Джуд Морган

Тень скорби

Предисловие

Феномен семьи Бронте вызывает удивление и восхищение вот уже много лет. Действительно, это уникальный для мировой литературы случай, когда произведения родных сестер не уступают друг другу по силе и яркости. Что послужило вдохновением для Эмили, Энн и Шарлотты? Как родились сюжеты «Грозового перевала», «Агнес Грей» и «Джен Эйр»? Такими вопросами задается каждый, кто читал эти книги. Ответы на них, конечно же, нужно искать в биографии писательниц.

О жизненном и творческом пути сестер Бронте написано множество книг, статей и монографий. Но книга, которую вы держите в руках, — это художественное осмысление биографии сестер Бронте. Под пером талантливого писателя Джуда Моргана сухие факты биографии Шарлотты, Эмили и Энн Бронте оживают, превращаясь в глубокий эмоциональный рассказ о дороге к мечте. С поразительной силой автор воссоздает атмосферу, царившую в их доме. Достоверность книги поражает. От страницы к странице, идя дорогой Бронте, восхищаешься их силой и упорством. Казалось, дочерям бедного священника нечего ждать от судьбы. У отца не хватало денег для приличного приданого, а значит, они обречены были оставаться старыми девами, гувернантками в доме богатых господ. Но к счастью для поколений читателей, их судьба сложилась иначе.

«Тень скорби» — прекрасный подарок всем ценителям творчества сестер Бронте. Автор не опровергает и не подтверждает легенды, связанные с писательницами. Он оставляет читателю возможность самому определить, могли ли произойти такие события или они плод фантазий и домыслов.

Джуд Морган, опираясь лишь на сухие факты биографий, создает восхитительную историю жизни семьи Бронте, не переходя при этом границу достоверности и правдоподобности.

«Тень скорби» напоминает, что за громкими словами «классик английской литературы» скрывается живой человек. И это несомненная заслуга Джуда Моргана. Он не пародирует манеру письма викторианской Англии, но пишет так, что герои и места оживают — картина быта и нравов XIX века воссоздана очень ярко и осязаемо.

Именно поэтому «Тень скорби» удостоилась лестных отзывов от авторитетных изданий. Например, газета «Гардиан» назвала этот роман «потрясающе доскональным исследованием». А журнал «Мари Клер» разместил на своих страницах такую рецензию: «Морган глубоко открывает нам души этих удивительных женщин, заставляя восторгаться смелостью, с которой они бросали вызов условностям».

Героини этой книги действительно вызывают восхищение, в них нет приторности и вычурности. Они не идеальны, это девушки, которых общество того времени наставляло: «Женщина должна писать о милых вещах, равно как и сама должна быть милой». Конечно, женщине XIX века лучше было вообще не писать. Именно поэтому сестры Бронте вынуждены были, как и Жорж Санд, скрывать свои имена под мужскими псевдонимами. Их жизненный путь не был долгим, но оставленное литературное наследие поистине трудно переоценить.

Перевернув последнюю страницу книги «Тень скорби», хочется взять в руки «Джен Эйр». Ведь теперь события, описанные там, воспринимаются совсем иначе. Шарлотта Бронте из безликого классика превращается в человека — женщину, достойную преклонения.

Все персонажи в книге вымышленные, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, абсолютно случайно.

Посвящается Энн, с благодарностью

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Спасение

— О, мои дети! О Господи, бедные мои дети! — часто вскрикивает женщина в комнате наверху в безумстве боли и крайней степени страдания. Обрывки слов, сожаления и даже — ее муж, возносящий на коленях молитвы, вздрагивает, заслышав их, — жестокие проклятия. Но этот возглас, звучащий снова и снова, перерастает в вопль, совсем как грубый, неповоротливый ветер, что ворчит и бродит вокруг дома, а потом вдруг бросается на штурм пронзительным, мощным порывом.

— О, мои дети! Что станет с моими детьми?

И это его бой, его величайший бой, думает аскетически красивый, сухопарый мужчина в черной одежде священнослужителя, который стал тем, кем он сейчас является, благодаря неустанной закалке воли и преодолению себя. Теперь он должен сражаться с дьяволом. Ибо ничто иное, даже исступление смертельного недуга, не могло заставить его нежную, терпеливую жену произносить такие слова. Дьявол ловит момент, когда решается судьба души, и входит в нее.

(Входит в нее… Нужно отринуть темную волну чувства, похожего на ревность, что накатила при мысли об этом. Властвование над ее душой — вот что на кону.)

Временами боль настолько сильна, что несчастную скручивает в страшные узлы: подбородок врезается в ложбинку между грудей, ступни, словно когтистые лапы, дерут стену за кроватью. Тогда он хватает ее, обнимает, произносит слова утешения, умоляет о спокойствии, просит отдать боль Господу. Но этой ночью — последней, она наверняка станет последней, — когда он прижимает ее к подушкам и вдыхает такой знакомый запах ее дыхания, мечущийся взгляд жены находит его глаза и захлопывается. Она разражается хохотом. Безумным, дьявольским.

— Ах, Патрик, ты ищешь свободы моего ложа сейчас — даже сейчас?

Он отскакивает от жены, отпуская ее исхудавшие плечи. Но потом вспоминает о дьяволе и снова прижимает ее к подушкам; он пытается не обращать внимания, как пламя свечи играет с их тенями на стене, изображая знакомое сгорбленное соитие.

— О, дорогая, ты должна молиться, — увещевает он. — О, великий Господь на небесах, сатана с нами, в этой комнате. Я узнаю его голос — я слышу, как он говорит твоими несчастными измученными губами…

— Но что, если… — Она замолкает, и Патрик видит, как ее поддевает огромное копье боли; и даже насаженная на этот непотребный кол, она хватает ртом воздух, давится, но продолжает: — Что, если это говорю я? Что тогда?

— Тише, милая. Борись с этим, не поддавайся. Я боюсь за твою душу…

— Плевать я хотела на свою душу!

Охрипшим голосом она швыряет ему в лицо это богохульство согласных. А он настолько ошарашен — нет, он просто устал, это наверняка усталость от бесконечных ночей у постели умирающей, — что может только отшатнуться к стулу и закрыть лицо руками.

Наконец он говорит:

— Вспомни, милая. Вспомни, какой ты была. Ты всегда ходила перед Богом.

Она отворачивается от него, вдавливая голову в подушку.

— Ты ничего об этом не знаешь.

Он силится перепрыгнуть через ужасную пропасть, разверзающуюся между ними.

— Любимая, я понимаю — тебе не дают покоя мирские заботы. Однако настало время забыть о них. Ты не можешь предстать перед Создателем, по-прежнему цепляясь за какие-то бренные вещи, ты должна…

— Они не вещи.

О, как жестоко она с ним сражается или, точнее, как жестоко сражается с ним дьявол! Однако он знает ответ, хотя сомневается, поймет ли она: они тоже мирские сущности. Конечно, он любит их, как и положено отцу, но эти маленькие жизни, как и все жизни, даны нам лишь на время. Мы должны быть готовыми вернуть их в любой момент. Почему она не хочет этого понять? Почему не пытается вырваться из пучины слепоты?

Пучина… Она все время вспоминает о море — о своем море, о крае, где она родилась, таком далеком от этих северных вересковых пустошей. Когда они встречались, а потом еще в первое время после свадьбы она рассказывала ему о своей юности в Пензансе, маленьком оживленном порту, уютной гавани на скалистом побережье Корнуолла. Великолепный, сверкающий на солнце залив, проплывающие косяки сардин, чудесным образом собирающие в себя миллионы рыб, магазин ее отца, пропахший чаем и перцем. Трудно сейчас вспомнить, когда она перестала упоминать об этом. (Он — занятой человек, его огромный приход разбросан по обширной территории, и потому ему приходится строго распределять свое внимание.) Быть может, это действительно произошло, когда они переехали сюда… Его старый приход в Торнтоне, где родились дети, в целом был более мягким и оживленным краем, но тут лучше условия жизни и здание пастората больше. Ему здесь понравилось с самого начала. Холодная прочность, каменная лестница — слава Небесам, не легковоспламеняющаяся древесина, потому что он жутко боится пожара, — и просторный кабинет. Он всегда проводил в своем кабинете значительную часть времени, отгородившись от шумной непредсказуемости шестерых маленьких детей. Ему это необходимо; и он уверен, что жена всегда понимала его. Она в высшей степени послушна долгу.

Он знает, что здешние места в чем-то угнетали ее: мрачные баррикады вересковых пустошей, переполненное церковное кладбище, заглядывающее своими могилами в каждое окно. Но со временем, конечно, на такие вещи перестаешь обращать внимание. Одним из важных уроков, которые, по его мнению, он помог усвоить жене, является то, что все жилища, по большому счету, одинаковы. Научись самодостаточности, и с ней, как с палаткой, можно отправляться в любые края.

Он легко переносит расставания. Ухаживая за будущей женой, он не стал скрывать своего прошлого: деревенская хижина в Ирландии, где он родился; отец и мать, самоотверженно трудившиеся на небольшом земельном участке, чтобы вырастить десятерых детей. Как они гордились его любовью к книгам! Как радовались, когда он превзошел всех в сельской школе, а затем основал собственную! Священник, который взял его в свою семью домашним учителем, аплодировал его энергии и честолюбию и указал ему ошеломительный путь в Кембридж. Да, таким было его прошлое; но оно завершилось и осталось позади.

Однако ее умирающий рассудок не желает расставаться с морем юности, и это еще один тревожный намек, что она должным образом не подготовилась оставить этот мир. И, кроме того, дети… Непостижимо, но теперь, когда приближается ее последний час, она не хочет их видеть.

Вчера утром, когда она казалась немного спокойнее, когда ее сестра — преданная мисс Брэнуэлл, приехавшая из самого Пензанса, чтобы ухаживать за ней, — расчесывала ей косы и незаметно откладывала в сторону густые мягкие пучки выпавших волос, он попробовал снова:

— Может быть, ты повидаешься с ними сегодня, милая?

— Нет, я… Может быть… — Она откинулась на подушки. — Может быть, по одному. Думаю, увидеть их всех вместе будет для меня… слишком.

Как раз в этот момент дети зашумели: послышались их высокие голоса, напоминавшие звуки флейты, и шаги, с неудержимым напором покатившиеся вниз по лестнице.

Слезы не полились, нет. Они просто ровно покрыли ее глаза, как стеклышки на часах.

— Нет… нет. Возможно, завтра…

И вот теперь завтра почти наступило, его свет молоком пролился сквозь ставни, а ее снова одолела дремота. Она бормочет что-то о море, но потом открывает глаза и внятно произносит:

— Из этого должно что-то получиться. Должен быть смысл, цель. Должно быть какое-то… какое-то искупление.

Его сердце радостно забилось.

— О, моя хорошая! Да, да, держись этой мысли. Наше искупление во Христе — вот где ты найдешь силы, вот что поможет тебе триумфально и радостно перейти в мир иной…

— Не для меня. Для моих детей.

— Дорогая, молю, перестань думать об этом. Я же говорил…

— У них не будет матери!

Он замолкает, силясь подавить разочарование.

— У них будет отец.

Ее ответный смех ужасен — хриплый, долгий, почти чувственный. Но дальше происходит нечто еще более страшное. Она приподнимает голову, обводит взглядом комнату.

— Ты говорил, что здесь пребывает дьявол, не так ли? Прекрасно. Я хочу заключить с ним сделку.

— Прекрати, боль лишает тебя рассудка…

— Да, я знаю. Помолчи секунду. — Ее глаза снова мечутся по комнате — последние проблески жизни на исхудалом до костей, впалом лице. На губах появляется что-то вроде улыбки. Наконец она вздыхает и произносит, будто удовлетворенно отвечает кому-то:

— Прекрасно.

Врач проводит утренний осмотр и удаляется. Он так и думал. Следующую ночь его жена не переживет.

С ней сейчас сестра, дети с няней, и можно на какое-то время воспользоваться неприкосновенностью кабинета. Он пробует молиться, но страх, перемежающийся воспоминаниями, вытесняет молитву.

Ее слова о ложе — брачном ложе… Да, он человек сильных желаний, он не может этого отрицать. Поэтому дети рождались один за другим. Женская доля. Однако она находила детей такими прекрасными, она обожала их — разве этим не возмещается все, что происходило в темноте? Из сильного сладкое[1].

Страшно, страшно, что теперь она вот так противится ему. Она всегда доверяла ему, всегда и во всем следовала за ним. Однажды, вдруг вспомнилось ему, когда они еще только встречались, он повел ее на прогулку вдоль реки Эр, и тут внезапно опустился туман. Она запаниковала. Еде дорога? Где они находятся? Они могут забрести на край берега и упасть в реку…

— Сюда, нам сюда. — Несмотря на близорукость, он всегда прекрасно чувствовал направление. — Видишь? Вот дорога.

— Ах! Да, вижу. — Она рассмеялась и крепче сжала его руку. — На какое-то мгновение я совсем растерялась.

Ухаживания продлились недолго, ведь они так хорошо подходили друг другу. Ей было двадцать девять, ему — тридцать пять; у нее был небольшой доход, он недавно получил должность пожизненного викария района. Они никогда не будут богаты, однако ни его, ни ее это не смущало. Он обнаружил, что она благословенно серьезна. Именно это привело ее в Йоркшир: родители умерли, и она сочла, что жить с незамужними сестрами на пятьдесят фунтов в год довольно бессмысленно. У дяди и тети была школа в Западном Ридинге[2], и она приехала туда, чтобы помогать им и быть полезной; а он знал дядю и пришел в школу, чтобы проверить, насколько хорошо ученики владеют классическими языками. Так они встретились.

Эта встреча стала пересечением таких долгих путей, что казалась Божьим промыслом. Он был уверен в этом и думал, что она тоже уверена. Раньше думал.

— Только представь, — радостно щебетала она, когда они планировали свадьбу. — У меня будет твое имя. Я всегда была немного разочарована, что не ношу одну из тех настоящих корнуоллских фамилий — Пол, Пен или Тре. Я буду рада такой необычной фамилии. Она особенная.

— Вообще-то, в Ирландии ее писали иначе — если вообще писали. Когда я приехал в Англию, она сбивала людей с толку, поэтому я счел за лучшее несколько изменить ее для удобства восприятия. Чтобы избежать неловкости.

Расставание. Пэт Пранти приехал в Кембридж, чтобы грызть гранит науки, и выживал там на жалкие гроши, но уже не Пэт Пранти вышел из этих стен с ученой степенью и духовным саном.

Он пытается со всей серьезностью подумать над тем, не стала ли она с ним несчастной позже. Конечно, брак — это процесс разоблачения, и он знает, что не лишен определенных особенностей. Например, боязнь пожара, из-за которой он настойчиво отвергает какие-либо занавески или ковры в доме, — но в Ирландии ему не раз доводилось видеть, на что способно пламя: деревянная хижина исчезает за считанные минуты. А люди внутри — лишь темные силуэты, покрытые копотью. Так жутко, почти завораживающе. Кроме того, он знает, что она всегда недолюбливала его револьвер. Привычка носить его с собой выработалась в те дни, когда округе угрожали луддиты; потом он посчитал разумным держать его наготове ночью, мало ли что. А чтобы днем револьвер не валялся по дому заряженным, он каждое утро начинал с того, что стрелял из окна. Ему нравится это делать. Как будто прорываешься в новый день.

Сверху снова доносятся стенания:

— О, мои дети. О, мои бедные детки…

Он едва ли не сходит от них с ума. Вскочив со стула, он хватается за спинку и несколько секунд неожиданно ясно видит, как поднимает его над головой и разбивает о стену. Помедлив, он снова опускается на стул. На самом деле он очень гордится сыном и по-своему очень любит всех детей — быть может, это не так заметно со стороны, однако цитадель своего «я» должна оставаться нетронутой. И дети, несмотря на юный возраст, похоже, понимают это. Они понимают, что должно быть разделение.

Внезапно его застает врасплох собственное всхлипывание, и он закрывает лицо руками. Он скорбит, что она отвергает его. Остальное он способен перенести.

Неслышно, на цыпочках, дети проходят мимо кабинета, словно бестелесные духи.

Врач, мистер Эндрю, преодолевает крутой спуск сельской улицы в печальной задумчивости. Провинциальный трудяга-хирург лет тридцати, он не велик, не пресыщен до той степени, чтобы спокойно взирать на бессилие медицинской науки; а когда замешана дружба, неудача бьет еще больнее. В кабинете пастората он не стал ходить вокруг да около и с ходу заявил:

— Сэр, боюсь, вам следует готовиться.

Муж умирающей женщины мерил шагами пространство между окнами-близнецами. Острый костистый профиль, словно украшенный завитком или лепниной, вызывал ассоциацию с резными фигурами, какие бывают на носу кораблей.

— Я готов, мистер Эндрю, — ответил он после паузы и поднял тяжелый взгляд. — О ее готовности могу лишь молиться.

Религиозный образ мышления. Что ж, дружба признает свободу выбора в подобных вещах. А вот медицинский образ мышления мистера Эндрю уже давно привел его к выводу: слишком много детей, слишком быстро. Рак — последний обитатель этого истощенного лона.

Тяжело груженная повозка силится взобраться вверх по улице. Мистер Эндрю перешагивает через речушку чайного цвета, состоящую из экскрементов людей и животных, помоев, мыльной воды и гнилья и с веселым журчанием бегущую к сельским колодцам, становится на узкую полоску приподнятого тротуара и обнаруживает рядом с собой юного Хартли, сына мясника. Ленивый толстый парень, тупо выкативший глаза, — с ним не разминуться.

— Говорят, жена священника умирает в муках, — весело говорит он, кивая в сторону вершины холма.

Мистер Эндрю не отвечает. Повозка неуверенно преодолевает несколько ярдов и снова тормозит, запряженная старая лошадь с обвислой шеей пытается найти точку опоры на камнях мостовой. Возница клянет животное, снова и снова хлещет его кнутом. Мистер Эндрю смотрит в выпученные глаза лошади.

— Мы не слишком часто ее видели, заметьте.

Юный Хартли с беспристрастным интересом наблюдает за мучительным продвижением лошади — впрочем, нет, не беспристрастным. Какой-то недобрый огонек горит в его глазах, словно это скачки или крысиные бега.

— Смотрите, у нее одышка. Еще немного — и упадет. Вот что я вам скажу: в следующий раз он сам будет тащить свою телегу.

Только теперь до мистера Эндрю доходит, что повозка принадлежит скорняку и скупщику старых лошадей из Оксенхоупа. Тем временем лошадь совершает еще один отчаянный рывок и, словно в подтверждение, выволакивает в их поле зрения груз: тугой клубок свисающих через борт копыт, шевелящийся в такт дорожной тряске.

— Тяжело тут жить, до убогого тяжело, — неожиданно для самого себя произносит мистер Эндрю.

Сын мясника, тупо посмотрев на него, уточняет:

— То есть?

«То есть, наверное, во всем нашем мире», — думает мистер Эндрю, проталкиваясь мимо мальчишки. Он вспоминает о детях, которые живут там, в пасторате. Что же, ради всего святого, с ними станет?

Сара Гаррс, няня, собрала детей в гостиной, обула и укутала их в плащи для дневной прогулки, но не знает, что делать дальше. В комнате наверху что-то назревает — вероятно, то самое, неминуемое. Хозяин, белый, как его собственный шарф, заперся в кабинете, и беспокоить его сейчас хочется меньше обычного. Дети не находят себе места. Бедненькие. Они, разумеется, все понимают, но, как и Сара, боятся упоминать о матери, чтобы не поддаться отчаянию.

— Расскажи нам сказку, Сара.

— Да, расскажи нам сказку.

— Я не знаю сказок, — отвечает она. Ну, разве что мрачные истории о призраках и эльфах, которые крадут живых детей и оставляют вместо них трупы. Безмолвие дома и потолок над головой с его легкой ношей смерти словно обрушиваются на нее и погребают под собой. В отчаянии она начинает: — Жили-были три сестры, жили они в прекрасном дворце, построенном сплошь из стекла…

— Только не про сестер. Про братьев, — капризничает шестилетний мальчик, единственный сын. Протест переходит в плач. — Сегодня плохой день, неправильный. Хочу на улицу…

Звук открывающейся двери кабинета, шаги. И хотя дети не вздрагивают и не поворачиваются, внезапно в каждом из них что-то меняется подобно тому, как спящая на полу собака едва заметно ведет ухом, готовая вскочить в любую секунду. Они ловят каждое движение отца.

Он здесь, пусть не вошел, но заглянул.

— Ах, сударь, я была в нерешительности, не знала, стоит ли…

— Да, Сара?

Хозяин не ловит намеков: он позволяет им упасть, так что приходится наклоняться и выковыривать их из земли.

— Я просто не знала, стоит ли детям идти на прогулку, сударь.

— Конечно, — говорит он и смотрит на часы. — Только не слишком долго, пожалуйста.

Вскоре они уже за пределами пастората, взбираются по тропинке к вересковым пустошам. Детям нравится ходить по этой дорожке, и Сара отчасти понимает это — раздолье для прогулок и все такое. С другой стороны, если бы они пошли вниз по улице, то могли бы заглядывать в окна, смотреть, как подковывают лошадь, наблюдать, как огромные кипы шерсти раскачиваются при подъеме. А здесь смотреть не на что, даже деревья встречаются редко. О, они толкаются и бегают вприпрыжку, а затем еле тащатся, как все дети, но иногда, следуя за ними, Сара с дрожью замечает, насколько они целеустремленные. Такое чувство, что, если она не позовет их домой, они настойчиво будут удаляться в это бесконечное никуда.

При мысли о доме, о том, каким он станет после смерти хозяйки, Саре почти кажется, что лучше бы они так и сделали.

Прогноз мистера Эндрю точен. На закате этого сентябрьского дня мисс Брэнуэлл спускается за зятем, объявляя с характерной четкостью:

— Боюсь, приближается кризис.

И вот наконец — теперь уже нет выбора — детей приглашают в комнату, и они выстраиваются вокруг кровати матери.

Растерянные и напуганные, они не могут стоять спокойно. Серьезность происходящего производит на них впечатление, но смерть не отличается аккуратной пунктуальностью семейных молитв: в комнате вместе со страхом, печалью и замешательством обитает скука. Самая маленькая девочка топает по спальне и повсюду заглядывает, проявляя природную любознательность, дергает за стеганое покрывало, даже хихикает, когда изможденное лицо поворачивается к ней на подушке: ку-ку. Сара Гаррс, забирая девочку от постели, замечает, как хмурится господин. Это не злость, просто оторопь, как будто он вообще не осознает, что они дети. Мальчик стоит рядом с папой, он чувствует, что так правильно, но не может не крутиться и не смотреть по сторонам: что делают остальные? Двух старших, благоразумных девочек объединяет решение держаться тихо и неподвижно — в отличие от двух средних, одна из которых вертится на стуле рядом с кроватью, а вторая пытается ей подражать. Мисс Брэнуэлл цокает языком. Девочки чешут затянутые в высокие чулки ноги. Их умирающая мать открывает глаза.

Муж склоняется над ней.

— Они здесь, милая. Видишь…

Мышца выполняет последнюю задачу, и она медленно кивает, а потом отворачивается, как будто теперь сделано все, что было в ее силах. Щелк — и ниточка разрезана.

Преобразование плоти, преобразование имен. Патрик Пранти, переплывший море, чтобы стать преподобным Патриком Бронте и жениться на Марии Брэнуэлл из Пензанса, обхватывает руками голову мертвой жены, подавляет стон (как и положено, потому что стоны должны подавляться, мало ли какие прорехи и дыры они могут открыть), молится за ее душу и велит молиться детям. Он падает на колени, ужасаясь будущему, которое грозило наступить и которое уже здесь. Где-то в сознании рождается мысль — она не больше горошины под перинами принцессы, — что он должен, если это вообще будет возможно, жениться во второй раз: шестеро детей, работа и, самое главное, необходимость быть самим собой… Господи, что же из всего этого может получиться?

Мисс Брэнуэлл, тетушка — теперь ее абсолютно уместно и неизменно называют именно так, — закрывает глаза и рот сестры с аккуратностью швеи.

Две старшие девочки, Мария и Элизабет, проливают слезы понимания. Следующая по возрасту, Шарлотта, слезает со стула и подталкивает младшую сестру Эмили, чтобы та сделала то же самое. Сын Брэнуэлл — он старше Эмили, но младше Шарлотты и носит имя, которое пришло к нему с самого моря, имя, с которым рассталась его мать, — в отчаянии переводит взгляд с одного лица на другое, силясь понять, что нужно делать. А малютка Энн безоблачно улыбается, совсем не смущаясь смерти: в конце концов, она сама совсем недавно явилась из небытия.

Дети послушно складывают руки в молитве — они знают, как это делается, — но все равно не выстраиваются в ряд. Скорее, они сбиваются в кучу, только почему-то правильную, будто стоят на вершине скалы, едва-едва помещаясь на ней, а вокруг бушует море.

2

Имущество

Находясь в середине, Шарлотта думала, что защищена.

Первая тень сомнения появилась благодаря Брэнуэллу. Однако остроумная, ликующая манера, в которой он проделал это, на какое-то время лишила вопрос остроты.

— Ведь если нас шесть, ты не можешь быть по-настоящему в середине, — сказал он, — потому что… Ну вот, смотри. — Он написал их имена на листе бумаги в порядке старшинства: Мария, Элизабет, Шарлотта, Брэнуэлл, Эмили, Энн. К собственному имени мальчик дорисовал маленькую завитушку. — Видишь? По одну сторону от тебя находятся двое старших, а по другую — трое младших. При шести середины нет, потому что… — он нахмурился, машинально водя по бумаге карандашом, — потому что это арифметика.

Шарлотта недоверчиво вгляделась в рисунок.

— Но я чувствую себя в середине.

— Ну, это да, — признал Брэнуэлл. Чувства всегда были весомым аргументом для юных Бронте.

Находясь в середине, можно смотреть в обе стороны. Оглянешься назад — и видишь, как младшие топают по дорожке, которую ты уже преодолела, а еще теряют тот же зуб, точно так же капризничают. Это дает ощущение безопасности. А впереди идут Мария и Элизабет, осматривают местность, устраняют препятствия — вот истинная безопасность.

Они не были взрослыми, но, с точки зрения Шарлотты, обладали блестящими способностями, что производило не меньшее впечатление. Если они говорили, что сделают что-то, то всегда делали. Однажды Шарлотта плохо справилась с шитьем, и тетушка, будучи не в духе, отчитала ее. «Небрежность, — заявила она, — это врата дьявола». Обнаружив, что сестра плачет, Мария сказала, что до завтра распорет и перешьет все как надо. Укладываясь в кровать, Шарлотта не могла не проговориться Саре:

— Мария, наверное, еще не будет ложиться спать. Она хочет исправить мое шитье.

— Э-э… уверена, она бы так и сделала, будь у нее время, но не очень-то рассчитывай на это.

Сара боялась (Шарлотте никогда не составляло труда определить, о чем думают люди), что девочка разочаруется. Однако Шарлотта лучше знала свою сестру. Утром она нашла шитье, исправленное, как и обещала Мария. Вот вам и доказательство.

Нет, ей не хотелось хвастать этим. То был просто момент счастливой удовлетворенности: так и должно быть. Несколько лет назад — тогда она еще не понимала, что такое год, — случилась катастрофа. Она называлась «смерть мамы», и вместе с ней все изменилось. Наверное, именно тогда на свободу вырвалась тьма: тьма, которая подстерегала, поджидала тебя за каждым углом жизни. Но Мария и Элизабет были носительницами света и всегда могли отогнать тьму прочь.

Были места, где тьма вообще не ощущалась. Например, зимним утром в кухне, когда Нэнси Гаррс, сестра Сары, пекла хлеб и можно было втянуть носом дрожжевой запах теста, который удивительным образом был еще и запахом самой Нэнси. Или в маленькой комнате наверху, которую они называли своим кабинетом, когда Мария брала газету и читала своим спокойным голосом, старательно подчеркивая грандиозность произносимых слов: мистер Пиль, герцог Веллингтон, парламент, — а они слушали, затаив дыхание. А в особенности, когда папа покупал новую книгу и Брэнуэллу позволялось разрЕзать страницы: книга во всем своем великолепии лежала на столе, ожидая, когда нож освободит ее.

Но иногда тьма могла прокрасться даже в хорошее место и застать тебя врасплох. К примеру, на верещатниках, во время пунцового разноцветья лета, когда Эмили слишком близко подходила к ручью, подпрыгивая, даже нарочно качаясь из стороны в сторону, или подбиралась к старому барану и заглядывала в его дьявольскую морду, призывая Шарлотту сделать то же самое. И тогда становилось понятно, что она, пусть самую малость, потешается над тобой.

Или за чайным столом, когда папа, который из-за особенностей пищеварения обычно трапезничал в одиночестве и покое, решал вдруг присоединиться к ним. Долго и шумно потягивая чай, будто хлебая суп, он прикрывал веки, погружаясь в воспоминания, и говорил: «Это напомнило мне» или «Произошел однажды любопытный случай». После этого он принимался рассказывать истории о незнакомой стране под названием Ирландия. В такие моменты чувствуешь себя польщенным, пораженным и в то же время понимаешь, что в любую секунду история может принять темный, устрашающий оборот и взгляд отца упадет на тебя, бесстрастно изучая, исследуя твой страх.

Страх, что тьма доберется до тебя. Слава Богу, она защищена, она в середине. Шарлотта снова посмотрела на листок Брэнуэлла, на вереницу волшебных имен. Нет, она все-таки в середине. Она успокоилась.

Эта семейная арифметика, конечно, не включала тетушку и папу. Они находились за ее пределами, в собственных обособленных сферах: тетушка — со своей Библией, благородной дрожью, ностальгией и воспоминаниями о юности в Пензансе, когда леди еще пудрили волосы, а она была царицей бала. А папа — со своей скорбью.

Скорбь Патрика истинна. Ее истинность ничуть не умаляется тем фактом, что через три месяца после смерти жены он предложил другой женщине, подруге семьи, выйти за него замуж.

Быть может, чересчур поспешно; но посудите сами: шестеро детей — и что ему с ними делать? Этот вопрос швырял его из стороны в сторону, пока не довел до головокружения и ярости.

Отказ леди был полон негодования. Поэтому он долго думал, прежде чем написать давней возлюбленной, с которой познакомился много лет назад, в дни, когда его впервые назначили викарием в Эссексе. Было время, когда их отношения стали приближаться к помолвке, но тогда ему показалось, что лучше себя не связывать… Не вышла ли она, учтиво осведомлялся Патрик, подробно описав свои обстоятельства, случайно замуж?

В ответ пришло письмо, полное величественного, сокрушительного презрения. И оно заставило вдовца смириться с невозможностью повторного брака. Однако смирение противоестественно для Патрика. Все равно, ворочаясь в постели, он временами протягивал руку и ждал; иногда, в течение нескольких секунд, его жена как будто оказывалась рядом, оставляя след своих теплых, дышащих форм, подобных ярким пятнам, что стоят перед глазами, когда смотришь на солнце. А порой, возвращаясь к действительности, он обрушивал на пустующую половину кровати тяжелые размашистые удары. Настоящие удары, а не легкие постукивания боксеров — такие удары мужчины наносят в настоящих боях: в детстве, стоя на пороге кабаков Драмбольорни[3], где незаконно торговали спиртным, он наблюдал за драками и испытывал одновременно восхищение, отвращение и почти тягу.

Смириться — значит быть слабым и пассивным. Лучше раскрыть объятия. Истинный мученик вожделенно просит больше кипящего масла и стрел. Патрику придется заново познавать острые и весьма сложные радости самоограничения: я не могу этого получить; мне нельзя этого получать; я этого не получу. Он вспоминает свои холодные комнаты в зимнем Кембридже: на окнах — лед, в карманах — гроши. Потом новость, что он выиграл стипендию и внезапно стал богаче на пять фунтов в год: вот и самое время купить ведро угля и разжечь камин. Но Патрик не собирается смиряться. Как и прежде, он прячет руки под мышки и склоняется над Тацитом, вглядываясь в слова сквозь туман собственного дыхания. Я этого не получу. Победа.

Итак, он раскрывает объятия навстречу собственным лишениям. Но есть другая скорбь, которую нельзя преобразовать. Шестерых детей, оставшихся без матери, нужно обеспечивать и обучать; пятеро из них девочки, у которых нет денег, чтобы привлечь женихов. Темное озеро будущего, и мы плывем по нему, не видя берегов. Хвала Господу, что среди них есть мальчик, единственный сын. О, в его власти все изменить. Но Патрик далеко не жестокий человек, он никому этого не скажет; он даже запрещает себе задерживаться на этой мысли, когда наставляет Брэнуэлла у себя в кабинете. Узкие хрупкие плечи, сгорбленные над книгой: им выпало нести непомерную тяжесть. Впрочем, если бы в детстве Патрику, ютившемуся с девятью братьями и сестрами в закопченной ирландской хижине, кто-то сказал: «Все зависит от тебя», — он бы ответил: «Да, да, пожалуйста». Пламенно. Он бы раскрыл объятия навстречу этому вызову. И, думая об этом, он почти завидует сыну, завидует сокровищам, которые несет борьба.

Любопытно, но Патрик не может вызвать в памяти лица своих братьев и сестер, хотя отца видит ясно: вот он на пашне, вот копает и собирает в кучу торф, вот точит косу оселком. Отец постоянно что-нибудь делал. Выбирал сосательный камешек, перед тем как начать прорезать себе путь во время сенокоса: когда сосешь камешек, во рту не пересыхает. Вот он — вкус скорби: твердый, необходимый камень во рту. И Патрик спешит выйти на собственный луг, к своему обширному, разбросанному по всему городку приходу: работа заставляет жить дальше. А работы много. Посещения больных, свадьбы, крещения, похороны — больше всего похорон. Снова и снова он стоит у края вязкой дыры, где торчат мертвенно-бледные корни и кишат потревоженные черви, снова произносит одни и те же слова, а во рту держит камешек скорби. Скошенная трава привычно падает на землю.

Спросите о частоте этих похорон мистера Эндрю, хирурга. Сбросив налет первой защитной реакции — мистер Эндрю питает необычную слабость к этому городку и по совести трудится на его благо, — он, как честный ученый, вынужден будет признать, что смертность в Хоуорте сравнима с той, что наблюдается в самых неблагополучных трущобах Лондона. Гните свою линию, и он, возможно, согласится, что во многих отношениях Хоуорт и есть трущоба. Но это не нищета упадка: скорее, грубый и беспощадный беспорядок поселения, которое движется вверх.

По всему Западному Ридингу можно увидеть такие вот прижимистые, потные, забравшиеся повыше городки, где время — деньги, а деньги — шерсть. Мистер Эндрю по-прежнему едва не теряет сознания, когда заходит в темную духоту погреба чесальщика шерсти, где сам чесальщик и его семья теснятся, живут, работают и дышат плесенью, а огонь в плите горит без вентиляции. Но процесс начеса требует тепла, а фабриканты жадны до начесанной шерсти. Хоуорт процветает, но его путь к успеху включает множество болезней и смертей. Мистеру Эндрю настолько часто приходится писать в своем журнале слово «тиф», что теперь он сокращенно обозначает его «Т». Проблема водоснабжения, скажет он вам, состоит в том, что существующая система могла быть приемлемой для средневекового селения, но не для промышленного района. В Хоуорте всего два общественных колодца, поэтому женщины с ведрами выстраиваются в очередь задолго до рассвета — по крайней мере, в этом есть одно преимущество: не видно, какого цвета вода. Занятые горожане выливают содержимое туалетов на мусорные кучи, которые разваливаются и растекаются во все стороны; переполненное церковное кладбище на вершине холма вносит свою лепту в похлебку сточных канав.

Но позвольте, мы же тут новый мир строим. Современность всегда бывает жесткой. Быть может, время излечит многие из этих болезней, смягчит острые углы, принесет зрелость. Но даже мистер Эндрю признает, что Хоуорт вовсе не то место, которое способно настроить на романтический лад.

— Лучше быть хорошей, чем умной, — поучает тетушка Эмили, которая пыталась переписать урок Брэнуэлла по латыни и сдалась, застонав, что недостаточно умна для этого. — Это самый ценный урок из всех, что ты когда-нибудь выучишь.

Энн, которая спала в комнате тетушки и много времени проводила в ее тени, доверчиво поглядывая на нее снизу вверх, принялась повторять поучительную фразу, слегка раздражая всех своим лепетом. «Лучше быть хорошей, чем умной». Иногда она путалась: «Лучше быть умной, чем хорошей». Это было неправильно; и, зная, что это неправильно, Шарлотта прислушивалась к словам с тайным волнением. Прямо как в тот раз, когда они с Сарой Гаррс сидели в двухместном туалете во дворе, а Сара издала грубый звук и сказала: «Ой, южный ветер подул», — после чего засмеялась. Шарлотта дерзнула не разделить ее веселья: это было неправильно. Но так волнующе было осознавать, что неправильное существует. Оно всегда где-то рядом, идет рука об руку с молитвами, умыванием и послушанием.

Но ведь можно быть хорошей и умной, как Мария. Однажды тетушка пустилась в избитые ностальгические воспоминания о неком корнуоллском джентльмене, за которого она могла выйти замуж:

— …высокая степень почтения. Да, в наших взглядах на религию имело место расхождение, с которым не могла примириться моя совесть, но все же какая высокая степень почтения! Когда Бонапарт бежал с острова Эльба, он потерял все деньги, вложенные в ценные бумаги, и дела его быстро пошли на спад. Покинув Пензанс, чтобы исполнить долг перед детьми моей сестры, я теперь жалею, кроме прочего, и о том, что лишена возможности время от времени посещать могилу этого достойного джентльмена и возлагать на нее цветы.

— Но, тетушка, — сказала Мария, подняв глаза от шитья, — вы говорили нам, что этот джентльмен погиб в море.

В течение нескольких секунд тетушка была способна только молча сидеть, поджимая губы.

— Его доставили домой. Его тело… Мария, кайма никуда не годится. Ты бы лучше уделяла внимание работе, вместо того чтобы показывать неуважение к старшим.

Позже, во время прогулки по вересковым пустошам, Мария была тиха и подавлена.

Элизабет, заметив настроение сестры, мягко произнесла:

— Но ведь она действительно постоянно что-нибудь меняет в этой истории.

— Это было неправильно. Мне не следовало так говорить.

— Это была всего лишь правда.

Шарлотта шагала между сестрами, в середине, заглядывая в их очаровательные лица: у Марии темные брови и точеные черты лица, как у леди; Элизабет мягче, ее нежные глаза, опушенные длинными ресницами, во всем ищут хорошую сторону. Шарлотта защищена с одного бока силой, а с другого — нежностью.

— Ну да, конечно. Потому я так и сказала, то есть не смогла сдержаться. Но причина и повод — не одно и то же. Тетушка оставила дом и друзей, чтобы переехать сюда и заботиться о нас. Я вела себя неуважительно, а это все равно что быть неблагодарной за ее доброту.

— Не переживай. — Элизабет положила руку на плечо Марии, заодно потрепав по голове и Шарлотту. — Она скоро забудет об этом.

А Мария, умная и хорошая, не забудет. Ее сожаления никогда не были пустыми словами, тогда как для Шарлотты извинения, подобно изнанке платья, являли собой гладкую обратную сторону колючей обиды. Конечно, тетушку нужно уважать и быть ей благодарной, но, тем не менее, Шарлотта не могла не замечать, как та скалит маленькие, серые, как галька, зубы, когда говорит о дьяволе и вечных муках, или как гримасничает за спиной Нэнси Гаррс, когда та отпирает погреб, чтобы отмерить слугам по кружке пива. Шарлотте приходилось близко подносить к лицу книгу, чтобы читать, но она видела не только печатные буквы и подозревала, что наблюдательность эта не послужит ей во благо. Однажды ночью, когда бушевала страшная гроза, Брэнуэлл вбежал в спальню девочек с радостным криком: «Вы слышали? Это был самый громкий!» — а потом смущенно оглядел себя и пробормотал: «Боже мой, опять. Такое иногда случается, когда я в постели». От Шарлотты, разумеется, не укрылось, что какая-то часть Брэнуэлла торчала под его ночной сорочкой, будто гвоздь. А вот Мария ничего не увидела — или, благодаря усилию доброй воли, которой недоставало Шарлотте, оказалась способной не увидеть. Она просто взяла ситуацию в свои руки и постаралась всех утихомирить: успокоила дрожавшую всем телом Эмили, которая подскочила на кровати, а Брэнуэлла отправила в его комнату.

