я полагал, и не заслуживает однозначного суждения; как бы там ни было, Мариан встал и проследовал за Гейницем к дальнему концу стола.

И великодушие Мариана не изменило ему за эти пять лет: полчаса спустя Гейниц с победным видом вернулся на свое место. Его тонкие просвечивающие уши немножко оттопыривались, на бледном лице сияло счастье от сознания, что он хоть в чем-то выше своих однокашников с дипломами и всеми предпосылками для успешной карьеры.

С магнитофонной ленты зазвучал вальс; нет, этот танец уже не для послевоенной молодежи. Некоторые кавалеры вернулись к своим рюмкам, один Камилл молча и упрямо кружится в вальсе — более уверенно, чем его партнерша Руженка. И был в этом какой-то героизм, вернее, самоистязание — словно он сам подливает последнюю каплю горечи в свою и без того уже полную чашу.

Похоже; что каждое пятилетие выдвигает на первый план моих забот кого-то одного из усыновленных мною; в прошлый раз то была Ивонна, теперь, пожалуй, следует назвать моим Камилла. Причем с богатой перспективой… И снова, впервые после долгого времени, Крчма ощутил нечто вроде горделивого удовлетворения: Камилл вернется в университет и тогда, будем надеяться, получит новые шансы повернуть свою жизнь к лучшему, даже в своих собственных глазах, — и все это подготовил я!

Но это единственное, что я мог ему дать как отец. Большего я дать не сумел. Не удалось мне, например, убедить его, что душевный разлад — вовсе не источник вдохновения, а сплин — не талант… Ах, этот мой вечный меланхолик Герольд… Но что я, человек, в сущности, бесталанный, знаю о таких вещах? Быть может, мучительная неуверенность и есть неизбежный побочный продукт истинного таланта…

Если доживу — кто-то из моей Сердечной семерки станет моим к следующей встрече через пять лет?

III. Расставания

В первом же цветочном магазине на пути с вокзала Камилл купил букет роз. Строго говоря, это Павла должна бы встречать его, вернувшегося с военной службы; но вряд ли она до этого додумается (тем более что Камилла отпустили днем раньше срока и Павла вправе ждать его только завтра). И потом — не любит Камилл быть «как все»; отчего бы и не постудить против обычая, не выказать Павле признательность за терпение, с каким она перенесла два года разлуки, да еще с Якоубеком на руках?

Камилл поставил чемоданчик на остановке. Коренной пражанин, а провел последние месяцы в лесной глуши — и вот изволь чуть ли не заново привыкать к толпе на тротуарах, к автомобилям, нетерпеливо толпящимся перед светофорами, к тяжелому воздуху, насыщенному выхлопными газами, к задымленным вокзалам и еще бог весть к каким запахам и смрадам…

Сквозь уличный шум различил легонькое постукивание: приблизился слепой, задел белой палочкой за чемоданчик, постоял в нерешительности, вдруг повернулся и, не успел Камилл рта раскрыть, удалился, откуда пришел. Растерянный Камилл хотел было догнать его, но тут подъехал трамвай— пришлось садиться.

Странный незначительный эпизод завершился, Камилл больше не думал о нем. Возвращение к гражданской жизни: все тебе ново, все удивляет и немножко трогает. Громыханье старого разболтанного прицепа (а навстречу прокатил новенький элегантный четырехосный вагон); кондуктор не в форме (видно, доброволец из студентов); мальчонка вырвался из рук молодой мамаши, протолкался сквозь толпу пассажиров, чтоб поскорей стать коленками на освободившееся место. Как там Якоубек, узнает ли папу, если я уже не в военном? Дети забывают так быстро — когда Камилл в последний раз после трехмесячного отсутствия приезжал на пару дней в отпуск и по старой привычке поднял сынишку высоко над головой, тот принял отчужденный вид и приготовился зареветь; только новый заводной автомобильчик его успокоил.

Поменяв хаки на гражданскую одежду, вроде бы отчасти меняешь и душу, как-то взрослеешь, становишься более самокритичным, смотришь на жизнь рассудительнее, как бы с некоей высоты. Два года в пограничном гарнизоне, последние месяцы и вовсе на уединенной заставе глубоко в лесу, — хватило времени разобраться в себе самом, пересмотреть свои удачи и неудачи (последних было куда больше) и принять решение — после не слишком успешных семи послевоенных лет начать жить заново и по-другому. Для этого есть все предпосылки: снова в университет, а диплом доктора философии — Камилл не сомневается, что добьется его, — даст куда больше уверенности в себе, хотя, в общем-то, диплом ему ни к чему (есть много хороших писателей и без дипломов). Экзамены, сданные за пять первых семестров, конечно, зачтут, и теперь, когда его «кадровый профиль» в порядке (господи, сумею ли я когда-нибудь отблагодарить за это Роберта Давида?!), перед ним откроется путь в литературу… Надо только деликатно и тактично уговорить Павлу потерпеть еще два годика, пока он будет доучиваться; а он готов заниматься до упаду (взял за правило: каждый экзамен сдавать с первого захода!) и одновременно писать — писать днем и ночью, лишь бы избавить семью от унизительной необходимости жить на его стипендию да на тощий заработок швеи-надомницы…

Камилл поднялся по лестнице, в одной руке чемоданчик, розы в другой. Только никаких сентиментальностей, я — сержант запаса, меткостью стрельбы заслужил право на дополнительный час личного времени после отбоя, а во время зимних учений неделю ночевал в палатке на морозе — и даже насморка не схватил!

Сверху спускалась соседка, едва знакомая; заметила розы, как-то смущенно ответила на приветствие. С нижнего пролета нерешительно оглянулась на Камилла — видно, не прочь поболтать немножко встречи ради, да поняла, конечно: человек возвращается домой после двух лет солдатчины, нельзя отдалять тот миг, когда он наконец-то обнимет своих… Камилл вынул ключи — нет, пускай лучше ему сами откроют, Якоубеку четыре годика, поди, уже достает до дверной ручки, а если откроет Павла — обнимутся на пороге, это будет как-то торжественнее… Как ни сдерживал себя Камилл, сердце свое ощущал где-то в горле. Опустил на пол чемоданчик, позвонил.

Тишина. Только радостное буханье в груди переместилось куда-то к вискам. Ни шороха. Позвонил еще. Оглохшая тишина разбудила какое-то еще неясное разочарование. Погулять вышли? В кукольный театр? В гости к подруге Павлы? (Впрочем, с чего бы им его ждать— приехал-то днем раньше…) Отпер своим ключом. Чемоданчик оставил в прихожей, заглянул в кухню. Образцовый порядок. Отворил дверь в комнату — все аккуратно убрано, на полу не разбросаны игрушки, которые вечно попадались под ноги (раньше, до ухода в армию, эти разбросанные в тесной квартире игрушки часто действовали ему на нервы, и без того издерганные). От двери разглядел конверт на своем письменном столе. И в этот миг, неизвестно почему, послышалось ему постукивание палочки слепого, торопливо удаляющийся звук, как полчаса назад. Машинально — пять шагов к столу. «Камиллу». Шаги слепца слились с удесятеренным стуком сердца.

«Камилл,

Нелегко мне было решиться на это, но я пришла к выводу, что дальнейшая наша совместная жизнь не имеет смысла и никому из нас счастья не принесет. Не пытайся миня уговаревать и не сердись, но мы с Якоубеком уходим от тебя. Для развода тебе понадобится мой адрес: временно я поселюсь у пражской тетки, пока что-нибудь не подыщу.

Павла».

Лист бумаги расплылся белым пятном, сладковатое замирание под желудком не проходит. Камилл вдруг осознал, что сидит на стуле— как же не помнит, когда сел? Первая реакция человеческой психики на сильное потрясение непредсказуема… «Не пытайся миня уговаревать…» Правописание не было сильной стороной Павлы, вечно она путала «е» и «и». Только теперь смысл этих строк вернулся к нему в полном своем значении — крутая гибельная волна, способная в одну минуту смыть с земной поверхности все, в том числе новенькое, прочное здание планов и надежд…

Так вот оно как. Нет, это не минутный каприз Павлы, не следствие внезапной депрессии, дурного настроения. Настолько-то он ее знает, чтобы понять: записочка появилась после хладнокровного обдумывания, и Павлу не проймешь уговорами, настояниями, просьбами, заклинаниями подумать прежде всего о ребенке…

Так вот оно как. Не придется ему больше раздражаться, спотыкаясь о разбросанные игрушки. Якоубек… Забирать его к себе раз в две недели, чтобы провести с сыном воскресный день? Или раз в месяц? А Павла — нашла кого-нибудь за эти два года разлуки? Кого-нибудь более перспективного? Считала осуществление моих планов делом слишком отдаленным, не хотела ждать еще два-три года, когда я, уже тридцатидвухлетним, закончу наконец образование? Или попросту жарко влюбилась, не думая о том, сможет ли новый партнер предоставить ей желанное благополучие?

Камилл все сидит на стуле, перед ним на столе, рядом с нераспакованным букетом роз, листок бумаги, несколько строчек, и этот листок — рычаг стрелки, переведшей его на совершенно новый, неожиданный жизненный путь. Непостижимый оборот: я — опять свободен, холост… И тут Камилл поймал себя на поразившем его ощущении: после мгновенного шока его постепенно заливает чувство облегчения… Да ведь и последний-то раз, три месяца назад, ласки Павлы носили привкус просто повинности, она пассивно отдавалась ему, без искорки прежнего участия. Конечно, это не самое важное для семейной жизни, но мы, пожалуй, и впрямь не были бы счастливы… И тут всплыло перед ним лицо Ивонны в обрамлении пышных золотых волос. Где-то она теперь, достигла ли своей мечты, своей голливудской Мекки, сделалась ли хоть маленькой Ритой Хейуорт?

Камилл бесцельно бродил по чисто прибранной, теперь оглохшей квартире, механически, бездумно открывал шкафы, ящики — как грустные реликвии, оставшиеся после умерших. Павла умерла, но Якоубек… В шкафчике, где он держал свои игрушки, забытый медвежонок, детский рисунок: человечек в зеленом, с длинными рядами пуговиц — попытка трехлетнего ребенка изобразить папу-солдата… Каким, в сущности, было мое отношение к этому малышу с его явной способностью к рисованию — родительские таланты передаются порой сдвинутыми в другую область, — и, может быть, суть моего несчастья куда больше в утрате сына, чем жены? Немножко сжалось горло при виде единственного платья Павлы, оставшегося висеть в ее пустой половине гардероба: желто-голубое полосатое платье с широким воланом по подолу, оно было на ней в тот день, когда Павла, стараясь не привлекать к себе внимания, бродила вокруг нашей кондитерской. Что это — злобный символ, или просто платье вышло из моды, и его не стоило брать с собой?

Что теперь делать? Одиночество было бы сейчас невыносимо. Разделенное бремя вполовину легче. К кому из друзей кинуться? К самому мудрому — к Роберту Давиду?

Он здорово помог мне, но сейчас его моральные максимы будут бесполезны. Не хочется как-то искать успокоения у него первого. Пирк, поди, где-нибудь в дороге на линии, а Руженка… Камилл втайне подозревал, что его визит внушит ей напрасные надежды. О Гейнице и думать нечего (как он был бы доволен, хотя оба мы теперь в равном положении!..). Мариан и Мишь! В конце концов, мы с Марианом были ближе всех, а удел Миши — быть вечной отдушиной.

Камилл позвонил им из первого же автомата — безответные гудки сразу обескуражили его. Но не может он оставаться наедине с этой запиской, она прожжет ему карман! Быть может, кто-то из них вернется домой, пока он доедет туда через полгорода…

Шаги за дверью прозвучали как сигнал спасения.

— Камилл! Добро пожаловать с передовых позиций! — Мишь обняла его, поцеловала. — Ого, как ты возмужал! А загорел-то! Глядишь, и пуговицы пришивать научился, и в штыковые атаки ходить!

На Миши была черная юбка, в вырезе нарядной блузки болталось странное ожерелье: крошечные розовые ручки старых кукол, разной величины, нанизанные на толстый шнур. Тоже мне идея! — подумалось Камиллу. Что-то скажет на такое сюрреалистическое украшение эстет Мариан?

— С какого торжества ты вернулась? Я звонил полчаса назад, никто не брал трубку.

— Да так, выходила из дому, — уклончиво ответила Мишь и отвела глаза.

Камилл протянул ей розы.

— Господи, с чего это ты?

— Первоначально букет предназначался не тебе, прости. — И Камилл подал ей ту записку.

Мишь прочитала, опустила руки на колени.

— Да, это шок, Камилл, — сказала с непритворным испугом. — Ничего не понимаю. Может, пойму, только сначала надо немножко собраться с мыслями.

Она принялась бесцельно расхаживать по комнате — совсем как Камилл в первые минуты; кукольные ручки, целлулоидные, фарфоровые, с отбитыми пальчиками, раскачивались на шнуре. Мишь налила воды в вазу, но забыла поставить букет.

— Что ж… Прими мое соболезнование — и одновременно поздравление! — Она остановилась наконец перед Камиллом и даже пожала ему руку. — Я все обдумала: вы и впрямь не подходите друг другу…

Она рассеянно взглянула на часы,

— Ты кого-то ждешь?

— Нет.

— А твой парадный вид? Звонок телефона. Мишь дернулась было, но не двинулась с места. Звонки продолжались.

— Что ж не берешь?..

— Не хочется.

Звонки раздражали. Наконец звонивший сдался. В чем дело? Неужели Мишь, эта серьезная, верная Мишь, пустилась в какие-то авантюры?

— Все-таки я не вовремя, правда? Но мне так нужно поделиться с кем-нибудь близким тем сюрпризом, который ждал меня дома! Ну, я пошел…

— Не уходи, Камилл; я никого не жду. Это меня ждут.

— Кто, если не секрет? Может, у тебя свидание сразу с двумя?

Мишь смущенно посмотрела ему в лицо.

— Да нет, их даже больше: ассистент Перница, доктор Крижан, их супруги, видимо, еще и Мерварт, Пирк, Руженка, Роберт Давид — и Мариан. В отдельном зале «Алькрона».

— Ничего не понимаю. Что же там?

— Банкет. Перница, Крижан и Мариан получили Государственную премию — неужели не читал?

— Последнее время я служил в дебрях Шумавы, среди волков, газеты раз в неделю, да и то не всегда, так что эта сенсация от меня ускользнула. Но ведь это чудесная новость, в отличие от моей!

— За лекарство от лейкемии. Лейкемический цитостатик, короче — цитоксин. — Мишь встала, нервным движением поправила розу, перевесившуюся через край вазы.

— Ну, поздравляю, Мишь! Но почему же ты не идешь?

— Ах, да иду…

Она помолчала. Отошла к окну, хотя ничего определенного там видеть не могла.

— Между вами кошка пробежала?

— Нет, Камилл. Давай-ка подумаем лучше о тебе.

— Чепуха, ты должна идти в «Алькрон». Это что, Мариан звонил?

— Возможно. Наверное.

А ведь, когда я звонил час назад, тоже никто не отзывался. Видно, и тогда Мишь подумала, что это Мариан. Вот в чем дело. Сидит тут праздно, непривычно нарядная, даже ногти накрасила, такого с ней не бывало. Между прочим, ей это идет… Камилл поднялся:

— Пошел я, Мишь. И тебе пора, хотя я так ничего и не понял. Нельзя же в такой торжественный день оставлять Мариана одного!

— А пойдешь со мной? — вместо ответа спросила Мишь.

— Неудобно — меня ведь не приглашали.

— Мариан не мог знать, что ты приедешь сегодня. Не то ты был бы первый приглашенный, не сомневайся!

— Но… От меня еще так и несет солдатчиной… Не успел даже в ванну залезть…

— Так вот, знай: без тебя я никуда не пойду.

И она начала отстегивать свое странное ожерелье.

Камилл удержал ее за руку. В конце концов, почему бы и не пойти? Может, там и узнаю причину непостижимого поведения Миши. И вообще, я свободный человек, сам себе голова, никто меня дома не ждет… Вдруг Камилл поймал себя на том, что эта самая вновь обретенная свобода куда меньше его радует, чем показалось сгоряча, когда прошел шок от прощальной записочки Павлы.

— Ладно, пошли.

— Прекрасно, но сначала скажи, как ты себе представляешь свою дальнейшую жизнь? Слушай, отнесись к этому по-спортивному: вы ведь действительно были не очень подходящей парой, с самого начала… Мне сейчас припомнился один эпизодик на вашей свадьбе. Когда кончилась заказанная музыка, неожиданно — то есть неожиданно для вас двоих, мы-то знали, — заиграла скрипка, не запрограммированная в официальном сценарии. Но вы скоро догадались, что это вас приветствует Пирк. Когда вы выходили, вас остановил на минутку фотограф, чтобы снять на фоне гостей, и тут я услышала, как Павла тихонько спросила: «Что это была за музыка?» — «Да ведь это „Песнь любви“ Сука», — удивленно ответил ты, ведь такая общеизвестная вещь… «Красивая мелодия», — проговорила Павла, а ты едва заметно вздохнул… Скажешь, мелочь; но, может, в этом и было начало, первый признак неравенства между вами, одна из неблагоприятных предпосылок для удачного партнерства в будущем…

Нет, от таких вещей наш брак не рухнул бы. Вообще, утешения Миши, хоть и с добрыми намерениями, часто бывают невпопад; но сейчас дело в другом: Мишь словно ищет повод любой ценой явиться в «Алькрон» как можно позже, даже с расчетом никого там уже не застать…

Такой торжественный день в жизни мужа, а Мишь так мешкает? — думал Крчма. Когда все девять приглашены…, включая почетного гостя Мерварта (не говоря уж о моей малости), сумели явиться точно в назначенный час?

Мариан уже в который раз поглядывал на часы; наконец, извинившись, вышел.

В зал вплыл поднос, уставленный бокалами с аперитивом. По жесту Пирка официант поставил одно мартини перед пустым стулом рядом с местом Мариана.

— Жаль, нет с нами Камилла, — сказала Крчме Руженка. — Он бы порадовался за Мариана.

Типичный образ мышления Руженки: то, что здесь нет Миши, которая должна была быть непременно, ее не беспокоит. (Зато это беспокоит меня.)

Вернулся Мариан, обменялся с Крчмой недоумевающим взглядом, пожал плечами.

— Никто не берет трубку, — тихо сказал ему встревоженным тоном.

Однако бокалы полны, оттягивать далее нельзя. Пора что-то делать, мальчик! Мариан, переглянувшись с коллегами, Крижаном и Перницей, встал, поднял свой бокал. Поблагодарил присутствующих за то, что приняли приглашение на это маленькое приватное торжество.

— Особо и прежде всего, — заговорил Мариан, — мне хочется от своего имени и от имени моих коллег, которые, несомненно, меня поддержат, — тут он повернулся к своим соавторам, — горячо поблагодарить директора института, профессора Мерварта за мудрое и ненавязчивое руководство нашей долголетней работой. Он — главный виновник того, что мы сегодня вот так, в дружеском кругу, поднимаем бокалы за нашу награду. С запозданием — и, в общем-то, уже бесплодно — мы сожалеем, — тут Мариан скупым жестом вынудил своих коллег опять согласно кивнуть, — сожалеем, что допустили такое положение, когда товарищ профессор не разделил с нами официального признания…

А что вам мешало, почтенные лауреаты, подумать о Мерварте, пока было время — ведь времени-то было предостаточно! — поерзал Крчма на своем стуле, но в этот миг слух его уловил и собственное имя.

— …позвольте мне от себя лично выразить благодарность и пану профессору Крчме, который для меня и для моих однокашников уж навсегда останется Робертом Давидом. Его заслуги, естественно, не в области наших специальных трудов; они — в другом. Одним из опасных недугов научной мысли является тенденция видеть то, что желательно увидеть. В моем случае огромная заслуга профессора Крчмы в том, что он вот уже чуть ли не два десятилетия стремится выпестовать в моей душе принципы, совершенно необходимые для научного работника: твердость характера и умение уважать истину, даже если это расходится с твоими интересами…

Ах, этот целеустремленный узкий подбородок Мариана, эта поднятая левая бровь, подрагивающая скрытой энергией — пускай в данный момент энергия расходуется всего лишь на мимолетную взволнованность… И, словно чертик из табакерки, выскочила мысль: а действительно ли я выпестовал эти принципы в твоей душе? Откуда вдруг царапинка сомнения, нет ведь никакого конкретного повода?..

— Хочу я сказать спасибо и моей жене — хотя ее пока нет здесь, — которая так терпеливо сносила то, что из-за моей занятости научной работой я не уделял ей должного внимания… И всем моим друзьям, «болевшим» за меня…

— Я, конечно, возражаю против того, что будто бы имею какие-то заслуги в работе коллег, — заговорил Мерварт, когда Мариан кончил. — Я только исполнил долг руководителя института. Все лавры принадлежат вам. Отблеск вашей награды падает на весь институт, но я желал бы поблагодарить вас прежде всего за то, что вы пускай ненамного, но все же расширили область науки, самой значительной по своей гуманности: науки, помогающей больным.

Мерварт сел, хрупкий, сгорбленный, под реденькими седыми волосами его просвечивала кожа, покрытая на темени пятнами, — словно как-то уменьшился в объеме этот слушатель нашего пиликанья по четвергам… Видно, потому, что никогда не поднимал стокилограммовой штанги, не лазал с альпенштоком по Татрам, а скорее всего, и на лыжах-то не ходил… И Крчма взъерошил свои горделиво распушенные усы.

— Позвольте мне поделиться с вами еще одним личным наблюдением, — продолжал меж тем Мерварт, уже сидя. — За мою долгую научную практику я не раз становился свидетелем того, что людям легче пережить неудачи, чем успех. Неудача способна при известных обстоятельствах даже воспитать человека, выявить его лучшие свойства; но слава — за исключением людей действительно крупного формата — подкупает почти всех. Отмеченные славой иной раз незаметно для самих себя со временем превращаются в этакие высокомерные символы авторитетности — и к старости нередко становятся всего лишь окаменелыми монументами давних своих деяний. Мне вспоминаются слова Эйнштейна, сказанные им, когда он работал в Праге; я, тогда студент-медик, попал однажды на его публичную лекцию. Эйнштейн сказал: «Из всех, кого я знал, только у мадам Кюри не проявилось никаких неприятных последствий успеха…» Поэтому и хочу я пожелать вам троим не только чтобы ваш путь в науке был похож на путь мадам Кюри, но еще — чтобы вы сумели сохранить и ее поразительную скромность.

Официант стал разносить закуску, жены Крижана и Перницы, польщенные торжественной обстановкой, потягивали аперитив, Пирк уже опорожнил свой бокал. Похоже, опять ему пиджак тесен стал — неужели парень еще растет?!

— Извините мое тщеславие, которое возрастает с возрастом, — скаламбурил, поднимаясь, Крчма, — но я просто горжусь тем, что бывший мой ученик стал — к тридцати годам! — кажется, самым молодым лауреатом в республике. Пью за дальнейшие успехи его и обоих его коллег!

Так, кажется, я поставил точку на официальной части— все-таки задуманы-то были дружеские посиделки, а не «вставалки».

— Что касается моего недостаточно зрелого, с вашей точки зрения, возраста, — как бы между прочим заметил Мариан, — то в науке это далеко не исключение. Могу привести пример, пускай совсем из другой области: Эварист Галуа в шестнадцать лет, то есть еще гимназистом, разработал теорию алгебраических уравнений, которую обсуждала Парижская Академия. А свой классический труд, прославивший его как одного из величайших гениев математики всех времен, он опубликовал в девятнадцать лет. Так что куда мне до него!

Крчма выпил совиньона. Премию-то получили вы трое, так что последняя твоя фраза малость неуместна, приятель! Но можно ли требовать от молодого человека, чтобы он, опьяненный успехом, владел собою не хуже старого опытного скептика?

— Пример ваш не очень удачен, — заговорил Мерварт своим тонким тихим голосом. — Такая преждевременная зрелость наблюдается почти исключительно среди математиков. Иной раз, правда, среди музыкантов и живописцев. Но вряд ли ее можно ожидать в тех областях, которые, помимо таланта, требуют эрудиции и известного опыта — а именно такова область медицины.

— Согласен с вами, профессор, — отозвался Мариан. — Физиолог Рише тоже утверждает, что чаще всего великий математик создает что-либо значительное до своих двадцати пяти лет, а биолог — до тридцати пяти. Однако начало величайшей интеллектуальной производительности в экспериментальной медицине он относит к возрасту вокруг двадцати пяти…

— Так что нам уже никогда не перепрыгнуть барьера в целых восемь лет, на какие мы старше Мариана, так? — хлопнул Крижан Перницу по спине. — Впрочем, прости, тебя от него отделяют, к твоему несчастью, всего шесть лет…

Крижан проговорил это с улыбкой, тем не менее после его слов ненадолго воцарилось неловкое молчание. Эту паузу попытался заполнить Крчма:

— По-моему, Мариан — ходячая энциклопедия по истории науки, причем не только в области медицины.

— А еще он страстный приверженец усовершенствования рабочих методов и, я бы сказал, механизации исследовательских работ, — засмеялся Мерварт. — Так сказать, тип ученого, отдавшего предпочтение приборам. Но я не хочу его обидеть: без его дотошной инициативы наш институт в послевоенных условиях добился бы электронного микроскопа, пожалуй, на пару годиков позже.

— Это обвинение принимаю, — сказал Мариан. — Только, справедливости ради, хочу подчеркнуть, что раздобыть первый спектрофотометр для нашей лаборатории, разворованной за время войны, великодушно помог из собственного кармана мой друг Камилл Герольд, в настоящее время защитник родины.

Взгляд Крчмы то и дело перебегал к противоположной стороне стола: пустое место Миши постепенно становилось как бы загадочным восклицательным знаком. Куда запропастилась эта девчонка? И еще в компании Мариана не хватает Камилла, этого рыцаря Печального Образа…

— …К вопросу о молодости в науке, — расслышал он голос Мерварта. — Я действительно опасаюсь, что люди науки стареют быстрее прочих. С сожалением я давно проверил эту печальную истину на себе самом: как только человек перешагнул пятый десяток, изобретательность его резко снижается, у него почти не возникает новых идей, он только повторяет прежние…

— Отнесем эту неправдоподобную самокритику за счет вашей всем известной и совершенно излишней скромности, пан профессор, — поднял свой бокал Крижан. — Такого рода скромность скоро станет в нашем волчьем ученом мире непонятным анахронизмом…

— Да, не очень-то запал в нас урок вашей скромности, и в этом нам еще потакают газетчики, — подхватил Перница, вытаскивая из портфеля последний номер иллюстрированного журнала; раскрыл его на той странице, где напечатана статья о лауреатах Государственной премии, которой удостоены трое молодых ученых Научно-исследовательского института гематологии.

— Дай-ка, — Крижан взял у Перницы журнал. Видно было, он сам еще не читал этого номера.

Пробежав глазами статью, Крижан несколько озадаченно погладил себя по начинающейся лысинке. Журнал пустили по рукам, так он дошел до Крчмы. В текст врезаны несколько снимков: Мариан, рассматривающий на свет пробирку, все трое в белых халатах за журнальным столиком, Перница смотрит в микроскоп, над ним склоняется Мариан.

— Обидели тебя на этом фото, — сказала Руженка Мариану. — Профиль у тебя как у Аполлона, а здесь твой нос кривой…

— Зато с каким пылом смотрит он на пробирку! Того и гляди, пригласят на главную роль в фильме «Свет его очей», — брякнул Пирк.

— А что поделаешь с фотографом! — Мариан занялся тортом. — Он тогда не меньше двадцати кадров нащелкал, и из всех уважаемая редакция выбрала эти.

Перница и Крижан по-прежнему хранили серьезность. Крижан только теперь как следует вгляделся в текст под снимками.

— «Навара, Крижан, Перница», — вслух прочитал он. Перница сухо кашлянул.

— Правильно. При равных заслугах фамилии ставят по алфавиту.

Крижан удивленно посмотрел на него — понял.

— Может быть, редактор нетвердо знает алфавит. — Поджав губы, он медленно положил журнал на стол и обратился к Мариану: — Прежде чем нас тогда разыскали, чтоб сфотографировать, газетчик расспрашивал тебя о нашей работе?

— Я объяснил ему только в общих чертах основной принцип, просто нашу задачу…

Крижан начал медленно помешивать свой кофе, с лица его не сходило выражение легкой иронии. Мерварт переводил вопросительный взгляд с одного на другого.

Да что же это происходит?! — вспушил свои усы Неладное что-то… торжества-то не получается! Молет, и отсутствие Миши как-то с этим связано?.. Мой сын Мариан… Ведь эти самые Крижан и Перница — видимо, по инициативе Мерварта — в свое время приняли Мариана, подключили к собственным исследованиям, когда у него еще и диплома-то не было! Неужели он обогнал их в чем-то, опередил?

Перед внутренним взором Крчмы всплыл Зеркальный зал во дворце Вальдштейна. «За значительный вклад в лечение болезней крови Государственная премия первой степени присуждается коллективу… доктору Мариану Наваре, доктору кандидату наук Збынеку Крижану и доктору Алешу Пернице…»

Порядок, в котором называют фамилии, обычно соответствует степени заслуг… А в одной газете, поместившей краткую заметку о награждениях, написали даже так: «В области медицинских наук Государственной премии удостоены доктор М. Навара с коллективом сотрудников…»

Мерварт тоже бегло просмотрел журнал, без надобности тронул очки. И после некоторого колебания заговорил:

— Когда бы в прошлом ни задавал я себе вопрос, что, собственно, гонит некоторых талантливых людей в науку, мне всегда казалось, что мотивов для этого достаточно: восхищение красотой закономерностей, неугасимая любознательность, жажда быть полезным людям — и еще жажда славы. Но прежде всего, разумеется, тут должна действовать подлинная любовь к природе и к истине, — Мерварт коснулся взглядом Мариана. — Не только к строгой научной истине, но и к той, что относится к области этики. Как я уже сознался, в старости у меня не слишком-то много новых идей, вот я и повторяю их — даже когда поздравляю младших коллег. Я всегда желаю им одного и того же: чтобы сумели они быть честными перед самими собой — и чтобы их оправданная гордость не превратилась в необузданную жажду славы и власти — славы ради самой славы… Франтишек, угости-ка меня сигарой, я свои дома забыл.

Оглохшая тишина воцарилась за столом. Крчма искал глазами Мариана, но тот смотрел в сторону.

Перед пустым стулом Миши все еще стоял нетронутый бокал с аперитивом.

Лоб Мерварта пересекла хмурая морщина; Перница молча курил, уставившись в стол; Крижан попросил у официанта расписание поездов — завтра ему предстояла командировка в Братиславу. От внимания Крчмы не ускользнуло, что Пирк, огорченный испорченным настроением, беспокойно ерзает на стуле; в крови этого доброго парня — бессознательная потребность помогать людям, только делает он это не всегда удачно; сейчас он обратился к Крижану, видимо, вдохновленный видом расписания поездов:

— А знаете, пан доктор, как один железнодорожник сдавал во время войны экзамен по немецкому? Его спросили: «Wann fand der Polenfeldzug statt?»[62] Он не ответил и, когда его вышвырнули вон, пожаловался товарищам; да как могу я, черт возьми, знать на память, когда отходит поезд в Польну?

Засмеялся один Крчма, прочие поддержали Пирка лишь слабой улыбкой.

Перница отказался от второй чашечки кофе, встал вместе со своей женой, что-то тихо сказал Мерварту, после чего отвел в сторону Мариана:

— Свою треть расходов за пиршество отдам тебе завтра. Он сказал это совсем тихо, однако Крчма все же расслышал.

— Брось, об этом и речи быть не может! Обед устроил я! Крчма выпил рюмочку коньяку и наклонился к Мерварту:

— Почему Перница уходит? И куда?

— Сказал — в Институт макромолекулярной физики. — Мерварт и не попытался приглушить голос, сидевшие за столом навострили слух. — Несколько дней назад он заявил мне, что собирается искать работу в другом месте, и отговорить его не удалось.

Обеденный перерыв подходил к концу, слушатели курсов потянулись обратно в зал заседаний. На лестнице Камилл углядел Руженку — она, как всегда, была аккуратно причесана. Ее утреннее выступление было в самом деле на очень хорошем уровне: тщательно разработанное, обоснованное, без пустых фраз. И если Камилл выразил ей свое уважительное восхищение, то вовсе не потому, что она весьма похвально отозвалась в своем докладе и о его литературной деятельности. И оба по дороге в столовую продолжали обсуждать ее речь. Этот интересный разговор прервали соседи по столу.

— Договорим после занятий, ладно? — Руженка обдала Камилла сияющим взглядом.

Сегодня Камилл как бы спустился с высот своего неосознанного высокомерия: впервые ему пришла в голову мысль, что Руженку следует признать равноправным партнером. А их предобеденный разговор утвердил его в мнении, что он может это сделать, ничуть себя не насилуя.

— А что, если нам сбежать с лекций? — сказала Руженка, когда они подошли к залу. — И спокойно договорим, только на свежем воздухе! От этих лекций на меня хандра нападает.

За окном бесшумно слетали редкие снежинки, на дороге зазывно звякали бубенцы конных саней, доверху груженных вещами отдыхающих на турбазе, расположенной высоко в горах, под самым гребнем Крконошей.

— Ты здесь начальство, — ответил Камилл. — Если нам за это не влетит…

— Шестьдесят слушателей или пятьдесят восемь — кто заметит? После обеда расписываться в табеле не надо… А уж что такое прибавочная стоимость или закон отрицания отрицания, ты, надеюсь, усвоил из жизненного опыта. Вообще не понимаю, зачем тебя погнали сюда — ты ведь скоро уйдешь от нас, вернешься в университет.

Мысль была заманчива. Только еще преодолеть врожденное чувство порядка… А Руженка, на удивление, так и горит спортивным азартом…

— Жизнь без праздников — будто длинная дорога без трактиров, как говаривали древние римляне. А что сказал бы Роберт Давид? Что сила его подопечной Семерки всегда была в солидарности. Мы с тобой, правда, всего лишь осколок нашей компашки, тем паче я не могу тебя бросить. Встретимся на лыжне?

Они поднимались на лыжах по лесной дороге; с просеки открывался вид на отели и туристские базы глубоко внизу в долине. Труба дома, в котором проходили их курсы, старательно извергала дым. Теперь там пятьдесят восемь слушателей отчаянно борются с дремотой, ибо второй час пополудни — час критический: после сытного обеда дух человеческий перемещается в область желудка, а калориферы металлически потрескивают, а голос лектора тянется монотонно, а за окнами бесшумно опускаются снежинки, веки наливаются свинцом, их тоже неудержимо тянет вниз…

— А мы сбежали с уроков, Камилл, уй-юй!

Его тоже охватило чувство удовлетворения. Эти курсы для библиотекарей, вопреки всем ожиданиям, проходят неплохо. Оба могут быть весьма довольны сегодняшними утренними занятиями — да не сочтут это нескромностью, но Руженка, так же как и Камилл, наверняка чувствует, что они имеют право считать себя как бы духовной элитой среди прочих.

Дорога неуклонно поднимается в гору, заснеженные деревья приобретают самые фантастические очертания… Вон черт с рогами, там расселся медведь, а это — великий маг ку-клукс-клана, а то еще баба-яга скрючилась… Камилл не сразу осознал, что идет слишком быстро — в армии их здорово натренировали на лыжах, к тому же теперь у него вместо тяжелого автомата висит через плечо легкая сумка с двумя апельсинами от обеда. Остановился, поджидая Руженку.

— Не пора ли обратно? В половине шестого будет темно как в мешке.

— До турбазы полчасика ходу, а мне страшно хочется кофейку.

Положим, девушка, насчет получасика ты ошибаешься, а впрочем, надо ли возражать?

Глубокие пышные снега, морозный воздух приводили в восторг, и давно уже казалось им совершенно ненужным продолжать утренний разговор. Там, внизу, сейчас в спертом воздухе томятся скукой пятьдесят восемь человек, а здесь — деревья с северной стороны занесены белыми заносами, похожими на спины драконов, маленькие елочки уже даже и сказочные фигуры не напоминают, они превратились в толстые сахарные головы, ни одна зеленая веточка не выглянет, между близко стоящими образовались даже снеговые перемычки, похожие на большие белые палатки.

— А тишина-то, Камилл, послушай!

Абсолютный сон природы, ни единого звука жизни, только здоровое биение собственного сердца, да временами стонущий деревянный вздох — это где-то прогнулись под белым грузом два скрещенных ствола. И Руженка, разгоряченная утренним своим успехом и подъемом в гору… Во влажном воздухе аккуратная прическа у нее развалилась, и так ей даже лучше, она такая свежая и, в сущности, хорошенькая. Вообще в этом библиотечном мирке она стала такой уверенной в себе, я должен признать — начальствует она надо мной тактично, скорее даже не начальствует, а вроде бы советуется, как, бывало, в школе. А ведь в последнее время не случалось, чтоб его понимали, восхищались его работой или, того пуще, «болели» за него. И надо сознаться, в литературе Руженка разбирается, она по-настоящему начитанна — видно, Крчма знал, что делает, когда старался сблизить их обоих. С красотками Камиллу не везло — и вот на обратном склоне молодости он оказался одиноким, с алиментами на шее… В сущности, потерпел крах — и отчасти по собственной вине. Крчма? Все судит, все взвешивает человека — неужто думает, что в этом его долг?

После короткой передышки поднимались еще добрый час, а турбазы нет как нет. В заснеженный лес прокрались первые тени сумерек. Ну, я-то как-нибудь спущусь с горы и в темноте, но я ведь и за Руженку в ответе… Она, правда, мое начальство, однако в старом воинском уставе говорится что-то насчет того, что при некоторых обстоятельствах решение принимает тот, у кого воля и чувство ответственности сильнее. И если у меня действительно есть чувство ответственности, я просто обязан заставить ее немедленно повернуть… Вместо этого Камилл поймал себя на том, что перспектива довольно-таки авантюрного предприятия начинает его увлекать, И только для очистки совести он спросил:

— Слушай, может, сдадимся?

— А что ты болтал о величии природы, освобожденной от всякой человеческой мизерности?.. Как видно, от поэзии ты спустился к прозе! Но без порции кофеину у меня не хватит сил на обратный путь. Доставай-ка апельсины, а потом — дальше!

Подчинился Камилл даже с облегчением: кости брошены. Что-то нынче будет? При всем том Руженка вдруг сделалась просто товарищем, перестала смотреть на меня как на мужчину. В общем-то жаль: как раз сейчас мне польстило бы, если бы… А она хорошо смотрится на лыжах — совсем у нее новый, незнакомый, спортивный облик… И вообще она единственный человек, который до конца понял мои литературные замыслы. Два одиноких человека, свободных от обязательств. Быть может, не мешает как-то привязать ее к себе, хотя бы временно, пока я не обрету равновесие духа после этого шока с Павлой. Однако— любит судьба поиграть в иронию — на сей раз Руженка никак не облегчает мне задачу: она приветлива, внимательна, деликатна — и откуда взялся у нее этот непривычно корректный, отстраняющий тон? Неужели все-таки бережет свой «начальнический» престиж?

Наконец добрались: большое здание турбазы, весь фасад залеплен белым снегом, а внутри — комфорт, тепло, столовая… Обслуга играет Камиллу на руку: долго не несут заказанный грог.

Но вот и грог допили, и кофе и вынесли лыжи на улицу.

За углом на них набросился ледяной ветер, он переметает сугробы сыпучего снега по тренировочной лужайке перед домом, жутко скрежещет, играя какой-то оторванной железкой. Из долины поднимаются низкие тучи, густой мрак наваливается на все тяжелым одеялом, в лесу будет уже совсем темно. Камилл глянул на небо, поколебался, потом молча отстегнул крепления.

— Милая Руженка, не обижайся, но, учитывая твое лыжное мастерство, я в таких условиях не рискну пуститься в обратный путь.

— Что же тогда нам делать?

— Узнаю, не поедет ли вниз какая-нибудь санная упряжка.

— Вот как! В армии тебя, однако, сделали решительным…

Вернулись в столовую, за свой прежний столик на двоих. Камилл молча вышел. Когда он снова появился, лоб его пересекла притворная морщинка.

— Лошадей не будет ни за какие деньги: кучер уехал на соседнюю турбазу. А простые санки… О них и речи быть не может: завязнут в таком снегу. И все места в гостинице заняты. Сказали — бывает, что кто-нибудь из «запланированных» туристов не приезжает, а сегодня как назло явились все. Свободен единственный трехместный номер.

У Руженки, кажется, екнуло сердечко.

— И что же ты сделал?

— Взял этот номер.

Она нерешительно посмотрела ему в глаза.

— Ладно, что нам остается… Ты ведь при всех обстоятельствах рыцарь…

— Положись на меня.

— А не выпить ли нам по случаю столь неожиданного поворота судьбы? — предложила Руженка с несколько загадочной улыбкой.

Камилл заказал две рюмки коньяку.

— Ну, а чтоб наши душеньки были спокойны, теперь придется поработать мне. — Руженка встала. — Так что же я повредила: щиколотку или колено?

— Будем честны: скажи просто — припозднились, как оно и есть.

Руженка вернулась от телефона в оптимистическом настроении:

— Все оказалось проще, чем я думала. Руководителя курсов не было, ему передадут, что мы вернемся завтра утром. Так, Камилл, вот мы и сожгли мосты за собой.

Двое потерпевших крушение на необитаемом острове, предоставленные самим себе. Слышишь, как великолепно завывает вьюга?

Ужин двух беглецов… Слегка волнующая — и слегка злорадная — мысль:

— Интересно, что там сейчас говорят о нашем отсутствии? По-моему, вовсе неплохо, что мы хоть на один вечер избавились от них: одни и те же шутки за ужином, одни и те же тренировочные костюмы, одни и те же лица. Некоторые до смерти перепуганы — как-то осилят предстоящие экзамены… Вечная болтовня библиотекарш, старающихся произвести впечатление на соседей по столу… — тут Руженка кокетливо глянула на Камилла.

От одного из столов к ним подбежал маленький мальчик, по-детски беззастенчиво уставился на них.

— У него глазки, как у своего Якоубека. — Руженка погладила малыша по головке, он убежал. — Четыре с половиной годика — вполне можно ставить на лыжи… Представляешь, как ему понравилось бы здесь? Слушай, Камилл, а что, если тетя Руженка подарит ему маленькие лыжики? Ты, конечно, ему не скажешь, что это — от тети Руженки…

— Да зачем это тебе?

— Зачем? Затем, что я люблю детей.

— Только в горы ему со мной не ездить: свиданье с ним разрешают раз в две недели по воскресеньям. — Говоря так, он внимательно присматривался к ней: нет ли в ее словах какого-нибудь подтекста?

После ужина из противоположного угла столовой раздались звуки гармоники; кто-то другой из отдыхающих взялся за гитару, импровизированный оркестр заиграл танцевальную мелодию. После некоторого замешательства пары закружились, заполнили свободный пятачок между столиками. На вечеринках в гимназии Камилл танцевал неохотно, по обязанности; но в глазах Руженки светится надежда, что сегодня он будет ее рыцарем во всем… Он пригласил ее на фокстрот.

— Только закрой глаза и по возможности убери с пола обе ноги — я ведь давно утратил контакт с цивилизованным миром.

— В самокритике, как и во всем, преувеличиваешь: танцуешь ты вполне сносно.

Руженка как бы сплюсовала и даже возвела в степень все свои успехи этого дня: временами Камиллу казалось, что в танце ведет она.

Заказали бутылку вина. Вернувшись к столику, радостно разгоряченная танцем, она подняла бокал:

— Это давно стало закономерностью: такие вот индивидуальные вечерушки удаются лучше всего, когда они никак заранее не запрограммированы, — правда, Камилл?

Только наша-то «вечерушка», милая Руженка, не совсем дело случая! Но в твоих собственных интересах предоставить инициативу мне: я ведь тоже хочу когда-нибудь сам завоевывать, не вечно же мне быть завоеванным…

Позднее, в номере уже, Руженка подошла к окну.

— Какой роскошный вид, Камилл! Погаси свет — на все это лучше смотреть в темноте!

Буран, исчерпав себя, улегся; в высоком чистом небе льет золотое сияние почти полная луна. А под нею, над очертаниями леса, гряда облаков, тянущаяся до далекого горизонта. Изголуба-молочные массивы гор отбрасывают причудливые тени на нижние слои облаков — застывшее взволнованное море разлилось вытянутыми заливами среди черных склонов лесистых гребней.

— Вот это и есть одно из неповторимых мгновений, Камилл… Никогда они не повторяются с такой же силой, а из таких мгновений и складывается богатство души… И это — на всю жизнь, быть может, с годами уже забудешь это конкретное мгновение, а оно все будет питать душу… Ах, непривычна я к вину!

Она просунула руку ему под локоть, прижалась к нему без колебаний.

Он обнял ее за плечи, ощутив, как затрепетала она от его прикосновения. Он мог теперь безошибочно прочитать все, что в ней творилось: предчувствие того, что кажется неизбежным, а в голове, в разгоряченной крови вино, и сладкий обессиливающий страх, и неуверенность — что сделает он и как ей на это ответить… Он наступил, решающий день, о котором она не хотела думать — и безотчетно ждала десять лет…

Извинившись, Камилл вышел из комнаты, чтобы дать ей раздеться. Встал у окна в конце коридора — и внезапно его охватило что-то вроде разочарования, он заколебался: Руженка-то снова обрела прежний облик прилежной зубрилки, вернулся к ней тот род неуклюжей старательности, от которого опускаются крылья у всякого завоевателя…

Он поймал себя на том, что возвращается в их общий номер без всякого желания и без восторга.

И — худшее из всего, что она могла сделать: едва он вошел, повисла у него на шее. Куда девалось волнение, обуревавшее его сегодня, пока они добирались сюда, куда исчезла мысль о том, что ему предстоит приключение с какой-то иной, новой, весьма привлекательной молодой женщиной?

Супружеские кровати рядышком; сознание Камилла невольно регистрирует все, что доносится из недр дома: чьи-то голоса внизу, затем тишина, а вот звякнула посуда — ее моют, — и звук этот сразу погас: кто-то вошел в кухню, закрыл за собой дверь. Короткий взрыв смеха, шаги по скрипучей лестнице, последние шумы дома, укладывающегося на покой. Все это должно было бы ускользнуть от восприятия, заглушённое прибоем желания, — но вместо взбурлившегося моря покорно поблескивает гладь пруда, затянутого ряской…

Через стенку донеслись какие-то неясные звуки, сначала Камилл никак не мог определить их, потом понял: любовные вздохи…

Луна спряталась за косяком окна, но в голубоватых ее лучах заблестело стекло бутылки минеральной воды, которую Руженка прихватила из столовой. На этой сверкающей точке и сошлись разочарованные взгляды обоих.

— Минералка — символ моих любовных эскапад! — произнесла вдруг Руженка громким, бесцветным голосом.

Из соседнего номера послышался наконец приглушенный вскрик. Руженка зажала уши ладонями, и это невольное движение будто ударом дубинки окончательно сразило Камилла.

И все же он попытается мобилизовать свою растоптанную самоуверенность: мужчина же я, в конце концов! Нет таких причин, которые помешали бы мне как-то выпутаться из положения, фантазии у меня хватит, могу же я внушить себе, будто эта женщина на соседней кровати — кто?.. Мина?..

А за окном по темно-лиловому небу медленно плывет золотой диск луны, уже слепит глаза бликами, отраженными от соседнего окна. Ветер укладывается на покой, лишь временами слабенько проскулит, задев за какую-нибудь железку, — и снова морозное безмолвие, под снеговыми заносами глубоким сном спит природа.

Камилл приблизился к постели — ведь шла же впереди меня на лыжах молодая, вполне симпатичная, стройная женщина…

— Руженка.

Молчит — молчит неправдоподобно, закрыв плаза. Еще раз тихонько позвал — и тотчас обозлился: нет, милая, уж хочешь притворяться, так не утаивай дыхание сразу после того, как только что дышала совсем ровно…

Раздосадованный, Камилл лег на свое место.

А ведь из тех, кто остался там, внизу, в долине, ни один не поверит в непорочность этой незадачливой ночи…

Руженку разбудил скрип двери. Светает, Камилл, уже одетый, вышел — будет ждать ее в столовой. А ей-то казалось, она и глаз не сомкнула до утра…

В ожидании завтрака сели за тот же столик на двоих. Кухня еще только просыпалась, но Камиллу не терпелось поскорее очутиться на курсах, оставить все неприятности позади. На его хмуром лице читалась досада на неудачу экскурсии. Пожалуй, размышляет теперь о том, что затронута мужская честь… Говорят, в подобных случаях почти всегда виновата женщина — ну, не знаю. Что я вообще знаю о таких вещах?

— Видно, Камилл, не суждены мы друг другу, — неожиданно, без всякого вступления, начала Руженка, сама удивленная своей непосредственностью.

В столовую уже сходились первые нетерпеливцы; вчерашний малыш, похожий на Якоубека, старательно выдувал на замерзшем стекле кружочек — ему хотелось посмотреть, что за окном.

— Понимаю, тебе не такая нужна. — Руженка почти материнским жестом положила ладонь на руку Камилла, не переставая удивляться самой себе: зачем я говорю такие жалкие слова, нет, видно, у меня и впрямь ни капли таланта к женской дипломатии…

Официант поставил перед ними кофейнички, рогалики, джем.

— Мы ведь товарищи, Камилл: скажи же, какая женщина отвечает твоей мечте?

Господи, будет ли конец моим гениально-идиотским вопросам? И это в тот момент, когда бедняга Камилл намазывает рогалик маслом! А впрочем, что я еще могу потерять после того, как упустила величайший шанс всей своей жизни?..

— Отвечу за тебя сама: Ивонна, да?

Камилл отодвинул тарелку жестом, который давал понять, что доедать он не будет. Ну вот, получай теперь то, что сама столь интеллигентно подготовила!

— Может быть… За окном взгремели бубенцы — видимо, санная упряжка собирается в долину за припасами.

— Теперь это уже не имеет значения, Камилл, но все же мне хотелось бы знать: почему вы разошлись тогда с Ивонной?

Руженка была готова к тому, что в такой неподходящий момент у Камилла не будет ни малейшей охоты отвечать; а ему вроде даже легче стало оттого, что разговор перешел на другую тему.

— Однажды она сказала мне: «Ты со мной все только о поэзии да о поэзии, а мне вовсе неинтересно, какая разница между газелью и децимой». Но последний гвоздь в гроб забил, пожалуй, я сам, когда рассказал ей сон, под впечатлением которого написал одно стихотворение. — Все это Камилл говорил с улыбкой, с какой-то снисходительной самоиронией.

— Что за сон?

Камилл подумал, стоит ли рассказывать; но, видимо, решил, что по крайней мере заполнит время до того, как им надеть лыжи — а тогда уже снова каждый останется наедине с собой.

— Будто плыву я — это во сне — по нереальной какой-то глади, скорее, даже парю; а по этой глади разбегаются откуда-то круги, вроде радужные, но при этом акустические, будто волнение какой-то нежной музыки сфер. Но все они разбиваются о мою голову, и позади меня остается резко выделяющийся клин ряби, и тоны его такие дисгармоничные, искаженные. Протянул я руку к очередному кругу — и, к моему удивлению, мне удалось немного к нему подтянуться. Я стал перебираться по этой глади, и расстроенные звуки позади меня слабели, и вдруг оказалось, что сам я и есть тот центр, тот источник нежной, несказанно прекрасной музыки, — наверное, только во сне можно испытать такое счастье творчества…

— А что Ивонна?

— Не помню точно, что она мне ответила, — в тоне Камилла прозвучала смиренная мудрость, рожденная давним печальным опытом. — Кажется, в том смысле, что она не любит, когда люди себя переоценивают, — добавил он с неожиданной прямотой.

Ах боже, мой ответ был бы совсем иным, полным понимания, подумала Руженка, но ничего уже не сказала.

Позади моторного катера ослепительно взблескивал на солнце расходящийся след воды, взбитой винтом; Ивонна надела очки с большими зелеными стеклами. Горячее летнее солнце шпарило с высоты; половина мужчин на катере сняли пиджаки, среди рубашек зеленел единственный военный мундир. Германия снова принадлежала немцам: за всю дорогу не встретили ни одного пароходика с американскими солдатами, которые так любили кататься по Рейну в первые послевоенные годы. Зато с громким воскресным немецким говором на борту смешивалась не менее громкая, пришепетывающая, как бы аффектированная английская речь американских туристов; изредка слышались и гортанные голландские слова. В тон этой беспечной экскурсионной атмосфере звучало и пение из репродуктора над капитанским мостиком: «Einmal am Rhein, so ganz allein zu zwei…»[63]

— Что ж, мы с тобой действительно здесь «zu zwei», хотя и далеко не «ganz allein», — наклонилась Ивонна к Нику. — И вообще этот шлягер начинает действовать мне на нервы.

— Потерпи, Айв, сойдем на следующей пристани.

Надо мне было сделать по-своему, взять с собой Монику. Но Ник сказал утром: «Да ей приятнее играть в саду с соседской Хейди, там ей лучше всего. Ты с ней всю неделю, в кои-то веки и мне захотелось побыть с тобой». Право, довольно неожиданно — услышать такие слова от Ника, и какая женщина устоит перед подобным внезапным проявлением чувства? А все-таки надо было взять дочку с собой: ей понравился бы треугольный след за кормой и то, как покачивается наш катер на волнах от встречных пароходиков, и руины древних замков на холмах над рекой. Только, пожалуй, недоумевала бы девчушка при виде огромной, мрачно-помпезной статуи Германии, что торчит вон там на склоне… А я родилась в пражском районе Погоржелец, в куклы играла в парке Страговского монастыря (вернее, забиралась с куклами на деревья), и как-то нет у меня желания рассказывать Монике о Нибелунгах…

«Ich kam vom Fern gezogen, zum Rhein, zum Rhein…»[64] Прямо будто нарочно для меня выбирают эти шлягеры! Но песня вдруг оборвалась на полуслове, вместо этого в репродукторе прозвучало: «Рюдесгейм!»

Катер подваливал к берегу; приблизилась большая доска на пристани с названием города, матрос на носу бросил чалку.

Сошли в этом прирейнском городке; прибрежные трактиры забиты экскурсантами, отовсюду несется пронзительная хмузыка радио, в одном трактире играло «живое» трио, вроде бродячих музыкантов.

«Einmal am Rhein, so ganz allein zu zwei…»

О господи, опять!

— Пить хочу, как верблюд, но сюда я ни ногой.

— А выдержишь дорогу до вышки, Айв? — Ник показал рукой на высокий холм. — Там есть шикарный трактир «Schwalbennest»[65], и оттуда — шикарный вид, и напитки у них что надо.

В гору, так в гору — дорога вела между аккуратными виноградниками, позади слабел, а впереди усиливался шум как бы одной огромной ярмарки: павильоны, в которых предлагают на продажу послевоенные американизированные дешевые товары самого разного назначения; перекрывающие друг друга звуки музыки: пение подгулявших «туземцев» и наивных чужестранцев, очарованных этой ярмарочной, довольно банальной пестротой; издали даже руины замка на скалистом утесе выглядят как ярмарочные декорации!

— Виски, джин со льдом, а может, твою родную «Sliwowitz»?[66] — осведомился Ник, с трудом — и, естественно, по-английски — уговорив официанта найти для них столик на террасе, откуда открывалась глубоко внизу великолепная излучина Рейна.

— Раз уж я на Рейне, не стану пить шотландские дистилляты!

Отличный рейнский рислинг, к удивлению Ивонны, понравился и Нику. Странный народ американцы: виски хлещут как лошади, а белого вина, не теряя пристойности, выдерживают не более чем пару бокалов. Захмелев, Ник улыбается особой мягкой, снисходительной полуулыбкой, противоречащей его неулыбчивой душе.

«Einmal am Rhein, so ganz allein zu zwei…»

— Я от этого с ума сойду! — Ивонна зажала уши. Нашелся бы камень под рукой — швырнула бы в репродуктор! — Надо было взять Монику, — упрямо повторила она, чтоб отомстить за шлягер, — Рейн ей понравился бы.

— Четырехлетний ребенок еще ничего не понимает в природе. И нравится ему разве что мороженое.

— Зато ей понравились бы встречные пароходики и серебристый шлейф, который они тянут за собой. Воскресенье, а девочка опять в том же саду у соседки… Ей, кстати, придется отдельно уплатить за то, что Моника часто у них обедает.

— Да, ребенок несколько осложняет нам жизнь…

Ник хотел заказать еще бутылку, но Ивонна его удержала. Тогда он решил прихватить эту бутылку на дорожку.

— Об этом тебе следовало подумать, когда ты после двухмесячного отсутствия явился ко мне в Парк-отель!

— Я совсем не это имел в виду, но все-таки руки у нас связаны.

— Так что мне, убить ее, как курчонка?!

— Айв, дарлинг, лучше выпей. Рислинг превосходный, но все-таки я закажу еще рюмочку виски, чтоб малость протрезветь. А потом пойдем дальше, пока солнышко высоко.

И зачем он тащит сегодня фотоаппарат, да еще сумку со всеми принадлежностями? Не такой Ник человек, чтоб снимать Лорелею или пароходики на Рейне…

Шли к развалинам по гребню холма. Что его туда влечет? Ник, кажется, в жизни не сделал ни одного пейзажного снимка, природы он как бы вовсе не замечает. Или в самом деле опьянел?

— Не думай больше о Монике. — Ник на ходу обнял Ивонну. — Сегодня ей с нами не годится быть, а то пристанет с расспросами — почему это мамочка голая?

— Не поняла.

— Несколько кадров на фоне руин, Айв. До чего будет здорово, такой контраст…

— Ты сошел с ума.

— Ума у меня хватает, чтоб понимать, что нравится читателям.

Как странно — позировать перед аппаратом при полном солнечном сиянии! Еще не отошло волнение, и немножко стыдно. Когда ты на помосте перед публикой — это твоя обычная работа, там тебе безразлично, в чем ты — в бальном туалете или в бикини… Правда, в последнее время демонстрировать бикини дают больше двадцатилетним стервушкам…

— Нет, Айв, это не то. Закинь руки за голову, будто отдаешься. Владелица покоренного замка отдается завоевателю… В акте должна быть идея, читатель становится все требовательнее, он желает быть как бы соучастником и очень доволен, когда сам догадывается о подтексте… Что ты делаешь, оставь платье!

— Там люди идут…

— Идут и уйдут!

— Как бы не так! Увидят меня в таком виде — никогда не уйдут!

— Много о себе воображаешь…

Еще кадры: в полный рост, часть фигуры, деталь — контраст между гладкой кожей и грубой структурой камня. Через фильтр, через смягчающую линзу, на цветную пленку…

— Ну хватит!

Над травой поднялись две лохматые головы — мальчишки, подползли на животе, так и пялят глаза.

— Не обращай на них внимания. Еще два-три снимка — когда-то еще подвернется такой фон… Да и времени у нас не так много осталось.

— А ты сказал — едем на весь день.

— Ты не поняла. Видишь ли, требования с каждым днем все повышаются…

— Спасибо за комплимент.

— Не обижайся, Айв, ты и в тридцать лет все еще чудо природы. Другой двадцатидвухлетней далеко до тебя… Теперь сомкни руки па затылке!

За дальним углом развалин неподвижно торчит мужчина с брюшком, пиджак через руку, подтяжки поверх рубахи. Судя по стетсоновской шляпе, американский турист. Осторожным жестом — будто боялся спугнуть лань — поманил кого-то. Теперь там уже двое. И — третий: женская головка в белой шляпке…

Все, пора кончать: женам пожилых господ не по нраву подобные зрелища.