— Не бойся, Эмили! — крикнул Брэнуэлл, поворачиваясь к двери. — Это всего лишь гром! — Вспышка рыжих волос и тоненькие белые ноги ему самому придавали вид электрической грозовой искры. — Знаешь, это ведь то, что значит наша фамилия, — мне папа говорил. Это мы. По-гречески Бронте означает гром.

Под ночной сорочкой, отметила про себя Шарлотта, уже ничего не торчало.

Она, конечно, понимала, что об этом не надо спрашивать. Элизабет может и не знать, но по доброте душевной отыщет для тебя ответ; Мария, способная подробно дискутировать с папой об эмансипации католиков, наверняка знает и, уважая во всем правдивость, возможно, объяснит. Но спросить их значило бы злоупотребить, а Шарлотте вовсе не хотелось этого делать: она доверялась их мудрости, ибо они были полубогами, связанными с мифическим прошлым. Они помнили маму.

Память Шарлотты способна была изобразить несколько небрежных набросков, но девочка не могла с уверенностью сказать, навеяны ли они ее собственными воспоминаниями о маме или чужими рассказами о ней. Брэнуэлл, который был годом младше Шарлотты, безапелляционно заявлял: «Я помню маму — я все о ней помню». Но воспоминания эти не выдерживали пристального внимания. Просто Брэнуэлл в очередной раз выпрыгивал из штанишек, силясь оказаться на коне. Как-то раз Энн порвала свою юбочку и долго, отчаянно проливала над ней слезы, пока Сара Гаррс не вздохнула беспомощно:

— Боже правый, свет не видывал еще таких рыданий!

Брэнуэлл при этих словах заложил пальцем страницу книги, которую читал, и поднялся навстречу брошенному вызову.

— О, однажды я плакал еще сильнее. Гораздо сильнее. Я тогда схватился за каминные щипцы и так сильно обжегся, что чуть не потерял сознания. На самом деле все-таки потерял и упал в камин, а после этого…

И начиналась сказка, которую они слушали без всякого неприятия, потому что она была скорее выдумкой, скрашивающей время, чем ложью. Кроме того, рассказывая историю, мальчик держал про запас что-то вроде усмешки — таким уж был Брэнуэлл: это была его роль, его место, впрочем, как и у каждого из них. В кровати, отважившись сунуть нагретые ноги в подвальный холод простыней, Шарлотта мысленно представляла их всех: Брэнуэлла с его коллекцией талисманов — стеклышком от часов, шнурком, пуговицами и жутким мышиным черепом на ночной тумбочке; папу, ужасающе одинокого (представить его было труднее всего); Энн в своей постельке, в ногах тетушкиной кровати… Образы эти навевали такое же умиротворенное настроение, как коробка для шитья или — самый прекрасный и желанный на свете — ящик в папином столе, с отделениями для чернил, свечей, перочинного ножика и мелкого белого песка. Ветер часто стенал и ворчал под карнизами, будто хотел сорвать крышу и взглянуть на Шарлотту и всю ее семью, каждого в своем отделении; а быть может, нарушить порядок, разнести все в щепки, уничтожить. Но нет, крышка прочно сидит на коробке, и такого не может произойти.

— Мисс Брэнуэлл, я размышлял о проблеме образования для наших девочек, — говорит Патрик, — и буду счастлив узнать ваше мнение по этому вопросу.

— Всенепременно, мистер Бронте, хотя вам известно, что я никоим образом не могу претендовать на глубину познаний в этой области.

Он учтиво пригласил ее к себе в кабинет выпить чаю, где они обращаются друг к другу с такой же чопорностью. Когда дело касается свояченицы, которую Патрик очень уважает, присущий ему стиль восемнадцатого века проявляется особенно четко: каждое «потому что» превращается в «ибо», а если он усаживает ее в кресло, то обязательно с поклоном, точно Батскую красавицу. Они прекрасно ладят. Даже его плевательница и ее табакерка стали своего рода парой. Лишь иногда при взгляде на мисс Брэнуэлл Патрика охватывает ненависть, потому что та жива, а ее сестра в могиле; к тому же, несмотря на угловатость старой девы, в ее облике кроется достаточно сходства, чтобы наполнить эту насмешку ядом.

— Вы, без сомнения, знаете, что я большой друг учения как такового и учения ради самого учения. Развитой ум всегда найдет пищу. Однако недостаток более осязаемой пищи придает вопросу, в случае с нашей семьей, особую остроту. Я не богат и не могу ожидать, что когда-нибудь стану таковым.

— Но вы оставите детям нечто большее, чем земные сокровища, мистер Бронте, — возражает мисс Брэнуэлл. — Здоровые принципы религии, твердая мораль, должная покорность перед Господом — такие богатства никогда не померкнут.

Ответ мисс Брэнуэлл аккуратно формален, как обмен поклонами перед началом менуэта. Она разливает чай, довольно крепкий: Гаррс никак не возьмет в толк, что заварку вполне можно использовать дважды.

— Вы очень добры. Я действительно надеюсь, что в сфере законоучения и духовного наставничества принципы, которые девочки впитывают дома, не обнаружат никаких пробелов. А что касается хороших манер и женских искусств, у них, безусловно, всегда под рукой великолепная наставница.

Снова обмен поклонами, снова грациозно вытягивается носок.

— В сущности, их самостоятельные занятия с моим скромным собранием книг и под моим руководством, кое позволяет мне осуществлять ограниченное время, помогли им достаточно далеко продвинуться во всех отношениях. У них не по годам развита любовь к чтению, в особенности у Марии, которая, по моему мнению, демонстрирует высокие интеллектуальные способности. — Голос Патрика приобретает некую оправдательную тональность, присущую родителю, заговорившему о непозволительном — любимом ребенке.

— Они много читают и учатся, — вторит ему мисс Брэнуэлл. — Мои опасения, мистер Бронте, состоят в том, что они чересчур много учатся.

— Чересчур много? — Патрик поправляет дужки очков, фокусируя на свояченице острое, как у птицы, внимание. Эти двое всегда готовы чинно подискутировать. — Позвольте, я всегда полагал вас сторонницей оттачивания разума применительно к обоим полам, как и вашу дорогую покойную сестру.

— Моя бедная сестра любила учение. Но долг она любила больше всего.

— О, девочки никогда, надеюсь, не станут пренебрегать долгом. И я не могу допустить мысли, что книги каким-либо образом могут толкнуть их к подобному. Господь свидетель, наш мир таит множество ловушек и опасностей, но искать их нужно не в книгах.

— Смотря о каких книгах идет речь. — Мисс Брэнуэлл вжимает подбородок в кружева, которыми укутана ее шея. Ее никто никогда не видел без этих рюшек, похожих на петли. Это так же немыслимо, как нагота. — Но я, конечно, не вправе делать замечания по поводу воспитания детей моей сестры…

— Нет, нет, моя дорогая сударыня, вы имеет полное на это право — вы, столь многое принесшая в жертву, чтобы остаться здесь и быть помощницей в выполнении моих печальных обязанностей. Более того, мое решение обсудить данный вопрос отчасти объясняется пониманием, что в ближайшем будущем вам, быть может, захочется вернуться в Корнуолл. Пожалуйста, продолжайте.

— Прекрасно. Я застала Марию за чтением Байрона. Представьте себе, она читала вслух младшим сестрам и брату.

— Мой книжный шкаф, безусловно, содержит стихотворения лорда Байрона, — произносит Патрик, тщательно выговаривая каждое слово, будто переводит с листа, — и я ясно дал понять, что он открыт для всех моих детей. На самом деле я считаю, что в характере лорда Байрона можно многое оплакивать… — Губы Патрика скорбно поджимаются, но… не мечтательный ли огонек блеснул за стеклами очков? — И остается лишь сожалеть, что литературный гений так скомпрометирован сомнительными моральными качествами. Но я не отступаюсь от убеждения, что в книгах нет вреда.

Мисс Брэнуэлл бросает на собеседника проницательный взгляд; глубоко-глубоко под ним, как рябь в колодце, кроется нечто, похожее на презрение.

— Что ж, мистер Бронте, в данном случае с моей стороны было бы дерзостью противоречить вам. Но я должна спросить, полагаете ли вы, что это их удовлетворит? Сделают ли их счастливыми мечты о корсарах и замках, романтические вымыслы и прочее? Или же это посеет в них желания, которым не суждено осуществиться? А им явно не суждено — и девочкам следует помнить об этом.

— Сударыня, вы говорите так, будто цель жизни — быть счастливым, — отвечает Патрик с едва заметной улыбкой, и на мгновение между собеседниками пробегает холодок. — Однако нам, конечно, следует здраво оценивать жизненные перспективы девочек. Тяжело будет найти мужей для пяти бесприданниц без связей в обществе. Боюсь, им лучше быть готовыми зарабатывать на хлеб благородным трудом.

— В качестве гувернанток. — Бессовестно крепкий чай. Расточительный и чрезмерно стимулирующий. На четверть разбавить листьями ежевики. Заварке это никак не повредит.

— Вот именно. В особенности Мария, интеллектуальные дарования которой обещают хорошие перспективы в сфере передачи знаний. Элизабет кажется мне склонной скорее к домашней работе… Однако образование в стенах учебного заведения станет ценным приобретением для всех девочек. Конечно, наступит время, когда Брэнуэлл сможет оказаться в силе как-нибудь помочь им.

Мисс Брэнуэлл кивает. Мальчик ей нравится, хотя от него больше суеты и шуму, чем от тихих, послушных девочек. Она даже проявляет к нему — в своей закостенелой манере — материнские чувства, напоминая при этом изможденную овцу, принимающую необузданного щенка за ягненка.

— Вы продолжите самостоятельно заниматься обучением Брэнуэлла? Что ж, это экономия. Но остается еще пятеро.

— Как раз в этом и состоит мое затруднение. Школа, которую рекомендовала мисс Ферт, к примеру, непомерно дорога.

Патрик вздыхает, но причиной тому не дороговизна обучения. Мисс Ферт, подруга семьи еще со старых добрых времен Торнтона — времен, когда у них действительно были друзья, — крестная мать Энн. Кроме того, и тут дело обстоит серьезнее, именно ей вдовец первой предлагал стать ему новой женой; только теперь, спустя два года после катастрофического сватовства, она снизошла до общения с ним. Патрик по-прежнему не упускает из виду, что, каким бы преждевременным ни было его предложение, в нем содержался неоспоримый практический здравый смысл: мисс Ферт была благородной дамой, обладала некоторыми денежными средствами и любила детей. Если частью этого уравнения когда-то и была жажда обладать, если он когда-то и складывал в уме пламя свечи, абрикосовую шею под затылком мисс Ферт и ощущение обнаженных ног под пальцами (это набухающее скольжение, выше, выше), то все это теперь забыто. Или же он посадил память на карантин и лишь иногда слышит, как она возится за высокой оградой.

— В любом случае я не думаю, что подобного рода школа вполне соответствовала бы жизни, которая ожидает девочек в будущем, — продолжает мисс Брэнуэлл. — Приобретение одних лишь изысканных манер вряд ли принесет им пользу: наоборот, тщеславие и легкомыслие получат там благодатную почву. Если уж образование необходимо, то здравая, экономная учеба, без мишуры, лучше подготовит девочек к миру, где долг превыше всего.

Патрик кивает:

— Ваш совет, сударыня, глубокомыслен и полон рассудительности, в точности как я и ожидал.

— Я, конечно же, забочусь о благополучии девочек. Поскольку для них не может быть ничего хуже — уверена, вы разделяете мое мнение, мистер Бронте, — ничего хуже, чем расти с мыслью о некой своей исключительности.

— Лорд Байрон умер.

В детском кабинете Мария опускает газету и произносит эти слова с леденящей ясностью. Девочка, переболевшая недавно корью, худа и бледна, и это производит еще более драматичный эффект.

— Он погиб на поле брани? — вскрикивает Брэнуэлл. — В схватке с нечистыми турками?

— Он умер от лихорадки в лагере, где готовился к битве с турками, — говорит Мария. — Это была доблестная, героическая смерть, смерть во имя освобождения Греции.

— Доблестная и героическая! — эхом отзывается Брэнуэлл; ему нравятся эти слова.

— Как сказано в статье, на жизненном пути лорда Байрона были тяжкие грехи и ошибки, но все же… — голос Марии дрогнул, — мы скорбим о гибели великого человека.

Дети смотрят друг на друга. Доблестная и героическая… Шарлотте кажется, что в их собственной маленькой тишине с широко раскрытыми глазами есть что-то от этих качеств, и это что-то соединяет эту тесную, пахнущую сыростью комнату со смертоносным величием далекого греческого берега. Но девочку наполняет также и безотчетный страх.

— Правильно ли будет помолиться за душу лорда Байрона? — спрашивает Элизабет.

Мария в нерешительности.

— Лучше спросить тетушку.

За дневным шитьем Элизабет обращается к тетушке. Та издает странный смешок; потом ее узкое лицо становится еще уже, как бывает, когда вечерами она сидит возле камина и смотрит на огонь, а тени точат ее силуэт; пошевелившись, она слегка покачивает головой, и создается впечатление, что она отряхивает мысли, будто клочки обветшалых ниток.

— Помолиться за душу лорда Байрона? — И снова звучит безжалостный смешок. — Что ж, полагаю, вы можете попытаться.

Позже, на пустошах, Брэнуэлл, отломав ветку низкорослого боярышника, предстает перед зрителями неистовым фехтовальщиком.

— Когда вырасту, стану таким, как лорд Байрон. Я перебью всех турок и отучу их быть язычниками. — Он рубит вересковых язычников. — А потом вернусь домой переодетым, чтобы меня никто не узнал… Ой!.. Я поранил руку. Шарлотта, посмотри, посмотри на нее.

Раны Брэнуэлла всегда должны выставляться напоказ, чтобы он получил заслуженную долю внимания.

— Она не кровоточит. Нет, все-таки почти кровоточит. Брэнуэлл, не думаю, что тебе нужно вырасти таким, как лорд Байрон.

— Почему?

— Боюсь… думаю, он попал в ад.

Бледная, как у всех рыжеволосых, кожа Брэнуэлла вспыхивает. Он швыряет на землю свой меч и топчет его.

— А я думаю, что это не так.

Шарлотте знакОм этот гнев, как и страх, что скрывается под ним, — маленький скрюченный фитиль в сердце пламени.

— Лорд Байрон был великим поэтом, он был доблестным, героическим и…

— Но тетушка сказала, что молиться за его душу бесполезно. Иногда он писал грешные вещи и поступал грешно. Даже в газете так сказано.

Мальчик отворачивается, чтобы скрыть, как дрожат его губы.

— Ты свинья, Шарлотта. Ты свинья, раз говоришь такое.

— Но мне это не нравится, Бэнни. Вот почему мне страшно. Если ты будешь жить, как лорд Байрон, то после смерти окажешься в аду, вместе с ним…

— Мы ничего об этом не знаем. — Мария встает между ними. — Это решает Господь. И мы не можем гадать о его замыслах. Нужно просто доверяться ему. — Она кладет руки на плечи брата и сестры, немного тяжеловато опирается на них — все еще слабая после болезни, — и теперь Шарлотта не только слышит ее слова, но и чувствует их кожей: — Мы можем быть уверенными только в одном — в том, что Господь милосерден.

В сорока пяти милях от них человек, который ни во что это не верит, созерцает школу, которую он построил.

Как и Патрик, он является служителем Церкви и принадлежит к ее евангелическому крылу; в остальном же трудно отыскать людей, настолько разительно отличающихся друг от друга. С одной стороны, ирландский переселенец, выживающий на безвестную стипендию приходского священника; с другой — солидная фигура преподобного Уильяма Кэруса Уилсона, викария Танстолла, лендлорда Кастертонхолла, а также филантропа-основателя только что открывшейся школы для дочерей священников в Коуэн-Бридже, солидной во всех отношениях.

Рессоры жалобно скрипят, когда он выходит из экипажа, — тяжеловесный, крупный, плотный и гладкий, в черном одеянии священника, застегнутый на все пуговицы; он приближается к крыльцу, и широкие ступни оставляют на мягком дерне отпечатки, похожие на следы от коровьих копыт. Здесь, в отличие от Кастертонхолла, нет посыпанной гравием подъездной дороги для экипажей: это место не для тех, кто может позволить себе роскошный личный транспорт, и не для того, чтобы выставлять напоказ мирскую тщету. Преподобный Кэрус Уилсон, так сказать, несет себя к двери, и его своеобразная негнущаяся походка наводит на мысль о худом актере в набитом тряпками театральном костюме. Наше сравнение не пришлось бы по вкусу преподобному Кэрусу Уилсону, который не одобряет театр и в котором нет ничего от Фальстафа[4], за исключением, быть может, способности верить в собственную ложь.

Директриса школы, несколько взволнованная, встречает его у входа. Мистер Уилсон приезжает часто, но не всегда предупреждает об этом заранее. И это, возможно, естественно, ибо он живет поблизости, но, скорее всего, ему просто не хочется пускать дела на самотек. Школа для дочерей священников — дитя преподобного Кэруса Уилсона, а к детям он испытывает трепетные чувства.

Школа открылась всего пару месяцев назад, и потому неизбежно возникают болезни роста, о которых директриса, явно нервничая, сообщает мистеру Уилсону, когда тот милостиво соглашается выпить чаю у нее в кабинете. Он очень внимателен; и все же, пока он слушает, выкатив большие глаза, похожие на полуочищенные вареные яйца, немигающие, не испускающие ни капли света, то самое ощущение набитого театрального костюма даже директрису, несмотря на все уважение к собеседнику, заставляет побаиваться, что по окончании рассказа мистер Уилсон вместо ответа либо рухнет подобно какому-нибудь Гаю, либо лопнет, как воздушный шар.

Однако мистер Уилсон поднимается, зычным голосом проповедника уверяет ее, что всем затронутым проблемам будет уделено должное внимание, и начинает обход школы. Ее спроектировали, построили и открыли с невероятной скоростью — даже, быть может, с поспешностью; но преподобный Кэрус Уилсон относится к неутомимым, решительным натурам, привыкшим действовать, и у него свое видение. В поле этого видения попала вереница каменных коттеджей и старая водяная мельница для производства деревянных катушек. Мистер Уилсон часто наблюдал эти строения, проезжая по огражденной шипами дороге, когда направлялся на проповеди и собрания библейского общества в Лидсе, так что теперь перед нами свершившаяся трансформация. Приходило ли ему в голову, что сделанный выбор не идеален — ведь это изолированный, незащищенный уголок, а само здание тяжело отапливать, — трудно сказать. Лабиринт его мыслей нелегко нанести на карту.

По всей вероятности, все началось с жуткой убежденности, что в мире почти все неправильно; что все легкомысленно ходят по тонкому льду, весело болтают, не обращая внимания на пронзительный треск. Мистер Уилсон различал этот звук с раннего детства. Он расслышал его еще до того, как течение Французской революции начало настораживать людей, заставляя смотреть себе под ноги. В те дни в обществе был принят размашистый, сочный, ироничный тон, ужасный в своей привлекательности. Старый знакомый отца заехал в гости по пути в Шотландию, где намеревался заняться охотой и стрельбой. За бутылкой портвейна он говорил о священном — и слова его оставались лежать подобно расщепленной скорлупе грецких орехов, устилавшей стол.

— Лично я считаю недопустимым вмешиваться в религию человека. Или даже чересчур много о ней говорить. Ничто не может утомить сильнее, нежели бесконечная болтовня о состоянии чьей-то души: это так же противно, как если бы собеседник подробно описывал свои недуги и проблемы с кишечником.

Этот человек был священником. Весьма уважаемым священником, ведущим богатую жизнь в Глостершире. Вот чему должны были учиться у него прихожане: следовать примеру, который он показывал простому народу. Юный Кэрус Уилсон, переживший шок — фактически, набитый им до предела, — узрел путь, которому необходимо следовать. К счастью, он обнаружил, что не одинок. Треск льда усилился, и экипажи стали поворачивать от игорных притонов к церквям, по мере того как поднимался во весь рост Антихрист атеистической революции, а из Кембриджа начало проистекать евангелическое слово. Наведи порядок дома: ты играл с дьяволом. Иногда, с точки зрения мистера Уилсона, это послание недостаточно упорно доводилось до сознания людей.

Да, с посвящением в духовный сан возникла проблема, когда епископ Честера отказал в рукоположении, потому что возомнил, что молодой человек наполовину кальвинист, — но, ах, разве не видите? Вешайте на меня этот ярлык, если угодно, — это не важно. Важен лишь вопрос греха и реальности, абсолютной реальности ада. Кэрус Уилсон занимал и занимает идеальное место, чтобы предупреждать об этом людей, потому что сам он в ад не попадет: его твердая вера всегда свидетельствовала об этом. Но он знает, каково это, ему так же хорошо знакомы вечные муки, как одному из его прихожан дорога к кузнецу, живущему в соседнем селе. Вниз и круто влево. И вот оно, вечное пламя. Так работает его мышление или, скорее, текут его мысли: работа не совсем верный образ для описания того, как думает Кэрус Уилсон. Это слишком бесстрастный процесс, слишком подверженный ошибкам и усталости.

Сравните: третье крыло, которое он пристроил к школе, длинная крытая галерея, где девочки могут делать зарядку, когда погода слишком сурова. Тяжело скользя, мистер Уилсон продвигается по галерее к аудитории для занятий. Человек защищен, он почти в закрытом помещении. Но стоит выступить из-под веранды, и это ощущение немедленно испаряется: вы оказались под беспощадным небом, обиталищем града и молний. Ваша безопасность вовсе не безопасность. Преподобный Кэрус Уилсон, такой неповоротливый на вид, всегда чувствует в сердце трепет перед опасностью.

Что касается пространства в середине — этого тщетного, пустого, расточительного, опасного пространства, — он намерен превратить его в садовый участок, который будут культивировать девочки. Девочки в саду. Он представляет, как они благопристойно трудятся, именно благопристойно, а не красиво: в красоте кроется опасность. Какая яркая картина! Мистер Уилсон сожалеет, что допустил ее в сознание, но продолжает гнуть свою линию — опять же, он знает, о чем говорит. Его необычайные тело и разум движутся дальше, в аудиторию.

Часто случается, когда он заходит в класс, то обращается с наставлениями или дает урок катехизиса, но сегодня мистер Уилсон жестом показывает учительнице продолжать; он ходит по комнате, вполуха прислушиваясь к ровному гулу голосов, читающих Библию. Это успокаивает его хотя бы в том смысле, что приводит в мягкое возбуждение, напоминает о вездесущем долге предупреждать, о грехе, о треске льда. Он изучает склоненные головы девочек, которых на первый взгляд можно принять за мальчиков, одетых в передники, потому что их волосы, по его настоянию, коротко острижены. Но только на первый взгляд: к несчастью для девочек, они все равно выглядят как девочки. Мистер Уилсон тщательно изучает одежду учениц — простое нанковое платье с короткими рукавами — на предмет отличий от формы, ибо дьявол легко может ввергнуть их в соблазн пришить оборку или кружевную кайму. Он замечает на столе учительницы экземпляр собственного ежемесячного издания «Друг детей», — но с одобрением, а не с гордостью, поскольку просто не может никому другому доверить опасную задачу предоставления этим уязвимым умам пищи для чтения. Он обследует хозяйственный шкафчик и удовлетворен, видя, что его указания по поводу мелков выполняются и что даже самые мелкие остатки не выбрасывают, а складывают в коробку. Хотя учениц пока немного, и все они довольно взрослые, с Божьей помощью он надеется со временем заполнить все шестьдесят мест, а среди них могут оказаться совсем малютки, для крошечных пальчиков которых идеально подойдут списанные мелки. Здесь всему есть причина.

Журнал приводит мистера Уилсона в замешательство. Шестнадцать поступивших, а на уроке присутствует только пятнадцать учениц. Мэри Честер, говорит ему учительница, заболела, и директриса позволила той остаться в постели. За вялым кивком мистера Уилсона кроется острое смятение чувств. Больна? Насколько больна? Если девочка серьезно заболела, необходима немедленная духовная подготовка. Если болезнь несерьезна, ученице может грозить еще более страшная опасность. Мрачное воображение рисует ее праздно лежащей в кровати: течение мыслей ничем не ограничено, руки и ноги не находят себе места. Лучше подняться и отдавать силы учебе, невзирая на недуг, чем подвергнуться такому искушению. В конечном счете лучше позволить болезни свести себя в могилу и оказаться недосягаемой для греха. Еще одна проблема, которую нужно обсудить с директрисой перед уходом.

Проблем очень много, ибо школа для дочерей священников — серьезное начинание. Мистер Уилсон сам планировал, рассчитывал и ходатайствовал о пожертвованиях, и список меценатов безукоризнен: он включает освободителя рабов Уильяма Уилберфорса, чья благотворительность двадцать лет назад простерлась до назначения ежегодной стипендии в десять фунтов бедному молодому ирландцу по имени Патрик Бронте. Другой бы на месте мистера Уилсона мог посчитать, что его цель достигнута — основана школа, в которой дочери небогатых священников имеют возможность за скромную плату получить образование, соответствующее их месту в обществе. Но нет, преподобный Кэрус Уилсон не станет почивать на лаврах: в самой мысли об этом кроется опасность. И он кружит над колыбелью своей малютки, переживает, чтобы новорожденная росла правильно.

Осознав существование бурлящего ада за верандой, он принял на себя миссию: дети, в особенности девочки. Скольких смертных грехов нужно избежать; а дети, в первую очередь девочки, едва ли могут вступить в мир, не испачкавшись в нем, как в грязи. Спасти их — нелегкая задача, ибо все их естественные, то есть дьявольские, наклонности подстрекают малышек к мятежу. Да, он знает, что они досадуют на остриженные волосы и платья из простой ткани. Но дальновидное воображение рисует перед ним альтернативу. Преподобный Кэрус Уилсон может представить ад во всех деталях, где у девочек длинные-длинные волосы, а одежды нет вовсе.

3

Плоть и трава

Не расстояние страшило ее.

— Сорок пять миль — по правде говоря, скорее сорок восемь — это, конечно, далековато, я понимаю, — сказал папа. — Но на самом деле это не такое большое расстояние… и дело в том, что я не вижу более подходящей и умеренной по стоимости школы, расположенной ближе к Хоуорту.

Сорок пять миль или тысяча — не важно; важно только то, что она покинет дом. Вот это здание, этот мир, укрытый за четырьмя стенами.

Даже Хоуорт ничего не значит. Шарлотта не испытывала к городку ничего, кроме легкого отвращения к шуму и вони. Когда девочке доводилось проходить через него, скажем, по дороге в Китли, где она брала в библиотеке книги на дом, она иногда заглядывала в чужие дома. Часто из-за крутых спусков и узких тротуаров приходилось почти вжиматься в окна, чтобы увидеть необъяснимо странное кресло, стоящее всего в нескольких дюймах от тебя, кухонную плиту с кипящей по ту сторону кастрюлей и чей-то незнакомый взгляд. Секундное замешательство — и она уже смотрит в сторону. Подлог. Настоящий дом один.

Тетушка сказала:

— Конечно, ты многому научилась здесь, с отцом, но школа требует большей дисциплинированности. Это значит, что нужно быть аккуратной, скрупулезной. Но не бойся, ты быстро схватываешь и подготовлена лучше большинства девочек твоего возраста.

Как будто учеба имеет к этому какое-то отношение! Шарлотта любит учиться. На самом деле странной казалась мысль, что нужно куда-то ехать, чтобы получить образование, как прививку от оспы, и больше о нем не вспоминать. Ей хотелось учиться постоянно.

Но только здесь, здесь.

— Повезло тебе. Это приключение, — сказал Брэнуэлл. — Жалко, что в школу не еду я.

— Да уж, — ответила Шарлотта, — тогда бы ты понял, о чем говоришь.

— Эмили не станет надувать губы, если ей тоже придется ехать, — заметил брат. — Правда, Эмили? Ты не будешь трусить?

Часто, когда у Эмили что-то спрашивали, она склоняла голову набок, будто ей в ухо кто-то шептал совсем другой вопрос. Бросив взгляд на брата, она спросила:

— Почему ты так нехорошо ведешь себя с Шарлоттой?

— Чтобы она разозлилась. Когда разозлишься, тебе уже не так грустно. — Брэнуэлл исполнил витиеватый жест фокусника. — Уж я-то знаю.

Но ей не было грустно, как в тот день, когда они нашли мертвого ягненка на пустошах, а рядом стояла его мама-овца, просто стояла на небольшом расстоянии. Скорее это было предчувствие грусти или… О, это был мучительный ужас! Огромный, как мир, горячий, как солнце.

Всего один раз, на верещатниках, Шарлотта решилась на то, что так любила делать Эмили, — сбежала по крутому склону холма, слишком крутому склону, настолько крутому, что в какой-то момент она почувствовала, что уже не в силах остановиться и что собственное тело и ее жизнь выходят из-под контроля. Это было ужасно, и она сказала себе, чувствуя, как кровь стучит в ушах: «Я никогда больше этого не сделаю».

А теперь приходилось. Склон отнял у нее право выбора, да и вершины холма, быть может, никогда не существовало.

Каждый день ее аккуратно, незаметно тошнило. Ей удавалось выбирать место и время, чтобы папа не узнал. Эти маленькие проявления болезни расстраивали его. Кроме того, Шарлотте не хотелось обременять его своими страданиями. Он действовал, исходя из искренней заботы о ее благе, и ей уже все объяснили.

Эмили сказала:

— Если тебе действительно это не нравится, почему просто не убежать?

— Ах, Эмили, не будь ребенком. — Что ж, если бы на ней лежала ответственность большой девочки, она могла бы даже насладиться плюсами этого статуса. — Ты не понимаешь.

Но Эмили просто рассмеялась, и все тут. На ее смех нечем ответить: точно книгу, которую ты читал, внезапно захлопнули у тебя перед носом. Шарлотта излила долю своего несчастья и на Энн. Было что-то такое в ее положении младшего ребенка семьи, беспомощной четырехлетней малютки, хотя на самом деле это лишь усугубляло положение: способная размышлять, принимать участие в жизни и радоваться ее прелестям, она все равно оставалась малюткой. Это вызывало презрение, то есть зависть. Несколько раз короткими резкими замечаниями и едкими ответами она доводила Энн до слез. Но не истерических: Энн плакала застенчиво, будто хотела, чтобы ее попросили перестать.

Эмили всегда ее утешала. И однажды ночью, лежа в кровати, она сказала Шарлотте:

— Знаешь, Энн ведь тоже придется ехать в школу, когда она подрастет.

Этого было достаточно. Шарлотта всхлипнула. Эмили взяла ее за руку.

— Когда я окончу школу, — произнесла после паузы Шарлотта, — когда все это закончится и мы станем взрослыми, я хочу, чтобы мы все вместе жили в домике у моря. С садом, откуда открывается вид на море. И у каждого из нас было кресло в саду, собственное кресло.

Эмили удовлетворенно вздохнула:

— О да.

На следующий день Шарлотта продолжила трудиться над книгой, которую мастерила для Энн, пока новость, что скоро придется отправиться в школу, не парализовала ее. Она выпросила у Нэнси Гаррс огарок свечи и просидела до позднего вечера, чтобы сшить странички между собой. Шарлотта узнала, что несчастье может заставить человека ненавидеть, только вот не могла придумать применения этому знанию.

Энн шумно радовалась книжечке, то и дело всем ее показывала, даже к папе с ней приставала, растревожив Шарлотту. Папиного внимания нельзя было требовать по пустякам. Не то чтобы страшно было наткнуться на отказ — просто все понимали, что так надо, как надо, к примеру, беречь дорогую писчую бумагу. Хотя папа и пробормотал, что со стороны Шарлотты очень мило так заботиться о сестре, близорукость не позволила ему разобрать крошечных букв и рисунков. Шарлотта почувствовала облегчение, потом разочарование.

Однако все эти чувства походили на мимолетное порхание бабочки рядом с монолитным, неизменным ужасом, с которым ходила, жила и спала девочка. Уроки шитья с тетушкой теперь заменили приготовления, ведь в школу требовалось привезти очень много дневной и ночной смены белья, обычных и фланелевых нижних юбок. Ужасом Шарлотты был пропитан каждый стежок.

— А я в каждом рассказе? — спросила Энн, с надеждой заглядывая в книжечку.

Нет, можно быть только в одном, как бы он ни сложился. Мысль о предстоящем дне казалась Шарлотте почти невыносимой — на самом деле она и вовсе не смогла бы ее вынести, если бы не одно спасительное обстоятельство. Обстоятельство, которое ее никогда не подводило.

Мария и Элизабет. Они уже идут по пути, который ее ждет. В прошлом месяце папа отвез их на дилижансе из Лидса, и сейчас они в школе. Мария и Элизабет — сестры без единого возражения покинули дом, они улыбались и целовали родных на пороге, спокойно наблюдая, как их чемоданы поднимают на крышу нанятой двуколки, а те норовят выскользнуть из рук, — встретят ее там.

Итак, она не может быть такой хорошей, как они, но может быть им благодарной и, по крайней мере, попытаться быть похожей на них. И главное: они будут вместе и с ними все наладится. Ступай прочь, тьма.

Мисс Брэнуэлл говорит:

— Да, она готова, мистер Бронте. То есть ее вещи готовы. Хотя вам следует знать, что она не хочет ехать, совсем не хочет.

— Да, да, это вполне естественно, вполне естественно, — отвечает Патрик, чтобы потянуть время, и заставляет мысли обтекать стороной взрывоопасную тему. Ведь он подробно обсудил этот вопрос с Шарлоттой, объяснил, чего от нее ждут, получил ее заверения в готовности ехать. Что еще? Патрик подавляет сожаление, что Шарлотта не похожа на Марию, которую отличает рассудительный, рациональный ум, ведущий ее вперед подобно негасимому факелу. Ум ее матери. Шарлотта, конечно, очень юная, однако тревожно думать, что внутри нее могут существовать темные мятежные уголки. Ему знакомы эти уголки. Это вызывает тревогу и отвлекает, ведь у него столько забот, столько обязанностей, зовущих к разбросанно живущим прихожанам.

— Покинуть дом — значит сделать большой шаг, — говорит он наконец, — многое оставить, и Шарлотте, возможно, не хватает силы разума ее старших сестер. Но они будут рядом — вот ее якорь. Мария вдохновит ее, а Элизабет утешит. Да.

Эмоции спрятаны, будто полный стакан отодвинули от края стола. Вот, теперь он не разольется.

Обязанности Патрика: сегодня его ждет встреча с мистером Брауном, могильщиком, по поводу предстоящего визита в Хоуорт архиепископа Йорка — ни больше ни меньше. Присутствие его светлости требуется, чтобы благословить дополнительный участок земли на использование под церковное кладбище. Погребения, жалуется мистер Браун, превратились в кошмар.

— Боязно лопату в землю воткнуть. А внизу, где влажно, хуже всего. Никогда не знаешь, на что наткнешься. Я изо всех сил стараюсь держать яму в чистоте до похорон, но каждый раз, когда привозят гроб, обязательно что-нибудь торчит или просачивается.

— Уверен, нового участка будет достаточно, — говорит Патрик. Он встретился с мистером Брауном во дворе, где тот работает с камнем, и теперь раз за разом вздрагивает, когда сын мистера Брауна внезапно появляется из темноты амбара, что служит мастерской. С молотком в руке и с головы до ног припорошенный белой каменной пылью, он подобен духу умершего, витающему, быть может, в поисках своей надгробной плиты.

— Да, наверное, пока достаточно, — продолжает мистер Браун. — Но надолго ли? Мы же не запретим людям умирать, мистер Бронте.

— Достаточно на сегодняшний день, мистер Браун.

Архиепископ, конечно, захочет выпить чаю, а может, и отобедать; кроме того, приедут члены его ордена. Сколько? В письме указано? Нужно позаботиться, чтобы дети не мешались под ногами. Близорукие глаза Патрика выхватывают из обстановки двора незаконченную мемориальную плиту, подпирающую стену. Поначалу он ничего не может понять. HERE LIE THE REMA[5]. Долю секунды надпись кружится в голове Патрика, будто танцует джигу, которую любил играть на скрипке его брат Уильям. Here lie the rema, here lie the rema… Но, конечно же, это незаконченное слово «remains»[6]. Латинский корень remanare — оставаться. Благословенно знание.

Патрик снова отправляется в путь, его ждут на ферме под Броу-Муром. Here lie the rema. Страшно быть сумасшедшим и обнаруживать беспомощную податливость разума: как тот несчастный юноша в Веллингтонском приходе, сын жестянщика, который, едва заслышав звон колокола или плач ребенка, принимался повторять этот звук с ужасающей точностью, до хрипоты и изнеможения. Рациональные способности, захваченные дикими силами иллюзии. Он вдруг вспомнил, как брат Уильям отправлялся воевать на стороне «Объединенных ирландцев» во время восстания девяносто восьмого года. Оружие выдавали из запасов захваченного поста ополчения в Лизнакриви. Патрик, вернувшийся домой после занятий с детьми приходского священника Драмгуленда, умолял брата остаться.

— Ты сделал свой выбор, Пэт, — сказал Уильям, бросив взгляд на тусклый костюм Патрика. — А я — свой.

Выбор — разве может существовать настоящий выбор между хаосом и порядком? Это истинная непрестанная борьба человека, происходящая как снаружи, так и внутри. Патрик маршем завоевателя шагает вверх по ухабистой проселочной дороге, минуя поле чахлого овса, единственной культуры, способной расти на этой скупой земле. Овес поддерживает такую же бледную, хилую, но многочисленную семью, где очередное пополнение кричит на весь дом, — причина, по которой сюда идет Патрик.

Самая младшая дочь этого дома — семнадцатилетняя, как она утверждает, но Патрик проверил приходскую книгу и знает, что ей пятнадцать, — родила внебрачного ребенка. Обычное дело: отец неизвестен, хотя Патрик подозревает ухмыляющегося кузена с усами цвета соломы, который тут околачивается; мать девушки выдает младенца за собственного позднего ребенка. Патрик скорбит о моральном падении, но в первую очередь его заботит духовное благополучие ребенка. Он пришел не затем, бодро обращается он к девушке, чтобы читать лекции, а только чтобы посоветовать окрестить младенца как можно скорее. Она слушает, угрюмо, молча, но слушает; мать девушки в это время качает на руках орущую маленькую душу, о которой он ведет речь; огромная тощая борзая, осыпаемая грязной бранью, неуклюже вертится на пороге, то забегая в закопченную кухню, то выбегая из нее. Патрик уходит с уверенностью в успехе. Первостепенная задача почти решена. Ребенок выглядит здоровым, но это еще ничего не значит; Патрик произносил прощальные речи над множеством гробов, уступающих по размеру ящику для письменных принадлежностей, и ему жутко провожать эти души, не получившие прощения.

Не каждый священник проявил бы такую деликатность в отношении незаконнорожденности. Но Патрик не верит, что грехи отца или матери должны падать на голову ребенка.

Неутомимый ходок, в свои сорок семь энергичный, как жеребенок, и выносливый, как осел, Патрик преодолевает крутой спуск с Броу-Мур — бедный викарий, не имеющий ни коляски, ни двуколки, ни даже верховой лошади. Но у него есть свои маленькие радости: скромная забота и уход за собой. Несмотря на летнее тепло, его шарф повязан, как всегда, высоко и плотно, потому что необходимо беречь уязвимое горло; оказавшись дома, он с нетерпением ждет обеда в тиши своего кабинета, где никто, кроме него, не услышит жалоб его пищеварения. Эти безобидные капризы — все равно что для взрослого мужчины нежно заботиться о ручной белой мышке. А еще привычка к мягкой меланхолии; приближаясь к пасторату, Патрик вдруг ощущает, как остро ему не хватает жены, как не хватает любимой дочери Марии. Но чувства эти лишь на миг сжимают сердце — так мисс Брэнуэлл вдыхает порцию табака из своей коробочки. К счастью, это длится недолго; да, если бы это тянулось долго, было бы нехорошо. Возможно, Патрик приживается на острове одиночества Робинзона Крузе, где можно поступать как угодно.

К Патрику не подобрать ключа — слишком много висячих замков, задвижек, засовов и заколоченных ставен, — но брошенный украдкой взгляд сквозь щели, быть может, покажет нам: вдовец утешает себя тем, что превращается в стареющего бездетного холостяка.

При других обстоятельствах путешествие в дилижансе из Китли могло оказаться приятным в своей новизне; Шарлотта никогда еще не ездила так далеко и не проводила так много времени в обществе папы. Но сейчас все новшества казались зловещими, ибо предвещали катастрофическое новшество школы. Кроме того, мысли девочки во многом были заняты гаданием, когда и как ее стошнит. В Скиптоне к ним в дилижанс подсел толстый пожилой джентльмен. Он предложил Шарлотте засахаренные фрукты, завернутые в клочок бумаги, и выглядел обиженным, когда девочка отказалась. Затем попутчик принялся обсуждать с папой законы о бедных. Шарлотта остро осознала, что является ребенком, по-новому осознала — словно это было какой-то болезнью или уродством. В окне дилижанса, погружаясь в неимоверные волны зелени, проплывали долины, пятна туч разбегались над тянущимися к небу холмами. Это было прекрасно, а значит, жутко.

— К Коуэн-Бриджу ведет защищенная шипами дорога, но там нет остановки дилижанса, — объяснил ей папа, — поэтому придется нанять двуколку в Инглтоне.

Все эти хлопоты ради нее. Было поздно, и Шарлотту одолевала усталость, когда они наконец-то приехали. Приехали? Девочка увидела крыши домов, коров, не спеша возвращающихся с пастбищ, каменный подъем моста, услышала холодный говор ручья; и тут двуколка резко свернула с главной дороги, и путники оказались перед дверью в стене. Шарлотта посмотрела вверх и увидела, как красную вечернюю зарю пронзают зубцы.

В какой-то момент она перестала замечать, что происходит вокруг: для нее это было слишком, не осталось сил реагировать. А запах! Будто белье и бараньи кости кипятили в одном большом медном котле. Шарлотта медленно поднималась по бесконечной темной лестнице, цепляясь за изгибы кованого железа перил, пока не оказалась в оклеенной обоями гостиной, где незнакомая леди пожала ей руку. Леди эта не старая и не молодая, что сбивало с толку; на поясе, как у тетушки, ключи, — но их так много, что у нее возникло сравнение с бряцающими кандалами. Мисс Эванс. Теплая худая рука.

— Здравствуй, Шарлотта! Уверена, ты будешь рада увидеть сестер.

Вот он, робкий стук в дверь. Шарлотта знала, что сестры будут в этой блеклой, серо-коричневой форме — ее собственная ждала своего часа в чемодане, — и все же была потрясена, увидев их в школьной одежде: казалось, будто они развлекались какой-то мрачной игрой в переодевание.

Мария и Элизабет — это они и не совсем они. Они не бросились к сестре, но спокойно подошли и наградили слегка изменившимися поцелуями. Мисс Эванс сказала, чтобы они позаботились о Шарлотте, помогли ей устроиться на новом месте. Да, мисс Эванс. Служанка с грубым лицом принесла поднос, постелила скатерть: папа должен поужинать и переночевать здесь, а ранним утром отправиться домой. Марии и Элизабет в качестве поощрения позволяют разделить трапезу. Спасибо, мисс Эванс. Все эти реверансы и ответы хором… У Шарлотты слипаются глаза: она чувствует, что может лечь на пол, как собака, и заснуть. За столом папа рассказывает, как поживают тетушка, Брэнуэлл, Эмили и Энн — Мария и Элизабет сами ни о чем не спрашивают. А как их учеба?

— Мария и Элизабет занимаются весьма успешно, мистер Бронте, — говорит мисс Эванс. Иногда в ее взгляде светится доброта, но почему-то чувствуется, что не стоит на это полагаться — как на пенни, найденное на полу. — Но касательно опрятности и пунктуальности мы хотели бы видеть некоторые улучшения.

— Уверен, они наступят, — отвечает папа, — особенно теперь, когда девочки будут стремиться показать пример Шарлотте.

До дома тысячи миль: мечта. Мария и Элизабет бросают странные взгляды на простой ужин, состоящий из бутербродов с сыром и оладий. Предупреждение, что его не стоит есть? С другой стороны, когда мисс Эванс приглашает их к столу, они принимаются за еду с жадностью. Возможно, это имеет какое-то отношение к слову «смирение», которое постоянно звучит в разговоре. Шарлотта проглатывает несколько кусочков хлеба, смиренно. Нога Элизабет мягко касается ее ноги под столом. В дороге Шарлотте удавалось сдерживать тошноту, а теперь, под давящей тяжестью мира, удается не расплакаться.

Однако потраченные усилия делают ее опустошенной и беспомощной. Шарлотта может только моргать, не издавая ни звука, когда мисс Эванс задает ей маленькие колкие вопросы.

— Думаю, — слышится откуда-то издалека папин голос, — моя дочь очень утомлена переездом.

Марии и Элизабет велят проводить ее в дортуар. На несколько драгоценных минут Шарлотта опять оказывается в середине: под каменными сводами коридора по обе стороны от нее идут сестры, вдруг снова ставшие собой. Они обнимают, ободряют ее и наперебой расспрашивают о домашних. В их голосах чувствуется какая-то натянутость, сдавленность, но виной тому может быть эхо каменных стен.

Дортуар: жуткий, как само его название. Здесь запах кипящего котла сгущается до чего-то затхлого, пригорелого, неясного. Голые стены, голые доски пола, ряд узких кроватей. Несколько девочек с взъерошенными волосами и круглыми лицами, переодевающиеся в ночные сорочки, поворачиваются посмотреть на вошедших.

— Старшие девочки должны учиться до восьми, — говорит Элизабет. — Лучше приготовиться ко сну до того, как они появятся.

Шарлотта не успевает спросить почему, как сестры снова увядают. Очередная мисс обрушилась на них, низведя до реверансов и почтительных «да, мисс». На этот раз перед Шарлоттой оказалась энергичная особа с глазами-ягодками и высоким недовольным голосом; она напоминает ей пчелу. Да, мисс Эндрюс. По ее приказанию чемодан Шарлотты внесли наверх, и теперь она жужжала и злилась, разбирая его содержимое.

— Три пары черных шерстяных чулок, три пары, об этом ясно сказано в проспекте.

Да, мисс Эндрюс. Она бубнила правила поведения в школе, а Шарлотта моргала и шаталась. Да, мисс Эванс.

— Эндрюс. — Маленькое жужжащее лицо остановилось на уровне глаз девочки. — Ты выучишь мое имя. А теперь раздевайся — и в постель.

Она ушла.

Мимолетное возвращение Марии и Элизабет, которые помогли ей разложить одежду.

— Нужно делать это аккуратно. Иначе она будет ругаться.

Затем шум — идут старшие девочки, и Мария с Элизабет бросились к своим кроватям. Шарлотта с головой укрылась жестким шерстяным одеялом. Она попыталась представить лицо Сары Гаррс, но оно расплывалось перед глазами. Грохот и крики. Одеяло отброшено в сторону.

— Кто это?

— Она воняет.

— Да, воняет.

Шарлотта закрыла глаза, прячась от больших мрачных силуэтов.

— Как думаешь, она писает в постель?

— Похоже на то.

— Фу.

Голос Марии:

— Это Шарлотта, она наша сестра.

Какая-то девочка насмешливо перекривляет ее. Осознание: это же папин акцент, и у Марии, хотя Шарлотта никогда этого не замечала, он тоже, наверное, есть. А у нее? Миг постыдного предательства, она прячется под одеяло: если он у нее есть, необходимо от него избавиться.

— Почему она такая маленькая?

— Ей всего восемь, — звучит голос Элизабет.

— Она все равно должна быть больше. Ваш отец морил ее голодом? Запретил ей расти, чтобы она ела поменьше?

— Здесь она точно не подрастет.

Долгие перешептывания и смешки, оборванные предупреждением:

— Эндрюс!

В комнате действительно появилась мисс Эндрюс и прошла рядом с Шарлоттой. Девочка услышала это, но не увидела: инстинкт заставил ее спрятать голову под одеяло. Какое-то время спустя, когда погасли свечи и утихло сопение, Шарлотта почувствовала, что кто-то взял ее за руку. Мария.

— Завтра мы будем вместе. Сейчас нельзя разговаривать. Спокойной ночи.

— А что плохого в разговорах?

Протест. Ее первый протест.

— Тише. Когда утром зазвонит колокол, сразу же вставай.

И Мария превратилась в темноту.

Они стояли у двуколки, озаренные солнечным светом. Мухи изводили старую лошадь, садясь на нее, взлетая и снова садясь. Папа позволил девочкам по очереди себя поцеловать.

— Шарлотта, дорогая, я оставляю тебя в надежных руках.

Папа не побрился: Шарлотта почувствовала колючую щетину и, когда он выпрямился, увидела, что та седая.

Двуколка исчезала вдали, а папа махал им на прощание шляпой — странный, безоблачно-праздничный жест. Шарлотта попыталась поднять руку. Та не желала слушаться. Что ж, папа все равно не сможет разглядеть их с такого большого расстояния.

Мисс Эванс, гремя ключами, повела их назад. Элизабет немного отстала, чтобы шепнуть Марии:

— Ты не сказала ему?

Мария покачала головой. У нее был бледный, болезненный вид; остриженные волосы подчеркивали выступающие скулы. Дома (при мысли о доме возникло ощущение, будто тебя кулаком ударили в живот) была книга с изображением Жанны д'Арк, которая выглядела точно так же.

— Нет, — ответила она. — Как я могла? У папы и так много забот.

Их жизнь не изменилась, нет; она упала с огромной высоты, разбившись вдребезги, и теперь приходится ползать среди зазубренных обломков.

Впереди ждут новые открытия. Шарлотта обнаруживает, что глупа. Учителя качают головами. Она многое знает о Вильгельме Завоевателе, даже то, чего ей не следовало бы знать, но только не даты его жизни. Хотя у нее есть соображения, слишком много соображений по поводу Франции и Швейцарии, карту Европы она составить не может. Нет системы.

А еще девочка обнаруживает, что они — ученицы школы для дочерей священников в Коуэн-Бридже — являются объектами милостыни, о чем свидетельствует их траурная форма. Вот почему плата за обучение такая низкая, объясняет Мария: богатые люди жертвуют деньги на школу. И поэтому имена богатых людей упоминаются в их молитвах.

Молитвы в Коуэн-Бридже звучат без конца. Молитвы перед завтраком, перед обедом, после чая, перед сном. Такое впечатление, что Бога нужно пилить. А кроме молитв — уроки Закона Божьего, катехизис, гимны, проповеди, библейские тексты, которые нужно заучивать на память. Преподобный Кэрус Уилсон, их покровитель, придает большое значение религиозному наставлению детей. Мистер Уилсон — это имя Шарлотта услышала задолго до личной встречи. Оно в каждом уголке школы. На него ссылаются. Волнение одной или двух учительниц при звуке этого имени доходит до неспособности сделать глоток воздуха. На лице мисс Эванс упоминание о покровителе школы, напротив, вызывает иногда застывшее выражение, как будто ее одолевают тяжелые подспудные размышления. Это имя напечатано на обложке брошюры под названием «Друг детей», которую им дают почитать в час досуга.

Шарлотта вскоре откладывает брошюру, но шокированный разум продолжает витать над смертоносным морем прозы мистера Уилсона. Маленькая девочка подвержена приступам шумных капризов; однажды, во время одной из таких истерик, она валится замертво и попадает в ад. На глазах двух сестер умирает мать: одна плачет, но другая, более мудрая, укоряет ее, потому что следует радоваться, что мама покидает мир греха. Детей бодают быки, кусают бешеные собаки, в них попадает молния; они лежат, раздавленные колесами телеги, и обращаются к читателю с речами об адском пламени. Есть несколько хороших детей, они безмятежно лежат в своих маленьких гробах, но непослушных большинство, особенно девочки. Непослушные, непослушные девочки. Иногда кажется, что достаточно просто родиться девочкой.

— Я не верю, что там написана правда, Шарлотта, — решительно возражает Мария.

— Но мистер Уилсон священник, разве нет?

— Да, как и папа, но папа не верит в такие вещи.

— Тем не менее он отправил нас сюда, — мягко замечает Элизабет.

И тут Шарлотта произносит вслух вопрос, который не дает ей покоя:

— Как вы это терпите? Как вы это терпите?

Они в саду, сейчас время для упражнений на воздухе — на самом деле единственное время, когда они могут свободно поговорить друг с другом; даже в дортуаре им удается обмениваться информацией только шепотом и жестами. Элизабет обвивает руками плечи Шарлотты, нежно прижимает ее к груди — так умеет только Элизабет: даже стоя, она заставляет почувствовать, будто лежишь в теплых надежных объятиях.

— О, все не так плохо, — говорит она. — Ты скоро привыкнешь.

— Папа хочет, чтобы мы получили хорошее образование, — добавляет Мария. — И это лучший способ. Мы будем с благодарностью вспоминать это время, когда станем старше.

Шарлотта рассматривает тонкие черты ее рассеянного лица и думает: «Наверное, это просто слова. Ты говоришь это, чтобы помочь мне, утешить меня. Этому нельзя верить».

Как вы это терпите? Она говорит не об очевидных обстоятельствах, хотя и здесь все достаточно плохо: долгие, изнурительные часы занятий, придирки и замечания, смертельная косность зубрежки и повторения; единственная каменная будка с омерзительным одноместным туалетом на всю школу, и вулкан мух, извергающийся, когда открываешь дверь. Все это, конечно, усугубляется едой, от которой у всех то понос, то запор, то рвота.

Еда. То, о чем раньше никогда не приходилось особо задумываться. Дома ее всегда было достаточно, и за это, как часто напоминала им тетушка, нужно было быть благодарными. Папе требовалось, чтобы ее готовили очень просто, и ел он в одиночестве из-за особенностей пищеварения. А Брэнуэлл говорил, что репа по вкусу напоминает мыло. В общем, еда просто была частью жизни. Но здесь нельзя было не думать о ней. Это как болеть коклюшем: когда просыпаешься утром и знаешь, что лающий кашель будет преследовать тебя весь день; и все, что чувствуешь, будет смешиваться с ним.

Некоторые старшие девочки шутят над едой — громкоголосые, с большими, белыми, покрытыми волосами и родинками руками и громким дыханием. Они говорят: «А вот и снова помои», — и каким-то чудом, гримасничая и хихикая, проглатывают содержимое мисок. Они шумные, но на самом деле покладисты, как овечки: стоит получить желаемое («Скажи, что ты не говорила, что я корова. Скажи это. Скажи») — и они плюхаются на широкий зад и продолжают смотреть на мир, хлопая ресницами. Но большинство учениц, как и Шарлотта, скорее подавлены едой. Они катаются на качелях голода и тошноты. Всегда витает надежда, что пища может оказаться съедобной, но страх противоречит, что в этом случае ее не хватит. Овсянка настолько подгорела, что к языку в виде пленки прилипают кусочки кастрюли — ах, но, быть может, в нашем порядке вещей это значит, что сегодня молоко в рисовом пудинге не будет скисшим или безымянное мясо в рагу протухшим. Единственное, что можно спокойно съесть, это тонкий кусочек хлеба к чаю и овсяная лепешка на ужин, — но их хватают и крадут теснящие друг друга волосатые руки.

Мария и Элизабет пытаются уберечь Шарлотту от этих краж, однако им и за себя-то бывает тяжело постоять. Марии нет еще одиннадцати, а Элизабет — десяти. У старших девочек могучие бедра и есть груди, о которых они шепчутся в дортуаре, победоносно сравнивая их с грудями учительниц. (Отдаленная, как палящее, полосующее холмы солнце, мысль: произойдет ли это со мной? Нет, прошу тебя, Господи.) Но как раз об этом и говорит Шарлотта, когда спрашивает: «Как вы это терпите?» Как это может происходить с Марией и Элизабет, стоящими так высоко и низведенными так низко?

В этом истинный шок Коуэн-Бриджа. Ее собственные тоска по дому, голод и страдания велики, но почему-то неудивительны: в каком-то смысле Шарлотта никогда не ожидала для себя лучшего. Однако видеть, как Марию и Элизабет выталкивают локтями, как они слизывают крошки, склоняют головы под абсурдными выговорами учительниц, подавленные и приниженные, — это опрокидывает весь мир кверху дном. Это не может быть правильным! С другой стороны, разделение на правильное и неправильное для нее во многом исходит от Марии и Элизабет, а они не жалуются.

Элизабет, похоже, полагается на свое знаменитое терпение. (Дома, когда Сара Гаррс произносила свое любимое «Могли бы минутку и подождать», Элизабет с радостью так и поступала, тогда как Брэнуэлл чуть не взрывался при одной мысли об этом.) Она ладит со временем: это время нехорошее, но придет время, когда станет лучше. Что касается Марии, то утешения и доля достались ей более суровые. У Марии есть враг.

Мисс Эндрюс остерегаются все. Ее свирепый нрав широко известен, так же как назойливое любопытство мисс Лорд, учительницы шитья, которую всегда можно задобрить, выдумывая интересные истории о своей семье. Каждый ожидает рано или поздно получить выговор от мисс Эндрюс, но Марии достается каждый день. Что-то в ней вызывает у этой маленькой женщины-пчелы ядовитую, жалящую ярость. «Мария Бронте, вы невнимательны… Мария Бронте, поставьте ступни как положено… Мария Бронте, вы намеренно испытываете мое терпение».

Шарлотта в какой-то степени это понимает. Для мисс Эндрюс внешний вид — это все. Бесполезно внимательно слушать ее на уроке: нужно угрюмо, сурово создавать видимость, что слушаешь. Мария же часто выглядит отвлеченной, а когда ей скучно или неинтересно, она не умеет этого скрыть. Возможно, будь она просто тупой, было бы легче. Ее ум оскорбляет учительницу еще больше.

— Это несправедливо, ужасно несправедливо, — плачет Шарлотта. Вечерняя передышка: черствый хлеб и теплый кофе в классной комнате, короткая возможность размять затекшие суставы перед новой порцией молитв и священных текстов. Три сестры Бронте сидят обособленно. У Шарлотты перехватывает дыхание, когда Элизабет осторожно приспускает воротник Марии, оголяя красные рубцы на задней части шеи, оставшиеся после порки мисс Эндрюс.

— Ах, бедненькая, — шепчет Элизабет. — Кожа не разорвана. Сегодня поспи лучше на животе. Я пришью на спине твоей сорочки пуговицу для напоминания.

Мария поправляет воротник.

— Где ты возьмешь иголку и нитку?

Все постоянно пересчитывается, чтобы затем быть внесенным в описи.

— Они уже у меня. Мисс Лорд не заметила. Я рассказывала ей про Пензанс и кузена Ноббса, который упал в оловянный рудник.

— Ты рисковала. — Мария даже тихонько рассмеялась. — Нет, правда. Кузен Ноббс.

У Шарлотты запекло в груди.

— Это было несправедливо!

А произошло следующее: мисс Эндрюс упрекнула Марию в невнимательности во время урока истории.

— Быть может, — прожужжала она, — этот вид из окна, мисс Бронте, поможет вам ответить, что такое Королевское верховенство?

И Мария, переведя на учительницу мечтательный взгляд, сказала:

— Ах, это Генрих VIII и разрыв с Римом. «Акт о верховенстве» поставил этого монарха во главе Английской церкви. Потом Мария Тюдор отменила его, ведь она была католичкой и верила в верховенство папской власти, но при Елизавете его снова вернули в действие. Хотя саму Елизавету считали скорее правительницей, чем главой Церкви, поскольку она была всего лишь женщиной.

Мисс Эндрюс затрясло.

— Тогда, раз уж вы так хорошо осведомлены, может, сообщите нам год, месяц и день смерти королевы Елизаветы?

Мария не знала. Этого не проходили ни на текущей неделе, ни на какой другой тоже. Но Марию наказали за незнание ответа, за невнимательность и лень. Все смотрели, как пружинистые маленькие руки мисс Эндрюс поднимались и опускались короткими взмахами. Несправедливо, захлебывается гневом Шарлотта, несправедливо.

— Может быть, — соглашается Мария. Взгляд Шарлотты причиняет ей, кажется, больше страданий, чем рубцы на шее. — Но, милая моя, многие вещи, гораздо более серьезные, чем это происшествие, кажутся несправедливыми. Подумай о нашей бедной маме, как она болела. Ей, наверное, это тоже казалось несправедливым.

— Это действительно было несправедливо, — отрезает Шарлотта: негодование доводит ее почти до дерзости. — И ничто не может сделать это справедливым. Даже Бог.

— Тише, ты горячишься. Этого никто не знает. Вот истинный урок, который я усвоила. Не знаю, правда, насколько хорошо.

— Боюсь, ты знаешь больше, чем мисс Эндрюс, — нежно произносит Элизабет. — Ах, бедная моя, именно за это она тебя и ненавидит.

Возможно, это еще один урок: не будь умной. Или скрывай, что умная. Другими словами, лги.

В этом, осознает Шарлотта, ей сопутствует безрадостная удача. Она не блещет способностями. Самая младшая и маленькая ростом, она бредет, понурив голову. Только отраженный свет может привлечь к ней внимание — как в тот день, когда ее впервые заметил преподобный Кэрус Уилсон.

Еще до того как мистер Уилсон появился в классной комнате, все знали, что он в Коуэн-Бридже: звук подъехавшего экипажа, определенное волнение среди учительниц — якобы кто-то видел, как он рыскает возле каморки, где чистят туфли и ботинки. (Неужели это правда? О да, этому твердо верят, и тот факт, что никто не потешается над вообще-то абсурдным поведением, лишь показывает, насколько велик его неприкосновенный авторитет и духовное величие.) Шарлотта и остальные младшие девочки сидят за швейным столом, когда отворяется дверь классной комнаты и мисс Эванс, бледная и утомленная больше обычного, пропускает вперед огромного человека. У Шарлотты создается впечатление, что он носит под платьем бочонок. Жалобно скрипят отодвигаемые скамьи, голоса замирают; мисс Лорд отчаянно жестикулирует Шарлотте, чтобы та поднялась из-за стола.

— Девочки, это мистер Уилсон, он приехал посмотреть, как вы справляетесь, — объявляет мисс Эванс; но огромный человек со скоростью привидения уже оказывается среди них; он у швейного стола; его лицо, большое, как у лошади, склоняется над работой Шарлотты. Запах мыла для бритья, громкое дыхание — такого рода звук можно назвать негармоничным шумом.

— Мисс Эванс. — Он поднял иголку Шарлотты, будто живое существо. — Она из партии, заказанной в Лидсе? Я не помню, чтобы они были такими тонкими. Безусловно, излишне тонкими для такой работы, как наметывание. — Взгляд огромных глаз блуждает по лицу Шарлотты. — Новая девочка.

— Шарлотта Бронте, сэр. Недавно прибыла, чтобы присоединиться к своим сестрам.

— Вот как. — Он кладет иголку на стол. — Напомните мне, мисс Эванс, о проверке квитанции галантерейщика.

Он идет дальше, чувствуя на себе боготворящий взгляд мисс Лорд. Шарлотта не знает, что думать. Она быстро научилась читать по лицам — нервный тик под глазом мисс Эндрюс сигнализирует о ярости, хорошенький румянец старшей девочки предвещает, что прозвучит что-то непристойное, однако на лице преподобного Кэруса Уилсона нельзя прочитать ничего определенного. Только чудные образы мела, луны, белой неподвижности.

Тем временем мисс Эндрюс опускается в глубоком реверансе, а мистер Уилсон изъявляет желание послушать, как ее класс рассказывает на память урок. Только Мария помнит все до единого слова. Шарлотта сияет. Но…

— Что я вижу?

Он заметил значок плохого поведения на руке Марии.

— Имя этой девочки, мисс Эндрюс.

— Мария Бронте, сэр.

— Ах, еще одна Бронте. Что ж, Мария Бронте, какой на тебе значок и за что он?

— Значок неаккуратности, сэр. Я поставила большую кляксу в тетради.

— Очень жаль. Неаккуратность слишком часто бывает признаком отвлеченного ума, ума, наслаждающегося собственными выдумками. Но в конечном счете это, возможно, и не имеет большого значения. — Мистер Уилсон производит нечто ужасное: улыбку, или демонстрацию зубов-надгробий на лице, лишенном каких-либо иных проявлений веселья. — Эй? Разве не об этом ты про себя думаешь? Ты ведь очень хорошо выучила урок! Смею сказать, ты довольно умна. А раз так, то для тебя маленькая неаккуратность, маленькая небрежность почти ничего не значат. Наверняка именно так ты и думаешь. Боже мой, однажды я знал такую вот девочку. — Голос мистера Уилсона принимает ораторскую окраску, и, заняв позицию перед камином, преподобный обращается ко всей школе: — Она могла рассказать обо всем на свете и очень гордилась своими книжными познаниями; однако она не уделяла внимания мелочам, как ни увещевали ее родители и гувернантка. Вынужден сказать, что она была неряхой, а взгляду Господа ничто не может быть противнее, чем неряшливая девочка. Так вот, у этой неряшливой девочки была малышка-сестра, в которой та души не чаяла. В любое время дня и ночи для нее не было большей радости, чем подкрасться к колыбели и посмотреть на малышку. Тут-то и обернулась несчастьем ее неопрятность. Ибо однажды вечером она пришла посмотреть на сестричку и принесла с собой свечу, но забрать ее назад не удосужилась и не поправила занавеску на колыбели: маленькая сестричка сгорела заживо. — Он обращает свои жуткие зубы к Марии. — Как вы думаете, Мария Бронте, когда она шла за крошечным гробиком, провожая сестру в последний путь, можно ли было описать ее горе?

— Вероятно, оно было очень сильным, — еле слышно отвечает Мария.

— Оно действительно было очень сильным. Настолько сильным, что едва не заставило ее усомниться в замысле Божьем. Но, к счастью, рядом оказался настоящий праведный друг, который открыл ей глаза на благо Божественного провидения, которое сберегло малышку-сестру от грехов этого мира, а ей подарило бесценный урок, могущий впоследствии послужить ключом к спасению ее собственной души. — Мистер Уилсон внезапно простирает руку, и Шарлотта обнаруживает, что огромный белый палец указывает прямо на нее. — У тебя здесь младшая сестра, не так ли, Мария Бронте? Подумай о ней. Подумай, какой пример ты ей подаешь. Что она, по-твоему, чувствует, видя значок неаккуратности на твоей руке?

Шарлотте хочется заговорить, ответить ему, причем вовсе не то, что он хотел бы услышать. Но даже сама мысль об этом — немощная фантазия, сродни той, как если бы она пожелала выпрыгнуть из окна и полететь. Она всего лишь ребенок, всего лишь девочка. А отвечает Мария, по существу и очень четко:

— Надеюсь, сэр, что она научится не поступать так, как поступила я.

Преподобный Кэрус Уилсон едва заметно, даже растерянно кивает и грузно движется дальше. Рассказ о девочке-неряхе одновременно подкрепил и истощил его силы, как сытный ленч.

Что до Шарлотты, то она знает, что горящая колыбелька станет гостем ее кошмаров, вместе с ударами молнии, бешеными собаками и мальчиками, погибающими под колесами телеги. Но Мария поднимает голову, доселе смиренно опущенную, и улучает момент послать сестре ободряющую улыбку. Уже в следующее мгновение мисс Эндрюс бросается к ней, цедит сквозь зубы ругательства, отвешивает пощечину, клянется излечить от этих взглядов исподтишка.

И все-таки интересно, что преподобный Кэрус Уилсон делал в каморке для обуви? Ответим: уделял внимание мелочам. В поселке есть сапожник, который производит весь необходимый ремонт, а с тридцатью принятыми на сегодняшний день ученицами, каждой из которых по инструкции положено иметь две пары туфель и одну пару паттенов[7], это нешуточная задача. Мистера Уилсона интересует система. Платят ли этому человеку за каждую пару или за потраченное время? Неэкономно вызывать его ради одной пары, а через два-три дня просить отремонтировать другую, ну и так далее; лучше назначать ему определенный день, скажем, раз в две недели, для ремонта всей накопившейся обуви. Для туфель, требующих внимания, следует выделить особое место. Вот этой, например, полки будет вполне достаточно; если нет, велите слуге прибить еще одну рядом с ней.

Да, такая система лучше. И все же разум мистера Уилсона — разум, похожий на блеклую бескрылую гагарку[8], — продолжает вынашивать проблему туфель, даже когда сам преподобный спускается к источнику сального запаха, которым пропиталась вся школа: в кухню. Здесь, в этой запотевшей темнице, девочкам готовят обед: некая разновидность пирога с мясом и картофелем, а также рисовый пудинг, заключает мистер Уилсон, пробежав взглядом по закопченным жестянкам. Он обменивается парой неуклюжих слов вежливости с кухаркой, лично назначенной им на этот пост. Ее семья многие годы служила Уилсонам в Кастертонхолле, а сама она зарекомендовала себя как трезвомыслящая, бережливая и набожная женщина. Умеет ли она готовить — другой вопрос, и вопрос этот не должен занимать его масштабных помыслов. Почему? Послушайте, вы должны понимать, что происходит в Коуэн-Бридже, от начала и до конца. Видите ли, этих девочек готовят к миру: наш долг — дать им броню, чтобы они могли защититься от него. Пища — да, бренную плоть, увы, необходимо кормить, и пирог с мясом и картофелем (или что там такое) подойдет. За рамками этой насущности начинается возбуждение и утоление аппетита — тут-то и распахиваются настежь опасные ворота.

Здесь возникает очевидный вопрос: отведал бы сам преподобный Кэрус Уилсон такой пищи? Разве он и миссис Уилсон, а также их юные отпрыски не вкушают изысканных обедов в Кастертонхолле, где на огромном столе красного дерева никогда не появляется тухлое мясо и подгорелый рис, а если бы и появились, их тут же с негодованием отправили бы вниз? Но, очевидно, это неправильный вопрос. Если бы мистер Уилсон просто был лицемером, то не внушал бы такой тревоги и недоумения. Лицемер по большому счету враль, и он знает об этом. Однако примечательной чертой мистера Кэруса Уилсона (и ему подобных, ибо он не одинок, никогда не будет одинок) является способность верить в некую истину и одновременно в ее полную противоположность. Он верит, что душе полезны страдания, всем душам полезны; но не верит, что они полезны для его души, и старается их всячески избегать. Только взгляните на эти щеки и губы, эти бедра и ягодицы — прямо диаграмма разделки туши.

Тем не менее жизнь этого человека лишена спокойствия. Постоянная необходимость уделять кому-то внимание мешает этому. Он покидает кухню (кухарка с радостью приседает в прощальном реверансе; благодарная почитательница мистера Уилсона, она все же чувствует облегчение — наконец-то можно хорошенько почесаться), а мысли вновь возвращаются к ремонту туфель. Нет, вызывать сапожника раз в две недели — расточительная система.

— Раз в месяц? — переспрашивает мисс Эванс. — Но, сэр, боюсь, что так — не столько сейчас, но когда наступит зима — у некоторых девочек обе пары могут прийти в негодность, а до следующего ремонта будет далеко…

— Не думаю, что это вероятно. Но если такое действительно случится, я надеюсь, что вы, мисс Эванс, не станете поощрять волнения среди девочек. Они просто должны проявлять терпение. Лишения, которые им придется перенести, весьма незначительны; истинный христианин их бы почти не заметил, а система станет гораздо экономичнее. Эй, человек, так готов мой экипаж или нет?

Сны Шарлотты: раньше они радовали, теперь пугают, но остаются по-прежнему яркими. Дебют горящей колыбели, как и ожидалось, состоялся вскоре после отхода ко сну, и звук его еще страшнее зрелища. Но в черном центре ночи эти четкие образы расплываются, и пришедшие им на смену размашистые формы опасности, угрозы и потери кружат над ландшафтами спящего разума Шарлотты. Эта безымянная опасность никогда не относится к Марии или Элизабет, быть может, потому, что они тихонько дышат в нескольких ярдах от младшей сестры. Шарлотта беззвучно кричит Брэнуэллу, Эмили и Энн, которые находятся далеко, но не настолько далеко, чтобы нельзя было, хотя и смутно, разглядеть нависающую над ними угрозу уничтожения: нечто похожее на гребень волны, что вот-вот спадет.

Они были на пустошах, там, где больше всего нравилось гулять Эмили. Их долго продержали взаперти, потому что дождь лил не переставая, но теперь стояла жара и только кое-где виднелись жирные дождевые капли. Внезапно раздался страшный шум, в ушах у Эмили зазвенело, словно кто-то хлопнул в ладоши прямо у нее в голове. Энн заплакала. Бэнни запрыгал вокруг, всматриваясь вдаль.

— Что это было? Гроза? — спросил он и сам же ответил: — Не думаю.

Сара Гаррс взяла их за руки и прижала к себе, так что дети уловили запах ее юбок и чего-то еще, возможно, пота.

— Тише, мисс Энн, ш-ш, ничего страшного не случилось.

— Земля! — завопил Брэнуэлл. — Чувствуете? Земля!

Она вся дрожала — так, будто сидишь на полу из деревянных досок, а мимо кто-то шагает.

— Это конец света, — сказал Брэнуэлл. — Тише, тише!

Но Сара и сама выглядела так, будто вот-вот расплачется. И Эмили — тоже; да, у нее появилось ощущение, будто слезы застыли в том месте горла, где они обычно растут (семена слез), но в то же время она чувствовала, что может рассмеяться, или закричать от радости, или упасть в обморок. И тут какой-то мужчина действительно закричал, но не от радости. Он спускался по тропинке, ведя за собой мула, и кричал, чтобы они возвращались домой, что в Кроухилле прорвало болото и теперь сюда несется мощный поток грязи, который ничто не может остановить. Он снова и снова бил мула, пытаясь заставить животное поскорее спуститься с холма. Сара сказала:

— Бегите! — И они побежали, побежали так, как им обычно запрещали бегать, потому что можно было упасть. Тогда это было неправильно, а теперь верно: со всех ног, прямо под откос, по вереску. Эмили видела церковь и крышу их дома, которые как будто играли в чехарду перед ее глазами. Она бежала, не чувствуя дождя, падавшего быстрыми шлепками на ее лицо, словно на кожу сыпались мокрые листья. Церковь и дом были далеко. Эмили поймала руку Энн и предложила игру, сказав:

— Энн! Давай, кто быстрее добежит до вон того ручья.

Ведь если это конец света, Энн не следует знать, потому что она слишком маленькая. Один раз Эмили оглянулась: на вершине Кроухилла все переменилось, земля двигалась, точно облака, а ей всегда нравилось наблюдать за движением облаков, когда она лежала на жесткой траве и наблюдала за жизнью неба. Но это была земля. Эмили видела, как она, грандиозная и прекрасная, громадной змеей скользит по вершине холма, заставляя ловить ртом воздух и кричать от страха. Ты знаешь, что она вот-вот собьет тебя с ног и лишит жизни, ты не хочешь этого, но часть тебя говорит: «Я хочу остаться, стоять и смотреть, позволить ей добраться до меня». А когда они добежали до безопасного места, которым послужил старый амбар, и Сара затолкала их внутрь и прижала спинами к толстой каменной стене, не забыв поблагодарить Бога, Эмили начала всхлипывать. Она плакала и плакала, хваталась за Бэнни и Энн, целовала их и думала: «Дом — вот все, чего я хочу. Мой дом и безопасность тех, кого я люблю». А потом с ними был папа, он искал их; он все повторял:

— Слава Богу! Слава Богу!

А Эмили пыталась заглушить тоненький голос в голове, который шептал: «Жалко, что это не был конец света, ведь тогда можно было бы увидеть, о, можно было бы увидеть, что дальше».

Минуя огражденную дорогу из Стэнбери по пути в Хоуорт, мистер Эндрю, хирург, замечает впереди легко узнаваемый черный силуэт: низко надвинутая шляпа, шарф до самых ушей, точно бутылка с бурлящей смесью, прочно закупоренная.

— Мистер Бронте, не хотите ли составить мне компанию?

Обзаведясь двуколкой, мистер Эндрю немного стесняется: учитывая расстояния, которые ему приходится преодолевать, навещая пациентов, это весьма полезное приобретение, но… с другой стороны, посмотрите на мистера Бронте, он старше, а всегда пешком. Наверное, наука на шаг впереди: здравый смысл носят колеса, а веру — ноги.

— Спасибо, мистер Эндрю. О, чудесный костюм. Вы, конечно, слышали о вчерашнем бедствии?

— Да-да, прорыв болота. Большая удача, что никого не смыло.

— Мои собственные дети были на пустошах, когда это произошло. Воистину счастливое спасение. — Глубоко посаженные глаза мистера Бронте блестят, он взволнован. — Я только что из Кроухилла, ходил лично осмотреть место происшествия. Оказалось, что я не один. Множество экипажей: народ приехал поглазеть и поудивляться. Но все к лучшему, поэтому будем надеяться, что они воспримут не только представление, но и мораль.

— Да, неприятное происшествие для района. Сегодня утром я видел мистера Тауненда, он опасается, что загрязнение воды остановит его мельницу на неделю. Другие тоже… А тут еще посевы овса…

— Все эти вещи малозначительны, — заявляет мистер Бронте. — Мелочи, если положить их на весы. Знаете, мистер Эндрю, когда мои дети услышали шум и почувствовали дрожание земли, они подумали, что наступает конец света. — Он улыбается, но не насмешливо: нет, это воодушевленная, ликующая улыбка. — Разум ребенка часто наталкивается на истину, которую мы упускаем.

— Боже мой. — Мистер Эндрю крепче сжимает поводья. — Вы тревожите меня, мистер Бронте. Неужели этого события следует ожидать в ближайшем будущем?

Мистер Бронте снова улыбается.

— О, на этот счет, сударь, никто не может быть уверен, поэтому, будучи христианами, мы всегда должны быть готовы. Но вы, конечно, понимаете, о чем речь. Когда Всемогущий говорит с нами, будь то шепот совести или гром землетрясения, нужно внимать каждому слову.

— О, я бы не назвал прорыв болота землетрясением, но…

— Нет? А как бы вы его охарактеризовали?

— Исходя из того, что я слышал и видел, это просто оползень, вызванный сильными дождями, которые переполнили торфяник.

— О нет, мой дорогой сударь! Нет и еще раз нет, я чувствую, что здесь все не так-то просто. Странные атмосферные условия, характерные для того момента — в том числе серовато-синее, насыщенное электричеством небо, — всегда связаны с землетрясениями. Во всяком случае именно об этом я читал. А еще тот факт, что нам показали всю эту страшную мощь и в то же время уберегли от худших последствий, — воистину, разве может Божественное послание предстать яснее? Землетрясение было предупреждением и напоминанием о грядущем великом дне. В следующее воскресенье я буду говорить об этом в своей проповеди. Я возьму текст из девяносто седьмого псалма: «Пред лицом Господа тают горы, как воск».

Мистер Эндрю не знает, что сказать. Умеющий сохранять хладнокровие при отпиливании конечностей у своих пациентов, он испытывает дурноту при мысли об апокалипсисе.

— Несомненно, хороший пример, очень подходящий. Что ж, слава Небесам, что ваши дети остались невредимыми, мистер Бронте. Скажите, как старшие девочки успевают в школе?