Ник складывал фотопринадлежности; Ивонна, набросив платье прямо на голое тело, подсела к нему в тенек.

— И куда ты эти фото пошлешь? — Как всегда, Айв.

— Что значит «как всегда» — в «Плейбой»? Или, может, тому кинооператору из Голливуда? — горькая ирония прозвучала в этом вопросе.

Ник глотнул рислинга прямо из горлышка. — Он по-прежнему имеет тебя в виду…

— Уже восьмой год! Знаешь что, перестань наконец водить меня за нос. Если прождать еще несколько лет, для меня останутся только роли комических старух.

Он мягко взял ее за руку, подал бутылку; вечная желтизна на пальцах, как у всех курильщиков…

— На этот раз я жду его ответа наверняка.

Вино стало уже неприятно теплым, Ивонна вернула бутылку Нику. Он поднялся.

— Подожди здесь, дарлинг, принесу тебе что-нибудь выпить. А потом мы где-нибудь шикарно пообедаем.

И он пошел к палаткам, раскинутым по ту сторону развалин; качнулся, но тотчас нашел равновесие. Ивонна смотрела ему в спину — Ник как-то сгорбился, и походка у него стала неверная, не пружинистая… Мужчины все изображают из себя спортсменов и победителей, и вдруг, в момент, когда они не подозревают, что за ними следят, по одной походке их становится ясно, до чего постарели… Смотрела Ивонна в спину Нику, на его озаренную солнцем прогрессирующую лысину — да, сник он несколько в последнее время, уже не такой чистенький, как тогда в Пльзени, когда ходил в форме сержанта, даже ногти порой бывают у него нечисты, а Ивонна всегда так ценила, что ногти у Ника ухожены… Выбрал не жизнь, а какую-то гонку, и она теперь одолевает, тащит его за собой; в этой непонятной гонке по земному шару Ник, видимо, никогда не был хозяином судьбы, и, несмотря на всю свою самоуверенность одного из лучших военных корреспондентов, в сущности, он слабый человек…

Перед тем как скрыться за руинами, Ник оглянулся, помахал Ивонне. И этот жест вдруг растрогал ее: всегда-то был он страшно ненадежен, вроде потенциального мелкого обманщика, и насчет своих знакомств в Голливуде, скорее всего, просто хвастал, и эти его вечные обещания… Нет, никогда он на мне не женится — и все же, все же я его немножко люблю, а сегодня, бог весть почему, немножко больше обычного — наклюкался вина, которого никогда не пьет, и это как бы сделало его таким трогательно-беззащитным… Он все еще мой Никушка и папа Моники…

Ивонна легла на траву, подложив под голову плоскую сумку Ника, в которой он держал фильтры, экспонометр и прочее. Голове не очень удобно, вынуть бы что-нибудь… В боковом кармашке сумки — немецкий журнал «Du und ich»[67]. Ивонна перелистала его. Н-да, такие снимки решительно ближе к порнографии, чем к искусству…

Вдруг у нее перехватило дыхание, Ивонна почувствовала, что бледнеет: да это же она сама в голом виде, и на соседней странице разворота тоже, только в другом ракурсе! Сердце заколотилось как бешеное. Так вот зачем Ник, снимая ее сегодня, все заглядывал в этот журнал! Она-то думала, он с кого-то копирует, а он просто не хотел повторять кадры!

А Ник уже возвращается, в рекламной полиэтиленовой сумочке бутылки. Ивонна пошла ему навстречу, размахивая журналом.

— Какая же ты свинья! — она шлепнула тылом ладони по собственному изображению. — А клялся честью, что будешь посылать мои снимки только в американские журналы!

Ник поставил на траву сумочку с бутылками, губы его опять растянула эта мягкая, слегка виноватая улыбка — видно, поддал еще малость у палаток.

— А что тут такого, Айв…

— За океаном — ладно, черт с ним, если надо, — но здесь, в Германии! Да что обо мне подумают! Встретится один такой, и я прочитаю у него в глазах, что он меня узнал, — господи, да мужики, сволочи, пальцами будут на меня показывать! — Ивонна вдруг осознала, что кричит.

— Такие снимки публикуются под псевдонимами…

— Но, черт возьми, мои груди — не под псевдонимом!

Проходила мимо группка туристов, две женщины, шокированные, оглянулись, сзади них шел мужчина в зеркальных очках, он исподтишка весело кивнул Ивонне, этот заговорщический жест означал: правильно, шлюшка, не поддавайся этому коту!

— Не понимаю, какая здесь разница? — спорил Ник. — Или, думаешь, американские журналы не попадают в Европу, в том числе в Германию? — Лицо его вдруг отвердело. — Так вот твоя благодарность за мою доброту! А, к дьяволу все это…

— Что ты мелешь, за какую доброту?

— А ты забыла, сколько тебе лет? Встань-ка дома перед зеркалом, может, поймешь наконец, почему я снимаю тебя с закинутыми за голову руками! — Теперь он тоже кричал. — Какого труда мне стоило, чтоб эти снимки вообще взяли, а ты… Ни черта ты не знаешь, что такое конкуренция, для некоторых редакций девчонка в двадцать три года и то уже стара…

Брызнули слезы. Этого еще не хватало, разреветься перед ним… Непроизвольно опустилась прямо на траву, ноги подкосились, как у истерички. Отвернулась, слезы текли ручьем — ох, этот тип с мягкой рислинговой улыбкой умеет ударить прямо по больному месту… Грустно, конечно, но, оглядываясь на прожитую жизнь, должна признаться: в сущности, главным моим и единственным богатством всегда было только мое тело. А злейшим врагом — страх перед увяданием, перед старением…

Ник, видно, понял, что перегнул палку, — опустился сзади нее на колени, взял за плечи.

— Сама знаешь, твой заработок манекенщицы — к слову сказать, непостоянный — уходит на квартиру да на соседку, что присматривает за Моникой, откуда же взять на все остальное? А я хочу обеспечить нам такой доход, какой у меня был…

Его руки на ее вздрагивающих плечах вдруг как-то разом помертвели. Ивонна медленно повернулась к нему, вытерла слезы.

— Какой у тебя был… где?

Ник отклонился от нее, поискал по карманам сигареты, нервно выплюнул волоконца табака, закурил.

— Так я сама за тебя скажу, — сухо продолжала Ивонна, не дождавшись его ответа. — В армии, да?

Ник молча лег на спину, поднял колени; усталым взором следил за галками, с криком кружащимися над полуразрушенной башней.

— Давно ты демобилизован?

Ник со строптивым видом делал долгие затяжки.

— Почти год, — ответил он наконец и закрыл глаза.

— И ты целый год скрывал, чтоб иметь оправдание для твоих загадочных поездок…

— Ивонна! — Он сел рывком. — Я уже подал на развод. Милдред будет противиться, с первого раза, наверное, ничего не выйдет, дело отложат, но при повторном рассмотрении… Я не хочу тебя терять, ты единственная женщина, которая мне нужна, дорога…

— Когда-то я любила сказки, Ник. Особенно такие, где доблестный принц выходил за свою любовь на бой с семиглавым драконом. Но прошло уже больше четверти века, как я перестала им верить. Поняла: разные бывают сказки. Одни сочиняют взрослые для детей, другие — дети для взрослых. Свою сказку, свою фантазию, свою мечту ребенок рассказывает как нечто реальное и, может быть, сам этому верит. А я, понимаешь, воображала, что ты уже взрослый. Куда же ты, собственно, ездил-то, если уже год как не получаешь «особо секретных заданий»? Или у тебя много таких вот Айв, да еще и с детишками? Сколько же?

Ивонна слышала собственный спокойный, от внезапной усталости монотонный голос.

— Я теперь работаю внештатным корреспондентом, а это требует постоянных разъездов…

— Корреспондент какого журнала? — уже зная ответ, спросила она, чувствуя, как пересохло в горле.

— «Du und ich».

Он выплюнул окурок в траву, ударом кулака погасил его.

Ивонна притянула к себе сумочку — в ней были кока-кола, тоник и бутылка рейнского рислинга. Откупорила последнюю, хлебнула изрядный глоток прямо из горлышка, как пьют рабочие в обеденный перерыв.

Со стороны импровизированного бара за углом развалин зазвучало назойливое:

«Einmal am Rhein, so ganz allein zu zwei…»

Некоторое время Крчма с интересом наблюдал за суетой на рабочей площадке, раскинувшейся у его ног. Цепь вагончиков, подвозивших под краны ковши с бетоном, была как членистая змея, влекомая пыхтящим паровозиком. На трети строительной площадки еще бесновались, дробя скалу, пневматические молотки, а на противоположной стороне башенные краны уже укладывали бетон в тело плотины.

Крчма поймал себя на мысли, что это по видимости хаотическое, а на самом деле четко организованное движение вполне ему импонирует и что он, в сущности, завидует тем, кто творит этот труд. После них останется доказательство торжества человека, останется монумент весом в миллион или сколько там тонн, и даже если когда-нибудь, почему-нибудь он станет ненужным людям, его уже никто не сумеет ликвидировать. А что останется после меня? Ну каковы результаты моих усилий? Я ничуть не лучше какого-нибудь повара в заводской столовке, с той разницей, что плоды его ежедневного, а может, и пожизненного прилежания с печальной безымянностью проходят через пищеварительный тракт его потребителей, в то время как мои труды довольно-таки впустую проходят через мозги моих духовных потребителей. И где гарантия, что конечная форма, в которую преобразуются и мои, и его усилия, не идентичны как понятие?

Однако хватит самоуничижительных мыслей, вызванных, скорее всего, тем, что тысячи создателей этой имзантной стройки лишь в малой мере применяют к делу знание грамматики родного языка, а уж без французского и вовсе обходятся…

— Где я найду Яна Гейница, бухгалтера?

Плотник, чьи брови засыпаны опилками, глянул на часы.

— Рабочий день кончился, и товарищ главбух, поди, дома. Вон в том бараке, — плотник показал рукой.

Видали — оказывается, наш злосчастный альпинист уже главный бухгалтер!

Деревянный барак, длинный и низкий, посередине темный коридор, на стене рядом с огнетушителем — порванный и уже давно устаревший плакат, потерявший в нынешнее время актуальность: «Все — за единый Союз чехословацкой молодежи!» Из одной двери вышел седоватый мужчина в сапогах, облепленных глиной, в куртке, заляпанной присохшими брызгами бетона. На вопрос Крчмы показал на третью дверь слева.

— Вот уж кого бы я не ожидал здесь увидеть, пан профессор!

Гейниц поднялся из-за стола; внешний вид его поначалу слегка растрогал Крчму: дешевые мятые брюки, подтяжки поверх ковбойки, сатиновые нарукавники. Вероятно, сила привычки.

— Подыскиваю вот в этих краях жилье для жены на лето. Доктора рекомендуют ей Высочины для лечения нервов. А уж коли я сюда забрел — отчего ж, думаю, не заглянуть к одному из своих… — Он запнулся: сказать «своих детей» — Гейниц не поймет. — Из своей Семерки.

— Ну как я рад! Только время, пожалуй, выбрали не лучшее: до того, как начали строить, вся долина была весной море цветов. А смотрите, что теперь!

Гейниц показал из немытого окна. От камнедробилки, расположенной на том, крутом берегу реки, тянулось наискось унылое облако пыли; правда, свет заката придавал ему нежно-золотистый оттенок.

Гейниц освободил для гостя старый стул, на котором лежали какие-то папки, а на спинке висел пиджак — из другой ткани, чем брюки. Железная кровать, застеленная серым казенным одеялом, печурка, топившаяся опилками, ни одной картинки на стенах; всякое убранство заменяла табличка из картона: «Поддерживай чистоту!», и еще одна, поменьше, у двери: «Пользоваться электроплитками в общежитии запрещается!»

Гейниц заметил, что Крчма остановил на них взгляд.

— Они уже были тут, когда я въехал.

— Не очень-то комфортабельную квартиру тебе дали!

— Служащие живут вон в тех домах напротив, там есть даже двухкомнатные квартиры. Но преимущественно для семей с детьми, и за квартиры целая драка. Я же один, вот и уступил добровольно… Но в общежитии есть даже ванная! — он произнес это таким тоном, словно впервые вдруг устыдился своего жилья. — И вода горячая!

Внутри низкой полки, служившей одновременно ночной тумбочкой, стояла тарелка с остатком колбасы, на верхней доске ее лежала книга, заложенная полоской газетной бумаги: «Разведение полезных видов голубей».

— Она осталась от механика, он жил тут до меня, — нахмурясь, пояснил Гейниц.

Крчме надоело держать бутылку в руке, он поставил ее на стол рядом со стопкой бухгалтерских счетов.

— В вашей лавке ничего лучшего не было. Разве что коробка конфет, которая третий год ждет покупателя и от этого совершенно посерела.

Гейниц смутился.

— А знаете, это ведь первый подарок, который я здесь получил!

Он неловко попытался откупорить бутылку домашней водки, Крчма помог ему — на его перочинном ноже был штопор.

— Пирк говорил мне, что в здешней гостинице сдают комнаты и дачникам. А пыль от камнедробилки, надеюсь, не проникает в лес. И грибы там, поди, растут.

— Надеюсь. Пирк приезжал сюда раза два, к отцу. Его отец — машинист на паровозике, который подвозит камень из карьера к дробилке, — он вам, наверное, >же говорил.

Гейниц машинально открыл дверцу простого шкафа, хотя прекрасно знал, что никаких рюмок там нету. Извинившись, налил Крчме в стакан, для себя, сполоснув, в другой стаканчик, где держал зубную щетку.

— А выше стройки, говорят, в реке форель водится, — поторопился он замять неловкость. — Раз как-то пригласили меня инженеры из стройуправления, только я ничего не поймал, тут, видимо, нужна сноровка… А больше меня не приглашали, — он пожал плечами, словно извиняясь — Наверное, кажусь им этаким сухарем. Такими, в общем, и бывают цифирные души… Ну, за ваше здоровье, пан профессор! Только напрасно вы это, я и пить-то не привык.

От водки у него перехватило дыхание, он судорожно зажмурился, на ощупь схватил с полки и поставил на стол пакетик вафель.

— А сам-то ты тоже считаешь себя этакой классической цифирной душой?.. — Крчма хотел добавить — «в нарукавниках», да вовремя удержался.

— Эти вечные цифры так заморочат голову, особенно если ты одинок… и как бы в изоляции…

— В изоляции — это среди тысяч-то людей, или сколько их тут работает! «В кипучем круговороте строительства, держа руку на жарком пульсе жизни», как выразились бы наши изобретательные газетчики?

— Эх, фразы-то не в одних газетах, эти фразы люди уже в себе носят. — Гейниц выпил еще, снова закрыл глаза, но уже без содроганья.

— Ты нынче, видно, плохо выспался, Гонза. Тот плотник с опилками на бровях, которого я расспрашивал о тебе, и тот бетонщик с белыми брызгами на куртке, которого я встретил в коридоре, и сотни рабочих, которых я видел издали на строительной площадке, — все они отнюдь не показались мне людьми, говорящими пустые фразы.

Гейниц притронулся к рубцу на скуле — ох, опять я неосторожно глянул на этот шрам, то-то он у него покраснел…

— Да я, в сущности, с ними и не сталкиваюсь. — Гейниц отвел глаза. — На отдельные участки стройки ходят только счетоводы с зарплатой, а о тех, кто сидит в конторе, люди и не думают. Спросите у них, как мое имя, — ручаюсь, половина не знает.

— А может, это оттого, что ты сам мало ими интересуешься. Понимаешь, наверное, это так… Как бы тебе объяснить? Когда ждешь от жизни только худое, то и мир враждебно тебе противостоит. Тогда, конечно, трудно…

Гейниц хлебнул еще. Крчма долил и ему, и себе.

— Фразы и формализм вездесущи, — упрямо повторил Гейниц; глаза у него сузились.

— Это ты из книжки о голубях вычитал? — не сдержался Крчма.

Хоть бы занавеску на окно повесил, чтоб жить не как в казарме! Вазочку бы какую завел, поставил букетик ландышей или ромашек или еще чего, лето ведь! Может, мне следовало вместо водки цветочки ему принести? Женской руки ему не хватает, именно женской руки, и про формализм забыл бы!

— Проявила тут интерес ко мне одна девушка, — заговорил Гейниц, будто прочитав мысли Крчмы. — А потом однажды услышал я ее разговор с председателем партийной организации… Председателем у нас металлист, в его кабинете стенки тонкие, все слышно… «Надо бы помочь товарищу Гейницу» — это он, а она в ответ: «Ты имеешь в виду как-нибудь его подбодрить?» Вы-то, пан профессор, что на это скажете? Ну, я и не ходил к ней больше на свидание,

— А я и не знал, что ты в партии.

— Пришел раз ко мне один парень, с ходу стал называть меня по имени, Гонзой, и чтоб я тоже называл его просто Тондой, поскольку-де мы давно друг друга знаем, хотя я-то его и не помнил вовсе. И кладет он мне на стол бланк заявления в партию. Да я, говорю, совершенно аполитичный тип, мое дело балансы да месячные итоги. Э, говорит, друг, нынче не время для аполитичных типов, этого ты, Гонза, вслух не говори. Но ведь это не пустяк — вступить в партию, тут надо хорошенько подумать! Через день снова приходит: ну, как? Я говорю — по-моему, в партии нужны люди деятельные, а я уж таким пассивным уродился. Не люблю ничего делать формально и, в сущности, нечестно… Он сел верхом на стул. Тем, говорит, кто думает за печкой отсидеться да ждать с ехидством, когда мы за них новый мир построим, — таким потом поздно будет проситься в партию! — Почему же с ехидством? — спрашиваю. — Ведь я… — Ну вот что, говорит, скажу тебе прямо, черт побери: я обязательство привлечь в партию пятерых, четверо уже есть, а послезавтра отчетное собрание, понял? — Понял, говорю…

Гейниц поднял стакан над головой:

— Ваше здоровье, пан профессор!

— Не говори, что тебя заставили, Гейниц; но в общем будь этому рад. Большую картину рассматривают издали, не сосредоточивая внимания на одной, пускай не очень удачной, детали. Как бы там ни было, плотина ваша растет и через пару лет даст людям электроэнергию и питьевую воду.

— На все-то у вас аргументы! Трудности роста — это ведь еще одна фраза. Нет, всюду формализм… Человек, говорят, на первом месте — да подход-то к нему страшно поверхностный. Поддерживаем человека, а сами думаем, как бы ухватить путевку в дом отдыха получше или ордер на так называемую рабочую меховую куртку. Да и ваши-то заботы о нашей славной Семерке всего лишь для виду…

Гейниц потянулся за бутылкой и едва не опрокинул ее. Крчма, сосредоточиваясь, сдвинул брови, сел поудобнее, закинул ногу на ногу, хлебнул водки.

— Говори.

— Вот зашли вы навестить меня, но если б не искали дачу на лето — и не приехали бы. Я отлично знаю, что в нашей компании я на последнем месте, так, где-то с краешку. Просто случайность: если б я тогда по собственной глупости не дал повода для той спасательной экспедиции, то сейчас я для вас и не существовал бы.

Вот она, сила водки, раскрывающая сердце! Кабы не бутылка, наполовину уже пустая, не развязался бы язык у этого замкнутого, внутрь себя обращенного, ущербного «альпиниста». Только в одном он ошибается: не ради дачи навестил я его, дача — всего лишь предлог, понятия не имею, стану ли я вообще здесь и снимать ее.

— Ясное дело, где мне было равняться с ними, с этими учеными, и поэтами, и кинозвездами, и заведующими библиотеками…

— Заведующей методическим кабинетом.

— В сравнении с ними что такое я, цифирная душа, на какой-то стройке в глуши, где за камнедробилкой водятся волки с медведями… Простите, я пьян. А вы нет?

— Я слушаю тебя. Продолжай, Гейниц.

Почему я его по фамилии называю, может, и я уже захмелел?

— Вот случилось бы у меня ЧП — может, вы тогда и приехали бы, пардон… А ЧП нет! О, допустить ЧП — это, в сущности, было бы освобождение, было бы хоть с чем бороться; а то как бороться против того, что ты — последний, что тебя хотят как-то там поддерживать, подбадривать?.. Впрочем, на деле-то у них и в мыслях этого нет, так просто, роли друг перед другом разыгрывают! Можете вы себе представить такую волнующую жизнь: никому ты не мешаешь, ничем не выделяешься, нет у тебя никаких проблем, и вся-то твоя жизнь — ежедневная драма под названием «хозрасчет»!

Стало быть, мой интерес к этим моим детям — всего лишь формальный и поверхностный. Да, такого мне еще никто из них не говорил.

— Ну и что ж, твой хозрасчет, черт возьми! Банальная истина: чтоб работа приносила радость, надо, чтоб она была нужной. А не подумал ты, что твоя работа так же важна для стройки, как хотя бы вон тот кран, что бетон укладывает?

Гейниц наполнил свой стакан, пролив немного водки; вытер лужицу нарукавником.

— Все равно почти никто не делает того, что хотел бы делать, что было бы достойным его. Даже вы! — Гейниц чуть ли не выкрикнул эти слова. — Как представлю себе, что вам приходится учить первоклашек, которые, вместо того чтоб слушать вас, влепляют девчонкам в волосы пластилин и при этом тихонько пукают, — ведь это недостойно вас, вас, который должен бы преподавать… Почему вы не читаете лекций в университете?

— Прекрасный вопрос. — Крчма сделал глоток. — Только гораздо лучше, когда спрашивают, почему ты не преподаешь в университете, чем когда недоумевают, почему ты там преподаешь. Быть может, я чудак, но никогда я не считал главным в своей работе то, как мои ученики усвоили формы страдательного залога прошедшего времени, если при этом у них оказывалась душа бегемота. А сердца ребятишек с первого по седьмой класс все-таки легче поддаются влиянию. Предлагали мне выгодную и более легкую работу — вести курс теории в Научно-исследовательском институте педагогики, но я не нашел в себе мужества бросить моих школяров…

— Одним словом, всегда вы были святой Роберт Давид! Многая лета, живио! — Гейниц так чокнулся с Крчмой, что стаканы едва не треснули. — А дождетесь ли вы хоть какой-то благодарности за ваше богоугодное самопожертвование?

Кто бы подумал, что в этой забитой жертве хозрасчета, в его впалой груди скрывается такая способность дерзить? Впрочем, дерзость — одно из средств самозащиты забитых. (Только, черт возьми, его-то кто забивает?!) Тут взгляд Крчмы упал на книжку о голубях, и он, под воздействием алкоголя, вдруг разжалобился.

— Благодарность… Плевал я на благодарность, хотя награда меня не миновала. Не то чтоб это бы па моя заслуга, но все-таки… Я немножко присваивал успех каждого из вас, скажем, на два процента, и это совсем не ростовщический процент, столько же дают сберкассы: Мариан получил Государственную премию, Пирка заставили-таки пойти в институт, скоро он станет инженером, Руженка руководит важным отделом Центральной библиотеки, ты — главбух крупной стройки, Мишь — что ж, двое из вас образовали счастливое супружество— (впрочем, тут я не совсем честен, причем сразу с двух точек зрения — с объективной и с моей собственной, субъективной). — А Камилл — не выкинули бы его, к несчастью, из университета, закончил бы сейчас философский факультет и, пожалуй, издал бы парочку романов…

Рука Гейница, державшая стакан, вдруг застыла, потом он поставил стакан на стол. Встал, какой-то деревянной походкой прошелся по комнате, машинально открыл подслеповатое окошко и опять закрыл его. Вернувшись к столу, осушил залпом стакан и опустился — не на стул, а на койку, — словно ему кто подножку подставил.

— Почему вы назвали Камилла?

— А что? — Да что это с ним?! — Камилл тоже из нашей Семерки, как ты сам или Ивонна. А ты знаешь, что Павла ушла от него? Уже развелись…

Как странно блеснуло в мутных глазах Гейница, будто он хотел сказать — бог-то правду видит, хоть и не скоро скажет… И сразу Гейниц как-то сник.

— Она всегда была такая… потребительница. Как вы думаете, она сбежала от Камилла потому, что его жизнь не удалась, что с ним ей ничего хорошего не светило?

— Скорее всего, так.

Гейниц ссутулился еще больше. И, не отводя взгляда от лица Крчмы, тихо проговорил:

— Я… Дело в том, что Камилл на моей совести… Ого, вот так новость!

— А ты не многовато ли выпил?

— Помните, вы приходили ко мне, просили, чтоб помог мой брат, который был в университетском Комитете действия… — Теперь Гейниц заговорил каким-то сырым, словно глинистым голосом. — И я вам обещал. А брату сказал— пускай Камилла попросту выгонят…

Крчма задохнулся. Он сам ощутил, как встопорщились его брови.

— Если это правда… Слушай, но это же подлость! По отношению к нему — и ко мне тоже!

Гейниц сидел сгорбившись, свесив руки между колен.

— Я думал… Я тогда верил, что так будет правильно, я хотел быть похожим на брата, а может, это был бунт против собственной… против моей…

— Малости, — подсказал ему Крчма. — И ты свел с Камиллом счеты, воображая, что они между вами есть! С товарищем, который не виноват в том, что он из богатой семьи, который в своей непрактичности и знать не знал, чем торгует его отец, эклерами или кремовыми трубочками! С товарищем, который спасал тебя, когда ты выкинул эту дурацкую штуку в Татрах, а ведь он схватил тогда воспаление легких!

На пепельно-сером лице Гейница кровавой чертой выступил старый шрам, вздувшийся, словно грубая конопляная веревка.

— Ох, как грызет меня это с тех самых пор — и до сего дня! Даже сны тяжелые снились про Камилла, — еле слышно пробормотал Гейниц, раскачиваясь из стороны в сторону; губы его растянулись, казалось, он сейчас заплачет.

— Не хочу я больше с тобой пить. — Крчма отстранил бутылку, тяжело поднялся — ноги словно свинцовые. — Надо мне было больше учить вас грамматике, глядишь, хоть что-нибудь запало бы в ваши головы.

Крчма заставил себя шагать прямо. В дверях обернулся— ив этот момент у Гейница будто иссякли силы: он еще сумел закинуть ноги на койку, да так и повалился на нее. Одна рука его свесилась до пола, как у мертвого.

Сегодня с утра солнце будто предприняло решительное летнее наступление: всем своим жаром облило лесистые склоны; лишь временами его слегка заслоняли облака каменной пыли, постоянно реющие над камнедробилкой. На строительной площадке забелели рубашки — подрывники и бетонщики поскидывали куртки. А по мере того, как солнце поднималось за лесом, исчезали и белые пятна, все больше становилось обнаженных до пояса загорелых тел.

Крчма поднялся на насыпь над будущим водохранилищем. В свое время здесь пройдет туристский маршрут, а пока по этой ветке возят камень из карьера. Составы останавливаются над обрывом, чтобы задним ходом высыпать по пологому спуску очередную порцию для камнедробилки.

От нее отъехал пустой состав. На площадке последнего вагончика у тормоза сидел молодой человек, по видимости студент; на голове странный фетровый колпак, через дырочки которого, выстриженные вентиляции ради, торчали щеточки волос — вся голова смахивала на ежа с реденькими иглами. Состав со скрипом остановился. Крчма пошел к паровозику. У машиниста, этакого папаши в замасленной кожаной кепке на седых волосах, свисала из уголка рта трубочка; миниатюрную роспись на фарфоровом чубуке Крчма разглядеть не мог. Зато широкие челюсти машиниста показались ему странно знакомыми, и все строение лицевых костей, и голубизна глаз…

— Не отец ли вы Павла Пирка?

— Он самый. Мальчишка что-то натворил? А «мальчишке» тридцать один год!

— Я бывший его классный руководитель. Встречаюсь с ним иногда в Праге, вот и захотелось познакомиться с вами.

«Папаша» слез с паровичка — три оси, начищенные латунные буквы, название фирмы: «Henschel und Соrp.»[68]

— Давненько он не приезжал сюда, хотя пользуется льготами как железнодорожник. Поди, какая-нибудь девчонка завелась…

— Или институт, куда его послали учиться. Но я вас, наверное, задерживаю?

— В сей момент — нет, все равно жду встречного от карьера. Говорил я им с самого начала, прокладывайте сразу две колеи, у стрелки простои будут. Вышло по-моему: кладут теперь вторую колею, да только с опозданием. Вы садитесь, пан Давид. — Пирк-старший отыскал пустой мешок из-под цемента, накрыл им валявшуюся канистру. — Как бы вам штаны не замарать…

Сам он опустился на кучу новых шпал, пахнущих дегтем.

Крчма сел прямо-таки с удовольствием — после вчерашнего еще гудела голова и в коленях ощущалась слабость. Вообще-то спиртного могу пить сколько угодно, только тренировки не хватает… С уважением разглядывал Крчма характерное лицо отца Павла: даже черная полоска на седой щетине подбородка — на том же месте, как бывало у Пирка, когда тот водил еще пассажирские поезда. К людям, пробывшим всю войну в концлагерях, Крчма питал глубокое почтение.

— Заходил я тут к однокашнику Павла, к Гейницу.

— К нашему главбуху? — Пирк-старший затянулся, чтоб раскурить гаснущую трубочку, и тут только Крчма рассмотрел на чубуке изображение Градчан: роспись опоясывала чубук. — А у него нынче неприятности…

Крчма насторожился.

— Справляли тут сорокалетие начальника строительства, — стал рассказывать старый машинист, — и Гейница позвали, только парень слаб на это дело, надрался и понес чего не надо. А к нам как раз из Госбезопасности наехали, в смазке подшипников оказался песок гак, мол, не саботаж ли. Да они к нам часто заявляются… Только возле дробилки-то пыли да песку, что тебе в Сахаре, достаточно, если какой пентюх забудет прикрыть бочку крышкой. А Гейниц-то возьми и брякни, что мы, мол, просто жизни не видим из-за всей этой бдительности да подозрительности, и еще чего-то там наплел, а какой-то тип, что на его место зубы точит, возьми и донеси, да прямо в центр, да еще, поди, раздул дело. Так что нашего Гейница, вполне возможно, переведут теперь в какую-нибудь дыру.

— А он об этом знает? — взволновался Крчма.

— Что болтал, про это ему наверняка потом сказали, а вот что снять могут — это он вряд ли знает. Наш-то партком не стал бы раздувать дело, но если из центра будут настаивать…

Ох и невезучий же этот Гейниц! «Но это же подлость», — сказал я ему, пожалуй, слишком сурово — но ведь и я был вчера малость не в себе… И если говорить честно, то больше возмутился тем, как Гонза подвел меня, чем тем, что он сделал Камиллу. Чертовски ранил он мою самонадеянную гордость — а я-то считал, что сумел, кажется, воспитать большинство своих учеников надежными и принципиальными членами общества…

От волнения Крчме вдруг страшно захотелось хлебнуть пива.

Пирк-старший, перегнувшись на сторону, достал из кармана брюк старинные часы в слюдяном футляре. И возмущенно глянул в сторону поворота, за которым скрывалась колея.

— Где он, к черту, застрял? Не иначе, опять монтируют стрелку, и дробилка теперь станет… Кабы с самого начала меня послушались…

Профессия Гейница требует неумолимой, жесткой точности. А он слабый человек, нуждающийся в капельке ласки, в человеческом участии. Его душа — вечное поле битвы между этими двумя полюсами…

— Вы член здешнего парткома?

— Секретарем я. Говорил, надо бы кого помоложе, да разве их уговоришь…

Студент-доброволец на последнем вагончике занимал какую-то странную, полувисячую позу — сидя на узкой грани тормозной рамы, он упирался ногами в край деревянного ящика и при этом пытался извлечь из губной гармоники мелодию из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта», но получалось неважно, за отсутствием в гармонике полутонов.

«Как грызет меня это с тех пор — и до сего дня!» — сказал вчера Гейниц. А ведь он мог и не признаваться в том, как навредил Камиллу! И мне тоже, черт возьми… Интересно, есть ли у них тут в буфете двенадцатиградусное пиво? В гостинице — только десятиградусное, да и то, я сказал бы, не крепче шестиградусного…

Местный радиоузел передавал песню. Звуки из отдаленных репродукторов, развешанных на столбах по всей огромной территории стройки, доходили с опозданием, перекрывая друг друга так, что выходило нечто невразумительное. Но все-таки Крчма разобрал несколько слов:

Мы сильные, умелые, мы бдительные, смелые…

После песни передали какое-то объявление, смысла которого Крчма не уловил.

Скорее всего, Гейниц знает, что ему грозит, — и все же ничего мне не сказал, ни словечка… Ничего, значит, от меня не ждет, ни от кого не ждет ничего хорошего, и если теперь его накажут слишком сурово, то он еще больше утвердится во мнении, что весь мир в заговоре против него. Ему и в голову не приходит, что он сам себя изолирует, возбуждая нелюбовь окружающих уже одним тем, что ожидает ее.

За поворотом свистнул паровик, и выползла членистая змея состава; паровичок был прицеплен сзади. Пирк-старший поднялся.

Сегодня утром Крчма видел Гейница, но только со спины— тот шел в контору с какими-то бумагами. На нем был старый, до невозможности вытянутый свитер, который болтался на тщедушной фигурке Гонзы как на огородном пугале.

— Гейниц учился вместе с вашим Павлом, это вам, конечно, известно, — обратился Крчма к Пирку-старшему. — Обоих я учил с первого класса и знаю их, как собственные башмаки. Павел всегда и во всем — мужчина, а вот Гейницу для этого многого не хватает. Но нельзя же судить о человеке по нескольким необдуманным словам, сказанным в пьяном виде! Думаю, руководство стройки не примет решения, не выслушав мнения вашей парторганизации. Как старший друг вашего сына прошу вас, не допускайте, чтоб Гейница уволили! Это было бы крайне несправедливо. Проблема этого парня не в политической неблагонадежности, а в том, что он чувствует себя одиноким среди тысяч людей. Понимаете, ваш Павел спас когда-то ему жизнь — он вам рассказывал? Шрам на подбородке у Гейница — с тех самых пор. Так вот, я думаю, будет очень жаль, если эту самую спасенную жизнь теперь испортят… Ну, спасибо, а увижу Павла — передам от вас привет.

Крчма долго смотрел вслед составу; «студент» в дырявом колпаке, пристроившийся на тормозной площадке последнего вагона, словно признал в нем родственную душу— несмело улыбнулся, приветственно поднял руку.

Камнедробилка начала с грохотом перемалывать огромные камни, над ней поднялось облако пыли, озаренное июньским солнцем. Солнце жарило немилосердно, поливая зноем загорелые тела рабочих, ковши с бетоном, подползающие к крану, крыши десятков строений: складов, бараков, конторы…

Паршивец Гейниц, здорово он вчера разбередил во мне желчь!

Бывает, что встанешь с левой ноги, подумала Мишь, и тогда без какой-либо причины весь день будет серым, настроение унылым, и, как ни стараешься радоваться жизни, ничего не выходит. Может, оттого, что на солнце пятна или атмосферное давление низкое, — интересно, какой рецепт прописал бы Роберт Давид против беспричинной депрессии? Возьмись за работу — а не поможет, попроси подружку влепить тебе оплеуху…

Уборку квартиры Мишь начала с чистки высокого зеркала в прихожей — и не сразу заметила то, что в нем отражалось. Молодая женщина в белом кухонном передничке вдруг заинтересовала ее.

Даже на минутку прервала работу, села на табуретку, недоверчиво разглядывая ту, в зеркале. Домохозяйка. Потому что три раза в неделю дергать за ниточки кукол, хоть это и оплачивается, да раз в кои-то веки придумать новую куклу — вряд ли можно считать это полноценным содержанием жизни. А как было бы, не уговори ее Мариан бросить медицинский? Всегда ли плохой студент становится плохим врачом?

Однако пора на кухню стряпать. Сегодня Мариан уезжает в Братиславу, завтра у него там лекция, и потому сегодня они оба, в виде исключения, пообедают не в столовке, а дома. Вот бы достать коврик с голубой вышивкой, повесить над газовой плитой: «Муженек из трактира придет— дома ужин и ласку найдет». Хотела бы я знать, потрясло бы это Мариана? Скорей всего, и не заметит, А заметит — скажет: «Что за идиотство?»

Часы на церкви святой Людмилы пробили полдень; ключ в замке…

— Привет, Мишь.

— Привет. Стол накрыт, муженек.

Мариан посмотрел на нее с легким недоумением. Заметил на столе конверт.

— От Ивонны после долгого молчания. Прочитай. Мариан сдвинул брови.

— Мне еще надо собрать вещички в дорогу, разыскать кое-какие бумаги… Может, сама прочитаешь мне ее писание?

Мишь вынула письмо.

— «…и я уже не работаю манекенщицей, — стала она читать, пропуская несущественное. — Шеф этого модного салона, где шьют для богатых немок и жен американских офицеров, вежливо намекнул, что у меня задница больно раздалась, грубиян… А я его обошла, раздобыла себе место в баре за стойкой, и это дает мне в два раза больше. Только вот с Моникой стало труднее: когда соседка, которая по вечерам за плату сидит с ней, сама хочет куда-нибудь уйти, мне приходится брать девчонку с собой и держать ее в каморке, где переодевается женский персонал. А это — прокуренная дыра, да еще крик, когда бабы перелаются; не очень-то идеальное место для четырехлетнего ребенка…»

Мариан упаковывал чемоданчик. Мишь пропустила полстранички…

— «…Насколько я тебя знаю — а ты любопытна как коза, — тебе интересно, каковы мои отношения с кинематографом. Ну так вот, фронтальной атаки на Голливуд пока не планирую. Что-то говорит мне, что не удастся мне, пожалуй, выбить из седла Мэрилин Монро…»

Мариан стал переодеваться в дорогу. Мишь прочитала последний абзац:

— «…А вчера приснился мне дурацкий сон. Сижу будто в летнем кафе „Пальменгартен“ у большой стеклянной стены и вдруг вижу, снаружи подходит к этой стене Роберт Давид с Марианом и Камиллом. Вскакиваю — можешь вообразить, как я обрадовалась: идут прямиком ко мне, смотрят на меня все трое — и, представь, ни один меня не узнает, я для них совсем чужая, незнакомая женщина! Кричу им, машу, в стекло стучц, хочу побежать к выходу, а никакого выхода нету! Пробиваюсь назад между столиками, между людьми, и все зову, и все напрасно, нас разделяет эта стеклянная стена. Вдруг там, снаружи, оказывается и Моника, смотрит на меня так странно, отчужденно, потом берет Крчму за руку и тянет его прочь, и все они удаляются. Моника! — кричу изо всех сил. „Anything wrong, mummy?“[69] — Моника стоит у моей кровати, босиком, в ночной рубашечке, вся перепуганная, и трясет меня. Тут я сообразила, что кричала во сне. „Ничего, ничего, малышка, беги баиньки!“ Моника залезла в свою кроватку… Мой ребенок, а разговаривает с мамой по-английски! И тут я, подружка, разревелась…»

— Сознаюсь, — подняла Мишь глаза от письма, — мне самой хочется реветь над этими строчками… И во всем письме — ни слова о Нике, видно, так и не женился на ней. Мариан, надо для нее что-то сделать!

Мариан с хмурым видом перевернул конверт, прочитал обратный адрес, рассмотрел новые марки: «Bundesrepublik Deutschland»[70].

— Эта переписка мне не нравится, Мишь, ты должна понимать. Я рассчитываю на доцентуру, меня выдвигают в депутаты областного Национального комитета — конечно, не хочется так уж приспосабливаться, но нельзя же не понимать, что мир разделился…

— Ивонна пишет мне, а не тебе.

— Но фамилию ты носишь мою.

— И она не эмигрантка, сбежавшая после Февраля.

— А кто это сейчас различает? Обедали молча.

— Что нового у тебя в институте? — спросила Мишь, лишь бы нарушить это молчание.

Мариан помешивал ложечкой кофе и словно обдумывал ответ.

— Сейчас у меня особый период, какой бывает, пожалуй, только у людей, занятых исследованиями. — Он откинулся на спинку стула. Все-таки решил поделиться, какая редкость! А может, обрадовался, что разговор переключился с Ивонны. — Interegnum[71]. Этакая меланхолия от сознания— завершился многолетний труд. Так туча, пролив до капли весь дождь, опустошенная и слабая, уходит с неба. Понимаешь, все сделано, и впереди только удручающая обязанность полностью демонтировать… не только аппаратуру, но и всю систему мышления…

— А ты говорил — возьмешься за классическую лейкемию!

— Да, но здесь нет еще конкретной проблемы — и, что хуже, нет настоящей увлеченности. Словно предыдущая работа до того тебя захватила, что теперь ты неспособен сосредоточиться на другой теме. Мне кажется, все прочие цели — которых я, к слову, и не могу точно определить — просто мелки по сравнению с нашим открытием цитоксина. А вдохновение не вызовешь одним усилием воли…

— А как другие в твоем коллективе?

— В каком? Я излечился от коллективных методов работы. Группа людей никогда ничего не откроет. Решающая, стержневая идея всегда рождается в голове одного человека…

Мишь неуверенно заглянула в лицо Мариану. Больше ли он импонирует мне теперь — или, скорее, надо опасаться за его будущее в науке? Обоснованна ли его самонадеянность, или он просто не желает впредь ни с кем делиться возможными успехами?

Как-то Крчма пригласил Мишь на музыкальный четверг у Штурсы. Был там и Мерварт. Возвращаясь, часть дороги она прошла вместе с профессором, и теперь вспомнила его слова: почти каждый молодой ученый должен преодолеть свой трудный час, когда он выходит из-под хранительного крыла наставника и пускается в самостоятельные исследования. Ведь до того момента он вряд ли осознавал — пускай даже его участие в общей работе было весьма активным, — что, в сущности, на его мышление влиял тот факт, что им руководят. А теперь он внезапно понимает: пуповина перерезана. И часто его охватывает ужас при мысли, что у него, собственно, нет своих идей, что даже те, которые он считал своими, были, помимо его воли, производными… Не всякий молодой ученый в силах преодолеть этот кризис становления самостоятельности. Иногда он поддается панике, безрассудно хватается за первые запавшие ему в голову опыты, но стремление утвердиться любой ценой редко приводит к подлинному успеху.

Мариан ушел, в квартире осталась оглохшая тишина, Мишь слышала звук собственных шагов. Одинокая рыбка в аквариуме бесцельно сновала от стенки к стенке стеклянной своей тюрьмы. Мещанская, образцово прибранная квартира — какой контраст с богемным беспорядком, который умеют создавать вокруг себя женщины от искусства! Но я-то не художница, да и квартира, в общем, не совсем моя: платит за нее Мариан. Я не связана восьмичасовым рабочим днем — здесь мог бы бегать ребенок, и я была бы при нем. Но Мариан не хочет детей. Потому что убежден мещанский культ семьи тормозит работу настоящего ученого, имея ребенка, он не сумеет полностью отдаваться научной работе; похоже, люди такого сорта почти никогда не испытывают потребности в личных привязанностях… А я? Неужели мой окончательный удел и мой долг — роль статистки, всего лишь предмета украшения, да и то как сказать?

Вынула из шкафа осеннее пальто, вышла из дому. Все-таки везет иногда: Пирк оказался дома, стол завален учебниками— зубрит.

— До чего великодушны — при моей новой диспетчерской службе, предоставляют мне иногда даже свободное время для учебы! — сказал он, как бы извиняясь.

— А мне это сейчас на руку. — Мишь протянула ему письмо Ивонны.

Пирк стал читать, как всегда при чтении беззвучно шевеля губами.

— Ты уже пил кофе? После обеда. мне не хотелось, а теперь хочу.

— Возьми и сделай, — пробормотал он, не отрываясь от письма.

Мишь прошла в ванную, где на табуретке стояла старенькая электроплитка и висел цветастый женский халат.

— Дура баба, — лаконично изрек Пирк, когда Мишь вернулась с кофе; письмо Ивонны уже валялось на столе. — Нужно ей это было! И никто ведь не поможет выбраться из дерьма — далековато забралась…

— Мариан вроде тоже так думает. Наверное, вы оба правы, а мне почему-то жалко, что вы правы. Мне бы хотелось надеяться на лучшее. Как по-твоему, что сказал бы Роберт Давид?

— Тебе хочется его спросить, по твоему носу вижу — не терпится показать ему письмо. Знаешь что — в таком случае пошли! — Он с удовольствием захлопнул учебник. — Странно, правда, что наша совесть живет по другому адресу…

Пирк набросил пальто, и они отправились.

— Ты когда женишься? — спросила по дороге Мишь.

— Об этом меня уже и та спрашивала, которую это касается.

— Не очень ты разговорчив, когда речь о твоих личных делах. — Мишь искоса глянула на его крепкую скулу. — Иной раз мне кажется, ты только даешь что-то нашему обществу взаимопомощи. Никогда тебе не было нужно ни оно, ни кто-то из нас. И ничего хорошего в этом нет. Время от времени не вредно и тебе испытать минутку слабости… У дверей дома Крчмы столкнулись с пани Шарлоттой, она возвращалась с прогулки. Кажется, сегодня был один из редких у нее светлых дней.

— Надеюсь, вы не собираетесь сторожить мою Лоттыньку, — на удивление сердечным тоном заговорила пани Шарлотта. — Прошу, господа, входите!

После чего она закрылась в своей комнате и больше не показывалась.

Мишь по привычке рассматривала коллекцию старинных гравюр — не прибавилось ли чего-нибудь новенького.

— Отца-то навещаешь на стройке? — спросил Крчма, когда все трое уселись в кресла вокруг журнального столика. — Когда был там в последний раз?

— Да месяца два назад… Некогда, все учусь. Ну и совет вы дали — в технический вуз!

— Не я же тебя туда послал.

— Кабы не вы — живым бы меня туда не вперли.

— Что Гейниц? Я с ним виделся как-то летом.

— Смета на ихнюю плотину достигает чуть ли не миллиарда, что не мешает ему в конце каждого месяца три дня выискивать ошибку в двугривенный…

Почему Роберт Давид вздохнул при этих словах? — подумала Мишь. И как-то лукаво усмехнулся в свои рыжие усы…

Она вынула из сумочки письмо Ивонны.

Во время чтения лицо у Крчмы подергивалось. Потом его невероятно курчавые, никогда не подстригаемые брови высоко поднялись. Он оторвался от письма, опустил руку и с каким-то упреком глянул на Мишь. Ага, дочитал до того места, где Ивонна пишет, как он ей приснился. Закончив читать, Крчма нервным движением запихнул письмо обратно в конверт.

— Раздавить ее, как змею! — Он швырнул письмо на стол. Встал, прошелся по комнате, похлопывая себя по карманам в поисках портсигара. — Не для того я читал с вами «Мысли» Паскаля, чтоб вы барменшами становились! — накинулся он на Мишь.

— Почему вы на меня-то кричите, пан профессор, на порядочную домохозяйку?

— Потому что этак она потаскушкой станет, если уже не стала! Я еще не встречал ни одной женщины за стойкой бара, которая не согласилась бы подработать!

— И много вы их видели, этих барменш, пан профессор?

— Пирк, не дерзи! Ты бы только диву дался — когда мы были студентами, это составляло наше основное развлечение. Так что понятие у меня есть. Что-то надо делать с этой глупой курицей, но что?!

Роберт Давид в своей стихии! Мишь следила, как он, кипя энергией, топает по комнате, так что паркет трещит. Если б не наша Семерка — где еще нашел бы он клапан для выпуска излишней активности?

— Заставить ее вернуться, хотя бы хитростью!

Вот по крайней мере ясная речь. Этот человек никогда не сомневался в своем праве вмешиваться в жизнь нас семерых. Великолепный, надежный Роберт Давид.

Крчма сильно затянулся сигаретой.

— Ехать туда и попросту привезти ее!

— Словно она у тетки в Пльзени, — сказал Пирк. — Вы смотрите на меня, пан профессор, но ведь чешские машинисты водили поезда в Германию только во время войны, когда мы были «ein Reich, ein Fuhrer»[72]. Выхлопочите мне паспорт, визу и выездные документы — и я поеду за «железный занавес» и привезу ее хотя бы в чемодане, связанной в узел!

— Нет, чем дальше, тем нахальнее становится этот парень. И при этом он отлично знает, что надо придумать какой-нибудь трюк. Раз Ивонна до сих пор носит милую чешскую фамилию Цигфельд, значит, этот сержант на ней не женился. Быть может, она и сама рада бы вернуться, да стыдно ей — как многим другим.

— А если написать ей такое коллективное, прочувствованное и достаточно убедительное письмо? Вы, как истый Роберт Давид, сочинили бы текст, а мы все приписали бы свое, — проговорила Мишь. — Просто сыграть на струнах ее сердца…

— Ничего это не даст, — возразил Пирк. — Ивонна поревет, потом накрасится и пойдет трясти шейкер за стойкой. Лучше сыграть на струне ее честолюбия. К чему она больше всего тянулась? Стать чешской Ритой Хейуорт. Заманить ее сюда под предлогом, что есть для нее роль в фильме!

— Стратегия, пожалуй, правильная, а вот от тактики попахивает надувательством. И этого я, воспитатель молодежи, позволить себе не могу, — сказал Крчма. — Как там было, когда она пыталась штурмовать «Баррандов»?

— Да это уже лет десять назад; было у нее тогда какое-то кратковременное «нужное» знакомство, не то второй ассистент режиссера… Шмерда! Борис Шмерда! — вспомнила Мишь.

Крчма все ходил по комнате, заложив руки за спину Да слушает ли он меня?

Стали прощаться. И зачем мы, собственно, к нему заходили? — с некоторым разочарованием думала Мишь.

— Увидим, — лаконично и несколько загадочно произнес на прощанье Крчма.

— К вам с визитом, — заглянул в дверь киномеханик.

— По крайней мере красотка? — спросил Шмерда.

— Ну, на ваш вкус — здесь и здесь у нее маловато, — киномеханик обеими ладонями описал красноречивые округлости и исчез, оставив дверь полуоткрытой.

Шмерда вышел и стал как вкопанный: в полумраке коридора его ждал мужчина с плечами тяжелоатлета, со свирепыми рыжими усищами и такими же зарослями над глазами. Если б я снимал рассказы Кудея, разочарованно подумал Шмерда, так мог бы выглядеть Драчун Холлиби…

— Моя фамилия Крчма. Если вы пан Борис Шмерда, то не уделите ли мне несколько минут?

«Если иначе нельзя, что поделаешь», — хотелось сказать Шмерде, но вместо этого он произнес:

— Не знаю только, где нам присесть: в дирекции покои как у шаха персидского, а о посетителях не подумали. Разве что в буфете.

— И не взять ли нам, скажем, водочки? — спросил рыжий, когда они уселись за столик.

— Отчего же!

«Драчун Холлиби» принес от стойки две стопочки.

— Вы не о роли хлопочете?

У рыжего засветились глаза, голубые, как фиалки.

— Не для себя. — Он поднял стопку мощной рукой, поросшей светло-рыжими волосками.

— Тогда для кого же?

— Это довольно сложно, но слушайте внимательно: для одной очень красивой молодой женщины. Загвоздка в том, что живет она во Франкфурте-на-Майне.

— Немка? Что же она не ищет ангажемента там…

— Чистокровная чешка. И она ничего не знает о моих хлопотах. Но мне нужно, чтобы она вернулась в Чехословакию.

Что этот рыжий так на меня уставился? Ага, видать прочел мою мысль: ах ты, старый бабник, пора тебе уже дать покой грешному мясцу…

— В сущности, она там прозябает, а у нее ребенок. Было бы очень кстати, если б у вас оказалась роль для нее. Любая, не обязательно главная.

— Ну, вы даете! Да наш отдел кадров с ума сойдет: куча чешских девчонок с кинофакультета ждут не дождутся роли, а я чтоб приглашал послефевральскую эмигрантку… которая, скорее всего, не сыграла даже роли Мухомора в детском театре! Кстати, вы не думаете, что здесь ей несладко придется?

— Нет. Она не послефевральская эмигрантка. Просто законно вышла замуж еще в сорок пятом.

— И что вы так о ней печетесь? Вы родственник?

— Я бывший ее классный руководитель. В одной из пражских гимназий учил ее родному языку и французскому.

А черт, придется притормозить!.. Да и он хорош — не мог сразу сказать…

— Все понимаю, пан профессор; только нет у меня никакой роли для этой дамы. Сейчас даже и в проекте ничего конкретного. Разве что в перспективе, но и это еще вилами на воде писано.

— Не говорите, что все так уж безнадежно, — была бы добрая воля. Ведь когда-то она вам нравилась…

— Минутку: как ее зовут-то?

— Тогда ее звали Ивонна Мандёускова.

Ивонна, Ивонна — черт, которая же это?.. Шмерда в растерянности положил руку на собственную лысину, обрамленную венчиком скудных волос. А у этого учителишки хоть мешочки под глазами, зато грива, как у вождя папуасов, каковое обстоятельство почему-то несколько выбивает меня из колеи…

— Но это же было страшно давно, поймите! Такая блондинка…

— Рад, что вспомнили, раз уж любили друг друга. Шмерда насторожился. К чему этот тип клонит? Эта

Ивонна (теперь вспомнил: действительно, суперкрасотка), не дай бог, еще и обвиняет меня в чем-то? Тип упомянул о ребенке — но ведь я… Или это вступление к шантажу? Чепуха: если она вышла замуж, я чист, даже в том случае, если, без моего ведома, и живет во Франкфурте мой ребенок…

— Ну хоть напишите ей, что вспомнили после стольких лет и что, может, в будущем…

— Но я-то ее напрочь забыл!

— Вот нынешняя молодежь: переспит с хорошенькой женщиной — и забудет!

Шмерда едва не задохнулся, но сейчас же рассмеялся с облегчением: этот рыжий начинает меня забавлять. И даже, может, чем-то мне импонирует. Выразительная фигура: был бы талант, многое мог бы сыграть. Например, деревенского лекаря, грубияна, но человеколюбца, или капитана торгового судна, которое торпедировали во время войны, а так как на борту остались раненые, которых не успели перенести в спасательные шлюпки, он идет ко дну вместе с судном…

— Тогда мы сами напишем ей от вашего имени.

— Кто это «мы»?

— Я и кое-кто из однокашников Ивонны. Сложилась такая компания, держимся вместе вот уже сколько лет, но это я вам объяснять не стану. Нам нужно только, чтоб Ивонне было за что зацепиться и кому ответить. Понятно, никто из нас не может выступить в такой роли…

— Слушайте, что за ерунда — писать от моего имени! И что писать-то?

— Не бойтесь. Мы составим этакое возвышенное послание, какое вы никогда не сумеете…

— Спасибо за комплимент, но ведь это обман!

— Простите, разве я похож на жулика? Судить о том, обман ли гуманный акт спасения человека, предоставьте мне.

— А если она и впрямь вернется? И сядет мне на шею?

— Вы переписывались с Ивонной тогда, десять лет назад?

— Писать девчонкам? Никогда!

— Тем лучше. Если она явится к вам с претензиями, вы играючи докажете, что и почерк-то не ваш, просто кто-то нагло воспользовался вашим именем…

— Не знаю, все это кажется мне довольно жестокой шуткой.

— А вам-то что до этого? Никаких шуток тут нет, а о том, жестоко ли это, тоже предоставьте судить мне. Весь риск беру на себя: если девчонка вернется, я сам все с ней улажу. От вас мне нужно одно: когда она ответит, передайте ее письмо мне. Хотите, прочитайте сами, чтобы увериться — переписка будет совсем невинная. Или отдайте не читая, ничем не обременяя своей совести,

— Да, но… мне вовсе не хочется переписываться с кем-либо на Западе…

— Но что же дурного в желании вернуть домой гражданина нашей республики?

В буфет забрел звукооператор Карел.

— Подсаживайся к нам со своими сосисками! Это Карел Патек, а это — пан профессор Крчма. Помнишь ту блондинку с шикарной фигурой, она тогда в четвертой студии проходила проверку голоса?

— Пан режиссер, здесь побывало столько блондинок…

— Ивонной звали. Ивонн было не так уж много. Еще покойный Куриал был при этом.

— Постой, что-то смутно… Роскошный экземпляр, да? Но бревно, каких мало. Вся в мандраже. Сейчас вспомнил— какие-то стишки декламировала, в них еще все повторялось… ну да, вот это: «Жду, не дождусь… освобожденья»! А мы ждали, когда эта пытка кончится…

— Пятьдесят две горьких баллады Роберта Давида! С чего этот профессор так обрадовался?

— У меня тогда сдали нервы, и я сбежал, — сказал Шмерда. — А теперь молодая дама в Западной Германии. Тебе же не привыкать к разным неприятностям — вот и позволь ей прислать на твой адрес ответ на письмо, которое напишет этот пан…

— С какой стати?

— Доброе дело сделаешь, я тебе потом объясню.

— Ты, значит, за?

— Ага.

Карел недоверчиво всмотрелся в лицо «этого пана».

— Письмо так письмо, черт с ним. Пускай присылает. Та девица прямо обжигала, до чего хороша.

Теперь свет упал на лицо «этого пана», и стало видно, что половина его густой рыжей гривы уже седая. Глубокие морщины у губ скрывались под валиком столь же густых, буйных усов. Очень характерная лепка головы. Шмерда представил на ней солдатскую фуражку австрийской армии времен первой мировой войны. В молодые годы «этот пан» мог бы играть капрала, который безжалостно гоняет свою команду, а потом с безрассудной отвагой ползет за раненым солдатиком, повисшим на колючей проволоке, и получает пулю в лоб. Такая роль отлично подошла бы ему, впрочем, как и многие другие. Вот чего он не смог бы играть, так это малодушное ничтожество…

— Спасибо вам обоим, друзья. Как хорошо, что люди еще способны помогать друг другу.

Оба киношника долго смотрели в спину Крчмы, когда он уходил, унося адрес Карела Патека.

— Этот мог бы у нас кое-что и сыграть, — к радости Шмерды, подумал вслух Патек. — Тип этакого юродивого. Он и в самом деле блаженный какой-то.

Шмерда, не отрывая взгляда от двери, закрывшейся за этим странным учителем, возразил:

— А может, и нет…

И задумчиво затянулся сигаретой.

Совместные с Крчмой возвращения с музыкальных четвергов овеяны каким-то особым настроением, размышлял Пирк. В крови твоей еще звучит музыка, а музыка, как говорится, сближает: значит, Роберт Давид — музыкант куда ближе тебе, чем Роберт Давид — старший товарищ.

— Что побуждает нас собираться раз в неделю и пиликать Гайдна или Вивальди — мне понятно; но что заставляет профессора Мерварта являться к нам и тихо сидеть этаким гномиком, совсем утонув в кресле, отчего приходится остерегаться, как бы по нечаянности не сесть на него?

Крчма, не останавливаясь, глянул на Пирка через плечо.

— Такой же вопрос возник в свое время у меня, только я-то спросил самого Мерварта. Он тоже не сразу нашел ответ. А подумав, сказал: «Вероятно, потому, что с возрастом все мы утрачиваем способность испытывать первозданную, детски чистую радость. Но именно такое отстранение, такую детскую радость я нахожу в вашем музицировании куда больше, чем в концертах. Я люблю не готовые формы, а хаотическую взволнованность творчества. Единственное, что еще может пробуждать отклик в очерствелой душе, — прелесть несовершенства».

— Внуков у него нет? — спросил Пирк.

Крчма засмеялся. Навстречу им шла женщина, таких называют «бабуля», несла в ведерке огромный букет роз, Крчма остановил ее:

— Продайте мне одну розу, пани, — цветочные магазины уже закрыты.

— Не могу: цветы заказаны одним ночным рестораном.

— Но мне очень нужна роза. А у вас, по-моему, доброе сердце,

Женщина заколебалась, но потом отдала розу Крчме.

— Продайте еще одну!