— Гм. Ах, очень хорошо: Коуэн-Бридж стал для нас настоящей находкой. Я намерен в ближайшее время отослать к ним Эмили. Потом, когда настанет черед Энн, думаю, мисс Брэнуэлл будет рада вернуться домой в Корнуолл, а в пасторате останемся только я и мой сын, что позволит заметно сэкономить на домашнем хозяйстве и даст мне возможность сосредоточиться на образовании мальчика. — Он качает головой и едва заметно улыбается. — Мистер Эндрю, для служителя Церкви это признание звучит шокирующе, но знаете, после смерти миссис Бронте я всерьез усомнился в намерениях Господних, когда взглянул на путь, что открылся передо мной. А вот теперь этот путь становится ровнее. — Он снова смеется; в его хорошем настроении есть что-то от пугливой лошади, вплоть до вращения блестящих глаз. — А когда сегодня утром передо мной предстала сцена потрясающего разрушения, устрашающий и в то же время добрый, да, добрый голос, казалось, произнес: «Где был ты, когда Я полагал основания земли?»[9]. Урок, мистер Эндрю, великий урок. Думаю, я напишу по этому поводу в «Меркури Лидс».

Хирург слегка морщится при мысли, что его друг выставит себя на посмешище в печати со всеми этими землетрясениями и цитатами из Книги Иова. Но он предпочитает молчать, ибо Патрик Бронте не тот человек, на пути у которого можно становиться; сама мысль о противостоянии, о споре с ним вызывает замешательство, будто намереваешься столкнуться с огромной неизвестной собакой. По этой же причине он не озвучивает своего мнения о Коуэн-Бридже, о котором кое-что слышал от товарища по медицинской профессии, в том числе весьма удручающие вещи. В этом мире, говорит он себе, можно сделать еще столько добра. Лучше думать об этом.

— Я так понимаю, скоро приедет еще одна Бронте, — обращается мисс Лорд к мисс Эндрюс; собеседницы наблюдают за утренней зарядкой в саду. Что ж, можно называть это зарядкой. За исключением нескольких крепких шумных девиц, ученицы группками по две и по три вяло бродят и слоняются из стороны в сторону, как заточенные в четырех стенах духи в передниках. Мисс Лорд, глядя на злой профиль мисс Эндрюс, запускает ядовитую шпильку:

— А ведь мисс Эванс права, говоря, что это умное семейство.

— Не сомневаюсь.

— И не удивлюсь, если самая умная среди них Мария. Мисс Эванс видела, как та помогает одной из старшеклассниц с уроками французского. Незаурядные способности, отметила мисс Эванс.

— Мисс Эванс не приходится с утра до ночи выносить нерадивость и дерзость этой девочки, — огрызается мисс Эндрюс. — К тому же Мария Бронте относится к категории мечтательных девочек. Такие девочки витают в облаках и прикрываются своей мечтательностью, а потому им все сходит с рук. Но меня этим не проймешь.

Мисс Лорд хотелось бы набраться храбрости, чтобы вонзить шпильку еще немного глубже и спросить: «А вы разве никогда не витали в облаках? Никогда не мечтали о будущем, отличном от нашей жизни — от этих долгих, унылых часов работы за гроши в захолустье?» Глядя на мисс Эндрюс, мисс Лорд хочется захлопнуть веки: ей слышится писк котят, которых топят в ведре. С другой стороны, она отчасти понимает коллегу, ибо что-то в этих девочках, особенно в мечтательных, вызывает раздражение. Возможно, дело в том, что они обречены на ту же долю, что выпала тебе самой, но этого не видно: их глаза светятся, а на губах играют скрытые улыбки, будто им известна какая-то возможность спасения, которую тебе в свое время отыскать не удалось.

«Куинни привела шестерых котят, — думает мисс Лорд, — а мне не позволили оставить даже одного». Она протягивает руку, чтобы шлепнуть по уху одну из младших учениц, взгляд которой она просто не может вынести.

Завтра: папа привозит Эмили.

— Мисс Эванс не говорила этого, но я уверена, что папа снова останется на ночь, а потому нас, наверное, пригласят поужинать вместе с ним, — шепчет Мария, пока сестры жмутся друг к другу. Наступил ноябрь, и в неотапливаемом дортуаре проще говорить, потому что все жмутся друг к другу — сбиваются в стайки по две и по три на кроватях, — чтобы согреться, пока не погасят свечи и не наступит время разделяться. Но Мария, Элизабет и Шарлотта, обнимая друг друга и переплетая руки и мраморные ноги, все-таки переговариваются торопливым шепотом. Не угадаешь, когда одна из старших девочек, выискивающих секреты, может прервать тебя на полуслове или, что хуже всего, может появиться Джейн Мурхэд, краснеющая и хихикающая. Она станет высовывать средний палец из-под подстреленной ночной сорочки и бормотать: «Посмотрите на моего червячка, посмотрите на моего червячка. Потрогайте, ну же, потрогайте моего червячка…» Она говорила, что это ее брат; она бормотала и бормотала, пока не начинала плакать от смеха или просто рыдать.

— Чудесно будет снова увидеть Эмили, — сказала Элизабет, добавив (у нее развилось арестантское чувство юмора): — Даже здесь. Эмили, милая, иди ко мне. Или, еще лучше, беги прочь со всех ног.

Мария покачала головой, в ее улыбке сквозила горечь.

— Знаю, знаю, но мы не должны так думать, даже в шутку. Эмили почувствует это и расстроится. А с ней папа. — Шарлотта беспокойно заерзала, болтая ногами. Мария заглянула сестре в глаза: — Шарлотта, я уже объясняла, почему мы не можем рассказывать ему всего этого. Да, иногда приходится тяжело, но так надо, чтобы помочь папе, ведь у него мало денег, а нужно думать о стольких важных вещах…

Что заставило Шарлотту сказать это? Беспомощное ощущение того, что их одну за другой сбрасывают за край, как те чайные чашки, что посыпались на пол, когда начинающая ходить Энн упала и потащила за собой скатерть. И вероятно, понимание того, что Мария права; а еще, наверное, жгучая боль от собственной приниженности, сознание своей слабости, эгоистичности, бунтарства. Шарлотта выпалила:

— Тебе легко говорить, тебе нравится, когда тебя наказывают и притесняют, потому что тогда можно выставить напоказ, как мужественно ты все переносишь, а это ставит тебя выше остальных.

Тишина нависла над потрясенными сестрами, а потом обрушилась на Шарлотту, как балка. Она разрыдалась. Неужели она действительно так думает о Марии? Если нет, то откуда взялись эти слова? От дьявола, точно от дьявола.

Мария обняла ее.

— Ну, не знаю насчет притеснений, однако ты права. Мне действительно нравится выставлять напоказ, как я переношу порку. Но ведь так всегда, когда что-то хорошо получается, правда? У меня хорошо получается переносить порку. Шарлотта, милая, не плачь. И я знаю, что ты согласна молчать. Когда завтра приедет папа, мы не станем рассказывать ему об этих вещах, не станем его волновать. Так ведь?

Шарлотта, уткнувшись носом в шею Марии, помотала головой. Назвать сестру богиней было бы язычеством, но в тот момент она могла сравнить Марию только с божеством: ее оклеветали, оскорбили, а она простила. Такому существу можно без оглядки вручить и свою любовь, и свою веру. Но стать похожей — невозможно, абсолютно невозможно.

На следующий день, папа:

— Они — заслуга школы и лично ваша, мисс Эванс. Честное слово, девочки уже выглядят значительно старше.

Должно было стать лучше; после приезда Эмили должно было стать лучше. В конце концов, теперь они почти как дома. Еще один человек, которого она любит, оказался рядом. Появление Эмили вернуло Шарлотту в середину (что-то вроде того, почти — она даже представила математическое негодование Брэнуэлла). Это означало, что теперь она уже не самая младшая и маленькая ростом в школе. Все это было хорошо. Но Шарлотта не почувствовала никакого облегчения.

Она говорила себе: «Это потому, что мне жалко Эмили. Я печалюсь, ведь бедняжке Эмили тоже пришлось оказаться в этом мрачном месте, вместо того чтобы остаться дома…» Однако Шарлотта обнаружила, что человеческое, по крайней мере, ее сердце так не рассуждает, оно позорно ворчит: «Если приходится страдать мне, то почему не тебе?» Нет, не жалость. А вот зависть она точно испытывала.

Эмили, малышка школы, прекрасно соответствовала этой роли. При взгляде на нее голоса смягчались, а брови сочувственно поднимались, чем никогда не баловали Шарлотту. Верная комбинация милого личика и маленького роста — тогда как до слуха Шарлотты в ее первый день в классной комнате доносилось: «Боже мой, прямо маленький гоблин». Итак, Эмили прижилась, окруженная заботой и лаской. Конечно, она пролила свою долю слез в первые несколько дней (характерный для Коуэн-Бриджа звук: каждое здание отличается каким-то шумом — свистом ветра в дымовой трубе, хрустом и скрипом половиц, а из балок и прорезей Коуэн-Бриджа сочились тихие всхлипывания и стоны). Но когда глаза высохли, она широко распахнула их, готовая к новому опыту, готовая к тому, чтобы одна из старших девочек посадила ее к себе на колени и покачала.

Кроме того, думала Шарлотта, у Эмили явно нет истинного представления о времени — о неделях и месяцах, которые им придется здесь провести. Для нее существовало только сегодня и завтра. Не прожив еще девяти лет, Шарлотта завидовала невинности сестры.

Впрочем, с Эмили ни в чем нельзя быть уверенной. Она могла насвистывать под нос песенку или играть с прядями собственных волос и вдруг выдать что-то совершенно неожиданное. Например, сказать:

— Ах, они такие глупые.

— Кто?

— Старшие девочки. Носятся со мной.

— Ты, похоже, не против, — отозвалась Шарлотта, чувствуя во рту металлический вкус зависти.

Эмили посмотрела на нее искоса, будто прислушиваясь.

— Да, вот кто я. Всего лишь кукла. Я перестану им нравиться, когда вырасту.

— Необязательно, — возразила Шарлотта, прикусив губу.

Эмили с улыбкой покачала головой.

— О нет, так и будет. Я точно знаю.

Очень скоро, Эмили собственными глазами увидела травлю Марии. Трудно сказать, что она думала, когда розги свистели и удары обрушивались на ее сестру. При столкновении с чем-то неприятным у нее была привычка пропускать это в себя, а потом фокусировать взгляд на чем-то совсем другом — предмете или просто точке на голой стене — и не отводить его до тех пор, пока лоб ее не прояснялся. Иногда она даже улыбалась чистой радостной улыбкой малыша, которому показали его отражение.

На собственную долю Эмили не жаловалась. Убогая кухня приводила ее в уныние, но она всегда очень мало ела. Что до холода, то она переносила его лучше остальных. С наступлением зимы холод окончательно завладел школой: еда, нрав мисс Эндрюс, нудное заучивание библейских текстов — все это могло выйти лишь на второй план. Коуэн-Бридж, отгороженный от мира безжалостными холмами, притягивал к себе зиму, запасаясь ветрами и складируя снег. Холодно было постоянно, но воскресенье становилось ледяным фестивалем, именинами окоченения, потому что по воскресеньям девочкам надлежало посещать церковь.

Им предстояло две мили пешего хода по полям в Танстолл — именно там находилась собственная церковь преподобного Кэруса Уилсона. Проводить богослужение мог и не он; часто, особенно в плохую погоду, его заменял младший приходской священник. Итак, каждое воскресное утро девочки шли — тащились, хлюпали грязью, поскальзывались, ступая по скрипящему снегу, — в церковь преподобного Уилсона. Они склоняли головы перед встречным ветром и учились поворачиваться, чтобы распределить боль, дать обожженному холодом уху небольшую передышку, подставить щеку, которая меньше задеревенела. А когда добирались до места, весь день замыкался на церкви: девочек ждала утренняя и дневная служба, а возвращаться в перерыве в школу было слишком далеко, поэтому приходилось оставаться, есть принесенные с собой хлеб и сыр, устроившись в маленькой заплесневелой комнатке за папертью, похожей на перевернутую крипту[10]. Жесткая, промокшая, потрескавшаяся кожа туфель боролась с жесткой, промокшей, потрескавшейся кожей ступней до тех пор, пока между ними не переставала ощущаться разница.

А стоило снова переступить порог Коуэн-Бриджа, как вся толпа опрометью бросалась к камину в классной комнате. Младших оттесняли, даже всеобщую любимицу Эмили. Спустя какое-то время одна из старшеклассниц могла сжалиться и втащить тебя в тесный круг, где кашляли, чихали, где клубился влажный пар и можно было почувствовать чудесный, почти страшный жар на лице; казалось, ты таешь, словно воск свечи.

Все, конечно, постоянно кашляли и чихали, кто больше, кто меньше. «У нас один насморк на всех», — однажды вечером в дортуаре сказала Элизабет, в кои-то веки заставив Марию разразиться долгим беспомощным смехом. Смех этот закончился приступом кашля, грудным мужским кашлем, который, осознала вдруг Шарлотта, в последнее время будил ее по ночам. Элизабет молча смотрела, потом взяла Марию за руку.

— Завтра, — произнесла она, — я все-таки расскажу мисс Эванс.

— Говяжий бульон.

Преподобный Кэрус Уилсон, тщательно изучавший учетную книгу, вдруг поднимает голову и обращается с этими словами к мисс Эванс.

— Сэр?..

— Просматривая записи по кухне, сударыня, я обнаружил распоряжение о говяжьем бульоне. Думаю, этому продукту не место в повседневном рационе девочек. Такая диета весьма расточительна.

— Нет, сэр, доктор прописал его для Марии Бронте. Она, если помните, серьезно заболела: боль в горле и постоянный кашель. Доктор Паско посоветовал общеукрепляющий уход.

— Ах…

Лицо мистера Уилсона делается неподвижным, как у статуи. Доктор, которого вызывают к заболевшим ученицам Коуэн-Бриджа, вполне естественно, был выбран из числа знакомых мистера Уилсона — на самом деле это шурин преподобного, что отражается на его гонорарах. Тем не менее мисс Эванс подозревает о существовании некой напряженности в их отношениях. Доктор Паско склонен выражать недовольство бытовыми условиями в школе, даже иногда ворчать себе под нос: «Неудивительно, неудивительно…» Каменный истукан пошевелился.

— Наступило ли улучшение?

— Нет, сэр. На самом деле я хотела…

— Ага! Меня это не удивляет. Чересчур жирный.

— Мистер Уилсон, я как раз хотела обсудить с вами этот вопрос. Мария Бронте. Ее здоровье продолжает внушать серьезные опасения. Доктор снова осматривал ее вчера…

— Надеюсь, он не рекомендовал продолжать лечение говяжьим бульоном?

Нижняя часть массивного лица мистера Уилсона как будто снялась с петель, что убедило мисс Эванс в юмористической природе последнего замечания.

— Он намеревается испробовать вытяжные пластыри. Его беспокоит вероятность чахоточного состояния. Вот почему мне кажется, что, возможно, следует написать отцу Марии и сообщить о состоянии ее здоровья.

— Гм. Это диагноз доктора Паско или только его предположения? Вы же понимаете, о чем я. Пока девочки находятся здесь, мы для них in loco parentis[11]. Если эта девочка больна, даже очень больна, еще раз покажите ее доктору и позаботьтесь о ней, как если бы она была дома. Мы не можем вызывать родителей каждый раз, когда кто-то чихнет. Помните, этих девочек надлежит готовить к жизни, послушной долгу. Мы причиняем дочерям бедных священников огромный вред, если позволяем им воображать себя принцессами.

— Хорошо, мистер Уилсон.

Нельзя сказать, что мисс Эванс подавляет вздох: все они душатся еще в зародыше, и сейчас она, наверное, просто не сумеет свободно выпустить воздух из легких. Ей не нужно рассказывать о жизни, послушной долгу. Она родом как раз из такого мира. Был когда-то некий мистер Смит, который работал у адвоката, прост и неказист лицом. Он мог бы жениться на ней, но по различным причинам не сложилось. А теперь, будто легкое сотрясение мозга, на нее обрушивается мысль, что она готова хоть завтра выйти за мистера Смита или мистера Джонса — любого, кто сделает ей предложение.

— Где он? — спросила Элизабет, когда они собрались у кровати Марии, чтобы побыть рядом, пока не погасят свечи. Незадолго до этого доктор поставил ей на бок вытяжной пластырь, чтобы стянуть лихорадочные соки к поверхности. — Ох. Тебе больно?

— Нет, милая, по-моему, очень изящный пластырь — как думаешь? На самом деле это не так страшно, как кажется со стороны. Я действительно чувствую, будто он немного снимает жар.

Элизабет положила руку на лоб Марии.

— Да, немного. Ты по-прежнему бледная.

— Это от кровопускания, — подключилась к разговору Шарлотта. — Помнишь, когда ты болела коклюшем, мистер Эндрю делал тебе кровопускание, а Бэнни сказал, что ты похожа на сливочный сыр?

Так они и держались с тех самых пор, как Мария начала болеть. Не игнорировали, напротив, вполне свободно об этом болтали. Избегать старались только таких моментов, как вчера, когда Эмили схватила Марию за запястье, чтобы показать ей что-то в саду, и вдруг, глядя на собственные сжатые пальцы, удивленно произнесла: «Смотри, ты стала меньше меня».

— Доктор не говорил, чтобы написали домой? — спросила Элизабет.

— Нет, нет. Он никогда о таких вещах не говорит. Только: «Покажи язык, покашляй», ведь это не его дело.

Мария, поморщившись, переместилась на кровати так, чтобы опираться спиной о подушки.

Не его дело… Но и делом сестер оно стать не могло, потому что за семестр разрешалось посылать только одно письмо домой, и они уже давно использовали это право. Дело за мисс Эванс, но над ней, как всем известно, нависала тень мистера Уилсона.

— Что ж, я продолжу донимать ее этим, как только представится удобный случай, — сказала Элизабет.

Мария покачала головой.

— Это только потревожит папу.

— Знаешь, — Элизабет с улыбкой поцеловала сестру, — иногда может оказаться правильным потревожить папу.

Когда на следующее утро слуга зажег лучину и ударил в колокол, Шарлотта, одеваясь, увидела, что Марию снова лихорадит. Она медленно выпутывалась из силков сна и сновидений и, качая мокрой от пота головой, вскрикивала: «Мама! Мама!»

Эмили, сама еще полусонная, побрела по холодному полу и, опершись о подушку Марии, пробормотала:

— Но ведь мама — это ты.

Элизабет отогнала младшую сестру, потом помогла Марии сесть.

— Тяжелая ночь?

— Не из легких. Возможно, это просто жар выходит наружу, и как только он выйдет… не знаю… — Мария отбросила одеяло, потянулась за чулками. Ее худые ноги свесились с края кровати, бессильные и окоченевшие. Она посмотрела на них.

— Кажется, я не смогу встать. Что мне делать?

Одна из больших девочек плелась мимо, расчесывая тяжелую наэлектризованную тучу волос. Она остановилась и посмотрела на Марию.

— Боже мой, ей нужно оставаться в кровати. Скажите мисс Эванс. Или, если хотите, я скажу, когда пойдем вниз. Не станут же они…

В этот самый момент мисс Эндрюс, спальня которой находилась сразу за дортуаром, ворвалась в комнату, брюзжа, чтобы девочки поторапливались, не шумели, шевелились и так далее. На самом деле — Шарлотта почти могла в этом поклясться — мисс Эндрюс входила в дортуар с уже наполовину произнесенным упреком на губах. Сочетание аккуратно прилизанной внешности и пчелиной оживленности наводило на мысль, что учительница вообще не ложилась в кровать, просто пришла к себе в комнату прошлой ночью и застряла на месте, как механическая кукушка в часах.

Сейчас она снова была живой и свирепой. Тем временем в дортуаре с кроватей встали все, кроме Марии. Шарлотта смотрела на то, что происходило дальше, как когда-то смотрела на кошку, охотившуюся за птицей: внезапный взрыв посреди тишины, жуткая вспышка, молниеносная скорость которой поначалу может вызвать только восхищение, но потом осознаешь, что произошло, и видишь печально раскрытый веер перьев в челюстях.

— Поднимайся. Поднимайся, ты, ленивая, грязная девка!

Подобные реплики для мисс Эндрюс были обычным делом; однако на этот раз точку в предложении она поставила, схватив Марию за руку и грубо сдернув ее с кровати, да так, что девочка описала в воздухе полукруг и со стуком, через костлявый кувырок, приземлилась на задранную ночную сорочку посреди пола.

— Одевайся.

Послышался ропот, даже нечто большее: Мария схватилась за бок — судя по всему, порвался вытяжной пластырь; девочки стояли полукругом и возмущались. Мисс Эндрюс, обычно готовая к противостоянию, выскользнула из дортуара. Шарлотте, бросившейся к Марии, казалось, что ее подталкивают, давят под коленки стулом. Этим стулом было негодование, гнев. Элизабет уже была там.

— Думаю, мне все-таки лучше встать, — говорила Мария. — Нет, не надо, не поднимайте шума, уже все. Смотрите, я могу стоять, могу ходить, со мной все будет в порядке. Шарлотта, не плачь.

— Но что же нам делать? — не успокаивалась Шарлотта.

Мария и Элизабет (она была в середине) печально посмотрели на нее.

— Тут ничего не поделаешь, — сказала Мария, положив Шарлотте руку на плечо. Ее пальцы не были нежными: они сжимали кожу, как прищепки для белья. — Стоит об этом помнить, Шарлотта. А теперь иди, торопись, не то опоздаешь на молитвы.

Шарлотта не опоздала, а вот для Марии — после долгого мучительного одевания и умывания — это стало неизбежностью. Мисс Эндрюс, устремив взгляд куда-то прямо над головой Марии, протянула значок опоздания.

Вдобавок ко всему это был один из дней мистера Уилсона. Он материализовался во время урока грамматики. На Джейн Мурхэд тоже был карательный значок: она стащила ломтик хлеба, поэтому Шарлотта надеялась, что Марию могут не заметить.

О нет.

— Мария Бронте. На вас снова значок. Это у вас младшая сестра, не так ли? Боже мой! Покажите ее.

Преподобный Кэрус Уилсон торжественно переместился по комнате к Шарлотте. Девочка подняла взгляд на остановившуюся перед ней фигуру и услышала свист и хрипы мощного дыхания. Груз его тела заслонил лучи зимнего солнца, проникавшие в комнату через окно, загородил от нее Марию.

— Итак, что говорят сестре, которая не смогла показать хороший пример, причем не один раз, а дважды? Разве не печально снова видеть на ней значок? Ведь это почти то же самое, что не заботиться, не любить тебя, как должно сестре!

И Шарлотта во второй раз не смогла ему ответить. Она не могла выразить словами эмоции, молотившие ее изнутри, не могла даже заявить об их существовании словом или взглядом. Она лишь трепетала в его тени, беспомощно, будто он собирался пойти прямо на нее и затоптать огромными ступнями.

Однако он не мог, обнаружила Шарлотта, остановить ее мысли. И она подумала: «Наступит день, и я тебе отвечу». Она понятия не имела, как и когда. Просто было ощущение, что, если она не сумеет этого сделать, жизнь сплошь неправильная. И многое в жизни уже начинало казаться неправильным. Краем глаза она по-прежнему видела тьму, новую, сильную.

Наконец мисс Эванс пришла в дортуар, чтобы сообщить им о своем решении.

— Мария, я писала твоему отцу и получила ответ. Завтра он приедет за тобой. Доктор согласен — мы все согласны, — что дом для тебя сейчас лучшее место. Уверена, сестры помогут тебе собраться.

Странно было видеть, как Мария плачет. От этого Шарлотте тоже захотелось плакать, хотя она понимала, что нужно радоваться возвращению Марии домой. Но упрямый внутренний голосок предательски произнес: «Только Мария?»

— У меня такое чувство, будто я вас бросаю, — сказала Мария следующим утром.

— Глупости, — ответила Элизабет. — Ты уходишь, оставляя нас наслаждаться прелестями Коуэн-Бриджа. Мы будем думать о тебе. Всякий раз, когда кто-то из нас найдет в овсянке хрящ, мы обязательно вспомним о тебе.

Она бережно помогла Марии обуться.

Папа остановился на ночь в соседнем городке Киркби-Лонсдэйл и в школе появился вскоре после завтрака. Шарлотта внимательно наблюдала за его лицом, когда он только увидел Марию. Трудно было что-то на нем прочитать. Но речь папы стала еще более витиеватой и пространной, как бывало, когда он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Дорогая, до меня дошли весьма тревожные новости о твоем здоровье, и твоя тетя Брэнуэлл, как ты, конечно, понимаешь, обеспокоена не меньше моего. Она глубоко убеждена, что необходимого тебе восстановления энергии лучше всего добиться дома, под нашим присмотром. Мисс Эванс, поймите меня правильно, это вовсе не упрек заботам, которые ей оказывали здесь и которые, я уверен, были самыми добросовестными. И я рад видеть, мои милые, что вы процветаете. Надеюсь, вы были утешением для сестры в час ее недуга; если хотите и впредь радовать ее, нет лучшего пути, чем оставаться усердными, прилежными школьницами, о чем Марии будет очень приятно думать, набираясь сил дома…

Итак, вперед к внешним воротам и ожидающей двуколке. Мария хранила молчание и в последние мгновения смогла лишь обозначить поцелуи на щеках каждой из сестер.

— Ну все, скоро увидимся, — слабым голосом произнесла она.

При этом она поморщилась, будто разочарованная собственной глупостью. На миг показалось, что Мария сердится на себя не меньше, чем на нее злилась мисс Эндрюс. Потом папа поднял ее на руки, чтобы усадить в двуколку. Когда собираешься поднять кувшин или чайник, думая, что он полный, а тот оказывается пустым, руки устремляются вверх с неожиданной легкостью. Так получилось и с Марией, когда папа поднял ее, — она взмыла вверх, начертив скудный узор из палочек-рук и палочек-ног в голом, едком февральском небе. Изумленные взгляды Марии и папы встретились, а потом они тихо и коротко засмеялись, как обычно смеются взрослые, спеша позабыть о чем-то неприятном.

Шарлотта сказала:

— Надеюсь, мисс Эндрюс не переключится теперь на тебя. Теперь, когда Марии здесь нет.

Проходила зарядка, и девочки слонялись взад-вперед по веранде, дрожа и кутая руки в передники.

— Сомневаюсь, — ответила Элизабет. — Я не такая умная, как она. Совсем не такая… Вот почему меня не учат всем этим изысканным вещам — рисованию, музыке и другому. Без этих знаний не обойтись, если хочешь работать гувернанткой.

— А меня учат изысканным вещам? — поинтересовалась Эмили. Она произнесла это прилагательное таким тоном, будто щедро брызнула водой.

— Да, Эм, учат. Я, наверное, буду ухаживать за папой и домом, когда вырасту.

— О, когда же это будет и буду ли я там вместе с тобой? — выкрикнула Эмили. Казалось, в каждом ее слове пульсировала неизбывная тоска по дому.

— Не знаю. Ну да, если захочешь. Это будет через несколько лет.

— А это долго? Где это?

— Не где, а когда, Эмили, — поправила Шарлотта.

— Покажи мне это когда. Покажи мне картину, — огрызнулась Эмили.

Элизабет прижала обеих поближе к себе.

— Что ж, вспомни, как мы ходим в церковь по воскресеньям. По дороге встречается перелаз, по которому мы карабкаемся, а потом начинается спуск, и с этого места можно разглядеть колокольню церкви. Вот где наше когда. На приличном расстоянии, но не так уж далеко.

Очень мало — всего несколько шагов — успевают они пройти по этой дороге времени, когда проносится известие.

Весна в Коуэн-Бридже: в ней столько первозданного, что любой странствующий поэт (путешествующий, скажем, по кендальской дороге к надежному вдохновению Озерного края[12]) ничего бы не потерял, если бы сделал тут остановку и подобрал кое-какой материал для своего творчества. Овцы, взбирающиеся по цветущим горным склонам, журчащий хрусталь ручьев, зеленая греза долины внизу: разворачивай пентаметр[13]. Пропусти, быть может, только четырехугольное здание, что сразу за мостом, или посвяти лишь одну строчку его суровым стенам, защите от ветров, свирепых и буйных.

Потому что внутри школы весна проявляется не столь живописно: пристанище влажного тепла и доверху заполненных ночных горшков, а также губительного невысокого жара. Мисс Эндрюс тщетно жужжит, кидается и распекает, а девочки подпирают тяжелые головы руками и облизывают потрескавшиеся губы, пытаясь вспомнить королевства Англо-саксонской гептархии[14] или хотя бы собственные имена. Преподобный Кэрус Уилсон приезжает, наблюдает и снова удаляется — в замешательстве. Он не может отделаться от мысли, что корень зла кроется в неком моральном аспекте; его разум парит над казнями библейскими, он стремится устроить девочкам перекрестный допрос духовного содержания. Однако необходимо помнить о юных Уилсонах и остерегаться инфекции. Кроме того, хотя и скрепя сердце, нужно принять во внимание совет шурина, доктора, который откровенно заявил, что питание в школе не годится даже свиньям, что эпидемия тифа зреет под ее крышей и что в данный момент следует больше беспокоиться о телах, нежели о душах воспитанниц.

Сестрам Бронте повезло. Шарлотту и Эмили инфекция вообще не затронула, Элизабет выглядит чахлой и вялой, но, возможно, это последствия грудной простуды, которую она подхватила вскоре после отъезда Марии. Они могут воспользоваться особым разрешением — доктор Паско настаивает на необходимости много дышать свежим воздухом для тех девочек, организм которых еще сопротивляется болезни, и целыми днями бродить по заливным лугам, хотя Элизабет устает гораздо быстрее младших сестер. Они возвращаются с одной из таких прогулок, когда мисс Эванс, с письмом в руках, замечает их из окна своей гостиной и вздыхает, а затем звонит в колокольчик, призывая служанку.

«С великим терпением и силой духа, — фразы из письма, которое прочла им вслух мисс Эванс, снова и снова появлялись в мыслях Шарлотты, — с яснейшей верой в милость своего Творца… тихо и безмятежно покинула эту жизнь… небесный свет озарял ее лицо… все, кто ее видел…»

Но что-то постоянно затирало их; образы из речей и литературных опусов преподобного Кэруса Уилсона спешно заклеивали их собой, точно аляповатыми афишами. «Плохая девочка… Господь поразил ее смертью… она покинула этот мир, погрязшая во грехе». Шарлотта яростно их сдирала. «Посмотрите на это негодное дитя… она боится умереть, ибо знает, что может отправиться в ад… Как печально думать об этом!»

— Папа не стал бы лгать, правда? — вскричала Шарлотта. — Даже ради нашего успокоения. — Из уважения к горю сестер мисс Эванс распорядилась перенести их ужин к себе в гостиную и, помолившись вместе с девочками, оставила их одних. — То, что написал папа, должно быть правдой. Про Марию…

— Правда в том, что она мертва, — сказала Элизабет. — По-моему, этого достаточно. — Она раскрошила пальцами хлеб, рассыпав его по полу. Потом подняла тяжелый, пустой взгляд. — Прости, Шарлотта. Я не могу облегчить твое горе.

Той ночью Эмили снова и снова вскакивала на постели от преследовавшего ее кошмара. Она хваталась за Шарлотту, тянула ее к себе.

— Не подходи к краю, — стонала она. — Отойди от края, упадешь.

Наконец в темноте раздался обозленный голос кого-то из старших девочек:

— Скажи этой тупой сучке, чтобы она замолкла. Я хочу спать. Мне плохо.

Другой голос:

— Тише, ты что, не слышала? Ее сестра умерла от чахотки.

Пауза, потом стон:

— Ей повезло.

Марию похоронили двенадцатого мая в склепе хоуортской церкви. В Коуэн-Бридже Элизабет, Шарлотта и Эмили стояли, взявшись за руки, возле ворот, где они в последний раз видели сестру: ничего другого они придумать не смогли. Шарлотта смотрела в небо, вспоминая взмывшую вверх фигурку. Когда она решила закрыть глаза, собственные веки показались ей ржавыми решетками. Элизабет сказала правду: она не могла облегчить ее страданий. Элизабет начала бормотать молитву, потом раздумала. В Коуэн-Бридже молитвы ломаного гроша не стоили: обесцененный товар.

Внезапно лицо Эмили просияло.

— Я знаю: давайте соберем цветов.

— Для чего? — спросила Шарлотта.

— Для Марии, конечно.

«Все-таки она до конца не понимает», — подумала Шарлотта. Но Элизабет на миг стряхнула равнодушное оцепенение, даже попыталась улыбнуться и сказала:

— Думаю, это прекрасная идея.

Эмили сжала ее руку.

— Тогда пойдем.

— Нет, нет. Вы с Шарлоттой идите. — Рука Элизабет выскользнула из ладони сестры. — А я пока немножко отдохну.

В течение следующих двух недель Элизабет много отдыхала, однако усталость ни на каплю не уменьшалась.

По крайней мере, ей не было одиноко в дортуаре. Добрая половина девочек слегла с жаром. Когда в конце мая пришел доктор Паско, он шагал взад-вперед с резкой бодростью: что же, что же, так не пойдет. Но позже кто-то слышал, как в комнатах мисс Эванс говорили на повышенных тонах. А следующим утром доктор Паско стоял, сложив на груди руки, рядом с мисс Эванс, когда та перед молитвами обращалась ко всей школе с особым объявлением:

— Девочки, поскольку в школе так много заболевших детей, мы решили, — посоветовавшись с мистером Уилсоном, — что тех из вас, кто достаточно хорошо себя чувствует, необходимо перевести в более здоровую атмосферу. У мистера Уилсона есть дом на берегу залива Моркам, и он великодушно согласился, чтобы вы разместились там, пока не прекратится действие инфекции. Доктор осмотрит вас и решит, кому ехать, а кому оставаться. Я велю перенести ваши чемоданы наверх до обеда. Нельзя терять времени.

Море! Предательская радость затрепетала сквозь тени скорби о Марии и тревоги за Элизабет, и отступать она не желала. Ах, только бы ей разрешили поехать к морю… Доктор Паско быстро переходил от одной воспитанницы к другой, пробуя лбы, приподнимая веки, заглядывая в горла. «Ты едешь…» — Эмили. «Ты едешь…» — Шарлотте. Она впустила в себя радость. Может быть, это благо, в котором они нуждаются: в конце концов, жизнь ведь не должна состоять сплошь из одних лишений и горестей. Возможно, морской воздух окажется именно тем, что способно вернуть Элизабет силы, особенно вдали от всех тех воспоминаний, что преследовали их в школе. Элизабет, конечно, разрешат поехать: у нее не такая высокая температура, как у некоторых девочек, просто она немного вялая и кашляет…

С Элизабет доктор Паско задержался дольше, чем со всеми остальными.

— Что ж, — сказала она, когда Шарлотта и Эмили подошли к ней, — да, я еду, но не к морю. Я еду домой… — Голос Элизабет дрогнул, всего на мгновение, как упущенная, но тут же подхваченная нить, крепко сжатая теперь в руке. — Я еду домой сегодня же, как Мария. Доктор говорит, что так будет лучше. А сейчас мне нужно идти собираться.

Никаких писем папе: нет времени, мелькнуло в голове Шарлотты, потому что полшколы готовится уезжать. Или просто не осталось времени? Жена сапожника довезет Элизабет в дилижансе до Китли. Нельзя терять ни минуты. И снова сестры у ворот. Ветерок развевал волосы Элизабет, не стриженные за время болезни, по носу и губам; волосинки прилипали к коже, словно клейкая паутина, однако Элизабет даже не пыталась убрать их с лица. «Еду домой, как Мария…» Шарлотта не знала, что сказать. Если попытаться что-то сказать, думала она, наружу вырвутся только стенания, хрипы и несвязные звуки. Элизабет не поцеловала ни ее, ни Эмили. «Я еду, но не к морю…» Жена сапожника, печально, по-матерински добрая, сказала, чтобы они поторопились. Снова колеса двуколки загремели и скрылись из виду. Эмили вперила убийственно сосредоточенный взгляд в пятно мха на воротном столбе. Шарлотта взяла сестру за руку, повлекла внутрь школы. Нужно складывать вещи. Ей чудились прорези и дыры, струи холодного воздуха, где их не должно было быть.

В конце концов моря она так и не увидела. Дилижанс доставил первую группу девочек, в которую входили Шарлотта и Эмили, к заливу Моркам уже в сгустившихся сумерках. Когда добрались до летнего дома мистера Уилсона, некоторым из воспитанниц хватило энергии весело носиться по спальням, распахивать настежь окна, чтобы почувствовать запах моря и увидеть волны, накатывающиеся на берег. Шарлотта занялась тем, что распаковывала свои ночные сорочки и одежду Эмили. «Да, я еду, но не к морю. Скоро увидимся. Доктор говорит, так будет лучше… Я не могу этого облегчить…» И еще: «Посмотрите на это негодное дитя…» Шарлотте хотелось одного — спрятать голову в сон. Когда спишь, видишь сны, а во сне можно снова увидеть Марию — так ярко, что на этот раз, возможно, она будет настоящей, к ней можно будет прикоснуться. Море было просто образом.

Следующий день был посвящен разбору чемоданов и налаживанию быта, согреваемому смутным обещанием, что позже, когда дела будут окончены, они, возможно, прогуляются к морю… А потом все резко и навсегда прекратил громкий, настойчивый стук в парадную дверь.

— Папа.

Эмили первой узнала его голос и бросилась в прихожую. В Коуэн-Бридже никто не отважился бы на подобное, но, быть может, они уже знали, что для них Коуэн-Бридж закончился. Шарлотта побежала вслед за сестрой.

В холле она увидела папу, который стоял на коленях и обнимал Эмили. Шарлотта на мгновение замерла от потрясения. Она еще никогда не видела папу на коленях: казалось, это было окончательным подтверждением, что мир безвозвратно перевернулся с ног на голову. Потом папа снова раскрыл объятия, подзывая к себе Шарлотту. Испытывая благоговейный трепет, Шарлотта неуверенно пошла вперед. Лицо папы, белый клин на фоне каштановых локонов Эмили, поразило ее. Он выглядел изнуренным, встревоженным, доведенным до отчаяния, а еще каким-то разъяренным. Но его гнев не был направлен на кого-то или на что-то: с ними он говорил ласково, с мисс Эванс, кружащей неподалеку, — с обычной учтивостью. Причина была где-то внутри.

— Доктор принял решение немедленно отправить Элизабет домой, — говорила мисс Эванс. — Поэтому не было возможности заранее сообщить вам об этом. Как у нее дела, мистер Бронте? Боюсь, дорога могла утомить девочку…

— Она очень слаба, сударыня. Но дом, конечно, для нее лучшее место и, думаю, для всех моих девочек, учитывая сложившиеся обстоятельства. Переезд к морю — чудесная идея, но… — Он неловко поднялся на ноги. — Пожалуйста, будьте любезны распорядиться, чтобы вещи Шарлотты и Эмили упаковали немедленно, мы уезжаем домой.

Еще немного детских историй.

Мария Бронте покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в недобром здравии 14 февраля 1825 года и умерла дома 6 мая.

Проснувшись следующим утром, первым утром после возвращения в хоуортский пасторат, Шарлотта удивленно посмотрела на Эмили, крепко спящую рядом, прислушалась к раскатам гулкого кашля, раздававшимся где-то рядом, и подумала: «Я в Коуэн-Бридже, и это кашляет Мария». Когда пришло осознание истины, та оказалась настолько бурлескной смесью добра и зла, что Шарлотте оставалось лишь спрятаться под одеяло от ее жуткого ослепительного блеска. Хотя звук кашля это заглушило.

Мэри-Элеонора Лоутер покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в недобром здравии 27 января 1825 года и не вернулась.

— Нет, нет, — рассеянно сказал папа, — в Коуэн-Бридж вы не вернетесь.

Шарлотта стиснула руку Эмили.

— Спасибо, папа.

Он бросил взгляд на тетушку. Она была в трауре: хотя, как ни странно, это почти не замечалось. Такой вид был для нее естественным.

— Предприятие потерпело неудачу, мисс Брэнуэлл. Я больше не рискну на него пойти. Мы найдем какой-нибудь другой путь. На данный момент я обеспокоен только тем, чтобы… чтобы сберечь, что имею.

Тетушка кивнула.

— Что ж, мистер Бронте, вам, по крайней мере, должны вернуть плату за обучение. Не дайте им забыть об этом.

Мэри Честер покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в недобром здравии 18 февраля 1825 года и умерла дома 26 апреля.