— Не морочьте мне голову! Я их в бар несу, и роз должно быть ровно пятьдесят.

— А вы скажите, что вам дали только сорок восемь, Роза испокон веков — благородный символ красоты и в своем роде священна. В общем-то, ей бы следовало быть выше людских споров…

Оглушать такой риторикой простую «бабулю»! Да ведь она подумает — он просто насмехается над ней! Но, к изумлению Пирка, в руках Крчмы оказалась и вторая роза, которую тот немедленно протянул продавщице:

— Эта — для вас.

— Как же так? И что мне с ней?.. — ошеломленно залепетала та.

— Поставьте в вазочку или выкиньте — это уж ваше дело. Спасибо — и до свиданья.

— Зачем вам роза-то? — спросил Пирк, когда они отошли на несколько шагов.

— Мы ведь к Миши идем, верно?

Пристыженный Пирк хлопнул себя по лбу и в ближайшем ресторане купил бутылку вина.

Мишь встретила их бурно, поцеловала Роберта Давида за розу. Он смущенно мялся в прихожей, пока сам Мариан не вышел встретить гостей.

В комнате на столе стоял букетик, рядом с ним бокалы, наполовину уже осушенные. Из кресла поднялся еще один поздравитель (или случайно заглянувший гость?): Камилл.

— Смотрите, что мне подарил Мариан! — Мишь с гордостью показала отличную кинокамеру заграничного производства. — Ею можно щелкать и отдельные кадры, а стало быть — кукольные фильмы. Можно не только снимать тряпичного Деда Всеведа, но и сделать вам на память превосходный портрет — чтоб знали, как хороши вы были в молодости!

Выпили в ее честь, пожелали счастья ко дню рождения, а на будущее — много солнца и успехов. Мишь несколько задумалась над заключительными словами пожелания. Обвела взглядом гостей и обратилась к Крчме:

— Вот, пан профессор, какая тут собралась компания: половина нашей Семерки. Разменяли мы четвертый десяток, а трое из нас — с неоконченным высшим! — (Намерения-то у девчонки добрые, только способ выражения не очень счастлив, хотя сегодня ее счастливый день…) — Однако между мною и вами двумя, Павел и Камилл, есть разница: вы перспективны, я же окончательно потерпела крах. Так ваше здоровье, друзья студенты! Она долила вина в бокалы и подняла свой.

— Ты уже много выпила, да? — внимательно пригляделся к ней Крчма.

— У меня же день рождения!

— Ну, моей перспективе можешь не слишком завидовать, — заговорил Пирк. — Поезда водить я кончил, как раз когда переходили на электрическую тягу! Ни тебе сажи, ни холода — стой себе в белой рубашке при галстуке! Теперь мне остается лишь капелька надежды, что кто-нибудь тайком пустит меня к машине — как я тогда пана профессора…

— Помню — это когда я ехала к отцу сообщить, что провалилась по патологии. Ах, чудесные времена, можно было хоть по чему-то проваливаться! Только не думайте, что я жалуюсь: бремя успехов и за меня доблестно несет Мариан. Важно ведь, чтоб в семье потери уравновешивались находками. А он, представьте, ко всему прочему, еще борется за мирное рождество для нас!

— Меня включили в Комитет защиты мира — разве можно отказываться от такой деятельности? — с некоторой досадой пояснил Мариан.

— Jeder Spakostet was[73] процитировала бы тут Ивонна старых латинистов, — заметил Камилл, отхлебнув вина. — Рассматривай это как налог на твою премию.

Вот как: стало быть, Камилл все еще не может забыть эту девчонку… А может, и награждение Мариана…

— Здесь назвали имя Ивонны, — подхватил Крчма. — Так что же наш план?

Мариан вопросительно поднял брови.

— Да мы тут договорились, что попытаемся вытащить Ивонну из Германии, — запальчиво объяснила Мишь, разливая вино из бутылки, принесенной Пирком.

По лицу Мариана можно было прочитать: «Вам что, больше делать нечего?» Но вслух он ничего не сказал. Н-да, видно, перерастает он нас, ребячливых…

— Только мы еще не решили, на какой струне сыграть в письме к ней, — продолжала Мишь.

— На какой же еще, если не на струне чувства? — Не относите мои слова к Ивонне, но чем мечтает «легкая девчонка», у которой уже было сотни две клиентов, когда ей посчастливится найти настоящего жениха? О том, чтоб пойти к алтарю под белой фатой и с веночком на голове! А о чем может мечтать барменша с ребенком? О том, чтобы кто-то страстно любил ее, меж тем как посетители бара предлагают ей любовь на одну ночь… Не хмурься, Камилл, такова жизнь! А главное, доброволец, от чьего имени можно ей написать, у меня уже есть! — Крчма с торжествующим видом вытащил из кармана бумажку с адресом Патека. — Кто же составит текст письма?

— Я бы взялась, но, пожалуй, получится не то, что надо. Тут нужен мужской гормон.

— На меня не смотри, — сказал Крчма. — Для таких экстравагантностей я слишком серьезный и сравнительно почтенный человек. А тут все-таки нужен дух этакого… авантюризма.

— Если вы поглядываете на меня, пан профессор, то я, слава богу, пас, — заявил Пирк. — Слишком невелик запас слов. И слог деревянный. Одним словом, бывший машинист тяжелогрузных составов неспособен на достаточно высокий полет духа.

— Тут, скорее, помешала бы твоя нетвердость в правописании. — Мишь подняла в сторону Пирка свой бокал.

— Зачем ты говоришь это мне?! — бурно возразил тот. — Скажи это нашему бывшему учителю!

— Я сейчас вам обоим уши надеру! — вспыхнул Крчма. — В любом классе есть скверные ученики — но зато и такие асы, как, например, Камилл!

На очереди была кандидатура Мариана, хотя в данном случае на этого лауреата рассчитывать не стоило, так наверняка чувствуем мы все. Как сказал сегодня Мерварт? «Иной раз с молодыми научными работниками чрезвычайно трудно договориться: несмотря на кажущуюся самоуверенность, они не слишком доверяют собственному мнению — ив мнениях других тоже сомневаются; это свойство затрудняет им жизнь…»

У Пирка зазвучал в ушах обрывок сегодняшнего разговора между Крчмой и тихим слушателем их «пиликанья», профессором Мервартом; прощаясь после музыкального вечера у Штурсы, Крчма спросил его: «Не хотите ли пойти с нами к Наваре на маленький семейный праздник? Хоть ненадолго? Это порадовало бы обоих…» На что тот ответил: «Скажу откровенно: мне не очень хочется. Боюсь, мое присутствие скорее испортит им настроение. Дело в том, что сегодня мы немножко не поладили с Марианом. Он попросил меня рекомендовать для его работы, которую он должен представить, чтобы получить звание доцента, часть открытия, основанную якобы на его идее. А мне эта часть, на которую он претендует как на собственную, показалась несоразмерно большой. К сожалению, когда авторов несколько, всегда очень трудно определить, кому из них что принадлежит, — тем более что Перницы уже нет в нашем институте…»

— …ну, если вы все наперебой рветесь сочинить письмо к Ивонне, — донесся до сознания Пирка голос Камилла, — то давайте я попробую…

К нему обернулись с удивлением.

— Прочитать вам потом текст, или вы на меня положитесь?

— Кому же еще и доверять, как не самому из нас подходящему? Ничего мы не будем подвергать цензуре, ты сумеешь лучше всех, — сказал Крчма.

— Кто хочет кофе? — осведомился Мариан, как бы желая поскорее покончить с этим дурацким заговором.

Руки подняли все, и Мариан вышел на кухню.

В наступившем молчании Крчма принялся бродить по комнате, он никогда не мог долго высидеть на одном месте. Подошел к длинноногому кукленку в башмаках. В задумчивости снял с него один башмачок — обыкновенную пинеточку для младенцев; на ногах куклы эти пинетки казались огромными. На немой вопрос Крчмы Мишь грустно ответила:

— Такие вещи не надо покупать заранее, правда, пан профессор? А потом Мариан уже ни за что не хотел…

Они оба стояли в углу, Мишь, словно виноватая, держала в руках свое произведение, длинноногого кукленка, а Крчма смешно взмахивал голубой пинеткой.

— Нет, так продолжаться не может. — Он приглушил голос, и все же его слышали все. — Пора тебе понять, что ты не имеешь права проворонить лучшие годы в роли домохозяйки. Если человек не находит смысла жизни, он хиреет, сам того не замечая. А талант никогда не бывает личным достоянием, ты в какой-то мере ответственна за него перед другими, наконец, передо мной, черт побери! Но теперь я сам за тебя возьмусь, ты и не представляешь как, запомни! Буду вроде того поручика Дуба из «Швейка»: не начнешь работать в полную силу — а к этому у тебя все данные есть, — я тебя заставлю, реви не реви!

По дороге в Центральную библиотеку Мишь задержалась перед витриной модного салона, поймав себя на том, что рассматривает авторскую бижутерию какой-то художницы. Да ведь Роберт Давид прав! Вот так гуляют по городу дамочки от витрины к витрине, от портнихи к гастрономам, а те, которые уже со всем смирились, забредают даже в кондитерские. И теряют не только фигуру — если таковая у них была, — но и искру божию, полет, способность замахнуться еще хоть на что-то… А чтобы чего-то достичь, особенно в искусстве, надо хорошенько замахнуться! Элегантную кривую художник чертит единым смелым движением, начертить ее по частям невозможно. Даже обыкновенный велосипедист должен сохранять нужную скорость: замедлит чересчур — свалится. И если жить всего на четверть оборотов, никогда не взлетишь, так и будешь ползать по земле, как поврежденный самолет…

Ох этот Крчма! Странное дело: все ведь сам знаешь и понимаешь, в подсознании — а то и в сознании — засело чувство вины, чувство, что надо что-то делать, а ты все откладываешь, никак с духом не соберешься… Пока кто-то не ткнет тебя носом в лужицу… Однако Роберт Давид — вовсе не «кто-то»: для нас он — Некто. Это чувствует даже Мариан, хотя в глубине души воображает, что уже перерос этого обыкновенного школьного учителя.

Но подарить мне кинокамеру — это Мариан придумал отлично. Мартинек, убегающий в слишком больших для него пинетках, споткнулся, упал на нос, перекувырнулся. Двадцать фазовых кадров: когда прокрутила ленту, кувырок вышел сравнительно плавным.

Вот и знакомые дубовые двери Центральной библиотеки. Интересно, какая сегодня прическа у Руженки? В смене прически — ее сила. Только я, дурочка, с рожденья и до сего дня причесываюсь на прямой пробор.

В методическом отделе за Руженкиным столом сидела женщина со знакомым, но отнюдь не Руженкиным лицом.

— А Руженка Вашатова больна?

— Нет, она ушла от нас!

— Куда же?

— В издательство «Кмен».

Ну и дела. Как она посмела не сообщить об этом мне! Ведь достаточно было просто поднять телефонную трубку!

— А вам что-нибудь от нее нужно? Кажется, мы с вами уже виделись…

Мишь назвала себя.

— Мы с Руженкой вместе учились в школе. И когда мне бывали нужны книги, я даже не заполняла бланки требования, Руженка брала их для меня на свое имя.

— Что именно вас интересует?

— Что-нибудь из специальной литературы по кукольному театру. Образцов, Бартош, Синьорелли, Федотов и в этом роде.

Преемница Руженки окинула Мишь сосредоточенным взглядом.

— Это, правда, нарушение правил… Вы ведь жена доцента Навары, да?

— Он еще не доцент. Всего лишь кандидат наук.

— Недавно слушала по радио его лекцию. И вас помню, когда вы приходили к Руженке. Сделаем как-нибудь, чтоб вам не долго ждать.

— Спасибо, вы очень любезны.

Вон как — слава супруга открывает двери! До чего хорошо быть женой мужа с положением… Надпись на могильной плите: «Здесь покоится вечным сном Амалия Малая, вдова официала…»[74] Как поживаете, пани официалова?

Преемница Руженки приняла от Миши листок со списком требуемой литературы, вышла в соседнюю комнату, поручив там кому-то заняться им.

— Потерпите немного, пани коллега подберет книги.

— Подожду с удовольствием. Как вы — не скучаете по Руженке?

— Сами понимаете, за столько лет привыкаешь к человеку. Теперь придется привыкать к ее отсутствию. Когда прощалась с нами, очень плакала. И мы ревели вместе с ней, весь отдел.

Роберт Давид говорит: сама природа должна наказывать способных людей за бездеятельность. Оглядись — бывают ли у природы периоды безделья? Конечно, я не совсем без дела сидела. Но Крчма, когда хочет кого-либо из нас к чему-либо побудить, всегда преувеличивает… Та фаза, когда Мартинек поднимается с земли, идет чересчур рывками, тут требуется больше кадров. И еще один рефлектор

— Издательство «Кмен»… Не там ли работает редактором некий Тайцнер?

— Главным редактором. В издательстве Руженке будет лучше: у нее обширные знания по литературе, она их там полнее использует. А потом — у нас тут женское царство…

— Что вы имеете в виду?

— Ну, в издательстве работает много мужчин. А здесь одни бабы, и все, в общем, замужние.

— Ах, вот что.

— Годы-то идут, и, как бы мы ни разбирались в литературе, знания приобретенные, так сказать, за неимением лучшего, никогда не могут дать удовлетворения, не правда ли?

— Теперь я вас не понимаю.

— Не подумайте, чтоб она заносилась, нет, никогда, — но всегда она знала больше других. Еще бы: в то время как наши девочки бегали на свидания, Руженка все читала да читала… Удивительно ли, что в последнее время работать с ней стало труднее?

Иной раз, девочка, не знаю, как понять твою незаинтересованность в собственной личности, сказал однажды Роберт Давид: сила это твоя или слабость? Но тут Крчма ошибается. Просто, наверное, то, что я не закончила медицинский, породило у меня длительное похмелье, парализующее способность взяться за другое дело и довести его до конца. А находить удовлетворение в успехах Мариана — этого, право, не могло хватить надолго… Если в последней фазе резче высветить голову Мартинека, быть может, получился бы эффект, что лицо у него озарилось чувством удовлетворения: вот он споткнулся, перекувырнулся, зато снова встал на ноги…

— …судьба часто бывает несправедлива. Все как будто вполне благоприятно, а вот же какое невезение с мужчинами! Вам-то я могу, конечно, сказать, вы не побежите передавать ей: бедняжка думала, что никто об этом не знает, но чего только не раскопают наши девчата! Ведь Руженка даже объявления помещала в газетах с целью знакомства, да все без толку. Одна сотрудница видела Руженку в кафе с партнером, который, по ее словам, смахивал на венгерского барышника: на мизинце перстень, камень размером с двугривенный! Я бы, право, рада была помочь Руженке, знать бы только, как. Ее высокие требования, безусловно, вполне оправданны, но тем труднее найти достойного партнера…

…и если я уже столько лет дергаю кукол за ниточки, разве сам черт помешает мне написать сценарий для совсем коротенького мультфильма! Нужно только придумать главного героя, возьму хотя бы Мартинека: долговязый неудачник с добрым сердцем, за что ни возьмется, все вкривь и вкось…

— …И я так рада, что Руженка наконец попала в «Кмен», она приложила столько усилий. Там, конечно, совсем другое дело, там столько мужчин, писателей, а они всегда были ее слабостью. Девочки говорили — любила она какого-то литератора, только не знаю, кого они имели в виду, не Герольда ли, сына владельца известной кондитерской, он тут работал у нас одно время — вы с ним случайно не знакомы?

— Не знакома.

— Я да и все мы от души желаем Руженке успеха в редакторской работе. Ведь за годы сотрудничества мы все так сжились, что до сих пор считаем ее своей… — Преемница Руженки перекинула ногу на ногу в знак доброго расположения. — Вот как мы славно поболтали с вами — не хотите ли чашечку кофе, пока подберут книги, их уже пора бы принести…

Опять переодеваться в «рабочее» платье, как каждый вечер; надо бы сшить что-нибудь новенькое; если за стойкой вечно одно и то же лицо, подавай разнообразие хоть в одежде… Взять вот это, с декольте? Впрочем, все мои платья порядочно оголены… Надену это, с овальным, наискось, вырезом — асимметрия больше дразнит воображение, а некоторая фривольность приносит более высокий процент… раз уж Ник не больно-то щедр на расходы по хозяйству.

Ключ в замке — что могло случиться, отчего он так рано домой, какая-нибудь неудача?

— Привет. Здорово, что ты вернулся, посидишь сегодня с Моникой?

— Привет. — Одно из немногих чешских слов, усвоенных Ником (правда, ему еще нравится выражение «елки зеленые»). — Конечно, посижу, дарлинг.

Чуть замедленная речь, будто слова сначала на секунду застревают в горле, а потом сразу выскакивают, — опять малость выпил. Но когда это Ник возвращался домой совершенно трезвый? Это было бы признаком серьезного психического сдвига, если не просто беды. Но все-таки сегодня настроение у него не совсем обычное — прошел не прямиком к шкафчику с бутылками сделать «домашний» глоток виски в честь возвращения в кухоньку и включил кофеварку.

— Айв, что ты делаешь завтра с утра, есть планы? — спросил он каким-то осторожным тоном.

Ага, видно, совесть проснулась, и он хочет вывезти меня за город на своем астматическом стареньком «шевроле». И даже в будни! Но на сей раз не уступлю — или Моника поедет с нами, или мы с ней останемся дома.

— Планы у меня, как и каждое утро: отсыпаться.

— Но ты нужна мне именно с утра: после обеда Фей не может.

— Фей? Что еще за Фей?

Кофеварка начала издавать знакомые булькающие звуки, в чашечку закапал кофе.

— Видишь ли, милая, речь, так сказать, о твоем сотрудничестве. То есть снимки, понимаешь?

Стало быть, прогулки не будет. Сколько ни живу, никак не избавлюсь от наивности. Какое там отступление от привычного порядка, который, в сущности, сплошной и генеральный беспорядок! Но почему я всякий раз снова поддаюсь пусть малой, да надежде, а следовательно, испытываю пусть малое, да разочарование?

— С какой стати мне присутствовать, когда ты будешь снимать какую-то девку?

— Ну зачем такие выражения! Айв, натурщицы тоже люди! Но мне очень нужно, чтоб при этом была ты.

— Да зачем, господи?

— Видишь ли, жизнь идет вперед, требования возрастают. Когда-то публике было достаточно, чтоб девчонки, канканируя, показывали кружевные панталончики ниже колен, — а теперь не хватает уже и одной обнаженной. Нынче читателя может взволновать только парочка голых женщин, ну, вроде между ними нежные отношения, естественно, лишь в тонком намеке. Парная модель — вот будущее портретной художественной фотографии…

Внезапная горячая спазма у сердца — так, наверное, чувствует себя человек, которого от гнева сейчас хватит удар! У Ивонны затряслись руки — да я сейчас выплесну кипящий кофе в его мерзкую рожу!

— Так вот что я тебе скажу, — сначала ее будто душило, потом разом прорвалось криком, — это высшее свинство, какого я могла от тебя ожидать! Найди двух шлюх, а меня, будь добр, оставь в покое! Понял?!

В дверях стояла Моника, держа за волосы свою любимую куклу — она забывала, что кукле больно, и таскала ее за волосы, уже половину выдрала. Девочка стояла в дверях, глаза широко открыты, подбородочек сморщился — почему мамми так кричит?..

Ник отставил чашку с кофе, пошел в комнату к бару, рюмка в его руках тоже дрожала.

— Святая Женевьева, какой крик! Вместо благодарности, что я забочусь, елки зеленые, о приличном гонораре! Я уже сказал тебе однажды: разденься да встань перед зеркалом! Твое «биологическое чудо» тоже не вечно, неужели не понимаешь: парные снимки для тебя единственный шанс, ведь их можно сделать так, чтобы скрыть кое-что! Да если я в редакции признаюсь, что тебе без малого тридцать два, — меня с лестницы спустят!

Нет, сегодня я не доставлю ему радости, не зареву, но елки зеленые, слезы уже текут, хотя я и не думаю плакать…

Ник, наверное, увидел это в зеркальной стенке бара.

— Ладно, брось, не стоит из-за этого ссориться, тем более что я перехожу на новую работу— когда вернусь после Нового года из Питтсбурга, поступлю в отдел пропаганды фирмы «Кодак», в здешнем филиале все наши ребята…

Рука Ивонны с пудреницей замерла в воздухе. «Когда вернусь после Нового года…»

— Значит, на рождество тебя опять не будет…

— Я еду не для собственного удовольствия.

— Сколько стоит перелет в оба конца? Я не решаюсь позволить себе новые туфли, сумочку покупала уже не помню когда, а для тебя слетать в Питтсбург все равно что за город съездить! Откуда у тебя деньги на такую роскошь?

— Разве не стоит сделать этот последний расход, когда решается все наше будущее? Последнее разбирательство в суде! — Он подошел, он уже протянул руку обнять ее — Ивонна уклонилась. — Айв, я вернусь окончательно свободным и тогда брошу все эти съемки, о них больше и речи не будет. Ведь, согласись, у нас было много хорошего… Порой ты, может, в этом сомневаешься, но жить без тебя — для меня просто немыслимо! Стоит нам расстаться хоть ненадолго, и я всякий раз убеждаюсь, что все еще люблю тебя… Зачем ты одеваешь Монику? Разве я не сказал, что побуду с ней?

— Я уже излечилась от веры в твои обещания, даже самые незначительные. На тебя полагаться все равно что на заблудившегося пса, который уже и сам не знает, чей он. Стукнет тебе что в голову, наденешь пальто и отправишься куда-то, скажем, подыскивать назавтра партнершу для твоей знаменитой Фей. А Моника проснется ночью, испугается, и с ней родимчик приключится. А у соседской девочки — своя кроватка, своя кукла, а главное — надежность! Печально, но это так: когда Моника вырастет, ей, быть может, трудно будет вспомнить, где ее родной отец.

Ивонна свернула на Фридрих-Эбертштрассе, на эту бесконечно длинную, противную улицу, забитую сейчас, вечером, машинами, ярко освещенную огнями. Сегодня тоже не села в автобус — времени достаточно, разговор с Ником продолжать не хотелось, ушла из дому раньше, чем нужно. В общем-то, нельзя любить героев без страха и упрека, они какие-то нечеловечные, да таких уж и не бывает вовсе. По-настоящему любить можно только таких вот, с недостатками, таких средне-несовершенных. Но среди их недостатков не должно быть прямо-таки профессиональной ненадежности; это надежно убивает любовь. А вечно не исполняемые обещания — то же самое, что вечная ложь. И по-прежнему непонятная ей жизнь Ника, окутанная множеством смутных догадок, больше, чем всякое разочарование, приводит к равнодушию — от усталости…

Через час после открытия бара «Рокси» за своим маленьким отдельным столиком (на котором, пока его нет, стоит табличка «Занято») появился господин Хофрайтер. Как всегда, он сел лицом к стойке, вежливо и чуть иронично низко поклонился Ивонне. Еще через час он встанет, пересядет на высокую табуретку перед стойкой, поцелует Ивонне руку, а она с улыбкой, не дожидаясь заказа, смешает для него коктейль «Old Passion»[75] (название, весьма подходящее к господину Хофрайтеру). Солидный пятидесятилетний мужчина с прекрасными манерами, владелец двух здешних книжных магазинов и еще двух других, кажется, в Мейнингене и Касселе. Интересно, что он делал во время войны? Ивонна как-то осторожно навела разговор на эту тему, но господин Хофрайтер очень ловко замял его. Он никогда еще не являлся сюда с женщиной или даже с супругой. Вообще, нет сомнения в том, что он посещает бар два раза в неделю ради Ивонны. Но почему же он тогда ни разу не сделал никаких попыток (в отличие от десятков других, пьяных и трезвых, которые предлагали проводить ее домой, или ужин в другом баре, открытом дольше, чем «Рокси», или прогулку в автомобиле, а то и прямо — постель в своей квартире, причем на неопределенное время)?

Нет, все-таки не перевелись еще мужчины с остатками идеализма — например, тот простой звукооператор с «Баррандова» со странной фамилией Патек[76] (кстати, что-то поделывает наш пан Понделе, все еще портит кровь Роберту Давиду?).

Большой перерыв у оркестра — с часу ночи до половины второго. Ивонна кивком подозвала официанта — пускай заменит ее за стойкой минут на двадцать. В гардеробной на задах бара открыла окно. Порыв свежего воздуха — какая радость, какое облегчение после густой смеси сигаретного дыма, запахов парфюмерии, десятка видов алкогольных напитков, пота танцоров. Но хуже всего — едкий запах от нежных смеющихся блондиночек, которых партнеры подводят к стойке: пусти их, таких разгоряченных, в лес — со всей округи сбегутся олени, учуяв самку…

Порыв свежего воздуха со двора, в котором чахнут два каштана и белеют остатки снега, покрытые налетом сажи и пепла. Может, это иллюзия, но сквозь этот влажный ночной воздух словно пробивается сладкий аромат талого снега давних лет, где-нибудь под Бенецком или в Кокргаче, лишь слегка подпорченный вонью автомобильных выхлопов с Фридрих-Эбертштрассе.

Ивонна принесла себе из кухни чашку двойного черного кофе — против усталости (пить черный кофе за работой, то есть за стойкой, хозяин не разрешает — там пить разрешено только спиртное, если уж никак нельзя уклониться от угощений агрессивных клиентов; Ивонна каждый день напивалась бы как датчанин, не научись она незаметно выливать содержимое своих рюмок в посудину под стойкой, в которой к концу набирается дикая смесь наподобие Стейнбекова коктейля «Старая Тенниска»).

Вынула из сумочки письмо.

«Скорее всего, Вы не поймете, кто Вам пишет и почему, — стала она перечитывать отдельные места. — Я и сам толком не понимаю, почему после стольких лет во мне ожило воспоминание о Вашей давней пробе в Баррандовской студии. Тут сыграла случайность: перебирая в архиве документы тогдашних претенденток на роли, я наткнулся на несколько Ваших фотографий. С того времени я перебывал на многих подобных пробах, некоторые снимки мне совсем ничего не говорят, просто анонимные лица, незнакомые фамилии, а вот Ваша фотография вдруг так четко и остро привела мне на память тогдашнюю атмосферу, тон Вашего голоса, Ваши скупые жесты, Вашу особенную, тревожащую притягательность. И тогда эта забытая картина вдруг приобрела оттенок как бы далекого укора совести, чувство какой-то смутной вины, хотя в присутствии режиссера, а тем более профессора Куриала я был бессилен. И теперь я заново пожалел о тогдашнем недоразумении, повлекшем за собой несправедливое решение: ведь, очутившись впервые перед камерой, все испытывают трепет, я знаю случай, когда кандидатка в актрисы от волнения не могла вспомнить собственный адрес.

Где-то я читал, что настоящее художественное произведение познается по тому, что оно оставляет после себя какую-то обеспокоенность, что-то скрытое в нем самом, что мы не вполне умеем объяснить себе. Мне кажется, то же самое относится и к людям. Иначе как бы я мог понять собственное решение написать Вам…»

Вот ведь — обыкновенный звукооператор, а людей чувствует, быть может, глубже, чем иной режиссер или даже профессиональный психолог! Но откуда у него мой адрес? Без сомнения, от этого донжуана Шмерды, но Шмерда-то откуда знает, если я переписывалась только с Мишью?

В третий раз перечитывает Ивонна письмо и, добравшись до этого места, опять вспыхивает от невольного волнения— хоть и вышла в гардеробную вдохнуть свежий воздух.

«Знаю, письмо мое, в сущности, не имеет смысла; не могу ничего Вам дать и от Вас ничего не жду, просто хотел послать Вам привет через все эти сотни километров. Скоро рождество, праздник мира и покоя, праздник семейных радостей, а может, и воспоминаний о родном доме для тех, кого судьба забросила на чужбину. И я буду счастлив, если Вы, в минуту тоски или одиночества, вспомните, что живет в Праге человек, снова открывший Вас и растревоженный Вами, человек, на которого, если это когда-нибудь понадобится, Вы всегда сможете рассчитывать…»

Ивонна закрыла окно: только сейчас почувствовала, что комната проветрилась даже больше, чем нужно. Неужели ее так согрел тон этого странного письма? Быть может, я сделала глупость, что не ответила? Прилично ли никак не реагировать на такие искренние строки от незнакомого человека, да еще в предрождественские дни с их душевной размягченностью?.. Ах, боже, действительно уснуть бы и проснуться, когда кончатся все эти трогательные обряды со свечками, вертепами в церквах, с запахом ладана и колокольным звоном! Проспать, не чувствовать самого неотвязного — тоски по родине, по настоящей! Если б не Моника, и в голову бы не пришло нарядить хоть маленькую елочку. А папы Ника опять не будет в праздники. Смешно, но это письмо, пожалуй, будет единственным подарком, который я получу в Щедрый вечер, вечер изобилия и помыслов о близких… Разве что господин Юрген Хофрайтер преподнесет небольшой сувенирчик…

Ну, хватит сантиментов! Ивонна загасила сигарету, поправила перед зеркалом косметику и пошла за стойку.

«Редакция художественной литературы», — прочитал Камилл табличку на двери, перед которой помедлил в легком волнении. Неужели с тех пор, как он в последний раз стоял перед этой дверью, прошло уже около восьми лет? Сколько же всего случилось за это время — с людьми, а в конечном счете и с литературой!

За дверью коридорчик, из него еще несколько дверей. На предпоследней: «Ружена Вашатова».

— Камилл! Нет, я должна себя ущипнуть, неужто ты мне не снишься?! — Руженка бурно обняла его, чмокнула. — И, конечно, в портфеле у тебя рукопись!

— Угадала, Руженка.

— Только, надеюсь, ты принес ее не для приватного чтения просто Руженке, а редактору «Кмена» Вашатовой?

— Именно так.

Не спросив Камилла, она заказала по телефону две чашки кофе и восхищенно полистала рукопись.

— Стало быть, все же тот «библейский» рассказ, око-тором ты мне говорил! Кто-нибудь уже читал?

Камилл неуверенно покачал головой. Чаще всего люди любят быть первыми, даже в профессиональном чтении: какой ответственный редактор (а Камилл не сомневался, что для него таким редактором будет именно Руженка) захочет играть вторую скрипку, после чьих-то замечаний! Зачем же признаваться ей, что он поддался искушению и прежде, чем внести самые последние, уже только словесные поправки, показал рукопись ассистенту Гейницу, весьма уважаемому на факультете человеку, руководителю литературного семинара? И еще нескольким однокурсникам.

Писатель — хрупкий сосуд, кто же упрекнет его за то, что он, вложив в свое произведение столько душевных сил, жаждет как можно скорее получить отклики, хотя бы в узком кругу, убедиться в одобрении требовательных молодых читателей? Кто может поставить ему в вину желание узнать хотя бы предварительное суждение «специалистов»? И наконец, зачем обманывать себя: его однокурсники моложе его на несколько лет, а тут явилась первая возможность как бы показать свое превосходство, подкрепить собственную, за последние годы изрядно сникшую уверенность в себе, избавиться в конце концов от тайного стыда за то, что затесался в их среду такой великовозрастный студент…

— Великолепно! — Руженка пробежала глазами заключительные строчки рукописи, но Камилл знал, что ее восторженное восклицание не может относиться к этим нескольким последним фразам. — Теперь, когда ты снова в университете, для нашего главного, слава богу, рассеялся оттенок настороженности к твоему имени, и твоя вещь станет более «проходимой».. Знаешь что, пока нам не принесли кофе, отведу-ка я тебя к нему, а то как бы не убежал— подозреваю, он собирается на совещание. А уж потом мы спокойно поговорим.

Руженка вышла впереди него твердым, решительным шагом. Новая прическа — Камилл уже не помнит, какая была у нее при последней встрече, но только другая… Видно, здесь, в издательстве — ее настоящее место, а может, и шанс подвернется не только в служебных делах: то-то ведет себя со мной так, словно не обманывал я ее ожиданий столько раз и не было той злополучной лыжной прогулки и всех предыдущих диссонансов…

— Привет, дружище, старый вояка! — Тайцнер с присущей ему грубоватостью пожал Камиллу руку. — Наконец-то ты и о нас вспомнил!

Лучший вид обороны — нападение, хотя бы по форме. До чего короткая память у некоторых людей, с какой жизнерадостной легкостью умеют они перепрыгивать через глубокую пропасть собственного далеко не мужественного молчания, хранимого столько лет! «Дружище»… Да существует ли она вообще, дружба, или все отношения тщательно регулируются осторожными стараниями избегать ненужного риска?

Тайцнер по привычке далеко вытянул под столом ноги, только теперь на них были уже не грубые башмаки, и не висела на вешалке та смешная шапчонка с распродажи имущества роммелевской армии. Но раскатистое картавое «р», исходящее откуда-то из глубины горла, осталось прежним, не в пример всем переменам в мире — и в позиции самого Тайцнера.

— Сколько же тут страниц? Хочу прикинуть, много ли бумаги отнимет у нас этот парень… — Какая сердечность! Будто только вчера наша Тоничка ставила перед ним один за другим бокалы бадачони… — А что говорит на сей счет ваш литературный ангел-хранитель, этот… как вы его называете-то, Герберт Болит?

— Роберт Давид. Скажу откровенно: на сей раз я не давал ему читать рукопись. Думаю, у него были бы возражения…

Впрочем, я не совсем откровенен, вижу соринку в чужом глазу, а в своем бревна не замечаю: никак не могу простить Крчме тогдашний — ах, боже, справедливый! — упрек за то, что я позаимствовал кое-какие мысли у экзистенциалистов. Найду ли я когда-нибудь прежний прямой, ничем не загороженный путь к старику?

— Какие возражения? — насторожился Тайцнер.

— Я питаю к нему уважение почти безграничное, но в вопросах литературы он несколько старомоден. Не понимает, что жизнь меняется теперь быстрее, чем в его молодости, и что пришло время пробить панцирь слишком узкого понимания социалистического реализма в литературе. Пан профессор, надеюсь, меня извинит, но навязывать свой вкус — еще хуже, чем навязывать свою истину. А мне пора уже идти собственным путем.

— В таком случае с вас причитается, пан Герольд, — засмеялся Тайцнер, картавое «р» добродушно рокотало у него в горле. — Пожалуй, ваша рукопись — как раз для нашей Руженки, никак не могу укротить ее жажду экспериментов. Но серьезно: мы льстим себя надеждой, что в этом доме царит дух прогресса, и мы приветствуем все, что в художественном отношении двигает нашу литературу вперед — конечно, в пределах современной культурной политики, ибо в понятие «художественность», естественно, входит и понятие «идейной ответственности»…

Все-таки я не совсем справедливо раскритиковал Роберта Давида, даже Руженка как-то ошарашена…

— Когда вы выскажете свое мнение, я, чтоб не нарушать традиций, дам рукопись на прочтение Роберту Давиду. — Эти слова Камила адресовал скорее Руженке, чем Тайцнеру. — По дороге в университет я прохожу мимо его школы.

— Но Крчма там уже не преподает! — воскликнула Руженка,

— А где? — удивился Камилл.

— Нигде. Бросил наконец учительствовать, кажется, врачи велели. И поступил он туда, куда давно должен был поступить: в Научно-исследовательский институт педагогики. Вместо того чтоб исправлять ошибки в тетрадках, он может теперь, сидя дома, спокойно писать собственные труды… и усерднее обслуживать Шарлотту.

— Помимо мнения ответственного редактора и, прошу прощения, моего, мы запасаемся отзывами еще двух рецензентов, так что не очень нас браните, — прервал Тайцнер этот приватный диалог. — Судя по тому, что я когда-то читал из ваших работ, думаю, на сей раз все будет в порядке; надеюсь, за эти годы вы стали по крайней мере искусным подмастерьем. Желаю вам удачи, моло… тьфу ты, хотел было по-старому назвать вас «молодой», а этого я уже не могу себе позволить по отношению к автору, который помогает нам зарабатывать на хлеб… Однако поскольку, в отличие от вас, моя башка начинает седеть, — он шлепнул себя широкой ладонью по кудрявым зарослям на голове, — то все же скажу, как тогда: ни пуха ни пера, молодой!

Через час Камилл уходил из кабинета Руженки без рукописей в твердой папке, зато в приподнятом настроении: теперь все уже на добром пути, и может, Руженкино влечение к моей особе окончательно прошло (чего нельзя отнести к особе Тайцнера, я-то отлично подметил предприимчиво-деятельные взгляды, которые она бросала на шефа).

Швейцар в вестибюле факультета кивнул Камиллу из своей застекленной будочки, словно его-то и поджидал.

— Вас просят до начала лекций зайти к товарищу Гейницу, — сказал он.

Зачем бы? Или Гейниц успел прочитать рукопись? Два рецензента… Что, если попросить Гейница быть одним из них? За его отзывом стоял бы авторитет философского факультета…

Перед ассистентом Гейницем и впрямь лежала знакомая папка. Он указал Камиллу на кресло перед своим письменным столом, но его узкое худое лицо (так похожее на лицо нашего Гонзы) оставалось необычайно серьезным,

— Времени у нас маловато, — Гейниц глянул на свое запястье. — Мне не хотелось бы слишком уж опаздывать на семинар, поэтому не стану ходить вокруг да около: что это вы написали, коллега? Признаюсь, я просто онемел!

Удар дубиной. Онеметь-то можно и от восхищения, но тон Гейница свидетельствует об обратном… В чем дело?

— Манера заимствована у Клоделя, весь тон — подражание Заградничеку, и это в то время, когда наша литература ориентируется на социалистический реализм! Черт с тобой, если ты иначе не хочешь или не можешь, — это твое дело и дело издательства; но сама библейская тема! Ведь это довольно прозрачная аллегория на наш общественный строй, в сущности, полемика с самими партийными принципами!

— Но я… товарищ ассистент, я вовсе не имел этого в виду!

— А что ты имел в виду? Студент пятого курса философского факультета, за спиной у которого уже несколько опытов в прозе и даже кое-что опубликовано, обязан все-таки отдавать себе отчет, какой общественный резонанс будет иметь его произведение, к кому оно обращено, на каких струнах читателя играет и на какие эмоции рассчитывает! А ты, вдобавок ко всему, еще пускаешь это по рукам — весь факультет читает!

Камилл словно примерз к креслу. Временами он спрашивал себя — может быть, это только дурной сон? Вот он проснется с облегчением, позавтракает, положит рукопись в портфель и отнесет к Руженке… Но за окном, по улице, мчится куда-то «скорая помощь», сирена уже затихает вдали, на карнизе противоположного дома голубь обхаживает подругу, прилетел еще один, энергично прогнал ухажера: вот действительность. Так же, как и разгневанный человек за письменным столом.

Тот самый ассистент Гейниц, помочь которому по чешской литературе когда-то тщетно просил меня Гонза. Карел Гейниц на год младше меня, а уже четвертый год ассистент профессора. А я снова качусь куда-то вниз, подобно безмозглому муравью, который все старается выкарабкаться из ямы по гладким отвесным стенкам… Неужели и впрямь в мой рассказ из каких-то глубин подсознания проникло слишком много чувства несправедливости, обиды за суровый удел, постигший нашу семью?.. Роберт Давид, тот бы прямо сказал мне, в чем я переступил грань…

Гейниц машинально шарил по столу в поисках сигареты, она оказалась у него во рту, но он тут же забыл о ней.

— Скажу тебе прямо, коллега: твоя рукопись — доказательство того, что ты, извини, продукт, сын своего класса, ты по уши увяз в его мировоззрении, стоишь на его позициях, возможно сам того не сознавая… Но дело, к сожалению, серьезнее, чем ты сейчас, пожалуй, думаешь. Твоя рукопись ходит среди студентов как сенсация, как брошенная перчатка. Хочешь моего совета — поскорее забирай те два экземпляра, и этот тоже, — он щелкнул по папке, — и все это запри дома подальше, да на три оборота!

Камилл не помнил, как выбрался в коридор. Только папка с рукописью вернула ему сознание того, что произошло. А может, это акт непостижимой ненависти? Но за что? Гейниц… Ведь на семинаре считают: вот человек уравновешенный, эрудированный, ладит со студентами. Давно улеглось в нем то возбужденное рвение, с каким в напряженные послефевральские времена действовали некоторые влиятельные на факультете студенты…

А если он неправ, если в оценке рассказа он исходит из какой-то принципиальной, кардинальной ошибки? Столько труда положено, столько было ожиданий — неужто мне теперь из-за суждения одного-единственного человека отказаться от всякой надежды? После стольких лет тщетных попыток— наконец-то взять в руки книжку с собственной фамилией на переплете! Нет, эта книга должна выйти! Быть может, зря я обратился к подмастерью, когда мастер — всего этажем выше!

— Не могли бы вы спросить товарища профессора, не уделит ли он мне несколько минут?

Секретарша вернулась сразу:

— Можете войти.

Для верности назвав себя, Камилл изложил свою просьбу: не будет ли товарищ профессор так добр, не согласится ли прочитать рассказ и высказать свое мнение?

Лицо профессора разом окаменело. Медленным движением он вытащил из ящика стола точно такую же папку, как та, что держал в руках Камилл.

— Я уже читал, — столь же медленно заговорил профессор. — Садитесь. — Он машинально развязал шнурки папки, но даже не заглянул в нее. — Мне представили это на отзыв студенты из Союза молодежи. Послушайте, коллега Герольд, как мне о вас думать: вы что, в своем уме?

У Камилла, хотя он сидел, ослабли ноги.

— Или собираетесь доказывать мне, что у вас не было умысла прямой провокации? Да еще распространяете это среди студентов! Но я уж вправлю мозги и товарищу Гейницу: какое воспитательное влияние оказывает он на стуле.

— Пан проф… товарищ профессор, я… Да я поначалу и не думал предавать гласности этот рассказ, но потом расписался, и когда закончил — признаюсь, был им доволен и мне показалось немыслимым не дать его прочитать хоть кому-нибудь! Только я был убежден, что писатель не должен подчинять себя самоцензуре, что, стремясь к максимальной художественности, он обязан высказать все лучшее, что в нем есть, а это возможно тогда лишь, когда он подчиняется внутренней потребности выразить то, что чувствует и как чувствует! Я убежден, что это моя лучшая вещь, ведь я вложил в нее все, на что был способен!

— А также показали всю вашу политическую наивность и неосведомленность, всю оторванность от жизни! Когда я дочитал эту библейскую аллегорию, я был уверен, что это откровенная провокация. Но теперь, увидев вас и учитывая, что вы сами принесли мне ваш рассказ на отзыв, я убедился: вы просто политически безграмотны! И таких людей мы выпускаем в жизнь, да еще с философского факультета! Вот что я вам скажу: не в моих силах помешать тому, чтобы это дело поступило в партийный комитет. А там ваш рассказ оценят не иначе, как попытку подорвать веру в наш строй, попытку классового реванша за все то, что несколько лет назад постигло вас и вашу семью. Поймите, коллега, мне очень не хотелось бы видеть, как вас вторично выпроваживают из университета…

У Камилла потемнело в глазах. И это менее чем за год до окончания…

— Что вы этим хотите сказать, товарищ профессор? — На последних слогах голос его сорвался.

— Что вам лучше всего уйти самому. Тогда все произойдет тихо, спокойно, без лишнего шума. И на вашей репутации не появится лишнего пятна, что в противном случае неизбежно. И у вас не будет никаких препятствий в подыскании себе соответствующего занятия: вы просто прервали учебу из необходимости зарабатывать на жизнь.

На умывальнике в углу кабинета стоял стакан.

— Позвольте мне… можно мне воды? — иссушенным голосом выдавил из себя Камилл.

— Конечно. И подумайте над тем, что я вам сказал. А рукопись свою заберите. — И профессор протянул ему черную папку.

После заседания слушатели разбрелись. Одни двинулись прямиком в ресторан, обслуживающий конгресс, другие предпочли перед ужином прогуляться по набережной Женевского озера. В вестибюле дворца бывшей Лиги Наций, где происходил Международный конгресс гематологов, Мариан увидел академика Хароуса с дочерью; они, как ему показалось, поджидали его.

— Вы хорошо говорили, коллега, — Хароус пожал руку Мариану. — Мерварт может быть доволен, я бы сказал — вы достойно заменили его. Да вы и сами можете судить об этом по вниманию публики: я не заметил, чтобы кто-нибудь читал газеты или правил текст собственного завтрашнего выступления, а какая-нибудь ученая дама вязала кофточку во время вашего выступления…

— Что, кстати, вовсе не отвлекало бы ее… впрочем, вы, мужчины, этого не понимаете. Поздравляю. — Люция Хароусова одарила Мариана сияющей улыбкой, он поцеловал ей руку.

— Если можно говорить об успехе, то я обязан им двум обстоятельствам: внезапной болезни моего шефа, а главное тому, что коллега Люция честно «болела» за меня.

— Слышишь, папа? Всего год, как закончила институт, а уже я — коллега выдающегося ученого! Да я лопну от гордости! — Люция выгнула грудь.

— Не согласитесь ли на этот вечер стать рыцарем моей дерзкой дочери? Меня пригласили профессор Виланд и его французский друг. Небольшая мужская компания — девчонку тащить с собой неудобно. Но если у вас другие планы, попросту отправьте ее спать.

— Могу я надеяться, что вы поужинаете со мной? — обратился к Люции Мариан, когда академик укатил в автомобиле, дожидавшемся его у подъезда.

— В данной ситуации вам не остается ничего иного. Но тогда вы лишитесь бесплатного ужина: я ведь всего лишь приложение к отцу, и талонов на питание мне не полагается, так что вход в ресторан конгресса для меня закрыт.

— Не волнуйтесь, я и не стал бы приглашать вас туда. Раз уж мне посчастливилось провести вечер вдвоем с вами, постараемся поужинать в менее казенной обстановке.

Они двинулись по набережной озера. На палубе пароходика, переправляющего пассажиров на противоположный берег, как раз зажглись огоньки. Неподалеку от них какой-то папаша с двумя сыновьями кормил лебедей. Птицы подплывали все ближе и наконец взяли из рук кусочек белого хлеба, папаша чертыхнулся: забыл, что клюв у лебедя как напильник. Над озером еще парили чайки, их крики походили то ли на детский плач, то ли на хохот индюка, как выразилась Люция. Мариан предложил ей руку; она без смущения продела свою под его локоть.

Он бегло познакомился с ней еще в пражском аэропорту, в самолете его место было двумя рядами дальше, и он лишь изредка видел ее прямой профиль с характерным очертанием скул, когда она поворачивалась к отцу. Люция могла бы быть младшей сестрой актрисы Кэтрин Хепберн— правда, не такая красивая, но достаточно привлекательная.

— Сюда нельзя, — Люция потянула Мариана прочь, когда он в нерешительности остановился у входа в летний ресторан, повисший над водой. — Он от того отеля, — она кивнула на соседнее роскошное здание. — Откуда возьмем столько денег? Вам пришлось бы выложить по меньшей мере половину валюты, выданной на карманные расходы, и что скажет супруга, если вы не привезете ей из-за границы приличный подарок?

— А вы собираетесь привезти приличный подарок вашему… впрочем, кому? Жениху?

— Скажем, партнеру. Станет ли он женихом, еще неизвестно

Скорее всего, станет, подумал Мариан. Вряд ли кто так уж легко откажется от хорошенькой дочери академика.

В двухстах шагах был еще ресторан, не принадлежавший тому отелю, пускай не такой роскошный, но солидный; внутри приглушенно играла музыка. Было еще не очень поздно, и они получили столик на двоих у балюстрады, над самым озером.

— Превосходно. Только когда совсем стемнеет, мы тут замерзнем.

Мариан успокоил ее улыбкой, показав на еще не включенные инфраобогреватели на столбах.

— И этим обогреваются? Мне бы и в голову не пришло; как хорошо вы разбираетесь в свете!

— В Швейцарии я, как и вы, впервые, — засмеялся Мариан

Метрдотель положил перед каждым меню, официант подвез тележку с аперитивами.

— Может быть, бирр? — спросил Мариан, когда Люция заколебалась в выборе.

— Хорошо. Все, что ново, интересно.

Он поднял рюмку, Люция радостно посмотрела ему в глаза.

— Я тоже рад, что отец взял вас с собой.

— Это вроде подарка к моему двадцатипятилетию. Он чтобы я повидала хоть кусочек большого мира, более половины которого он изъездил. А нашему поколению никуда не попасть. Ради этой поездки мне пришлось пожертвовать частью отпуска. Но, говорят, через год откроют свободный выезд в Болгарию; в море я купалась в последний раз еще ребенком. Плаванье — единственный вид спорта, в котором я хоть как-то преуспела — я даже участвовала в соревнованиях за медицинский факультет; прав-да, с грехом пополам заняла третье место.

— А я бы гордился и бронзовой медалью!

— Да ведь у вас золотая — лауреатская!

— Ошибаетесь: у лауреатов Государственной премии — только ленточка.

Мариан присмотрелся: действительно, у Люции широкие плечи пловца. Как у Ивонны. Та тоже плавает словно рыба.

Ах да, Ивонна… Это обещание сейчас — единственное, что чуть-чуть омрачает радость от неожиданного ужина вдвоем. Но мог ли Мариан отказаться от миссии, доверенной ему классным «комитетом» — Крчмой, Мишью, Пирком, Камиллом и даже Руженкой, которую включили дополнительно? Такая блестящая возможность — на обратном пути из Швейцарии заехать во Франкфурт, навестить Ивонну! А лучше всего — прямо забрать ее с собой! После развода с Цигфельдом она восстановила чехословацкое гражданство, так что достаточно зайти в наше консульство, и все мигом оформят. Как просто они все это представляют! Или только прикидываются наивными? И хотят, раз уж взялись за это дело, завершить его к собственному удовлетворению?

—..А знаете, когда я сегодня слушала ваш доклад, я вам завидовала! — донесся до него голос Люции. — Нет у меня способностей к научной работе. Да кто знает, есть ли они у меня и к практической медицине… Когда в первый день на практике мне пришлось делать инъекцию, я никак не могла найти вену у пациента. Спасло меня только то, что он неотступно заглядывал в мой вырез, приговаривая: «Колите, колите, пани доктор, я никуда не тороплюсь»…

Славная эта Люция. В ней еще сохранилась студенческая непосредственность — довольно несерьезная докторша, и это хорошо.

— Только не воображайте, что научная работа — это дорога перманентного воспарения духа, окаймленная пальмами побед…

— Но что-то должно же было вас привлечь, раз вы ее избрали!

— Не знаю, как вам ответить. Быть может, неосознанная жажда приключений. Или восхищение красотой закономерностей в природе. Или любопытство: разгадать загадки. «Прекраснейшие чувства порождаются загадками. Эти чувства стоят у колыбели подлинного искусства и подлинной науки. Тот, кому эти чувства неведомы, кто уже не умеет удивляться, кого ничто не поражает, — практически мертв. Он — как угасшая свеча». Не бойтесь, я не сумел бы сказать так возвышенно, хотя полностью с этими словами согласен. Это Эйнштейн.

— Ваш любимый ученый, да? Я подметила — сегодня вы два раза его цитировали, хотя он не гематолог.

— Я чту его за концепцию научной работы. Впрочем, мы сотворяем себе идеалы не для того, чтобы сравняться с ними, — они только указывают нам путь.

— Какое-то время я думала заняться биологией. Чтобы, как говорится, исследовать мудрость природы. Но теперь мне уже ясно, что на пенсию я уйду рядовым участковым врачом. Если только удержусь на этом месте с моими скудными способностями.

— Меня с должности врача-практика погнали бы через неделю… Кстати: задача биолога не исследовать мудрость природы, а только анализировать ее структуру.

— И надо вам всегда одерживать верх! Впрочем, почему бы и нет? Молодой смелый ученый, сплошные успехи…

— Минутку; один успех — еще не «сплошные успехи». А вот насчет смелости — это принимаю. Смелость в нашем ремесле нужна весьма часто. Мои соавторы по открытию довольно долго колебались прежде, чем испытать наш цитоксин на человеке. Я первый взял на себя риск — и удачно.

Люция помолчала, пока официант наливал им вино в бокалы.

— В своем докладе вы привели некоторые примеры заболевания крови, связанного с голодным истощением людей в концлагерях. Вы там были?

— Если вы спрашиваете о моей смелости, то скажу, что в концлагерь я попал скорее по недоразумению, чем за какой-либо подвиг. Но там я узнал необычайно мужественных людей. К сожалению, большинство из них погибли. Однако время, когда люди умирали за высокие идеалы, позади, и, к счастью, войны больше не будет никогда. Теперь нужны люди с мужеством иного рода: посвятить свою жизнь целям, во имя которых, мы убеждены, стоит жить. А это порой труднее, чем умереть во имя такой цели.

Что-то больно выспренне, словно мне это подсказывает на ухо Роберт Давид… Неужели я хочу произвести на нее впечатление?

Люция заметила, что он поднял бокал, нерешительно приблизила к нему свой. Посмотрела в глаза Мариану.

— Вы начинаете внушать мне почтение, и это меня беспокоит. Так вот, чтоб избавиться от этого беспокойства: почему вы не взяли с собой жену?

— Тут вы застали меня врасплох — погодите, я должен сообразить, как ответить. Ну, во-первых, мне это и в голову не пришло. Во-вторых: откуда мне было взять столько валюты? В-третьих: полагаете, наши власти так легко оформили бы ее документы, ради того лишь, чтоб ей повидать Женевское озеро? Милая Люция, я все еще невелика птица. Это академик Хароус может себе позволить: поеду с дочкой, пускай полюбуется на Женевское озеро!

Не переборщил ли я? Словечки «все еще», пожалуй, не следовало вставлять…

Но Люция засмеялась. Весело наблюдала, как официант с помощью крючка на шесте включает висячие инфраобогреватели.

— Папа действительно довольно упрям. И от этого у него бывают неприятности.

— Это, скорее, признак большого научного авторитета. Думаю, такие люди живут по иному, быть может, более строгому моральному кодексу, вследствие чего с их высокие позиций некоторые условности или правила кажутся им ничтожными и бессмысленными. Но кто вправе их одергивать? Так что в большинстве случаев их претензии удовлетворяют. Только уж когда они в своих требованиях обнаруживают полную бестактность, получается плохо. Как у Земмельвейса. На этом-то он и погорел.

Люция вздохнула.

— Все-то вы знаете, а я — почти ничего. Не лучше ли нам потанцевать? Если гематологи умеют танцевать…

— Очень плохо, но вы, закаленная спортсменка, уж как-нибудь выдержите!

— Где работает ваша жена? И какая она? — полюбопытствовала Люция, когда после танца они вернулись к столику.

— Три раза в неделю показывает детишкам кукольный театр. Сейчас разработала новый комплект кукол в каком-то новом, более современном стиле. А еще написала пьеску для театра марионеток, довольно веселую. Теперь, так сказать, домашним способом собирается накрутить мультфильм.

— Вы ее любите?

Почему незамужние женщины так часто расспрашивают о женах? Причем даже в тех случаях, когда у самих нет никакого охотничьего интереса?

— Люблю. С той поправкой, что после долгих лет совместной жизни супружеские отношения постепенно сводятся к дружбе. Если хотите, это своего рода корректное партнерство.

— Почему у вас нет детей?

По озеру вдали двигались навстречу друг другу две цепочки огоньков — казалось, их столкновение неизбежно. Но они миновали друг друга и начали удаляться в разные стороны.

— Первый раз не получилось, а так как я немного суеверен, то увидел в этом — глупо, конечно, — нечто вроде знамения. Мне стало казаться, что интересы науки вступают в противоречие с мелочной механикой семейной жизни: пеленки, погремушки, вся эта атмосфера вокруг младенца, детский крик днем и ночью… Вероятно, в начале научной карьеры многие из нас бывают высокомерными снобами… А теперь уже поздно заводить детей: ведь мы с женой однокашники, протекторатное поколение, потерявшее несколько лучших лет жизни. В сравнении с вашими однокурсниками мы, сразу после войны, оказались студентами почтенного возраста.

— Откуда вы знаете, какие годы жизни — лучшие? А может, для вас они только начинаются? — Люция глянула на него поверх бокала.

Был ли в этих словах еще какой-то скрытый смысл?.. Они возвращались в отель по ночному городу под ручку, словно давно были близки.

— Странно: два человека, которым… И познакомились только в Женеве!

— Вы пропустили часть фразы — что вы хотели сказать? (Этот Роберт Давид в каждом из нас оставил такой след, что невольно начинаешь перенимать его тон!)

— Два человека, которым, пожалуй, давно следовало узнать друг друга, познакомились только в Женеве.

Ключ от ее номера висел у портье, значит, папенька еще не вернулся. Как-то я выпутаюсь из этого положения? Мариану самому было любопытно. Рыцарь обаятельной молодой женщины, с которой провел весьма приятный вечер…

— Ведь это ваша комната, правда? — остановилась Люция у двери в его номер. Помещение Хароусов было на несколько дверей дальше.

— Как всякий истинный и предусмотрительный чех, я, конечно, взял с собой маленькую плитку. Могу ли я пригласить вас на чашечку кофе?

Толстый ковер коридора заглушал все звуки, доносившиеся снизу, из вестибюля. Люция испытующе посмотрела в глаза Мариану; молчание затягивалось.

— У вас жена, а у меня приятель, который меня любит. А не сыграть ли разок в рискованную большую игру?

— Да, но вы теперь немножко любите и меня…

— Откуда такая самонадеянность? — сдавленным голосом проговорила она.

— Вы вольны это отрицать.

Люция прямо смотрела ему в лицо своими дразнящими, слегка раскосыми глазами.

— Я не могу этого отрицать, — прошептала она, хотя коридор был пуст.

Он поцеловал ей руку — рука заметно дрожала. Не будем пошляками.

— Успокойтесь. Ваш отец может вернуться в любую минуту и, естественно, зайдет ко мне узнать, куда вы подевались Я приглашаю вас просто на кофе.

Полчаса назад Хароус и Люция попрощались с Марианом. Раз уж они в Швейцарии, отец хочет съездить на пару деньков в Альпы, показать дочери, как смотрится со стороны Церматта самая красивая в Европе гора — Маттерхорн. Люция, конечно, предложила Мариану сопутствовать им, но он, извинившись, отказался. (С одной стороны, у него нет денег на такую прогулку, с другой — пора ему возвращаться в Прагу; но привел он, естественно, только второй довод.) И прочитал разочарование в глазах Люции, хотя ей предстояла такая восхитительная экскурсия. До чего же все относительно для человеческого сердца, если оно чем-то увлечено, и как мало нужно, чтобы любые ценности утратили свою значимость наполовину!

В номере еще стоял запах дорогого мыла, каким пользовалась Люция. А впереди у Мариана эта треклятая обязанность заехать на обратном пути во Франкфурт… По мере того как близился час отхода поезда, Мариану все меньше и меньше хотелось это делать. И надо мне было дать себя втянуть в этот заговор нашего класса, решившего вернуть Ивонну! По правде говоря, странно немного и то, что, сверх ожиданий, в дело ввязался Камилл. Или… или он не в силах раз и навсегда вычеркнуть ее из сердца? И в письмах от чужого имени нашел наконец возможность признаться ей в чувствах, достойных Ромео?

Бедный Камилл — опять крушение, второй раз и уже окончательно, если говорить об университете. И все же, кажется, вторую катастрофу он переносит легче, чем первую. Правда, не говорит этого прямо, но мы достаточно давно знаем друг друга, чтобы догадаться кое о чем и без слов. Ему уже трудно было воскрешать в себе студенческое рвение среди коллег моложе его на добрых пяток лет. В конце концов, он уже писатель, а что такое они? В свете этого факта Камиллу, пожалуй, важнее издать книгу, чем получить университетский диплом. Вполне возможно, что теперешнее изгнание, закамуфлированное под «уход по собственному желанию», даже принесло ему облегчение.