Брэнуэлл спал в комнате папы, тогда как в его спальне лежала Элизабет. Мальчик не возражал, но не хотел заходить туда, хотя это был единственный способ повидаться с сестрой, поскольку через три дня после возвращения домой она сделалась слишком слабой, чтобы вставать с постели.

— Ты должен, — сказала ему Шарлотта, сопроводив фразу своего рода праведным щипком. Они даже подрались из-за этого на лестничной площадке. Тогда она сама пошла к сестре, и это было ужасно. Элизабет выглядела странно — как королева, сказали бы мы при других обстоятельствах; она лежала на кровати, и непонятно было, с какими словами к ней обратиться.

— Я видел Марию, — яростно возражал Брэнуэлл. — Я наблюдал за Марией. Не хочу больше этого видеть.

— Это другое. Элизабет не может…

— Что? — Он был неумолим. — Что она не может?

— Она не может тоже умереть. Этого просто… — Шарлотта лихорадочно пыталась найти выход: ей нужен был образ наподобие того, что показал ей Брэнуэлл, когда математически доказывал, что она не может быть в середине. — Этого просто не может быть.

В ответ Брэнуэлл лишь покачал головой.

— Она выглядит так же, — сказал он и обнял балясину. Он стоял, прижимаясь к ней щекой до тех пор, пока на светлой коже не расцвели красные полосы. — Точно так же.

Элизабет Робинсон покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в чахоточном состоянии 1 марта 1825 года и умерла дома 29 апреля.

Мистер Эндрю сказал:

— Ее здоровье ухудшается очень быстро, мистер Бронте. Позвольте спросить, не было ли у вас в роду частых случаев заболевания чахоткой?

Патрик выглядел несколько удивленным, потом положил дрожащую руку на колонну закутанной в шарф шеи.

— Частых случаев, пожалуй, не зафиксировано, но мои собственные органы дыхания всегда были несколько уязвимы.

— Это больше, чем уязвимость… Что ж, она очень терпелива, сэр. Так же, как ее бедная сестра. Должен сказать, что терпеть ей осталось недолго.

Изабелла Уэйли покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, 2 апреля 1825 года и умерла от сыпного тифа дома 23 апреля.

Брэнуэлл спросил:

— А каково там было? Мария так ничего толком и не рассказала, не хотела рассказывать.

Был прекрасный день для прогулки по вересковым пустошам. Жаворонок звал куда-то высоко в голубизну неба, звеня своей заливистой песней. Ноги мягко ступали по благоухающему торфу; пчелы бороздили теплый воздух. Но стоило Шарлотте на миг задуматься, как вокруг нее с лязгом захлопывались холодные двери. Брэнуэлл следил за ее лицом.

— Нельзя было подойти к камину, — вымолвила она наконец. — Большие девочки не пускали. А мы вертелись рядом, надеялись… Но чаще приходилось представлять, будто тебе тепло, и… разжигать огонь внутри.

Шарлотта Бэнкс покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, 19 мая 1825 года с заболеванием спины и не вернулась.

Энн, которая обычно никого не донимала и ни за кого не цеплялась, снова и снова обнимала Шарлотту за шею. Наконец та услышала ее застенчивый, тоскливый шепот:

— Ты ведь не сделаешься такой же чудной, как Элизабет, правда?

Джейн Алленсон покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в недобром здравии 30 мая 1825 года и не вернулась.

Теперь их просили не подходить слишком близко к больной. Со своего места Шарлотта могла разглядеть Элизабет, лежащую на боку: костлявый провал вместо щеки, невероятно длинные ресницы. И она не могла с уверенностью сказать, обращалась ли Элизабет к ней или вообще к кому-либо, когда выдохнула: «Прости».

Элизабет Бронте покинула школу для дочерей священников, Коуэн-Бридж, в недобром здравии 31 мая 1825 года и умерла дома 15 июня.

Церковь и церковное кладбище находились ближе некуда, семейство Бронте уже носило траур, поэтому подготовка к похоронам почти не воспринималась как нечто исключительное и походила на подготовку к обычной дневной прогулке — за исключением коротковатого гроба на скамье в прихожей. И за исключением того факта, что они не могли, не в силах были пошевелиться.

Дверь была открыта. Тетушка взяла папу за руку. Носильщики прокашлялись, засопели и взвалили ношу на плечи. Шарлотта, Брэнуэлл, Эмили и Энн столпились у подножия лестницы. Столпились, а потом застряли.

— Я не пойду, — пролепетала Эмили побелевшими губами и, схватив Энн за руку, устремила взгляд в никуда. — Мы не пойдем.

— Надо идти. Даже если вы не пойдете, это не перестанет быть реальным, — шикнула Шарлотта. Все сжалось в резкий, торопливый шепот, и мысли тоже.

— Ни Элизабет, ни Мария не возражали бы — они всегда все понимали.

— Вы должны пойти, так нечестно, мне тогда пришлось идти с Марией, — сказал Брэнуэлл. — И Энн пришлось. Почему вы не должны?

— Не знаю. Просто это слишком жутко.

— Мы все пойдем. Мы должны быть все вместе. — Шарлотта выдавила эти слова сквозь тонкое всхлипывание. Они все плакали, кто больше, кто меньше, только в разных местах. — Так бы сказали Мария и Элизабет.

— Так иди, — фыркнула Эмили.

— Нет. Бэнни, первым должен идти ты.

— Почему?

— Ты мальчик, ты должен следовать за папой.

Брэнуэлл яростно замотал головой.

— Нет, ты иди. Ты самая старшая. Я не могу… Иди первой, Шарлотта.

И ей пришлось. Она пошла первой; за гробом (таким легким, подпрыгивающим на плечах), за тетушкой и папой, она пошла во главе и шагнула в лучи ласкового солнечного света с таким чувством жгучей, безжалостной уязвимости, что хотелось выкинуть вперед руки, закрыться от мира, осадившего ее. Мира, где больше не было места в середине, только край, острие, нагая оконечность.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Так видимости безнадежны —

Что мир незримый люб вдвойне.

Эмили Бронте.

К воображению[15]

1

Стены свободы

— Что там? — вскрикивает Шарлотта, садясь на постели. Не в силах сдержать себя, не в силах не говорить этого, она знает ответ: ветер. Даже летом это шумный сосед; теперь, с наступлением зимы, он становится оккупационным войском, необузданным и мощным.

Эмили садится рядом с сестрой, протирая глаза.

— Дверь сарая, — говорит она. — Снова хлопает.

Шарлотта прислушивается: нащупывает знакомую форму в этой неистовой головоломке шума.

— Ах, да. — Она снова ложится, чувствуя скованность в теле. — Да, конечно, дверь. — В мыслях она раздраженно набрасывается на саму себя. Это никуда не годится; я самая старшая; я должна делать то, что раньше делали Мария и Элизабет, — брать на себя ответственность, утешать. А вместо этого… — Там что-то есть! — вскрикивает она, подпрыгивая на кровати; да, ветер, но ведь не могут просто из воздуха рождаться такие дикие вопли, такие отчетливые глухие удары…

Эмили, зевая, выбирается из постели и на цыпочках идет к окну.

— Что ты делаешь?

— Открываю ставень, чтобы посмотреть. Я просто подумала, что это могут быть Мария и Элизабет.

— Прекрати.

Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица Эмили, но ее голос звучит удивленно, даже немного обиженно:

— Ну почему, все может быть. Это не страшно, так ведь? Я никогда не боялась Марии и Элизабет.

— Они на Небесах. — На миг выплывает лунообразное лицо преподобного Кэруса Уилсона. Посмотрите на это негодное дитя.

— О, я знаю. — Эмили сотрясает внезапный мощный зевок, она вздрагивает и стрелой летит обратно в постель. — Я решила, что они могли прийти повидаться с нами.

Через пару секунд она уже спит, будто укуталась в эту мысль, как в роскошное одеяло. Шарлотте же остаются только ее сновидения.

* * *

Неодушевленные предметы: вещи, у которых нет жизни. А ведь спорный вопрос, существуют ли вообще такие вещи. Например, вездесущий ветер Хоуорта, который травил миссис Бронте, когда она умирала, лежа на постели, — ветер, который никогда не умирает. Конечно, на его пути нет преград. В конце концов, это искусственный ландшафт, по сути, точно такой же, как осушенные болота или голландские польдеры[16]. Много поколений назад эти верховые вересковые пустоши были поросшими лесом холмами. Потом первые фермеры расчищали их, жгли леса, выращивали здесь зерновые культуры и истощали почву; вскоре она утратила плодородность и годилась разве что для вереска. Даже те немногие деревья, что выживают на ней, приобретают настолько скрученную и кривую форму, что кажется, будто они мучительно выкарабкиваются из горизонтального положения, а не растут вверх. Так что измученная земля предоставлена в полное распоряжение ветру. Он не живой, но весьма оживленный.

Или возьмем напольные часы, что стоят на промежуточной площадке, на высоте семи ступенек каменной лестницы пастората. Неодушевленные, невозмутимые, это уж точно. Они тикают, невзирая на резкую перемену в доме, вычитание двух юных единиц из суммы жизни. Чтобы оставаться собой, им нужно только, чтобы их заводили, что скрупулезно проделывает Патрик, поднимаясь вечером к себе в спальню. Но взгляните, как эти двое смотрятся вместе: оканчивая завод, Патрик поднимает лицо к циферблату, точно спрашивает: «Все в порядке?» — а потом вглядывается в свои карманные часы и продолжает подниматься по лестнице, причем шаги его звучат так же степенно и методично, как ритм маятника. А нет ли в Патрике чего-то от часов — в часах же чего-то от Патрика?

Или вон та пара паттенов — кожа и дерево с железным ободом, — что просушиваются в кухне у огня. Опрятные, изящные и чистые — даже удивительно чистые для башмаков, которые надеваются поверх другой обуви. Но ведь в этих паттенах не ходят по улицам. Тетушка Брэнуэлл никогда никуда не ходит, кроме как в церковь по воскресеньям. Она носит паттены дома с брезгливой целью ни за что не позволять ногам касаться этого холодного северного камня. Так что, цокая по пасторату в этой паре, она с полным правом может сказать: ноги ее не было в Йоркшире, она по-прежнему ходит по Корнуоллу. Неодушевленные предметы, но уж точно не безжизненные.

Или, например, эта книга. Подаренная, как написано на форзаце, дорогой Марии любящим отцом. Сейчас ее явно не прячут под сукно, как, в некотором смысле, произошло с владелицей; в этом доме книги должны читаться. Так оно и происходит, и читатели задерживают взгляд на форзаце, размышляют, понимают. Книга живет.

А теперь короткий мысленный перелет через пустоши в город Лидс — проскальзываем мимо фабричных труб и серых верениц новых построек, сквозь копоть современности и приземляемся на старой торговой улице Бриггейт: эркеры[17], перчаточники и шляпных дел мастера, слуги со свертками в руках. Заходим в этот хорошо обставленный магазин игрушек. Тут есть все — от кораллово-красных детских зубных колец и оловянных бутылочек для кормления до кукол, кеглей, Ноевых ковчегов и игрушечных лошадей с гривами из настоящего конского волоса и шелковыми поводьями. Игрушечные солдатики? Сколько угодно: свинцовые, оловянные, деревянные, проработанные до мельчайших деталей и схематические. Тех, что интересуют нас, пока нет на витрине: коробка с двенадцатью деревянными солдатиками, совсем недавно доставленная из Бирмингема, еще стоит на полке в одной из подсобных комнат, где пахнет опилками.

Заглянем одним глазком под крышку. Не грубо вырезанные, довольно хорошо обработанные: маленькие раскрашенные эполеты, подобие лиц. И все-таки эти предметы действительно неодушевленные. Нельзя сказать, что они живые.

Нет: пока нет.

— Нет, пока нет. Я не планировал снова отправлять их в какую бы то ни было школу прямо сейчас. Сама тема расстраивает их, и это вполне понятно. Эксперимент с дешевым обучением оказался — думаю, вы со мной согласитесь, мисс Брэнуэлл, — слишком дорогостоящим. — Заметно, что Патрик избегает произносить название Коуэн-Бриджа. Для этого приходится иногда прибегать к околичностям, но тут ему не откажешь в умении. — Пусть воспоминания о предыдущем заведении поблекнут в их памяти. Тем временем я сам буду направлять их на пути к познанию, насколько позволяет мое ограниченное время.

Время Патрика, как ни странно, кажется еще более ограниченным с тех пор, как умерли две его старшие дочери. Дела прихода уносят его прочь или занимают в кабинете в течение более долгих периодов, а ранний час отхода ко сну становится еще более ранним. Кажется, он хочет буквально испариться.

— Фу! Сударыня Хандра!

Брэнуэлл обрушивается на Шарлотту, свернувшуюся калачиком на подоконнике. Ах, если бы папа разрешил занавески, она могла бы укрыться от посторонних взглядов.

— Что ты делаешь? — потребовал ответа Брэнуэлл, влезая на подоконник рядом с ней.

— Читаю.

— Нет, не читаешь, книга закрыта. Опять думаешь?

— Нет. — Она прижимается щекой к стеклу. — Вспоминаю.

— Ну, это тоже своего рода размышления. — Он возится, становясь на колени, смотрит из окна на церковное кладбище, испещренное могильными плитами. — По-прежнему больно?

Шарлотта может только кивнуть.

— Я пробовал вот это. — Он награждает свою морковную голову парой хорошеньких ударов, не переставая во весь рот улыбаться сестре. — Когда думать становилось слишком грустно. Не помогало.

— Представляю. Тебе, наверное, еще грустнее стало, — говорит Шарлотта, неохотно смягчаясь.

Брэнуэлл хохочет, смешно прижимается носом к стеклу, пыхтит, чтобы оно затуманилось, потом рисует указательным пальцем кошку, на полдороги превращает ее в человека в шляпе и стирает. Все это за считанные секунды. Часто возникает ощущение, что Брэнуэлл передумывает чаще, чем моргает, и быть с ним — все равно что держать в руках птицу: такая трепещущая, почти избыточная бурлит в нем жизнь.

— Мне нравится думать, — решительно заявляет он, — и очень жаль, что нельзя думать и при этом не расстраиваться. Согласна?

Какая-то часть Шарлотты по-прежнему хочет спрятаться, отвергнуть мысленную шахматную доску, которую ставит перед ней брат. Однако она склоняется над фигурками и делает ход.

— И каков же ответ? Быть глупым и не думать вовсе?

— Полагаю, в этом случае человек не расстраивается, но и не чувствует ничего по-настоящему, поэтому так не годится… Шарлотта, а ты когда-нибудь думаешь о вещах, которые на самом деле не существуют?

— Нет, — еле слышно произносит она, не в силах встретить взгляд его горящих глаз и громко и четко ответить «да». Улыбка Брэнуэлла подтверждает это.

— Когда ты думаешь о них, ты действительно их видишь — так ведь? Я — да. О, я не имею в виду призраков или что-то еще в этом роде. И не воспоминания. Я говорю о том, что ты создаешь у себя в голове. — Он резко поворачивается спиной к окну и кладбищу и свешивает тонкие ножки рядом с ногами Шарлотты. Его лицо принимает ангельское выражение. — И они не расстраивают. Это самые лучшие вещи на свете. О, как они мне нравятся.

Слова Брэнуэлла — это сладости, над которыми кружит Шарлотта, завороженная, искушаемая. Да, да, так и есть: но что, если это неправильно? А понятие неправильно имеет над Шарлоттой огромную власть, как сильнейшая магия. Правильно ли это? Даже сейчас ее разум делает внезапный поворот — о, Мария рассудит — и тут же отскакивает от стены бесконечного молчания.

Что там?

Спросите миссис Табиту Эйкройд, или Тэбби, как ее вскоре начали называть в пасторате, и она скажет вам: много чего. Духи, призраки, домовые, гигантские черные собаки с глазами-блюдцами. Ни палки, ни камня без своей истории: в том разрушенном доме повесился мужчина, которого обвинили в колдовстве, на стене сарая остались следы дьяволовых когтей, к перекрестку на закате дня летнего солнцестояния выходит белая женщина… Что там? Такие вот вещи.

Удивительно, но когда о них рассказывает Тэбби, они вовсе не пугают — или пугают по-хорошему. Чтобы это понять, нужно познакомиться с Тэбби; Шарлотта поначалу делала это с недоверием, что Тэбби воспринимала как своего рода последствие Коуэн-Бриджа.

Пока Шарлотта с сестрами была в школе, Нэнси и Сара Гаррс вышли замуж и покинули пасторат. На их место наняли только одну служанку — казалось бы, вполне достаточно, ведь четырех сестер почти круглый год не будет дома (в Коуэн-Бридже каникулы были так же скудны, как и питание). Поэтому, когда Шарлотта вернулась домой потерянной и убитой горем, ей показалось вполне правильным — то есть уместным, предсказуемо неправильным, — что обезображенным домом заправляет какая-то чужая женщина. Шарлотта была готова ее ненавидеть.

Только вот с самого начала ничего чужого в Табите Эйкройд не было. Дело не только в том, что все свои пятьдесят лет Тэбби прожила в Хоуорте и могла описать лицо их матери и то, как она украшала свою шляпку, могла вспомнить, как Энн впервые появилась в церкви и как она удивленно пискнула, увидев отца за кафедрой проповедника. Никакого расстояния почему-то не нужно было преодолевать. Когда Тэбби в первый раз взъерошила волосы Шарлотты жесткой щеткой, это прикосновение, при всем отсутствии нежности, было знакомым.

— Если будете так крутиться, мистер Брэнуэлл, позеленеете, как лягушка. А потом, вместо того чтобы спать ложиться, мы все будем выслушивать, как несправедлива к вам судьба.

В точности Брэнуэлл. Тэбби знала их, казалось, еще до того, как познакомилась с ними. А теперь такое ощущение, что Тэбби всегда здесь жила: морщинистое лицо, органный голос, снежно-белый фартук. Не будучи чрезмерно грузной женщиной, она все-таки запоминается крепкими бедрами и плечами и потребностью в обширном свободном пространстве.

Что там? Когда кошмары заставляют Шарлотту подскакивать на постели с этими словами на губах, Тэбби отвечает со свойственной только ей особой практичностью:

— Если хочешь разделаться с дурными снами, правильно ставь туфли, когда ложишься в кровать. Так, чтобы носки показывали не в одну, а в разные стороны — один вперед, другой назад. Тогда всю ночь будешь спать спокойно.

Помогает — или, по крайней мере, так кажется. Брэнуэлл потешается над подобными вещами.

— Суеверие. — Он только что выучил это слово и не скупится на него. — Тетушка говорит, что все это суеверие, идолопоклонничество.

Суеверие — это лица, которые Тэбби видит в огне на кухне, где дети собираются после чая; это панцирь морского ежа, который она называет волшебным хлебом и носит на счастье в кармане фартука. Но Писание Тэбби тоже знает. Она может оправдать себя праведными, благочестивыми аргументами. Когда печет хлеб, Тэбби всегда осеняет тесто крестом.

— Изгоняю крестом ведьм, — объясняет она. — Не могу сказать, есть ведьмы на самом деле или нет, мистер Брэнуэлл, но в Библии написано про одну, Аэндорскую колдунью[18], и мне этого достаточно.

Однако Брэнуэлл в любом случае очарован ею: тем, как у нее на все готов ответ. Если, как она говорит, в пойме живут призраки, почему он никогда их не видел? О, сейчас, по сравнению с теми временами, когда Тэбби была девочкой, они встречаются очень редко. Почему? Из-за строительства мельниц: мельницы отпугивают их, потому что они не любят механизмов. Всегда есть потому что; и в долгой череде воспоминаний, составляющих жизнь Тэбби, все связано и все понятно. Страшная смерть ее отца: долгая и мучительная, зловеще предреченная разнообразными знамениями.

— У него было три двоюродных брата, которые заболели тем же, и всех троих эта болячка свела в могилу меньше чем за год. Учтите, я видела, что было на простынях. Как-то раз я пошла менять постельное белье, и там, в середине, складки сложились в форме гроба, ясно как день. А на следующий день его принесли на доске, слабого, как котенка. Ох, какая же тяжелая и жестокая была у него смерть!

Как жутко… но они не стоят на месте, сокрушаясь над ужасом, потому что надо поспевать за убегающим вперед рассказом, где раскрывается новая простыня и где жизнь обнаруживает новую форму.

— Оставался у отца последний кузен, который жил неподалеку от Китли, и тот приехал, чтобы повидать его перед смертью. Это всех потрясло, потому что двоюродные братья когда-то рассорились и годами не разговаривали друг с другом, даже если пересекались на улице. И тогда выяснилось, почему они враждовали: оказывается, отец мистера Эйкройда совершил подлость по отношению к своей сестре, матери того самого кузена, много лет назад обманом лишив ее законного наследства…

Поток кажется неисчерпаемым, никакие обстоятельства не в силах иссушить его или заморозить: на очереди всегда какая-нибудь новая история. Даже смерть не может прекратить эти рассказы. И Шарлотта замечает, что ее кошмары постепенно слабеют, хотя и не исчезают вовсе. А еще с приходом Тэбби она обнаруживает, что добро могут не только беспощадно вычитать из человеческой жизни, но и прибавлять к ней. Хотя больше остальных к Тэбби тянет, пожалуй, Эмили — или, скорее, девочка поражена ею, как черными грозовыми тучами, самыми громкими и наглыми фуньками Брэнуэлла, каким-нибудь словом. (Забытье. Одно из любимых, вычитанное у Байрона. Они используют его перед сном, когда заново изобретают жизнь в разговоре. Спишь? Нет, я впала в забытье. Глубокое? Да, оно проходит сквозь землю до самого Китая.)

Что там? Мир — и в нем нет ничего неодушевленного. Скорее он похож на войско, многочисленного врага, разбившего лагерь прямо за кострами и часовыми. Недавно он совершил варварский набег, вырвал из наших рядов двоих, утащил их в ночь, и никто не успел даже опомниться. Поэтому нужно быть еще более бдительными на посту: нужно крепко-крепко держаться друг за друга.

— Шарлотта, ты еще не закончила? Моя очередь.

— Нет, Бэнни, он был у тебя до пяти часов. Я посчитала, — говорит Эмили.

— Можешь почитать его вместе со мной, если хочешь.

— Посмотрим. Нет, я уже прочитала эту страницу. О, ты видел стихотворение, что прямо перед этим? Оно изумительно, ве-ли-ко-леп-но.

— Неплохое, но чересчур длинное. И что значит «ланиты»?

— Что-то нежное. Нет, сильное. Не уверена. Я потом спрошу у папы. Но звучит хорошо.

Эмили:

— Прочти стихотворение вслух, Шарлотта.

— Оно довольно грустное. Энн может расстроиться.

— Ах, пожалуйста, прочти, я не буду плакать, обещаю. Я бросаю плакать. Это слишком презренно.

Место действия — маленькая комнатка над прихожей, детский кабинет, как они его называют; издание — последний номер журнала «Блэквудз мэгэзин», литературная критика. Комната холодная, нет ни ковра, ни камина; журнал непривлекателен на вид — обернут бумагой, толстый, как гроссбух, испещренный монотонными колонками мелкого шрифта. Но все же есть какая-то искра.

— Презренно? — смеется Брэнуэлл. — Где ты этого набралась?

— В книжке «Тысяча и одна ночь».

— Ты не можешь ее читать, не так ли?

— Конечно может, мы читали ее вместе, — говорит Эмили. — Продолжай, Шарлотта, — стихотворение.

Не огонь, но что-то горит там. Снаружи ветер ревет и бурчит себе под нос, покинутый всеми безумец. Что там? Всего лишь мир. Ничего, о чем нам стоило бы беспокоиться.

Когда дела церкви приводили Патрика в Лидс, он по поручению тетушки Брэнуэлл делал там закупки. «Пожалуйста, полотенечную ткань, мистер Бронте, и сахарного мыла; и, если будет возможность, моего нюхательного табаку, смесь Гордона, но ни в коем случае не сбивайтесь с ног…» Патрик, исполнительный и бережливый покупатель, достал все это по самым низким ценам, потом пересек Коммершиал-стрит и зашел к своему парикмахеру. Стрижка, простая и строгая: он вспомнил, как раньше, даже после женитьбы, любил зачесывать волосы вперед и поверх ушей в стиле а-ля Тит. Скорее древний римлянин, чем викинг. «Ох, и щеголем я был», — думает Патрик и удрученно созерцает крапчатый цвет срезаемых и падающих на пол прядей. Хотя нет, не крапчатый: седеющие волосы не имеют цвета. Правда ли, что волосы белеют от горя? Тэбби рассказывала, будто некоторые люди от потрясения становились седыми всего за одну ночь. Патрик не отметает этих историй. Он всегда верил, что возможно всякое. (Страшно, если так и будет на самом деле.) В укромной нише висят блестящие парики: теперь их покупают тайком. Во времена его ирландской молодости приличный наряд обязательно должен был венчаться внушительным париком из конского волоса, гордо возвышающимся над головой, с буклями по бокам. Парикмахер говорил о ценах на шерсть и трудных временах. «Все времена трудные, — думал Патрик, наблюдая, как его остриженная голова медленно вальсирует в зеркале парикмахера, и кивнул ею в знак одобрения. — В прошлом году я похоронил свое любимое дитя, в этом году Мария по-прежнему мертва». Перед уходом он купил бутылочку духов, чтобы смачивать свой носовой платок; лето — сезон тифа, и ему предстоит посетить многих заболевших. Выходя на солнце, Патрик увидел, как сын парикмахера подметает пол, смешивая его волосы с другими волосами, безвозвратно; и подумал о склепе в хоуортской церкви.

Прокладывая путь через мусор и грязь улицы, Патрик смотрел под ноги и не заметил, как она возникла рядом с ним, почти прикоснувшись к нему.

— О, сударь, знаю, вы простите меня за прямоту, но все дело в вашем лице, я не могу сопротивляться вашему лицу…

Патрик вдыхает характерный затхлый запах, какой бывает, если выпить спиртного на пустой желудок. Попрошайка; несчастное юное создание, которому можно дать несколько пенсов. Но она должна знать, что выпивка только усугубляет ее страдания… Шокированный, Патрик обнаруживает, что его схватили за руку: она тянет его в какой-то дверной проем, украдкой прижимает его ладонь к своей теплой талии. Он всматривается в накрашенное лицо. Не такая уж молодая. И не попрошайка. Господи Иисусе, насколько же глубока и отчаянна ее деградация — среди бела дня, служителя церкви…

— Дитя мое, прекрати, подумай, что творишь. — Он с трудом высвобождает руку. — Знаю, выпивка затуманивает твой разум, и совесть тоже. Задумайся хоть на миг. Разве не знаешь, кто я?

Она с готовностью отвечает:

— Нет, сударь, не знаю, и это чистая правда, так что пусть это вас не останавливает. Что до меня…

— Ради всего святого, ты обращаешься к служителю Бога, неужели это ничего для тебя не значит?

— Хм, я знаю, что служителям тоже бывает одиноко, как и всем остальным… — Ее рука — немыслимо! — посягает на него. — Да, я знаю это по собственному опыту, так сказать, и нет в этом ничего плохого. Ну же, почему бы вам не глотнуть немного наслаждения? Вы ведь тоже из плоти и крови, так почему нет?

— Прекрати.

Она не слушается: ее миловидное замаранное личико оказывается совсем рядом. Ничего другого не остается, как оттолкнуть ее. Пьяная, слабая, она отшатнулась, ударилась об дверь, чуть не упала. На другой стороне улицы кто-то обернулся. Патрик попытался заговорить, взять ситуацию в свои руки, но она опередила его, мутно улыбаясь.

— О, вам нравится делать это так, сударь? Прошу прощения, но, думаю, я угадала. Что ж, это тоже в порядке вещей, сэр, — вам стоило лишь слово сказать…

Он побежал прочь от нее. Он бежал, ослепленный гневом, яростью, каким-то чувством, которому не мог подобрать названия и которое жутко напоминало стыд. Он в достаточной степени оставался самим собой, чтобы никого не сбивать с ног и бормотать литанию, состоящую из бесконечных «с вашего позволения» и «простите», несмотря на то, что был слеп и безумен. Ему послышался смех за спиной: кто?

Наконец он остановился, упер руки в колени, переводя дух. Он очутился на боковой улице, которую не мог узнать. Поверх крыш, сквозь дым и копоть маячила колокольня церкви: это ему также ни о чем не говорило. Он скованно пошел вперед, но лишь потому, что его тело отвергало покой. С тех пор как Патрик взошел на борт судна, уходящего из Ирландии, он впервые, как ему казалось, не знал, куда идти. О, это чувство — его нужно выплеснуть. Жаль, что им нельзя зарядить пистолет и выстрелить. Молиться: молиться за это жалкое, падшее создание, за спасение души, оказавшейся в таком жутком состоянии. Так он говорил себе, но его «я» отказывалось внимать, оно тупо, безучастно слушало, как иногда случалось с его прихожанами, вперяющими взгляд в кафедру, равнодушно и даже — нашептывала ему близорукость — насмешливо. Молиться не получалось. Новая мысль назойливо лезла в голову: можно просто продолжать идти в одном направлении, не останавливаясь — ни за что на свете не останавливаясь, — и ничего не случится. Это разрешено. Свобода повсюду, как воздух, и, подобно воздуху, ее нельзя увидеть.

Долг. Вера. Бог. Семья. Должность. Патрик попытался пробормотать их вслух, но они лишь протекли через рассудок: слова, за которыми не стоят никакие образы, как перекличка в его школе в Драмбольорни. Он мог вспомнить каждое имя. Киу. Миэн. Пэттерсон. Коллинз. Макнейл. Ни одного лица. Жаль. Жалей эту бедную девочку ради Бога, а иначе — сотри ее из памяти. Ни лица. Ни тела.

Он вынырнул на широкую мощеную улицу: освинцованные эркеры по обе стороны, мимо с грохотом проносятся высоко поднятые экипажи. Вдруг он понимает, где находится: фешенебельная улица Бриггейт. Однажды он привез отсюда лент для жены. Где теперь эти ленты? Наверное, отданы сестрам Гаррс; или просто тлеют где-то. Подобные вещи разум должен вбирать в себя и смирять — его разум: он всегда этим гордился. Быть может, это столкновение с безумством было неизбежным падением, которое повлекла за собой гордость.

Да, наверное. И это можно понять. Он вытер слезы со щек — без стыда и даже без осознания. Смысл начал снова закрадываться в этот мир, как восход или оттепель. Смысл, закономерность, ценности. Они должны существовать, просто исходя из того факта, что разум ищет их; иначе все превратится в хаос, урчащее болото, которое может обрушить на тебя вонючую грязь.

Патрик убрал платок. Ощущение, что он спасся от чего-то ужасного, яркой вспышкой обострило его восприятие. Он заглянул в ближайший эркер и, увидев кегли, кукольный чайный набор, оловянных солдатиков, вспомнил, как Брэнуэлл осторожно упоминал, что ряды его игрушечных солдат заметно поредели. Смысл: он оказался здесь, вовсе этого не планируя. И, ах да, мой сын, мой единственный сын — вот что главное. Пригнув голову, Патрик открыл скрипучую дверь и вошел в магазин игрушек, где его ждали двенадцать деревянных солдатиков, лежащие в своей коробке.

— Смотрите! — крикнул Брэнуэлл, распахивая двери спальни. — Нет, не смотрите, созерцайте!

Пока Шарлотта моргала, все еще, будто Гулливер, пригвожденная к кровати сновидениями, Эмили, спящая чутко, как кошка, вскочила на ноги.

— Что это? Шарлотта, Брэнуэлл принес коробку. Смотреть и созерцать — это одно и то же, так ведь?

— Фи, только если… только если лужа — это все равно что море. — Брэнуэлл чинно положил коробку на край кровати и поднял крышку. — Должно быть, папа вчера поздно вернулся домой. Он оставил это возле моей кровати, я проснулся и — чудо! Мне снился сон про игрушечных солдатиков, и вот они тут как тут. Вот они. Ну разве они не экстравагантны?

— Ах, очень экстравагантны, — восхищенно отозвалась Эмили. — Бэнни, ты должен о них заботиться. Не жги их углями и не расплющивай им головы. Я побегу за Энн.

— Солдатам необходимо вступать в сражения, — приняв величественную позу, заявил Брэнуэлл. — Впрочем, это было во времена моей молодости. А статные все-таки ребята, ты не находишь, Шарлотта?

Выбравшись уже из постели, Шарлотта приблизилась к коробке. Солдатики, в брюках и на котурнах[19], краснощекие, сияющие лаком, встретили ее взгляд. Один из них особо привлек ее внимание. Она вынула его из коробки.

— Это, — сказала она, — должен быть герцог Веллингтон. Он так совершенен.

— Что ж, а это Бонапарт, твой заклятый враг. Заметь, какой у него умный взгляд.

Эмили вернулась вместе с Энн.

— Выбираете любимчиков? Ну-ка, посмотрим. О, мне нравится вот этот. Взгляните, какой он серьезный, как будто размышляет над великими вопросами. Энн, теперь ты бери.

Энн медлила, не отрывая глаз от коробки.

— Но ведь это солдатики Брэнуэлла.

Брэнуэлл проявил великодушие:

— Безусловно, они мои, но если ты выберешь одного, можешь считать его своим. Тогда ты должна будешь оберегать его и нести за него ответственность. Как в той истории про подкидыша в «Блэквудз».

На этот раз Энн не мешкала.

— Этот.

— Какой странный выбор. Почему он?

— Потому что он самый маленький. Мне больше всего нравятся самые маленькие.

Брэнуэлл фыркнул.

— Забавно! Мне нравится, когда вещи грандиозны.

— Это, — сказала Эмили, поднимая своего солдатика к свету, — Серьеза. А как зовут твоего, Энн?

Казалось вполне естественным, что Эмили задала вопрос именно так, будто солдатики уже носили имена, а не ждали, когда их назовут. Энн не заставила себя ждать.

— Пажик, — выпалила она.

Тут все расхохотались. Иногда, когда это случалось, они просто не могли остановиться и смех все кружил, кружил над ними.

Тэбби появилась на пороге с кастрюлей горячей воды в руках. Ее мрачное лицо, окутанное паром, казалось ведьмовским.

— Опять за свое. Хуже, чем стадо оголтелых гусей. Посмотрим, захочется ли вам смеяться, когда доживете до таких шишек, как у меня на ступнях.

Шарлотта выкрикнула:

— Смотри, Тэбби, это герцог Веллингтон!

— А это Бонапарт.

— Да неужто? О, эти господа умели отдавать приказы! А вот приказ и вам: отставить лепетать без умолку и вымыть чумазые лица.

Ах, какая скука! Потом — молитвы, завтрак, занятия, и когда же они смогут с ними поиграть? Позже — слово, означающее острейшее разочарование. Тем не менее Шарлотта кладет солдатика в коробку и берет мыло, потому что она старшая и должна показывать пример. А тем временем, как шепнул Брэнуэлл, мы можем играть у себя в мыслях.

Тэбби обнаружила, что с тех пор, как она поступила на работу в пасторат, множество людей стало искать встречи с ней, когда бы она ни спускалась в поселок навестить племянника. Люди выныривали из проулков, выглядывали из погребов, желая знать: что происходит?

— Как тут не любопытствовать, сами понимаете. Что с ними такое? Почему они людей сторонятся? Даже когда встречаешь священника, кажется, что он не с тобой, а витает где-то в облаках. А мисс Брэнуэлл, поговаривают, вообще… немного того, мегера. Это правда? А дети, как ни посмотришь, все в Китли за книжками шагают. Люди думают, что они слишком много учатся; как маленькие грибочки в банке, засели там…

— Люди говорят много такого, о чем понятия не имеют, — отрезает Тэбби, которая пытается не поддаваться на провокации, но иногда добрые чувства к хозяевам не позволяют ей молчать.

— Эти дети постоянно гуляют по вересковым пустошам — гораздо дальше, чем могу я со своими ногами.

— Они почти ни с кем не общаются, верно? Так ведь пастор хочет держать их дома, под крылышком, после того, что случилось в школе. А слово пастора — закон, как я слышал. Говорят, он всегда добивается своего и лучше ему не перечить. Просто становится любопытно, что же происходит?

А что Тэбби? Тэбби держит язык за зубами. Сама она никогда не училась и понятия не имеет, много ли следует этим заниматься ее детям (именно так, вовсе не сентиментально, она думает о них). Они умные, это она знает. Они быстро усваивают уроки, и хозяин выслушивает их, когда возвращается домой; но помимо этого они вечно играют роли, декламируют или пишут что-нибудь. Даже за кухонным столом, когда они — то есть девочки, не Брэнуэлл — должны помогать по хозяйству. Выдумывают, притворяются… Впрочем, все дети так делают. Только ее дети делают это постоянно. «Ах, Тэбби, мы не можем ложиться спать сейчас, мы как раз закладываем новый город». Тэбби не понимает, в чем тут дело, — и в то же время, на другом уровне, прекрасно понимает. Необходимо иметь что-то отдельное от мира. Однажды вечером, штопая одежду у кухонного огня, она заметила тайное собрание юных макушек. Глядя на шепчущихся заговорщиков, она вспомнила о своем дедушке и пегой лошади. Дед торговал лошадьми, и в детстве Тэбби считала эту кобылку самой красивой, — но как же он ее бранил! Ее нельзя было провести мимо освещенного окна: полоска света, проходящая по земле, пугала лошадь, словно там была вода или провал. «Чертова, чертова дуреха», — сердился дед. Но Тэбби считала кобылку умной и особенной как раз из-за этой причуды и какое-то время сама любила перепрыгивать через лужицы света. Потому что иначе нам ничего не остается, кроме серых булыжников.

Становится любопытно: что происходит?

Игрушечные солдатики. Иногда они сопровождают Брэнуэлла на пустошь, где делают привал на скалах, переходят вброд реки, вступают в битвы с вереском, то есть занимаются тем, что положено игрушкам. Но есть у них и другая жизнь. У них есть книги, созданные специально в соответствии с их пропорциями, книги в два квадратных дюйма, написанные, иллюстрированные и переплетенные детьми, которые одновременно являются их управляющими божествами и единомышленниками, планирующими и разыгрывающими их судьбы. А еще они в книгах: книги написаны о них, об их жизни, их приключениях, — и с умножением этого множатся сами книги. И теперь, что неудивительно для подобной питательной творческой среды, солдатики сами вносят вклад в содержание книг. Возьмем, например, «Брэнуэллз Блэквудз мэгэзин»: на его страничках размером с марку солдатики собственными словами раскрывают перед читателем обширные просторы для отваги и ратных подвигов. Неплохо для неодушевленных предметов. Становится любопытно.

Что происходит? Никто не знает. Папа ходит по краешку, время от времени бросая мимолетные взгляды; иногда, если не получается решить какую-нибудь важнейшую проблему в мире Двенадцати (одно из имен, которыми они нарекли солдатиков), его просят быть судьей.

— Безусловно, при Ватерлоо враг был разбит благодаря силе каре Веллингтона. Нельзя сказать, что Бонапарт небрежно распорядился своими войсками… но эта битва, я так понимаю, относится к другой кампании?

— Да, папа, это в Африке, — сообщает ему Шарлотта. Это новые битвы в ином мире. А папа даже не пытается расшифровывать бисерные письмена, которыми ведется их хроника: ему фактически закрыт доступ. Странно, но от этого только интереснее.

Что происходит?

— Никто не знает, — говорит Брэнуэлл, великий каталогизатор, картограф и специалист по переписи населения этого иного мира, — истинной протяженности леса на северо-восток от Великого Стеклянного города, на границе со Сникислендом. Необходимо послать туда экспедицию.

— В таком случае Артур Уэлсли — как раз тот человек, который может ее возглавить, — уверенно произносит Шарлотта. Они сидят на корточках в детском кабинете, посреди разбросанных на полу листов бумаги и огрызков карандашей. — Он обладает всеми необходимыми качествами и, прежде всего, отвагой. Надеюсь только, что он не слишком импульсивен.

Да, есть у Артура такой недостаток, но за это она его и любит.

— Мне ли не знать, — обращается Патрик к мисс Брэнуэлл за ритуальной чашечкой чая, — потенциально удушающего эффекта воспитания в уединенном, глухом месте? И безусловно, как недавно отмечала крестная мать Шарлотты, жаль, что детям здесь не с кем общаться. Особенно девочкам. Брэнуэлл всегда может порезвиться и побегать с сельскими мальчишками, ведь между будущими мужчинами существует некое грубое равенство, по меньшей мере какое-то время, но для девочек нет поблизости подходящей компании. Боюсь, они отрекутся от общества, если мы не отважимся снова отправить их в школу… — Патрик на несколько секунд замирает в страшной неподвижности; потом вздрагивает, приободряется. — Как хорошо, что они есть друг у друга.

— Да, — соглашается мисс Брэнуэлл, глотая чай, словно уксус, — это верно. Но с другой стороны, позволю себе сказать, мистер Бронте, для молодых людей нет ничего дурного в ограниченных перспективах. А с точки зрения морали даже наоборот. Чем шире кругозор, тем больше риск, что жизненно важные аспекты — долг, скромность, богобоязненность — потеряются из виду.

— Ах, бухта… Знаешь бухту в нескольких милях отсюда? Ее видно из дворца. Помнишь, старый дворец сгорел, а новый построили высоко на скале. Поэтому, когда флот прибыл…

— Он прибыл ночью, — перебивает Шарлотта, отвергая доводы Брэнуэлла.

— Луна…

— Луны не было! Мы смотрели в альманахе! — кричит Эмили.

— О, но вы забываете о звездах, которые там светят гораздо ярче из-за широты, — торжествующе продолжает Брэнуэлл. — А значит, если эту лестницу сделали, должно было вмешаться…

— Предательство, — констатирует Шарлотта, встречая мрачный взгляд Эмили. — Да, но кто?

Они вглядываются в ослепительное сияние бухты.

— Мне нужно место на столе, мисс Шарлотта, так что подвиньте все эти ваши писульки, не то пойдут они на подстилку под пироги.

— Я их заберу, — говорит Брэнуэлл, сгребая со стола «писульки» — новые и важные рукописи, в число которых входит последний выпуск журнала «Молодые люди» и «Рассказы островитян», — и уносит их в кабинет.

Шарлотта бросает перо.

— Фи, Тэбби, я была в самом разгаре дуэли.

— А теперь перебирайся в разгар очистки картошки, — ворчит Тэбби, протягивая нож. — Вот, возьми.

«Возьми, — говорит Уэлсли, протягивая упавший меч своему окровавленному противнику. — Возьми его, презренный, и сражайся. Пятно на моей чести еще не отомщено…»

Что происходит: воображаемый мир летит вперед с такой скоростью, что и за целый день не успеешь все записать. (Или все представить? Нет, на это почему-то всегда хватает времени.) Что касается книжечек, они бы заполняли полку за полкой, если бы были настоящими, вернее, настоящих размеров. Ибо все остальное подлинно: малюсенькие стежки переплета, особый, скрупулезный почерк, который по задумке должен выглядеть, как печатный шрифт. Но настоящие книги для всех, тогда как эти — личные. Они создают, учреждают и разграничивают мир, который является самодовлеющим. Попытка чужого человека войти в него показалась бы захватнической, а быть может, и разрушительной; если только не делать этого со своего рода смирением, в качестве гостя, а не исследователя и в таком же состоянии полусна-полуяви, какое его породило. Пролетим над четырьмя склоненными головами, над плечом Шарлотты, напряженным от работы пером. Увидим строчки бисерных букв; протиснемся сквозь них; тихонько выпадем из мира и попадем в мир незримый.

Милости просим, трижды милости просим в Великий Стеклянный город!

Изумительно статный мужчина — точеный орлиный профиль, невиданная узость талии и широта груди — с непревзойденным изяществом отвешивает вам поклон.

— Имеем ли мы честь обращаться к герцогу Веллингтону?

— Простительное заблуждение, — отвечает незнакомец, изогнув в холодной улыбке уголки чувственных, слегка сардонических губ. — Когда-то, на более ранней стадии своего существования, я был герцогом. А теперь я, по большому счету, его воображаемый сын: Артур Уэлсли, к вашим услугам. Видите ли, это дает мне большую свободу действий.

Он снова кланяется; а когда выпрямляется, под красивым лицом открывается — на краткий миг вспыхивает под кожей, так сказать, — круглое, лишенное выражения лицо игрушечного солдатика. Уэлсли замечает вашу тревогу и успокаивающе говорит:

— Ах да, это тоже часть моей родословной. Не беспокойтесь, это с каждым днем уменьшается. Во мне, по крайней мере. Не могу отвечать за остальных.

Он ведет вас по украшенной колоннадой аллее к подножию широкой лестницы. Кажется, что та врезана в мраморную гору и восходит к голубому забытью. Вы замечаете, что в поступи бравого солдата проскальзывает что-то от шаткой неуклюжести деревянного существа. Вы спрашиваете:

— Остальные? Они здесь?

— Сейчас нет. Возможно, мы их увидим. В зависимости от того, как сложатся обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— О, разные. Ход событий на войнах Ашанти, например.

Смена ракурса превращает лестницу в окруженную стеной и обрамленную пальмовыми деревьями террасу с видом на море; до вас доносится внезапное дуновение приторного тропического ветерка.

— Значит, — говорите вы, — мы в Африке?

— На западном побережье. Хотя рельеф и климат более разнообразны, чем вы могли ожидать. Это также зависит от исхода недавнего мятежа…

Краем глаза вы замечаете, как рушится и тает в воздухе дворец, потом заново возводится, а когда вашим вниманием снова завладевает Уэлсли, на нем еще более роскошная форма, а вокруг его серых глаз появляются глубокие морщины проницательности, даже расчетливости и… восстановления. Но прежде всего, это зависит от Гениев.

— Кто они такие? — спрашиваете вы.

Кажется, будто дрожь проходит не только по земле, что под вашими ногами, — теперь это широченная парадная площадь, окруженная монументальными зданиями, — и по безликим, в буквальном смысле, толпам, движущимся мимо, но и по Уэлсли, который становится на дюйм выше и отвечает:

— Гении — это те, кто властвует над всем.

— Как боги?

— Как боги, но существуют важные отличия. Очень далекие, они в то же время чудесным образом находятся совсем близко. Мы чувствуем, что они с нами, в наших сердцах. Поистине, иногда мы чувствуем — в данном случае, думаю, я отвечаю и за трех остальных, — что Гении являются нами. Четыре основателя четырех королевств: Веллингтонсленда, Сникисленда, Пэррисленда и Розесленда. Каждый из нас отделил свое королевство и столицу нарек Стеклянным городом, и теперь мы Конфедерация, а перед вами ее столица — Великий Стеклянный город.

За считанные секунды на ваших глазах вырастает грандиозный приемный зал: его белые мраморные стены завешены богатыми гобеленами, пол выложен мозаикой из сапфиров и аметистов. В следующий миг Уэлсли уже ведет вас к закрытому драпировками алькову, и по его короткому знаку высокомерного повеления тяжелые занавеси из золотого атласа гостеприимно распахиваются. Вы стоите на балконе, взирая на город сверху; у ваших ног вся вавилонская роскошь каменных храмов, высоких и отвесных, как скалы, зиккуратов и обелисков, террас и лестниц, улиц для процессий, настолько широких, что по ним могла бы маршировать целая армия, золоченых цитаделей и парящих башенок, исчезающих в чудесном пологе облаков.

— Великолепный вид, не так ли? И в то же время вы понимаете, что ничего этого не могло бы возникнуть без воздействия Гениев. Нет, нет, мы никогда их не видели; но они общаются с нами различными способами. Стеклянный город, например, нужно переименовать в Вердополис согласно указу Гения Брэнии, который вступает на новую стезю мудрости и постигает тайны древнего языка.

— Брэнии, — говорите вы, — да, понимаю. А проявляют ли Гении равный интерес ко всем королевствам?

— Их влияние простирается на всех нас, — отвечает Уэлсли, поворачиваясь и отворяя дверь, ведущую на улицу, где элегантные экипажи пролетают мимо магазинов с окнами-эркерами — магазинов канцелярских товаров, ювелирных, книжных, магазинов игрушек, — хотя у каждого есть своя провинция. О Брэнии мы вспоминаем в нашей самой сокровенной… Как же мне ее назвать? Повести? Легенде? Он поднял нас из хаоса и перенес сквозь сферы небесные на суд своим сестрам-Гениям — Талии, Эмии и Эннии, которые были облачены в мистические белые одеяния. Сделав свой священный выбор, они даровали нам жизнь.

— Талии — это Шарлотта? — спрашиваете вы.

— Я слышал это имя в связи с ней. Она — властвующий дух моего королевства. Она величественна, но берегитесь, ибо от нее ничего не скроешь: она читает самое ваше сердце. О, на вашем месте я не подходил бы так близко к этим решеткам. Береженого Бог бережет. Оттуда исходит нездоровый воздух. Это темницы.

— Чьи темницы?

— Трудно сказать: их можно встретить повсюду в Вердополитанской конфедерации. Известно только, что там происходят чудовищные вещи.

Он вздрагивает, и на мгновение его непостоянные черты затмеваются другим лицом, белым, худым и измученным.

— Да, я по опыту знаю. Самое малое — это еда (подгорелая овсянка и тухлое мясо) и жуткий пронизывающий холод. О, но есть и более страшные муки… Откровенно говоря, там свершилась моя смерть.

— Боже мой, Боже мой! — восклицаете вы. — Но вас, конечно, освободили или же вы спаслись?

— Нет, нет! Как я уже сказал, я умер от этого, — как ни в чем не бывало, даже весело продолжает Уэлсли. Тем временем над головой быстро пролетает ночь, озаряемая огнями сырых тропических звезд. — Но Гении, конечно, возродили меня к жизни.

— Неужели, — спрашиваете вы, — они могут это делать?

— О, они всегда это делают, — говорит Уэлсли, снимая шляпу перед деспотичной прекрасной женщиной в шелках и бриллиантах, которая выходит из экипажа у парадного крыльца роскошного городского особняка и награждает его царственно насмешливым взглядом, в котором скрыта уязвленность.

— Значит, — как бы это сформулировать? — вы говорите, что здесь никто по-настоящему не умирает?

Уэлсли взирает на вас в дружелюбном замешательстве.

— Нигде никто по-настоящему не умирает, не так ли?

Вдруг город, бухта, небо и весь мир начинают рушиться, как карточный домик. Уэлсли скручивается в спираль, точно лист бумаги, который превращается в трубочку, но успевает грациозно махнуть рукой и улыбнуться на прощание.

— Даже Гении, — одними губами шепчет он, — должны спать.

— Ах, скажи это еще раз, Бэнни, это звучало так забавно!

Брэнуэлл свирепо взирает на Энн, которая скачет вокруг него, когда они идут по тропинке, пролегающей посреди вересковых болот. Но ведь не станешь же испепелять ее взглядом! Энн, по-прежнему самая младшая, писклявая коротышка, распрощалась со своей недорослостью, забравшись на скромный табурет суждения, с высоты которого она может смотреть брату в глаза.

— Я же тебе говорил, — резко отвечает он, — не называй меня так, зови меня Брэнуэлл.

— Почему?

— Потому что это более уважительно! — На последнем слове голос Брэнуэлла опять срывается и звучит, как флейта. Энн давится смехом.

Брэнуэлл сердито топает вперед, истребляя колокольчики своей палкой.

— Иногда компания девочек очень утомляет, — ворчит он, пробуя повышать и понижать предательский голос. — Когда мальчики взрослеют, им нужно проходить через некоторые вещи, а девочкам нет.

— Нет, крестьянка Мина остается верной ему даже после того, как он берет в жены Елену Викторину, — говорит Шарлотта, гладя Эмили по волосам. — И даже после того, как Елена умирает от его равнодушия.

— Еще одна жертва на алтарь его честолюбия. Но ведь эта черта всегда была присуща характеру Уэлсли, не правда ли? А теперь, когда он стал маркизом Дору… Ты горячая. У тебя начинается жар?

— Нет, нет. У меня сегодня немного болел живот. Пирожки Тэбби, наверное. Брэнуэлл, кстати, говорит, что нельзя умереть от равнодушия. Он говорит, что должна быть научно обоснованная причина.

— Это и есть причина, — возмущается Эмили. — Ничего, наверное, не может быть губительнее этого…

— Тсс, тетушка идет.

Они лежат тихо и неподвижно, пока цокот паттенов не достигает лестничной площадки и не замирает. Пламя свечи рисует яркую линию под дверью спальни; наступает момент критического прослушивания. Потом линия стирается, шаги удаляются.

— Так выйдет ли когда-нибудь Мина замуж за кого-то другого? — продолжает Эмили.

— Нет, она душой и сердцем предана ему, хотя это и безнадежно. Она даже помогает нянчить его детей. Я…

— Не останавливайся, это было так мило. Шарлотта, что такое?

— Прости, думаю, я…

Какой стыд: обмочить постель, будто она ребенок малый, да еще и лежа рядом с Эмили. И потом, что Тэбби скажет, увидев простыни? Торопливо, но осторожно Шарлотта выскальзывает из-под одеяла. И вдруг видит — летняя ночь достаточно светла для этого — пятно на ночной рубашке, слишком темное, чтобы быть чем-то другим…

— Нет, Эмили, не приближайся ко мне. Со мной что-то неладное. Думаю… думаю, у меня то же, что было у Марии и Элизабет.

Чистый белый ужас при мысли об этом, без тени удивления или горя; как будто ты все время знал, что этому суждено случиться, и хранил это знание в аккуратном потайном кармане сознания.

— Прекрати! Что ты имеешь в виду? Дай посмотрю… — В голосе Эмили паника, быть может, от одних только имен Марии и Элизабет: теперь их редко произносят и только с оттенком суеверного ужаса — за несколько лет они приобрели облик сорок, одетых в тонкие зеленые полумесяцы. — Ой! Господи, это кровь? Тебе больно? Откуда она, из твоего укромного места?

— Похоже. Она просто потекла. Было странное ощущение, а потом… Ах, Эмили, это может быть заразным, осторожней.

— О, не беспокойся. Бедная, бедненькая, иди ко мне. Вот так. Знаешь, Шарлотта, я не думаю, что у тебя то… чем они болели. Знаю, я была еще маленькой, но помню, что тогда все было по-другому. Началось с кашля, а потом они сделались худыми. — Глаза Эмили мрачно горели. — И в школе… разве большие девочки не говорили о таких вещах? Тогда я этого не понимала. И сейчас тоже. Но думаю, это как-то связано с превращением в женщину. Грудь же у тебя растет.

У Шарлотты сжимается горло.

— Молчи.

— Но ведь растет же, правда? Чуть-чуть. Грудь нужна, чтобы кормить младенцев, а младенцы появляются как раз оттуда. Серьезно, думаю, так оно и есть.

Может ли чувство, которое переплелось с утешением, быть разочарованием? Она разочарована, что не умирает? Но с другой стороны, о смерти она кое-что знает. А об этом — ничего.

— По-моему, это продолжается. Пожалуй, спрошу… у тетушки.

Дикий трепещущий ужас охватывает Шарлотту, стоит ей только представить, как она крадучись выходит на лестничную площадку и наталкивается — в окровавленной сорочке, грязная — на папу… Но Эмили уверенно хватает ее за запястье.

— Не тетушке. Тэбби. Будь здесь, я схожу за ней. Она подскажет, что делать.

Так и есть. Тихонько ворча и жалуясь на свои ноги и спину, Тэбби приносит огарок свечи и кусок материи, а затем показывает, как сделать прокладку.

— Лучше всего материя без ворса, но сейчас у нас в корзине такой нет. Я эту напасть пережила, а уж тетушка ваша и подавно. За ночную рубашку не переживай. Я сейчас ее в котел определю. В животе крутит? Когда очень плохо, помогает грелка.

Шарлотта мечется в тумане между облегчением и своеобразным, гипотетическим, стыдом. Но что это означает? Что-то вроде… что-то вроде предположений Эмили? Голос отказывается ей повиноваться.

— Ась? У тебя начались месячные, только и всего. Не бог весть какое событие. А что, тетушка с тобой об этом не говорила? Ага, не говорила, значит. Это когда ты начинаешь становиться женщиной, достаточно взрослой, чтобы иметь детей. Только не надо рассказывать теперь, что не знаешь, как рождаются дети.

— Нет, нет. Знаю. — То есть она видела беременных женщин и видела, как ягненок, склизкий и мокрый, выпадает в жизнь, и провела между наблюдениями ту самую немыслимую связь… — Но я не хочу иметь детей.

— И я не хочу! — яростно вскрикивает Эмили.

Тэбби посмеивается.

— И не надо, глупенькие. Во всяком случае, пока. А если не захотите, то и никогда. Но может статься, вы передумаете, когда будете постарше. — Тэбби переводит внимательный взгляд с одной девочки на другую. — Та-ак, и вам, конечно же, известно, как дети там оказываются?

Что-то захватывающее есть в этом беспрецедентном, неожиданно откровенном разговоре в ночной тиши при свете воскового огарка, но Шарлотте вдруг резко расхотелось слушать дальше.

— Да, конечно. Спасибо, Тэбби. Прости, что подняли тебя среди ночи.

— Ох, все равно я как положено не отдыхаю, какой тут отдых — с моей-то спиной? Так вот, понадобится чистая, приходи ко мне. Через несколько дней прекратится. Да тетушке не забудь сказать, что у тебя регулы начались. — Тэбби, хитро улыбнувшись, добавляет: — Ладно, сама скажу, если хочешь. А теперь все, и не мелите чепухи до полуночи, вместо того чтобы спать. Знаю я вас.

Без Тэбби и света ночь, похоже, идет в решительное наступление, и сестры прижимаются друг к дружке в огромной пустой темноте.

— Ты была права, — шепчет Шарлотта.

— В каком-то смысле мне жаль, что это так. — Голос Эмили глух от мрачного изумления. — Ужасно, правда?

— Знаешь, все не так уж плохо, — говорит Шарлотта, и в ее голове мелькает мысль: «Эмили, наверное, думает: “Я следующая”». Помедлив, она добавляет: — Только чуть-чуть неудобно. Зря я такой шум подняла…

— Нет, нет, я имела в виду всю эту историю с детьми и превращением в женщину. Тэбби ведь об этом говорила. Это правда, да? Ну, помнишь, как те лошади, которых мы видели по пути в Китли. И картинка, которую кто-то нарисовал на обложке той библиотечной книги. И девочка в школе, которая все время говорила про червячка своего брата. Боже мой, неужели так со всеми мальчиками? То есть с мужчинами… И с Брэнуэллом?

— Это со всеми, это… все просто обычные, естественные вещи, я уверена, — спешит ответить Шарлотта. Внезапно ее одолевает настолько сильное головокружение, что она хватается за матрас, как если бы он вращался в воздухе.

Эмили сидит на кровати, обхватив руками колени. Часто, просыпаясь на пару мгновений глубокой ночью, Шарлотта обнаруживает Эмили сидящей вот так и видит тонкий профиль, рассеченный блеском глаз. Как будто истинное назначение кровати именно в этом, а сон лишь случайный каприз. Шарлотта прилаживает кусочек ткани. Странно, что превращение в женщину требует таких детских хитростей.

— Не для меня, — говорит Эмили, а потом, словно за несколько секунд тишины вопрос подвергнулся подробному и тщательному обсуждению, выпаливает: — Нет, нет, не для меня.

Она плакала, несомненно, плакала со всей страстью израненного молодого сердца; но теперь, несмотря на бледность, она вполне спокойна, есть в ней даже какая-то гордость, что-то благородное и возвышенное, затмевающее причудливый деревенский наряд.

— Но уверена ли ты? — спрашивает ее Шарлотта. — Полностью ли сознаешь, что значит подвергнуть опасности, нет, пожертвовать своей репутацией?

— Каким глупцом посчитали бы мы человека, который, не задумываясь о последствиях, оставляет открытое пламя гореть у себя в амбаре или на сеновале и уходит прочь, — говорит с кафедры отец; его слова, будто драконы, вырываются на морозный воздух вместе с паром. — В то же время мы проявляем не меньшую глупость — даже большую, более опасную, — когда считаем, будто грех не имеет последствий, будто мы можем отвернуться и закрыть за ним двери.

— Уверена, — отвечает Мина, — я много думала обо всем этом, и я не боюсь.

На другом краю церковной скамьи Энн, тайком согревающая пальцы дыханием, слушает проповедь в напряженном ожидании, словно та в любой момент может принять неслыханный оборот, тогда как Брэнуэлл, пряча руки в подмышки, пытается поудобнее устроить свои недавно удлинившиеся ноги. По другую сторону от Шарлотты — Эмили, которая вглядывается в какую-то собственную даль. Все они, конечно, знают Мину, но Шарлотта крепче всего связана с ней и с мужчиной, которого та любит, — прославленным, обольстительным, порочным мужчиной, отвергнувшим ее.

— Хочешь сказать, ты отдашься маркизу Дору? Твоя любовь такова, что ты целиком отдашься ему, невзирая на последствия? Ведь ты знаешь, какими могут быть последствия…

— Мне все равно! — выкрикивает Мина. — Я сделаю это с радостью. Я предамся…

Ее образ и голос меркнут, когда Шарлотта замечает на себе укоризненный взгляд тетушки. Она поворачивает голову к кафедре.

— …Мы можем смести с глаз долой наши грехи и проступки — так мы думаем; однако ни внешнее, ни внутреннее не скроется от взгляда Господнего. И да будет понято не как страшная угроза, а как напоминание любящего и мудрого отца заблудшим детям, когда читаем: «…если же не сделаете так, то согрешите пред Господом и испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас…»[20]

— Но разве стать его любовницей — отдать себя утолению его низменных потребностей — не значит поставить себя в презренно жалкое положение?

Девушка качает головой с едва заметной, потаенной улыбкой.

— Для меня ничто не может быть презренным, кроме жизни без него.

Мурашки, побежавшие по коже Шарлотты при этих словах, легко выдать за дрожь от холода. Не считая вечно непроницаемую Эмили, все в церкви дрожат, шмыгают носом, стискивают стучащие зубы. Даже папин голос, обычно такой твердый, стал тонким и сдавленным, будто холодный воздух не в силах его нести.

Или будто он заболевает.

— …Моя речь длилась меньше обычного, но думаю, что придется на этом закончить. Небольшая временная слабость дыхания.

Брэнуэлл, до этого клевавший носом, удивленно вскидывает голову. Совсем иной трепет охватывает Шарлотту, когда папа неуверенно спускается с кафедры; в церкви начинаются возня и шум, а Мина тает в воздухе, печально улыбаясь и шепча:

— Надеюсь, ты меня не забудешь? Что бы ни произошло?

Внезапно папа спотыкается и почти падает, но крепкая рука Джона Брауна удерживает его; а Шарлотта понимает, что будущее — это не панорама и не перспектива, а тиски, крепкие, неодолимые, неизбежные.

2

Боги и смертные

Так, по большому счету, ощущается безумие. Чувствуешь в основном удивление и при этом учитываешь факт, что, будучи безумцем, не заходишь в своем безумии настолько далеко, чтобы понять, что ты безумец.

А еще боль. Поэзия говорит о полете разума и мыслях вразброд: в этих образах — свобода действия, даже избавление. Но настоящее безумие узкое и сухое, оно окружает свою жертву. Это темница. Чердак, запертый и душный, где захлебываешься собственными криками.

— Мисс Бронте, о нем вы думаете?

С этого ли все началось? Все равно что говорить о начале горы или облака. Но, несомненно, в этот простой миг Шарлотта почувствовала на себе раскаленное клеймо разоблачения. О чем она думала, когда в тот безрадостный день, в прошлом семестре, перекормленная школьница с глазами-пуговицами и вечно раскрытым ртом перегнулась через письменный стол и задала этот дурацкий, мерзостный вопрос?

О том, что не расскажешь. Она думала о герцоге Заморне, в плаще и шпорах, отмахивающемся от забот жены после покушения на его жизнь и гадающем, останутся ли шрамы. Она думала, что, если еще раз увидит этот урок по грамматике, посвященный временам глаголов, ее стошнит — по-настоящему стошнит, здесь и сейчас, на пол классной комнаты. Она думала, ох, о других вещах: сплошь непроизносимых и разоблачающих ее чудовищность. К примеру, девочка, задающая вопрос: почему она жива, когда Мария и Элизабет гниют в могиле? Что до урока, неважно, выучит она его или нет — корова коровой, однако положенные кокетливые локоны уже имеются, а также ямочки и дядя со связями, — в любом случае через пять-шесть лет какой-нибудь мужчина захочет на ней жениться. Все остальное не имеет значения. Зависть, конечно: у Шарлотты ничего этого нет.

И в то же время, если это все, чему можно завидовать, если это верх притязаний женщины, что можно сказать о мире вообще? Если рай на земле — это когда твои ямочки и кудряшки оценивает, одобряет, а потом матримониально конфискует какой-нибудь пресно нежный молодой викарий, каких же неизмеримых глубин должен достигать ад? Вот о чем она думала, но следовало ли ей думать об этом? Все ее мысли были дурными. Даже о Заморне, леди Зенобии Эльрингтон и королевстве Ангрия ей не следует думать, потому что они не настоящие, в том смысле, что они не существуют физически, — но как же так? Она видела Заморну стоящим на пороге классной комнаты, и он был настоящим до последней седеющей волосинки, до последнего завитка золотых галунов. Тогда как целый ряд вздыхающих юных мисс в передниках, их грифельные доски, мелки и даже учебник грамматики в ее руках были серыми иллюзорными сущностями, проглядывающими сквозь холодный утренний туман. Она видела его склоняющимся над ее постелью, часто видела. В последнее время она даже начала чувствовать его дыхание на своем лице.

«О чем я думаю? Я думаю, что должна отречься от Заморны, от него и всего, что с ним связано. И мысль эта наполняет меня страхом, гневом и выплескивается криком “Почему только я?”».

«О чем я думаю? Я думаю, что если мне не позволено будет больше думать, если посягнут даже на разум, то укрыться больше негде. Разве что в безумии…»

Вот так оно и ощущается. Во многом — телесное расстройство, хотя разум идет впереди. Шарлотта уже два или три дня не прикасалась к пище — трудно представить желанность поедания, этого странного введения и поглощения чужеродных тел. Ей до смерти холодно: стоя на коленях перед камином, она видит танцующие языки пламени в дюймах от своего лица, но тепла не чувствует. Невольно возникает соблазн попробовать сорвать один из них, как цветок, однако поддаться искушению Шарлотта не успевает — она постоянно мечется по школе, из комнаты в комнату, из дома в сад и назад. Как страдающий от жара пациент, который ворочается и ерзает, пытаясь найти удобное место на колючих простынях; только дергающиеся суставы — это разум Шарлотты, и она пытается найти для него место в этом мире. Место, как она опасается — нет, безумно боится, — которого не существует.

Сейчас пасхальные каникулы, но Шарлотта осталась, чтобы присматривать за школой, пока ее начальница, мисс Вулер, находится у смертного одра своего отца в Дьюсбери. Быть может, не следовало на это соглашаться, учитывая свою тоску по дому и душевное состояние, но она послушна долгу, а долг — одна из примет, по которым Шарлотта узнает себя в темном, кривом зеркале взрослости. Школа — коробка из красного кирпича, наполненная эхом и посаженная на холм над фабричными трубами городка Дьюсбери. Из окон верхнего этажа видны полоски снега, все еще лежащие на верховьях вересковых пустошей, как раны, что отказываются заживать. Днем Шарлотта механически руководит занятиями горстки учениц, оставшихся на Пасху; остальное время проводит в одиночестве. В ослепительном, оглушительном одиночестве. Однажды — или это было прошлой ночью? — когда тесный чулан в конце коридора показался самым безопасным в тот момент местом, где можно сесть, обхватить себя руками, поплакать и посмеяться в раскрытые ладони, она почувствовала присутствие Мины Лори. Казалось даже, что девушка ласково коснулась ее плеча; а еще от нее пахло цветами, экзотическими мускусными цветами, которые растут на вулканических склонах вокруг бухты Великого Стеклянного города и которыми Мина любила украшать волосы, потому что Заморна, когда он был только Артуром Уэлсли, подарил их ей в знак детской любви. Мина, заботливо кружащая над ней, словно хотела узнать, что случилось: как она до такого дошла?

Шарлотта могла лишь отмахнуться от нее. Потому что Мина была и есть частью ее проблемы. Перед Шарлоттой загадка: насыщенная жизнь разума, создавшая Мину, кормит ее; пустая жизнь голой реальности морит ее голодом. Поиски ответа способны свести с ума.

Шарлотта, словно Золушка, жмется к затухающему камину в темной гостиной, закутанная в шаль, неспособная подчинить раздувочные меха тонким, как бумага, рукам, когда возвращается мисс Вулер. Мисс Вулер, как всегда плавно скользящая, похожая на монахиню, зажигает свечу и подносит ее ближе.

— Боже мой. Милая, да что же это такое? На вас лица нет. Как…

Как она до такого дошла?

Папина болезнь: она была настоящей, и потрясение Шарлотты смешивалось со стыдом, потому что она не сразу в нее поверила. В конце концов, папа на самом деле любил себя понежить, пожаловаться заботливо кружащей над ним Тэбби: «Не знаю, не подхватил ли я легкой простуды после того, как промочил вчера ноги? Кроме того, моя диспепсия[21]…» На этот раз сочувственное воркование и поссеты[22] не помогали. Бессильно спустившись тогда с кафедры, папа, казалось, на долгие месяцы превратился в слабую тень. На пике болезни он не в силах был даже сесть в постели: Тэбби и Брэнуэллу приходилось поднимать его, чтобы доктор мог провести осмотр. Однажды Шарлотта подошла к кровати больного и обнаружила, что глаза папы, без очков и сощуренные, холодно смотрят на нее, будто он ее не узнает или не очень ее любит.

— Плеврит.

Будучи заядлым коллекционером слов, Шарлотта не могла не восхищаться мрачным скольжением этого термина, хотя тот и приводил ее в смятение. Мистер Эндрю покачал головой.

— Воспаление очень серьезно. Безусловно, здоровье мистера Бронте было, в общем, довольно крепким, но…

— Было, — вторит тетушка. У нее вид женщины, готовящей себя к худшему.

А потом наступило утро, когда в двери постучал тот сумасшедший.

— Здесь живет пастор? Я хочу его видеть.

Шарлотта помогала на кухне печь хлеб и слышала, как Тэбби ответила — резко даже для нее — пришедшему:

— К нему нельзя. Он болен и лежит в постели.

— У меня послание для него.

— Гм, от кого?

— От Владыки.

Голос незнакомца поднялся до странного певучего тона. Шарлотта подошла к двери. Старик, крепкий, румяный и в гамашах, но без шляпы и с серыми змеящимися волосами, которые трепал ветер, перевел на нее взгляд ужасающе голубых глаз.

— Владыки чего? — огрызнулась Тэбби.

— Владыки Небесного. Он желает, чтобы я сказал, что жених едет и нужно готовиться к встрече с ним. Порвется скоро серебряная цепочка, и разорвется золотая повязка; разобьется кувшин у источника, и обрушится колесо над колодезем[23].

Он делает глубокий вдох, будто собирается еще что-то сказать, но только тихонько всхлипывает, резко отворачивается и исчезает.

— Кто он? — испуганно выдыхает Шарлотта.

— Почем я знаю, — ворчит Тэбби, которая наперечет знает всех жителей трех приходов. Она запирает дверь. — Никогда раньше его не видела. И если еще раз увижу, попотчую как следует метлой. Это ж надо! Прийти в дом, где болеет человек, и нести такую околесицу. Что такое? Ты что, плакать вздумала?

Шарлотта в раздражении отворачивается; Тэбби каким-то образом обнаруживала слезы еще до того, как они успевали потечь.

— То, что он говорил, — это не околесица, это Писание…

— Ага, и я часто слышала такое от баптистов и методистов[24], свихнувшихся на Библии. Бывает, так пишут на стенах. Не обращайте на него внимания, мисс Шарлотта. Ну вот, теперь у вас мука на лице.

Шарлотта была уверена, что Тэбби права, — Тэбби, которая могла найти дурное предзнаменование в форме картофелины, — но бубнящий голос не выходил у нее из головы.

— Папа не умрет, — заявил Брэнуэлл, когда Шарлотта рассказала все остальным. — Нет. Это просто глупо. — Он пнул табурет, заставив кота, который прятался под ним, шмыгнуть в угол: горе часто приводило его в ярость. — Это глупость.

— Бедняжка, иди ко мне. — Эмили взяла кота на руки, и тот, смерив Брэнуэлла холодным взглядом, начал вылизывать шерсть. — Ты ведь знаешь, что умрет, Брэнуэлл. Когда-нибудь. Все умирают.

Она жестока только потому, что злится из-за кота, сказала себе Шарлотта. Никто не мог вынашивать в себе такие мысли. Это все равно что засыпать в карманы порох.

И папа не умер, хотя выздоравливал медленно и потом стал выглядеть старше; он стал истонченным, как слишком остро заточенный карандаш. (Осторожно, не давите очень сильно, остерегайтесь щелчка.) Мистер Эндрю сказал, что слышал об эксцентричном фермере, который бродил по окрестностям, читая такие вот короткие проповеди у чужих дверей. И все же, и все же… вся эта история не исчерпывается ложкой лекарства и банкой пиявок. В каком-то смысле Эмили была права. Вскоре Шарлотту и Брэнуэлла пригласили — с подчеркнутой многозначительностью — выпить чаю в кабинете папы. Тетушка изысканно склонила покрытую чепцом голову, приветствуя детей, как будто их только что представили друг другу. Значит, это серьезно.

— Мы с мисс Брэнуэлл обсуждали будущее. Признаюсь, пришлось сделать особый акцент на недомогании, которое я недавно перенес, и на сопутствующих ему тревогах. Господь распорядился, чтобы недуг пощадил меня на этот раз, но однажды Его воля может оказаться иной. Подобно землетрясению в Хоуорте, о котором я писал, надеюсь, с некоторой пользой, в событии сем нужно видеть предостережение. Брэнуэлл, как будущий глава семьи, и Шарлотта, как старшая, полагаю, что вы тоже должны вступить в эту дискуссию. Вы достаточно взрослые, чтобы понимать наше положение. Детям священника со скудным доходом, увы, необходимо готовиться зарабатывать на жизнь приличествующим способом.

Старшая… Она вдруг снова прочувствовала эту головокружительную, неизбежную атаку, будто ей пришлось в отчаянии вцепиться в брус, нависающий над краем бездны. Школа, школа. Она знала еще до того, как это слово было произнесено. В конце концов, это было целью Коуэн-Бриджа: подготовить ее к должности гувернантки. Вмешавшиеся годы забывания были слишком прекрасными — да, она постигла это теперь, — слишком прекрасными, чтобы им доверять. В точности как яркий сон: свалка мыслей после пробуждения, половина из которых горячо настаивает, что это должно быть настоящим, потому что… потому что иначе… Да, ты знала, что это произойдет. Папа говорил о необходимых знаниях и манерах, а тетушка тем временем заглядывала в чайник, будто тот был доверху наполнен крадеными деньгами. Шарлотта смотрела на свои руки и думала: «Неужели вся жизнь — это, в сущности, сон и наступит момент, когда вдруг проснешься и обнаружишь, что ты младенец, прильнувший к кормящей груди?» Вероятность чего-то подобного, казалось, не так уж ничтожно мала.

— Могу вас уверить, — сказал папа, — что школа, в которую я подал заявку, во всех отношениях кардинально отличается от… э… предыдущего учреждения…

Имя, которого мы не называем. Странная дискуссия, ведь на самом деле все уже устроено. Брэнуэлл праздно сидел со скучающим лицом — верный признак, что ему неуютно. Папе наконец удалось выпутаться из очередного, бесконечно закручивающегося предложения, и он, в упор, испытующе, с полуулыбкой глядя на Шарлотту, произнес:

— Кроме того, я знаю, что ты высоко ценишь образование, Шарлотта. Ты любишь учиться.

Правда… И как же, правда, любила, подобно громиле-борцу, полагающемуся на свой вес, положить тебя на лопатки. Бесполезно пытаться расправить плечи и сказать «но». Нужно врать не краснея — лежать не шевелясь — и подчиняться.

Выходит, послание сумасшедшего, возможно, предназначалось вовсе не папе. И быть может, в нем на самом деле говорилось не о смерти — или не о такого рода смерти.

— Я буду писать тебе, именно писать, — сказал Брэнуэлл. — Не просто: «Брэнуэлл свидетельствует свое почтение…» и так далее. Все, что происходит в Конфедерации и Ангрии: развитие событий с Роугом и Заморной. А ты непременно пиши мне в ответ, по-настоящему пиши…

— Ты ведь знаешь, что я не смогу. Я буду в школе. Все мое время будет занято учебой. Я должна оставить все это позади, покончить с этим, забыть.

В голосе Шарлотты звучало упорное, навязчивое страдание человека, которому очень хочется, чтобы ему уверенно возразили. «Я потеряла кошелек, теперь его вовек не сыскать. — Нет, нет, он здесь, видишь?»

Но Брэнуэлл только неловко пожал плечами.

— Ну, что до этого, то мне тоже придется серьезно заняться учебой. Я смогу уделять этому лишь часть своего времени. Ах, Шарлотта. — Он взял ее за локти и повлек к софе у окна. А потом замер и смотрел на сестру, поставив одну ногу на каминную решетку и заложив руки в карманы. В последнее время он был полон таких резких порывов и поз, словно то погружался, то поднимался над своим новым «я». — Ты сможешь снова заняться этим, когда вернешься. Наше царство теней никуда не исчезнет.

— Иногда я начинаю сомневаться, нужно ли это.

Брэнуэлл, обладатель рыжей шевелюры, не умеет скрывать молниеносных взрывов эмоций. Кровь отлила и с новыми силами вернулась к его щекам, так же наглядно, как движения глотающего кадыка. Но в следующий миг, придя в себя, Брэнуэлл усмехнулся:

— Ну-ну, это все твое мрачное настроение: пуританские поводья натягиваются. Кроме того, разве ты не знаешь, что наступит день, когда мы все сможем поступать, как вздумается? День, когда я стану богатым? — Он задрал подбородок и принялся шагать взад-вперед. — Ну? Ты ведь во мне не сомневаешься?

— Нет, нет. — Шарлотта обнаружила, что смеется, совсем немножко и слабо, как глоток некрепкого чая. — Просто интересно, как именно будет нажито это богатство?

Брэнуэлл стремительно приблизился, его бледное лицо нависло над ней, совсем рядом. На миг показалось, что оно вот-вот разразится неудержимой яростью: пронзит ее черным откровением. Но этот лик исчез, а вместо него ироничный, очаровательный и потешный Брэнуэлл, прикрыв глаза, изрек:

— Моими блестящими талантами, конечно. Как же еще?

Итак, она собралась, а где-то возле крышки чемодана положила вещь, которую никак нельзя забыть, — воспоминание, как Тэбби и Брэнуэлл поднимали папу на кровати. Подумай о его бремени. А потому раз и навсегда избавься от вопроса: каково будет в школе Роу-Хед, счастлива или несчастна ты будешь там? Ибо думать надо не об этом. А если уж думаешь, то спрячь эти мысли, никому их не показывай. Была одна история — Шарлотта не помнила, в какой книге она ей попалась, — про юного римлянина, который украл лисенка и спрятал его под тунику; чтобы не признаваться в совершенном, он предпочел позволить зверю выгрызать себе внутренности. Эта история была о мужестве и силе духа, и она с самого начала ужаснула Шарлотту, растревожив ее и внеся путаницу в ее понимание добра и зла. Но в коляске извозчика, которая увлекала Шарлотту — одну — в Роу-Хед, она прижимала к себе мучивший ее вопрос, как того лисенка, без единого стона.

— Я хорошо знаю сестер Вулер как по отзывам, так и лично, — говорил папа. — Они принимают у себя малое число учениц, не больше дюжины, девочек постарше годами, а режим светский и либеральный. Одним словом…

Одним словом, Роу-Хед не имел ничего общего с Коуэн-Бриджем, все так говорили, и на этот счет можно было не беспокоиться. И все же, выбравшись из коляски перед высоким серым домом, Шарлотта вовсе бы не удивилась, если бы из-под сени порога явились мисс Эндрюс и преподобный Кэрус Уилсон и с наслаждением воскликнули: «Ах! Ты к нам вернулась!»