Мариан уложил в чемоданчик последние мелочи. Через четверть часа надо спуститься в вестибюль, если он хочет вовремя добраться до вокзала: два-три такси всегда дежурят у подъезда.

Как глупо, что они навязали мне это… И Роберт Давид… Не впадает ли он преждевременно в детство? А может, просто у меня никогда не было должного чувства товарищества к нашим? Или мой мир не только сужен, но (в этом немножко стыдно признаваться даже мысленно) лежит совсем в иной плоскости, несколько выше, чем их?

Уговаривать Ивонну вернуться? Да ведь это курам на смех, взрослая женщина, знала, что делает, когда девять лет назад покидала Прагу. Тем лучше знает она это теперь. Пускай сама решает. И вряд ли она обрадуется, если в ее жизнь встрянет, быть может, уже полузабытый однокашник и попытается направить эту жизнь по этакой коллективно выработанной программе. А где-то совсем глубоко, под этими соображениями, неохотно признаваемый коготок сомнения: ведь Ивонна много лет жила с человеком какой-то загадочной профессии, это Мариан знает от Миши. Пускай подобные вещи противоречат самой натуре Ивонны, но можно ли так уж наверняка исключить, что она принимала — и даже принимает — в делах этого человека какое-то, пускай всего лишь пассивное, участие?

Пятнадцать минут прошли — аккуратно упакованный чемодан все еще стоит у двери на низкой подставке для багажа, обитой латунными полосами. Мариан полистал книжечку с расписанием поездов: скорый на Мюнхен, где пересадка до пограничного чешского города Хеб, отходит через два часа. Отлично, можно еще часок погулять по набережной, дойти до места, по которому вчера мы ходили под руку с Люцией, будто парочка юных влюбленных…

Ивонна перевернула листок настенного календаря, на котором отмечала дни работы и выходные. Уже май… Пошел четвертый месяц, как Ник не возвращается из Питтсбурга — и забывает слать деньги, если не для меня, так хоть для Моники. Что с ним такое: обеспамятел после автомобильной катастрофы, вернулся к законной супруге, нашел другую, умер? Нет, такие люди, как Ник, компенсируют свою ничтожность тем, что живут долго. Да улетел ли он вообще в Штаты или живет себе где-нибудь в Германии с новой, еще не примелькавшейся публике, прелестной, а главное, состоятельной партнершей? В стране еще зияет брешь после шести миллионов убитых. Пенсии вдовам павших гренадеров высоки, потенциальных супругов не хватает. И вот какая-нибудь осиротевшая Гретхен или Лизелотта из богатенькой семьи терпеливо ждет, когда этот мужественный суперамериканец с именем кинозвезды, Ник Марло, вернется из Питтсбурга после развода с женой, окончательно выкупив себе свободу. Что же до таинственной миссии во время войны и после нее… Да нет, бывший мой дорогой Никушка, скорее всего, ни на какой секретной службе в армии ты не состоял, просто такая версия давала тебе возможность свободно и бесконтрольно заниматься своими непонятными делишками…

Моника, у тебя был эффектный папочка… Какой он был?

Последнее письмо того упорного чудака, баррандовского звукооператора… Что он, в сущности, за человек?

«…Одну вашу фотографию я для порядка оставил в архиве; остальные, каюсь, украл. Иной раз поздно вечером, перед тем, как лечь спать, раскладываю их на столе — и остаюсь наедине с Вами. Красивое лицо в современном стиле — и все же есть в нем что-то вечное. Это свойственно всем „роковым женщинам“, такими, вероятно, были Роксана и Клеопатра, в те минуты, когда образы их возникали в воображении поэта. Торжествующая, благословенная, святая и грешная. Если б дано мне было сотворить вечную Ивонну — какой душой наделил бы я ее? Ничего о ней не ведаю. Но и она ничего не ведает о своей душе. Ее душа во всем — в нежном изгибе локтя, во вдохновенной линии ноги, в прихотливом буйстве волос. На Вашем снимке нет и намека на печаль — и все же что-то тоненько звенит еда-ли, словно наплывающая мелодия — так из-за горы приближаются деревенские похороны. Что-то говорит мне — похоронная процессия, быть может, уже дошла до места, и моей Роксане стало необходимым хранилище души, в котором она могла бы укрыть свои печали…»

От этих писем все больше чувствуешь себя бараном перед новыми воротами… Этот человек, видать, выбрал не ту профессию… Звукооператор с душой поэта… Он меня до чертиков идеализирует. Однако умеет затронуть слабую струнку — одинокая женщина на чужбине, и ей все чаще снится родина…

«…Иной раз, глядя на Ваш портрет, я пытаюсь понять, как Вы относитесь к совокупности всего того, что составляет родину, — и тогда наваливается на меня (быть может, совсем неоправданно) какая-то не поддающаяся определению тоска — за Вас. Я не жил, как Вы, долгие годы на чужбине. Но представляю себе, вернее, чувствую, что наша родина — не просто знакомые из географии очертания вытянутого в длину сердца Европы. Мне кажется, родина— это десятки, а может, и сотни незаметных корешков, которыми человек привязан к родной земле, которые соединили его с ней еще до рождения; через них он, сам того не сознавая, вбирает из недр земли то главное, живительное, что и формирует потом его душу именно в таком, и никакой ином, виде. Перервать эти связующие капилляры — значит оборвать связь с людьми, с друзьями, с некоторыми уголками родной природы, а ведь у каждого из нас есть такой уголок, приросший к сердцу. Покинутая родина — это и покинутые любови…»

Кем мог быть этот человек прежде, чем занялся микрофонами, голосами, звуками киностудий? Юристом? Исключено: тогда бы в его письменных излияниях проскакивали такие термины, как «вещественное доказательство» и «алиби». Инженером? Нет; инженеры, правда, иногда побеждают на конкурсах массовых танцев, но их любовные письма смахивают на техническую документацию по холодной обработке металла. Врачом? И это нет: в тексте где-нибудь да промелькнула бы озабоченность моим тонусом— не слишком ли он субъективно декомпенсирован, иными словами, не бывает ли у меня от тоски по родине запоров. Скорее всего, этот человек — неудавшийся философ или непризнанный поэт-любитель. И зачем я тогда не разглядела получше парня с аппаратиком через плечо? (Парень! Да ему сейчас, поди, сорок!) Но попробуй замечать людей, совершенно тебе не нужных, когда ты вся в мандраже, словно пионерка перед президентом республики!

В тот вечер господин Хофрайтер наконец-то раскачался. Поцеловав, в знак прощания на ночь, руку Ивонны, он спросил — не примет ли она приглашение отужинать с ним.

— О моей симпатии к вам вы давно знаете, — заговорил он, когда подали вино. — И не будет ли нескромным с моей стороны полагать, что во мне вы видите не просто человека, стремящегося к мимолетному приключению? Я сказал бы, что ваша работа здесь не совсем вас достойна. И готов вас обеспечить, как мою постоянную приятельницу, так что вы могли бы заняться воспитанием вашей дочурки, не имея нужды где-либо служить. Нет смысла скрывать: я женат и у меня двое детей. Мы встречались бы с вами так часто, как это было бы удобно вам. По меньшей мере раз в неделю я езжу в Мейнинген и в Кассель — там мои магазины, — и мне было бы приятно, если б вы иногда меня сопровождали. Поездки эти, разумеется, можно было бы соединить с увеселительными прогулками. Но летний отпуск и уикенды я хотел бы, как и до сих пор, проводить с семьей. Что касается брака, даже в будущем, — скажу об этом лучше заранее, — то о нем не может быть и речи. Я счел более честным изложить вам все эти пункты совершенно откровенно, чтобы избежать возможных впоследствии недоразумений или обид. Я буду посещать кафе по-прежнему; надеюсь, мне недолго придется ждать вашего решения.

Господин Хофрайтер отвез Ивонну домой на собственном «опеле», поцеловал ей у дверей руку и пожелал доброй ночи.

Полночь давно миновала, с той стороны, где стоит кроватка Моники, слышится, спокойное дыхание девочки, с улицы долетают редкие шумы ночного движения.

Амнистию для возвращенцев с Запада, объявленную к десятилетию Чехословацкой республики, продлили еще на год, хотя мне, в сущности, незачем относить ее к себе

В июне в «Астории» соберется наш класс с Робертом Давидом — вот и пятнадцать лет прошло, как мы окончили школу…

Встреча через пятнадцать лет

— …И нам есть кем гордиться! — говорил Камилл, заканчивая свое приветственное слово, начало которого почти буквально повторяло речи, произнесенные им на предыдущих встречах. — Не каждый класс может похвалиться тем, что в его стенах вырос лауреат Государственной премии, как у нас — Мариан! Поднять тост за этот успех: чуть ли не с пятилетним опозданием вроде и не годится, но сделать это раньше в таком составе просто не было случая. — Камилл поднял бокал в сторону Мариана.

Тот отрицательно покачал головой, хотя в лице его Крчма подметил-таки некоторое противоречие: лоб хмурится, а в глазах светится самодовольство…

— Расскажи же нам о своем открытии! — попросила Руженка, хотя тону ее недоставало прежнего жара любознательности.

— Право, дорогие, момент для этого не совсем подходящий, — отнекивался Мариан.

А ты, парень, подумалось Крчме, вполне мог бы ответить словами Сократа на пиру: «Для того, что я умею делать, — момент неподходящий, а то, для чего подходит момент, — я не умею». Однако скромность, тем более сократовская, не принадлежит к качествам, которые мне удалось привить тебе за двадцать три года нашего знакомства… О господи, теперь мне самому не хватает скромности: да разве удалось мне привить тебе хоть что-нибудь?!

— Ну что, кум, — Крчма прервал свои раздумья, повернувшись к соседу слева и нацеливая на него свои буйно-курчавые брови. — За эти пять лет лоб-то у вас вырос чуть не до макушки!

— Да и ваши волосы уже не такие огненные, как бывало, пан профессор, — дружеским тоном парировал Понделе. (Ага! — мелькнуло в голове Крчмы, вот и наша вводная словесная перепалка, она ведь тоже стала неотъемлемой частью ритуала встреч в «Астории».) — Правда, седые волоски как-то теряются среди рыжих. А все-таки лучше бы вам быть альбиносом. Альбиносы, коли по волосам судить, до смерти остаются молодыми, да кабы только на волосы ихние смотреть — могли бы еще и в девяносто лет за девчонками бегать! — При этом глаза пана Понделе обратились в сторону Миши. Крчма заметил этот взгляд.

— Никого нельзя сделать лучше, если в нем самом не осталось хоть немножко хорошего, — сказал он. — Как жаль, что вас уже не сделаешь!

— Отзвонили по любви, зазвонили к проповеди, как говорят в моей деревне.

— А вы изрядно обнаглели с тех пор, как вышли на пенсию, пан Понделе. И пользуетесь тем, что я уже не могу вас привлечь к ответу за неуважительное отношение к преподавателю…

— Привлекать кого-то к ответу вам и не полагалось, насколько я помню. Зато помню, что все директора, какие только сменялись в нашей гимназии, частенько с огромным удовольствием привлекали к ответу вас. Почему, по-вашему, вас так и не сделали директором? Была бы справедливость — сидеть бы вам в директорском кресле еще с конца войны!

— И слава богу, что не было ее, справедливости-то: да я бы там от скуки искусал самого себя. Нет, мне необходимо иметь перед собой эту шайку озорников и видеть их насквозь и — при благоприятном сочетании созвездий — маленько расшевеливать их души…

— Озорники озорниками и останутся, только жизнь научит их со временем называть озорство по-другому: например, ловкостью, — рассудил пан Понделе.

— Нет, пан Понделе, я бы сказал наоборот: озорство гимназистов — всего лишь ступенька на пути к серьезным делам, да и не всегда их выходки случайны, не всегда они самоцель; даже по ним можно кое-что прочитать о будущем их авторов. И это прекраснейшее чтение, какое я только знаю. Потому что нет ничего важнее и увлекательнее, чем добираться до мотивов человеческих поступков.

— Ну, кому как, пан профессор; мне, к примеру, важнее, чтоб на мою приманку клюнул сом, чем тащиться домой без улова. Видите ли, как дело было: вы там наслаждались чтением будущего озорников, а я мотался по школе с ведром да тряпкой, а то с краской и кистью, чтоб поскорее замазать следы озорства. Вот в чем между нами разница.

Крчма согласно кивнул, однако за разговором он не переставал обводить застолье несколько разочарованным взглядом: уже вторая встреча без Ивонны! А он-то надеялся втайне, что ее все-таки уговорят… К чему тогда это мальчишество на старости лет с подложными письмами? Не нашла Ивонна в себе мужества вернуться, предпочла, видно, как-то там бесславно прозябать, когда рухнули ее великие планы. Что за странная закономерность: самые красивые девчонки либо вообще не выходят замуж, либо выходят неудачно? Оттого ли это, что стоящие мужчины боятся неверности с их стороны, опасаются, что бесполезная красота заберет в их доме слишком большое место?

От сидящих за столом до него долетели обрывки разговора.

— …Послушай, ты теперь депутат, большая шишка, — говорил Мариану его сосед. — А нам так нужно определить нашу Марцелку в детский садик…

Мариан окинул его с таким недоуменным удивлением, словно хотел сказать: господи, не занимаюсь я такими мелочами! Крчма уловил только конец его ответа:

— …пойми, я этой чести не добивался, просто это следствие нелепого убеждения наших инстанций, что людей, хоть в какой-то мере известных, необходимо политически использовать в таких областях, к которым они никакого отношения не имеют, — ив ущерб их прямой работе, которая принесла бы обществу куда больше пользы…

Н-да, элегантно вывернулся Мариан по формуле «он про Фому, а я про Ерему», подумал Крчма. Да еще по плечу похлопал, руку пожал, сопроводив все это ободряющей улыбкой…

— Ты лучше запиши, чтоб не забыть, — гнул свое одноклассник с начинающейся лысиной.

Мариан с некоторой досадой вынул записную книжку и неуверенно посмотрел на просителя. Наступило тягостное молчание.

— Какой у тебя теперь адрес? — снова выручила мужа Мишь. — Пиши, Мариан: Карел Нейтек, Прага-4…

Ну, на то, что Мариан, сосредоточившийся на высоких материях, забывает имена одноклассников, я еще не очень сержусь. Хуже другое: уверен, он никогда и не взглянет на эту запись…

На свободный стул рядом с Марианом опустился Камилл.

— Послушай, как же это получилось? Ты не застал Ивонну дома?

У Мариана задергалось веко, он поднял правую бровь— как всегда, если не сразу находил ответ, — а потом как ни в чем не бывало заявил:

— Я просто забыл заехать во Франкфурт.

Люди растут вместе со своим положением, подумал Крчма. Ответ Мариана расслышали Пирк, Мишь, Руженка, Гейниц. И молча приняли к сведению, вернее, даже не задумались над ним, словно это в порядке вещей, что лауреат, ученый, депутат, защитник мира и без пяти минут эксперт ЮНЕСКО имеет полное право попросту выбросить из головы подобные мелочи!

— А это все равно ни к чему бы не привело, — тотчас заговорила Руженка. — Здесь, дома, слишком мало простора для ее честолюбия. Зато там она может куда как размахнуться — за стойкой бара…

Вон как! Руженка, выпив бокал вина, пытается острить, хотя остроты-то туповаты. У нее опять новая прическа, на сей раз этакий молодежный «хвост», и над шутками товарищей хохочет громко, пожалуй, громче всех, ее одну только и слышно, и вертится на своем стуле, привскакивает, даже рюмку опрокинула…

— Вижу, вы тоже на Руженку глядите, — наклонился к Крчме пан Понделе. — Заметил я, уже не шлет она Камиллу таких взглядов, словно просит помочь ей разгадать тайну любви. — Старик отхлебнул вина, довольный своим цветистым слогом. — Впрочем, в ее возрасте, поди, не так уж много осталось этих неразгаданных тайн…

Камилл, услыхав свое имя из уст бывшего служителя, догадался, в какой связи оно было упомянуто, и это явно было ему неприятно; он громко спросил:

— Пан Понделе, а где же ваши «историйки»?

— Да я за эти годы все перезабыл! — Тем не менее, польщенный, он хлебнул для куража гамзы. — Как мы ходили навестить Мариана? — Он взглядом посоветовался с Камиллом, после чего торжественно поднялся. — Когда Мариан после Мюнхена остался без родителей, его должен был взять к себе на время какой-то родственник, а потом переправить в Англию. Но тем временем немец проглотил нас с потрохами, с Англией этой самой ничего не вышло, да и с родственником тоже, — короче, несколько месяцев мальчишка жил практически один.

Понделе глянул на Мариана, как бы спрашивая подтверждения; тот неохотно, с рассеянной улыбкой, кивнул.

— И вот раз как-то, в первую переменку, является ко мне Камилл — мол, Мариан не пришел в школу, так не могу ли я выяснить, что с ним такое. Но школа не голубятня, даже служитель не может покидать ее, когда ему хочется, и отправился я к Мариану только после уроков, вместе с Камиллом. Нашли мы Мариана тяжело больного, ртуть чуть из градусника не выскочила. Слава богу, говорю, парень, а то мы с Камиллом уж думали, не гестапо ли тебя забрало.

Как всегда при выступлениях Понделе, в зале наступила тишина.

— Пока мы так болтаем, выглядывает Камилл из окна и бледнеет: у дома остановилась черная машина, вышли из нее двое, причем один — в кожаном пальто. «Может, они и впрямь за мной, — говорит Мариан, глянув на улицу, — так что бегите скорей! Сюда, там в конце галереи пожарная лестница на плоскую крышу, оттуда переберетесь на галерею соседнего дома, а там уж нормально по лестнице вниз и на улицу! Скорее!» — «Я останусь с тобой!» — геройски заявляет Камилл. — «И глупо: я знаю случай, за кем-то пришли, а для верности забрали всех, кто там случайно оказался. Мотайте отсюда!» — Мариан вытолкал нас на галерею, вполне хладнокровно, хотя и был в жару, и запер за нами. А мы еще видим в окно: он ключ прячет, чтоб хоть задержать их, пока мы не окажемся в безопасности! А парень был, заметьте, всего в пятом классе!

— О, Мариан — это да! — с восхищением пробормотала Руженка.

— Ну, мы действительно прошли по крыше, как в детективном романе, добрались до галереи соседнего дома, а тут, видим, женщина стоит, в испуге рот рукой зажимает, а потом крикнула что-то в окно. Выходит из квартиры этакий дылда: «Вы что тут делаете?!» — «А вы что себе позволяете?»— отвечаю я и хочу пройти. «Ни шагу!» Он загородил нам дорогу и к жене: «Сходи за паном Гавленой!» — «Лучше бы прямо за гестапо», — возражает та подлюга в юбке, а может, она просто хотела припугнуть нас. А у нас душа в пятки ушла. Тут является пан Гавлена в мундире протекторатной полиции, на ходу застегивает ремень с кобурой. «Да мы в гостях были», — говорю ему, а сам без всякого удовольствия смотрю, как он уставился на мои испачканные руки да на пиджак Камилла, выбеленный известкой. «Ага, — говорит Гавлена, — и хозяина, как на грех, дома не случилось?» И ощупывает нас с Камиллом, нет ли оружия. «А ну, пошли!» А я только уж на лестнице спохватываюсь: господи, да у меня же в кармане моя кенкарта![77] Спрашиваю Гавлену: «Видали вы когда, чтоб служитель классической гимназии вместе с учеником же того „Б“ воровством по чердакам занимались?» — «Нет, — отвечает, — до сих пор не видал, вот теперь, может, увижу». — «А где же тогда наша добыча? А? Где она? — И я с укором выворачиваю карманы. — Пан Гавлена, вы ведь тоже чешской матери сын. Разве все мы не потомки Пршемысла Пахаря?» В конце концов пришлось-таки объяснить ему настоящую причину нашего появления в его доме таким необычным способом. Ссылка на Пршемысла затронула его совесть: отпустил нас.

— А Мариан что? — спросил Гейниц.

— Мариан через четыре дня выздоровел, а те двое были, видно, не гестаповцы. Гестапо схватило Мариана только три года спустя, как школу окончил, да это вы и сами знаете. — Завершив свою «историйку», Понделе сел на место.

От аплодисментов слегка заколыхались занавеси на широком окне. И в этот момент открылась дверь, официант, который нес поднос с пирожными, уступил кому-то дорогу — рукоплесканья разом оборвались, у Крчмы едва не остановилось сердце: в дверь вплыла золотая копна волос…

Все окаменело, как в сказке о Спящей царевне. Было одно лишь движение: знакомый крупный, плавный шаг Ивонны. Она, не смутившись, направилась прямиком к Крчме. Видя, что всеобщее оцепенение не проходит и все пялятся на нее, как на призрак, Ивонна остановилась:

— В чем дело? Или я ошиблась, здесь не восьмой «Б»?

Тут раздался такой рев, что окна задребезжали. Все кинулись к ней, каждый норовил обнять ее или хотя бы пожать руку, кто-то потрогал: да из плоти ли эта Ивонна? Ей даже пришлось шлепнуть любопытного по руке. И почему-то никто не набрался смелости спросить, как это она очутилась в Праге вместо Голливуда? Все почему-то сразу почувствовали, что Ивонна приехала не просто на встречу с классом и не собирается послезавтра возвращаться то ли в Калифорнию, то ли во Франкфурт.

Крчма обнял Ивонну долгим, безмолвным объятием. Потом, оставив ее, тяжелым своим шагом пошел в угол, к вешалке, — нелепо, правда, в такой момент притворяться, будто ищешь что-то в карманах пальто, но как иначе скроешь слезы на глазах? Ведь это после десятилетнего отсутствия вернулась моя родная дочь!

К счастью, Ивонна уже сидит на своем обычном месте рядом с Мишью, она уже осушила в честь встречи одну из десятка рюмок, очутившихся перед ней стараниями обрадованных одноклассников. Крчма не сразу вернул себе равновесие духа после порыва растроганности и потому расслышал только конец того, что говорила Ивонна своей соседке:

— …и вот я в конце концов сказала себе, делать нечего, девка, надо решаться, исправлять свою жизнь по принципу «коли хозяин не чинит крышу, так крыша валится на хозяина», как говаривали встарь…

Слава богу, вернулась Ивонна с прежним своим «домашним» взглядом на реальную жизнь. А ведь могла бы сидеть тут сейчас, зараженная снобизмом, понюхав западный образ жизни, и рассеянно бросала бы свои «Oh, yes»[78], и никак не могла бы вспомнить, как будет по-чешски «школьный товарищ»…

Лукаво усмехнувшись про себя, Крчма подметил, как заговорщики из его Семерки (за исключением Мариана) поздравляют… Камилла. Из непосвященных никто этого не заметил.

Нет, сейчас нет смысла заставлять Ивонну исповедоваться— сейчас она принадлежит своему бывшему классу. Позднее Крчма пригласит ее к себе, целые полдня освободит для этой утраченной и вновь обретенной, после Миши — любимейшей из дочерей…

И хорошо, что Пирк, этот здоровяк, бывший машинист, к которому кое-кто из титулованных однокашников все еще относится с некоторой долей снисходительности, первым почувствовал, что не все вопросы приятны Ивонне: он включил магнитофон на столике в углу.

— Соло для нашей возвращенки!

С нею перетанцевали все, даже пан Понделе, передавали ее из рук в руки, последним подошел Крчма — но у Роберта Давида никто не осмелился ее забрать.

Все больше становилось дыма, шума, пустых бутылок — банкет, которому неожиданное появление Ивонны придало особую атмосферу, подходил к концу; однако Гейниц и на сей раз не изменил традиционному ритуалу: поднялся, обошел танцующих, машинально направился к месту Мариана, но его стул рядом с Мишью оказался пустым. Крчма не разобрал, что ему шепнула Мишь — кажется, что Мариан удалился на английский манер, — и Гейниц, перестав потряхивать коробочкой с шахматами в кармане, двинулся к Крчме. Спросив разрешения, опустился на свободный стул.

— Хочу вас поблагодарить, пан профессор.

— За что?

— Вы отлично знаете. За то, что вы тогда, на стройке, спасли меня…

— Скажи спасибо старому Пирку, а не мне. Он отстаивал тебя в парткоме.

— Но я-то хорошо знаю, по чьей инициативе… Место Мариана по-прежнему пустовало. Неужто он в самом деле оставил Мишь одну и ушел? Не из него ли в будущем вылупится мой очередной «трудный ребенок»?

Сдается, эксперимент с моим «отцовством» в отношении Мариана не удался. Какое там воспитательное влияние, когда Мариан, пожалуй, и родился-то взрослым?! Может, сама природа снабдила его… или, скорее, приспособила к суровым условиям, в которых он очутился, не выросши еще из мальчишеских лет. Нельзя отказать ему в ряде хороших свойств, но благородство его какое-то… формальное, что ли, автоматическое, его гуманность — абстрактна, безадресна. Любит ли он вообще людей, в том числе Мишь? Или предпочитает тех, кто носит в себе губительные начала?

Я должен был научить его — и не научил! — тому простому, скромному, сердечному, чему в раннем детстве нас учит мать. Именно здесь в душе Мариана как бы вакуум. Принципов у него хватит на двоих, и это хорошо, потому что у Миши нет никаких; зато есть у нее все остальное, то самое простое и скромное, хотя она, в сущности, и не знала матери…

Взгляд Крчмы скользил по танцующим. Ритм жизни и ритм перемен все ускоряется: каждые пять лет — уже совсем другие танцы. Среди массы дергающихся, кивающих голов сияет золотая грива Ивонны — слава богу, это не сон, это реальнейший факт! Но стул Мариана пуст… Мариану вовсе не нужно мое вмешательство в его жизнь, да и не в моих силах оказывать на него влияние; к сожалению, это не избавляет меня от чувства ответственности за него. Хотя, кроме какого-то тревожного предчувствия, у меня пока нет серьезной причины для серьезного беспокойства.

Если доживу — кто-то из Сердечной семерки станет моим «трудным ребенком» к очередной встрече через пять лет?..

IV. Возвращения

— Итак, Руженка, схлынула волна восторгов класса по поводу возвращения блудной дочери, и начались суровые будни, — говорила Ивонна, усевшись в кресло перед рабочим столом Руженки. — Надо мне найти работу и какое-то жилье. В гостинице долго не проживешь: та горстка долларов, что я привезла с собой, испарится, не успеешь и оглянуться.

— А дома, у родителей?

Почему же удивил меня этот вопрос Руженки? Ведь вчера, на банкете, у нее просто не было случая расспросить меня о житейских делах!

— Никакого дома, Руженка, у меня уже нет. Папа умер — и меня немножко грызет совесть, нет ли в этом доли моей вины; говорят, он гораздо тяжелее переживал мой отъезд, чем я могла вообразить… А мама, оставшись одна, не в силах была видеть мою опустевшую спальню и переселилась к сестре в провинцию. Монику мама пока взяла к себе, но я не хочу оставлять девочку у бабушки, хочу, чтоб она училась в пражской школе.

Руженка, с трудом подавив зевоту, машинально поправила прическу.

— Прости — после вчерашнего никак не очухаюсь…

— Да и не удивительно!

Руженка и всегда-то не очень понимала иронию. Правда, за эти десять лет она, по крайней мере внешне, стала прямо-таки светской дамой: даже на работе прическа — словно только что от парикмахера Антуана, экстерьер — будто от Елены Рубинштейн, хотя и в отечественном варианте; только вот голова тяжелая после каких-то там двух бокалов — да, милая моя, не скоро еще преодолеешь ты в себе прежнюю Руженку…

— Выпьешь капельку? — Руженка открыла низенький шкафчик: стопка папок с рукописями, и там же — три бутылки. — Писатели повиднее преподносят мне свои средства производства; провинциальные простачки притаскивают коробку конфет и три розочки. Ты не поверишь, до чего подобострастны чешские Бальзаки, когда им нужно, чтоб я дотянула их рукописи до издания!

Хорошо бы удалось тебе дотянуть кого-нибудь из них до алтаря… Но вслух Ивонна сказала:

— Теперь, может, и Камиллу наконец-то выпадет шанс, когда ты заняла, как я полагаю, прямо-таки ключевое положение в издательском царстве.

— Не переоценивай положение, Ивонна. — По лбу Руженки пробежала тень. — Камилл родился под несчастливой звездой и все еще живет в каком-то нереальном мире. При всем том издание книги для него — вопрос престижа.

— Одним словом, чем больше хочется, тем меньше можется, как говорил не только Гёте, но и наши хоккеисты.

— Ну, а как ты? Уже раскинула сети?

— В жилотделе меня, правда, не погнали взашей, но их обещания явно рассчитаны на долгожителей. По двум адресам, где сдают комнаты, я уже ходила. Но странное дело — едва хозяева узнают, что у меня шестилетняя дочь, сразу охладевают, а выяснив, что я вернулась из Западной Германии, вдруг вспоминают, что вообще-то они уже обещали комнату зятю.

— Что за ерунда: была ведь объявлена амнистия!

— Поди объясни людям, что я даже не послефевральская беженка… Наше поколение одержимо страхом; лучше подальше от всяких там возвращенцев, вдруг они — агенты империализма!

— Надо что-то предпринять, Ивонна, причем раньше, чем что-то предпримет Роберт Давид! Намерения у него добрые, но иногда меня просто бесит, что он обращается с нами, будто мы навеки зависимы от него!

Well![79] Ее слова звучат обнадеживающе; Руженка — давно уже не та жалкая краснеющая курочка, которую где оставишь, там и найдешь…

Небрежный стук, в кабинет ворвался здоровенный мужчина с толстыми губами и целым гнездом волос на голове, похожих на проволоку, припорошенную снегом. Руженка представила Тайцнеру Ивонну:

— Моя школьная подруга. Теперь навсегда вернулась из-за границы и ищет работу. А ты что хотел, товарищ главный редактор?

Что это он так благостно меня разглядывает, точно я икона?

— Конечно, Руженка, я что-то хотел, да, как увидел твою подругу, все разом вылетело из головы, — загрохотал Тайцнер, и звук «р» перекатывался у него в горле. — Знаю я один надежный источник дохода, да это, пожалуй, не устроит молодую пани: рекламные фотографии для салона красоты!

— Спасибо за комплимент, но с некоторых пор я не люблю сниматься.

Руженка нервным движением передвинула с места на место стопку корректур.

— Салонов красоты теперь нет, товарищ главный редактор. Теперь это называется Институт косметики, а там реклама не нужна, — сказала она, приятно улыбнувшись.

Ого! Но, Руженка, я не виновата, я и не собираюсь его соблазнять! Впрочем, кажись, как ни старайся, это не удается и тебе… В противном случае он выражался бы осторожнее…

— А если секретаршей у руководства издательством? Насколько я понимаю, вы справитесь с этим одной левой!

Руженка как-то деревянно выпрямилась за своим столом.

— Это было бы замечательно, товарищ главный редактор. Но товарищ директор уже наверняка обещал это место пани Мразковой.

Как все меняется с годами, и люди тоже! Когда-то, девочка, ты краснела, теперь бледнеешь…

— Ты права, черт возьми, — заклокотало в горле Тайцнера. — Ах, что бы вам вернуться месяцем раньше! Как вспомню, зачем я к тебе заходил, — звякну, — это он обращался уже к Руженке. — А вы, если я смогу быть вам полезен, заходите ко мне в кабинет!

Казалось, он намеревался поцеловать Ивонне руку, да все же раздумал.

— Немного чокнутый, но работать с ним можно, — сказала Руженка, когда топот Тайцнера стих в коридоре.

А этот беспечный тон, девушка, стоит тебе немалых усилий! Но будь спокойна, я не взяла бы этого места, даже если б оно было свободно. Не в моих привычках лезть к подругам в огород, себе же на беду!

— Я уже думала о том, что первые дни ты могла бы пожить у нас. Да только мама моя к старости становится все раздражительнее, а у папы прогрессирующая глаукома, он почти ничего не видит — недавно уронил со стола тарелку с рулетом, да еще наступил на него, у мамы не выдержали нервы, накричала на папу, а потом жалела, плакала— так вот все у нас и идет., Скажу тебе, не хотела бы я дожить до такой старости. Теперь сама видишь — это не для тебя…

— Спасибо за доброе намерение, Руженка; если узнаешь о чем-нибудь подходящем — дай знать…

— Положись на меня, дорогая, теперь я только об этом и буду думать.

На улицах оживленное движение, машины совсем не такие, как раньше, на трамвайной табличке, слава богу, уже не немецкая надпись — «Hohlwegbahn», а чешская: «Глоубетин»; ничего, все как-нибудь образуется. У каждого из нашей Семерки есть шестеро, к кому можно обратиться в случае нужды, потому как все за одного и так далее. Посмотрим по порядку: к кому теперь? Рассудок голосует за Мишь — но именно потому, что она единственно надежна, порой даже тягостно самоотверженна (это у нее вроде рыцарского или, вернее, какого-то монашеского обета), — именно поэтому оставлю ее напоследок. К Пирку!

— К сожалению, сегодня и завтра муж в служебной командировке…

К голосу женщины в телефонной трубке примешался прерывистый, такой знакомый, крик младенца. Ага, стало быть, наш Пирк наконец-то бросил якорь в гавани супружества, и даже потомство налицо… Идти к Камиллу не совсем удобно (да и кто бы захотел признаваться в тотальном поражении именно отвергнутому влюбленному!), а Роберт Давид, Проповедник, который так предостерегал меня от тогдашней авантюры, — вообще уж самая последняя инстанция; что ж, обратимся к другому, еще более давно отвергнутому воздыхателю…

— Мне особенно приятно, Ивонна, что ты пришла ко мне, — говорил Гейниц, с гордостью показывая ей новую квартиру — он получил ее от Строительного треста, то ли в награду за участие в строительстве плотины, то ли в компенсацию за годы, прожитые в жалком бараке. — Я сейчас же наведу справки в нашем тресте, не найдется ли там что-нибудь достойное тебя и приемлемое в материальном отношении…

А все же к радости польщенного Гейница примешивается и некоторое чувство удовлетворения: видишь, гордая принцесса, тогда, в Татрах, я был для тебя «слабак», нуль, — и вот бывшее ничтожество, быть может, станет твоим спасителем… Однако униженные и оскорбленные, попав на роли спасителей, нередко слишком уж размахиваются в своем стремлении благодетельствовать.

— А насчет жилья, пока ты что-нибудь подыщешь, — смело и все же не совсем уверенно начал Гейниц, озирая свою квартиру, но тут щелкнул ключ в замке, послышались голоса — женский и детский.

— Привет! Моя супруга, Якоубек, — а это моя одноклассница. Ивонна только что вернулась из Германии, и пока ей с ребенком негде жить. Вот я и говорю, на пару дней, пока она получит ответ на объявления, они могли Он у нас…

— Славный парнишка, — Ивонна погладила мальчика по голове. — По виду настоящий озорник. Якоубек? Кажется, теперь в Чехословакии это модное имя — у Камилла сын тоже Якоубек, насколько я помню…

Почему жена Гейница как-то смешалась? А Гонза? Да так краснеть не умела даже Руженка десять лет назад!

— Беги делать уроки, — хозяйка подтолкнула мальчика к двери в соседнюю комнату.

Гейниц потрогал свой шрам, вспухший, как красный шнурок.

— Это, видишь ли, и есть тот Якоубек, — глухо выдавил он из себя, когда за мальчиком закрылась дверь, — Тот самый.

— Вот это гол! — весело вскричала Ивонна. — А вы вчера никто ни слова! Скрыть от меня такую новость…

— Как-то не заходила об этом речь, — пискнул Гейниц, Ивонна с любопытством разглядывала чопорно застывшее лицо бывшей жены Камилла. Припомнила давнее письмо, в котором Мишь красочно описывала свадьбу Камилла: по ее беспощадному портрету выходило, что Павла, скорее, курица.

— Сколько лет вашей дочурке? — без улыбки осведомилась Павла.

— Шесть.

— Боюсь, будут некоторые сложности насчет того, чтобы вы пожили у нас, хотя бы и временно. Вашей девочке шесть, Якоубеку девять, а дети нынче куда развитее в сексуальном отношении, чем были мы…

Ну, здесь уже нечего терять.

— Думаете, станут играть в папочку и мамочку? Что ж, исключить этого нельзя — вдруг Моника пошла в маму? Да она вашего Якоубека в два счета совратит! Так что спасибо вам — и до свиданья.

Отчего это, с тех пор как я вернулась на родину, мне с таким блеском удается, мягко выражаясь, попадать впросак? Неужто это следствие того, что у меня на столько лет прервался контакт со своими? Впрочем, стоит ли удивляться что у Павлы так безрадостно на душе: бросив Гейница, она рассчитывала, поди, на нечто большее, нежели чем на покаянное возвращение к нему же… В сущности, девушка, тебе бы радоваться, что у обеих нас кое-что не получилось, — а ты на меня хмуришься!

Ну, кто теперь? На очереди Мишь (она не простит мне, если узнает, что я ходила к другим…); но тут закопошился червячок любопытства, да все настойчивей…

В это время его, конечно, нет дома. Баррандовская киностудия, правда, настоящий лабиринт, но все же не стог сена, а звукооператор Карел Патек не иголка, чтоб нельзя было его отыскать!

Вопреки напускному безразличию Ивонна нервничала тем сильнее, чем выше карабкался автобус по баррандовским серпантинам. Как-то он выглядит, этот человек с чувствительной душой и пером поэта? Кто из нас смутится больше? Что, если он дерзко свяжет мое возвращение с тем, что писал мне, и сделает из этого неверные выводы? Надо быть вдвойне осторожной, как бы не увеличить галерею отвергнутых влюбленных, причем на сей раз я обидела бы необычайно чувствительного и порядочного человека. Скорее всего, это будет для него большим разочарованием, но мне ничего не остается, кроме как сразу объяснить ему, что в моем возвращении нет никакой, ни такусенькой его заслуги, просто мне самой опротивела тамошняя жизнь.

В Баррандовской киностудии Ивонна в конце концов доспрашивалась до Карела Патека, и кто-то его привел, долговязый тип с вялой походкой, в полутьме коридора не разглядишь как следует лица.

— Патек, — назвался он. — Мне сказали, вы хотели меня видеть.

Ивонна выждала, чтобы ушел тот, кто его проводил к ней.

— Мне пришло в голову познакомиться с вами, и вот я здесь,

Патек смотрел недоуменно:

— Да, но я не припомню…

— Я — Ивонна,

Патек обошел ее так, чтобы свет падал ей на лицо.

— Как ни стараюсь, не могу…

— Ивонна из Франкфурта!

Он открыл было рот и тотчас захлопнул его. У него не хватало переднего зуба.

— А, черт! — Он вскинул свою длинную руку на затылок и не сразу убрал ее.

Черное подозрение зародилось у Ивонны где-то в области желудка — похоже на сладковатый спазм.

— Я так и знал, это плохо кончится! А тот господин казался таким порядочным…

— Какой господин?

— Да тому уже два года! Такой с усами, немолодой, и он еще так хмурил брови на нас…

— На кого на нас? — Ивонне трудно было говорить, она задыхалась от унижения и ярости.

— На меня и на Шмерду — режиссер Шмерда сидел с ним как-то в буфете, они подозвали меня и стали уговаривать, чтобы я согласился дать свой адрес для ответа на какое-то письмо…

— И вы… вы читали этот ответ?

— Я сунул его в конверт и отослал тому профессору. Сказал себе, если тут что-то не чисто, лучше не совать туда нос. Ответов пришло потом еще несколько… Впрочем, чего это я вам рассказываю, ведь вы, полагаю, сами их писали?

Теперь только б не разреветься при нем от стыда и злости!

— И вам не совестно было согласиться на такое безобразие?

— Да я так и сказал тому профессору, а он рявкнул, мол, не моя это забота. Говорил еще в том смысле, что я радоваться должен, если могу принять участие в благородном деле. Что-то в этом роде. Но вот смотрю я на вас — пожалуй, действительно хорошо, что вы вернулись, жалко было б, если бы такая красивая ба… пани пропала. А, теперь вспомнил — вы тогда читали стишки перед микрофоном, в них еще повторялось «Жду, не дождусь… освобожденья»…

Последние слова Патек произносил уже в спину Ивонны — слезы все-таки брызнули у нее из глаз, и она пошла прочь, не попрощавшись.

— Постойте, пани! — Патек догнал ее, попытался ухватить за локоть. — Раз уж мы с вами так славно переписывались… Я сейчас жалею, зачем, дурак, не читал ваши ответы… Так, может, вы свободны вечерком? Я бы за вами заехал, у меня, правда, всего лишь «популяр», но классный… Знаю, вы привыкли к роскошным драндулетам, но я покупаю «Спартак» кофейного цвета, а крыша черная…

Ивонна спиной чувствовала, как стоит там этот человек, со своей маловатой, не по росту, хотя и вполне честной головой, со своими длинными, уныло опущенными руками.

Она не помнила, как снова очутилась в автобусе. И надо же, чтобы я, именно я, самая искушенная из всей нашей компании, попалась на удочку, как глупая курица! Ну, с Крчмой порвала, раз и навсегда. До смерти! Рыжий усач, старый обманщик, интриган!

В квартиру Навары Ивонна ворвалась богиней мести.

— Я прямо с «Баррандова», чтоб тебе было ясно! И поди прочь от меня, нечего протягивать руку, змея! Не пытайся мне теперь доказывать, что ты ничего не знала!

— А я и не пытаюсь, — возразила Мишь.

— Кто еще знал об этом? — Ивонна мерила комнату большими шагами, подобно разъяренной львице; швырнула сумочку на стол. — Кто еще делал из меня шута горохового?!

— Это мы коллективно… все, кроме Гейница, тот был тогда на строительстве плотины. Писал Камилл.

— Об этом я и без тебя догадалась, думаешь, я совсем дура? Нет ли у вас тарелок подешевле?

— На что они тебе?

— Чтоб расколотить! Все разом!

— Но Камилл… у него ведь это шло от сердца, Ивонна, он даже не давал нам эти письма читать. Ни твои, ни его. Насколько я его знаю, ведь, в сущности, он впервые получил возможность без помех выразить тебе свои чувства! Просто ты — его судьба на всю жизнь.

И эта Руженка, эта бывшая праведная коза, Руженка Вашатова, тоже строила из меня петрушку! Ни словечком не обмолвилась, когда я зашла к ней в редакцию!

— Ну, а на вечеринке? Неужто у вас не хватило порядочности шепнуть мне хоть слово?

— Там это было как-то не к месту — встретить тебя таким… Да и не предполагали мы, что ты сразу двинешь к Патеку.

— Как же вы не подумали, что я первым долгом полечу к нему, — Ивонна уже иронизировала над собой, — чтобы броситься ему на шею, как горничная, переписывавшаяся с солдатом? — Она схватила свою сумочку, вынула пачку писем. — Где тут у вас клозет?

Она начала рвать письма еще в прихожей, по два сразу, яростно, в клочки. Вернувшись, с демонстративной брезгливостью отряхнула руки.

— Так. А теперь налей мне что-нибудь, да покрепче! И в стакан из-под горчицы!

— Правильно, запьем это дело, как и эти письма! — Мишь налила две изрядные порции водки. — А где ты остановилась? На вечеринке, опьяненные твоим возвращением, мы как-то не опустились до практических вопросов. Ивонна рассказала о своих мытарствах.

— Значит, пока поживешь у нас.

— Это с твоей стороны великодушно, но в Быджове, у бабушки, моя дочь…

— Значит, будешь жить здесь с Моникой. Если, конечно, втиснетесь в детскую комнату. По крайней мере в ней хоть на время поселится ребенок.

— А что скажет Мариан?

— Он все равно живет больше в институте и для института— чем дальше, тем больше. В последнее время он приходит домой уже только ночевать.

— Ну, тогда спасибо, змея подколодная!

Крчма уселся в «свое» кресло под торшером, машинально взял газету, словно был у себя дома.

— Что вам предложить, пан профессор? — осведомилась Мишь.

— Как всегда.

Из детской комнаты донеслись голоса, потом оттуда выбежала девчушка, остановилась при виде незнакомого человека.

— Ты Моника, правда? Какая красивая у тебя кукла. Она тебя слушается? А как ее зовут?

— Долли. Ее зовут Долли.

— По-моему, она не очень послушная, если ты так часто дерешь ее за волосы: вон уже чуть ли не половину выдрала!

— Тетя Мишь сшила ей платье. — Моника решила отвлечь внимание от грехов своего раннего детства и с гордостью понесла показывать куклу Крчме. За нею вошла Ивонна, поздоровалась.

— Моника, не приставай к дяде, — взяв дочку за руку, вывела ее из комнаты; когда Ивонна злилась, у нее сужался кончик прямого носа, а ноздри, наоборот, расширялись. — Ну, пан профессор, вы отличились!..

— Но-но, что за тон! — С маленькими женщинами я еще кое-как справляюсь, со взрослыми дело обстоит хуже. — Подумай сама, Ивонна! Где бы ты сейчас предпочла быть, только — правду! Там или здесь, дома?

— Типично ваша демагогия… Ну, здесь, — досадливо ответила Ивонна.

— Тогда в чем дело? Ты здесь — и, вполне возможно, в известной мере благодаря нам. Так что радуйся и не дери глотку… Пардон, — он оглянулся на дверь детской, но Моника уже скрылась за нею.

— Никогда бы не подумала, что вы такой интриган!

— У меня теперь больше времени на интриги — мне ведь не надо теперь исправлять школьные тетради.

Открыв входную дверь своим ключом, вошел Мариан, поздоровался с Крчмой, кивнул Ивонне.

— Вот чудо, что ты сегодня так рано! — воскликнула Мишь

— Когда в институте начинают новую тему, всегда работы невпроворот. — Мариан, избегая взгляда жены, обращался словно к одному Крчме. — За день, то есть за смену, успеваешь чем дальше, тем меньше. Об этом заботятся кой какие инстанции, не желая понять, как важно оградить хотя бы некоторых работников от помех в рабочее время. Корреспонденты радио или газет заставляют отвечать на непрофессиональные, из пальцев высосанные вопросы и ни черта не знают о том, что тридцать пять процентов людей умирает от злокачественных опухолей!

Ивонна посмотрела на Мариана так, будто ее удивил его обиженный и в то же время самоуверенный тон; он это заметил.

— Тем более, что отдельный человек не в силах сделать так уж много. Можно говорить о великой удаче, если он сумеет продвинуть знание проблемы хоть на шажок по сравнению с предшественниками. — Мариан попытался смягчить впечатление от своих резких слов.

— А известно тебе правило, рекомендуемое для творческих натур, — о необходимости поддерживать максимальный контакт с жизнью? — спросил Крчма, и пускай Мариан сам решает, насколько этот вопрос провокационен.

— Мне прежде всего необходим контакт с жизнью белых мышей.

— Не очень лестно для людей, — заметила Ивонна.

— Льстить людям не входит в мои обязанности, а мыши нужны мне по совершенно ясной причине, — ласковым тоном произнес Мариан. — У них, в отличие от людей, цикл воспроизводства краток, что дает нам возможность выводить генетически точно определяемые так называемые инбредные или сингенные линии опухолей.

А вот теперь, приятель, ты малость переборщил, глянул на него Крчма. Интересно, что хочешь ты компенсировать этаким способом?

— Это называется поставить кое-кого на место, — бросила Ивонна. — Однако мне стоять на месте некогда, мне пора лапшу варить.

— Разговаривай с нами как с людьми, — вмешался Крчма. — Речи твои, приятель, уж больно для нас учены.

— Прошу прощенья, — нахмурился Мариан. — Мне бы не хотелось докучать вам неинтересными вещами. Тем более, что мы уже долгое время топчемся на месте: природа бывает порой стойким противником…

— Не оттого ли, что вы, ученые, все стараетесь навязать ей свою волю, меж тем как сама она лучше вас знает, что к чему?

— Чепуха, Ивонна. Природа, я бы сказал, разума не имеет, она не производит никаких целесообразных, а тем более целенаправленных действий. За примерами недалеко ходить, если речь зашла о целесообразности природные процессов: какой смысл имеют, например, злокачественные опухоли, попросту говоря, рак? Губить здоровые организмы? Зачем?

— Быть может, это жестокое, но все же логическое средство регулирования — ведь земному шару начинает угрожать перенаселенность, — откликнулась Мишь.

— Вряд ли, — возразил Мариан. — Термин «karkinos»[80] ввел Гиппократ, а в ту пору никакое перенаселение земле не грозило. Не говоря о том, что злокачественные опухоли обнаружены и у рыб, у змей, у птиц и почти у всех млекопитающих.

Наступило молчание — будто в воздухе повисла невысказанная Марианом мысль: опять я забыл, что вы не можете быть мне равными собеседниками в области моей профессии… И, очевидно, ему самому стало от этого неловко, потому что он поспешил нарушить молчание:

— Забыл вынуть почту, сейчас вернусь!

— Я пойду! — с жаром заявила Моника о своем недавно завоеванном праве.

Мариан отдал девочке связку ключей, и она, гордая тем, что ей самой предоставлено выбрать нужный, вышла. Вскоре она притащила газеты и прочую корреспонденцию.

— Что-нибудь интересное? — спросила Мишь, когда Мариан вскрыл какую-то бандероль.

— Перница прислал свою новую работу по лейкемии, — ответил Мариан, первым долгом заглянув на предпоследнюю страничку рукописи.

Все ученые одинаковы, подумал Крчма: прежде всего интересуются списком использованных в работе источников— не цитирует ли автор их самих — и в зависимости от этого определяют свое отношение к работе… А как дела у Мариана? Времени прошло немного, а у него уже новая тема. «Необходимо своего рода равновесие между важностью проблемы и вероятностью ее разрешения, иначе усилия целой жизни могут оказаться всего лишь пожизненным блужданием в потемках», — так выразился однажды Мерварт.

Крчма задумчиво наблюдал, как Мариан рассеянно взял в руки работу бывшего сотрудника, а ныне конкурента, как он бегло перелистывает ее и снова кладет на стол. Не искушает ли его скорый успех, достигнутый в столь молодом возрасте, пускаться по всякому следу, который мог бы сулить очередной скорый успех?.. Как он только что ласково, но тем более пренебрежительно поправил Ивонну и Мишь… Однако давно миновало время, когда я мог хоть в чем-то влиять на образ мыслей, а то и на поступки моих детей…

— А твои как дела, голубушка? Думаешь ли ты вообще о какой-нибудь работе? — обратился он к Ивонне, чтобы покончить с раздумьями о самом удачливом из своих сыновей.

— Все не так просто, пан профессор. Стоит мне указать в анкете, что я вернулась из Германии, и сразу возникает неловкость — и оказывается, что должность уже замещена, или на псе перестали поступать фонды зарплаты, или она упразднена по реорганизации и тому подобное До сих пор меня вызывают в Госбезопасность, все интересуются, как было дело-то да как я там жила… Одним словом, работодатели за меня не дерутся. Да вы и сами не положите руку в огонь, что я не Мата Хари! И с жильем в том же духе: комната в общежитии — только мечта, а снять что-нибудь — квартирохозяйки пугаются, что Моника изрежет занавески ножницами или намалюет чернилами рожи на обоях…

— Хорошо еще, повезло тебе на друзей: без звука приютили…

Мариан глянул на Крчму, взял сигарету из папиросницы на столике, правая бровь его нервно дернулась.

— А что, дамы, не покормите ли нас ужином? — сказал он,

— Ах, без тебя мы и не додумались бы… Ужин уже полчаса как сохнет на плите, — поднялась Мишь, Ивонна вышла следом за ней на кухню.

Мариан прошелся по комнате, вернулся к своему прежнему месту у столика.

— Что же вы со мной делаете, пан профессор? — тихо и очень ласково проговорил он.

Крчма откинулся на спинку кресла так, что оно затрещало.

— Ага, ты не хочешь, чтоб Ивонна жила у вас, так?

— Да почему? Только…

— Что — «только»?

— Моника мешает. Иногда по вечерам мне надо работать…

— Квартира твоя, Мариан, и вмешиваться я не хочу. Но… пока тебя не было, Моника играла тут со своей куклой, лепетала что-то, как всякий ребенок. А пришел ты — она ушла в свою комнату и сидит там тихо, как мышонок. Я бы сказал, мамаша отлично вымуштровала ее. И ребенок тебя боится.

Мариан хмуро курил, непривычно коротко затягиваясь,

— Скажем честно, Мариан: ты ведь тоже опасаешься женщины, вернувшейся с Запада…

— Хорошо, скажем честно, пан профессор: я несу известную ответственность за свое положение в институте.

— И за свою карьеру.

— Если хотите — и за карьеру. Несколько лет назад у меня уже были неприятности в связи с этой несчастной Надей Хорватовой, причем не только из-за ее трагического конца, но и, так сказать, из-за ее социального происхождения. И если б не ваша помощь тогда…

— Ивонна вернулась по собственной воле, Мариан. Разве что она в самом деле красавица-шпионка, как она сейчас изящно намекнула…

Мариан не сдержался, забарабанил пальцами по столу. Его раздраженный вид говорил: «Ваша насмешливость, пан профессор, знаете ли, чересчур!» Вообще, что дает этому человеку право лезть в мою душу со своими нравоучениями? Сколько же лет еще мне выплачивать ему долг таким вот способом?

Прежде чем он собрался ответить, вошла Ивонна накрывать на стол.

Сели ужинать. Моника то и дело поднимала на хозяина дома свои большие темные глаза. Ела она чинно, пользуясь вилкой и ножом, и только разок выбежала из-за стола покормить с ложечки куклу Долли.

— Предложил бы я тебе пожить у нас, Ивонна, пока найдется что-нибудь подходящее, — сказал Крчма, уже прощаясь.

— Господи, это почему? — удивилась Мишь, невольно глянув на Мариана.

— Моника пойдет в школу. От нас до школы полтораста метров, отсюда же чуть ли не километр, да через три перекрестка с оживленным движением. Я-то с тобою ужился бы, вопрос только в том, уживешься ли ты с моей женой — лучше сказать об этом прямо.

— Не уживется — и думать не смей, Ивонна! Я как-то попробовала, да простит мне пан профессор!

— Обдумай это, девочка. Коли рискнешь, переселяйся когда угодно, моя спальня в вашем с Моникой распоряжении, а я отлично могу устроиться в кабинете. Да, кстати, еще одно: разыскивал я тебя тут в гостинице, где ты остановилась по приезде, но мне сказали — ты уже выехала. И вот, болтая со служащими, я и подумал — спрос не беда— и гак это к слову спросил, не подойдешь ли ты им в качестве дежурной, ведь ты в совершенстве владеешь двумя иностранными языками, да еще немного французским — большему я тебя при твоей лени выучить не сумел. И представь: просили передать тебе, чтоб пришла договариваться, мол, внешность у тебя для такой работы — высший класс, это они помнят, а что касается твоего curriculum vitae[81] за последние десять лет, то для гостиничных работников в этих вопросах — несколько иные параметры.

— Но это же здорово, пан профессор! — Ивонна, ликуя, влепила ему поцелуй в щеку.

— Я сказал — место дежурной, но отнюдь не барменши, чтоб не было недоразумений.

— Я сравнительно неплохо понимаю по-чешски! Скажите только, вот у вас было такое известие для меня — отчего вы сразу не выложили?

— А ты с ходу обругала меня, я и слова не успел вымолвить. И потом— к чему спешить? «Всякое поспешание токмо скотам подобает», — говаривал Ян Амос Коменский. Нет, добрые люди никогда не выкладывают хорошую весть сразу — это всегда успеется. Только от дурных вестей слабый человек спешит избавиться поскорее, эгоистично и малодушно стремясь облегчить свою душу.

— Но это же прямо противоположно тому, что мне советовал Крчма! — говорил Камилл. — Руженка, ты ведь читала мои первые опыты в прозе. Теперь, спустя некоторое время, я признаю, что они — особенно «концлагерная» повесть— были перенасыщены анатомированием душевного состояния, постоянной интроспекцией героя, а может быть, и заражены чуждым влиянием…

Перед Камиллом чашка остывшего кофе, на рабочем столе Руженки раскрытая рукопись Камилла и листок, исписанный ее замечаниями.

— Ты ведь дашь мне потом свои заметки, правда? Я наверняка сумею извлечь из них что-нибудь полезное для себя.

Руженка, как бы спохватившись, переложила листок из руки в руку, словно не найдя места, куда бы его спрятать.

— Да здесь я просто для себя набросала, ты и не разберешь. Сущность могу изложить устно. Прямо скажу, поразил ты меня: после твоего «библейского» рассказа — а его действительно никак нельзя было издать, смысл-то уж больно аллегорический, — ты парадоксальным образом вдруг вернулся куда-то вспять, несмотря на современную тему…

— Это Крчма все гонит меня к социалистическому реализму…

Камилл тут же устыдился: достойно ли писателя оправдываться советами человека, не писателя и не критика, только разве что руководимого доброй волей?

— Крчму я уважаю, но нам обоим, вероятно, ясно, что он отстал от времени. Да он — просто явление со своим старомодным консерватизмом! Его проповеди в области этики я принимаю, мы давно к ним привыкли, и Роберт Давид уже не станет другим. Но его поэтика попросту устарела…

Камилл уставился на новую прическу Руженки — на сей раз она была с девической челкой. Конечно, Руженка модернистка, вопреки ее обязанности придерживаться официальной линии, зато она — обеими руками за эксперимент, за полемику с реализмом, только не решается сказать мне это открыто, вот и прячется за гладкими фразами. А когда-то хвасталась: мы — издательство писателей, молодых не столько возрастом, сколько душой, образом мыслей, взглядом на жизнь…

— Проза, Камилл, развивается нынче в другом направлении. Если, вступая в литературу, отходишь на полсотни лет назад — никуда не придешь. Не принимай это как назидание — ты автор, а я, в конце концов, всего лишь редактор, так сказать, глупая баба, сама не пишет, потому что не умеет. Но все же твое произведение не кажется мне созвучным современному ощущению жизни.

Камилл невольно вздохнул, невидящим взглядом посмотрел в окно.

— О твоем личном ощущении жизни я дискутировать не хочу, быть может, ты изобразил его вполне; однако литература предъявляет более высокие требования, литературное произведение оправданно тогда, когда оно несет в себе что-то сильное, а главное — новое…

«Новаторское», думала ты сказать, да боишься этого слова, не правда ли? Не хочешь поучать меня, но каждая твоя фраза — поучение, вдобавок сопровождаемое как бы пощечиной. Когда-то я принес сюда вещицу, новую по форме, и меня вышвырнули — быть может, тогда я сел в этот литературный поезд тремя десятками лет раньше, чем следовало? Попаду ли я вообще когда-нибудь в нужный период?

Красивые, укоризненно-дружеские слова слетают с губ, подкрашенных модной светлой помадой, а ты не в силах отогнать ощущение: за этой деликатно-отрицательной критикой скрывается другое, то, что перечеркивает непредвзятость, объективность ее суждения.

А Руженка меж тем автоматически переворачивала страницы рукописи.

— …Тут много лирики, допустим, не скроешь, что начинал ты как поэт. При этом ты ссылаешься на поэзию будней, но извини меня за откровенность — мы ведь знаем друг друга четверть века, — мне кажется: тут скорее ее противоположность. Если даже мы найдем для этого самую подходящую полочку в литературоведении — реализм, натурализм, веризм или что там еще, — то, увы, все равно твое произведение останется работой, ничем не выделяющейся в современном литературном потоке, оно не будет вкладом — в том числе и для тебя самого, Камилл. Я знаю, не совсем твоя вина, что ты вступаешь в литературу с изрядным опозданием, после того, как уже немало написал. Но первый шаг имеет право быть неудачным, только если он смелый. А какие надежды может возлагать критика на молодого писателя, который проявляет столько конформизма?