— Что с твоим говором? Он ирландский?

Шарлотта избегала взгляда девочки, похожего на холодный нос любопытной собаки.

— Я не замечала, что… что говорю как-то по-особенному.

— О, но в ирландском происхождении нет ничего дурного, правда. Мы на самом деле отвратительно с ними обращались — ты не находишь? Неудивительно, что они восстали. Ты ирландка или, может быть, шотландка? — Вопросительная пауза. — Тебе не нравится, что я об этом спрашиваю?

— Нет. — Темноволосую шумную девочку звали Мэри Тейлор, это ей было известно, а большего она знать не желала. — Это некультурно.

Смех с вызовом.

— Тогда почему ты мне так и не скажешь?

Потому что, потому что… тут, возможно, и кроется ключ: обнажение своего «я». Шарлотта здесь с единственной целью: учеба, работа. По сравнению с Коуэн-Бриджем преподавание в Роу-Хеде было плодотворным и творческим. Шарлотта вступила в занятия, как в пару удобных разношенных туфель. Мисс Вулер, владелица школы, которая ступала мягко, будто по мехам, и говорила с бесконечной музыкальностью, как задумчивая птичка, успокаивала и утешала своим присутствием, а в ее просторном доме никогда не хозяйничала нужда. Так что, если Шарлотте удастся держать голову склоненной над книгами (физически чересчур простая задача: близорукость стала заметной только здесь, где разрешались игры, и Шарлотте пришлось испытать унижение, когда ей бросили мяч, а она даже не сумела его разглядеть), она, возможно, доберется и до противоположного берега.

Когда с наступлением вечера другие девочки сбивались в группки, дурачились и болтали, она предпочитала прятаться за ширмой в классной комнате, чтобы обнять лисенка и немного поплакать над остротой его зубов, но это, в конце концов, ее дело. Ей решительно не хотелось, чтобы кто-то заглядывал за ширму. Однако же это произошло, и надо сказать, что получилось скорее откровение, чем вторжение.

Шарлотта позволила себе подумать о Заморне, который открывал дворцовый бал в Вердополисе, и, по всей вероятности, сама красота этой сцены вызвала у нее слезы, не замедлившие навернуться на глаза. Потом она почувствовала волнение воздуха, свет на веках. Шарлотта открыла глаза и судорожно глотнула воздух. Девочка, стоящая перед ней, была из Вердополиса. Нигде больше не найти такой смеси хрупкости и изящества, такой длинной белой шеи, такого нимба золотых локонов. Она, очевидно, явилась сюда из мыслей Шарлотты; и удивление Шарлотты было из разряда того, какое бывает, когда находишь четырехлистный клевер: рано или поздно это должно было случиться.

Потом Шарлотта протерла затуманенные глаза, а девочка произнесла вполне обычным голосом:

— Ой, прости, что побеспокоила. — И ореол померк, немножко. Шарлотта все равно знала, почему приняла девочку за гостью из нижнего, как они его называли, мира (ниже чего лежал этот мир, это уже другой вопрос). Казалось, она была всем, чем не была Шарлотта, вплоть до единственной жемчужной, почти декоративной слезинки, сбежавшей по ее щеке, когда она с дрожью в голосе спросила:

— Неужели здесь настолько плохо?

Новенькая. Шарлотта заставила себя приободриться.

— Вовсе не плохо. Не обращай на меня внимания. Здесь очень хорошо.

— Но не как дома, — вздохнули в ответ.

И здесь, несмотря на все свое восхищение, Шарлотта пожалела невинную слабость девочки.

— Боже мой, — сказала она, — я никогда не надеялась, что будет как дома.

Вот таким любопытным образом Шарлотта вновь обнаружила себя в середине. На этот раз не в семье: с друзьями, как положено их называть, хотя это понятие было таким же далеким для Шарлотты, как вступление в цирковую труппу. Быть подругой, как выяснилось, гораздо более трудоемкое и искусственное занятие, чем быть сестрой. Даже в глубине самого этого теплого, ручного, доверчивого слова то и дело натыкаешься на полосы территории, которые не отмечены на карте, по которым приходится тяжело и медленно пробираться. Быть может, она не позволила бы втянуть себя в эти отношения, если бы не возникшее ощущение, что ты нравишься. Теперь Шарлотта понимала, почему в дни ярмарок мужчины в Хоуорте напивались в стельку, а одинокие фермеры, живущие в одноглазых домишках на вершинах холмов, скатывались до такого состояния, что ради очередной дозы опиума готовы были на все. Если это хоть чем-то похоже на осознание, что ты кому-то нравишься, неудивительно, что человек способен броситься за ним даже в пропасть собственного уничтожения.

В середине. Не в вопросе достижений: здесь ее продвижение поистине было скорым и уверенным, как манера Мэри Тейлор залезать на молодой дуб (что запрещено) в саду Роу-Хеда, — первый хорошо рассчитанный бросок, ведущий напрямик к вершине. Академически Шарлотта поднялась на вершину школы и осталась там. А центральные позиции дружбы, между Элен и Мэри, были скорее между надеждой и страхом.

Элен Нюссей, видение, заглянувшее за ширму, — как ее описать? Она все-таки была плотью и кровью, но, конечно, особого рода. Когда Элен шла по комнате, казалось, что она аккуратно идет по тонкому шнуру безопасности, а по обе стороны от него грязная, липкая масса. Элен не была жеманной мисс: она была слишком тиха, серьезна и нежна для этого, но знала, где ходить, и чувствовалось, что всегда будет знать.

— Многочисленна, — произнесла она с мягкой улыбкой, говоря о своей семье, и повторила: — Многочисленна.

Двенадцать детей, узнала Шарлотта. Элен самая младшая, и от самого старшего ребенка семьи ее отделяет фактически целое поколение. Шарлотта представила проворное налаживание каждый раз нового соотношения сил — или, скорее, ей не пришлось этого делать: все это отражалось в Элен, упавшей в жизнь, как лист в бегущий ручей. Наверное, возможно быть такой, подумала Шарлотта и всем сердцем попыталась представить: довольно этого сжимающего, тревожного чувства. Не получилось. Но она могла надеяться.

— Веллингтон? — вскричала Мэри Тейлор, когда Шарлотта с теплотой отозвалась о своем герое. — Фи, с какой стати он сует нос в государственные дела? Да, сует нос, ему вообще не следовало становиться премьер-министром. Солдатом он был распрекрасным. Однако солдаты должны заниматься своим кровавым тираническим делом, а не маршировать по нашим свободам.

Ужасно. Шарлотта вздрогнула и отшатнулась, воспринимая это только по необходимости. Разве подобные вещи уже не были решены после того, как папа и тетушка оживленно обсудили их над развернутой газетой? Это не что иное, как болтовня радикалов, и заканчивается она всегда одним и тем же: Шарлотта на память знала папины мемуары о луддитах, их смертоносных силуэтах во тьме. И без тех великих личностей, аристократических идолов, суровых и широкоплечих, что поднялись во весь рост и сделали то, что должны были сделать, сейчас, конечно, царил бы хаос. Шарлотта снова увидела, как папу поднимают и усаживают на подушки в дни его болезни. Ужасное зрелище, ибо она всегда считала папу аскетически красивым мужчиной, — но как отвратительна эта безвольная поза, эта полоска печально белой груди, проглядывающая сквозь сорочку, эта направленная вниз стрела грязных волос. Закрой это, верни на место мраморный постамент.

Но ведь семья Мэри Тейлор и относится к радикалам, о чем было с гордостью заявлено. Они даже жили в доме под названием Красный Дом, построенном не из камня, а из кирпича, что само по себе outré[25]. Что-то сильное, деятельное и неустрашимое было в Мэри; даже когда девушка смотрела на часы в классной комнате, казалось, что она хочет снять их со стены и разобраться, как они работают. Мэри заставляла думать, и Шарлотте иногда становилось страшно следовать за этими мыслями.

Находясь в середине, можно увидеть, чего тебе не хватает: она не способна быть такой же энергичной, как Мэри, или такой же настоящей леди, как Элен. В то же время существовало нечто, чего не хватало им обеим, и этот пробел казался Шарлотте непостижимо абсурдным — как обладание головой и телом при отсутствии шеи. У них не было воображения.

— Как ты можешь видеть все это? — дивились они, когда она анализировала какую-нибудь иллюстрацию в книге, разбирая каждую деталь, выпуская на свободу ее сюжетную значимость. И единственно возможным ответом, который она, конечно, не могла дать, были слова: «Как вы можете этого не видеть?»

Однажды что-то показалось Шарлотте очень похожим на эпизод из жизни Заморны и она пустилась в разговор о нем, словоохотливо и привычно, пока озадаченный взгляд Мэри не остановил ее.

— Нет, продолжай. Это прекрасно. Просто так странно, что я никогда о нем не слышала. Похоже, мои исторические познания беднее, чем я думала. Он был итальянцем? Флорентийцем, быть может?

И тогда Шарлотте пришлось признаться, что человек, которым она восторгалась, был вовсе не настоящим: он был воображаемым. (Почему признаться? Неужели в этом было что-то дурное? Ах, вот и ниточка, ведущая в лабиринт безумия.) Мэри захотела узнать больше, но Шарлотта замкнулась.

Как-то, гуляя рука об руку с Мэри и Элен в лесу за Роу-Хедом, она в буквальном смысле оказалась в середине.

— Я слышала, как мисс Вулер разговаривала с мисс Кэтрин о тебе, Шарлотта, — сообщила Элен. — Она сказала, что ты блестящая ученица.

Именно это прилагательное лишило Шарлотту на секунду дара речи, потому что оно так близко ассоциировалось с нижним миром — дамами при дворе Заморны, ослепительными в своей осыпанной драгоценностями красоте и оживленности. Но тут, конечно, имелась в виду другая блистательность — разума, что и подтвердила Мэри.

— Так и есть, и это чрезвычайно полезно в мире, где нам, женщинам временного использования, приходится искать и налаживать жизнь, в которой есть хоть какой-то смысл. Нет, Элен, не надо кривиться, мы действительно женщины временного использования. И нам досталось очень мало средств борьбы. Лучше всего, наверное, иметь деньги, а за неимением оных — голову на плечах. Гораздо лучше, чем привлекательную внешность.

— Которой у меня нет, — вставила Шарлотта, не успев подумать над этими словами.

— Верно, — энергично продолжила Мэри, отламывая на ходу веточку. — Женщины, которые полагаются на внешность, оказывают себе и другим женщинам очень дурную услугу…

Она высказывала аргумент за аргументом, хлеща по веткам и заставляя грачей презрительно кричать, а Элен все сильнее сжимала руку Шарлотты.

Нет, не было нужды бежать тем вечером к зеркалу в мучительных поисках подтверждения или опровержения. В конце концов, ты всегда знала, что ты ниже и худее остальных девочек, что твоя кожа лишена свежести, что ты единственная не улыбаешься широко, чтобы не показывать этих несуразных зубов. Ты уже знала. Но знание носит разные личины. Знать в тишине запертой гостиной своего «я», что ты непривлекательна (уродлива, называй это уродством), совсем не то, что услышать это от кого-то другого. Совсем не то, когда распахивают дверь и обнажают этот факт, и он вываливается наружу, как спрятанный труп.

— Шарлотта, прекрати. Сядь. Поболтай. Не делай ничего. — Мэри беспомощно улыбнулась. — Побудь хоть минуту незанятой.

Уроки окончились, но Шарлотта продолжала работать, стоя на коленях перед окном, чтобы поймать последние лучи заходящего солнца. Французский делал кляксы на странице, напевал гнусавую песенку в голове. Не такой ритм, как в английском, скорее отсутствие ритма: не хватало ощущения, что ступаешь по земле.

— Нет. Нет, я не хочу.

— Почему? Нет ничего плохого в том, чтобы немного расслабиться.

Как всегда, слово «плохой» привлекло внимание Шарлотты подобно тому, как собака прислушивается к собственной кличке.

— Да… я знаю. Но я хочу продолжить. Это то, что у меня хорошо получается, или все, на что я гожусь. Я хочу провести здесь время как можно полезнее. Это стоит папе денег. И это моя подготовка к тому, чем я должна заниматься в жизни. Как ты говорила на днях, Мэри. Женщины временного использования.

— Наверное. Но возможно, было бы разумнее, если бы нам позволялось заниматься настоящим делом. Например, юриспруденцией, медициной. Да чем угодно. А вместо этого… Ты не хуже моего знаешь, каково это — быть гувернанткой испорченных отпрысков какого-нибудь богатого владельца фабрики.

— Хотя не во всех подобных домах дела обстоят именно так, — сказала, тактично кашлянув, Элен. Некоторые из их одноклассниц принадлежали к разряду «отпрысков богатых владельцев фабрик», и впереди их ждала набитая пухом, украшенная бахромой и завешанная драпировками жизнь. Покойный отец самой Элен был фабрикантом, а семья жила в доме с безукоризненным названием Райдинги, но создавалось впечатление, что состояние, распределенное на столь многочисленное семейство, было несколько скудноватым. А отец Мэри был бизнесменом, который обанкротился и теперь трудился не покладая рук, чтобы вернуть долги. Шарлотта, самая бедная из них, прекрасно знала, что Мэри говорит правду. С другой стороны, взгляните на мисс Вулер. Уважаемая, независимая женщина, зарабатывающая собственным интеллектом. Она жила просто, в чем-то ограничивала себя, но в ее жизни было развитие, были книги и музыка, а значит, было чем восхищаться. И к чему стремиться? Или требуется еще какая-то жертва, чтобы достигнуть безмятежности мисс Вулер, само платье которой, белое и выглаженное, казалось, шелестело тише, чем у всех остальных? Однако Шарлотта не озвучила этих вопросов: она боялась услышать от Мэри, что даже для управления школой мисс Вулер требуется небольшая сумма собственных денег. А ей хотелось продлить восхищение, как может хотеться держать у себя фамильную реликвию, не зная, подлинник это или подделка.

— Известно ли вам, что некоторых гувернанток ценят, ими дорожат почти как членами семьи? — гнула свою линию Элен.

— Да, пока все дети не вырастают, или пока гувернантка не становится слаба глазами, или перестает поспевать за резвыми малышами. И тогда она, бедняжка, вынуждена удалиться в приход, хотя и с самыми наилучшими пожеланиями. — Мэри беспощадно ткнула кочергой в камин. — Нет, только не для меня! Лучше умереть.

— Не говори так. Никогда не говори так! — Шарлотта взорвалась этим восклицанием, не успев себя остановить. Мэри, несмотря на все свои достоинства, была слишком неосторожна со словами: она разбрасывалась ими, как будто они не соприкасались с жизнью, как будто на них не было перьев или шипов. Она отвернулась от окна и почувствовала, как потревоженное пламя обдало горячим дыханием воздух, коснулось ее щеки. — Я бы предпочла жизнь. Даже если… даже если бы пришлось положить руку на горячие угли, чтобы продлить ее.

— Да. Прости, Шарлотта. Я понимаю, — сказала Мэри. Они знали про Марию и Элизабет; более того, иногда Шарлотта боялась, что утомила их этой темой, и сейчас ей показалось, что она перехватила косой взгляд, мелькнувший между Мэри и Элен. Но это не важно: она не рассчитывала, что кто-то посторонний поймет, то есть посторонний для Брэнуэлла, Эмили и Энн. В такие минуты ей больше всего не хватало брата и сестер, причем не хватало их наиболее осознанно. Легко, даже приятно плавать на этом новом корабле дружбы, — но вдруг вместе с душевным трепетом приходит осознание, как далеко ты от берега.

— Но чего бы ты хотела по-настоящему, если бы могла строить свое будущее и не обязана была становиться гувернанткой или кем-то вроде того? — не смущаясь, продолжила наступление Мэри.

— Море, — с готовностью отозвалась Шарлотта, — дом у моря, где могли бы жить все мы, то есть моя семья. Чтобы сад с видом на море и чтобы у каждого из нас было там свое кресло.

— Море? Почему море?

— Море чрезвычайно приятно, — согласилась Элен, поглаживая собственные мягкие, беспокойные руки. — Скарборо… например, Скарборо. Его климат и расположение особо ценятся, потому что они благотворные, как нигде. И обстановка приятная. Я безумно люблю море.

Почему море? Она не может ответить. Возможно, потому, что море, в ее представлении, простирается далеко-далеко, без границ — как свобода.

«Они словно герои книжки!» — изумленно воскликнула Элен однажды, когда Шарлотта описывала свою семью. Шарлотта в свою очередь подумала: «Да, как, впрочем, и все мы, разве нет?» Но здесь был брошен вызов: расскажи нам историю. Выдуманную историю, — но не бледную и прозаичную, как реальность, и не похожую на слегка подогретый бульон для инвалида, а испеки ее свежей и горячей. И в полутемном дортуаре Шарлотта рассказывала:

— Тело, зияющее всеми ранами убийства, несомненно, предали земле; и здесь, как полагал виновник, оно должно было остаться навеки. Неужели он мог знать, что оно явится вновь, чтобы обличить его? Но в мертвой тишине ночи послышался звук — низкий, скрежещущий, щемящий звук, оглашающий холлы и коридоры, с каждый разом все ближе и ближе, — а потом смех, дикий, животный смех, словно хохот самого ада…

— Думаю, лучше нам не сочинять ужасов, — сказала потом Элен, дрожа с головы до ног. Крики одной из девочек навлекли на них тактичный укор мисс Вулер. — Это неправильно. Господь свидетель, их предостаточно в реальной жизни.

— Потому мы их и придумываем. — Шарлотта улыбнулась и добавила: — Чтобы смягчить настоящие. — Но потом, взглянув на бледное скорбное лицо Элен на подушке рядом с собой, она почувствовала раскаяние. Она вспомнила тетушку: лучше быть хорошей, чем умной.

Будучи близоруким, привыкаешь к туманному процессу, во время которого предположение становится постижением. Что это — пятно, тень, лист? За несколько мгновений вглядывания успеваешь перебрать все возможные варианты и добраться до реальности. Так и в те вечера, когда она читала или писала до последней минуты, а сгущающиеся сумерки сливались воедино с легким шелестом молодых голосов и возникало некое чувство. Что это? Только не счастье, нет, это исключено. Но быть может, хотя бы временная удовлетворенность?

— А ты кого ожидала увидеть? — сказал Брэнуэлл, отворачиваясь от эркера в гостиной мисс Вулер и отвечая улыбкой на взгляд Шарлотты.

— Я не могла ничего понять. Когда она сказала «посетитель», я только подумала, что у меня не может быть посетителей…

Он выглядел на несколько дюймов выше. Неуклюже двинувшись навстречу брату, чтобы поцеловать его, Шарлотта вдруг испытала странное ощущение, будто ее уличили в обмане. Щетина кольнула ее губы.

— Но как ты сюда попал?

— Пешком. Что такое двадцать миль для молодого спортсмена? — Брэнуэлл похлопал себя по узкой груди. — Ничуть не запыхался. Я говорил тебе, что собираюсь заняться боксом? Есть такое общество боксеров, встречаются в верхних комнатах «Черного быка». Так вот, один парень, приехавший из Бредфорда, однажды победил джентльмена Джона Джексона, а тот, представь себе, когда-то был в спарринге с лордом Байроном. Значит, когда я пожму ему руку, то окажусь всего в двух рукопожатиях от Байрона — только подумай. Хм, отсюда хороший вид. Как твои успехи? По-прежнему лучшая в классе?

— В этом семестре я снова получила серебряную медаль за достижения в учебе.

— Отлично, отлично, — произнес он, изучая одну из собственноручных акварелей мисс Вулер, висевшую над камином. Подозрительно, что ее успехи в учебе настолько интересны Брэнуэллу. В конце концов, она девушка, а его мужественность, пусть еще неуклюжая и незрелая, выделяется на фоне этих девственных апартаментов, как кровь на снегу. — Тут неверная перспектива. Ты знала, что я теперь учусь писать маслом? Мистер Бредли говорит, что я готов к этому. Маслом можно создавать гораздо более роскошные вещи. И безусловно, если хочешь быть художником, просто необходимо овладеть этой техникой. Попозируешь мне, когда будешь дома. Что ж, я умираю с голоду, когда обед? Да, я отобедаю с вами. Какой же амброзией питаются хрупкие девы? Прилично здесь кормят или требухой и помоями?

— Тебе понравится за столом, не беспокойся, — сказала Шарлотта, хотя еще недавно не могла заставить себя есть мясо здешнего приготовления. Оно было абсолютно свежим и хорошо приправленным, но волокна между зубами возвращали ее в Коуэн-Бридж, возвращали к неожиданно многим вещам. — Если только тебя не смущает обед в обществе целого класса девочек.

— Ни капельки. Я буду для них маленьким праздником, — весело ответил он. Таким был Брэнуэлл: он не съеживался и просто обожал знакомиться с людьми. Необъяснимо для Шарлотты, которая чувствовала себя близкой к брату во многих других отношениях. У нее, в отличие от Брэнуэлла, каждый раз возникало ощущение, будто ее заново выталкивают в мир нагой и плачущей.

— Ну, а как домашние? Папино здоровье по-прежнему…

— Неустойчиво, н-да, то есть в целом очень даже неплохо, кроме случаев, когда ему вздумается иначе. — Дерзко сказано, однако они признали это, взаимно поджав губы и сделав большие глаза. — Что до Эмили, то она стала выше меня, и это непростительно, хотя Энн по-прежнему едва отбрасывает тень. И их, естественно, водой не разольешь. — Брэнуэлл небрежно махнул рукой, будто говоря: «Девчонки». Однако тут же добавил: — Вот где мне тебя не хватает, Шарлотта, так это в царстве теней. Эмили и Энн исполняют свою роль, но это уже принимает эпизодический характер. Меня не оставляет ощущение, что они начинают открывать новый, собственный мир, и, судя по тому, что мне удалось перехватить, он чересчур романтичен и полон магии для моего воображения. Теперь я привожу в порядок всю хронику Двенадцати, с самого начала. И что ты на это скажешь? — Он протянул руку и театрально коснулся ее ладони. — Великий Стеклянный город уничтожен!

— Нет. Нет, ты не мог… ты не…

— О, пока еще нет. Я хотел узнать твое мнение о том, как это должно происходить. Дело рук Александра Роуга, понимаешь ли. Он затевает революцию.

— Кто же еще. — Шарлотта нахмурилась: она видела его перед собой, тощего и щеголеватого, с заискивающей улыбкой на лице. — Этот низкий демагог…

— Ах, но ведь он не лишен и некоторого очарования, не находишь? Кстати, я подозреваю в нем отъявленного атеиста. Так вот, он поведет за собой полчища, которые заставят Великий Стеклянный город пасть и сравняться с землей. Однако…

— Да?

— Ну, я не знаю. Произойдет некое восстановление.

— Понятно. Да, его могут восстановить Гении.

Брэнуэлл поморщился.

— Вмешательство Гениев мне теперь не очень по душе. Изрядно попахивает магией. Детское какое-то решение. Скорее Дору объединит сохранившие верность войска, распределит их по территориям и наконец-то поставит все на свои места. Но тем временем — какой катаклизм, только подумай! — башни Великого Стеклянного города рушатся, охваченные языками пламени!

И она подумала: эта картина предстала перед ней, как только Брэнуэлл заговорил об уничтожении столицы. В ту же секунду Шарлотта словно раскололась пополам. С одной стороны оказалась Шарлотта, которая стенала от потрясения, горя и потери; а с другой стороны — Шарлотта, которая заявила: «Хорошо, его следует разрушить. Засейте его поля солью, чтобы он никогда больше не смог подняться».

— Вы добились прекрасных успехов в Роу-Хеде, дорогая моя мисс Бронте. В полном смысле слова пожали лавры. Мы с сестрами считаем, что ваше место в ваших руках.

Но это неправильно, это не может быть концом. Мисс Вулер со слегка театральной мягкостью — как будто могла в любой момент распустить кудрявые волосы и оказаться невестой разбойника — вложила Шарлотте в руку медаль за достижения в учебе.

— Вы превосходно подготовились к тому, чтобы передавать знания другим, если в будущем вас ждет эта стезя. Поистине, я даже не знаю, чему еще могу вас научить.

У Шарлотты, произносящей слова благодарности, подгибались колени. Нет, скажите, что я ничего не знаю, заставьте меня учиться дальше. Но, возможно, такова природа концов: человеческий разум категорически их отметает. Не сейчас, еще рано — подобно интересным сновидениям, к которым хочется вернуться, если звон колокола или солнечный свет захлопывает их, — только сделать это никогда не получается.

— Побежали!

Ее последний день в Роу-Хеде. Уроки закончились; теперь она наконец-то решилась на то, чего всегда побаивалась. Она подтолкнула локтем Элен и Мэри и со всех ног бросилась бежать по садам. Стояло лето. Деревья брызгались светом, и наполовину ослепленные им глаза вскоре начали моргать; Шарлотта не могла разглядеть, бегут ли рядом подруги.

Итак, дом; и возможно, было бы лучше, если бы она вовсе не возвращалась.

Она принесла с собой ощутимое различие: ее не было здесь какое-то время. Это как запах — нельзя сказать, что неприятный, — от одежды человека, который приходит с улицы. В чем именно заключается эффект? Это нельзя создать. Это существует только относительно того, что в доме. И то, что в доме, рано или поздно исключает это.

О, она, конечно же, была рада снова находиться рядом с Эмили и Энн, чувствовать чистую непосредственность сестринских отношений. Даже огрызаясь или ссорясь, испытываешь совершенно иной вид боли, словно вдавливаешь ногти в собственную кожу: тебе самой ничуть не легче. Поначалу им было немного неловко друг с другом. Находясь вместе, Эмили и Энн выглядели как-то странно, излучали оживленную осознанность, как дети, которые что-то спрятали в комнате. А еще Шарлотте предстояло выдавить последнюю каплю своего драгоценного образования, передав его сестрам, и это началось — или она начала — с робкой чопорностью. Что может быть естественнее, чем толпиться всем вместе вокруг обеденного стола с книжками, перьями и бумагой, если они всегда занимались этим? Но как неестественно: «А теперь, Энн, давай послушаем, как ты читаешь. Да, сначала, пожалуйста».

Ее спасла Эмили. Она погладила Шарлотту по руке, палец которой строго указывал на страницу, и сказала:

— Шарлотта, все в порядке. Я хочу это учить. Мне нравится.

Она перестала преподносить это как лекарство. Но возвращение к удовольствию тревожило ее. Рассказы и стихотворения пробирались на задние страницы тетрадок Эмили, Энн и… ее собственных. Шкатулка для письменных принадлежностей Брэнуэлла открывалась, чтобы обнаружить новые захватывающие и волнующие движения в нижнем мире, где Роуг и Заморна размежевывали новое королевство Ангрия, где бушевали конфликты, соперничество, любовь. По возвращении домой некому было воспротивиться этому: ни подруг, зовущих во внешний мир, ни мисс Вулер, подающей пример усердия и дисциплины. Теперь ей самой приходилось их олицетворять. Шарлотта стала еще больше избегать зеркал — настолько неистово пронзал ее взгляд отражения.

Нижний мир содрогался от великих потрясений, а Шарлотта устроила своего рода революцию в пасторском жилище: она пригласила погостить Элен.

Почва для этого беспрецедентного шага была подготовлена заранее. На выходных Шарлотта сама нанесла визиты — навестила шумное, бурлящее гнездо радикализма Мэри в Красном Доме и тихо поскрипывающую аристократичность Райдингов, — а это, в соответствии с правилами хорошего тона, означало, что следует ожидать ответного посещения. Тем не менее важнейшей вехой стала минута, когда папа и тетушка на торжественном конклаве за чашкой чая одобрили приглашение. Никто еще не гостил в пасторате, а потому потребовались горячие заверения, что папин нерушимый круг привычек не подвергнется никаким посягательствам.

Остальные приготовления Шарлотта пыталась взять на себя, насколько было в ее силах. Привычная для домашних стряпня Тэбби зиждилась на рьяной убежденности, что продукты нужно хорошенько проваривать, а потому Шарлотта невзначай намекнула, что не всех приводит в восторг клейкая картошка и овощи, прокипяченные до киселя. Тэбби, пожав плечами, заявила:

— Хотите нажить колики — дело ваше.

Что касается Брэнуэлла, то Шарлотта знала, что брат будет из кожи вон лезть, лишь бы Элен у них понравилось, и, скорее всего, единственной проблемой будет его утихомирить.

Однако ей необходимо было знать, как Эмили и Энн отнесутся к… А и правда, к кому? Посетительнице? Непрошеной гостье? Захватчице? Это почти, если не быть предельно точным, вопрос восклицания в сердцах: «Знаешь, я не люблю Элен так, как тебя!» Конечно, не так. Вероятно, думала Шарлотта, нет в мире разновидности любви, которая бы походила на ту, что связывает их. Как будто они выросли вместе на безлюдном острове, зная, в каком месте лагуны ожидать нападения крокодилов, и питаясь заморскими плодами на блюдах из пальмовых листьев.

Но любовь, будучи живой сущностью, не стоит на месте. Пока Шарлотта делала вылазку в мир, а Брэнуэлл, облачаясь в мантию возмужалости, посвящал время своим отдельным занятиям, Эмили и Энн еще больше сблизились. Это проявлялось даже внешне: одна рука проскальзывает под другую почти неосознанно; если одна садится на софу у окна, автоматически оставляется место для другой. Привычки, обычно свойственные близнецам, — и в то же время Эмили и Энн оставались очень обособленными, очень разными.

Раньше Брэнуэлл подшучивал над миниатюрностью Энн: накрывал ее макушку руками и оглашал комнату растерянным криком: «Но где же Энн?» Она по-прежнему была маленькой. И тихой — но не тягостно, думала Шарлотта: это была молчаливость наблюдателя, а не человека, вынашивающего мрачную мысль. Как-то раз, убирая на кухне, Тэбби забрала оттуда вазу нарциссов и переставила на каминную полку, и Энн, писавшая что-то за обеденным столом, подняла голову, встала, вышла в коридор и вернулась с опавшим бутоном в руках.

— Я знала, что раньше их было одиннадцать, — сказала она в ответ на взгляд Шарлотты.

— Ты считала?

— Нет, просто заметила.

У нее была легкая, сдержанная, очаровательная улыбка, молочная кожа и густые волосы цвета красного золота, как у Брэнуэлла, только со вкусом подправленные. Некоторых людей, размышляла Шарлотта, можно представить только такими, какие они в данный момент: они — гусеницы, их будущее «я» кроется за непредсказуемыми превращениями. Но в Энн видна была женщина, которой она станет: жена и мать, нежно и внимательно заботящаяся о детях с золотисто-каштановыми волосами и чистой кожей. Или же — и это более вероятно в нашем мире «женщин временного использования» — зависимая и горячо любимая тетушка, уносящая свою миловидность, окутанную запахом лаванды и шуршащими юбками, в безукоризненный средний возраст.

Энн с нетерпением ждала визита Элен.

— Я только очень надеюсь, что здесь ее не будут донимать сквозняки. У нас так ветрено. Ты ведь говорила, что Райдинги весьма надежно укрыты?

— Ах, она знает, чего ожидать, — ответила Шарлотта, заметив, какую кривую улыбку вызвали у Эмили эти мелкие тревоги. Но лишь гораздо позже, когда они укладывались спать, Эмили выплеснула это наружу.

— Надеюсь, — сказала она, забрасывая на кровать свои длинные ноги и руки, — что твоя подруга вообще ничего особенного не ожидает.

Такова манера Эмили. Она могла вдруг ответить на вопрос или закончить предложение, которое начали несколько часов назад, словно ее разум жил по другим часам, отличным от остальных. Шарлотта лежала рядом с сестрой и боролась со знанием, что, если у нее и были дурные предчувствия по поводу визита Элен, они касались Эмили.

Дело не в сумасбродных причудах, хотя было бы неплохо, если бы Эмили оставила привычку делиться утренней овсянкой с Хапугой, своим жутким терьером. Назовем их социальными помарками или, скорее, пробелами, которых Шарлотта не замечала, пока безвыездно жила дома. К примеру, их беседы. В Райдингах Шарлотте казалось, что ее молчаливость бросается в глаза. Она страдала от этого до тех пор, пока не осознала, что для непрерывного продолжения разговора требуется очень мало. Едва поднявшись с кровати, чтобы задуть последнюю свечу, вся родня принималась играть в словесную «веревочку»[26]. Если Мерси Нюссей замечала в саду трех сорок, она должна была рассказать об этом Саре, а Саре, в свою очередь, предстояло сообщить об этом Ричарду. Потом они будут вспоминать, что это означало в старой считалочке, призовут на помощь миссис Нюссей, и та выразит уверенность, что это означает «мальчик», что странно, поскольку Мерси убеждена, что это «золото», но в маминой правоте не сомневается — просто это странно, потому что она думала, что это «золото», разве нет? И Джордж соглашается, что это странно, определенно странно… Самое же главное в этих разговорах, что в них не вкладывают ни эмоций, ни веса, ни особого смысла. Брат Элен, Генри, который вернулся из Кембриджа и готовился принять духовный сан, достиг в этой игре самых выдающихся успехов. Входя в комнату, он уже говорил: «Ну-ну, гм, гм, так вот», — причем говорил так, будто это абсолютно уместно и свежо. Даже после сытного обеда он все еще неутомимо громыхал нескончаемыми «безусловно» и «совершенно верно». Как будто молчание было наготой и каждая секунда, приличия ради, должна была прикрываться словом.

Но Эмили не признавала подобных императивов. Она могла не разговаривать часами. В мире Райдингов это могло быть признаком обыкновенной застенчивости, что само по себе не плохо, как созвучие с надлежащей девичьей скромностью. Но Шарлотта знала, что с Эмили все иначе. Подобно позеру, застенчивый человек придает огромное значение тому, что о нем думают другие (о, как это знакомо Шарлотте). Эмили было абсолютно все равно. И когда Элен все-таки приехала в гости, Эмили упорно ни в чем себе не изменяла. К счастью, Элен была слишком хорошо воспитанна, чтобы отреагировать, когда весь первый день ее визита Эмили провела, вглядываясь в средней дальности пустоту и отвечая на робкие любезности лишь кивками и своего рода четверть-улыбкой, как толерантный человек отвечает на бормотание пьяного.

И очень характерно для Эмили, что в конце концов она прониклась к Элен теплыми чувствами. Тем вечером, перед сном, она повернулась к Шарлотте, словно ей в голову внезапно пришла какая-то мысль, и спросила:

— Твоя подруга когда-нибудь говорит чепуху? Ты знаешь, о чем я, — настоящую чепуху.

— Нет, — искренне ответила Шарлотта, которую во все стороны дергали разные привязанности.

— Я так и думала, — решительно произнесла Эмили. И на следующий день, когда все они отправились бродить по вересковым болотам, Эмили помогала Элен выбирать самую ровную дорожку, а когда они переходили через ручей, заботилась, чтобы той было куда поставить ногу, что редко делалось для близорукой и нерасторопной Шарлотты.

И Шарлотту, вновь раздираемую привязанностями, живо интересовало, как все это поймет Элен. Что ж, таковы все мы: принимайте как есть, сказала бы Тэбби. С другой стороны, когда Элен наткнулась на одну из тайных рукописей Шарлотты (они тайные? ну да, вот вам и доказательство) и спросила, что это, та поспешно убрала бумаги с глаз долой и сказала, что так, ничего особенного. И папа — учтиво, но с присущим ему жестким, как орех, юмором — попотчевал Элен за завтраком мрачной историей об одном из своих прихожан, предупредив: «О покойном, моя дорогая мисс Нюссей, как вы вскоре поймете». Вдова продержала его тело в комнате наверху целую неделю и только потом сообщила о смерти. «У несчастной часто возникали поводы жаловаться на праздность мужа и его нежелание трудиться, а потому, хотя было очевидно, что фатальный удар наконец поразил его, женщина все равно хотела, выражаясь ее собственным народным слогом, “убедиться, что он не прикидывается”». А потом, когда они гуляли по пустошам и Энн с гордостью сказала: «Это место мы называем Встречей вод», — Шарлотта, к своему беспокойству, почувствовала, что смотрит сквозь две разные призмы. Да, оно так называется, это огромный остров в море их жизней, где говорилось о великом и незабываемом. С другой стороны, это всего лишь — как наверняка представляется Элен — место слияния парочки болотных ручейков, усыпанное пластинчатыми камнями и выделяющееся на фоне широкой полосы бесцветного торфа. Значит, все зависит от того, как ты это воспринимаешь? А что же тогда реально?

Когда визит Элен подходил к концу, молодежь вырвалась на экскурсию. Каждый в буквальном смысле бросил в шляпу денег, в шляпу Брэнуэлла («Много не покажется, — поддразнила Шарлотта, — потому что у тебя очень большая голова»), и обнаружилось, что этого хватит на поездку в Болтонское аббатство в фаэтоне[27], или в том, что хоуортский извозчичий двор имел удовольствие называть фаэтоном. По крайней мере, он ехал на колесах; кроме того, появление прогулочного транспортного средства в будничном Хоуорте, где нормальным уличным движением считались вьючные обозы на мулах, оказалось достаточно лакомой приманкой, заставившей людей выйти за ворота и глазеть. Однако не более чем глазеть: никто не помахал им рукой и не поздоровался, разве только кривошеий мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров, признав своих лучших покупателей, поприветствовал их. «Интересно, — подумала Шарлотта, — Элен тоже это заметила?» Вскоре, однако, Брэнуэлл принял на себя оживленную заботу об увеселении Элен и чуть не вываливался из коляски, чтобы указать девушке на красоты пейзажа.

— Посмотрите сюда, мисс Нюссей, молю вас, бросьте взгляд, как говорят французы, — и вы узрите замок Скиптон. Здесь жила леди Анна Клиффорд, домашним учителем которой был поэт Самуэль Даниель, а ведь он считается одним из великолепнейших поэтов славной елизаветинской эпохи. Только послушайте: «Сон-чародей, сын Ночи вороной и Смерти брат, в молчанье тьмы рожденный…» Ну, если у вас от этого не встают дыбом волосы на руках, свои руки я навеки умываю… Энн, что означает этот чопорный взгляд? Не согласна, что у леди растут на руках волосы? Однако же это неоспоримый факт, какими бы тоненькими и светлыми они ни были. А их непроизвольное поднятие — единственный надежный проводник в оценке стихотворной строки.

Элен, как казалось Шарлотте, немного поддалась очарованию Брэнуэлла, что вызвало целый рой тревожных мыслей, ибо, в конечном счете, это Брэнуэлл, ее брат… Позже, когда они заехали позавтракать в гостиницу «Девоншир армс» в Китли, чудесное настроение Брэнуэлла на какое-то время порядком испортили. Некий джентльмен, выехавший на охоту, такой весь из себя, с короткими баками и в полосатом жилете, подозвал друга, чтобы вдоволь посвистеть и посмеяться над обветшалым экипажем вновь прибывшей компании. Шарлотта почувствовала, как Брэнуэлл внутренне напрягся. Она понимала его. Точно так же обстояли у нее дела с бисерной россыпью умений светской леди, которые столь легко взращивали в себе остальные юные мисс в Роу-Хеде: знаешь, что они ничего не стоят, презираешь их, но в то же время понимаешь, что было бы гораздо удобнее носить в себе это презрение, если бы они имелись в твоем распоряжении.

— Неужели вы не слышали «Белой голубки Рилстоуна», мисс Нюссей? — В Болтонском аббатстве Брэнуэлл снова пришел в форму и ни на шаг не отступал от Элен. — Вордсворт[28] написал эту поэму, когда приехал сюда, да-да, именно сюда. Быть может, мы сейчас ступаем как раз по тому месту, куда снисходила муза.

Из башни Болтона, монашеской, старинной,

Бьет зычный колокол с ликующею силой.

— О, шикарная вещь.

Он запрыгнул на истертый обломок стены, отдав свою рыжую шевелюру на растерзание ветру, и легким звенящим голосом продекламировал:

Солнце светит ярко; на полях веселых

Люди в нарядах лучших, столах и камзолах,

Накидках, капюшонах, шелестя шелками,

Хрустального причала берегами

Минуют дол, от глаз сокрытый, тихий,

Шагают на призыв святой, великий.