— Иными словами, если перевести на менее дипломатический язык, ты швыряешь, мне эту рукопись в голову…

— Я этого не сказала. Из каждой — почти из каждой— вещи можно что-то сделать, если автор сумеет оценить добрые советы и если ты не из числа тех обидчивых писателей, которые не считаются ни с чьим мнением, кроме своего, а если и считаются с чужими отзывами, так только с благоприятными. Впрочем, как и везде, наша редакция обычно требует двух рецензий.

— И ты уже получила их?

— Еще нет.

— А что, если суждения рецензентов разойдутся с твоим — в мою пользу? Или ты заранее знаешь, что не разойдутся?

— Позволь, за кого ты меня принимаешь?!

— Извини, Руженка.

Атмосфера моментально охладилась на десять градусов. Ох, не следовало мне срываться, этим я только оттолкнул Руженку! Но ведь и у писателей нервы тоже есть… Удивительно ли — после стольких лет неудач, причем без моей вины? Конечно, она не обязана показывать мне рецензии и имеет полное право устно передать мне их общий смысл, причем вполне может так повернуть этот самый смысл, как ей понравится. Скорее всего, она этого не сделает, но как ни кинь, я все равно безоружен.

Краска возмущения медленно стекала с горла Руженки под деревянные бусы, закрывающие довольно глубокое декольте.

— А что ты теперь поделываешь? — повернула она разговор на другое, только бы нарушить тягостное молчание. — Полагаю, ты где-то работаешь?

Отчужденный, равнодушный тон, вопрос по внутреннему принуждению. Ее женский интерес ко мне, столько лет скрываемый и все же явный, сегодня, пожалуй, умер окончательно. Могу теперь вздохнуть с облегчением? Но, как бывает часто, избавишься от одного — испортишь другое…

— Я редактор заводской газеты. Содержание выдающееся: сколько новых ударных бригад, как лучше использовать передвижные контейнеры и так далее. Выходит раз в две недели. Отличается высоким художественным уровнем, существует милостью Гидростройтреста национальное предприятие. Если б не Гейниц, не знал бы, чем заработать на жизнь. Во всяком случае, как оказалось, не литературой.

Руженка, видимо, уже справилась с чувством обиды на его выпад.

— Так что мы с тобой коллеги, хотя бы по названию. — К этим словам она подмешала капельку иронии. — Стало быть, в Гейнице все же заговорила совесть.

— Не понял.

— Говоришь, на эту работу тебя устроил Гонза? А я считаю это как бы пластырем, компенсацией за то, что он когда-то подставил тебе подножку.

— О чем ты?

— Неужто и впрямь не знаешь?

— Чего?

В тоне Руженки зазвучала язвительность.

— Вероятно, это как с супружеской неверностью: все воробьи на крыше о ней чирикают, а муж узнает последним. Да ведь первое твое изгнание из университета — на совести Гейница! Крчме он обещал похлопотать о тебе, а потом раздумал и позвонил брату, чтоб тебя просто «вычистили» за социальное происхождение.

— Ты это выдумала… — Ошеломленный, Камилл едва мог говорить.

— Хорошего же ты мнения обо мне! Не кажется ли тебе, что такая выдумка была бы несколько… безнравственной?

Шок, хотя и ослабленный десятилетней давностью. И все же: какой жизненный путь открылся бы передо мной, если б не то печальное, недостойное дело? Один за всех… Что же теперь? Бросить ему под ноги эту редакторскую должность, предоставленную во искупление греха? Но где еще я найду такую работу, которая оставляла бы мне достаточно времени для того, чтобы писать? Личная гордость постепенно перестает быть нашим достоянием: скорее всего, промолчу, радуясь, что есть у меня хоть какая-то плата за труд, который я делаю левой рукой. Говорят, дерево надо гнуть, пока оно молодо. Относится ли это и к человеческому хребту? Да полно, молод ли я еще? Иной раз — особенно после очередных неудач — я кажусь себе древним, как черепаха…

— До свидания, Руженка.

Проводила его до двери — у нее явно было еще что на сердце.

— Послушай, Камилл, — начала она, глядя в сторону. — Разве не может твой рассказ обойтись без этого эпизода с нашей лыжной прогулкой в Крконошах?.. Да еще так искаженного не в пользу женского образа?

Камилл искренне удивился:

— Да что ты, Руженка?

И вдруг он страшно устыдился собственной неловкости: воссоздал в рассказе определенную атмосферу, совершенно забыв, что подобный случай был у него с Руженкой! Жаждущая приключений героиня рассказа, синий чулок, в сущности карикатура, этакий эффектный тип, его легко писать, — быть может, я невольно придал этому образу некоторые черты Руженки, но имел-то я в виду вовсе не конкретную Руженку, а известную категорию женщин… Весь рассказ — гротеск, а не реальность; насколько я помню, во время той прогулки мне было весьма не по себе, я в первый (и в последний) раз увидел в Руженке женщину, она мне нравилась, и я поверил, будто она может быть даже желанной. В сущности, смешную-то роль играл я сам — надо это как-то объяснить ей сейчас…

— Но, Руженка, это написано не о тебе и не обо мне! Ведь тогда, парадоксальным образом…

Она не дала ему договорить:

— Конечно, Камилл. Но ты должен был знать, что я так или иначе прочитаю это. Да если б у меня и не было такой возможности, все равно, знаешь… тут, в общем, вопрос писательской этики.

У Камилла пропало желание объяснять дальше. Я жалкий графоман, и нечего об этом говорить. Зато ты теперь не узнаешь того, что, быть может, изменило бы твою жизнь: ведь тогда, в Крконошах, я действительно хотел близости с тобой, и если б не моя… не мой…

Спускаясь по лестнице с рукописью под мышкой, встретил машинистку из секретариата, которая по просьбе Руженки приносила им кофе. Поспешно сунул папку с рукописью под другую руку, словно — бессмысленно! — хотел спрятать ее от машинистки: автор, уносящий отвергнутое произведение…

Добрые советы Руженки. В сущности, ни одного конкретного — только общие слова. Принять их означает написать все заново — и по возможности о чем-нибудь другом.

Он позвонил у знакомой двери.

Крчма глянул на черную папку:

— Неужели новую работу принес? Да ты, брат, плодовит как кролик!

— Не бойтесь, пан профессор, рассказ все тот же, вы его знаете. Правда, в ином качестве: теперь он отвергнут.

— Не пугай: «отвергнут» — слишком определенное слово, на Руженку непохоже…

Камилл рассказал ему о своем посещении издательства.

— Я всегда считал успехом писателя, когда читатели узнают в некоторых персонажах самих себя. Но — горе, когда ответственный редактор не отличается в этом от простых читателей! А вы, пан профессор, выбрали время прочитать мою писанину?

— Вижу, сегодня ты настроил свою виолу на самый жалостный лад. Так что давай лучше сядем. Водки, боровички?

— Самого дешевого рома. Впрочем, откуда вам его взять? Скажите, пан профессор, только честно, не щадите меня: считаете ли вы, что мой рассказ, в том виде, в каком он вам известен, не может пойти?

— Чего мне тебя щадить, этого можешь не опасаться— худшей услуги молодому писателю и не придумаешь. Пойти твой рассказ может, выходят и куда более слабые вещи. Интересный рассказ; но интересен он прежде всего тем, как молодой талантливый прозаик сумел полностью отречься от своего личного, а тем самым и своеобразного взгляда на жизнь.

— Но вы сами всегда понуждали меня к максимальной простоте!

— Извини, это совершенно разные вещи: форма — и свой, особенный угол зрения.

Камилл осушил стопку, Крчма налил ему еще. Нет хуже такой критики, которая касается самой сути произведения: она может раздавить автора, а помочь не в силах.

— Быть может, у тебя в этом рассказе уйма личного, Камилл. Но даже если я описал то, что со мной случилось в самом деле, это еще не значит, что я правдив в литературном смысле. Здесь не хватает именно той авторской позиции, которая преобразует голую действительность так, чтобы художественный образ стал правдивее самой правды. Не пиши пережитое в действительности — пиши вымысел, подкрепленный твоим жизненным опытом!

В том-то и камень преткновения, пан профессор, мелькнуло в голове Камилла: я писал не о пережитом событии, я брал именно вымысел, опирающийся на опыт жизни… Но послушаем дальше:

— Литература, настоящая-то, начинается там, где тебе удалось правду жизни поднять на качественно более высокий уровень — правды художественного образа…

Через открытое окно вливался ароматный весенний воздух раннего вечера, принося с собой мелодичные жалобные звуки песни малиновки. Откуда она взялась в Праге, хотя бы и в квартале вилл, эта птаха дремучих лесов? И может, поет она вполне весело, только моя «художественная правда» преобразила ее пение, подняв на качественно более высокий уровень, придала ему трагический тон, созвучный моему положению?

— Ко всему тому, что вы, пан профессор, стараетесь вбить мне в башку, необходимо еще то, чего в башку вбить нельзя: талант. Нет ли у вас печки?

— У нас центральное отопление. А что?

— Да сжечь бы оба экземпляра!

— Притормози, Камилл! — рассердился Крчма. — А за советом ступай тогда к тому, кто подобострастно и неискренне помажет тебе медом по губам…

Третья стопка водки. Первые признаки знакомого состояния, когда ты словно отодвигаешься от всего того, что тебя так неумолимо жжет. После долгого перерыва снова нашел я дорогу к этому человеку, чтобы напороться на его прежнюю беспощадную откровенность. Немножко неприятно оттого, что Роберт Давид, даже после стольких лет, все еще безошибочно читает в наших душах. Во всех — в том числе и в Руженкиной.

— Возможно, дело отчасти в самой Руженке, причин-то у нее этого хватает. А теперь отдохни от своего рассказа и вернись к нему, когда у тебя со временем образуется самокритический взгляд на него. А чтоб не сидеть без дела, советую другое: отряхни пыль с твоей старой вещи из жизни пограничья, очисть ее от слишком большой дозы психоанализа и предложи другому издательству.

С тех пор как Ивонна с Моникой выехали (какое облегчение для Мариана!), детская комната превратилась в импровизированную киностудию. Раз уж не суждено в ней жить нашему собственному ребенку, пускай здесь, по крайней мере, родится фильм таких зрителей, каким было бы наше дитя — если бы оно было.

Мишь повесила на стенку одну из больших, собственноручно расписанных декораций для фона; смастерила по собственному сценарию куклу с туловищем и конечностями на гибких проволочках — долговязого увальня Мартинека, который по неловкости своей все путает и портит, а по мягкосердечию и добрым замыслам всем помогать попадает в отчаянные положения. Но добро всегда побеждает зло, и все кончается хорошо.

Подсветить сбоку, поставить на выдержку, проверить кадр — щелк! Чуть подвинуть руку с молотком — щелк! Десятки фаз, прежде чем Мартинек вместо гвоздя ударит по своему пальцу и подскочит от боли. Ах, если б работать в цвете! Тогда Мартинек мог бы, к примеру, покраснеть от стыда! А так, при этой медленной, кропотливой работе, приходится ограничиваться только эффектами света и тени.

Зато необходимость заменять мимику движением, выражать реакции Мартинека одними жестами — это волнует, и работа над мультипликационным фильмом увлекает все больше и больше; станет ли эта работа равноценной той профессии, которую Мишь начала было осваивать ради Мариана и ради него же бросила?

На рабочем столе зазвонил телефон. Наверное, Ивонна; у нее перерыв, и ей хочется поболтать. Пока жила здесь, помогала «оживлять» Мартинека, его собаку Бундаша и прочих партнеров; болтали с ней часами, хохотали до боли в животе; будь благословенно упрямое стремление Роберта Давида вернуть Ивонну туда, где ее место, — домой, в Прагу!

Но вместо голоса Ивонны в трубке послышался баритон здоровяка Пирка: по дороге на работу ему вдруг захотелось заглянуть к Крчме, и он нашел его в состоянии душевного потрясения — пани Шарлотту увезла «скорая». В помрачении рассудка она отравилась целым флакончиком снотворного…

— А у меня в диспетчерской ночное дежурство, я не мог побыть с ним. Не оставляй его одного! Он грызет себя, что не устерег жену. Если он когда действительно нуждался в тебе, то именно сейчас…

Мишь поспешно накинула пальто и выбежала из дому. Нетерпеливо топталась на остановке: трамвая нет как нет. Поймала такси, но только села — спохватилась: в кармане одна мелочь.

— К Институту гематологии! — изменила она первоначальное направление.

У Мариана сегодня, правда, ученый совет, который затягивается порой до глубокой ночи, но когда такое серьезное дело…

На длинном темном фасаде светились только три-четыре окна.

— Ученый совет уже кончился? Швейцар удивленно покачал головой:

— Да нынче никакого совета не было!

Мишь нервно рылась в своей сумочке. Сегодня как на грех дежурит самый педантичный из трех швейцаров, он должен записать ее в книгу посетителей, указав номер паспорта, хотя отлично ее знает. Мог бы и опустить эти формальности для жены доцента, одного из руководителей института!

Над дверью Марианова кабинета горела надпись «Не входить!» — такие бывают на лабораториях, где работают с ядовитыми веществами. Но лаборатория Мариана — Мишь помнит — находится несколькими дверями дальше по коридору. Усмехнулась про себя, чуть приподняв уголки губ: растет наш Мариан, такие же надписи заводят себе чересчур важничающие директора предприятий.

Постучала. Тишина.

Стукнула погромче. Вышел, что ли? А красная надпись все горит, в тишине коридора где-то глухо забормотал холодильник.

Взялась за ручку — заперто. Ушел домой? Но был же свет в его окне! В спешке Мишь не обратила внимания, стоит ли на площадке перед институтом машина Мариана. Впрочем, швейцар заметил бы, если б он ушел.

Наконец шаги, повернулся ключ — Мариан в белом халате. На его лице удивленно-недовольная гримаса мгновенно сменилась выражением человека, застигнутого врасплох.

С кушетки поднялся еще кто-то в белом халате.

— Познакомьтесь: доктор Хароусова — моя супруга. Несколько секунд обоюдного смятения.

— Я, наверное, помешала тебе, Мариан, но я еду к Крчме и думаю, тебе надо ехать со мной. — Она коротко объяснила, что случилось.

Побледнев, Мариан сбросил халат, с плечиков в шкафу снял свой пиджак.

— Ну, а я прощаюсь… Рада была познакомиться с вами, — проговорила Люция Хароусова.

Я тоже… Но вслух Мишь сказала только:

— До свиданья.

Стук каблучков Люции стих в коридоре. Мариан без надобности ровнял какие-то бумаги, потом никак не мог найти ключ, наконец, выйдя в коридор, запер дверь. Рассеянно глянул вверх, опять отпер, надавил на столе какую-то кнопку — надпись над дверью погасла. К чему это теперь.

— Кажется, ученого совета не было, — проговорила Мишь после того, как Мариан уплатил за такси и подогнал к подъезду свою машину.

— Отменили.

Машину он вел рискованно — Мариан хороший водитель, но сегодня он тормозил слишком круто и слишком резко прибавлял газ.

— А швейцар сказал, что совета и не должно было быть.

Мариан облизал губы, он смотрел прямо вперед.

— Ну, если ты считаешь швейцара достаточно компетентным.

Давно вспыхнул желтый свет, а Мариан словно не видел. Светофор переключили — Мариан выскочил на перекресток, еще больше поддав скорости.

— Мы проехали на красный, — сказала Мишь. Он не ответил.

Мостовая блестела — недавно прошел дождь, неоновые огни убегали назад, их отражения множились в лужах.

— Я думала, доктор Хароусова работает в районной поликлинике.

Мерварт только что принял ее в институт.

— Врача-практика?

— Она давно стремится в науку. Впрочем, у нас она начнет с азов.

Лаконичный, по-деловому информативный тон. С каждым ответом Мариан как бы плотнее замыкался в оборонительном панцире холода. Другой мужчина, пожалуй, сам начал бы неловко объяснять, искать какой-нибудь способ по-хорошему замять дело — но Мариан… Или его поведение — часть плана, заранее выработанного на будущее, близкое или более-отдаленное? А мне как поступить в этой ситуации — покорно молчать и только бояться, как бы не задеть его очередным вопросом? А ведь на этот очередной вопрос напрашивался бы ответ: «Я показывал ей оборудование и лабораторию, потому и надели белые халаты». И на все дальнейшие вопросы нашлись бы ответы: надпись над дверью просто забыл погасить; работал с раннего утра как вол, вот и прилег отдохнуть минут на двадцать; дверь запер в рассеянности…

Только я-то не собираюсь настырными вопросами унижать себя и его. Какой в них смысл, когда решается главное, быть может, сама судьба!

Когда-то он считал ложь ниже своего достоинства. Начало конца?

«Познакомился на симпозиуме», — вернувшись тогда из Женевы, мимоходом упомянул он о Хароусовой.

А в последнее время все чаще возвращается с работы поздно. Дел наваливается все больше, опыты все более продолжительны, их не прервешь, день на дворе или вечер. Но какие опыты? Ведь сейчас — Мариан сам сказал — они работают не над новым препаратом, а над методом комбинированного лечения — цитоксин в сочетании с лучевой терапией, с кортикоидами…

Интересная женщина. Спортивный, активный, целеустремленный тип. Моложе меня лет на десять. Перспективный молодой ученый, над которым Мариан, без сомнения, уже взял патронат. А какой молодой шеф станет требовать от красивой женщины прежде всего научных достижений? Мерварт говорит: тот институт, в лабораториях которого стоят цветы, добивается куда лучших результатов, чем тот, где на пыльном подоконнике валяется картофелина с воткнутым в нее старым скальпелем. И тем не менее вряд ли Мерварт по собственной инициативе допустил бы в институт такое украшение…

Дочь академика. А я — недоучившаяся дочь полкового лекаря. Этот лекарь, правда, когда-то помог Мариану пройти переосвидетельствование, в результате чего тот не потерял два столь ценных для него года. В чем-то поможет ему, в случае надобности, академик Хароус?

Крчму они нашли в полном упадке духа; под провалившимися глазами темные круги — он будто постарел разом на пять лет. Крчма не любил носить галстуки, только на уроки в школе заставлял себя их повязывать, признался как-то, что они его душат, хотя рубашки покупает на два номера больше. Сейчас он был в черном костюме, какой надевал только на встречи в «Астории», да еще в последний день учебного года, когда раздавали табели. Теперь вместо домашней ковбойки на нем была белая рубашка с темным галстуком.

Крчма забыл — что было для него совсем уж необычно — предложить угощение. И он не сел рядом с Мишью и Марианом — все ходил по кабинету, его борцовская грудь словно уменьшилась в объеме, торжественный черный костюм казался ему великоват. Потом он открыл дверь в соседнюю комнату: там зашторенные окна, на комоде, на кружевной салфеточке букет роз и большая фотография в рамке, портрет восемнадцатилетнего юноши, черты которого ничем не напоминали Крчму. По бокам почти догоревшие, теперь погашенные свечи, воск растекся по подсвечникам мейссенского фарфора. Весь уголок производил впечатление какого-то домашнего алтаря.

— Сегодня годовщина гибели моего пасынка, — проговорил Крчма, и это был не его голос. — В этот день Шарлотта всегда запиралась у себя, желая проводить время в уединении, не готовила, даже отказывалась ходить со мной пообедать в ресторане. И время не сглаживало ее воспоминаний. Напротив, в последнее время она все больше жила мыслями о Гинеке. Сегодня в полдень сказала мне, чтоб я оставил ее одну, у нее, мол, сильно болит голова. Под вечер я заглянул к ней в спальню, и мне показалось, она спокойно спит. В полутьме не заметил пустой флакончик из-под снотворного. И не понял, что Шарлотта уже мертва… — голос его сорвался.

Наконец он сел в кресло к курительному столику.

— Приготовь нам немножко кофе, Мишь, будь так добра.

В иное время такого добавления не было бы.

После кофе она заставила Крчму выкурить сигару — ей казалось, ему еще нужно успокоиться. В этом же нуждаюсь и я — сегодня вдвойне драматический день.

— В последнее время Шарлотта искала прибежище в религии, ударилась в мистику, спорить с ней было бесполезно. Она все больше поддавалась мысли о том, что жизнь — лишь некая промежуточная стадия. Мы только проходим через нее по дороге от неведомого к непостижимому; жизнь — краткий отрезок долгого пути к познанию подлинного смысла нашего бытия, и мы обретем этот смысл где-то в ином — не в этом бессмысленном, сумасшедшем и скверном мире. Так она однажды сказала, и ее потусторонний взгляд смотрел на меня словно из другого измерения. Мы входим в жизнь без боли и без страха перед этой кардинальной переменой — зачем же ужасаться тому, что просто через другие врата выйдем снова туда, где давно уже когда-то были, частью чего — неприметной, но неотделимой — является наша душа?

Крчма курил, а взглядом все тянулся к открытой двери комнаты, где умерла Шарлотта, — он словно чувствовал себя виноватым и просил у нее прощения, что открывает своим друзьям то, что должно было остаться тайной.

— Она страдала за прошлое и портила себе будущее только потому, что не умела ужиться в настоящем — в сущности, она даже презирала его. Я должен был лучше оберегать ее именно сегодня, в критический день… Но, может быть, она ушла хотя бы в надежде, что подлинная, радостная жизнь — впереди, где она встретится с тем, кого единственно любила по-настоящему…

Мишь и Мариан не прерывали его участливым поддакиванием. Мишь понимала — сегодня Крчме необходимо выговориться.

— Могло показаться, что Шарлотта, с ее больной душой, несчастна, но что мы знаем, в чем больше счастья для человека: в неизбежной и ограниченной реальности или в безбрежном мире его воображения?

Ну, это кому как… Мишь подняла глаза на Мариана, но тот уклонился от ее взгляда. Даже самому утешительному воображению не избавить меня от «ограниченной реальности» моей сегодняшней поездки в Институт гематологии…

Крчма резко загасил сигару в пепельнице, плечи его опустились, он весь как-то поник.

— Да нет, все совсем не так, как я пытаюсь вам доказывать — вам, а главное себе! — заговорил он глухим, упавшим голосом. — Именно я, я больше всего виноват в судьбе Шарлотты. Вместо того чтоб хоть немножко постараться понять ее, приложить усилия к тому, чтобы вывести ее из замкнутого круга черных фантазий, я уходил в свою работу, оставлял ее на произвол депрессии… Проповедовал вам о нравственной обязанности помогать ближнему в беде, прежде всего в беде душевной, — а сам даже не попытался протянуть руку помощи собственной жене, в глубине души трусливо ждал освобождения… Вы имеете полное право не верить мне и во всем другом, это было бы равно тому, что принимать за чистую монету фарисейские проповеди какого-нибудь святоши-иезуита…

У Миши на секунду перехватило дыхание. Эти слова Крчмы ей вдруг показались предательством. А Шарлотта… Да это просто ее последняя злобная выходка — отнять у Крчмы уверенность в его нравственных принципах именно тогда, когда они так мне нужны! Но тут же Мишь себя одернула: до чего же я эгоистка, если думаю сейчас о себе! Надо же подбодрить его хоть словечком! Но ей вдруг почему-то жалко стало всех — и мертвую Шарлотту, и Крчму, а главное и больше всех — себя… Она тихонько заплакала.

Мариан удивленно посмотрел на нее, нахмурился — видно, дошло до него хоть что-то!

— Не вините себя, пан профессор, — нехотя вымолвил он. — Сегодня вы имеете право на депрессию, но нашей веры в вас вы все равно не поколеблете. И если мы когда-нибудь окажемся в положении, похожем на нравственное распутье, — то всегда именно к вам, пускай мысленно, но обратимся за советом, — добавил он, однако словам его не хватало убедительности.

— Спасибо, друзья, — говорил Крчма часом позже, уже прощаясь с ними в прихожей. — Это хорошо, это ободряет, если можешь в старости рассчитывать, что дети твои придут в тот самый час, когда очень тяжело остаться одному. Ты узнала Шарлотту с недоброй стороны, — обернулся он к Миши, — но прости ей, в чем она тебя обидела. Жила она на этой земле для скепсиса и печали — а ты живи для радости и счастья…

Мишь крепко стиснула ему руку. Редко вы ошибались, Роберт Давид, но знали бы вы, как ошиблись сегодня.

И по дороге домой она вздрогнула от душевного холода, который предстояло ей испытать в грустном одиночестве рядом с Марианом.

Тайцнер, пожалуй, малость переборщил, подумала Руженка: на торжественный вечер по случаю вручения ежегодных премий издательства он пригласил не только премированных авторов, но вообще всех, чьи перспективные рукописи лежат у нас! Может, думал таким образом подхлестнуть остальных — каждый главный редактор стремится к тому, чтобы в его издательстве выходили лучшие книги. Да, но если к толпе авторов прибавить еще и официальных гостей, то есть партийных руководителей, представителей других издательств, разных прочих учреждений, не говоря о своих сотрудниках, то все три помещения, отданные под торжество, лопнут по швам!

Пирк, со своей скрипочкой под мышкой, с трудом пробился к Руженке через этот шумный хаос.

— На что ты меня подбила, милочка, да я в этой свалке смычком взмахнуть не смогу, что кому-нибудь глаз не выколоть! Все равно что играть в тесной кладовке…

— Если это намек на столы изобилия, то их черед после программы.

Нанятые официанты разнесли аперитив. Тайцнер приветствовал гостей в своей простецкой шумной манере, он картавил, часто оговаривался и поправлялся, но аплодировали ему куда сердечнее, чем известному литературоведу, который сделал суховатый анализ премированных книг.

Руженка развлекалась наблюдениями за некоторыми из гостей, чьи интересы устремлялись совсем в другом направлении: пока литературовед держал речь, они незаметно подбирались поближе к накрытым столам, заранее намечая себе блюда, возле которых стоило задержаться, когда попросят «слегка подкрепиться». (Такие гости первым долгом потихоньку прячут в карманы все еще редкие фрукты, бананы, а насытившись изысканными лакомствами, аперитивом, отборным вином, незаметно исчезают.)

В художественной части Пирк в сопровождении пианиста с чувством, уверенно исполнил свою неизменную «Крейцерову сонату», после чего директор издательства приступил к вручению премий. Аплодисменты, улыбки, праздничная взволнованность награжденных; среди лиц на заднем плане, плоских при внезапной вспышке магния, Руженка вдруг, к своему удивлению, углядела лицо Камилла. Кто его пригласил — и зачем?.. Она протолкалась к нему.

— Прости, Руженка, я и понятия не имел, что у вас нынче такое торжество… Пришел к тебе, а какая-то девица из секретариата чуть ли не силком приволокла меня сюда. Но я уже ухожу.

— Чепуха, Камилл, зачем уходить, раз ты уже здесь?

— Но я не приглашен…

— Ну и что? Разве ты не наш… потенциальный автор? Ох, эта знакомая, чуть ироничная, чуть скорбная усмешка Камилла!

— Пойми, мне здесь не очень-то по себе… Она схватила его за рукав.

— Одним словом, я тебя не отпускаю. Пусть ради Пир-ка, ему приятно будет увидеть хоть одну знакомую физиономию, а то, по-моему, он не очень свободно тут себя чувствует со своим Крейцером.

Руженка притащила Камилла к своему столику, туда же протиснулся и Пирк.

— Здорово, старина! — бодро хлопнул он Камилла по спине. — Веришь ли, я в этом гвалте прослушал, что и тебе дали медальку! Так что прости — и поздравляю… Да чего ты все пинаешь меня в щиколотку? — накинулся он на Руженку. — Скрипачу нога, правда, не так уже нужна, зато железнодорожнику…

Его прервал звучный голос — в передней части зала актер Городских театров начал читать стихи из премированных сборников. Недотепа этот Пирк — что касается светской интуиции, он уж видно всегда будет напоминать слона в посудной лавке… Камилл сидел теперь потупившись, и краска медленно сходила с его похудевших щек.

Наконец «культурная программа» закончилась, гости с чувством облегчения повалили к столам.

— Приступайте, господа! — кинула Руженка своим одноклассникам.

— Отчего же — бродячих музыкантов тоже обычно кормят! — охотно поднялся Пирк.

Камилл категорически отказался.

— Я бы хотел объяснить, зачем я пришел, — воспользовавшись тем, что остался с Руженкой наедине, заговорил он. — Хотел извиниться перед тобой за то, что включил в свой рассказ тот крконошский эпизод. С того дня, как ты вернула мне рукопись, меня это здорово грызло, я не предполагал, что это может так тебя задеть. Но вот прошло какое-то время, и я понял — ты была права…

— Оставь, Камилл, если б ты об этом не заговорил, я бы и не вспомнила. (Неправда, такие вещи я неспособна забыть, как бы ни старалась!) Не убегай без меня! — Она отошла, но вскоре вернулась с двумя бокалами вина. — Давай запьем это дело, ладно?

К их столику подошел стройный молодой человек, поклонился, поцеловал Руженке руку, преподнес букет чайных роз.

— Если бы не вы, пани редактор, у меня сегодня не было бы повода надевать праздничный костюм…

Руженка пригласила его присесть, познакомила с Камиллом, попросила официанта принести вазу.

— Ваши слова чрезвычайно лестны, однако из всего букета я заслужила разве что половину одной розочки да два шипа — последние за те мучения, которые, редактируй, я невольно причинила вам. В остальном вся заслуга — ваша, и только ваша.

— Вы меня не разубедите. Говорят, правда, что автор сам себе лучший критик, но именно поэтому он лучше всех знает, без чьей помощи ему не дотянуть бы вещь до успешного завершения.

Руженка расправила в вазе букет — он заслонил от нее лицо Камилла, на котором словно отразилась желтизна роз. О, сладость мелких триумфов! Если уж ты, приятель, столь неудачно (для меня-то — удачно!) попал сюда сегодня, придется тебе испить и ту капельку полыни, которую все эти люди невольно подмешивают в твое вино…

Тайцнер, как хозяин празднества, обходил гостей — видно, старался наверстать то, что упустил, задержавшись для обязательных бесед с официальными лицами. Теперь он, как подкошенный, плюхнулся на освободившийся после Пирка стул.

— Вижу, не вымерли еще рыцари даже среди писательской братии! — Он пригнул одну из роз к своему массивному носу; молодой человек, подаривший цветы, подобострастно улыбнулся знаменитой грубоватой сердечности Тайцнера, который отчасти на ней строил популярность издательства, приняв манеру этакого грубияна трактирщика. Только теперь он заметил Камилла и даже, кажется, не вспомнил, что тот вовсе не приглашен.

— Так когда же вы напишете что-нибудь для нас, елки-палки, чтобы мы могли и вам сунуть эти десять кусков в конверте? — с этими словами Тайцнер опустил тяжелую лапу на плечо Камилла, которое заметно подалось книзу.

За стойкой оживленно наполнялись и опускались бокалы, в зале становилось все суматошнее, децибелы нарастали. За соседний свободный столик уселся заместитель министра в компании с двумя старыми прославленными писателями. Увидел Руженку.

— О, солнце этого дома, уделите и нам ненадолго вашу благосклонность!

Пускай эти лестные слова вполне в духе торжества, отказаться я не могу, и мои собеседники поймут и извинят меня. Молодой автор, подаривший цветы, откланялся; Камилл остался наедине с Тайцнером.

— Можно спросить, каковы в вашем издательстве правила прохождения рукописей? — расслышала Руженка уже от соседнего стола негромкий вопрос Камилла.

— Тут никаких секретов нет, спрашивайте! — громыхнул Тайцнер.

— Вы, как главный редактор, читаете все?

Очень непросто одним ухом выслушивать речи трех важных персон, да еще реагировать на них, навострив другое к соседнему столику, а там назревает беда…

— Что вы, уважаемый, разве мне справиться! А на что у меня куча редакторов? — слышит Руженка рокочущий баритон Тайцнера. — Вот то, что идет в печать, — это я, конечно, читаю.

— А больше ничего?

— Еще некоторые спорные рукописи. Бывает, приходится возвращать их авторам, которые нам нужны; на издательском редсовете половина за, половина против, а мне это разгребать… Обожаю такие ситуации, как блох под рубашкой…

Если б можно было хотя бы пнуть шефа ногой под столом, как Пирка! Да только сейчас это уже не поможет…

— …Да, да, товарищ замминистра, я вас слушаю. Спасибо. Ваше здоровье, и чтоб вы по-прежнему хорошо к нам относились!

Который это уже бокал? А ведь эти трое не потерпят, чтобы я смошенничала…

— …Вы спросили, когда я что-нибудь напишу для вас, — улавливает Руженка негромкие слова Камилла. — Я уже так и сделал. Только эта моя работа вас, видимо, не заинтересовала. Понимаю, у вас слишком много дела, и вы не можете все помнить.

— Лучше не напоминайте мне про ваших дочерей Лота, это не пройдет. — Тайцнер снял два бокала вина с подноса проходившего мимо официанта, один поставил перед Камиллом.

— Да нет, я имею в виду мой рассказ из современной жизни.

— Какой такой рассказ?

— «Ночь полярного сияния».

— Да вы о чем, моло… пардон, пан Герольд? Первый раз слышу такой эффектный заголовок!

Ну, вот оно и всплыло. Голову отвернуть этой девчонке, которая притащила Камилла сюда, вместо того чтоб наладить его восвояси!

— …Конечно, товарищ замминистра, вещь Кайзлара действительно хороша и поднимает принципиальные вопросы. Но решающее значение будет иметь его следующая книга: если и она получится удачной, тогда он на коне…

— …Что за беспорядки, Руженка, — ты вернула пану Герольду какую-то рукопись? Извини, товарищ замминистра, что я через твое плечо решаю наши издательские дела…

— Не подумай, Руженка, что я на тебя нажаловался, такого понятия нет в моем словаре, т- сказал Камилл несколько высокомерно; ему было сильно не по себе, в глазах смятение — еще бы, шишка из министерства, один народный да один заслуженный писатель — подобает ли им выслушивать мизерные проблемы какого-то начинающего, да еще даже и не приглашенного…

А ведь это твое извиняющееся выражение, Камилл, мне на руку!

— Да там, товарищ главный редактор, у меня были только некоторые замечания, речь шла о доработке. Но не будем сейчас докучать всем этим нашим дорогим гостям…

Опять бокалы подняты — нет ли у меня за спиной кадки с олеандром, куда иной раз можно незаметно выплеснуть содержимое… Могли бы понять, что я всего лишь слабая женщина, и в круг моих обязанностей вовсе не входит доводить себя до такого состояния, чтоб голова шла кругом, словно я на карусели! Не говоря о том, что завтра рабочий день; и уж достанется мне на орехи от Тайцнера…

Пирк. Наконец-то! Этот человек и не подозревает, что судьба возложила на него роль спасителя — ив малом, и в большом… с тех самых пор, как он снял с недоступной скалы полузамерзшего Гейница…

Пирк опустился на стул около Камилла.

— Каждый считает своим долгом, коль скоро у нас социализм, пить за здоровье музыканта, будто раньше он был вечно гонимый цыганский скрипач, — пожаловался он Камиллу несколько кокетливым тоном. — Таких порций и ломовая лошадь не выдержит!

Высказывание Пирка заинтересовало соседний стол — там все замолчали.

— Мой бывший соученик, инженер Пирк, — представила его Руженка заместителю министра и обоим знаменитым писателям.

— Вы прекрасно играли, — заметил замминистра,

— Скуль! — Пирк машинально поднял бокал высоко над головой. — Однако пора мне восвояси, а то, может, за это время как раз увеличилось мое семейство. Но если и в третий раз будет девчонка, я уступлю ее Гейницу, — он доверительно наклонился к Камиллу. — А то у него своих ни одной, а хочет страшно, сам же втихаря ревнует того парнишку, который у него от Герольда… нет, не так — это Павла имела от Герольда, то есть, значит, от тебя, приятель… Ну, оставайтесь все в любви и радости, друзья! — Пирк поднялся. — Где мой Страдивари из Седлчан?

Встал и развеселившийся заместитель министра — ему надо было о чем-то переговорить с Тайцнером. Руженка пересела обратно к Камиллу.

Половина гостей разошлась, однако у стойки с прежней живостью наполнялись бокалы; сигаретный дым, местами слишком громкий говор, взрывы смеха — несколько чопорное начало давно уступило духу сердечности. К столу Руженки то и дело подходили авторы — выпить за ее здоровье, галантно поцеловать руку. Она краем глаза наблюдала за Камиллом: ага, ты и знать не знаешь, а ведь это все больше те, чьи рукописи у меня! Расспрашивая Тайцнера, ты поставил меня в неловкое положение, так теперь хорошенько смотри, как тут все лебезят перед той, которую когда-то не замечали в классе, о которой говорили со скрытой снисходительностью: ах, эта вечно краснеющая дурочка не пойдет далеко! И почему у тебя такой унылый вид, когда я улыбаюсь тебе как можно приветливее? По-дружески понимаю, каково тебе видеть общество, в которое ты тщетно пытаешься войти: литераторы куда моложе тебя, а уже отмечены успехом, и завтра об этом из газет узнает широкая общественность…

Камилл собрался было распрощаться, когда к нему подсела хорошенькая девушка. Руженка, не снимая улыбки, критически оценила ее взглядом: да ты, милая, уже малость перебрала, твоя норма, поди, не так уж высока… Но молодая писательница смотрела только на Камилла.

— Подумайте, мне даже не сообщили, в чем дело, — просто написали, чтоб я приехала в Прагу на дружескую встречу по случаю вручения премий! Можете представить, как я была поражена, когда уже здесь узнала, что мою вещичку признали лучшей из первых публикаций молодых! Первая моя книжечка — и сразу премия!

— Позвольте вас поздравить… и поднять бокал за то, чтоб и все, что вы напишете впредь, было удостоено премий!

— Мне очень приятно слышать это именно от вас. Я так рада! Но я не надоедаю вам, пан редактор?

— Видите ли, я не…

— Пан Герольд не наш редактор, — подхватила Руженка. — Зато ему всегда везло у женщин: будьте осторожны, он опасный человек!

— О, простите, я думала, это столик для редакторов… Я сгораю от стыда! Может быть, вы член жюри?

— Нет. Если хотите знать правду, мне вообще здесь не место, я попал сюда случайно. И уже ухожу. — Он встал.

— Но вы все-таки выпьете со мной на посошок. Чтоб я знала, что вы не сердитесь, ладно? — молодая писательница потащила его за руку к стойке.

Руженка проводила парочку милой улыбкой. Вот что получается, когда литературному эмбриону выдают премии— но этого добился Тайцнер; стоит ему узнать, что где-то объявилась смазливая пишущая девчонка, как он сейчас видит в ней вторую Пуйманову и на заседаниях жюри рекомендует в таких превосходных степенях, что от рвения очки запотевают! А девчонка уверена, что завоевала Прагу, дурочка деревенская, и что теперь ей только развернуть паруса и под свежим ветром успеха триумфально вплоть в большой, беспорядочный литературный мир! Она и понятия не имеет, как выглядят порой в будничной жизни все эти творцы, как они униженно плачутся в редакциях, что такой маленький тираж обрекает их ребеночка на голодную смерть, или, напротив, угрожают собственным инфарктом, причем иной раз поручают высказать эту угрозу своей агрессивной супруге… Один ищет случая на даровщинку выпить бокал рислинга, другой завидует коллеге до того, что получает язву желудка, третий, отважно галопируя на Пегасе, панически боится своей жены, четвертый, вместо того чтоб написать что-нибудь дельное, обивает пороги высоких инстанций с требованием исправить наконец ошибку и выдвинуть его на Государственную премию…

Будем справедливы: Камилл не принадлежит ни к одной из этих категорий; но не потому ли, что у него пока еще не вышло ни единой книги? Как эта новоиспеченная обладательница грамоты и конверта с деньгами тащила его к стойке! Еще выцыганит у него свидание, собака такая!

О, господи, кажется, я тоже сегодня хлебнула через меру.

Мариан набрал номер гостиничного бюро обслуживания, попросил Ивонну.

— Мишь собирается навестить тебя вечером в твоем «Рице»…

— А мы уже сидим с ней в холле!

— Если ты не против, то через полчасика заявлюсь и я, чтоб умножить ваши ряды.

— Ждем с нетерпением!

Сам не знаю почему, но по какой-то причине предпочитаю сказать это Миши в присутствии Ивонны. Мишь не истеричка, на словах она в любом случае будет сдержанна, но нельзя ручаться за ее внутреннюю реакцию. И не помешает, чтобы под рукой была Ивонна, этот, к счастью, прирожденный прагматик. Не только крах своей карьеры, но и все удары по ее чувствам она принимает по-спортивному и, в сущности, ко всему относится оптимистично…

Усевшись рядом с Мишью и Ивонной в кресло возле курительного столика, Мариан оглядел солидную обстановку гостиничного холла.

— Ну, как же ты поживаешь, Ивонна?

— Неплохо. Некоторые постояльцы, особенно с Запада, настоящие гранды; причем, как ни странно, больше всего те, кому необходимо изображать величие в собственных глазах. Я могла бы жить по-королевски, но в делишки пана шефа бюро обслуживания не вступаю. Как найдут его неприметный альбомчик с телефонами и даже с фотографиями «валютных барышень» — плохо ему придется! Видать, в коммерческом успехе столько магической притягательности, что только независимые и сильные натуры в состоянии вовремя дать задний ход.

Конечно, эти подпольные гешефты меня вовсе не занимают, но всегда невольно стараешься отдалить дело, за которое тебе не очень-то хочется браться…

— Как ведет себя Моника?

— Для второклашки приемлемо. Маменька недавно выговор получила за доченьку: болтала на уроке с соседкой. Учительница велела ей переписать что-то там двадцать раз — в наказание. А Моника заявила, что никак не может этого исполнить: она еще не очень хорошо говорит по-чешски и потому не знает, что значит «наказание»…

В холле началась суета, сидевшие вставали с кресел, в волнении устремлялись к телевизору: первый в мире человек поднялся в космос! Мишь, радостная, вернулась к своим:

— Одна дама сказала — он наверняка сын того русского князя!

В воздухе так и носилось, так и порхало словечко «успех».

— А знаете, ребята, какой успех выпал недавно на мою долю? Конечно, в пределах моих возможностей, — заговорила Ивонна после того, как закончился повтор передачи. — За полчаса до начала программы в бар позвонила наша певица — из больницы: по дороге на работу попала в автомобильную катастрофу, и ей как раз кладут ногу в гипс… Что делать? Дирижер никак не мог найти замену. Тогда я нацепила черный парик, подгримировалась под молодую — и представьте, даже гости, что привыкли видеть меня за столиком дежурной, меня не узнали! И хотя я вышла на сцену без тренировки, без репетиций, скромно скажу: услышала бы меня Эдит Пиаф, пошла бы продавать фиалки на Монмартре! Один идеалист из Вены даже пригласил меня к себе в номер. Еще на ухо шепнул: мол, дежурная тут хорошая, она ничего не скажет…

Робко подошел юный лифтер, наклонился сзади к Ивонне, что-то шепнул ей.

— Ага, мой шеф уже нервничает — надо пойти малость послужить! — Ивонна встала: действительно, в холл ввалилась целая ватага туристов, приехавших автобусом.

Мариан заказал две порции виски.

Труднее всего начать. Только решиться — и бросить кости, а там уж пускай считают очки, и партнер делает ход…

— Нет смысла, Мишь, ходить вокруг да около и притворяться, будто ничего не случилось и все у нас в порядке. Случилось. И лучше я буду говорить с тобой, как мужчина. На женевском симпозиуме пересекла мою дорогу Люция Хароусова. Я не сумел этого предотвратить — и между нами возникли отношения…

Ивонна за своим пультом, улыбаясь, принимала паспорта туристов, с профессиональной выдержкой успокаивала двоих, которые энергично требовали поселить их вместе.

Мишь побледнела — этот ее долгий, безмолвный взгляд хуже потока упреков…

— И что же ты собираешься делать, Мариан?

— Я переживаю кризис, Мишь. Вернее, втянул в кризис нас троих. И надо нам как-то этот кризис разрешить…

Не настолько Мишь нечутка, чтоб не предугадать, к чему все это сведется.

На экране телевизора, куда уже никто не смотрел, шла какая-то передача — сегодня телевизор не выключали совсем: а вдруг будут передавать новые сообщения о первом полете в космос.

Ивонна с приветливой улыбкой выдавала ключи… Насколько легче было бы вести подобный разговор с такой, как она!

В каком-то немецком пособии для лыжников Мариан вычитал термин «Faustenergie»[82]: исполняя последнюю фазу поворота на лыжах, рекомендуется крепче стиснуть лыжную палку… И он украдкой сжал правый кулак.

— Я думаю разрешить кризис, скрывшись на долгое время от Люции. От нее, а тем самым, конечно, и от тебя… — Игра в одни ворота! Жертва тут одна — Мишь! — Быть может, и нам с тобой необходимо какое-то время отдохнуть друг от друга…

У нее задрожали губы, а взгляд — совершенно оправданно— говорил: мне-то от тебя вовсе не нужно отдыхать… И все же по ее бледному лицу мелькнула тень надежды: вероятно, она ожидала худшего — предложения развестись.

Взгляд Мариана скользнул к телевизору. Мы живем в неспокойную, драматическую эпоху, прогресс реализуется только в масштабных, решающих деяниях — это эпоха отважных людей, смелых умов… Вон даже Гагарину пришлось не посчитаться с семьей, с близкими, когда он посвятил себя служению прогрессу. Нет, я не собираюсь сравнивать, но ведь и я в науке добиваюсь того, что на пользу всем, — а кто же из настоящих людей не стремится идти вперед, быть первым?

— В Женеве я познакомился с американским профессором Карпиньским, он теперь приглашает меня в Денвер поработать в его Институте экспериментальной гематологии. Там большой стационар для больных лейкемией, это замечательная возможность приобрести опыт и существенно расширить свой научный горизонт. Мерварт рекомендовал меня на эту стажировку, и я уверен — Академия поддержит.

Стакан виски с содовой нетронутый стоял перед Мишью.

— И долго ты там пробудешь?

— Полагаю, полгода. — Приглашение послано на год, но Миши легче будет перенести, если я как бы потом попрошу продления. И для меня так легче: письменное сообщение через океан избавляет от личных контактов и упреков…

Закон обеспечивает нам равноправие, думала Мишь, но основные дела всегда в руках мужчины, так было и так будет. В том числе и судьба жен… Но вслух она сказала:

— Надо бы тебе перед отъездом зуб запломбировать…

Снова раздался торжественный голос диктора, на экране появилось не очень четкое изображение молодого лица в шлеме космонавта. Перед телевизором опять собрались зрители, однако несколько человек, демонстративно выказывая полную незаинтересованность, остались в креслах: этим было бы куда больше по душе, если б первенство в этой области захватили американцы…

Дневное представление закончилось, Мишь повесила своих кукол — Кашпарека и принцессу — на их крючки в гардеробной, подождала коллегу, которая «водит» колдунью и тетку. Вышли вместе, но духом Мишь была уже дома, сидела над следующим своим сценарием. Недавний успех на республиканском конкурсе любительских фильмов — отличная инъекция вдохновения, захотелось работать дальше. Думала ли Мишь, что ее растяпа Мартинек с первого же раза получит вторую премию за кукольные фильмы? Правда, когда после всех ретушировок и исправлений Мишь прокрутила фильм для Ивонны, эта повидавшая мир подруга местами хохотала до упаду, даже больше, чем Моника, хотя давно была знакома с некоторыми трюками — ведь они возникали отчасти с ее помощью. Это был добрый знак, но Мишь боялась сглазить дело, питая слишком уж дерзкую надежду.

Если б добавить еще специально написанную для фильма музыку и звуковые эффекты, а не один лишь аккомпанемент Пирковой скрипочки, записанный на магнитофон, Мартинек мог бы огрести даже первую премию! Так сказала Ивонна, а она в этом разбирается: малости не хватило, чтоб она сделалась американской кинозвездой, и на ленты с ее участием мы все простаивали бы в длинных очередях у кинотеатра «Светозор». (Впрочем, ирония и ехидство тут вовсе не к месту — в свободное время Ивонна бескорыстно помогала Мартинеку рождаться на свет!)

— А славно сегодня игралось, — с довольным видом сказала Мишь своей коллеге по детской Талии. — Когда в зале сидит тот мальчишечка, который всегда хохочет как сумасшедший и кричит: «Берегись, разбойник сзади!» — и другим детям интереснее. Этого малыша надо бы пускать бесплатно, более того, ему еще приплачивать следует!

— Примерно как и нам, — с горечью улыбнулась дипломированная служительница Талии. — Из-за этих телевизоров дети утратили индивидуальную фантазию, им нужна атмосфера коллективного восприятия, а если нет, то какой-нибудь заводила, который будоражил бы их воображение.

— Тем не менее мне хотелось бы познакомиться с этим заводилой, — сказала Мишь.

— Да вон он, кажется, — коллега указала на мальчика, который, выходя из раздевалки, упорно дергал за рукав абсолютно безучастного отца.

Редко встречающаяся стрижка ежиком у этого отца показалась Миши знакомой… Да это же один из ее прежних товарищей по медицинскому институту!

Он тоже узнал Мишь, несколько слов признательности за ее самоотверженный труд на радость детям, и потом:

— …А что поделывает Мариан?

— Он уже больше полугода работает в Денвере, в тамошнем Институте гематологии.

— Вот совпадение — туда как раз поехала сослуживица моей жены, некая Люция Хароусова, знать бы заранее, могла бы ты послать через нее Мариану свежие пирожки!

У Миши екнуло сердце.

— Это… дочь того академика?

Знакомый кивнул:

— Говорят, папочка устроил ей там стажировку, что ли.

— …Папа, а Кашпарек-то… Кашпарек спрятался от волшебника в колодец, ну папа! — все дергал отца за рукав маленький зритель — до Миши только сейчас дошло, что он повторяет одну и ту же фразу уже в третий раз. Удивительно, как дети по-своему преображают действие — ведь ничего такого в спектакле не было…

Стажировка… И как раз в Денвер…

— Да перестань ты меня дергать, поздоровайся с тетей и скажи, как тебя зовут!

— Добрый день. Я — Йозеф.

— Добрый день, Йозеф. А я — Кашпарек.

Миши страшно хотелось заинтересовать Йозефа, поболтать с ним, чтобы не слышать больше имени Люции Хароусовой. Но малыш, надувшись, отвернулся от нее. Весь его вид говорил, что с человеком, который ходит в старшую группу детсада, негоже позволять себе подобную мистификацию!

— Ну пока, вон мой трамвай!

Мишь вскочила в первый попавшийся — даже на номер не посмотрела.

Мариан и Люция. Пять тысяч километров, они изолированы ото всех надежным сознанием, что между ними и домом — океан. Не достигнешь, не настигнешь. И никакого риска, никаких случайных злорадных свидетелей. Только болван поверит, что Люция работает не там же, где Мариан…

Так вот зачем он продлил свое пребывание в Денвере еще на полгода. Или знал заранее, давно обо всем договорился?

Это — конец. Только чудо еще может вернуть все к прежнему, хорошему… Но было ли это прежнее когда-либо вполне хорошим?.. Быть хорошим партнером в браке — значит, вероятно, признавать достоинства другого в мире его интересов, отличных от твоих. Но разве Мариана занимало что-либо иное, кроме ограниченного мира его науки? Кризис брака, пожалуй, не преодолеешь одной доброй волей, если нет постоянной готовности увидеть вещи другими глазами. (Умела ли я смотреть глазами Мариана? Ведь я почти и не знала его взглядов. Дружим с первого класса. А я до сих пор понятия не имею, рядом с каким человеком жила… Прошедшее время этого глагола вдруг поразило ее.). Способность вовремя уступить требует известной доли скромности. «Христианская скромность — ошибка, которую не может себе позволить ученый, — сказал как-то Мариан. — Чего бы он добился, если б начал сомневаться в превосходстве собственного интеллекта?»

Много хорошего привил ему Крчма, хотя в последние годы Мариан и не любит этого признавать; и много нужного для своей специальности он, безусловно, перенял от Мерварта — кроме одного: скромности, которая отличает людей с широким взглядом на жизнь.

Крчма приглашает иногда одинокую Мишь на свои музыкальные вечера. Иногда она встречается там с таким же непостоянным слушателем — Мервартом. А тот однажды сказал, что в научном мире очень мало энтузиастов науки как таковой; ученых гораздо больше занимает собственное преуспеяние. Мало людей, которых не отпугивал бы неуспех и не подкупал бы успех; мало кто из них в состоянии понять, что неуспех — лучший стимул прогресса, на них лежит ответственность не только перед собственными научными амбициями…

Да, но сердце, охваченное новой любовью, обычно преодолевает все препятствия, даже если они встают перед ним в форме ответственности перед другими. Значит, в этой новой ситуации мои шансы у Мариана практически близки к нулю…

Руженка готовилась идти домой, когда в ее маленьком кабинете зазвонил телефон.

— Хорошо, что я тебя застала, — услышала Руженка голос своей коллеги из другого издательства. — В Доме моды получили туфли на шпильках!

— Спасибо, что сказала, бегу туда! Ну, а вообще, как жизнь?

— А все то же: мечтаю наконец положить на стол приличное произведение. Мне теперь подсунули нового автора, фамилия как у того кондитера, — Герольд. Вон как. Камилл решил попытать счастья у конкурента…

— Это его сын.

— Не знаю, как решить. Написано неплохо, но сюжет… Какой-то индивидуалист после освобождения ищет спасения души в пограничье, потому что, пока шла война, расстроились его отношения с женщиной. Но он не может там ужиться, в окружающих видит только рвачей. Все они — просто непонятный сброд, и он, разочарованный, возвращается восвояси… Рукопись заинтересовала меня тем, что хорошо выписаны характеры и есть несколько удачных мыслей, но не знаю — рискнуть ли…

Похоже, Камилл отряхнул пыль со своей старой вещицы, сюжет которой возник у него тогда в Катержинках. Тогдашняя наша неудачная поездка туда — из первых пассивов на его счету…

Вместе с последним рассказом, который Руженка вернула Камиллу, это уже четвертая неизданная его работа. Руженка почувствовала, как взволнованно пульсирует кровь в висках: в эту минуту я, пожалуй, держу в руках его судьбу…

А последний рассказ… Слишком уж напоминает их злополучную вылазку в Крконошах, только, не в пример тому, как было на самом деле, сюжет оскорбителен до вульгарности: героиня, чтобы провести ночь на лыжной базе с партнером, которого она, вопреки его желанию, надеется привязать к себе, симулирует травму; партнер находит врача, но героиня сообщает партнеру ложный диагноз. А потом партнер случайно узнает от врача, что такой незначительный ушиб вовсе не мешал ей пуститься в обратный путь и незачем было ждать утра, когда в долину отправится санная упряжка, это напрочь парализует любовное желание партнера, которое уже возникало у него под влиянием обстоятельств.

Меж тем в трубке журчал ручеек женских забот: у сынишки обнаружилась грыжа, жалко малыша, но без операции не обойтись… А то платье портниха испортила, все же, пожалуй, лучше заплатить дороже, но шить в «Еве»…

Когда Камилл писал этот рассказ, он не мог не понимать, что это своего рода спор между ним и мной, хотя и скрытый от читателя. Хотел ли он отомстить мне такой насмешкой? Но за что? За годы товарищеской поддержки, преданного и безрассудного преклонения перед ним?

— …Да, да, Ярмила, я тебя слушаю…

Бывают изощренные оскорбления, они бьют по самому больному месту, простить их невозможно.

— …А что бы ты на моем месте сделала с такой рукописью?

У меня еще есть возможность. Отговориться, не признаться, что знакома с автором более четверти века…

— Тема мне сразу показалась странно знакомой. А, вспомнила: да эта рукопись уже побывала у нас!

— Вот как? А я и не знала! Почему же вы ее не взяли?

— Это было в седой древности, девочка, я тогда еще не работала здесь, знаю понаслышке. Тайцнер, кажется, испугался такого индивидуалистического и, судя по твоим словам, пожалуй, несколько антиобщественного звучания. Но все это было в пятидесятые годы, в эпоху производственных романов, теперь ситуация изменилась.

— Так что, считаешь, можно принять? Но это хоть и неплохие, а все же крохи с вашего барского стола?

— Ну, не смотри на это так, а впрочем, все зависит от тебя, дорогая. Герольд, конечно, был бы рад, тем более что недавно я вернула ему одну слабую вещь…

Неловкая пауза.

— Какие интересные новости ты сообщаешь. Только вытягивать их из тебя приходится чуть ли не клещами…

— Понимаешь, не хочется никого обижать. В конце концов, чем ты рискуешь? Ну, выругает тебя главный или директор, когда начальство начнет на него собак вешать… А что, ваш директор все еще такой порох? Кто-то говорил мне, что он вас там всех в страхе держит. Правда ли, что он хотел вышвырнуть Манека за то, что тот подсунул ему политически не очень выдержанную вещь? Наш Тайцнер так бы не поступил — с ним порой бывает трудно, но, когда его вызывают на ковер, он все принимает по-спортивному и на редакторах не отыгрывается. Ну, да ты сама сообразишь, ты же не считаешь этого Герольда графоманом… А платье советую отдать в «Еву», я там, правда, шила только юбку, но сделали отлично…

Лестница в патрицианском доме конца прошлого века вилась эллиптической спиралью. «Поднимаюсь по спирали», — подумал Мариан, но тотчас отверг такую образную формулу. Всего второй раз за все годы совместной работы идет он к Мерварту, в его квартиру на набережной Влтавы, на сей раз по его просьбе.

На пороге кабинета Мариан застыл как вкопанный. Еще во времена учебы он не раз спрашивал себя, как может столь великий дух вмещаться в столь малом теле? Теперь же с кресла за письменным столом поднялась словно тень профессора. Мерварт еще больше исхудал, лицо серо-желтое, глаза глубоко ввалились, из-под реденьких белых волос сквозят охряного цвета пятна на коже — у него что-то с печенью, ходили толки по институту.

— Поскольку вы по возвращении из Соединенных Штатов уже снова вполне освоились в нашем заведении, я хотел бы побеседовать с вами как со своим ближайшим сотрудником, — заговорил Мерварт, коротко расспросив Мариана о его заокеанских впечатлениях; большая часть их уже была известна профессору из пространных докладов Мариана по телефону.

— Ближайшим сотрудником? Лестно слышать, пан профессор.

— Вы сами отлично это знаете, хотя за двадцать лет, считая со времени окончания вами гимназии, я не раз кое в чем упрекал вас. Например, в том, что вы слишком привержены к современной аппаратуре, я уже доказывал, что в науке большие явления разглядишь и без многократного увеличения. Вы слишком сосредоточились на поисках рабочих методов; я же толковал вам, что нужно искать методы для решения проблем, а не проблемы, которые можно было бы решать методами, разработанными вами.

Но в целом, по-моему, нам с вами всегда удавалось преодолеть обычные между поколениями разногласия.

Правильно ли я угадываю, к чему клонится это нейтральное вступление?

— Как вам, несомненно, известно, за тот год, что вы сводили с ума молодых американок, я на три месяца выбыл из строя, причем половину этого срока провел в больнице. Теперь я твердо верю, что не минет и месяца, как я смогу работать в полную силу. Но подойдем in medias res[83]: моя болезнь, как и следовало ожидать, дала удобный повод для помыслов о смене караула в институте…

Так — я не ошибся.

— И кто же, как вы полагаете, в этом случае?.. — Впрочем, зачем я спрашиваю, когда знаю наверняка?

— Нам с вами нет смысла играть в прятки: коллега Пошварж недавно заявил, что я похож на престарелую балерину, которая способна еще дать совет молодым, однако сама танцевать уже не может. Потрясающа человеческая малость некоторых наших сослуживцев: еще и суток не прошло, как один из них донес мне об этом… Ценю остроумие Пошваржа, но он не совсем точен: еще и сегодня, если ко мне является лаборантка, у которой что-то не получается, я просто показываю ей, как надо это делать. Буду с вами совершенно откровенен: с моей точки зрения, такая смена караула была бы несколько преждевременной. Конечно, у людей науки — за редкими исключениями — по мере накопления знаний снижается оригинальность мышления и способность к интуиции: слишком большой опыт, излишний объем знаний парадоксальным образом становятся тормозом, препятствием для свежего, независимого взгляда — этой привилегии молодости. Правда также и то, что к концу карьеры многие из нас настолько утрачивают способность к беспристрастной оценке, что даже малейшему своему открытию приписывают несоразмерно большую важность…

— Но все это нисколько не относится к вам, пан профессор.

— Твердо надеюсь, хотя старики приобретают некоторые черты, сходные с детскими, прежде всего в том, что им не хватает самокритики. Однако трагедией большинства людей науки остается то, что тело стареет быстрее, чем дух. Признаюсь вам, меня ужасает мысль о вынужденной бездеятельности. Я не настолько безумен, чтоб поверить обычным аргументам утешителей — мол, пан профессор, вы ведь можете по-прежнему приходить в институт, вы всегда будете дорогим гостем и советчиком, а если вы работаете над какой-нибудь проблемой, то лаборатории со всем оборудованием, разумеется, в вашем распоряжении…

— Я бы сказал, вы слишком мрачно оцениваете настроение в нашем — вернее, в вашем — институте. Я ничего не слышал о каких-то ваших преждевременных похоронах. Правда, мне, быть может, еще не во всем удалось разобраться после моего возвращения. Высокая репутация нашего, как вы выразились, «заведения» — прежде всего ваша заслуга.

— Если и есть тут хоть малая моя доля, это не оградит меня от печальных признаков приближения времени, когда надо подводить итоги жизни. Врачи насильно держат меня дома, и у меня вдруг появилась масса свободного времени; однако давняя моя мечта — например, о том, сколько книг я прочитаю, когда уйду на пенсию, — оказалась неосуществимой. Мысль, всей жизнью приученная к определенной системе творчества, не мирится с пассивностью — даже при чтении толстого романа… Оказывается, если накопленная энергия не находит нужной разрядки, возникает некое смещение понятий: человеком овладевает чувство неуверенности, депрессия, он начинает предаваться этакому ипохондрическому самоанализу, пристально наблюдает за своим телом и мыслью… Вы, конечно, уже поняли, зачем я вас пригласил: преждевременный уход на пенсию равносилен для меня духовной смерти. Я чувствую в себе достаточно сил еще на несколько лет научной работы.

— Конечно, понял, едва только вы заговорили, пан профессор. Лично я стольким обязан вам, что было бы несовместимо ни с какой логикой, точнее — этикой, если б именно я не воспротивился попыткам, какие вы приписываете Пошваржу. Впрочем, мне кажется, его одинокий голос вряд ли имеет надежду на успех, а о каких-либо союзниках Пошваржа в этом вопросе я пока не слыхал. Но не сомневайтесь, я всем расскажу, и на ученом совете, и в парткоме, в какой духовной бодрости я вас застал, сколько у вас планов на будущее…

Что это я выражаюсь такими безличными фразами, не нахожу ни единого сколько-нибудь сердечного слова, когда роли переменились — впервые в жизни! — и Мерварту нужно что-то от меня? Если я правильно читаю по его лицу, словно стянутому болезнью, — нет, Мерварт ничуть не боится смерти, как, впрочем, все люди, чья жизнь действительно имеет великую ценность; Мерварт боится, как бы у него не отняли смысл жизни! Насколько легче ему стало, когда именно во мне он нашел опору!

— Мне очень не хотелось бы, пан профессор, чтобы вы приняли это в виде некоей компенсации, некоего торга по принципу «ты мне, я тебе». Нет, я все равно обратился бы к вам в ближайшие дни с этим предложением, так что теперь я просто пользуюсь случаем избавить вас от моего вторичного посещения. Не расширить ли наш стационар, образовав небольшое отделение специально для опухолевых заболеваний, я имею в виду лейкозы вообще? Не отрицаю, разумеется, эти новые места в лечебном смысле находились бы исключительно в моем подчинении… Что вы скажете на это?

Мерварт опешил. Посмотрел на часы, из стеклянной трубочки, лежавшей на столе, отсыпал в ладонь какие-то пилюльки, запил их минералкой. Встал; заметно было, что он хочет пройти пружинистым шагом, но сказывалась физическая слабость. Дойдя до окна, вернулся на место.

Вот теперь будет интересно. По предварительному зондажу я отлично знаю, что вы не одобряете эту идею, дорогой профессор. Но теперь вы на распутье: как быть? Уступить, вопреки своему убеждению, человеку, который вам очень нужен, или стоять на своем, тем самым рискуя загнать просителя в лагерь оппозиции?

— Вы полагаете, успехи нашего института в этой области настолько высоки, что оправдывают открытие такого отделения? Когда лечение этих болезней осуществляется в целом ряде клинических больниц? И потом: о реорганизации нашего стационара путем пристройки нового помещения не может быть и речи; следовательно, решать этот вопрос придется только за счет количества прочих коек и даже за счет лечебного процесса вообще. Пришлось бы ликвидировать другие лаборатории или рабочие места, что означало бы еще больше стеснить сотрудников, и без того размещенных не так уж просторно…

— То есть, если я правильно понял, вы никоим образом не склонны принять мое предложение.

Мерварт поглядел в лицо Мариану — прямо и в то же время с сожалением.

— Если я хочу объективно защищать интересы института в целом — не склонен.

«Вот я снова спускаюсь по спирали», — пришла Мариану мысль уже на лестнице, и он второй раз отверг такой образ. Шляпу долой перед вами, мой благодетель и давний меценат… Мало кто на вашем месте занял бы такую позицию — и это после нашего с вами довольно одностороннего разговора…

Я обещал защищать Мерварта на ученом совете и на парткоме, кое-кого из членов которого Пошварж мог привлечь к своему замыслу, преувеличивая серьезность болезни шефа. Предчувствую, Пошварж не станет откладывать дело в долгий ящик. Очередные заседания того и другого органа запланированы на дни, совпадающие с конференцией защитников мира в Хельсинки…

Зайдя в свой служебный кабинет, Мариан поднял трубку телефона. В сложных ситуациях необходимо хладнокровно установить очередность дел по степени их важности. В данном случае, без всякого сомнения, первоочередным является дело Мерварта. Поездка же в Хельсинки, после года, проведенного в США, не так уж привлекает, можно обойтись и без нее. Тем более что это, разумеется, не последняя возможность повидать страну тысяч озер и познакомиться с выдающимися деятелями международного движения за мир, среди которых много крупных ученых…

— Очень сожалею, пан секретарь, но мне придется отказаться от участия в хельсинкской конференции, хотя я и обещал. Но важные дела на работе…

— Конечно, весьма жаль, товарищ доцент. Нам очень нужно было бы ваше выступление как специалиста именно теперь, когда Америка все еще угрожает человечеству своими ядерными испытаниями…

Первый же человек в белом халате, кого встретил Мариан, направляясь в свою лабораторию, оказался Пошваржем.

— Не зайдешь ко мне на минутку? Мариан последовал за ним в его кабинет.

— Полагаю, за месяц после возвращения ты уже полностью акклиматизировался и проблемы родного института снова начали тебя интересовать.

— Они не переставали меня интересовать и в Денвере, хотя от вас ко мне доходили лишь скудные и запоздалые вести.

Судя по тону Пошваржа, его ревность ко мне за американскую стипендию уже испарилась без остатка.

— Не стану долго ходить вокруг да около: люди смертны, но медицина вечна. И хлопот с проблемой поколений — которая тоже вечна — не избежать даже самым знаменитым. Нынешняя молодежь придерживается вольных нравов, плохо учится, относится к старшим без должного почтения и без меры привержена вину, Знаешь, кто это сказал?

— Знаю. Сократ. (На истории меня не поймаешь!)

— То-то же. Ничего нет нового под солнцем, по крайней мере за последние двадцать четыре века. Быть может, и мы покажемся Мерварту скверными и неблагодарными, когда нам ничего другого не останется, как деликатно дать понять старику, что он совершил добрый, большой труд и пора ему уйти на заслуженный отдых и освободить место более молодым.

…Только почему ты так уверенно употребляешь множественное число, то есть говоришь и за меня?

— Причина, право, весьма основательна. Его гепатит — я проверял у Берки из терапии — не совсем доброкачественный, боюсь, ему предстоит всегда маяться этой болезнью. Между прочим, хотя все мы переняли от него в нашем деле кучу полезного, будем честны: Мерварт по натуре своей — классический представитель фундаментальных исследований, в то время как мы — институт, чья главная задача прежде всего исследования практических задач…

Мы, — институт Конечно, Пошварж на десять лет старше меня. А Государственной премии не удостоен и не стажировался год в Америке, зато за его спиной две значительные работы — о борьбе с кровотечениями и о лечении анемии. Все три месяца болезни Мерварта Пошварж замещал его, и, пожалуй, так же было бы и в том случае, если б я вернулся из Америки до болезни шефа…

— Признаться, лично я всегда преклонялся перед фундаментальными исследованиями, хотя применения их результатов на практике обычно приходится ждать дольше. Но правда и то, что человечество получает от них куда более долговременную пользу.

— Это в тебе говорит прилежный ученик Мерварта.

— Не отрицаю. Я, как и он, делаю ставку на интуицию. Когда я сдал экзамен на доктора и вообразил, что мне уже принадлежит мир, Мерварт как-то сказал мне: «Не думайте, будто для научной работы достаточно обладать знаниями и разумом: рацио в чистом виде — свойство прежде всего посредственности. В науке же необходимо еще уметь мечтать и верить в свои мечты».

Интересно, как желание драться за кого-то заставляет иной раз пользоваться фальшивыми козырями: «делаю ставку на интуицию», сказал я, а ведь именно ее-то мне так тягостно недостает в работе…

Пристальный взгляд Пошваржа — словно он соглашается с моим самокритическим суждением, хотя и не может его слышать.

— Я был у Мерварта сегодня дома. По-моему, процесс выздоровления проходит у него хорошо, психически он полностью на высоте. У меня сложилось впечатление, что, если мы раньше времени его отстраним, это будет для Мерварта равносильно духовной смерти…

Что происходит — уже и я употребляю множественное число?..

— Понимаю, ты под свежим влиянием сочувствия, вашей дружбы, да ведь ты с самого начала был его апостолом Иоанном. Однако никто не снимет с нас ответственности за будущее института: в этой игре замешаны внешние, общенародные интересы…

— Ну, если свои личные амбиции ты считаешь внешним, общенародным делом…

— Между прочим, решать будет еще — и в первую очередь — президиум Академии.

— Безусловно. Но там, несомненно, учтут обоснованные сигналы из института, который лучше знает свои проблемы и внутреннее положение…

Пошварж подошел к двери в коридор, открыл ее, словно хотел убедиться, что там никого нет. Вернувшись, заговорил пониженным голосом:

— Я буду совершенно откровенен, Мариан: разумеется, я рассчитываю на то, что ты разделишь со мной руководство институтом в качестве моего заместителя с широкими полномочиями. Насколько мне известно, тебе весьма желательно получить для твоих дальнейших экспериментов самостоятельное стационарное отделение по лечению лейкемии, я уверен, мы совместно найдем способ реализовать это…

Вот оно и сказано!

— Тогда перед тобой откроется широкое поле для специализации, не нужно будет выпрашивать сотрудничества клиник или преодолевать их недоверчивость и мешкотность, когда надо применить на практике наши проверенные методы…

«Если в своей работе вы нащупаете явно обнадеживающий след — не давайте себе ни отдыху, ни сроку, идите по этому следу точно и неукоснительно. Куйте железо, пока горячо, да мощными ударами!» — говаривал Мерварт. Как Пошварж узнал самое слабое место в моих престижных замыслах, что так упорно бьет по нему?

— Почему ты уверен, что тебя поддержат в институте те, чей голос достаточно весом?

Наивный вопрос! Легкая улыбка Пошваржа показала, что таковым он его и воспринимает; но вот интересно: что же такого наобещал ты им тайно, намеком, если они решились пойти против божьего человека, Мерварта?..

— Ты, правда, в армии не служил, но знаешь, конечно, что наступления не предпринимают без основательной стратегической подготовки — естественно, и вне института. Болезнь шефа серьезнее, чем он сам допускает. Просто на очередном общем собрании института выдвинут предложение, чтобы Мерварт ушел с поста директора по состоянию здоровья.

Так: предчувствие не обмануло ни меня, ни Мерварта.

— Но ведь шеф еще не выходит по болезни! Пошварж вздохнул, как если б имел дело с неисправимым тупицей.

— А ты не думаешь, что в этом — определенная выгода и для него самого? Обсуждать этот вопрос в его присутствии было бы для него куда тягостнее, и вряд ли удастся предотвратить кое-какие неделикатные выступления, скажем заведующего виварием, у него трения с Мервартом, а оттенки отношений внутри института ему мало известны, и о подлинной сути данного дела он понятия не имеет. А так мы сообщили бы шефу, постфактум и с максимальной деликатностью, решение собрания. К тому же это будет не окончательный приговор, а всего лишь рекомендация! У Мерварта, естественно, будет полная возможность высказать свою позицию, когда он поправится, может не согласиться, предпринять, что сочтет нужным…

Почему именно в этот момент перед моими глазами встала рыжая грива Роберта Давида? Что сказал бы он по этому поводу? Скорее всего, вот что: нет ничего нового под луной, люди всегда делились на два типа: одни создают богатства, другие за него дерутся…

— Страшно мне все это не нравится… И ты, конечно, понимаешь, дело-то близко затрагивает меня, поскольку я связан с Мервартом личными отношениями…

И тут же — ощущение стыда: мои слова — какая это слабая, безнадежно слабая защита в сравнении с тем, что я обещал Мерварту!

— Понимаю, разумеется, но ты взгляни на все это с точки зрения твоей работы: чувствуешь же ты ответственность за дело, а наука не терпит сентиментальности! И еще, думается мне, ты был бы вовсе не против заведовать всем стационаром. По-товарищески советую: не выступай против самого себя…

А ты порядочный демагог, коллега Пошварж… И хороший коммерсант. А может, и хороший режиссер: откуда ты, например, заранее знаешь, о чем будет говорить заведующий виварием? Ведь, по твоим же словам, он, в общем, понятия не имеет, в чем суть? Может быть, тебе выгодно, чтобы наряду с выступлениями интеллектуалов прозвучал голос простого служащего, почти рабочего?

Бывают положения, когда человеку настоятельно необходимо участие близкой, самой близкой души.

Лаборатория — этажом выше; Люция, сидя на вертящемся табурете за спектрофотометром, устремила на него свои дразняще-раскосые, словно вечно радостные глаза.

— Как ты кстати, Мариан! Мне нужно срочно посоветоваться…

— Но совет нужен и мне, потому я и пришел.

— Заранее волнуюсь!

Мариан вкратце изложил ей проблему по имени «Богдан Мерварт».

— Я вроде альпиниста, балансирующего на узком скалистом гребне, как на острие ножа: в какую бы сторону ни упал, всюду страшная бездна укоров совести…

Даже когда Люция сидит, фигура ее не теряет прямой, спортивной осанки; и слабый аромат ее неизменных духов перебивает обычные лабораторные запахи.

— Выход, по-моему, довольно прост: надо пройти по этому гребню, не падая ни туда, ни сюда…

Мариан шел домой, где атмосфера с каждым днем становилась все более негостеприимной и где глухое напряжение отчужденности, возрастающей, несмотря на все усилия Миши, можно было заглушить, только запершись в кабинете; Мариан бывал рад, когда из бывшей детской доносились частые щелчки кинокамеры. Он замедлял шаги, и порой ему казалось, что портфель с только что полученными специальными публикациями волочится чуть ли не по земле.

Какое право имеет Крчма еще и сегодня вмешиваться в наши дела и, даже отсутствуя физически, подавать голос откуда-то из глубин нашей совести? Видит бог, я уже давно забыл, какие книги написал, допустим, Алоис Войтех Шмиовский, а вот некоторые изречения, мимоходом брошенные Робертом Давидом, отчего-то никак не вытравить из сознания, и всплывают они в самый неподходящий момент.

Нельзя реветь — Мишь старалась утвердиться в этом решении; «юдоль слез» — для дюжинных женщин, я не такая. Если б не позвонил Крчма, что придет, я убежала бы из дому, чтобы не смотреть, как Мариан укладывает в чемодан книги по своей специальности, снимая их с полок: кроме самых необходимых личных вещей, он великодушно оставляет мне все, в том числе художественную литературу. До отчаяния тяжелая похоронная атмосфера — человек собирается в путь, с которого возврата не будет. Были б хоть две души, ставшие безразличными друг другу, отгороженные стеной взаимного непонимания, две души, которым расставание несло бы обоюдное облегчение, — а так… День, обозначенный в решении суда, наступит ровно через неделю, и дата эта — как день казни.

Из ящиков машинописного столика Мариан извлек какие-то записи, поставил низенькую портативную машинку возле чемодана с книгами. Даже вещи, составлявшие одно целое, разлучаются навсегда: осиротевший машинописный столик остается, чтобы каждый день напоминать, что все это не дурной сон. Закрыть глаза — и прочь, оставить Мариана одного в квартире, пускай берет, что хочет…

Энергичный звонок в дверь — на пороге хмурый Роберт Давид. Одет тщательнее, чем обычно; для своих шестидесяти двух лет выглядит прекрасно, даже вроде помолодел после смерти Шарлотты.

— Я услышал эту скверную новость от Пирка, — едва поздоровавшись, обратился Крчма к Мариану. — Ваш развод, пожалуй, самое большое разочарование из всех, когда-либо испытанных мной от вас семерых…

Почему он включает в эту жалобу и меня, я-то его не разочаровывала! Но Крчма тут же поправился:

— Неужто тебе надо было доводить до этого?.. Визит Крчмы и его тон, видимо, меньше всего были по душе Мариану. Пускай же он раз в кои-то веки услышит справедливую и объективную оценку своего поступка, услышит ее от человека, прекрасно знающего, кто виновник, а кто жертва. Мариан неохотно пригласил гостя сесть.

— Все куда сложнее, пан профессор. Мне, конечно, жаль, что вместо благодарности я принес вам разочарование, но…

— Благодарности я от тебя никогда не ждал! — оборвал его Крчма. — Я не такой блаженный, как бедняга старый Мерварт…

У Мариана нервно задрожала поднятая бровь. Как всегда.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да понимаешь, и очень хорошо. Если ты и обязан кому благодарностью, то именно Мерварту — ему в первую голову обязан ты своей карьерой!

Температура настроения быстро близилась к точке замерзания.

— Откуда у вас столь точная информация?

Он не прибавил «пан профессор», а это было весьма знаменательно для всегда вежливого Мариана.

— Мерварт ходит к Штурсе слушать наш квартет.

— Он на меня жаловался?

— Никогда он не унизится до подобных вещей! — взорвался Крчма, словно ужаленный. — С кем ты его спутал?

Прежде чем ответить, Мариан, наверное, мысленно просчитал до пяти: его нарочито спокойный тон противоречил игре мышц побледневшего лица.

— Я сожалею, что не смог заступиться за него; но вы, конечно, знаете, что в это время я был за границей.

— Не делай из меня дурака! — Крчма вскочил с кресла, заходил, громко топая, по комнате, заложив руки за спину. — Куда девалось твое благородство, за которое тебя когда-то уважал весь класс, а некоторые даже изрядно ненавидели? По какой цене ты его продал? Ты знаешь теперь только свои интересы! Ради карьеры не поколебался шагать по трупам! По трупам Мерварта и Миши!

Если б не печальные обстоятельства, Миши стало бы смешно смотреть, как эти двое, взволнованно меряя шагами комнату, всякий раз встречаются посередине; но сейчас она только бессильно прислонилась к стене. Наконец Мариан остановился у своего стола, с отсутствующим видом разворошил стопку каких-то оттисков. Пауза в дуэли: Крчма тоже остановился в углу, брови встопорщены, голова наклонена, как у быка на арене.

— Мы создаем идеалы не для того, чтоб сравняться с ними, они только указывают нам путь — так когда-то выразился ты сам, имея в виду Мерварта. А теперь, в своем тщеславном высокомерии, ты воображаешь, будто не только сравнялся с ним, но превзошел его!

Мариан повернулся лицом к Крчме и как-то торжествен, но опустил руки.

— Пан профессор! — заговорил он взволнованно, чужим голосом. — Я уважаю вас, но очень прошу — не вмешивайтесь в мои дела и в мою личную жизнь. Здесь все еще мой дом, а вы присваиваете право… словно вы… мой отец!

— А я и есть отец! — крикнул Крчма, и голос его сорвался. — Прости…

Он склонил голову и каким-то вдруг странно неуверенным шагом отошел к креслу, без сил опустился в него. Дрожащими руками зажег сигару, но забыл обрезать конец, сигара не тянула, он не сразу это осознал.

— Я бы сказал, мы уже слишком взрослые, чтоб нас забавляла эта игра!

— Мариан! — вскричала Мишь, но в его жестком взгляде уже не было ни следа прежней терпимости, и Мишь с каким-то холодком страха почувствовала: происходит что-то злое и, главное, непоправимое. У нее на глазах умирает то, что целых четверть века так сильно влияло на ее жизнь, как и на жизнь Мариана; с этой минуты старый человек в кресле никогда уже не будет для Мариана Робертом Давидом.

— Простите, но ваш романтический гуманизм нынче бесполезен и до смешного анахроничен! Согласитесь наконец, что многое попросту идет не так, как вы себе наивно представляете, и оставьте в покое нашу Семерку!

— Говори за себя одного, Мариан! — Мишь услышала собственный неожиданно громкий голос. — Никто тебя не уполномочил быть нашим адвокатом!

Господи, да ведь Мариан осмеливается сказать вслух о своем интеллектуальном превосходстве над Крчмой! Этот сдержанный, рассудительный, всегда вежливый Мариан без стыда дает понять, что перерос учителя! Но лавина уже тронулась с места, никто и ничто не помешает ей в разрушительном падении рухнуть на самое дно, оставляя за собой мертвую пустыню…

— Хорошо, говорю за себя: прошу учесть, что я уже двадцать лет как совершеннолетний; я сам отвечаю за свои поступки и никому не позволю вмешиваться в мои дела— даже вам!

— Как не понять, — насмешливо парировал Крчма. — Люди хотят возвыситься над собой; однако, даже если мы сидим на высочайшем в мире троне, — все равно сидим-то мы только на собственном заду!

Мариан усилием воли проглотил свою отповедь; не попрощался. Несколько резких шагов в прихожую, входная дверь захлопнулась за ним так, что зазвенело оконное стекло.

Крчма опустил голову; половина кофе вылилась на блюдечко, тлеющая сигара в пепельнице постепенно превращалась в столбик пепла.

Мишь успокаивающе коснулась его руки, он, кажется, и не заметил.

— Мне ужасно жаль, что так вышло, пан профессор. Никогда б не поверила, что отношения, по видимости несокрушимые и вечные, могут иметь такой конец…

— Нет несокрушимых супружеств.

— Но я сейчас имею в виду отношение к вам нашей Семерки. Не верите лее вы, что Мариан высказал наше общее мнение!

— Нет, пожалуй. Не знаю. Мариан, возможно, прав. Наверное, я уже теряю способность понимать людей, особенно тех, кого люблю.

— Но Мариан… Думаю, сейчас он жалеет, что позволил себе так вспылить… — (Хотя сама-то я не очень этому верю…) — А как там было дело с Мервартом и поездкой Мариана в Финляндию?

— Теперь я уже могу тебе сказать, раз ваш брак рассыпался в прах и пепел. Мариан — единственный, кто мог реально защитить Мерварта, — устало проговорил Крчма. — Когда старика отставляли, Мариан был далеко, хотя сначала отказался от поездки. Его руки чище, чем у Понтия Пилата.

Это беспощадное осуждение должно было облегчить мне потерю, которая через неделю будет узаконена печатью городского суда. Почему невозможно задушить в себе чувства, которые уже никому не нужны? И чем, в сущности, отличаюсь я от самых примитивных баб, готовых любить мужа еще больше за то, что он их поколотил.

— Убрать беднягу Мерварта из института! Но ведь такое решение должен утвердить президиум Академии! А, понимаю: Люция — дочь Хароуса…

— Нельзя исключить, что мадемуазель доктор видела в Мерварте некое препятствие для амбиций Мариана, но я знаю наверняка, что академик Хароус не пожелал участвовать в изгнании Мерварта.

На стуле возле книжных полок лежит открытый чемодан, заполненный книгами; Мишь проследила за взглядом Крчмы, который скользнул от чемодана к письменному столу, на котором Мариан в волнении разбросал типографские оттиски.

— Зря я упрекнул его в тщеславии — Мариан не тщеславен. А одна мелкая неправда ослабляет и остальные мои обвинения; но я не могу отречься ни от одного из них.

— Да и он тоже наверняка ничего не имел в виду, говоря об игре в папашу и семерых детей. Потому что для нас это не игра, а счастливая судьба, в чем нам должны завидовать все, не только наш класс…

— Он выразился довольно четко, люди науки привыкли точно формулировать свои мысли. Выбросил тебя за борт, через неделю в суд потащит, а ты еще вступаешься за него! — Крчма выпрямился в кресле, взъерошил усы. — В конце концов окажется, что хуже всех тут — я!

Вот это уже лучше. Поникший Крчма с отсутствующим взглядом — такая картина приводит в замешательство.

— Ничего подобного у меня и в мыслях не было; может, вы и меня тоже обидите?

— Что значит тоже? Возьми обратно это словечко!

— Беру, пан профессор. Я хочу, чтоб вы знали: для меня вы всегда будете… лучшим из людей, до конца моей жизни!

— Ну-ну, не преувеличивай. Большие слова не подобает говорить даже на смертном одре. Ты еще пять раз влюбишься, и все остальное побледнеет, станет тенью или вообще пойдет к черту на рога…

— Плохо вы меня знаете, пан профессор. Так давно — и так плохо…

— Дружба вещь ценная, но нельзя опираться на нее как на костыли. Дружба — чувство, а все чувства, увы, изнашиваются, утрачивают пафос. Патетично только детское чувство товарищества, а дружба уже не то. Двое школьников ходят в обнимку, дня не могут прожить друг без друга, привязанность до гроба, один за другого, что называется, в огонь готов броситься. А годы идут, несколько ударов, разочарований, прозрение — и вдруг возникает состояние, когда не то что в огонь, а даже за угол в табачную лавчонку сбегать для друга — еще в затылке почешешь. Дружбу, вероятно, укрепляют критические обстоятельства, экстремальные ситуации. Зеленым юнцом на итальянском фронте — в первую мировую войну, разумеется, — я однажды, в дурацком азарте, вынес с поля боя раненого товарища, пули свистели над головой, но ни одна меня не задела. А много лет спустя, уже в мирное время, встретились мы с этим человеком, и он попросил взаймы сотню. Верь или нет, но я ему этой сотни не дал, такой я стал сволочью! — Нет, нет, милая Мишь, к дружбе вполне подходит затрепанная пословица, что она как доброе вино: с годами обретает силу, но только до известного предела, Печально это, но со временем дружба начинает незаметно выдыхаться, киснуть, лишаться смысла — люди в старости делаются неуживчивыми эгоистами, завистниками, блюдут свой престиж… какие уж тут друзья! Прости мне это скептическое высказывание, видимо, меня натолкнул на него разговор с Марианом… Тебя ждет нелегкое время. Нашим с тобой отношениям, надеюсь, ничто не угрожает, несмотря на нетипичную привязанность представителей разных поколений; я тебе помогу, насколько это в моих силах, но ты не полагайся ни на кого, даже на меня, покажи, что есть в тебе самой, опирайся только на себя, на свою работу. Вцепись в нее, как бульдог, тем более что возможность для этого у тебя есть; надеюсь, скоро ты станешь режиссером…

— К сожалению, напрасная надежда, пан профессор. Из кучки корреспонденции она вытащила письмо со штампом «Студия короткометражных фильмов», протянула его Крчме. Тот стал читать, брови его подрагивали, он еще сильнее нахмурился.

— «…Согласно приведенным основаниям, зачислить Вас на должность режиссера или кукловода не представляется возможным. Но, если Вас это заинтересует, можем предложить место швеи по пошиву кукольных костюмов…» — прочитал Крчма вслух заключительную фразу. — По закону подлости, девочка, неприятности у тебя накапливаются. Я бы сказал — после твоего успеха в конкурсе любительских мультфильмов…

— А зачем замкнутому клану киномультипликаторов или выпускников кинофакультета принимать в свою среду какую-то недоучку без образования и протекции?..

— Есть другая точка зрения: твоя вторая премия в общереспубликанском конкурсе… Мол, осторожней, она может стать нежелательной конкуренткой!

— Вы хотите меня утешить, пан профессор, но все, по-видимому, гораздо проще: я ничего не умею.

— Не говори так! Я видел твой фильм и, хотя я не специалист, все-таки могу разобраться, где просто наспех освоенная техника, а где есть душа!

— Что же вы мне посоветуете?

— Возьмись за дело со всей серьезностью и получи профессиональное образование. Запишись на кинофакультет, времени теперь у тебя достаточно. А место швеи обязательно прими — важно бросить якорь в этой среде; подлинный талант в конце концов обязательно пробьется, ведь любой адмирал начинал юнгой… А главное — работай, трудись до упаду и учись, словно это вопрос жизни: вот лучшая, а по сути — единственная возможность в твоем теперешнем положении, потому что я сильно сомневаюсь, чтоб где-то за углом у тебя был припрятан возлюбленный, к которому ты можешь броситься на шею.

Мишь молча смотрела на Крчму. И вдруг с такой силой осознала, до чего же она прилепилась сердцем к этому человеку! Но было тут и еще нечто, в чем она пока не совсем разобралась: какое-то чувство, рожденное не одной лишь благодарностью и преданным уважением. Кое-кто из нашей Семерки воображает, будто перерос Крчму — своим общественным положением и даже интеллектом, — а юн все равно крупнее! Идеалы Крчмы, в сущности, недостижимы, хотя мы наизусть знаем его принципы, которые, в общем-то, не выходят за рамки обычного нравственного кодекса. Но важно, что каждый из этих общеизвестных принципов он открыл сам, собственным сердцем, и всегда их соблюдал.

А на стуле возле книжной полки — раскрытый чемодан с книгами…

Опять это влажное пощипывание у переносицы. Только не разреветься, Роберт Давид не выносит слез, еще выругает меня…

Люция. Это все она. Она — и честолюбие Мариана. Наркотик, без которого кое-кто уже не в силах обойтись. Страшный наркотик — жажда славы, известности, популярности, власти… Чего только не совершают люди ради них — быть может, половина зла в мире совершена из честолюбия. «Человек должен безмерно желать чего-то, чтоб решиться действовать нечестно», — сказал однажды Крчма. А Мариан… Видимо, любящему женскому сердцу требуется много времени, прежде чем оно научается спокойно принимать все то, что связано с его кумиром, только под несколько иным углом зрения. Мариан, наверное, всегда умел устроить так, чтобы дурное, но для него выгодное, делал кто-то другой. Он никогда не был прямым инициатором чего-то бесчестного — он только не противился ему. И самое странное, что при всем том Мариан всегда умел сохранять свой формат, даже теперь: выбросил меня за борт, но — как джентльмен…

Крчма тоже видел этот чемодан и пишущую машинку, приготовленные к выносу; все прочее останется тут. Он поднялся.

— Пойдем, проводи меня. Знаешь что? Приглашаю тебя на ужин. Наряжаться не надо, мы пойдем не в «Аль-крон» или «Ялту», а просто к Елинекам, на итальянский гуляш с пивом…

Он помогал ей надеть пальто, она обернулась, обняла его за шею и поцеловала. Крчма не сразу выпустил ее из своих объятий. Он как-то смешался, словно оцепенел в нерешительности:

— Что ты делаешь? За что?

— Не знаю, Наверное, за то, что люблю вас.

Встреча через двадцать лет

Наши встречи в «Астории» имеют двоякий оттенок, подумалось Крчме, когда он со своего места во главе стола обвел взглядом бывший свой класс. С одной стороны, редкостная радость, с другой — немного грустно: дети мои живут хорошо, но радость чуть-чуть меньше, если в этом нет никакой твоей заслуги. В действительности я им не нужен — некоторым, быть может, моя опека даже в тягость, для них я сумасброд и назойливый чудак. А какой иной вывод вытекает отсюда, как не тот, что, в сущности, мой давний замысел не удался?

Крчма почти обрадовался, когда сосед нарушил его мысли Наклонившись к нему, пан Понделе заговорил:

— Коли меня пригласили в четвертый раз, стало быть, позовут в «Асторию» и в пятый, и в десятый, и всегда. В десятый… кажись, это я перехлестнул: полсотни годков после выпуска — кто знает, сколько их тогда соберется и как будет дело с танцами. Я-то что, мне тогда стукнет всего девяносто семь, и в паре с девчонкой Ивонной я покажу им, как танцуют вальс в левую сторону, а вот что будет с молодыми? Они нынче слабоваты стали, слыхали — мальчишка Герольд просил минуту молчания в память Бедрны, который убился в автомобильной аварии! Ну, Бедрну я прощаю, а вот что не пришли некоторые живые, да еще пражане — к примеру, мальчишка Навара, — это мне уже не по нутру!

— Если не ошибаюсь, Мариан на какой-то конференции.

И все же Крчма чувствовал: если даже и так, то это не главная причина отсутствия Мариана. Вряд ли было бы ему приятно встретиться с Мишью тотчас после развода; да и со мной ему не очень-то хотелось бы увидеться после нашей стычки. Что же это: незанятый стул Мариана — не начало ли распада моей семьи? Должен ли я смириться с тем, что мне удавалось как-то удерживать вокруг себя это разнородное братство целых двадцать лет — дольше, чем это удается многим родителям по крови?

Что было самым важным для меня в эти долгие годы, отмеченные переменами в жизни общества и в личной жизни моей Семерки? Вероятно, сумасбродная попытка создать некий образец совершенных отношений между людьми. Эксперимент, правда, не удался, но уже одно стремление к этому — надеюсь, я не слишком ослеплен отцовской гордостью — подняло их выше среднего уровня. Наше странное Wahlverwandschaft[84]… Быть может, мне удалось хотя бы отчасти добиться того, что семь человек, сотворенных из различного генного теста, так долго находили друг в друге возможную опору. В сущности, никто из mix не создал такую семью, какую им бы хотелось, — не этим ли объясняется моя вера в то, что необходимое для жизни ощущение нравственной надежности они находили во мне?

Находили… пожалуй, об этом уже действительно надо говорить в прошедшем времени. Нетронутый бокал Мариана — ему налили в надежде, что он все-таки явится, — словно символ его нежелания продолжать игру в отцов и детей. На голове Руженки сегодня парик, который молодит ее, модная новинка, начинающая проникать и к нам… После нашего тогдашнего столкновения ее холодный взгляд меня обходит, а бледные глаза так и бегают (старательно избегая Камилла), словно отыскивая по всем углам хоть немножечко женского счастья, какого я не сумел ей наколдовать. И временами, когда взгляд Руженки скользит по серьезной, замкнутой Миши, в нем взблескивает тайное и отнюдь не благородное удовлетворение: так-то, милая, завоевала ты самого выдающегося из наших одноклассников, а теперь мы с тобой обе в равном положении, вернее, твое еще хуже: от меня-то никто не сбегал!

Камилл… Из его тона тоже словно исчез всякий интерес, когда он произносил несколько слов привета сегодня вечером; вряд ли можно ожидать, чтоб ко мне вернулась его приязнь после того, как редактор другого, рекомендованного мной, издательства, отвергла его старую, заново переработанную повесть с мотивировкой, что написана она вполне литературно и психологическая разработка персонажей свидетельствует о талантливости автора, однако общее пессимистическое звучание искажает процесс заселения пограничья… А Ивонна, а Гейниц?

Гейниц не может простить Камиллу Павлу, но гораздо больше он зол потому, что один вид Камилла напоминает ему собственную подлость. Ивонна только притворяется, будто сердится за те подложные письма, на самом деле, пожалуй, она в претензии на Камилла за то, что не смогла в него влюбиться и пришлось ей с такими муками искать разочарования в другом месте… Сколько горечи в столь узком кружке! Даже родство по выбору со временем утомляет…

Пан Понделе заметил задумчивость соседа.

— Трудно с ними. Воспитывали вы всех одинаково, а беда-то у каждого своя. Потому и прибегают к вам — помоги, посоветуй, словно они еще под вашим крылышком и имеют пожизненное право на бесплатное исправление ваших недоделок в воспитании…

Добрая душа Понделе, хочет — как уже сколько раз бывало — своим мудрствованием поднять мое настроение и не подозревает, что коснулся больного места…

— Много времени прошло с тех пор, как кто-нибудь из них являлся ко мне с такой рекламацией, если жаргоном, — несколько пристыженно, а поэтому чуть ли не грубо отозвался Крчма. — Мне самому пришлось за ними бегать, и я своими скудными средствами пытался латать, что было возможно… и о чем они даже не просили…

— Да уж, латать что-нибудь — и впрямь не ваше дело, при всем моем почтении, — сказал Понделе, желая перевести разговор и изменить тон. — Помните, как ваша супруга звонила в школу: «Понделе, скорей к нам, беда у нас». Прибегаю весь взмыленный, а вы, мокрый по уши, затыкаете пальцами трубу и кран и чертыхаетесь: «Где же вы пропадаете, Понделе, сделайте же что-нибудь, дьявол вас возьми! Не видите, вода уже через порог перехлестывает!» Здорово вы тогда меня ругали. А я, на радостях, что жив-здоров наш Роберт Давид, не осмелился даже по-товарищески вам объяснить, мол, вот чем дело кончается, когда пан супруг желает выказать себя героем перед пани супругой и берется не за свое дело!

Происходит нечто непривычное: окинув взглядом стол, Крчма убедился, что их никто не слушает! Болтают между собой, и никто не заметил, что Понделе говорит о Роберте Давиде, а ведь всегда так ждали его «историйки»! Сколько упрашивали, бывало, старого служителя рассказать что-нибудь из моей молодости! Теперь мы с Понделе для них просто не существует. Как рыбы в аквариуме: разеваем рот, но никто нас не слышит… Мы — за стеклом.

Если бы я сейчас ушел, никто бы, пожалуй, и не обратил внимания. Утратили интерес — потому что утратили доверие…

И тут Крчму одолело искушение на самом деле уйти, но он тотчас же устыдился такой слабости. Я-то могу ведь слушать, если даже меня не слушают.

Но, казалось, пан Понделе тоже уловил неладное.

— Видите, приготовил я нынче одну историйку о Пирке, коли попросят что-нибудь рассказать. Как-то, во время оккупации, когда не хватало бензина и в ход опять пошли конные упряжки, видел я вот такую сцену: возчик у трактира лупит кнутом пару лошадей, а те никак не сдвинут с места фургон, потому что он на тормозе. Пирк закричал на возчика, тот ответил бранью и лупит себе дальше. Тогда Пирк вырвал у мужика кнут и сломал о колено. Возчик, здоровенный верзила, влепил ему оплеуху, Пирк, не долго думая, вернул с процентами. Тут выходит из трактира, тоже под мухой, грузчик, эдакий громила, и— на помощь приятелю! Думаете, Пирк сдался? Не скажу, чтоб он одержал верх, но дрался мальчишка, словно решил расколотить весь трактир!

А Крчма разочарованным взглядом обводил стол — все заняты своими разговорами. Слушатели теперь — мы…

— Сократ заставлял сначала говорить своих учеников, а уж после высказывался сам, — наклонился Крчма к соседу. — А под конец опять давал слово ученикам, потому что его уже никто не слушал…

— Но это не так, пан профессор, — услышал он наконец голос Миши. — Эту цитату вы переиначили по-своему! И если уж я взяла слово, — решила она продолжать, — то существуют истины, необходимые для всех, хотя они и не всегда совпадают с написанным в учебниках. Но тому, кто не усвоил их, все знания ни к чему, если прямо не во вред.

— Откуда ты это взяла, шалая девчонка? — крикнул Крчма.

— Говорят, так вы ответили в сорок втором директору школы, когда этот немецкий прихлебатель отчитывал вас за то, что вы рассказываете нам чего не следует, вместо биографии Гитлера!..

— Это я могу засвидетельствовать, — встал пан Понделе. — Своей смелостью пан Крчма не раз мог навести беду на весь учительский состав. Потому его и не слишком любили, да ведь и всегда-то черные вороны не обожают белую.

Раздались аплодисменты — впервые за сегодня, и пан Понделе, приняв их на свой счет, сел, несколько примиренный.

— Не садитесь, пан Понделе, — попросила его Ивонна. — Ну же, ребята! — обратилась она ко всем, хотя вопросительный взгляд ее был устремлен на Гейница.

А ют нервничал все больше, улыбался рассеянно, шрам на щеке у него покраснел.

— Мы стараемся вспоминать, но рассудок и совесть оставляем праздными, — нерешительно произнес он.

— Это ты в мой адрес? В каком смысле? — спросил Крчма.

— Это цитата, — робко возразил Гейниц,

— Цитата — из кого?

— Из Роберта Давида, — ответила за Гейница Ивонна.

— Садитесь, ученик Гейниц. Три с минусом. Уж цитировать, так правильно! Если я когда-либо действительно изрек такую мудрость, то она должна была звучать так: «Мы стараемся заполнить память, но рассудок и совесть»… и так далее.

Соседи хлопали Гейница по тощей спине, от облегчения шрам его снова побледнел. Мишь глазами сигнализировала Руженке — твоя очередь.

— Чтобы прожить жизнь хорошо и в ладу с собой, надо уметь распознать, в каких неудачах повинен ты сам, — сказала та, и даже уже не покраснела — но невольно взглянула на Камилла.

— А это что такое?

— А так вы однажды заявили, когда мы были еще в шестом и вы половине класса влепили кол за французское сочинение, потому что мы списывали… — и Руженка еще раз стрельнула глазом на Камилла.

— Сократа спросили, где его родина. Он не ответил: «Афины», он сказал — «мир», — не сразу заставил себя промолвить Камилл, но произнес он это почему-то резко, словно для того, чтобы прогнать краску, выступившую у него на горле.

— Если и это намек на мою особу, то спасибо за столь выспренний комплимент. И когда же, уважаемые, вы перестанете цитировать?

— А это уж на вашей совести, пан профессор, — заявил Пирк. — Просто это доказывает, что вы отучили нас самостоятельно мыслить, раз мы, не сговариваясь, все время цитируем вас!

— Я, видите ли, тоже цитирую, чтоб вы знали, — возразил Крчма. — И те, кого я цитирую, все равно тоже цитировали, впрочем, это неважно. Пчелы обирают цветы, но из своей добычи делают мед, который уже полностью их продукт: это уже не тимьян и не майоран, говоря вместе с Монтенем.

— Истина — общая для всех, и тому, кто высказал ее первым, она принадлежит не более, чем всем, — сказала Ивонна, вызывающе смеясь глазами Крчме в лицо.

— Ишь ты какая! А ведь именно о тебе я не подумал бы, что ты сохранишь из моей пустой болтовни хоть с ноготок!

— С человеком, видите ли, как с растением: чтоб посеять, много ума не требуется, а вот едва он родится на свет — задача воспитать его ложится на тебя бременем бесчисленных забот… Эту цитату из вас считайте моей самокритикой, пан профессор.

— Вы сегодня сговорились против меня, негодяи! Отбиваться от такой шайки у меня не хватает сил.

— Да вы нас левой рукой одолеете, пан профессор, — вставил Пирк. — Изречения — это у вас только вспомогательное средство. Ваша настоящая и величайшая сила всегда была в личном примере, а этот пример остается для нас недостижимым.

— А нельзя ли, о господи, перевернуть страницу? — Крчма заметил, что его сосед как-то увял. — Или забыли, что пан Понделе остался нам должен свою традиционную «историйку»?

— Начинайте, пан Понделе! Рассказывайте! — наперебой закричало несколько голосов.

— А я уже рассказал пану Крчме. Даже поп проповеди не повторяет.

Он еще поломался немного, а пока его уговаривали, Крчма поймал себя на том, что по жилам его растеклось вдруг чувство возвышенной гордости. Обычно цитируют классиков, они же цитировали меня! Нет, это недостойная, глупая гордость, но ведь они — по крайней мере некоторые из них — действительно, кажется, думают, как я, и говорят моими словами. Что ж, гордость это или нет, а все-таки я, пожалуй, немало для них значу. А если так, то мог ли я в своей учительской карьере добиться большего успеха?

Пан Понделе отпил глоток гамзы, поерзал немного, наконец встал.

— Говорилось тут о силе пана профессора, — Понделе явно истолковал реплику Пирка по-своему. — А я могу добавить к этому, что ему было откуда этой силы набраться. Вы, мальчишки и девчонки, верно, не знаете, потому как пан Крчма никогда не рассказывал о себе, а я за сорок лет, что прослужил при школе, все-таки докопался: происходит пан Крчма из семьи людей статных, рослых и благородного ремесла. Отец его был не только великим силачом, но и колокольных дел мастером, прославленным далеко за пределами города Полички, я его представляю себе вроде Лешетинского кузнеца. Еще в прошлом веке, при австрийской монархии, отлил он для разных надобностей много колоколов. И среди них колокол для церковки святой Катержины, весом в полтораста килограммов. А лестница на высокую колокольню вела узкая, староста с помощниками никак не придумают, как поднять туда этакую махину. Даже пожарные не могли справиться. В конце концов городской архитектор решил, что придется опустить с колокольни прочный крюк, а внизу, при канатах, подрядить шестерых здоровенных парней, не мозгляков каких-нибудь!

Пан Понделе отхлебнул еще вина и от волнения заговорил более изящным слогом.

— Дело было в субботу. На другой день, в воскресенье, собираются горожане к мессе, вот уже и священник идет с двумя министрантами, и вдруг над головой у них раздается звон нового колокола, и могучий голос его отражается эхом от недальнего леса! Все чуть на колени не попадали: видно, чудо свершилось, и наша святая Катержина сделается местом паломничества, вроде Лурдской пещеры или Вамбержиц! И представьте, в чем разгадка: Матей Крчма, отец нашего пана профессора, поздним вечером в субботу внес по ста шестидесяти ступеням свой колокол, это полтора-то центнера, на собственных плечах аж под самый купол колокольни! После этого чего удивляться, что пан профессор в молодости поднял в Сокольском клубе сто тридцать пять килограммов! Однако, по моему глупому разумению, сила пана Крчмы заключается еще кое в чем, и вы это хорошо знаете, потому как вечно шастали к нему за советами: он всю жизнь не только учил мальчишек и девчонок, он при этом еще учил их познавать самих себя и всегда примериваться, полезный ли он человек для других людей и для всей нашей жизни, которая не всегда усыпана розами.

Пан Понделе поднял бокал трясущейся от волнения рукой.

— А потому пожелаем пану профессору долгой жизни, друзья, и будем этого человека ценить. Колокола льют из благородного металла. Не знаю, можно ли так сказать, не заругает ли меня пан профессор, но порой мне кажется, будто в нем звонят колокола его отца…

Пана Понделе наградили дружными аплодисментами— и на сей раз без всяких выкриков.

— А не пора ли наконец прекратить это представление, а, дядюшка? — крикнул Крчма-

— А вы не вмешивайтесь, пан профессор, у меня своего ума хватает.

— Сохрани нас всех господь при здравом уме!

Наконец, к облегчению Крчмы, в углу запустили магнитофон, и Камилл объявил традиционный сольный танец для почетных гостей. Первой к Крчме подошла Мишь, к Понделе — Ивонна. Биологический возраст не всегда совпадает с календарным: всего несколько танцев — и Руженке пришлось отвести своего партнера к стулу, а другой одноклассник, главный врач одной из пражских больниц, извлек из кармана какое-то лекарство (хоть был хирургом) и со знанием дела принялся внушать товарищу, что, если у того сердце не в порядке, нечего демонстрировать девчонкам, какой он мастер твиста…

Общая касса была уже исчерпана, кто хотел, заказывал новые бутылки за свой счет: сделал это и Крчма. Ивонна, разговаривавшая с Мишью, расслышала это и отвела официанта в сторону: — Не вздумайте принимать деньги от пана профессоpa: во-первых, он наш гость, а во-вторых, новоиспеченный пенсионер!

Но Крчма это расслышал и накинулся на Ивонну:

— Не хватает еще, чтоб ты мне в дееспособности отказывала! Что ты себе позволяешь, дерзкая? Мы с тобой вместе в школу не ходили!

— Забыли кое-что, пан профессор: в школу-то мы как раз ходили вместе…

V. Метаморфозы

Думаешь, что насквозь знаешь собственную дочь, но с годами в это убеждение следует вносить поправки. Пока была девочка, я полагал, будто читаю по глазам, что у нее на сердце; теперь, правда, могу понять по глазам Люции — есть у нее на сердце что-то, но частенько не угадываю, что именно. Сейчас это, пожалуй, нечто довольно серьезное, судя по тому, как неосторожно гнала она машину из института домой — хотя к вождению автомобиля у нее, так сказать, талант.

Заперев гараж, Люция вошла в кабинет отца,

— Что новенького в Академии?

— Как тебе сказать. Новый швейцар.

— С тобой невозможно разговаривать серьезно, папа. Вы уже обсуждали кандидатуру преемника Мерварта?

Вот оно и всплыло. Вообще-то я мог это сразу предположить. Знаю, Люция не любит ходить вокруг да около — берет быка за рога.

Его преемником будет Пошварж. А что, у тебя с ним нелады? Точнее его с тобой?

Когда Люция сосредоточивается на чем-нибудь, ее чуть раскосые, упрямые глаза расходятся еще больше. Она все еще хороша; да и чему удивляться? Дочери часто удаются в отцов…

— В мою работу Пошварж пока не вмешивается; тем более что я не в его отделе. Речь о другом: какие, собственно, у Пошваржа заслуги перед институтом?

Странно: предвидишь ведь, в чем суть дела, но только, когда это высказано вслух, чуть ли не с возмущением чувствуешь себя захваченным врасплох.

— Пошварж работает в институте с самого его основания; можно даже сказать, он вместе с Мервартом его организовал. Послушай, Люция, ты серьезно убеждена, что вашим заведением после Мерварта должен руководить Мариан?

— А почему нет?

Чего больше заслуживает самонадеянность этого, сменяющего нас, поколения: уважения за хищную хватку или возмущения этой ничем не прикрытой дерзостью, лишенной даже намека на самокритичность?

— Хорошо, перевернем вопрос: какие заслуги перед Институтом гематологии имеет Мариан?

— И это спрашивает его новоиспеченный тесть? Вместо того, чтобы поддержать его заслуги?

— Ты хотела сказать — надлежащим образом раздуть их… — Хароус твердо посмотрел в глаза дочери — она выдержала взгляд без следа смущения. — Давай уясним себе: научная деятельность Пошваржа куда обширнее и многостороннее; к тому же он на десять лет старше Мариана.

— Но дело не в количественных и не в возрастных критериях: Мариан за свою работу получил Государственную премию А то, что он молод, не должно служить препятствием. Или ты забыл, о чем сам говорил в своем докладе на женевском симпозиуме — на этом широком форуме, в моем и даже Мариана присутствии? Я-то помню твои слова довольно точно: «Молодость в науке имеет одно существенное преимущество: ее мысль идет не по заезженной колее. А для того чтобы занять новую точку зрения, свободную от предрассудков, как правило, бывает необходимо свернуть с заезженной колеи…»

— Но то, что я там говорил, касалось специальных исследований.

— А разве Мариан — не специалист, с самого начала сосредоточившийся на решении одной очень важной проблемы?

— В том-то и суть нашего спора, Люция. От руководителя подобного института требуется умение координировать и обобщать результаты отдельных исследований, создавать на их основе широкие, объединяющие концепции. Для этого, помимо ума, нужны обширные, поистине энциклопедические знания. А такой узкий специалист, как Мариан — именно в силу своей относительной молодости, — иметь их просто еще не может.

— Не может — и точка? А я-то думала, что ты, вероятно, единственный академик, свободный от предрассудков старшего поколения, просто мой вечно молодой папа, да еще с чувством юмора! Впрочем, Мариан тоже ведь не мальчик, до сорока лет ему всего несколько месяцев. И в ящике у него коробочка с ленточкой лауреата.

— На колу висит мочало, не начать ли нам сначала. Ладно, дочь моя, крещенная именем Люция, скажу тебе прямо: не знаю, кто сегодня сможет объективно взвесить долю Мариана в работе трех авторов. Когда его приняли, видимо по настоянию Мерварта, в группу исследователей, он был еще студентом; Мерварт, строго говоря, уступил любимому ученику собственное место в этой группе, предполагая в какой-то степени руководить его работой; формально это называлось шефством. От своей доли в премии Мерварт великодушно отказался. По-моему, случай уникальный; в подавляющем большинстве мы видим обратное: сотрудники трудятся, а славу и почести без зазрения совести огребает шеф. Мариан, бесспорно, талантлив, и он честно вложил в дело много труда. Но составляла ли его часть работы действительно хоть треть этого коллективного открытия? Почему же вскоре после их признания один из трех авторов с досадой покинул институт, а второй заявил, что впредь поищет другого партнера?

— Об этом я ничего не знала… — несколько смутилась Люция.

— А зачем Мариану излагать тебе такие подробности? Тем более что было это давно. Тогда ваша любовь находилась еще, так сказать, в пренатальной стадии[85].

— Но теперь он твой зять, и у тебя перед ним определенный нравственный долг. И если не по отношению к нему, то хоть по отношению ко мне. Пост директора нашего института еще не замещен, а ты член президиума Академии, и твое слово имеет вес. И вообще странно, что ты подчеркиваешь в первую голову то, что тебе в Мариане не нравится. Как будто нет у него сотни отличных качеств…

— С людьми вообще трудно, Люция. Они редко говорят о наших добродетелях и куда чаще — о том, чего нам не хватает. Признаю за Марианом уйму положительного. Но не требуй от меня семейственной протекции.

— Я тебя не понимаю. От дела Мерварта ты отмежевался — ладно, это было твое право. Но теперь…

— Я знал, почему. Его уход — причем отнюдь не добровольный — был преждевременным. Мне кажется, Мерварт— идеальный тип ученого в директорском кресле: он всегда умел сохранить критический обзор, глядя на дела как бы сверху и со стороны, что позволяло ему распознавать главное. Мерварт обладал такой, я бы сказал, менделевской способностью угадывать важность вещи еще до того, когда важность эта становится очевидной для всех. Он никогда честолюбиво не стремился охватить весь круг знаний по одной специальной проблеме, зато делал все, чтобы собрать важнейшие факты, касающиеся многих областей науки. И ко всему этому владел тем, что стремительно исчезает в нашем мире свирепой конкуренции: при тщедушном теле пятидесяти трех килограммов живого веса, личность Мерварта имела гигантский вес в этическом смысле. Я убежден, сыскать равноценную фигуру, чтобы поставить во главе Института гематологии, в данное время днем с огнем не удастся. И я же теперь должен еще вступаться за любимейшего из его учеников, который, увы, подталкивал его в могилу!

— Папа, как ты можешь!..

— А вот могу: в то время, когда надо было защищать Мерварта, Мариан попросту отсутствовал, причем для верности укатил в Хельсинки, где ему вовсе не обязательно было присутствовать. Ты это знаешь так же хорошо, как я, милая Люция, и знает это кто угодно. Единственный, кто не знает, — бедняга Мерварт. Так уж оно бывает.

Глаза Люции чуть-чуть прищурились, вытянувшись в горизонтальную линию. Ага, теперь она переменит тактику…

— Папа, когда-то ты сказал маме, что я — твоя слабая струнка. Это еще так, или ты не любишь меня больше?

— Ах ты святая простота по имени Демагогия!

— Ну смотри: Мариан — мой муж и твой зять. Если он станет во главе института, для него откроются шансы на профессуру.

Весьма курьезно. В мое время в руководители научных институтов призывали профессоров; теперь что же— делают профессоров из директоров в Твое время ездили в каретах, а теперь люди летает в космос.

— В пятилетнем возрасте ты с недетской серьезностью уговаривала меня, что заводная кукла слишком дорога, лучше купить простую… Думал ли я тогда, что когда-нибудь твой синдром (правда, переключенный на Мариана) будет называться «карьеризм»! Скажу тебе кое-что, и дай мне договорить. В известном возрасте, к сожалению нередко вскоре после Авраамовых лет, ученые начинают утрачивать способность к оригинальному мышлению, способность к абстракции; они повторяют самих себя, тем более что общество изо всех сил старается по возможности отнять у них время, необходимое для научной работы. Общество требует от ученых тысячу вещей, никак не связанных с их специальностью. Ладно, черт возьми, если уж такой несчастный почувствовал, что для науки он все равно много не сделает, пускай себе представительствует в разных корпорациях, пишет статьи, произносит речи или тихо убивает время за столом президиума на разных собраниях; пускай находит удовлетворение, участвуя в редакционных советах, в движении за мир, в депутатстве, да хоть в ЮНЕСКО. Но Мариан еще слишком молод для этого! Столь раздробленные интересы, правда, приносят большую популярность, но научной работе от них очень мало пользы; подобные занятия прямо противопоказаны ученому, а мне лично — прости, Люция, — они и несколько подозрительны. Не есть ли все это в какой-то мере бегство, поиски выхода? Было бы трагично, если б главной целью Мариана стал успех в чем угодно, успех ради успеха. Ученый-лектор… Одну его лекцию я недавно слушал. Он говорил остроумно, но с профессиональной точки зрения это было холодно, абстрактно, без связи с личным опытом, потому что его у Мариана попросту нет. Желаю ему самого лучшего, но почему вам обоим менее важны успехи в лаборатории и более важны — звания и должности?..

— Я хлопочу не за себя, а за Мариана, и не ради его карьеры, а потому, что он мой муж. Он понятия не имеет о том, что я прошу тебя помочь ему: знал бы — крепко бы меня отругал. То, что ты сделаешь для него, на самом деле сделаешь для меня, потому что, в отличие от тебя, я в него верю, нисколько не сомневаюсь в его способностях в науке — и не подозреваю в карьеризме; я была бы только счастлива, если б ему дали профессора, потому что думаю— это было бы правильно и справедливо. Неужели тебе так трудно понять, что просто я его люблю? — Голос ее сорвался, она отвернулась, ища платочек.

И почему последним аргументом женщин — увы, без различия интеллектуального уровня — всегда бывают слезы? Аргумент, вызывающий не столько сочувствие и понимание, сколько прямо противоположные реакции…

— Сожалею, что ты неспособна понять мою позицию и, в конце концов, мое положение в Академии: тесть борется за назначение зятя! Не говоря о том, что я принципиально против всякого протекционизма!

Рука Люции метнулась к ожерелью — знакомый невольный жест, сигнализирующий о величайшем волнении. Не будь цепочка слишком крепкой— порвала бы!

— Если уж так говорить, то Мариан живет в нашей вилле тоже по протекции! Зачем же он здесь, если у тебя такие серьезные возражения? И здесь я, если значу для тебя так мало, что тебе неважно даже мое счастье — понимаешь, не Марианово, а мое собственное? Лучше будет для обеих сторон, чтоб мы с Марианом нашли себе другое жилище, он и так уже с самого начала опасался жить под одной крышей с тещей! Только я тогда не думала, что именно мама в него влюбится, а ты, человек той же среды, что и он, отнесешься к нему с каким-то предубеждением…

— Люция, не сделать ли тебе паузу, перед тем как выкрикивать в аффекте… Слышишь, Люция?!

Дверь, наверное, вырвалась у нее из рук, вряд ли она хотела так ею хлопнуть. Но все равно; стало быть, доченька-то у меня немножко истеричка — и немножко вымогательница…

Участники ансамбля уже распрощались; собрались уходить и Семеро с Крчмой — единственные зрители, приглашенные на репетицию, вернее, на этакий полупубличный концерт только для родственников (еще бы первая скрипка, Пирк, не пригласил всю свою «семью»!). На лестнице Пирк догнал Ивонну.

— Да, матушка, не многого стоило твое пенье. И слушай, отучись ты от этого тремоло: не мадам Баттерфляй поешь! И не заблуждайся насчет аплодисментов: это твоему декольте хлопали. Фольклор не твоя стихия, и над всем остальным тебе еще надо поработать. Хотя и тогда есть риск, что мало выйдет проку.

Так. Вот и спасибо за все! Да чего было ждать от этого грубияна, хотя и говорит он вроде бы полушутя? Одним словом, Пирк есть Пирк. Когда, вопреки его желанию, Пирка вперли-таки в министерство транспорта, первое, что он сделал с досады, — организовал фольклорный ансамбль, просто для удовольствия музыкантов-любителей.

— А мне понравилось, — вступился за Ивонну Камилл. — Кстати, больше всего Ивонне аплодировал тот, кто на виоле играет, а он, кажется, заместитель министра.

Рыцарь Камилл! Намерение у него доброе, но почему слова Пирка так меня задели, хотя я ведь тоже приняла их как бы в шутку?

— Разрешите проводить вас, дамы? — выйдя на улицу, обратился Камилл к Ивонне и Миши.

Но в эту минуту от стены дома на той стороне отлепилась тень мужчины, и Мишь попрощалась со своими. Видали — вот, значит, как] Полчаса назад в клуб звонил какой-то мужчина, спросил Мишь, и Ивонна чуть ли не заподозрила, что та договорилась — в пику Мариану — с кем-нибудь о свидании, например с коллегой из студии мультфильмов. А оказывается — на самом деле! И слава богу— после всего, что было, от души желаю счастья подружке… С виду мы с ней в одинаковом положении, но тут значительная разница: если я захочу, могу иметь дюжину мужиков, а она… Ей для этого требуется любить.

— Удивил меня Мариан, — сказал Камилл. — Уж его-то я меньше всего ждал.

— Догадался, наверное, что мы все соберемся, — неохотно отозвалась Ивонна.

Камилл, кажется, хочет навести меня на другие мысли: в его ушах, видимо, тоже еще звучат беспощадные слова Пирка обо мне. Но, сказать по правде, все удивились, когда на репетицию заявился Мариан. И в перерывах, подсаживаясь к столику Семерки, Ивонна чувствовала, что Мариан как-то нетипично для себя беспокоен; вряд ли это было связано с Мишью (к эмоциям он, пожалуй, относится так же, как и к научной информации, — по его мнению, все отработанное и ненужное следует напрочь изгонять из мыслей, чтоб не мешали, не занимали место, необходимое для новых смелых концепций).

А потом его беспокойство объяснилось: «Пан профессор, вот уже несколько месяцев у меня не было случая встретиться с вами. Позвольте мне сегодня, хоть и с опозданием, извиниться перед вами за свое поведение тогда, в моей бывшей квартире…»— «Передо мной тебе нечего извиняться, я не помню дурного; вот перед Мервартом… Надеюсь, ты хоть счастлив, сидя за бывшим его столом». — «Я вовсе не боролся за эту должность», — тихо возразил Мариан. «Ты-то нет, это, пожалуй, правда. По крайней мере не прямо…»

Роберт Давид постепенно становится этаким упрямым, ершистым стариком, который уж до конца своих дней будет по-донкихотски бороться за справедливость…

— Это я называю — светский жест Мариана, — донеслись до Ивонны слова Камилла. — А наш Крчма, сдается, стареет: эта его растроганность, когда он вспоминает ушедшие школьные годы…

Но внешне он, скорее, помолодел: похоже, сшил новый костюм и с тех пор, как овдовел, больше начал за собой следить: галстук — раньше он ненавидел галстуки, — подстриженные усищи; волосы сильно поседели, только буйные брови остались такими же рыжими и задорными. Удалец для своего возраста! Но не хотел ли он этими притянутыми за уши воспоминаниями о школе разрядить несколько напряженную атмосферу за столом? Камилл все расспрашивал Гейница о сыне; у Миши с Марианом — рухнувший брак, угасшая любовь… А что у меня? Но я никогда по-настоящему не любила Камилла; любила ли я вообще кого-нибудь? Какую существенную разницу придает глаголу частица любить — любиться…

— Вообще все наши отношения странно перепутались, — сказал Камилл, будто прочел мысли Ивонны.

Но она слушала его рассеянно. Что такое, отчего мой сегодняшний неуспех меня задел? По правде говоря, то, что все эти министерские служащие, участники ансамбля, напоказ выражали мне свое восхищение (кстати, зажмурив глаз), куда унизительнее, чем мой давний провал на кинопробе, хотя сегодня была просто забава. А ведь я всегда хотела отличиться в чем-то серьезном, в чем-то таком, что я умею делать, — откуда у меня вдруг такое чувство, будто я все проворонила, вот и на пение свое напрасно возлагала тайные надежды. Самое худшее: всем кажется совершенно естественным, что я работаю в гостинице, и никому не приходит в голову, что я — зарытый в землю талант… Уж Камилл-то мог бы хоть словечком об этом упомянуть, а не болтать тактично о другом… Его тактичность ужасно холодная, он вроде и интересуется, но не по-настоящему…

На полдороге к дому Ивонны Камилл остановился: позволят ли дамы пригласить их к себе на кофе?

— Тебе, Моника, я сам сварю-такое какао, какого ты в жизни не пробовала!

Моника ослеплена квартирой Камилла; действительно, с тех пор как мы вернулись из Германии, с жильем обстояло у нас не очень-то складно. Сначала Моника временно жила в деревне у бабушки, потом мы обе — временно же — у Миши, потом в служебном номере гостиницы, после чего несколько раз снимали комнату, и не очень удачно.

— Мама, а тут можно везде ходить? — тихонько спросила девочка, когда Камилл вышел. — Ив кухню тоже?

Моника — какая-то тихая, непривычно послушная. И вдруг Ивонна ощутила ее детское восхищение как некий укор: да ведь ребенок еще не знает, что такое жить в собственной квартире…

Вот она в соседней комнате с увлечением смотрит телевизор (дома телевизора нет), чинно держа на коленях чашку с шоколадом (отпивая по глоточку, грациозно отставляет мизинчик).

До обещанного кофе — рюмочку виски с содовой. Одна рюмочка превратилась в три рюмочки. Прошло восемнадцать лет с той поры, как мы так же вот сидели в комнате Камилла, только в тот раз я сама пришла к нему — прощаться перед отъездом, когда я наладилась навстречу блестящему будущему об руку с Ником, и Камилл послал служанку за бутылкой шампанского.

Камилл ненадолго вышел из комнаты, и к Ивонне на цыпочках подошла Моника:

— А где же та пани, чья квартира? — шепотом спросила она.

— Эта квартира дяди Камилла.

— А… а где комната, куда нельзя?

— Можно в обе комнаты. Никакой хозяйки здесь нет.

Моника сделала большие глаза и не по-детски вздохнула. Из телевизора донеслась музыка, Моника поскорей вернулась назад.

А у Ивонны вдруг помертвели сложенные на коленях руки: такое внезапное осознание вины! Ведь только сегодня, быть может, впервые, девчушка узнала то, что для других детей обычное дело, на что она давно имеет право! Ведь все эти годы я эгоизмом своим обкрадывала дочь, не давая ей чего-то очень важного… И в порыве какого-то нового, непривычного чувства стыда Ивонна опустила голову: да что же это я тогда натворила, с таким легким сердцем отвергла все, родной дом и любовь родителей, друзей своих, свою ответственность перед будущим ребенком, а ведь все это и есть отвлеченное понятие родины, подлинную цену которой узнаешь только на равнодушной чужбине….

Вошел Камилл, сел за стол и долго молчал, словно решаясь на что-то.

— Когда я вернулся из армии, нашел в этой комнате письмо от Павлы о том, что она уходит от меня вместе с сыном, — заговорил он наконец. — С той поры живу один, как паук. А когда-то мы вполне удобно размещались здесь втроем. Что, если тебе с Моникой переехать ко мне?

Шок. Все-таки, при всем моем жизненном опыте, возникают еще ситуации, когда перехватывает дыхание. Ах ты боже, до чего же хрупкий сосуд — человек! Впрочем, мой-то сосуд уже кое-как склеен из черепков разбитых иллюзий; а за тот обман с любовными посланиями во Франкфурт я давно перестала сердиться на Камилла. И кто знает, обман ли это? Я разорвала тогда эти письма, но Камилл удивился бы, узнав, что, когда мне тяжело на душе, я до сего дня мысленно повторяю наизусть целые пассажи… Или у парня действительно поэтический дар, или… Скорее всего — «или».

Избавиться от унылого жилья, не видеть больше пуританскую физиономию хозяйки-калеки, исполненной к тому же достоинства и важности без капли чувства юмора… А мне так тягостно смотреть на больных, увечных людей — и не из преувеличенного сострадания, а из какого-то физического отвращения ко всему, что губит или калечит тело. Лет через десять, возможно, это пройдет.

— Но Моника вместо уроков будет торчать у телевизора!

— А мы ей этого не позволим.

Покаянное возвращение несостоявшейся кинозвезды к давнему воздыхателю, как в романчике из журнала для дам и девиц. Прошли века, включая ледовый период, а я осталась звездой Камилловой мечты. Забавно: оба мы, так сказать, потерпели крах. Только не надо сентиментальности, куда лучше перманентно-конструктивная ирония: жизнь преподнесла слишком хороший урок, чтоб лить над собой трогательные слезы.

— Что скажешь на мое предложение, Ивонна?

Пути господни неисповедимы, но я всегда верила, что он не злораден.

— Моника!

Девочка вышла из другой комнаты, поставила на стол пустую чашку из-под шоколада, чинно поблагодарив Камилла.

— Что скажешь, Моника, не переселиться ли нам сюда, в эту квартиру?

Девочка широко раскрыла глаза, обвела недоверчивым взглядом взрослых — и бросилась матери на шею:

— Мама, это будет здорово!..

— Руженка, к тебе идет профессор Крчма, он сейчас к Тайцнеру заглянул, а потом хочет тебя повидать, — раздался в трубке голос секретарши директора. — А в «Тузекс»[86] привезли кофточки, просто чудо!

Визш Роберта Давида порадовал бы меня, если б не эти свитерочки. Но надеюсь, старый пан задержит меня ненадолго: дел-то у нас с ним никаких нет.

Часы на соседней башне отбили еще четверть — какие же это темы, господи, обсуждает с Тайцнером Роберт Давид?..

— Добро пожаловать, пан профессор. А я уж боялась, вы мимо пройдете. Я бы вам этого не простила!

— Откуда ты вообще знаешь?..

— Внутренняя агентура работает надежно. Вас еще полчаса тому назад видели у главного.

Сегодня, кажется, Крчма в дурном настроении, редко он бывает такой мрачный. И бледный какой-то, словно и на солнце не бывает. Но при всем том прямо помолодел! Костюм в безупречном порядке, видно, тщательно следит за собой, на стуле сидит выпрямившись, старый «сокол». Только походка немножко его выдает — всего несколько шагов от двери, а сразу заметишь, что он седьмой десяток разменял. Господи, уже не подкрашивает ли он волосы? В последний раз седина у него была куда заметнее… Неужто начал новую жизнь с тех пор, как несчастная Шарлотта перестала застить ему солнце? И кому, интересно, адресуется эта его непривычная забота о собственной особе? Завел знакомство на старости лет или хочет произвести впечатление на Мишь, которая в последнее время, кажется, пошла в гору?.. Так оно или нет, а освобождение от неудачных браков — путем вдовства или развода, все равно — вроде трамплина, помогает взлететь. Неудачным же оказывается почти каждое супружество: так стоит ли удивляться?

— С монографией о Барбюсе, которую вы отдали в наше издательство, все в порядке?

— Я тебя задерживаю, да?

— Вы — никогда, пан профессор, — Этот человек все замечает; я ведь совсем незаметно глянула на часики! — Просто мне нужно сбегать в типографию, там что-то наколдовали с одной рукописью…

— Я буду краток; с моей монографией, которая попала к твоей коллеге, все в порядке. К сожалению, этого нельзя сказать о рукописи Камилла. Она очень долго лежала у тебя в ящике, а теперь ее там нет.

Ага, адвокат Камилла. Когда же будет конец этой неприятной истории?

— Видите ли, пан профессор, в свое время Камилл принес рукопись, где явны были довольно симпатичные приметы — я бы сказала, приметы бунта против традиций. Но у нас были кое-какие замечания…

— У кого «у нас»? — перебил ее Крчма.

— Хорошо — у меня были кое-какие замечания, я помню, вы любите точность. Но Камилл, к моему великому удивлению и, скорее всего, по чьему-то совету, неизвестно чьему— (теперь я нахальна вру, мы оба отлично, кто был тот советчик), — до основания переделал вещь, чуть не наизнанку вывернул; убрал почти все своеобразное и острое, и получилось нечто неорганично-соглашательское, якобы в духе соцреализма. Но литература нынче ушла вперед…

— Этим советчиком был я, Руженка, и ты это прекрасно знаешь. Но что ты считаешь своеобразным и острым? Подражание экзистенциалистам или «новому роману»?

Какое право имеет этот человек разговаривать со мной таким пренебрежительно-поучительным тоном? В издательском деле я не какой-нибудь эмбрион, имею право на собственное мнение, на позицию своего поколения. Что же касается затянувшейся истории по имени «Камилл Герольд», то у меня тоже есть нервы…

— Новая действительность требует нового метода, такого, который охватывал бы по возможности все ее многообразие. И почему бы нам не поучиться у тех, кто в этом ушел дальше нас? Вы сами, пан профессор, учили нас любить Незвала. Вы что же, и ему бы посоветовали отвернуться от французских образцов и писать, как Галек?

— Незвала сюда не впутывай, он имел право играть с кем хотел, хотя бы и с французами, потому что был сильнее любого влияния. Но если ты такую мудрость, почерпнутую из литературных журналов, изливаешь на молодых авторов и насильно запихиваешь их в «европейский литературный контекст», то спасибо большое! Со временем о них и собака не залает. Нигде! Если наша литература и может стать общеевропейской, то исключительно путем отображения нашего, природного, порожденного чешской душой и кровью, нашего собственного, исторически обусловленного взгляда на мир!

Ах, господи, это суждение где-то близко к истине, но тем временем в «Тузексе» распродадут кофты.

— Однако я пришел не для дебатов о литературных направлениях, а чтоб поговорить об отвергнутой рукописи Камилла…

Так. Вот оно.

— …А раз ты торопишься, скажу лишь, что сомневаюсь, имеешь ли ты как редактор право навязывать авторам свою поэтику, да еще таким способом, вплоть до отказа, сводить с ними личные счеты.

— Это уж очень сильно сказано, пан профессор, — Руженка почувствовала, как от возмущения у нее заколотилось сердце. Этот человек заставит-таки меня залатать грубый мешок грубой же заплатой! — С вашего разрешения, в издательстве за современную — подчеркиваю, современную! — прозу отвечаю я. А вы не можете знать наши критерии, наши мерила художественности: на то существуют ответственные редакторы. Рукопись Камилла в том виде, в каком он ее представил, просто не укладывается в рамки наших изданий.

— Безусловно. Я, видно, старею, и ты лучше знаешь дело. Я бы сказал, ты и все-то лучше знаешь, одним словом, Besserwisser[87].

— Ну, это уж, пожалуй…

— Можешь не считаться со мной как с бывшим классным руководителем, милая Руженка, — перебил он ее, — но ты не можешь не считаться со мной как с одним из рецензентов этого издательства. Я читал все, что до сих пор написал Камилл. И я должен бы утратить всякую способность к суждению — хотя бы просто читательскому, — чтобы ошибиться в главном. Вещи его не чудо, но и не настолько плохи, чтоб их нельзя было издать. Выходят и куда более слабые…

— Почему же тогда, если правы вы, рассказ Камилла не вышел у нас?

Ох, это вырвалось у меня в запальчивости… Как глупо, сама подставила себя под ответный удар!

— А я тебе отвечу прямо: потому что об этом позаботилась ты! Причем способом, чертовски противоречащим основам литературной этики!

— Знаете, пан профессор, это как дурной сон…

— Тогда проснись! Я только что был у вашего главного, оказывается, Тайцнер дал тебе полную свободу, он не хотел слишком вмешиваться в дела Камилла, чтоб не говорили, будто он необоснованно покровительствует своему протеже, у которого даже на свадьбе был. По моему настоянию он дал мне прочитать отзыв вашего внештатного рецензента. Как ни странно, рецензент, только один, хотя тебе хорошо известно, что требуется, как правило, хотя бы два отзыва. И в этой рецензии две страницы: на первой вполне объективный разбор, хоронит рассказ несколько нелогичное заключение на второй. Загвоздка-то вот в чем: эта вторая страница написана на другого сорта бумаге и на другой машинке!

— Пан профессор, вы сегодня плохо выспались. Разве не бывает, что дописываешь работу где-то вне своего дома, на другой машинке?

— Хоть не лги мне в глаза, черт побери! — Крчма внезапно ударил кулаком по столу, Руженка подхватила скатившийся карандаш. Крчма встал, в негодовании затопал к двери, потом обратно, опять плюхнулся в кресло. — Не повезло тебе, Руженка: я, видишь ли, лично знаком с этим рецензентом. Позвонить ему? — он протянул руку к телефону.

— Не надо, пан профессор, — она удержала его руку— и вдруг будто превратилась в прежнюю восьмиклассницу. Господи, да я чувствую, что покраснела до корней волос! — Вы… вы говорили об этом с Тайцнером?

Она с трудом выдавила эти слова. Уже один этот сдавленный голос меня изобличает…

— Еще нет.

Если Крчма не удержится и все ему выложит — Тайцнер, правда, как старый профессионал, в кое-каких хитростях против авторов — на стороне редакторов, но такое было бы и для него чересчур, а с Крчмой он давно знаком…

«…Можешь рассчитывать, что с нового года будешь заведовать всем отделом прозы…»

И вот теперь эта реальная надежда теряется в тумане неуверенности… Где гарантия, что этот мой промах не будет иметь худших последствий, чем только крик на грани инфаркта, и выговор, и лишение премии — это-то я уж как-нибудь переживу…

— Я догадывался — это ты зарыла собаку, из-за которой Камилла так долго преследует злой рок, — устало и словно упав духом заговорил Крчма. — Но то, что ты так злоупотребила своим служебным положением, желая свести с Камиллом воображаемые счеты, что ты унизилась до жалкого мошенничества, — это ведь и мое личное поражение, понимаешь? Я столько надежд возлагал на вас семерых, годами безрассудно уверял себя, что мне удалось привить вам хоть основные принципы этики…

Он сидел, сгорбившись, с неумело закрашенной сединой на висках, все его старания казаться молодым будто разом сменил глубокий упадок духа. Да что же это, неужто я никогда не отучусь краснеть? Как я ненавижу этого человека…

— Теперь — только к твоему сведению, Руженка: Камилл пишет новую вещь из жизни их бывшего винного погребка. Так сказать, воссоздает образ современного салона, где встречаются литераторы, художники, актеры и вообще люди искусства. Что-то говорит мне — вещь получится хорошая. Впервые я почувствовал: Камилл взялся за свое дело, и я рад, что он послушался меня, взяв эту тему. Я его заклинал, чтоб он никому и ничему не давал себя сбить, не оглядывался ни на какие модные образцы… А среду эту он хорошо знает. Но после нашего с тобой сегодняшнего разговора я буду заклинать его еще и о другом: чтоб он, когда рукопись будет готова, отнес ее в любое из многочисленных пражских издательств, кроме твоего, Руженка. Прощай.

На расспросы Камилла какая-то местная жительница показала в сторону берега, заросшего камышом:

— Вилла профессора вон там, за теми соснами!

— И ведь не скажет «академик»! Нет, для этих людей не существует званий выше старого доброго титула «профессор», — пробормотала Ивонна, когда они немного отошли.

Камилл оглянулся. Тон у Ивонны всегда, правда, деловитый и редко окрашен эмоциями, зато он всегда с налетом легкой иронии, однако сейчас в нем слышится польщенность: как же, мы приглашены видным ученым на виллу его еще более видного тестя-академика…

Потом Ивонна остановила какого-то дяденьку:

— Не скажете, где тут домишко пана Кованды?

— Да вы его уже прошли, пани. Вон у той дороги, что поворачивает к замку Бездез.

Дяденька долго смотрел им вслед: зачем спрашивали о доме Кованды, коли продолжают идти вперед?

— У тебя тут знакомые, что ли?

Ивонна отрицательно покачала головой, окликнула Монику, которая с восхищением смотрела по сторонам и чуть не ступила в лужу, — и Камилл не стал дальше интересоваться: этот Кованда, вероятно, кто-нибудь из обширного круга знакомых Ивонны, ведь в своем отеле для интуристов она сталкивается с сотнями людей, среди которых наверняка найдутся десятки мужчин, готовых на приключение с такой красивой женщиной, что выглядит на десять лет моложе своего возраста. Лучше не думать об этом…

У калитки не так чтобы очень роскошной виллы, еще довоенной постройки, стояла машина Мариана. А мы тащим от автобуса, с сумкой в руках, словно бедные родственники. Ивонна, правда, принимает жизнь по-спортивному, а вот мне это тяжело. И надо нам было сюда ехать…

— Зачем вообще Мариан пригласил нас, не знаешь?

— Знаю.

Но уже издали их приветствуют Мариан и Люция с сердечностью старожилов, хотя сами-то приехали сюда только вчера с целью на один денек продлить свой уикенд. Хорошо, что они тут одни; в последнее время Камиллу не по себе в обществе завзятых интеллигентов, которые из вежливости — и из отсутствия общих интересов, — поговорив о том о сем, обычно начинают расспрашивать его о литературных успехах, бередя давние и, кажется, неисцелимые раны.

Моника ошеломлена: вилла похожа на небольшой музей экзотических трофеев, привезенных Хароусом из его путешествий: маски мексиканских индейцев, настоящее мачете из Бразилии, ритуальный барабан и украшения жрецов откуда-то из Экваториальной Африки, деревянные браслеты, странные амулеты…

— Какая красота! — вздохнула девочка при виде холла, похожего на зал в музее Напрстека.

Мариан не слишком доступен чувствам, но эта не совсем детская восхищенность его почему-то тронула. Он обнял Монику, подвел к коллекции безделушек на полках.

— Правда, что вчера тебе исполнилось всего лишь двенадцать лет? Быть не может: я-то думал, молодые люди давно уже назначают тебе свидания! — Глазами он спросил согласия Люции. — В таком случае, хоть с опозданием, надо тебе что-нибудь подарить… Выбирай сама!

Что она выберет — ожерелье африканских девушек из зерен сандала, еще и сейчас, много лет спустя, издающих тонкий горьковатый аромат? Или большую раковину с Карибского моря?

— Правда, можно?.. Тогда вот это…

Маленький охотничий нож из Судана, со старой рукояткой из корня баобаба, в потертых кожаных ножнах.

— Сразу видать — моя кровь: на ее месте я тоже схватила бы ножичек. В пионерлагере, да с этим ножом, будет королевой вне конкуренции, — сказала Ивонна.

Мариан усердствовал.

— Что будем пить за твой вчерашний праздник? Белое вино, красное, водку, виски?

— Кофолу[88] — сказала Моника, едва не лопаясь от гордости.

Да, Мариан знает, как подступиться к женщинам! Только вот с Мишью не сумел… Или она с ним?

Перед обедом пошли прогуляться к озеру. Ивонна с Марианом немножко отстали, Мариан что-то объяснял ей, показывая рукой в сторону домишек, разбросанных подальше от берега; глянул на часы.

— …Лучше вечером, — расслышал Камилл слова Ивонны.

После обеда пили кофе. Моника вкусила уже всех радостей июньского воскресенья, даже сама покаталась на лодке; Люция нарисовала ей на память вид озера. Под конец девочка с гордостью засунула африканский нож за пояс своего платья.

— Какая замечательная кинокамера, — оценил Камилл прекрасный аппарат. — Из Америки привез?

— Просто в институте одолжил, — засмеялся Мариан. Солнце стало клониться к горизонту.

— Хочешь, покатаемся на лодке? — предложил Камилл Ивонне; ведь даже в самой дружеской компании после удачно проведенного дня наступает момент, когда хозяевам надо слегка отдохнуть от гостей и наоборот. Моника отказалась: снимки экзотических краев в коллекции академика Хароуса привлекали ее больше, и потом — Мариан без остатка купил Монику: бегает за ним как собачонка. Не удивительно: Мариан прямо-таки излучает флюиды настоящего мужчины, способного разрешить любую ситуацию, одолеть любое препятствие; человек на вершине карьеры — о, простите, у самой вершины: впереди еще профессура в Карловом университете…

Камилл сел к рулю, берег медленно отдалялся.

— Ничего не имею против нашей хозяйки, но почему-то не могу не думать о Миши: предпочел бы видеть здесь ее.

— Ну, вряд ли ты увидел бы Мишь в такой вилле: у полковника Михла нет дачи на берегу Махова озера…

— Но ты не думаешь, чтоб это обстоятельство играло какую-то роль в отношениях Мариана и Люции!

— Это обстоятельство — конечно, нет: Мариан не мелочная душа.

Как там было: Ивонна ли подчеркнула первое слово, или я ее не так понял?

— Что не мешает мне тем не менее сожалеть о Миши.

— А Мариан всегда говорил: не надо никогда ни о ем жалеть.

— К сожалению, не умею быть таким, как Мариан.

— Да уж, этого ты не умеешь… Зря ты так сказала, Ивонна…

Но она, видимо, поняла это сама и попыталась замять свою неловкость:

— Надеюсь, Мишь не вечно будет одна: та тень, что поджидала ее на улице, выглядела вполне реальной.

Реально… Слово — будто определение природной организации Ивонны. Все еще красивая женщина, она до отчаяния реальна, обеими ногами стоит на земле. И мне, видимо, не дано заставить ее подняться над нею хотя бы на вершок, проживи она со мной хоть сто лет. Но, кроме практических соображений, иной раз хочется немножко иллюзий, мечты, благоглупостей; суеверий, чудес, волшебства — как же с этим-то быть? Однажды Мариан пожаловался, что люди в суевериях своих иной раз ближе к истине, чем к науке, — Ивонна вряд ли способна понять это.

Нет, вероятно, можно в известной мере изменить мировоззрение человека, но попытка изменить его натуру абсолютно бессмысленна. Тем не менее это все та же Ивонна — и все та же, теперь уже неопровержимая для меня, истина: она — моя первая и последняя настоящая любовь. Глубина чувства проверяется только страданием — и сколько же я настрадался из-за нее в прошлом, сколько разочарований она мне уготовила! Могло ли быть иначе — даже так называемая любовная победа после двадцати лет напрасных мечтаний закономерно носит привкус разочарования… Так бывает всегда, когда недоступное становится доступным: осуществленная мечта теряет крылья, в них нет больше нужды для полета к солнцу…

Эта единственная серая мысль на небесной лазури первых месяцев совместной жизни, вместо того чтоб уплыть подобно летучему облачку, сгущается, темнеет, и если я не предприму чего-то, скоро из-за этой черной неотвратимой тучи перестанет выглядывать солнце: ведь Ивонна живет у меня как в зале ожидания., удивляясь тому, что при своей красоте и решительности она не достигла большей удачи ни в личной жизни, ни в карьере. Ироническая судьба красивых женщин? Однако по закону вероятности когда-нибудь да встретится на ее пути тот, настоящий, кто сумеет-таки поднять ее хотя бы на один вершок над землей, а может, и выше, на такую высоту, где даже прагматиков охватывает головокружение. И снова онемеет мой дом, опять найду я в шкафу не нужное больше женское платье или забытый африканский нож… Да и что может привязать Ивонну ко мне, к человеку, который сам ничто и ничего не имеет… «От мира я неотделим как свет, и все же изгнан из мира — как свет. Как свет, скольжу по поверхности. Вне мира, вне прошлого, вне самого себя». (Это я написал в последней повести, и Руженка всю фразу подчеркнула волнистой чертой. Почему?)

Я не хочу больше жить один — ведь я, в сущности, уже сорок лет живу в одиночестве, пожалуй, с самой колыбели…

Скорее всего, для моей шальной надежды нет ни гарантий, ни обязательств — во всяком случае, со стороны Ивонны. Но на большее в моем положении я рассчитывать не могу.

— Перестань грести, Ивонна.

— Почему?

Теперь только суметь бы сказать без пафоса, лучше — в ее стиле, слегка умаляя весь смысл легким цинизмом, чтоб это такое серьезное дело не обернулось фарсом, который потом никогда уже нельзя будет ничем перебить.

— Оставь весла. Есть вещи, о которых нельзя говорить, как ты бы сказала, между супом и жарким; но, может быть, их можно выразить посреди озера, вокруг которого лес и замок на горе, а на берегу его некий влюбленный поэт написал поэму «Май»: предлагаю тебе брак.

Ивонна глубоко вдохнула воздух.

— Минутку… Да, это шок, Камилл. — Она только сейчас выпустила из рук весла. — Ты как, считаешь, что это необходимо? Видишь ли, я не очень серьезная женщина.

— Во многом ты гораздо серьезнее, чем большинство людей. Ты говоришь то, что думаешь. Двадцать лет назад я с ума по тебе сходил; с той поры жизнь кое-чему нас научила, и мы постарели — ты-то нет, ты все такая же, постарел только я. — (Лгу: в чувствах своих я совсем не изменился.) — Но те письма во Франкфурт не были обманом: я писал их от сердца…

Лодка медленно поворачивалась вокруг своей оси. Ивонна опустила в воду обе ладони, и Камилл, при всем своем волнении, не мог не улыбнуться: ведь это я сам сказал ей когда-то, что таким способом можно прекрасно остудить вскипевшую кровь.

— Я все еще малость ошеломлена. Понимаешь, не считая месячного брака с господином Цигфельдом — а его считать нельзя, — я еще никогда не была замужем… Знаешь что, обдумаю-ка я все это в спокойной обстановке, дай мне два дня на размышление. А назад ты уж греби сам…

Стали меняться местами; лодка закачалась, ему пришлось тесно прижаться к Ивонне, и все равно они чуть не перевернулись… то-то был бы смех! Так и стояли, обнявшись: Камилл умышленно длил момент.

— А вообще-то два дня — дурацки долгое время, — проговорила Ивонна, глядя ему в такое близкое лицо. — Так что, знаешь, я твое предложение принимаю!

Их качнуло сильнее, Камилл едва удержал равновесие. Два рыбака в лодке неподалеку с удивлением наблюдали за парочкой и уже разворачивались грести в их сторону: что же там делает этот парень — борется с девчонкой, чтоб столкнуть ее в воду? И снова, разочарованные, отвернулись: эти сумасшедшие целуются стоя…

Ивонна села на корме. Всего лишь поменялись местами— а изменилось что-то важное. Как теперь справиться с внезапным смущением? По ее лицу можно было прочесть, что она решила предотвратить опасность патетических излияний.

— Утром, когда мы выезжали из Праги, не думала я, что благодаря тебе одним ударом убью сегодня двух зайцев.

— Наш брак — один убитый заяц, а что же другой?

— Домик у озера. Продается, причем исключительно выгодно. Мариан случайно узнал. Я, видишь ли, на этой моей работе несколько подлаталась в финансовом отношении. Вполне возможно, в моем лице ты подцепил владелицу реальных ценностей. Как доставишь меня на берег, надеюсь, пройдешь со мной к роскошной резиденции о двух комнатушках с кухней. — Ты что, не в восторге от этого проекта?

Ивонна всегда умела почувствовать первую внутреннюю реакцию собеседника.

— Ты должен меня понять: экспедиция на чужбину вызвала во мне чувство, будто меня вырвали с корнем; теперь я горю желанием, чтоб за моей спиной было что-то прочное, хоть малое, да надежное…

— Но ведь теперь…

Он не договорил; да как не понять: неудавшийся писатель, заурядный редакторишка заводской многотиражки подрабатывающий изредка скромным рассказом в воскресном приложении, и то по большей части к провинциальным газетам, человек, чьим главным источником доходов являются аннотации на чужие рукописи, — разве это прочно и надежно?

Крохотный домишко по соседству с Мариановой виллой: таково в лучшем случае соотношение между общественным положением двух бывших одноклассников. Всякий раз, приезжая сюда на выходные, быть приговоренным в глазах Ивонны к роли бедного родственника Мариана. Даже Моника — она еще слишком мала, чтоб понимать иерархию ценностей, — будет с восхищением смотреть на ложное великолепие виллы, в которой царит ее кумир — пан Навара…

Что это за проклятие такое, что каждая моя попытка подняться заканчивается на столь малой высоте — будто домашний селезень вознамерился взлететь к звездам…

Дождались наконец владельца домика. Но тут возникли сложности: хозяин уже дал слово другому покупателю, надо ждать, не откажется ли тот, да и цена будет повыше, чем он назвал пану доценту Наваре… Требуй, требуй побольше, пускай эта недвижимость окажется не по карману Ивонне, мысленно внушал хозяину Камилл, хотя и делал разочарованный вид — Ивонна и догадываться не должна, до чего этот тип играет мне на руку…

Пора отправляться к автобусу — Люция всплеснула руками:

— А я-то ужин готовлю! Мариан, что же делать? Мариан кинул взгляд на часы, подумал.

— Сколько отсюда до Праги — девяносто, сто километров?

Он полистал в блокноте, заказал телефонный разговор с Прагой. По воскресеньям линии не так заняты, соединили его почти сразу.

— Коллега Гених, можешь ты оказать мне услугу, которая будет стоить тебе воскресного вечера в кругу семьи? Если б не экстренный случай, я не посмел бы тебя затруднять…

И он без краски смущения объяснил этот «экстренный случай»: бывшей его однокласснице Ивонне, которая гостит у него с дочкой и со старым другом писателем Герольдом, сделалось плохо, они пропустили последний автобус на Прагу, а завтра с утра им на работу, девочке в школу. Если Гених приедет за ними на своей машине, это будет все равно что оказать любезность ему самому, Мариану…

— Вот спасибо, коллега, я твой должник! Приготовлю большой бокал — ах, прости, ты за рулем, значит, просто рюмочку, а действие алкоголя парализуем инъекцией кофеина.

Он положил трубку, успокаивающим жестом приподнял руку.

— Порядок, Камилл! Судя по тону, Гених дважды щелкнул каблуками, польщенный тем, что может услужить мне; тем более, он представил кандидатскую…

Моника глаз не могла оторвать от Мариана: ночная поездка на машине в Прагу! Теперь ей тоже будет чем похвастать перед подружками в школе!

Гляди, хорошенько гляди, Моника: вот он, Великий Шеф, который все может, даже распоряжаться свободным временем подчиненных. Словом, на вершине карьеры… пардон, у самой вершины: ждет его еще эта профессура…

— Well, нам повезло, и надеюсь, ты одобришь его кандидатскую. Жалко, конечно, что мы испортили ему половину воскресной ночи, но so ist schon das Leben[89], как говаривали старые латинисты. Но ведь Гених — врач: так что у меня болит? Сердце, желчный пузырь?

— Как-нибудь сама сымпровизируешь, Ивонна. А то намекни, что ты в тягости, — он заговорщически подмигнул Камиллу.

Итак, ужин в доме богачей, да еще даровая доставка в Прагу, Оказывается, я тоже «у вершины», хотя всего лишь в качестве сопровождающего Мариановой гостьи. Ивонна возьмет меня в мужья и, возможно, будет считать наш брак просто переходной ступенькой к иной, более высокой вершине.

Великий Шеф Мариан. Зависть мне чужда: какие же чувства испытываю я к нему? Ненависть? Это было бы не только неоправданно, но и крайне несправедливо. Так что же? Скорее всего, при всем его дружеском великодушии, я его просто не люблю…

Крчма поймал себя на том, что расхаживает по квартире без всякой цели. От футляра с виолончелью, который давно не открывал, мимо гравюр восемьсот сорок восьмого года, исполненных патриотического духа, но давно не привлекавших ничьего внимания, к старому комоду; потом, вдоль другой стены комнаты, обратно. Когда проходит мимо бидермейеровской горки, в глубине которой местами ослепшее зеркало, то под его шагами — хотя и не такими уж резкими — на верхней полочке всякий раз слабенько дребезжит одна из черных уэджвудских чашечек.

Под вечер неожиданно позвонила Мишь, сказала — придет. Ничего особенного в этом не было, после развода с Марианом она уже не раз приходила. Но сегодня инстинкт подсказывал Крчме, что ее посещение будет каким-то необычным. Знакомое беспокойство, неудовлетворение: интуиция что-то подсказывает, но так смутно, что мы не способны прийти хоть к мало-мальски вероятному выводу.

Прежде всего он приготовил угощение для Миши. Что можно наскоро состряпать из домашних запасов, причем на уровне его кулинарного искусства? Рагу из курицы — половина тушки лежит в морозилке. Соус-пикант, с добавлением шампиньонов, небольшая баночка каперсов и даже оливки, стаканчик с ними он держит на какой-то неясный торжественный случай. Крчма, повязавшись передником, работал быстро и сосредоточенно. Так, главное сделано, остальное закончит с помощью Миши.

Вдруг застал себя в ванной, перед зеркалом, тщательно подстригающим свои усы. Брови трогать не стал; по какой-то, ему самому неизвестной причине, он всегда решительно протестовал, когда парикмахерша, подстригая ему волосы, предлагала подравнять и эту буйную поросль над глазами. Быть может, он чувствовал подсознательно, что подвижная игра бровями — одно из средств выражать свою агрессивность. Теперь он только пригладил брови щеточкой; при этом задел рукой щеку, и ему показалось, что с утра снова выросла щетина. Достал электробритву, несколько пристыженный: когда это бывало — бриться еще и вечером? Такого он не делал даже в молодости, собираясь с Шарлоттой на бал или в театр на премьеру.

Уложив бритву в футляр, в тишине расслышал слабенькое поскребывание в горке: древоточец. Какой странный контраст с этим символом старины… Или становлюсь этаким старым смешным дураком? Бреюсь, словно для решающего свидания с великой своей любовью, а Мишь, быть может, придет просто посоветоваться, каким сделать нового героя ее мультфильма, пса Барнабаша — скотчем или сенбернаром? Впрочем, судьба бывает куда язвительнее: я тут после бритья освежаю физиономию одеколоном, оставшимся от покойной жены, а Мишь, после всяких экивоков и околичностей, возьмет да и спросит — не согласиться ли ей на уговоры человека, который за ней ухаживает, и выйти за него замуж…

Ох, это вечное противоречие между достойностью высоких помыслов и жалким мужским тщеславием! С предчувствием поражения достал баночку и совсем немножко подкрасил усы и седину на висках. Совсем немножко, никто и не заметит, Поставил баночку на прежнее место. А если Мишь случайно зайдет в ванную поправить что-нибудь и увидит? Послонялся по квартире с баночкой в руке: куда же спрятать? Свалить на Шарлотту нельзя, у Шарлотты, пока она не начала седеть, волосы были как вороново крыло. Нет, я рехнулся: веду себя как гимназист, впервые пригласивший девушку к себе, когда родители ушли в театр.

Заглянул в кухню — работает ли холодильник, куда он поставил вино; наклоняясь, почувствовал запах одеколона, исходящий от собственного лица. Слишком уж я надушился — Мишь подумает, какой же я стал на старости лет кокетливый! Развязал галстук, снял белоснежную рубашку и долго над раковиной тер лицо мочалкой, потом щеткой, изгоняя дамский запах.

Наконец все вроде в порядке; еще раз прошелся по тщательно убранному кабинету. Под книжной полкой заметил знакомую черную выпуклость; двадцатикилограммовая гиря, с которой он еще несколько лет назад делал упражнения; каким образом попала она из чулана сюда?

Тут звякнул звонок в прихожей. Второпях отпихнул гирю ногой к самой стенке.

— Здравствуй, Мишь!

В новом платье, сшитом профессиональной портнихой (женщины почему-то всегда протестуют против такой догадки), у нее вполне свежий вид. Сколько же времени прошло после развода? Мишь производит впечатление не разведенной дамы, а молодой вдовы — помолодела, держится уверенно… и как-то строго. Никогда еще не бывала такой.

Без застенчивости чокнулась с Крчмой рюмкой водки. Они сидели в креслах за курительным столиком; у Миши уже приняли первый самостоятельный, вполне профессиональный сценарий кукольного фильма, она — автор новых персонажей, пса Барнабаша и кота Мацоурека, даже вырисовывается возможность получить заказ для «Вечерничка»[90], у которого миллионы зрителей и, судя по опросам телевидения, больше взрослых, чем детей…

— Ты наверняка добьешься многого, Мишь; пускай не станешь верховной жрицей в своей области, ибо для этого требуется не только талант, но и некоторые свойства характера, которых у тебя, к счастью, нет, — но уже теперь видно, что ты станешь художником и не застрянешь на среднем уровне; а средний уровень — худшее, что может быть для человека с амбициями в искусстве. Об этом я кое-что знаю: всю жизнь тащу на себе проклятье среднего уровня во всем, за что ни возьмусь.

— Тут вам никто не поверит, а уж я меньше всех. Кстати: как мне узнать, что я уже художник?

— Спроси тех, кто это испытал; я могу лишь предполагать, что это наступает тогда, когда ты начинаешь сопоставлять вещи со своими мыслями, а не мысли с вещами, как то делают простые смертные.

— Представьте, мне за этот сценарий еще и гонорар дадут! Теперь у меня будет денег — разве чуть меньше, чем у Ротшильда. — Мишь посмотрела на Крчму с робким любопытством — как он это примет.

— Ну, когда это произойдет, пригласишь меня на ужин к «Маркизу», а сегодня я приглашаю тебя, и увидишь — такого фирменного блюда не достанешь во всей Праге!

Крчма, с поварешкой в руке, как всегда безмерно хвастает, они вместе стряпают, шутки, прекрасное настроение — и однако все это как бы на втором плане, призванное отдалить что-то главное и важное, что назревает — или мой безошибочный нюх на сей раз гнусно меня обманывает? Не явилась же Мишь просто так, поужинать да похвалиться своими успехами…

Она попыталась дать ему какой-то кулинарный совет, Крчма строго одернул ее:

— Ты молчи. Я мало что умею, зато варить — да! Что, невкусно? — вспыхнул он, когда Мишь слегка подняла брови, отведав произведение его искусства.

— Бесподобно, пан профессор. Чувствую — тут все лучшее, что нашлось в вашем доме, и всего — в изобилии. Сказка, да и только!

Он положил нож и вилку.

— Вижу твою черную душу насквозь: сейчас ты намекаешь на сказку Чапека о том, как собачка с кошкой пекли торт и впихнули в него все что возможно, в том числе мышь. Надо было мне тоже положить ее в еду, неблагодарная ты женщина!

Выпили вина; Мишь, по привычке, — большими, решительными глотками, словно пила для храбрости. Необычная ситуация: я, привыкший в нашем «семействе» задавать тон, я, кому до известной поры все подчинялись, теперь пассивно жду чего-то и даже, как ни стараюсь, не могу избавиться от странной растерянности…

— А знаешь, где-то на этих днях будет ровно двадцать лет, как мы, промокшие насквозь, вломились на Збойницкую турбазу и основали там — хотя и не сознавали этого тогда — нашу Сердечную семерку…

— Вот видите — и благодаря силе вашей личности так называемого среднего уровня мы в этом же составе дожили до сего дня, а надеюсь, и дольше..

— В этом составе — да, но отнюдь не в тогдашнем духе.

— Нельзя же ожидать, что за двадцать долгих лет в отношениях между друзьями ничего не изменится. Но самое главное и решающее — наше восхищенное уважение к вам — держится крепко.

— То ли у тебя короткая память, то ли пытаешься меня утешить, а это я попросил бы отставить: для снисходительной терпимости ко мне как к выжившему из ума старику я еще недостаточно впал в детство. Я-то лучше всех знаю: из вас семерых остались лишь две родные души: Пирк и ты. Мариана и Ружену я начал раздражать, для них я теперь только назойливый придира, к тому же оба переросли меня. А Камилл…

— Но это же чепуха!

— Если это даже и не буквально так, то важны ведь не объективные факты, а человеческие чувства. Это вроде постулата: одинок не тот, кто один, а тот, кто себя одиноким чувствует. Я так и не сумел сделать ничего путного для Камилла, по крайней мере в главном: избавить его от чувства, что с ним поступили несправедливо. Когда-то Гейниц подставил мне подножку — именно в истории с Камиллом, — и хотя потом он в этом сознался, а может, именно поэтому, он с тех пор меня не любит. Ивонна корректна со мной, но у нее иные заботы, чем думать о своей принадлежности к какому-то фиктивному семейству. Теперь, после стольких лет, могу тебе признаться: уж коли не было у меня своих детей — Гинек, как тебе известно, был не мой сын, а Шарлотты, — я тогда, после нашего героического приключения, вбил себе в голову дурацкую мысль: втайне усыновить вас. Но ты ведь давно это знаешь— ты первая втайне же взяла меня в отцы, хотя именно ты…

— Что— именно я?

Крчма пожал плечами, словно ее вопрос — наивная провокация, а мы ведь оба давно знаем, Мишь… И он вылил ей в бокал остатки вина, оставив себе лишь несколько капель.

— Еще бутылки у вас нет?

— Конечно, есть. Я не забыл, как ты пьешь, когда войдешь во вкус…

Бокалы наполнили снова, и Мишь выпила, как путник в Сахаре.

— Вот вы заподозрили, что у меня короткая память, а она у меня лучше вашей. Будто вы ничего путного не сделали для Семерки! Начнем хотя бы с того же Гейница — двадцать лет назад… Помните, как тогда похолодало после грозы и к утру вокруг Збойницкой хаты выпал снег? Ведь мальчишка замерз бы! Спасти вроде бы между прочим жизнь человеку — это для вас ничего путного, да?! Возможно, вы спасли еще и научную карьеру Мариана, что дало ему возможность получить Государственную премию: не вытащили б его тогда из той неприятности с… — как ее звали, ту несчастную девчонку? Надей? — пришлось бы Мариану уйти из института, и еще вопрос, сумел ли бы он уцепиться где-нибудь без Мерварта. Или та великолепная авантюра с Камиллом — вернуть его в те годы в университет! И не ваша вина, что позднее он сам все испортил и снова вылетел…

— Зачем ты все это говоришь? Хочешь, чтоб приматор Праги вручил мне часы, какими награждают спасателей?

— Все это я говорю, скорее, для себя самой, потому что мне это доставляет радость. И я далеко еще не кончила. В отплату за подножку, которую Гейниц подставил Камиллу и вам, вы спасли его, а ведь Гонзу могли выгнать со стройки, и сегодня он наверняка не был бы заместителем директора по финансовым вопросам крупного строительного треста! И Пирк вряд ли сидел бы сейчас в министерстве, если б вы не заставили его окончить вуз. И Ивонна до сих пор маялась бы где-то во Франкфурте и к этому времени, быть может, лишилась бы даже места барменши…

— Не понимаю, к чему разогревать старую похлебку: я давно обо всем забыл*

— Я обязана об этом говорить, потому что больше всего вы сделали для меня.

— Кукольные фильмы ты снимала бы и без меня: талант — вроде буйного африканского растения, что прорастает даже сквозь кирпичные стены, его ничем не истребишь.

Мишь осушила бокал до дна,

— Я говорю не о куклах, в общем, я…

Почему она так внезапно оборвала себя, почему смотрит на меня так сосредоточенно, как бы другими глазами— я-то хорош со своим маскарадом, с ухищрениями выглядеть моложе… Глупость какая, теперь она, конечно, заметила мои жалкие попытки, женщины зорки на такие дела, и она уже изрядно выпила, теперь вот не удержится, расхохочется…

— …В общем, я пришла спросить: не возьмете ли вы меня замуж.

Крчма оцепенел. Нет, это не шутка и не развязная болтовня за второй бутылкой, интуиция мне напрочь отказала, может, от этого так горячо сжимается сердце — головокружительная слабость, и ликующая гордость, и сразу — провал страха, странно, какую смесь противоречивых ощущений несет с собой крутая волна счастья. Моя безумная, робкая, неосуществимая никогда мечта, мечта двадцатилетней давности — или больше, как знать? Тайный, грешный трепет сердца к ученице… Учитель, быть может, строго запретил его себе, вычеркнул из своей жизни. И только через три года, по окончании школы…

Но сейчас, вот в эту минуту, у меня есть основание стыдиться и злиться на себя; две неожиданные слезинки, скатившиеся в подкрашенные усы, — какой позор для старого мужчины, не знаю, как они посмели брызнуть, неудержимые, и непонятно от чего — одна-то, наверное, от счастья, а другая — от бездонной печали…

Он поцеловал руку Миши — не в ладонь, как делывал иногда прежде, украдкой, по-воровски, — но с трагическим достоинством; так, быть может, целовали мужчины руку любимым своим на гибнущем «Титанике», прежде чем насильно передать их в спасательные шлюпки, где место было только для женщин.

— Благодарю, Мишь, давняя моя любовь, — после долгого молчания заговорил он. — Но бывают неприемлемые жертвы, а то, что ты мне предлагаешь, — не что иное, как жертва с твоей стороны. Попробую быть честным сам с собой: я не Гёте, а ты — не Ульрика фон Леветцов,

— Вот это верно: через неделю мне стукнет сорок два, — возразила Мишь, отнюдь не пытаясь принять легкий тон,

— Стало быть, впереди у тебя половина жизни, и хочу верить — лучшая половина; у меня же — последняя десятая часть. Я не смог бы стать достойным партнером тебе — недужная старость не бывает достойной. Конец жизни обычно жалок, приземлен, унизителен, и тягостность своего бессилия не следует переносить на других: делить следует только радость. Мне нечего было бы дать тебе, потому что дарить можно счастье, а не свои страдания. Мне просто совесть не позволяет превратить тебя в самаритянку.

— Вам страшно, пан профессор, а я-то всегда считала вас смелым.

— У меня куча слабостей, Мишь, но страх — не главная из них. В молодости я вступал в драки даже против более сильных противников — пан Понделе вам кое-что рассказывал об этом на наших вечерах. И на фронте я под огнем полез за раненым к колючей проволоке, причем даже не был с ним знаком, — так что…

Она смотрела ему в глаза неподвижным взглядом.

— А может быть, громче всего теперь во мне говорит эгоизм: ты была постоянной мечтой всей моей жизни, и я не хочу менять ее на непостоянство безответственного эксперимента…

— Теперь я все равно не буду больше вашей мечтой. И это прозвучало вдруг неопровержимой истиной:

Мишь права, я только что проиграл ее. Никогда не смогу отыграть ее обратно, вдохновительницу лучших моих побуждений…

Мишь уходила; не казалась ни задетой, ни оскорбленной, только печаль в глазах да отрезвившееся сожаление. Не поцеловала его на прощанье, как сделала бы раньше, просто пожала руку, в этом крепком пожатии была по-прежнему дружба, но с одним новым бескрылым словечком: уже только дружба.

— Не знаю, поймешь ли ты: не сумел я предать свои жизненные принципы — и вот сегодня убил себя, — сказал он еще в дверях.

Смотрел ей вслед — она уходила по тротуару, слегка потупившись, и не почувствовала, что он все стоит на пороге, не оглянулась. А Крчму внезапно охватило безумное желание кинуться за ней, все отменить, немедленно уверить ее, что его слова — безумный самообман, обнять, привести обратно… Он крепко ухватился за косяк, чтоб не сделать этого.

Вернулся, встал посреди квартиры, стихшей, будто разом оглохшей. Пустота, лишенная смысла, глубокая тишина, только тоненькое, безучастное поскребывание древоточца. На плечи медленно наваливалось бремя депрессии, какой он не испытывал никогда. Да ведь я самоубийство совершил — почему же я еще жив? Без сил упал в кресло, не веря, уставился на другое, пустое. И казалось ему, он еще улавливает исходящий от кресла слабый запах Миши.

Флакончик барбитурата в ночном столике Шарлотты, когда она окончательно почувствовала, что жизнь ее лишилась смысла… Если я чего-нибудь не сделаю, наверное, сойду с ума…

Из старого секретера добыл бутылку водки, дрожащей рукой налил почти полный бокал. Невыносимо видеть пустое кресло Миши; заложив руки за спину, заходил по квартире. От виолончели мимо гравюр к письменному столу— и обратно.

…Уже только две родные души: Пирк и ты. С ним я вижусь редко с тех пор, как после смерти Плефки распался наш домашний квартет. Квартет, пожалуй, распался бы и так — даже энтузиазм утомляется и слабеет, отношения и вещи изживают себя — вещи стареют быстрее, чем люди; недавно попробовал сыграть на моем отличном инструменте — у виолончели уже не было того прежнего теплого, полного, пленительного тона, как прежде, пока она чувствовала смысл своего существования. Вещи, если ими не пользуются, если не касаются их ласковые человеческие руки, если не служат они украшением для понимающих глаз, быстро хиреют, потому что у благородных вещей есть душа.

Налил полный стакан водки.

«…Думала ли ты вообще о том, что ты мне предлагаешь? Я гожусь тебе в отцы…»

«…Но с таким же успехом — ив мужья. С годами стирается разница в возрасте. А я недавно осознала, что из всех людей на свете вы мне самый близкий…»

Нет, подобные предложения не делаются по минутному наитию. Несмотря на эту мысль, Крчма, остановившись перед зеркалом, с ненавистью стал себя разглядывать, словно ждал от своего отражения, что оно докажет — Мишь действовала в каком-то непонятном помрачении рассудка: это некрасивое лицо с устало повисшими мешочками под яростными глазами, крупные редкие веснушки, как у всех рыжих, багровая бычья шея бывшего атлета, мутно-одичалый взгляд — после бутылки вина да третьего стакана водки.

Мишь еще придет, хотя бы из дружеского долга перед старым одиноким человеком. Придет однажды, представит своего нового мужа… А я начну теперь спускаться по тому, отвращенному от солнца склону.

И не нужно никаких усилий. Я культурный человек; история убедительно учит нас, что даже зрелые культуры приходили в упадок и гибли, когда людям не надо было больше тяжело трудиться и они утрачивали стимул работать не щадя сил.

Явится боль — молча стерпи, спроси только, что ей от тебя надо. Ах, не хочу я слышать, что ей от меня надо! В бутылке еще на три пальца водки. К чему такие условности, как стакан: бывшему пану профессору, Роберту Давиду, уже некого шокировать, если он хлебнет прямо из горлышка…

Тишина вокруг, тише кругов на воде, куда упал брошенный ключ от последнего счастья жизни. Пускай же, к черту, умолкнет и последний звук жизни; Крчма подошел, подергал бездумно стеклянные дверцы горки. Задребезжал фарфор — древоточец и впрямь замолчал, но потом заскрипел снова.

Только б найти выход из этого вечного спора между чувством и логикой. Шиллер когда-то сказал, что все великие мира были, к счастью, весьма не в ладах с логикой. Но Шиллер, как все великие, был полусумасшедший. Я же — всего лишь жалкая посредственность, и никого не удивит, если подобные мне приносят в жертву своему заурядному рассудку свои незаурядные, но такие ненужные чувства. Святой дурак!

Попытался сказать это вслух: что такое, неужто оглох? Ни звука — не выпил ли я вместо водки яд кураре? Язык напрочь парализован, одеревенел. Человек учится до последнего вздоха: так вот что называют «упиться до немоты»?

Деревянно поднялся с кресла, не заметив, что опрокинул пустой стакан. Комната закачалась — едва ухватился за книжную полку, с недоумевающей улыбкой следил, как катится по полу фаянсовая мышь из коллекции украинской народной керамики. Только одну эту стилизованную фигурку оставил он у себя, тайным символом.

Новая волна разбушевавшегося моря швырнула его на кушетку. Он упал ничком и в следующее мгновение заснул тяжелым пьяным сном, похожим на обморок. И понятия не имел, что на светлой обивке осталось рыжее пятно от его подкрашенных усов.

— Эй, минутку! — возмущенно крикнул швейцар, высунувшись из окошечка проходной, но, узнав жену директора, извиняющимся жестом развел руками.

Люция прошла в вестибюле мимо него, как мимо пустого места. Обычной, быстрой, целеустремленной походкой поднялась на второй этаж. Обрадует Мариана: им разрешили получить валюту для поездки в Грецию. Да и кому же еще, как не нам, Мариан так много делает для общества, пускай же и общество сделает что-то для него.

В передней комнате из-за столика поднялась секретарша:

— Но товарища директора нет в институте.

— А где он?

— Не сказал, куда едет. Обычно говорит мне на случай, если его станут искать. Сегодня не сказал.

Почему у этой женщины такой странный смущенный тон? Люция пригляделась внимательнее — нет, непохоже, чтоб она интересовала Мариана в чисто женском смысле. Впрочем, и Мариан не тот тип, чтоб ухлестывать за секретаршами — согласно принципу «в своем гнезде не пакостить». Особенно после истории с той девчонкой, которая отравилась в виварии.

— Но я могу позвонить пану доктору Гениху, может, он…

Гених, новоиспеченный кандидат наук (видимо, не без протекции Мариана), — его преданный ученик и усердный слуга. Минуты не прошло, как секретарша положила трубку, и он был уже тут.

— Не знаешь, куда мог подеваться муж?

— Понятия не имею, пани коллега…

И странный, сдержанно-многозначительный взгляд. С оттенком легкой и неожиданной отчужденности. Словно хочет что-то сказать и не знает как. Люция кивком пригласила Гениха в соседнюю комнату.

— Но это кабинет шефа…

— Ну и что? А я — жена шефа.

Вот как, входить в резиденцию Мариана в его отсутствие — видать, не простое для Гениха дело, хотя бы и вместе со мной. Люция попросила его сесть, закрыла дверь в комнату секретарши.

— Не знаю, связано ли отсутствие товарища директора именно с этим, я просто предполагаю, — заговорил наконец Гених после долгого колебания, — но… ты меня не выдашь?

Он поднял на Люцию встревоженный взгляд, выражающий преданность, — сейчас это опять тот молодой, исполненный благодарности, маленький прихлебатель, готовый когда угодно завести свою малолитражку и, обманывая себя, что это просто дружеская услуга и забавный пустяк, примчаться в полночь на Махово озеро за нашими гостями…

— Понимаешь… доктор Крижан — да ты его знаешь, один из соавторов шефа по открытию цитоксина — пустил по институту слух, будто… будто товарищ директор во время пребывания в Америке разгласил что-то об этом препарате, хотя патент на него общий, на всех троих, значит, на Крижана с Перницей тоже. И в сборнике материалов недавнего конгресса гематологов в Лионе напечатана статья профессора из Денвера, где стажировался шеф; этот профессор ссылается на «личное сообщение» шефа, с благодарностью отмечая, что это значительно продвинуло вперед их собственные работы над новым средством против лейкемии…

Да, неприятно. Хотя в мире науки нельзя считать такое дело чем-то исключительным, а тем более неслыханным. И надо же, чтоб это случилось именно с Марианом…

— Может быть, все это слишком раздуто — ведь Крижан в свое время не по-хорошему разошелся с мужем…

Выражение сомнения в глазах Гениха за очками в костяной оправе было красноречивым ответом на слабую надежду: доклады и публикации научных конгрессов всегда точны и конкретны.

— Материалы теперь в руках доцента Пошваржа. Взгляд Люции упал на табличку на стене за креслом Мариана — девиз института, оставшийся еще со времен Мерверта и бросающийся в глаза всякому, кого вызывал к себе шеф: «ДЕЛАЙ СРАЗУ!» Не требуется большой фантазии, чтобы представить себе, как, следуя этому девизу, поступит со столь удачно подвернувшимся шансом несостоявшийся директор института, от которого эта должность уплыла стараниями Мариана…

— И все это уже известно моему мужу?

Гених кивнул сочувственно, но я вижу тебя насквозь, коллега: сидишь тут как на иголках, украдкой поглядываешь на дверь, как бы не ворвался сюда Пошварж и не застиг тебя за доверительной беседой с женой дискредитированного директора…

— Шеф в свою защиту говорил, что в работе над цитоксином были три узловых момента и что он в разговоре с американцем упомянул только об одном из них,

— А что Пошварж?..

Гених опять оглянулся на дверь, еще более понизил голос:

— Мужу твоему он, разумеется, прямо этого не сказал, но я уже слышал толки в институте, будто это самое «личное сообщение» вряд ли было сделано бескорыстно… — последние слова он уже чуть ли не прошептал.

Проклятый Пошварж!.. Разводит интриги, клевету поощряет вместо того, чтоб оценить великодушие Мариана: какой другой шеф допустил бы, чтоб его заместитель защитил докторскую диссертацию раньше него самого! А ведь Мариан лишь через полгода после Пошваржа стал подписываться «доктор наук»!

Возвращалась Люция куда медленнее, чем когда шла в институт полчаса назад. И извещение насчет валюты в сумочке уже не вызывало никакого ликования: не время теперь радоваться, что увидишь Акрополь, Микены и Эпидавр… Может, я сама себе внушила, что во взглядах сотрудников института, попадавшихся по дороге к выходу, таится глубоко скрытое злорадство. Пошварж и его люди перешли в наступление, в обороне оказались мы с Марианом. А Мариан, хотя он никогда не стал бы прибегать к диктаторским замашкам, все-таки зря из великодушия не последовал примеру удачливых диктаторов: прежде всего заручиться надежной поддержкой армии и полиции. На кого из институтской армии может он опереться? На этого кандидатишку, мозгляка Гениха? Невелика птица! И неизвестно еще, если лодка Мариана начнет тонуть, не будет ли Гених первым, кто в собственных интересах перебежит в стан противника — а то и к тем, кто все еще выдает себя за этаких химерических приверженцев Мерварта, Не то чтобы за Мерварта выступал сонм ангелов, но теперь… Ах, господи, и почему эти люди, чьи помыслы устремлены к высокой гуманной цели — помогать больным, в собственном своем мире, в мире науки, так часто хватают друг друга за горло?

Не прибегай к тем приемам, к каким ты прибегала, когда речь шла о его назначении директором; до сего дня упрекаю себя, что, в некритической отцовской любви, поддали твоей демагогии. К сожалению, чашу весов перевесив тогда рекомендация профессора Карпиньского Денвеpa, которую он дал Мариану. Дело в том, что в сфере науки анахронизмы — как и их противоположности — имеют разные последствия. Когда Демокрит, еще в сократовской Греции, высказал идею атомного строения материк, ничего, так сказать, не произошло; было его личной бедой, что в те времена не существовало способа доказать или опровергнуть эту идею. Преждевременное директорство Мариана — другой вид анахронизма и, в сущности, тоже беда: институт в разброде, в ущерб научной работе в нем развернулась борьба за позиции. Преждевременное удаление Мерварта — вот что сыграло роль злополучного джинна, выпущенного из бутылки…

— Ты всегда видел у Мариана одни недостатки…

— Скажу точнее: только когда это необходимо. Один раз — уж не помню, по какому случаю, — Мерварт жаловался мне словами Гёте:

В магистрах, в докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет.

Но знанья это дать не может,

И этот вывод мне сердце гложет.[91]

Вот такого смирения никогда не было у Мариана; весьма опасно, если ученый на ответственном посту никогда не испытывает жесткого чувства тщеты, вызванного этой мыслью. Одно честолюбие, любовь к положению и к званиям, превышающие научные интересы, — не лучшие аргументы для того, чтобы сделаться главой научно-исследовательского института. Мариан же, вероятно, из опасений конкуренции или черт знает чего еще, стремится избавиться от квалифицированных сотрудников: за один прошлый год из института ушли трое…

Нет, это просто страшно: передо мной совсем не тот отец! Как он тогда испугался, что я могу выехать из его дома и даже вообще порвать с ним… Но на сей раз ветер у моих парусов перехватил сам Мариан.

— Что же теперь делать, папа?

— Ждать, попытается ли оппозиция в институте воспользоваться этим случаем; а там будет видно,

— Но информация могла быть неточной! Мариану могли приписать и то, чего он не говорил!

— Чепуха: не станет же автор той статьи преуменьшать собственные заслуги в пользу какого-то иностранца Впрочем, Мариан сам лучше всего знает, что он выболтал— надеемся, только из желания поддержать собственное реноме…

— А… что же ты все-таки для него сделаешь — если не как тесть, то хоть как мой папа?

— Тогда я вмешался — увы, не к добру. На сей раз, Люция, можешь голову прозакладывать: я не сделаю ничего.

Новый кукольный фильм Миши закончился, в небольшом демонстрационном зале киностудии вспыхнул свет.

— Мне, правда, понравился этот пес Барнабаш, — заявил Пирк, — но окончательный приговор должна вынести моя малышка Олинка. Вообще удивляюсь, что на пробные просмотры не приглашают четырех-пятилетних детишек с таким же, выше среднего, развитием, как у Олинки. Уж она бы сразу сказала: если б Барнабаш не поднимал ножку у каждой тумбы, то догнал бы злую лису!

— А это заискивание перед взрослым зрителем, — вставил Камилл. — Иллюстрации к детским книжкам тоже делают с оглядкой на мнение коллег-художников, а не на то, что нравится детям.

— Я готова смотреть еще хоть сотню метров пленки! — сказала Ивонна.

— О, если так говорит женщина, привыкшая стричь да монтировать, — это уж кое-что значит! — воскликнул Гейниц.

Ишь, как Гейниц разговаривает с Ивонной, вроде свысока, и даже шрам у него не побагровел! Растет наш заместитель директора, все больше пространства захватывает. Уселся на место, годами резервируемое для Миши, то есть рядом с Крчмой, хотя Мишь здесь хозяйка, а они — ее гости, пользующиеся правом присутствия на премьере ее очередного фильма.

Только пятеро верных за столом. Мариан и Ружена принесли свои извинения, да и кто бы не понял: Мариан, слышно, попал в критическое положение (жаль, я хотела бы, чтоб он пришел, именно Мариан — снова просто школьный товарищ, но все еще товарищ), А разрыв Ружены с Крчмой, видимо, глубже, чем казалось сперва; по ее словам, он превратился в бранчливого, задиристого, полоумного, свихнувшегося от одиночества старика. К такому недружелюбному мнению в последнее время добавилось и некоторое расхождение во взглядах: глазам «прогрессивной» Руженки «ретроград» Роберт Давид все больше представляется упрямым сторонником старой, уже преодоленной тенденции…

— …и отфутболить этих людей…

Гейниц оккупировал Крчму и что-то настойчиво ему толкует, отнимает его у всех, старается выделиться, хотя сегодня Мишин день! Мишь шлет Роберту Давиду просительные взгляды — да прервите же эту нудную болтовню Гейница…

— Постарайся сделать сразу новый фильм, хоть справишь себе новое пальто вместо твоей замызганной пелерины! — обернулся наконец Крчма к Миши. — Пес Барнабаш со своей справедливой душой вполне подойдет и для целой серии в «Вечерничке». Но этот фильм не продлевай: люди редко сожалеют о том, что съели слишком мало, — ласково добавил Крчма немного надтреснутым голосом.

Ах этот Роберт Давид! В зал он вошел с небольшим опозданием, когда уже погасили свет; после того решающего разговора с Мишью он тщательно избегает всякой возможности остаться с ней наедине хотя бы на две секунды. Только сейчас Миши удалось получше его разглядеть, и результат этого осмотра заставил ее горло сжаться. Крчмы словно убавилось на четверть: где его былая атлетическая фигура? Общее впечатление небрежения и запущенности, даже вон пуговица висит на нитке… Мишь оторвала ее энергичным движением, попросила иголку с ниткой у буфетчицы и взялась пришивать. Я глупая дура, до смерти не разучусь умиляться… Закусив губу, Мишь сосредоточенно шьет, Крчме даже не надо снимать пиджак, он болтается на его плечах, словно принадлежал человеку куда более крупному. Хорошо бы еще подрубить разлохматившиеся рукава, и видно вблизи, как плохо он выбрит, в ушах пучки волосков, да и подстричься ему пора, вся шея заросла…

И ни следа рыжей краски на висках и усах, не пахнет и одеколоном Шарлотты: тогдашний вечерний визит Миши, когда он, словно предчувствуя что-то, принял ее, помолодевшей, при полном параде, стал переломным. С того вечера Крчма быстро стареет, как человек, примирившийся с тем, что потерял последний шанс.

А Гейниц все зудит свое, Мишь улавливает лишь отдельные слова — инвестиция в долларах, суперотель, современная техника… Все остальные в каком-то комическом отчаянии пытаются освободить от него Крчму, Ивонна не выдержала, перебила Гейница своим низким контральто:

— Вот видите, пан профессор, а я все-таки прорвалась в киношники!

— Благодаря Миши, — вставил Камилл, — по протекции пса Барнабаша и прочих зверюг из высоких баррандовских кругов.

— По крайней мере, хоть я и не играю, все эти фильмы проходят передо мной на монтажном пульте. — В тоне Ивонны даже не было горечи. — Коли удержусь там еще пару годиков — глядишь, и отхвачу какую-нибудь дольку комической старухи.

— Если не будешь ругаться с режиссерами и не испортишь все дело своим язычком, — сказала Мишь; слава богу, пуговица на пиджаке Крчмы пришита прочно. — Ивонна оказалась исключительно талантливым монтажером: так навострилась сокращать скучные для зрителей места, что иной раз убеждает самых опытных режиссеров; недавно заявила одному, что охотней всего вырезала бы всю ленту между заголовком и словечком «конец».

— За меня не бойтесь, пан профессор, — продолжала Ивонна. — Вышвырнут меня с «Баррандова» — сделаюсь профессиональной певицей в оркестре железнодорожников…

— …И через десять лет этот отель перейдет в их собственность…

— А ты-то тут причем, Гонза?

— А я, как заместитель директора по финансовым вопросам, должен подписать договор о совместной эксплуатации.

— Если я правильно понял, доходы от этого отеля впоследствии уйдут за границу. Послушай, сколько эти люди предложили твоему директору?

— Не знаю. Но это не исключено.

— А тебе?

Гейниц побледнел от возмущения.

— Мне? Ничего!

— Не обижайся, но с тобой они еще не вели переговоров, так?

Гейниц покрутил тощей шеей, как бы выворачивая ее из тесного воротничка, нерешительным взглядом обвел всех — о том, что он думает, всегда было легко догадаться, и никто из Семерки не стал бы злоупотреблять этим, да и от Роберта Давида трудно что-либо скрыть, а впрочем, разговор ведь чисто теоретический… Все же Гейниц ждал, чтоб Ивонна заговорила о чем-то с Пирком и Камилл ом.

— Заместитель по производству намекнул на что-то — мол, не нужна ли мне хорошая дача или домик за городом, для детишек, — понизив голос, сказал Гонза Крчме. — И что трест мне поможет, ведь от всякой большой стройки остается материал, который все равно пропадет. Я-то хорошо знаю, как в таких случаях делается: даже рабочую силу проводят по другой статье…

Крчма глубоко вздохнул:

— Знаешь, Гейниц, держись-ка ты подальше от этого дела!

— Конечно, я бы не принял ничего подобного, но моя подпись!.. Директор жмет под предлогом, что это имеет и политическое значение. Что такая форма эксплуатации якобы прогрессивна в нашей экономике, и пора нам, как развитой стране, включиться в общеевропейский контекст…

— Я не экономист и в таких делах могу опереться только на здравый смысл, но от всего этого, по-моему, попахивает чем-то подозрительным. Именно потому, что это — первый случай: ваш трест покажет пример, и через несколько лет западный капитал будет хозяйничать у нас как дома…

Нет, просто с ума сойдешь — почему Роберт Давид его не остановит? Он ведь здесь не для одного Гонзы, он нужен всем нам, и даже если мы, возможно, не хотим в этом сознаться, всем нам важно его внимание, его суждение…

— Не говоря о том, Гонза, — продолжал Крчма, — что всякий подкуп раньше или позже перестает быть тайной и станешь ты несчастным человеком. — В странно слабом, надтреснутом голосе Крчмы зазвучала усталость.

Так все сегодня на него насели — да что же это мы с ним делаем?! — вдруг сообразила Мишь. Ведь у Роберта Давида уже нет сил на всех нас! И куда девалось чувство надежности, ощущение духовного прибежища, которое мы находили у этого старого человека? Он сам теперь нуждается в нашей внимательности и заботе…

Одной бутылки в честь удачного фильма маловато на шестерых; Пирк заметил, что Крчма поглядывает в сторону буфета, и, опередив профессора-пенсионера, сам заказал вторую. Очутившись на столе, эта бутылка как бы вдохновила Камилла, и он вполголоса, наклонившись к Крчме, произнес:

— Вчера я сдал рукопись «Винного погребкам в издательство „Новая смена“!

— Скорей постучим по дереву, парень! — Крчма вскинул руку, чтоб сердечно обнять Камилла, да вот беда — опрокинул стакан, по столу разлилась красная лужица, обрызгав его пиджак.

Обычная небольшая паника, первой нашлась ироничная Ивонна:

— Скорей снимите пиджак, я сейчас его горячей водой— спасем, что можно…

Она убежала с пиджаком, а Мишь вдруг удивилась:

— Вот игра случая: вино протекло под рукав, а рубашку не замочило!

Крчма смущенно зажал рукав рубашки у запястья, хотел было отвлечь внимание Миши, но она неумолима; уже вытащила носовой платок, пытается завернуть рукав.

— Да это не от вина! — Овальное пятно на предплечье похоже на кровоподтек. — Откуда это у вас?

Крчма решительно опустил рукав.

— Ну, знаешь, иной раз стукнешься — и не помнишь…

Совсем неубедительный тон и плохо скрываемое расстройство Крчмы. Только сейчас Мишь вдруг осознала: какое серое сегодня у него лицо… Внезапный укол подозрения, тщетные попытки припомнить: курс терапии — да, это называлось подкожным излиянием крови — как давно она это зубрила… Но симптомом чего, какого заболевания бывает такая гематома?.. Спрашивать нахмурившегося Роберта Давида нет смысла, настолько-то она его знает — теперь от него и слова не добьешься. Ах нет, все я забыла, осталось лишь туманное воспоминание, что такой симптом, кажется, означает болезнь белых кровяных телец…

— Когда к вам в последний раз заходил доктор Штурса? Или вы к нему?

— А почему это тебя интересует?

— У вас неважный вид, пан профессор. Никогда вы не были таким бледным.

— Что было, то сплыло, и старость нас об этом не спрашивает. Жизнь вообще беспощадно ограничена тесными рамками — если говорить о наших представлениях и неосуществленных мечтах. И наш биологический возраст, увы, часто опережает календарный.

Кажется, никогда еще не было у Роберта Давида такого изнеможения в голосе.

— Не вижу никакого геройства в том, чтоб пренебрегать своим здоровьем.

— Знаешь что? Оставь мое здоровье в покое; я взрослый человек, а ты все еще неразумная девчонка…

— Что это за банда налетчиков? — такими словами встретил Крчма доктора Штурсу, явившегося в сопровождении Миши. — Фельдшер с бывшей и несостоявшейся фельдшерицей… Я что, уже совсем лишился всех прав, коли мне навязывают какой-то консилиум?

Штурса, как свой человек в доме, прошелся вдоль гравюр, остановился около виолончели.

— А жаль, что распалась наша капелла — я иногда скучаю по ней, особенно когда слушаю в Рудольфинуме Пражский квартет. С годами очки наши становятся все более розовыми: порой мне сдается, что мы играли не так уж плохо… Так что тебя беспокоит в данный момент, Франтишек?

— Меня, Йозеф, в данный момент беспокоит один из моей Семерки, но тебя это не касается.

— Только один? Это уже хорошо! — сказала Мишь. — Который же?

— Пирк. Заходил ко мне. Странное наступило время: говорит, от него требуют изыскать способ, как устранить или по крайней мере перевести на менее значительную должность кого-то, чья якобы консервативная позиция тормозит прогресс… Прости, Йозеф.

Штурса жестом предложил: говорите, не стесняйтесь. Его докторская интуиция такова, что он чувствует пациента как бы не только кожей, но даже селезенкой.

— И что Пирк?

— Пирк отроду был упрямый баран, да вдобавок горячка. Знаешь, что он сделал? Отправился в паровозное депо, там уже вытянулись было в струнку перед начальством из министерства, а он и спрашивает: не возьмете ли меня обратно в машинисты?

— Он спятил, — сказала Мишь.

— А я не знаю, что об этом думать. Счастливым в своей высокой должности Пирк никогда не был и от любви к машинам не излечился. Не уверен, как бы поступил я сам на его месте. Знаю только — такому давлению не уступил бы.

— Уступи хоть моему давлению и сними пиджак и рубашку, — проговорил Штурса.

Мишь деликатно удалилась под предлогом сварить кофе.

— И давно у тебя этот герпес?

Вопросы, испытующие взгляды, уверенные нажимы опытных пальцев. Нет, эти подкожные узелки на шее не болезненны, хотя и увеличились за последнее время; немножко болезненны голенные кости при простукивании. Кожа иногда зудит, да, это так.

— К чему ты меня приговариваешь, Йозеф?

— Ляжешь на несколько дней в больницу. Просто для общего обследования: картина крови, базальный метаболизм, РОЭ и все такое прочее.

— Но как-то ведь это называется — то, что ты подозреваешь! Не обращайся со мной как с обычным пациентом: ты бы должен знать — порядочные люди не трясутся за свою жизнь. Не люблю неведения, особенно когда оно касается моей собственности, каковой, бесспорно, является мое тело; я имею право знать,

— Я не пророк; проведем основательное обследование — и будем знать больше.

Сразу ясно, когда врач идет на ощупь, а когда точными вопросами лишь утверждается в своем заключении. Штурса отвечает уклончиво — стало быть, дело серьезно; впрочем, об этом же говорит и собственное мое самочувствие.

Штурса вышел вымыть руки, в прихожей встретил Мишь, несущую кофе на подносе. Она пониженным голосом заговорила с ним, его ответ был так же тих. Почему Мишь вошла в комнату такая бледная, и почему у нее дрожат руки, когда она ставит чашечку передо мной?

Внезапно Крчму захлестнул совершенно обычный, панический, малодушный страх, высокая стремительная волна, против мощи которой человек до ничтожности бессилен. Животный инстинкт самосохранения — а он-то всегда воображал себя выше таких дюжинных, нерыцарских эмоций! Но равновесие духа постепенно возвратилось к нему, сердце после сполоха постепенно успокаивалось. У нас с врачами — неравная игра: убеждаем самих себя в хладнокровном мужестве, но внутренне трепещем перед их приговором, ибо знаем: иного выхода нет, можно лишь отдалить его. Будем надеяться, что мой трепет перед этим приговором — не более чем перед самой обыкновенной бедой, которая, правда, нередко сшибает с ног. Только действительно большое несчастье ставит нас перед лицом новой, до основания изменившейся реальности — и возвращает нам некое холодное, полное достоинства, спокойствие.

За кофе — обычный нейтральный разговор о музыке, о новой книге Грабала, о проекте советско-американского сотрудничества в космосе. У Штурсы есть еще дела, он

прощается; послезавтра, самое позднее, он зайдет к Крчме в больницу.

После его ухода из уст Миши льется непрырывный поток слов, эта неразговорчивая Мишь размахнулась даже на два новейших анекдота. Хорошо, что сегодня она не спешит к своей работе: Мишь теперь в самом расцвете творчества, и как ободряет новое подтверждение истины, что у всякого таланта свой инкубационный период. Неблагоприятные обстоятельства могут отдалить момент неизбежного проявления таланта, но подавить его ничем нельзя.

— Что приготовить вам к ужину?

— Что-нибудь хорошее. По твоему вкусу.

Звонок в прихожей, знакомый голос. Мишь подвела к креслу Крчмы Павлу и тотчас удалилась с извинением — дела требуют ее присутствия на кухне.

— Присядьте, пожалуйста!

Нет, такого выражения лица не бывает у людей, пришедших по-дружески навестить. Павла категорически отвергла угощение. Все-таки села, но на самый краешек кресла.

— Гонзе что-нибудь нужно?

— Теперь уже ничего. Ни даже доброго совета: вашего последнего оказалось достаточно. Точнее говоря, хватило сполна, чтоб погубить!

— Не понимаю. Это он вас прислал?

— Никогда бы он до этого не унизился! — повысила голос Павла. — Он и понятия не имеет, что я здесь.

Вопросительное молчание Крчмы на нее не действует. ВИДНО, как на шее ее под кожей бьется жилка.

— Могу я все-таки узнать, что привело вас ко мне?

— Еще бы. Вы ведь неустанно интересуетесь судьбою ваших бывших учеников. Вот я и пришла, чтоб осведомить вас о судьбе одного из них: вам таки удалось с ним разделаться. Может, даже и сверх того: извести всю нашу семью с детьми!

— Довольно сильные слова. Не объясните ли, что, в сущности, произошло?

— А то, что вы должны были предвидеть, когда давали ваш прекрасный совет: Гонзу, вышвырнули вон! То есть перевели на периферию, на стройку, где всего-то двадцать человек рабочих, на такой он начинал четверть века назад, серой канцелярской крысой в сатиновых нарукавниках! А предлог — что в руководстве трестом должны быть люди с дипломом. Двадцать пять лет никому не мешало, что у Гонзы его нет, он и без этой бумажонки хорошо справлялся! Теперь вот ищет работу, но я сильно сомневаюсь, что после публичного позора его где-нибудь возьмут!

Похоже, волноваться при моем странном недуге вредно: внезапно болезненно онемели голени. И кожу засвербило на руках и на горле.

— Какого позора? Павла оглядела комнату,

— У вас нет телевизора, правда. Так что вы и не могли увидеть наглядный результат ваших советов, а жаль! Гонзу без предупреждения вызвали к директору, а там как раз снимали для телевидения репортаж о задачах треста, разговор зашел и об этом американском отеле. К удивлению Гонзы, заместитель директора стал говорить, что, добиваясь прогрессивных акций, которые включили бы нас в систему общеевропейского сотрудничества, иной раз наталкиваешься на непредвиденные трудности внутри треста. Репортер попросил объяснения, и замдиректора ответил, что, по его мнению, пришла, наконец, пора вместо того, чтобы замазывать недостатки, сказать во всеуслышание: всесторонне выгодным сделкам упорно сопротивляются отдельные консервативные личности. И на вопрос репортера, нельзя ли конкретнее, замдиректора ответил с милой улыбкой: „Да вот один из них сидит рядом с вами!“ На другой день пошла я в мясную лавку, где знают, что я жена Гонзы: ах, пани, печенки у нас не было уже целую неделю! Встречаю потом соседку — стояла в очереди за мной, — а у нее в сумке печенка! И она рассказала мне, о чем болтали в лавке, когда я ушла. Кто-то будто шепнул мяснику: „А вы бы предложили ей консервы, это больше устроит ее муженька!“ А младшая дочка на другой день является из школы в слезах… Что дети злы и безответственны, в этом нет ничего нового; но когда безответственным оказывается старый учитель, на которого бывшие ученики прямо-таки молятся — это уж ни на что не похоже.

Опять эта слабость, и в глазах потемнело, в последнее время это сопровождает всякое волнение…

— Несмотря на все, о чем вы мне тут рассказали, пани Павла, очень хорошо, что Гонза прислушался к моему совету и не поддался нажиму. Если оставить в стороне политический аспект — Гонза работал ведь в государственном учреждении. А эта так называемая „прогрессивная акция“, на которую его толкали, по моему личному мнению, — просто разбазаривание государственных средств, за которым, скорее всего, кроется взятка. Я от души рад…

— Ах, вы рады! — перебила его Павла. — Вы еще радуетесь нашей беде! Ну, так я вам скажу… — Павла выпрямилась в кресле, бледнее самого Крчмы, — Вам всегда было безразлично, что станется с жертвами этой вашей одержимой опеки. Вам бы только упиваться собственным благородством, играть роль мудрого, доброго папочки. Да только детишкам-то плевать на вашу проклятую помощь! — Она уже не владела собой. — Кое-кто из них смекнул, что вы были их несчастьем, они вовремя от вас отделались, просто из чувства самосохранения, поняли? До них это поздно дошло, но дошло, так было с доктором Наварой, Руженой Вашатовой, а может, и с Камиллом… Только мой олух Гон-за попался со всеми потрохами! — Павла вскочила, окончательно утратив контроль над собой, последние слова она уже выкрикнула: — Вы давно перестали понимать, куда идет мир и что он давно уже не тот! Вы своим святым замшелым гуманизмом погубили бы их всех до одного, ваша-то карьера кончилась, а у них еще все могло быть впереди… Но больше всех из-за вас пострадали мои дети и я, даже вдвойне — и с Камиллом, и с Гонзой!..

— Павла — вон!

Откуда вдруг взялась Мишь, я и не видел, как она вошла…

— Ах, ты хозяйка в этом доме? Прости, не знала я, что пан профессор на старости лет решил омолодиться..»

— Вон, и немедленно, не то морду набью!..

Такую разъяренную Мишь я, пожалуй, вряд ли когда еще увижу…

Поспешный стук метронома в тишине, наступившей после ухода Павлы, — кажется, это кровь пульсирует в ушах. Мишь, дрожа от бешенства, кладет на стол приборы.

— Прости, девочка, я должен был сказать тебе это раньше — я не буду ужинать, мне кусок в горло не полезет…

В зале было уже так накурено, словно сегодня вдвойне потребляли воздух; сегодня здесь царит напряжение, совсем не похожее на ту атмосферу, какая устанавливается во время очередных заседаний ученого совета института. Председатель партийной организации почувствовал, что все нуждаются в передышке и, посоветовавшись с обоими соседями, объявил перерыв пятнадцать минут.

Мариан прошел в свой кабинет машинально, словно автомат, так же машинально согласился на предложение секретарши приготовить для него чашечку кофе. Уселся в кресло за своим столом, закурил. Как определить эту странную, по контрасту с шумом в зале, тишину, которая начала подползать к нему из углов кабинета, от пустых кресел за черным столом для совещаний, проникая сквозь тиканье настенных часов? Глухая пустота, тянущаяся к нему над погребальной чернотой длинного стола у противоположной стены, имеет свое название: одиночество. Нелепый факт: я остался в одиночестве. На моей стороне уже только преданная мне секретарша, Гених да еще, может, двое-трое молодых сотрудников, которые если и станут членами ученого совета, то разве лет через десять; еще, быть может, парочка молодых лаборанток — и Люция. Кто решится упрекать ее за отсутствие на сегодняшнем собрании, на которое созвали весь ученый совет?

На столе президиума в зале лежит этот злополучный сборник материалов Лионского гематологического конгресса. Уже выслушали обоих соавторов Мариана, «своего» Крижана и специально приглашенного Перницу; выступил Пошварж, а под впечатлением рушащегося директорского трона осмелели даже некоторые рядовые сотрудники. Знакомая поляризация страха и смелости: по лицам некоторых так и читаешь, что, если бы весы склонились на сторону теперешнего — пока еще — директора, они с таким же энтузиазмом взялись бы превозносить заслуги и достоинства шефа. Однако будем справедливы: высказаться попросили и таких, у которых были все основания подлить масла в огонь критики, а они ни словом Мариану не повредили. Но Пошварж — стреляный воробей в тактике: чтобы его реноме не пострадало от прямого, им самим проводимого наступления, он подготовил двух главных ораторов; мнения о «товарище директоре» имели один общий знаменатель: Навараде старался сосредоточить в своих руках всю власть, все решать единолично. Выступление более радикального из этих двух ораторов вызвало в зале такую тишину, что слышен был полет мухи: «Институт — это я, включая сюда профком — пускай себе заботится о путевках— и даже партийную организацию, у которой нет самостоятельной позиции относительно деятельности института»…

Мариан машинально отпивает кофе, а мысли тянутся в усталом мозгу, и невозможно найти ничего, за что бы уцепиться. Я действительно не слишком считался с парторганизацией, тем более что сейчас, во второй половине шестидесятых годов, партия впала в какую-то растерянность перед натиском всевозможных новых организаций и Объединений… Правда, в пашем институте несколько иное положение, в парткоме есть научные работники, но как мне было опереться на них, если я, заместитель председателя парткома, их даже никогда не поддерживал?

Какой угнетающий ход собрания… Самый страшный момент, вероятно, был, когда читали вслух письмо Мерварта… В данный момент он болен, пусть ему простят, что он не может отозваться на приглашение и явиться лично. Он видит вещи глазами старого врача, уходящего со сцены жизни: жажда успеха, жажда славы в науке — это недуг, не описанный в медицинской литературе и все же весьма частый, а у научных работников почти повсеместный…

«…Я прошу партийный комитет обсудить дело снисходительно, с пониманием слабостей человеческой души, человеку науки, поставленному на ответственный руководящий пост, необходимо чувство уверенности в себе, а это порой снижает его способность различать, где та грань, которую не следует переступать…»

В тихом кабинете Мариан пьет кофе непривычно большими глотками; вторую сигарету прикурил от первой.

«…Прошу взять в соображение, что доктор Навара посвятил важному научному исследованию лучшие годы своей жизни, отдавая этому делу все свои творческие силы»… — всплывают в памяти слова из письма Мерварта, но теперь эти слова обретают эффект пощечины.

«…Не доказано, что доктор Навара извлек из этого материальную выгоду, так что, видимо, речь здесь лишь о его попытке поддержать таким образом свой личный научный авторитет за рубежом…»

Какая глубокая тишина — во второй раз — воцарилась на собрании, когда председатель кончил читать письмо. А над этой давящей тишиной, как восклицательный знак, — единая для всех присутствующих мысль: и это пишет человек, которому Навара помогал «уйти» с поста директора, чтобы самому его занять!..

Стук в дверь — вошла лаборантка; когда-то она начинала в институте при Мерварте, теперь в ее волосах уже много седины, несколько минут назад она сидела в президиуме как член парткома.

— Товарищ доцент, ты знаешь, я всегда хорошо к тебе относилась…

Непривычное, но в данном случае деликатное обращение; еще недавно Мариан был для нее, так же, как и для других, «товарищ директор».

— Не следовало мне этого делать, но все же я решилась: хочется мне тебя уберечь… — Она не знала, как продолжать, отвела упавшую прядку волос, бесцельно потрогала серьги. — Не знаю, слыхал ли ты, что у Пошваржа в резерве еще один козырь на тот случай, если ты будешь упорно отстаивать свою позицию.

— Не слыхал. В последнее время окружающие оставляют такие сведения при себе.

— В «Гематолоджи ньюс» напечатано твое интервью, в котором ты говоришь о цитоксине, как о собственном открытии— имена Крижана и Перницы не упомянуты…

Закон серийности. Случится одна беда — и все, сколько их есть, так и сыплются на твою голову.

— Я сказал тому журналисту, что у цитоксина три аз-тора— он или не расслышал, или опустил этот факт по небрежности. А текста мне перед набором на подпись не давали.

В глазах даже этой, далеко не коварной, женщины — легкое сомнение.

— Однако при интервью опубликована и твоя фотография.

— Но я-то не так формулировал свои ответы! Настоящий мужчина отвечает ударом на удар. И я не позволю так дешево со мной разделаться: буду защищаться. Собрание неправомочно снимать директора — это компетенция президиума Академии! А моему интервью намеренно придали неточный смысл…

— Об этом я не могу судить, тут дело твоей совести. Выразительное молчание готово было пойти трещинами.

— Хочешь кофе?

Лаборантка глянула на часики, покачала головой.

— Я всегда желала тебе успеха, товарищ доцент, еще когда ты был студентом, — но не так, как это приписывают женщинам; в конце концов, я на десять лет старше тебя, через год уйду на пенсию. Профессор Мерварт не раз говаривал: тот, кто предупрежден, вдвое сильней. И если хочешь знать мое мнение — боюсь, ты не удержишь своих позиций. Говорят, даже твой тесть академик устранился от этого дела. А у нас в институте — право, не знаю, кто из влиятельных сотрудников встанет за тебя. Вполне возможно, что и Гених.

— А ты?..

Она вздохнула, пригладила юбку на коленях.

— Искренность редко бывала мне к добру, но раз спрашиваешь… Я бы сказала — Мерварт в своем письме был прав.

— Но я хочу знать, как поступишь ты: будешь голосовать против меня?

Лаборантка подняла на него несчастные глаза.

— Максимум, что я могу для тебя сделать, — воздержаться.

Снова опустел кабинет; только часы на стене холодно рассекают время, которое безостановочно стремится к решению моей судьбы… Мариан допил остывший кофе, уходя, зачем-то пожал секретарше руку.

В зале все уже собрались, ждут только его. Накурено, хмуро — одни лица злорадны, на других едва заметное сочувствие, но ни одно не выражает искреннюю жалость к Великому Шефу.

— Я облегчу вам дальнейшее обсуждение, товарищи: прошу учесть, что завтра я подаю в президиум Академии заявление об отставке.

Гробовая тишина — в третий раз сегодня, — кажется, никогда не кончится. У Пошваржа немного разочарованный вид — словно у него выбили из рук оружие. Наконец председатель решительно захлопнул папку с делом; партком приветствует мужественное решение, которое, можно ожидать, вернет в институт спокойствие, столь необходимое для работы.

— Порядка ради заявляю, что я пользовался некоторыми вещами из институтского инвентаря, например фотоаппаратом и тому подобным; как директор, я сам себе дал на это разрешение, Верну все в течение недели.

Зачем я это говорю? Самобичевание, своего рода флагеллантство? А все же в душе ширится облегчение после всех этих дней и недель нервозности, напряжения, неизвестности — удивительный покой и даже чувство примиренности: приговор вынесен, а уход со сцены, надеюсь, был достойным. Яношик тоже шел на казнь не покорно, как овца, — сам насадил себя на крюк палача…

Мариан почти не слышит, как председатель, тихо переговорив с членами ученого совета, произносит:

— …Итак, мы принимаем к сведению заявление доктора Навары об отставке; с нашей стороны не будет возражений против того, чтобы он продолжал работать в институте в качестве научного сотрудника…

У секретарши в комнате перед его бывшим кабинетом — слезы на глазах; хорошие секретарши получают информацию быстрее, чем успеваешь подняться этажом выше.

Мариан сделал то, чего никогда еще не делал за все время своей работы в институте: с улыбкой погладил секретаршу по спине, это заставило ее слезы хлынуть потоком.

Потом он в некоторой нерешительности постоял перед письменным столом — что-то мешает ему еще хотя бы раз опуститься в то самое кресло, сидя в котором он принимал своих подчиненных. Такие знакомые предметы — его настольная лампа с зеленым абажуром, его кнопочный диктофон, его араукария на подставке для цветов у окна, его справочная библиотечка… Ничто в них не изменилось, ни форма, ни цвет, ни функция, и все-таки они уже совсем другие, до странности отвлеченные. Все это теперь — не его, а институтское. Только сохранить бы холодное достоинство, мыслить без эмоций, конкретно — пускай проявится все лучшее, что в течение тридцати четырех лет, с первого школьного класса, внушал нам мой учитель, а ныне и пациент — Крчма. Снова, после стольких лет пренебрежения к нему, спрашиваю себя по-старому: а как бы повел себя в такой ситуации Роберт Давид? Вопрос поставлен неверно: он никогда бы в такую ситуацию не попал. Но будем исходить из того, что случилось, что есть. Labor improbus omnia vincit[92] — вот что ответил бы он, спроси я его совета. Труд, труд, какие горы труда громоздятся перед человеком науки — ах, откуда это сословное высокомерие? — перед всяким человеком, даже когда он считает, что уж никогда ничего не сможет сделать. Труд — как бегство, как искупление; не по грехам, а по труду будут судить меня малые небеса, подобающие моему ограниченному масштабу.

Крчма лежит в небольшом специализированном отделении стационара, что за зеленым поясом институтского сада. После того как мы с ним разошлись, почувствует ли он удовлетворение от моего падения? Скажут ли ему об этом, с оттенком злорадства, сестры или пощадят его? При его болезни особенно важно психологическое воздействие врача… Может быть, то, что он находится под личным наблюдением снятого директора, лишит его необходимого доверия ко мне как к врачу…

Опять я мыслю категориями обиды и несправедливости, а это недостойно человека. Потерять научный кредит скверно, но утратить обыкновенное человеческое достоинство — этого в моем положении нельзя было бы пережить…

Вдруг Мариан застиг себя на том, что идет к Пошваржу. Уже не вызывает его по телефону в директорский кабинет — сам идет. (Теперь мне уже не светит никакой командировки на Запад, без всякой связи почему-то мелькнуло в голове.) Все сегодня ведут себя необычно: Пошварж, несколькими годами старше Мариана, встал, словно перед начальством.

— Ты будешь теперь директором, и у меня единственная просьба: устрой, пожалуйста, чтоб никто, ни врачи, ни сестры, не говорил Крчме, что произошло. Это могло бы плохо повлиять на психическое состояние больного. Раз уж я взял Крчму к нам, то хотел бы, как врач, быть при нем до конца, и только после этого уйду из института.

— Сделаю, положись на меня, коллега…

Какой сердечный, человеческий тон — в ящике твоем лежит козырь против меня, который должен был обернуться твоим торжеством, а теперь вдруг такое понимание… Знаем мы эту корректную любезность к павшему главному сопернику…

— Впрочем, Мариан, еще неизвестно, я ли буду директором…

Ну, этого ты мне не говори, отлично знаешь, как знают и все прочие: богиня Нике склонилась на твою сторону…

Мишь завернула за угол и перед ней возникло знакомое здание института, одновременно — обычное сомнение последних недель: пройти прямо в отделение, где лежит Крчма, или сначала к Мариану? Роберт Давид — его личный пациент, и приличие требует не обходить Мариана. Но видеться с бывшим мужем довольно тягостно; раньше Мишь, если уж иначе было нельзя, заходила в его просторный, представительный директорский кабинет, а теперь… Встречаться с ним в тесной рабочей комнате, в той самой, где Мариан когда-то начинал… Теперь он уже не делит ее с Перницей. Неужели тихое торжество Пошваржа выразилось в том, что он поместил Мариана именно сюда? Да нет, Пошварж все-таки не Гитлер, приказавший главнокомандующему разгромленной французской армии подписывать капитуляцию в том самом салон-вагоне, в котором когда-то, после первой мировой войны, представителям Германии пришлось выслушать унизительные условия перемирия.

Но Мариан поступил мужественно, проглотив ради Крчмы всю горечь и оставшись здесь до тех пор, пока…

— Боюсь, время Крчмы исчисляется уже не неделями, а днями, — такими словами встретил Мишь Мариан. — Хронический лимфолейкоз получил такое развитие, что, кажется, надо уже говорить о лимфосаркоме.,

Врачи и ученые часто забывают, что разговаривают с непосвященными, — или Мариан рассчитывает на то, что я четыре года проучилась в мединституте? Но помню я эти названия или нет — смысл диагноза понятен каждому.

— Кроме инфицированных легких обнаружились еще инфильтраты на мозговой оболочке, а это дает весьма печальный прогноз. Мы делаем все возможное: переливание крови, лучевая терапия в сочетании с применением кортикоидов, разумеется, цитостатики… — Мариан скромно умалчивает о том, что основу лечения составляет тот самый цитоксин, который принес такую славу его авторам; лечащий врач во время одного из предыдущих посещений Миши сказал, что цитоксин облегчил для Крчмы тяжесть болезни. — Теперь мы прибавили еще и антибиотики…

Путь через сад к небольшому тихому павильону для Миши — словно предвестие предстоящего пути на кладбище.

Как горестно-резко изменилось с последнего ее посещения серое лицо больного! Нос над моржовыми усами заострился, торчит на осунувшемся лице. В глубоко ввалившихся глазах — никакого выражения; вот и настал час, которого Мишь ожидала со страхом в душе: когда-нибудь придем к нему, а эти глаза, в которых всегда было столько интереса и участия, уже не ответят ей.

Как это угнетает — фальшиво беззаботные монологи, слова, брошенные в пустоту, — ас постели ни намека на участие. Проблемы Миши, успехи ее в создании фильмов для детей, а в последнее время уже и мультфильмов с серьезным философским подтекстом для взрослых — все это разом оказывается таким мелким и неважным перед отсутствующим взглядом больного, чья душа была так богата, а теперь в ничего не воспринимающих потускневших глазах его уже видение смерти…

Как ясно и четко вспомнился Миши их коллективный визит к Крчме две недели назад — кроме Руженки, у его ложа собралась вся Семерка, и Роберт Давид пришел в состояние надрывающей душу эйфории, которая, по словам врачей, типична для этой формы бластического лейкоза!

«…Только прошу, никаких трагических физиономий, не то рассержусь. Что не докончено, то не совершено, и это, что поделаешь, относится и к человеческой жизни; важно только завершить ее на приличном, достойном уровне…»

«…А знаете что? Вот вам ключи — устройте потом этакую маленькую, только из вас семерых, „Асторию“ в моей квартире. И заберите что кому понравится. Родственников у меня нет, а государство простит, если его право наследования немножко урежут. Глупых вещей у меня почти не было, и я буду рад, если хорошие вещи попадут в хорошие руки. Пирк, ты не забудь взять виолончель, у нее четыре струны, как у твоей скрипочки, может, еще научишься пиликать на ней — раз ты теперь опять машинист, свободного времени у тебя прибавилось. То, что ты сделал, вещь противоестественная — не знаю, чем это подтвердить, но что-то говорит мне, недолго ты останешься на локомотиве: твое место уже не там…»

«…А ты, Мишь, всегда простаивала перед теми гравюрками, словно богомолка перед святыми мощами: возьми же их все, а к ним прибавь еще и черный уэджвудский сервиз…»

«…А пряности-то — в тех баночках на кухне драгоценнейшие приправы, я ведь был знаменитый повар, Ивонна! Только будь внимательна: в баночке, на которой написано „Кориандр“, почему-то очутился бадьян… Елки-палки, Мишь, если ты сейчас же не спрячешь свой платочек, я всерьез рассержусь: всегда у тебя хватало чувства юмора, так пусть же и теперь — и, разумеется, после тоже, слышите, ученики мои, — и после тоже! Вино найдете в кладовке, есть там еще неплохие сорта, даже бутылка „Жерносека“, его теперь днем с огнем не достанешь во всей Праге, Если, случаем, придет с вами и Руженка, ей дайте только один бокал, чтоб пани редактор не ползала на четвереньках по квартире…»

Внезапно глаза Крчмы что-то выразили.

— Мишь!.. — Он протянул к ней руку, исхудавшую до кости. — Сестричка! — Крчма зачем-то начал представлять гостей медсестре. — Вот это пани Ольга Наварова, вернее, Михлова…

Господи, Роберт Давид забыл мое имя! Но, может, он забыл его давно — никогда ведь не была я для него Эммой, всегда Мишью…

— Хорошо, что вы пришли, опять у меня праздник. Здравствуй, Камилл!

Надо ли как-нибудь поделикатней объяснить ему, что этот человек в белом халате — Мариан? Мишь встревожен-но оглянулась — за ее спиной действительно стоит Камилл с тремя гвоздиками в руке.

— Пан профессор!.. Но у вас боли, правда? — осекся Камилл — Крчма вдруг судорожно сжал губы.

— Ничего подобного!

— А я пришел к вам похвалиться! — Камилл вынимает из нагрудного кармана конверт, протягивает больному. —

Договор! Договор на «Винный погребок»? Главный редактор «Новой смены» говорит, если типография справится, книжка выйдет к рождеству!

— Вот видишь, старина, хорошо, что ты не сдался, — настоящий мужчина никогда не сдается! — Все уже не так, как прежде, да и слова эти уже не совсем из прежнего лексикона Крчмы, и этот высокий, словно надтреснутый, слабенький голос… — По крайней мере войдешь в литературу на высоком уровне, для тренировки-то у тебя было много времени. Когда человек не сдается — даже неблагодарность и несправедливость могут стать для него великой движущей силой…

Желтой рукой он ухватился за поручень над головой, явно перемогаясь, чтоб не скривить лицо, немного приподнялся. Мишь вспомнила, что Мариан сказал: Крчму изводит еще обширный опоясывающий лишай. Вдруг больной как бы рухнул внутрь себя, Мишь испугалась до сердцебиения — нет, Роберт Давид дышит, но это выражение лица… Опять отсутствующие, чужие глаза, как вначале, и нет ответа на ее слова…

Они уходят, сестра вывозит из палаты каталку с лекарствами и принадлежностями для инъекций.

— У него боли? — тихо спросила Мишь Мариана, когда они вышли в коридор.

— Да, конечно, уже и седативы не помогают, организм привыкает к ним.

Лечащий врач отозвал Мариана в сторонку — вот случай переговорить с сестрой, пока она не исчезла с каталкой в аптеке.

— Он уже вчера терял сознание, — сестра кивнула наколкой на дверь Крчмовой палаты. — В бреду все говорил о каких-то своих детях, а ведь никого из родни у него нет; кроме вас, никто его не посещает.

Мишь поняла.

— Что он говорил? — тихо спросила она.

— Такое странное все — будто не выполнил своего долга, хотел детям помочь добиться успеха, а жить не помог… И еще вроде в том смысле, что они слишком быстро росли и он не успел им привить… какие-то принципы… А, вспомнила: принципы мудрых и благородных, а сам не сумел подать им живой пример. Но зачем я вам это рассказываю, больные в таком состоянии несут всякую чепуху, ее нельзя принимать всерьез. Я даже не знала, о ком это он, но в бреду он все возвращается к этим детям, они у него не выходят из головы.

Сестра не торопилась — отделение небольшое, и до ужина еще далеко.

— Есть у него, кажется, какая-то родственница, только она ни разу не приходила, он называет ее таким странным коротким именем…

У Миши перехватило дыхание. Камилл рассеянно всовывал в конверт свой договор. Мишь отважилась на вопрос:

— И что же он о ней говорил?

— Прощения просил.

Теперь уж никто не осмелится сказать Миши, чтобы спрятала платочек…

— Сестра, приготовьте для профессора Крчмы лейкеран вместо цитоксина, дозировку вам укажет доктор Бартош, — раздался за их спиной голос Мариана, недовольного излишней разговорчивостью сестры — наверное, он слышал часть этого разговора.

— Хорошо, пан доцент, — пискнула сестра и втолкнула каталку в комнату для сестер.

— Может, такое сочетание поможет… — как бы про себя пробормотал Мариан.

Медленно подошли к лестнице.

— Сдается мне, на наш двадцатипятилетний юбилей в «Астории» Роберт Давид уже не придет, — проговорил Камилл.

Мариан будто не расслышал, остановился на площадке попрощаться с друзьями.

— А нам так и не удалось сделать ничего более существенного, чем немного облегчить страдания больных раком крови, в лучшем случае продлить их жизнь на несколько месяцев… — проговорил он, глядя в лицо Миши, но она чувствовала, что Мариан ее и не видит. — Чертовски скудный результат. И не может нас утешать то обстоятельство, что большего не добились сотни специалистов во всем мире…

Эпилог

Зал в «Астории» вдруг показался слишком большим для семерых собравшихся — большим и странно оглохшим. Все старались не глядеть и все же не могли не бросать украдкой взгляды на пустое место во главе стола, на место Роберта Давида. Столы, сколько они помнят, всегда бывали составлены в форме подковы; за ними иногда проводились собрания, а чаще — свадьбы. Сегодня этот зал попросили открыть, в виде исключения, семь человек в трауре.

На место за столом, принадлежавшее их классному руководителю, Мишь положила единственную темно-алую розу.

В памяти их еще отзывались заключительные аккорды из оперы «Ее падчерица», которую выбрал Пирк для последнего траурного обряда: музыка трагическая и в то же время возвышающая и очищающая душу. И звучали в ушах слова прощальной речи Камилла над гробом — как когда-то в гимназии и потом на всех их пятилетних встречах, сегодня в последний раз обращался Камилл к Крчме от имени 8 «Б» класса — последним из выступивших на панихиде.

Мариан вынул конверт с извещением о смерти, пришедший в Институт гематологии: Педагогический научно-исследовательский институт Карлова университета извещает, что скончался член их коллектива доктор Франтишек Крчма.

— У него было звание доктора? — изумилась Ивонна.

— Да он же никогда так не подписывался, даже под нашими аттестатами! — молвила, побледнев, Ружена.

— А на дощечке у двери в квартиру даже не было слова «профессор», — добавил Гейниц.

— Знаешь что, ты не реви! — накинулся Пирк на Мишь. — Роберт Давид этого терпеть не мог. Так и вижу, как он сейчас обозлился в гробу!

Камилл согласно кивнул.

— Если что и должен вызывать настоящий мужчина, скорее зависть, чем сострадание, сказал он как-то мне.

— Был бы он сейчас с нами, спросил бы, чего же мы, черт возьми, не выпьем на его поминках! — с этими грубовато-бодрыми словами, стараясь заглушить тяжкую боль в душе, Пирк заказал две бутылки вина.

— А не будет это немного… недостойно? — усомнилась Руженка.

— Он меньше всего думал о собственном достоинстве, — нахмурился Пирк. — Раз как-то увидел я его на улице и нарочно шел за ним часть пути: и всю дорогу он гонял ногой каштан перед собой…

— А я видела его в Ностицевом парке; он проходил мимо свежеокрашенной скамейки. Огляделся по сторонам — и пальцем попробовал, правда ли краска не высохла, — подхватила Мишь с глазами, красными, как у кролика.

— Некоторые его советы запоминаешь на всю жизнь, — заговорила Ивонна. — Один раз он сказал мне: «Не ставь вещи с ног на голову. Если перевернешь на скатерть солонку — не спасешь дело тем, что выльешь на соль красного вина».

— И собаки за ним бегали, — сказал Пирк. — Как-то, когда мы играли квартет у Штурсы, он рассказал, будто в какой-то деревне на Бероунке к нему привязалась дворняга и три часа трусила за ним через Кршивоклатский лес. По дороге Крчма поделился с ней едой, и дворняга предалась ему со всеми потрохами. Потом они вышли на шоссе, пес был молодой и к машинам не привык, стал носиться за ними по асфальту, словно дома по двору, водители тормозили — только покрышки взвизгивали. «Да отзовите же, господи, вашу собаку, раз уж не держите ее на поводке!»— «А я не знаю, как ее зовут!» — «Я на вас в суд подам!» — кричал кто-то из шоферов, едва не свалившись в кювет…

Официант принес вино, Пирк сам разлил. Встали, подняли бокалы к тому месту, где лежала одинокая роза.

— И до дна! — Пирк все старался создать такую атмосферу, какая была бы приятна умершему.

— Говорят, собаки лучше, чем люди, чуют хорошего человека, — подхватил Камилл тему Пирка. — Судьба каждого из нас была ему куда важнее собственной, а я-то иногда сомневался…

Руженка догадалась, что имеет в виду Камилл.

— И если он кому дал неверный совет, то просто не знал, что ошибается, — сказала она.

— Кому же, к примеру? — насторожилась Ивонна.

— Гейницу. Его совет был неудачен: он стоил Гейницу карьеры.

— Еще вопрос, стоила ли чего-нибудь такая карьера, — возразил Пирк,

— А ты свою тоже изрядно испортил, и без Роберта Давида! — Руженка выпила вина; одно свое свойство она не сумела преодолеть даже за двадцать шесть лет после гимназии: выпьет два бокала — и разом теряет трезвость суждения. — Но, в конце концов, так, может, и лучше. Лучше тормозить паровозы, чем прогресс, занимая высокие должности. Вы, старые партийные бойцы, просто позеры.

— Брось, Руженка, мы здесь не для политических дебатов, — нахмурился Мариан. — Кое в чем мы, возможно, не понимали Роберта Давида, но таков уж удел широких и чистых натур — мелкие и слабые не в состоянии постичь их.

— Я страшно жалею, — Камилл поспешил сменить тему, — что не мог порадовать Роберта Давида первой своей книжкой. Он так долго ждал ее — и не дождался каких-то полгода…

Руженка отвела глаза, Гейниц рассеянно поглядывал на пустое место во главе стола.

— Есть вещи, которые невозможно поправить, и они будут терзать до бесконечности, — тихо сказал он. — Я знал, что Павла отправилась скандалить к Крчме, когда он был уже болен, и не остановил ее..

— Больше всех ему задолжал я, — помолчав, проговорил Мариан. — И даже как врач. Бессилие врача — злая участь…

Он встал, словно стул жег его, нервно прошелся по залу. Остановился над стулом Крчмы, машинальным жестом взял розу и положил ее обратно. Он совсем не хотел этого, но вся его фигура выразила вдруг какой-то странный пафос.

— В отношениях с нами Роберт Давид поставил перед собой неосуществимую цель — и уже одним этим заслуживает великого уважения. Я бы сказал, все мы, собравшиеся здесь, чувствуем себя должниками. А что, друзья, если б нам постараться хоть с опозданием кое-что выплатить из этого долга, да попытаться начать сызнова? Время еще есть: по всей вероятности, перед нами еще порядочный отрезок жизни…

— Однажды Крчма сказал: кто без конца начинает сызнова — живет плохо, — перебила его Руженка, но, уловив в лице Мариана раздражение, добавила поспешно: — Простите… Я слишком быстро выпила два бокала…

— Не без конца, а всего лишь во второй раз — и уж твердо, — продолжал Мариан, едва дав Ружене договорить. — Обновим ту давнюю татранскую клятву, только без тогдашнего легкомысленного романтизма и уже хорошо наученные жизнью. Не так, словно мы, подобно семерым мушкетерам, будем плечо к плечу со шпагой в руках бороться против всех невзгод, но пускай каждый из нас в отдельности мобилизует в себе хотя бы те три основных качества, которые Роберт Давид столько лет старался привить нам: честность, мужество и великодушие.

Воцарилась тишина. Руженка взяла свой бокал и снова поставила на стол. Никто ни у кого не спрашивал взглядом совета.

Первой поднялась та, которой меньше всех прочих нужно было слагать такую клятву: Мишь.

— Я согласна.

— Я тоже, — в один голос сказали Пирк и Ивонна.

— Считаю это своим долгом, — молвил Камилл.

— Это единственное, чем мы можем отблагодарить Крчму, — тихо произнес Гейниц.

— Я присоединяюсь, — заявила Руженка тоном, в котором слышалось некоторое принуждение.

Мариан обвел всех взглядом; попытался принять совсем обычный тон, но невольно торжественно выпрямился, когда заключил словами:

— Итак, мы обещаем вам, пан профессор…

Примечания

1

От нем. «Steinmann» — каменный человек. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

В гимназиях Чехословакии учителей с университетским образованием называли профессорами.

3

Название высококачественного коньяка (Великобритания).

4

Созвучно с чешским «pondele» — понедельник.

5

Заграничный паспорт (нем.).

6

Красив, но глуп (нем.)

7

Серые клеточки мозга (англ).

8

Врач с университетским образованием.

9

Паук по утрам — к горю и слезам (нем.).

10

Перевод В. Корчагина.

11

Бадачони Сюркебарат (Badacsony Szurkebarat) Белое высококачественное венгерское вино, вырабатывается из винограда сорта Сюркебарат (в переводе на русский язык «сюркебарат» означает «серый монах»).

12

Армия США (англ.).

13

Сорт американских сигарет.

14

Марка американских сигарет.

15

Спасибо (англ.).

16

Только для дам (англ.).

17

Особая фонема в чешском языке, произносящаяся как единый звук «рж».

18

«Немецко-чешский словарь» (нем.).

19

Марки зубных паст — чешской и американской.

20

«Фронтовой солдат» (англ.).

21

Черт побери (англ.).

22

«Жизнь» (англ.),

23

Дорогая (англ.).

24

«Иллюстрированная почта» (англ.).

25

«На память о М. С.» (нем.).

26

Светская женщина (англ.).

27

«Привет» (чеш.).

28

Ваше здоровье! (англ.)

29

Хорошо (англ.).

30

Кожзавод Меринг (нем.).

31

От нем. Haftling — заключенный.

32

Вид ликера.

33

«Лесной покой» (нем).

34

С благословением господа все будет хорошо (нем.).

35

Национальное немецкое платье.

36

Спасибо нашему фюреру! Да здравствует победа! (нем.).

37

Корпоративный дух (франц.).

38

Трудный ребенок (нем.).

39

Это превосходно! (англ.).

40

Поздравляю! (англ.).

41

«Золотая мечта» — марка духов (франц.).

42

Гонза — уменьшительное от полного имени Ян.

43

В здоровом теле здоровый дух (лат.).

44

Первая часть рабочего приветствия: «Честь труду!».

45

Молодая фрау (нем.).

46

От букв «AM» — American Military (англ.) — американская армия.

47

«Лесная тишина» (нем.).

48

Добро пожаловать (нем.).

49

Слава богу (англ.).

50

Желаю удачи (англ.).

51

Союзники (англ.).

52

Ботинки почистить изволите… (англо-нем.)

53

Пирушка (англ.).

54

Без гнева и пристрастия (лат.).

55

«Бекманн и компания, США» (англ.).

56

От англ. job — работа

57

Симпатический и парасимпатический отделы вегетативной нерв ной системы (лат.).

58

Тихо (итал.).

59

Смелее, молодой человек (франц.).

60

Неторопливо, певуче (итал.).

61

Торжественно обещаю (лат.).

62

«Когда был польский поход?» (нем.). «Zug» означает также и «поезд».

63

«Однажды на Рейне, совсем одни, вдвоем» (нем.).

64

«Пришел я издалека на Рейн, на Рейн.» (нем.).

65

«Ласточкино гнездо» (нем.).

66

На немецкий лад трансформированное название сливовицы.

67

«Ты и я» (нем.).

68

«Хеншель и компания» (нем.).

69

Тебе плохо, мама? (англ.).

70

Федеративная Республика Германии (нем.).

71

Междуцарствие (лат.).

72

Единый рейх, один фюрер (нем.).

73

За всякое удовольствие приходится платить (нем.).

74

Официал — чиновник низшего ранга в габсбургской Австро-Венгрии.

75

Старая страсть (англ.).

76

От чешcк. patek — пятница.

77

От нем. Kennkarte — удостоверение личности.

78

О, да (англ.).

79

Хорошо! (англ.).

80

Рак (греч.).

81

Здесь: жизнеописание (лат.).

82

Энергия кулака (нем.).

83

К существу дела (лат.).

84

Родство по выбору (нем.).

85

То есть до рождения

86

«Тузекс» — торговая фирма в Чехословакии, где продают товары за валюту.

87

Всезнайка (нем.).

88

Безалкогольный кофейный напиток.

89

Такова уж жизнь (нем.).

90

Регулярная вечерняя телепередача для детей.

91

Перевод Б. Пастернака.

92

Все побеждает упорный труд (лат.).

Content

Плугарж Зденек В шесть вечера в Астории

Зденек Плугарж В шесть вечера в «Астории»

Пролог

I. Любови

II. Пути-дороги

III. Расставания

IV. Возвращения

V. Метаморфозы

Эпилог

Примечания