И высоко на пустошах, смотри,

Сверкают, как росинки, на заре они!

Некая представительница «сверкающего» общества, леди, затянутая в шелка и газ, обратилась к мужу, стоявшему в паре шагов от Шарлотты:

— Да, пожалуй, ирландец. В их жизнелюбии всегда есть что-то слегка вульгарное.

Шарлотта бросила на даму испепеляющий взгляд и спешно взяла Брэнуэлла под руку, когда тот спрыгнул со стены. А глубоко внутри погладила маленького желтого гоблина в знак благодарности за то, что выиграла в Роу-Хеде специальный приз за чистоту английской речи.

Они так рано выехали из дому, что Шарлотта чувствовала себя обессиленной, когда компания забралась в освистанный экипаж и отправилась в обратный путь. Вокруг вытрушивали пледы, собирали корзины и складывали зонтики. Шарлотта думала: «В мире есть только два сорта людей — не богатые и бедные, не добродетельные и порочные, но успешные и неуспешные». Пока Шарлотта дремала на сиденье коляски, тарахтевшей по каменной дороге, ей грезились преграды на пути, ворота библейских стен, факел, выбрасываемый вперед, чтобы осветить их лица, хриплое отрицание: им входа нет.

Элен, перед отъездом:

— У тебя такая замечательная семья, Шарлотта. Они так исключительны в любви друг к другу. На самом деле пример истинно христианской жизни.

Последняя фраза удивила Шарлотту. «Кем бы мы ни были, но только не этим», — подумала она.

— Я чувствую… я правда чувствую, что теперь лучше тебя понимаю. Жаль, что я не могу понять большего. Вы все так устрашающе умны. Никогда не стремилась быть синим чулком, но стать немного умнее хотелось бы.

— Лучше быть хорошей… — пробормотала Шарлотта. — Гм? Ах, ничего.

Папа очень хорошо пережил эксперимент с гостеприимством и даже не возражал против его повторения в будущем. Тетушка была непреклонна в тонкогубом одобрении манер Элен:

— Они могут служить примером каждому. В наши дни слишком многие девушки развязны и прямолинейны — недопустимый изъян в дни моей пензансской молодости. Или же неприветливы и замкнуты. Трудно сказать, что хуже.

Энн втихомолку пыталась освоить новую прическу Элен. А Эмили заявила:

— Да, она вполне сносна, действительно вполне сносна, учитывая все факторы.

— Какие факторы? — потребовал объяснений Брэнуэлл.

— Я хочу сказать, что сносна как человек.

Брэнуэлл раздраженно усмехнулся:

— Фи, Эм, где ты подцепила эту дешевую мизантропию?

Эмили слушала, но, как это часто бывало, для нее наступил двусмысленный момент, когда никто не мог сказать, ответит она или просто побредет прочь, как кошка.

— Мизантропия — это когда не любишь людей? — спросила Эмили с видом искренней любознательности.

— Ты дала ясное определение принципа, — саркастически отозвался Брэнуэлл.

— О, но это не принцип. Это просто мои наблюдения. То, что я знаю.

— Ты почти не знаешь людей.

И тут Эмили потянулась подобно кошке и пошла прочь из комнаты, бросив напоследок:

— Но я знаю себя.

Азартные игры в свое время были очень модными в Великом Стеклянном городе, и такие изысканные развлечения быстро распространялись в новом, еще не совсем устроенном королевстве Ангрия. Занося их в летопись (да, ее все-таки соблазнили вернуться, и какое-то время она плескалась на мели, говоря себе, что всегда может уйти, и тут же ушла на пятьдесят футов[29] под воду, простоволосая, восторженная), Шарлотта живо представила драматический момент, когда на зеленом сукне переворачивают карту или, еще лучше, когда кости со стуком высыпаются из чаши: добела накаленное внимание, томление неизвестностью — что скажут точки.

Совсем не так, как падают сейчас на стол кости твоей жизни. Кости шулера, можно сказать: они катятся по столу, останавливаются и безошибочно показывают нежелательное число.

— Слог мисс Вулер в высшей степени воодушевляет, — протягивая письмо, сказал папа, образец близорукой галантности. — Взвесив все за и против, полагаю, что условия как нельзя благоприятны. Но, конечно же, нет необходимости принимать решение прямо сейчас, моя дорогая.

Снова бросим кости: числа ничуть не лучше.

— Две гинеи за урок кажутся высокой платой, согласен, — заметил папа, обращаясь к мистеру Эндрю, которого призвали освежить старое знакомство с папиной диспепсией. — Но это не просто учитель рисования. Заниматься под началом мистера Уильяма Робинсона из Лидса, который был учеником Лоренса, — это должно придать вес амбициям Брэнуэлла. И разумеется, моим собственным на его счет. Моему сыну суждено стать художником, и все, что я могу для этого сделать, любую жертву, какую могу принести…

Папа распростер красивые руки с длинными ногтями, выражая всю необъятную ширь отречения. И совсем скоро Шарлотта достала из шкафа две верхние и три нижние юбки, готовясь к сборам и ровным счетом ничего не выражая.

Теперь ничего не остается, кроме как оценить внушительную сумму своей неблагодарности, потому что, отправляясь в Роу-Хед в качестве учительницы, она, в конце концов, возвращалась к тому, что хорошо знала, и в то же время избежала другой, неведомой судьбы гувернантки. Кроме того, с ней ехала Эмили, чтобы стать ученицей в школе. Она не должна была чувствовать себя одинокой и вообще… Вообще, все складывалось удачно, не так ли? И почему это привело к дрожащему, трепещущему безумию на коврике перед камином? Возможно, в этом ее собственная вина?

Первый день Эмили в Роу-Хеде был также днем ее семнадцатилетия. Шарлотта, глядя, как сестра утром заходит в классную комнату и мучается тошнотой и головокружением от собственного непрошеного превращения, внезапно ощутила дикое желание броситься к ней, накрыться одной на двоих шалью и сказать: «Нет. Это никуда не годится. Мы уходим». Но идти было некуда, поскольку невозможно попасть туда, куда ей действительно хотелось: в прошлое.

Эмили — бледная, серьезная, высокая — выглядела на семнадцать и даже старше. В то же время ее возраст мог быть любым, учитывая окружавших новенькую барышень, которые холодно изучали ее появление. Они осиными взглядами жалили ее простое старое платье с короткими рукавами, самодельную прическу. Эмили не просто была чуждой этому месту — казалось, она пришла из другого мира. Приблизившись к большому столу, покрытому красной бархатной скатертью, и сложив на него книги, она каким-то непостижимым образом преобразила его: теперь могло показаться, что это трон, или алтарь, или, возможно, эшафот. Что-то из нижнего мира, на самом деле даже не из Стеклянного города или Ангрии, а из нового мира, который создавали они с Энн. Гондал: Шарлотта посещала его, сочтя впечатляющим, но загадочным местом, где трагические королевы обитали в туманных горных долинах. Эмили принесла его с собой в классную комнату в то аляповатое летнее утро своего семнадцатилетия. Ее взгляд скользил по одноклассницам с абсолютным безразличием, как будто они были рядом пустых крючков для шляп. И Шарлотта, учительница поневоле, с болью учила: Эмили, ты должна постараться — притвориться, подчиниться, уступить немного. Это первый урок, который необходимо усвоить.

— Знаешь, не нужно бояться ко мне подходить, — сказала Шарлотта, приноравливаясь к шагу Эмили по пути в церковь.

— Что?

— Я хочу сказать, что тебе не стоит обращать внимания на то, что говорят другие. Если они думают, что ты у меня в любимицах, поскольку мы сестры…

— Ах! Это.

Эмили наполовину улыбнулась. Полностью она улыбалась очень-очень редко, и когда это случалось, эффект был почти невыносимо интимным, как стон от боли.

— А есть такое?

Роль учительницы приносила Шарлотте сплошь одни тревоги; к столу в классной комнате она шла по высоко натянутой проволоке, терзаемая воющим ветром.

— Не знаю. Может быть. Они в основном идиотки, поэтому, полагаю, вполне могут так думать. Я их особо не слушаю.

И не разговариваю с ними. Шарлотта видела Эмили в вечернем классе. Никаких пряток за ширмой, как делала она сама: в этом не было нужды. Эмили окутывала собственная плотная занавеска уединения, даже когда она энергичным шагом мерила комнату.

— Мисс Вулер говорит, что твоя работа очень хороша, — беспомощно произнесла Шарлотта.

— Работа довольно интересна. Вопрос в том, чего она лишает. Времени. Времени быть собой, жить… Ну, ты понимаешь.

— Да, понимаю… прости, что не могу быть с тобой чаще. После школы. — Она могла бы сказать: «Прости, что я не могу стать Энн». — Если тебя это как-то утешит, у меня маленькая спальня, смежная с комнатой мисс Кэтрин, и та каждый вечер приходит ко мне с распущенными волосами — вылитая жертва, предназначенная богам, — и сыплет ужасающими предупреждениями о повадках мужчин.

Что ж, улыбка почти на две трети.

— К этому нам надо готовиться? К превращению в мисс Кэтрин? Господи. Нет, не извиняйся, Шарлотта. Не будь здесь тебя… — голос Эмили звучал задумчиво, но в то же время обыденно, — я бы, наверное, умерла.

— Безусловно, вы знаете свою сестру гораздо лучше меня, — сказала мисс Вулер. — Надеюсь, если бы некая особенность нашего заведения делала ее несчастной, она бы с вами поделилась на этот счет. Но поверьте, это может оказаться всего лишь вопросом времени. Я знаю случаи, когда самые робкие и замкнутые девушки в конце концов хорошо приживались.

Полнейшая невозможность объяснить. Робость точно не имеет к этому никакого отношения. Та самая Эмили, что с каждым днем в Роу-Хеде становилась бледнее и отчужденнее, еще в прошлом году брала горячий утюг и прижимала его к предплечью, потому что слюнявая бродячая собака, которой она дала попить, неожиданно укусила ее и был риск, что дворняга могла оказаться бешеной. Шарлотта обнаружила это лишь потом, когда они переодевались ко сну. Она вскрикнула при виде прижженной раны.

Не страх. И не та тень — Шарлотта дерзнула быть уверенной, — что наползла на Марию и Элизабет. Эмили не кашляла и, несмотря на усугубившуюся худобу, не теряла гибкой силы, особенно когда они выходили гулять за пределы школы. За лугами и деревьями даль короновали вересковые пустоши, и, завидев их, Эмили, казалось, могла идти вперед бесконечно.

Вот, пожалуй, и добрались до причины. Тоска по дому — только в случае с Эмили это настоящая болезнь, очень изнурительная. Нет, она не твердила о доме, не оплакивала свою долю, не отказывалась от необходимости свыкаться с новой ситуацией. Она просто увядала. Она словно выцветала, утрачивая краски и оставляя от своей личности что-то пыльное, изъеденное молью.

Тогда как мисс Вулер по-прежнему была склонна доверять врачеванию времени, Шарлотта точно знала, в чем дело, хотя и не стремилась к этому знанию, не радовалась ему.

— Эмили выдержит, это несомненно. Если нужно будет, она выдержит.

Чай тет-а-тет с мисс Вулер — добрый, лестный знак уважения, но как же не по душе Шарлотте эти жреческие манипуляции с чашками, торжественная обязанность отведать хлеба с маслом. Как ей хотелось улететь от всего этого на край земли, где не пили, не ели и не беседовали!

— Выдержит? — переспросила мисс Вулер, не резко, но серьезно и озадаченно. — Дорогая моя мисс Бронте, что вы имеете в виду? Что в Роу-Хеде нужно выдерживать?

«Да, конечно», — думает Шарлотта и отвечает:

— Конечно нет.

Во дворе Райдингов стояло дерево. Однажды в него попала молния и расколола ствол до самой земли. Так чувствовала себя сейчас Шарлотта: теперь ее стало две. Одна из них — учительница, авторитетно скользящая по гладкой и прямой дороге благоразумия. Вторая — морально растрепанное создание, которая тянется на сторону Эмили, желая набросить магическую шаль и не исчезнуть в запретном царстве.

— Мисс Бронте, почему ваша сестра никогда не спит?

Вопрос прозвучал нахально, как и было задумано, что подтвердила бесхитростная ухмылка мисс Листер.

— Это не имеет никакого отношения к вашему уроку грамматики. Покажите-ка мне вашу тетрадь. — Ее долг — поставить черную отметку за грубость; на самом деле ей этого хотелось. Для Шарлотты дисциплина усложнялась страхом вызвать к себе неприязнь или усилить ее. — Что конкретно вы имеете в виду?

Позже, в разговоре, Эмили пожала в ответ плечами.

— Я не провожу у окна всю ночь. Некоторую часть, да. Обычно я ненадолго засыпаю на рассвете. Но послушай — когда еще мой разум принадлежит мне самой? Мне нужно увидеть коронацию Августы Альмеды, изгнанника Дугласа на южных островах, а днем это невозможно. Вот почему.

— Теперь нужно обходиться без всего этого.

Мысль эта должна была остаться в голове, и Шарлотта вздрогнула, осознав, что слова невольно сорвались с ее губ.

Но Эмили, ничуть не удивившись, только пожала плечами:

— Я не могу. Вот и все.

Во время еды Шарлотта стала обращать внимание на тарелку Эмили. Она все-таки ела, но очень мало, и всегда первой поднималась из-за стола. Однажды Шарлотте удалось незаметно выйти за сестрой к туалету. Она стояла в коридоре, слушая рвотные позывы, и ждала.

— Эмили…

— Боже правый, что ты здесь делаешь?

Эмили провела тыльной стороной ладони по обескровленному лицу. Ее застали врасплох, причем взволнованную, что было редкостью.

— И часто такое происходит?

— Кто задает вопрос? Учительница или моя сестра? Это правило? Я нарушила правило? Нужно завязать черную ленту?

— Эмили, я переживаю.

— Не надо. Так не каждый день. Просто иногда… иногда это во мне не держится. Нужно от этого избавляться.

— Однако стряпню Тэбби ты всегда хорошо усваивала, — заметила Шарлотта, пытаясь спрятаться за слабой шуткой.

— Да уж. И это как-то странно, — задумчиво произнесла Эмили. Она стояла, прижавшись восково-белой щекой к темной панельной обшивке коридора. — Теперь, наверное, самое время отправиться к мисс Вулер и обо всем ей доложить.

— Ах, Эмили, не надо.

— Поверь, я понимаю, что ты оказалась в достаточно неприятном положении, — немного оживившись, сказала Эмили и нанесла обшивке серию быстрых ударов кулаком, так что засочилась и закапала кровь.

— Что ты делаешь? — охнула Шарлотта, обнимая сестру.

Эмили прижала к губам костяшки пальцев.

— Создаю причину для этого, — ответила она, и слезы (еще большая редкость для нее) градом покатились по ее лицу. — Просто… когда знаешь, чего хочешь от жизни, и понимаешь, какая это малость, какая крохотная малость — тихая комната, перо, те немногие люди, которых любишь и которые всегда рядом, открытая дверь, через которую можно выйти, небо, на которое можно посмотреть, — трудно согласиться с тем, что в этом мире нельзя хотеть так много. И тогда видишь: о, этот мир цены себе не сложит, но как гулок великий шум… как гулок… — Она вдруг вырывается из рук Шарлотты, вытаскивает платок и торопливо вытирает глаза, оставляя следы от смеси крови и слез. — Я не собираюсь сдаваться, ты знаешь. — Ее голос звучит осуждающе, как будто Шарлотта уже сказала, о чем она думает.

— Но собираешься… продолжать в том же духе?

— Почему нет? Мы продолжаем говорить, а пользы от этого тоже никакой.

Пухлые пальчики мисс Вулер, танцуя, подошли к завершению сонаты Гайдна, которая раскланивалась со слушателями по-светски добродушно. Вздохнув, она повернулась к Шарлотте и покачала головой.

— А еще я боюсь, — сказала она, — что от нездоровья вашей сестры вы и сами можете заболеть.

— Я вполне хорошо себя чувствую, сударыня.

— На сегодняшний день. Пожалуй, я напишу вашему отцу или, быть может, приложу свое письмо к вашему. Она вам говорила, что хочет домой?

Шарлотта колебалась. Она почувствовала, что держит в руках драгоценную, очень хрупкую вещь — гордость Эмили, — и не знает, куда ее лучше положить.

— На словах — нет, — коротко сказала она.

Получив ответ, она специально встала пораньше и отправилась в дортуар к кровати Эмили. В первые минуты пробуждения муки Эмили оставались еще неприкрытыми; день позволял ей возвести защитные бастионы.

В данный момент учениц было одиннадцать: нечетное число означало, что у Эмили не было соседки по кровати, хотя в любом случае трудно было представить, чтобы она приняла кого-то, — она могла просто подтянуть коврик и скрутиться на нем калачиком. Шарлотта обнаружила сестру лежащей на боку и устремившей взгляд на занавешенное окно. Эмили была так неподвижна, так сливалась с простынями, что каждый взмах черных ресниц казался широким конвульсивным жестом. Профиль Эмили был недвусмысленно прекрасен. Но стоило ей повернуться, как образ становился размытым, неопределенным, словно черты ее лица не желали попадать в плен и томиться без движения.

— Эмили, — Шарлотта присела на кровать, — я подумала, что скажу тебе, пока все остальные не проснулись и не подняли шум. Мисс Вулер писала папе, и папа ответил. Они с тетушкой убеждены, что твое здоровье и дух страдают здесь и что тебе лучше как можно скорее вернуться в Хоуорт. Мисс Вулер согласна, так что… так что ты едешь домой.

Как только Шарлотта начала говорить, рука Эмили — хотя и более заспанная, чем голова, — вынырнула из-под простыней, как крот из норы, и схватилась за ладонь сестры. Она замерла, горячая и твердая, как ручка чайника, пока Эмили слушала. Под конец она немного сжалась.

— Шарлотта, — произнесла Эмили тихо, но отчетливо, — думаешь, так будет лучше?

— Да.

Высвобождая ладонь из горячей руки Эмили, Шарлотта почувствовала боль, словно что-то оторвали, а потом проворно прижгли. Их жизни разделились, и теперь каждая из них пойдет своим путем.

«Только вот я, — подумала Шарлотта, — свой путь не выбирала».

Вместо Эмили — Энн. Жалованье, которое получает Шарлотта, по-прежнему будет расходоваться на благое дело, на плату за обучение другой сестры, чтобы та, в свою очередь, могла идти дальше и за определенное жалованье обучать других девочек, возможно готовя их зарабатывать собственные жалованья, обучая девочек… И так ad infinitum или, скорее, ad nauseam[30]. По иронии судьбы, Шарлотта могла поделиться этим с Эмили — это бы наверняка вызвало кривую улыбку, — но только не с Энн, которая принимала горькие замечания близко к сердцу.

Кроме того, Энн охотно согласилась ехать в Роу-Хед. Когда она появилась на пороге — бледная, безмолвная, нервная, — глазеющие барышни, несомненно, подумали: «Очередная неуклюжая дурнушка Бронте». Шарлотта, однако, знала: слишком уж легко было недооценить Энн. Иногда Шарлотта задумывалась: а нет ли в этом ее собственной вины?

— Я хочу учиться, — сказала Энн, когда по дороге в церковь им представился первый случай серьезно поговорить. — Я хочу научиться всему. Хочу быть полностью… готовой. Да, готовой к жизни.

— Как к битве?

— Пожалуй. Знаешь, я не против столкнуться с чем-то вроде битвы. Испытать себя. Статус самой младшей все время заставляет казаться… меньше, что ли. Даже самой себе. Папа сначала сомневался, отправлять ли меня сюда. Он усадил меня в кресло, взял за руки и сказал: «Энн, ты уверена? Ты ведь никогда еще не бывала вдали от дома». И на миг я задумалась: верно, абсолютно верно, нужно было об этом поразмыслить. А потом вспомнила, что остальным тоже пришлось это пережить. Впервые уходя из дома, ты столкнулась с тем, чего еще не испытывала, как Эмили, как… Мария и Элизабет. Я поняла, что очень легко привыкнуть к тому, чтобы делать для себя исключение.

— А Эмили?

Шарлотта не хотела делать столь едкого ударения. (Или все-таки хотела?)

— О, ей было гораздо лучше, когда я уезжала, — ответила Энн, — хотя Брэнуэлл сказал, что она все еще выглядит, как метр пожарного шланга.

— Брэнуэлл? Значит, он дома?

— Да, он приехал на прошлой неделе.

— Но он должен вернуться в Лондон? В Королевскую академию?

Энн явно почувствовала себя неуютно.

— Не думаю. Похоже, его попытка поступить не имела успеха, хотя я не уверена. — Она печально подняла брови. — Видишь, снова самая младшая. Не забивайте ей голову взрослыми проблемами. Мне известно лишь, что он вернулся домой неожиданно, долго разговаривал с папой за закрытыми дверями и целый месяц после этого выглядел подавленным. А тетушка сказала, что планы изменились и он не поедет учиться в Лондон, во всяком случае не в этом году. Сама я ни о чем не могла его спросить — он только отшучивался. Ты знаешь, какой он.

Шарлотта сказала, что да, знает, но вдруг поняла, что не знает ничего; все вехи ее теперешней жизни сдвинулись. Брэнуэлл отправился в Лондон, чтобы представить себя на суд Королевской академии, стать ее студентом, достигнуть успеха на стезе художника, и это было в центре всего. Отчасти ей удалось смириться с ролью учительницы в Роу-Хеде благодаря лишь той мысли, что она, оплачивая обучение Энн, делает вклад в это начинание и что вынужденные лишения окупятся, как только Брэнуэлл добьется признания. Что же касается дорогих уроков у мистера Робинсона из Лидса, этого впечатляющего запаха льняного семени и живицы, которым пропитался пиджак Брэнуэлла, а также папиных рассудительных киваний при осмотре новых полотен, то все это безошибочно вело ее к одному удовлетворительному объяснению: младшая сестра, должно быть, ошибается.

(Однако, с другой стороны — пусть только разум шепчет это, ни звука вслух, — разве папа, да и все они, понимали что-нибудь в живописи? И разве она сама не замечала, какие потертые были у мистера Робинсона манжеты? Можно объяснить это небрежностью творческой натуры, а можно сделать вывод, что мистер Робинсон отчаянно нуждался в этих гонорарах и поэтому поощрял заоблачные ожидания в платежеспособном ученике.)

Шарлотта написала домой, но папин ответ был высокопарно уклончивым. Тщетно гналась она за правдой, продираясь сквозь заросли придаточных предложений, пока не поняла, что ответа придется ждать до рождественских каникул. Тем временем Шарлотта поставила себе задачу не обнаруживать и не признаваться самой себе или кому-то другому, как сильно она ненавидит барышень, которых учит. А перед Энн встала задача прижиться, притерпеться хоть как-нибудь. И Энн это сделала. Она никогда не смогла бы сделать так, как это происходило с остальными; как револьверы входят в кобуру, думала Шарлотта, восхищаясь и отчаиваясь, или как тот ящик в папином столе, где для баночки с белым песком имелась своя специальная, маленькая и точно вымеренная ямочка. Но и не состояла сплошь из неуклюжих зазубренных краев и шишек. Она рука об руку, с милой улыбкой прогуливалась с другой девочкой. Не нужно было объяснять ее поступки, извиняться за нее. Можно было даже на довольно продолжительное время забывать о ней.

Вернувшись домой на рождественские каникулы, Шарлотта почувствовала, будто с ней сыграли какую-то шутку. Она находилась вдали отсюда, зарабатывала свой хлеб, становилась личностью, которую мир обязан был, пусть и весьма небрежно, признавать: купалась в холодной стихии перемен. А дома все осталось почти сверхъестественно неизменным. Ах, Эмили, кажется, подросла на дюйм, а Брэнуэлл отпустил жидкие усы, за которые без конца себя дергал, будто хотел заставить их расти быстрее. Но устремленные на нее взгляды не выражали ничего, кроме оживленной, гладкой обыденности, как будто она только что ходила на почту. Эмили с готовностью открыла свою шкатулку для письма, чтобы показать Энн последние хроники Гондала; Брэнуэлл говорил о великих свершениях в Ангрии. Роу-Хед был сном, а это пробуждением — или наоборот?

Будучи близорукой, Шарлотта привыкла прибегать к помощи ладоней, если роняла булавку или наперсток. Опускалась на колени, простирала ладони и скользила ими, рисуя на полу осторожные круги, пока кожа не получала нужный холодный сигнал. Она принялась делать что-то вроде этого, наблюдая за Брэнуэллом: нащупывала мелкие шероховатости на гладкой поверхности. О Королевской академии не упоминали. А когда Шарлотта все-таки невзначай спросила о ней, Брэнуэлл только сказал:

— Ах, это. Старая песня. Не сложилось. Впереди другие планы.

Он говорил беззаботно, но в этой беззаботности улавливалась пронзительная нотка. Когда пришла его очередь помогать в воскресной школе, которую недалеко от дома построил папа, он стенал и вскипал от раздражения:

— Они такие тупые, ленивые дьяволята, что я с ума схожу. Пока послушаешь, как они читают несчастные три строчки, целая вечность проходит. Клянусь, они специально их растягивают, чтобы поиздеваться. И потом, ясно как день, что все это для них ровным счетом ничего не значит. Ну и действительно, зачем им это?

В голосе Брэнуэлла звучал вызов, но он то и дело оглядывался через плечо, чтобы папа не оказался в пределах слышимости.

— Не допускай, чтобы Энн такое от тебя слышала, — сказала Шарлотта. — Она подумает, что ты серьезно.

— Она слишком много времени проводит с тетушкой. Если не будет осторожной, начнет пахнуть серой и адским пламенем. — Улыбка брата была деланной и свирепой. — Кроме того, кто сказал, что я несерьезно?

Позже, в церкви, Шарлотта наблюдала, как он угрюмо загоняет воскресных школьников на скамью, а потом садится поодаль и упирается взглядом в стену. Когда началась проповедь, Брэнуэлл фыркнул и достал из кармана книгу. Непорочное видение скользнуло за высокими зарешеченными окнами: снег.

— Я намерен пойти посмотреть, как он ложится на верхней пустоши, — сказал тем вечером Брэнуэлл.

Энн бросила взгляд на закрытую дверь кабинета.

— Папа будет волноваться.

— Папа не узнает. — Брэнуэлл раздраженно передернул плечами. — Ради всего святого, папе необязательно все знать. Я выскользну через заднюю дверь в кухне. Если он спросит, скажИте, что я пошел спать.

Было начало одиннадцатого — папа и тетушка уже давно совершили еженощный выход из жизни дома, — когда Шарлотта, читавшая за столом с Эмили, услышала скрип задней двери, а потом тяжелые шаги вверх по лестнице. Она взяла свечу и пошла следом за братом.

— Брэнуэлл. — Дверь его спальни была приоткрыта. — У тебя не горит свет?

— Нет нужды. У меня перед глазами до сих пор стоит это ослепительно-белое сияние. Заходи, заходи.

Брэнуэлл сидел на кровати. Вид у него был изнуренный, скулы выдавались вперед, длинные каштановые пряди влажных волос покрывали высокий лоб.

— Глубокий снег повсюду. Огромные резные груды. Во всем этом есть какая-то неимоверно расточительная красота. Словно кто-то написал шедевральную фреску на стене, а потом, не дав краске высохнуть, приложился к этой стене кувалдой. — При этих словах он убийственно рассмеялся, коротко покачав головой. — Ты, надеюсь, читала новые хроники Ангрии, а не тратила время на пустые фантазии? Что думаешь? Удивляет ли тебя Нортенгерленд?

— Мне удивительна его смелость. — Да, ее окутали последние сообщения Брэнуэлла о событиях в нижнем мире, она боролась с их тягой, почти сдавалась. Но не до такой степени, чтобы не замечать, как яростно меняется почерк Брэнуэлла, иногда прямо посреди предложения. — В каком-то смысле я этим восхищаюсь — восхищаюсь им, поскольку он становится таким могущественным. А ведь он может стать и разрушительным.

— О да. — Брэнуэлл удовлетворенно кивнул, приковав взгляд бледных глаз к пламени свечи. — Его мощь растет.

Шарлотта поставила свечу на ночной столик.

— Брэнуэлл, что произошло? Я все это время думала… Отправляясь работать учительницей в Роу-Хед, я знала, что ты тоже скоро покинешь дом в поисках своего мира. Все говорили о Лондоне и Королевской академии, и мысль о том, что мы все делаем что-то новое, помогала. А теперь никто ничего об этом не говорит…

— Потому что сказать нечего, — резко перебил ее Брэнуэлл и, помедлив, изобразил скучающий зевок. — Я обнаружил несоответствие некоторым вступительным требованиям. Вот и все. Что за шум вокруг простой вещи?

Шарлотта продолжала наблюдать за ним.

— Простых вещей не существует.

— Верно, верно. Ой, как верно. — Он откинулся на спинку кровати и холодно улыбнулся потолку. — Передай мне вон те скрижали. Ох, запястье болит. Неудачно нанес удар в боксерском клубе на прошлой неделе. Знаешь, старик Моисей, похоже, был тем еще мордоворотом. Тащить с горы заповеди, огромные, тяжеленные могильные плиты… Но… серьезно, в Лондоне ничего не произошло. Милая моя Шарлотта, следует сдерживать эту свою тягу к мелодраматической интерпретации событий.

— А что? Разве она так уж далека от истины?

Он закрыл глаза, и на его губах вновь появилась грустная улыбка.

— Работа в школе привила тебе вкус к допрашиванию. Почему то, почему се… Когда ты собираешься что-нибудь написать? Ты нужна Заморне. Он не желает подчиняться моим рукам.

— Значит, ты все-таки ездил в Лондон?

— Опять ты за свое. И как меня накажут, если я не выполню упражнения? Прости, бестактно, знаю. Шарлотта, что касается школы… ты сильно ее ненавидишь?

— Не знаю, — ответила она, и тут же мелькнула случайная мысль: «Я слишком много вру, общаясь с Брэнуэллом». — Стараюсь воспринимать это как необходимость. Как есть.

Он приложил дрожащую руку ко лбу, будто заслонялся от чего-то.

— Рад, что тебе понравилась новая история. У меня в рукаве еще несколько. В одной из них я думаю отправить Чарльза Уэнтуорта (молодой джентльмен из дальней Ангрии; хорошая семья, только насквозь провинциальная) в путешествие в Вердополис. Его переполняет радостное волнение, ибо он знает все о великом городе или воображает, что знает: всегда был жаден до чтения, живя в серой глуши, и прочитал все, что когда-либо писалось об этом месте. По правде говоря, у него на этой почве даже возникает странное ощущение, когда он туда попадает и воочию созерцает дворцы и колокольни, которые так долго занимали его воображение. Вот они, перед ним; вот он — но как раз этого герой и не в силах соединить. — Брэнуэлл сел на постели, обхватив колени руками. Пламя свечи безжалостно указывало на его перекосившееся лицо, словно доктор, нащупавший больное место. — Он осознает, что вовсе не тот, кем себя мнил. Заберите его из родной провинции, из привычного всеобщего уважения, перенесите на одну из этих шикарных авеню, запруженных важными персонами, — и он окажется обычным серым человечком. Сознание этого ошеломляет его. Он бродит по улицам. Он пьет, чтобы… чтобы заглушить сияние этого жуткого великолепия. Его люди набили ему карманы деньгами, но как быстро они тают в таком городе! У него есть рекомендательные письма, с которых должна начаться его карьера в Вердополисе, однако они остаются лежать в кармане. Потому что, как только он их покажет, тогда… тогда придется предстать перед лицом реальности, а так он, по крайней мере, может скользить и красться по улицам, оставаясь незамеченным.

Шарлотта безвольно опустилась в кресло у кровати, но Брэнуэлл по-прежнему не поднимал на нее взгляда. У нее было странное ощущение: казалось, что брат говорит с ней, находясь по другую сторону какой-то ширмы или перегородки, и она почти могла до нее дотронуться.

— А когда он поднимается на ступени Храма Муз, когда смотрит на раскрывшиеся перед ним грандиозные сплетения великолепия и гениальности, шедевры на каждом шагу — такие совершенные и такие недостижимые (ах, эти картины…), — он чувствует себя ребенком, который, гордо размахивая своим картонным мечом, вдруг увидел марширующую мимо армию, их страшные клинки и мощные орудия…

— Так ты и… Так и заканчивается история?

Конвульсивным рывком Брэнуэлл повернулся и задул свечу, которую Шарлотта поставила на ночной столик.

— Глаза болят. Каков конец — не знаю. Я еще не решил, как она закончится. Прости, Шарлотта. Господи, как я устал…

Когда Шарлотта закрывала за собой дверь, ей почудилось, будто Брэнуэлл еще раз сказал: «Прости», — но это мог быть вздох снега за окном, что соскользнул с подоконника под давлением собственной тяжести.

Еще одни рождественские каникулы: на этот раз без снега, но свирепо холодные. Коридор кишел сверлящими сквозняками, когда Шарлотта стояла у двери папиного кабинета с книгой в руках и слушала, как кровь стучит в ушах. Она готовилась постучать, войти — и спросить. Это значило, что прошел целый год, но она не считала его за год, с точки зрения прожитого времени, потому что большую его часть она по-настоящему и не жила.

А когда она жила по-настоящему, это было опасно, тайно, неправильно.

Мэри Тейлор сказала:

— Вот, посмотри, отец прислал — очередной шокирующий французский роман. Лучше спрячь. Девочек может развратить даже взгляд на обложку. А ты, однако, не выглядишь донельзя подавленной и вялой. Это уже что-то.

Мэри приехала к ней в Роу-Хед вместе с сестрой Мартой, в равной степени немногословной и ироничной, но в то же время сумевшей превратить это в развлечение: все равно как играть одну и ту же ноту на разных инструментах. Мисс Вулер позволила Шарлотте угостить девушек чаем в своей гостиной, где их сияющая чернота ярко выделялась на фоне изящного рукоделия и чайных роз.

— Безусловно, это что-то, — сказала Шарлотта. — Ведь все считают, что работа учительницы превратит меня либо в ломовую лошадь, либо в шипящую гарпию. Быть может, второй вариант и станет моим роком, во всяком случае из предложенных возможностей я предпочитаю эту.

— Рок — это ключевое слово, — заметила Мэри. — Как «пророческий» и «роковой». Как «жуткий» и «ужасный»…

— Ах, Мэри, ты преувеличиваешь.

— Конечно, преувеличиваю, в этом мое предназначение. О, меня будут толкать и пинать к тем же воротам, когда отец больше не сможет содержать свою дочь. Впрочем, я буду брыкаться и кусаться, прежде чем пройду сквозь них. Но серьезно, Шарлотта, подобная должность — есть ли от нее какая-нибудь выгода?

— Мой заработок идет в уплату обучения Энн. Поэтому для папы это экономия, что, в свою очередь, помогает Брэнуэллу в…

— В чем? Поверь, я ни в коем случае не выказываю неуважения к твоему брату, уверена, он блестящий парень, но понимание, ради чего конкретно все эти жертвы, могло бы тебе помочь. Он овладевает какой-нибудь профессией? Юриспруденция, духовный сан?..

— Только не духовный сан, все, что угодно, только не это. Эта стезя ему чужда — даже папа это понимает.

Марта сказала:

— Чтобы пойти в служители Церкви, нужно быть таким, как Генри Нюссей. Знаешь, он ведь принимает духовный сан. Нужно обладать особым морганием — где-то раз в минуту, — манерой сгибаться пополам наподобие карманной линейки, а также голосом, который то поднимается, то опускается, как качели.

— Что ж, у Брэнуэлла ничего этого нет. — Шарлотта неохотно улыбнулась. (Так было всегда — улыбка, казалось, привлекала беду, как бряцание кошельком.) — Что касается юриспруденции, сомневаюсь, что ему это подойдет.

— А как насчет того, что подойдет тебе? — спросила Мэри, так пристально глядя на Шарлотту, что той на миг показалось, будто они снова одноклассницы, и захотелось съежиться за ширмой.

— Громадное наследство от давно потерянного дядюшки, — вставила Марта, — или брачное предложение от симпатичного герцога: то, что подошло бы всем нам, Мэри. Но мы, женщины временного использования, должны трезво смотреть на вещи, сама понимаешь. Иначе станем дергаными и недовольными, начнем рассматривать кухонный нож и думать: а не будет ли он лучше смотреться между чьими-нибудь лопатками?

— Я бы хотела, чтобы у этого герцога еще и мозги имелись, — сказала Мэри. — И даже в этом случае я не была бы уверена. Я бы перестала быть себе хозяйкой.

— А сделалась бы всего лишь захудалой герцогиней. — Марта вздохнула.

— Знаю, здесь нечем восхищаться, — спокойно произнесла Шарлотта, — но и презирать нечего. Мисс Вулер добра, и… и кроме того, куда еще мне идти? Я женщина, у меня нет ни денег, ни связей… и, как ты однажды указала мне, Мэри, с точки зрения внешности мне тоже не на что рассчитывать.

— Боже мой! Я тебе такое сказала? Похоже, да. Вот маленькая негодница. Нужно было ткнуть меня носом в ночной горшок.

— Нет, нет. Ты мне помогла. Как говорит Марта, мы должны трезво смотреть на вещи.

Однако маленькое виноватое удовольствие (на самом деле Шарлотта не могла представить другого) согрело ее при виде неловкости Мэри, из которой та вышла покрасневшей и несколько охрипшей.

— И все же должно, обязано быть какое-то другое место. Чтобы не только учить юных обормоток и отделывать шляпы! А если нет, мы должны как-то его создать. Может показаться, будто я преуменьшаю значение того, чем ты сейчас занимаешься, Шарлотта. Однако же это вовсе не так — просто я говорю, что в твоем героизме явно нет необходимости.

Шарлотта нахмурилась, вероятно, оттого, что услышала собственные мысли, этих безъязыких евнухов, обретших вдруг голос, и оживилась.

— О, ничего такого возвышенного. Я, конечно, знаю… скучное слово, но эта работа — мой долг.

— Работа и раб — не слишком ли схожие слова? — возразила Марта, улыбаясь своему каламбуру. Мэри не разделила ее веселья.

Должно быть какое-то другое место… О да, оно было, и Брэнуэлл искусил ее — в конце концов, разве у дьявола не рыжие волосы? — искусил ее вернуться туда. На каникулах почти каждый момент пробуждения она проводила в Ангрии. Это было восхитительно сладко, хотя она знала, что это неправильно. Или, точнее, она знала, что это неправильно, потому что это было восхитительно сладко. И возможно, виноват не Брэнуэлл. А не ждала ли ты этого искушения? Другими словами, не сидит ли дьявол в тебе самой?

— Научи меня быть хорошей, — умоляла она Элен Нюссей в Райдингах. Элен была хорошей, это читалось по ее спокойному светлому взгляду и терпению, когда братья и сестры перебивали ее, по тому, как она с внимательным интересом читала Библию, словно это не ужасная драма, а хорошо составленная книга указаний: вот, значит, как это делается. — Научи быть такой, как ты.

— Это разные вещи, — отвечала с улыбкой Элен. — Я хотела бы быть хорошей, и это, пожалуй, лучшее, что я могу о себе сказать. Но я искренне считаю, что, если осознаешь, что ты не хорошая, если видишь в своем сердце слабость и податливость пороку и не пытаешься спрятать этого, значит, первый шаг уже сделан.

Шарлотта вцепилась в эти слова, так вцепилась, словно была способна впитать какую-то часть их доброты, как пиявка. Утешь меня словами Писания, давай будем вместе шить для благотворительной корзины… Но потом она представила, что могла иметь в виду Элен, говоря о слабостях и податливости пороку. Быть может, легкую тень тщеславия в этих светлых кудрях, маленькую вспышку собственнического инстинкта, не доходящего даже до ревности, когда Шарлотта говорила о Мэри. Что подумала бы Элен, если бы могла заглянуть в душу Шарлотты, увидеть ее жуткие способности?

Например, отвращение к своему долгу. Или абсолютное нежелание учить глаголам и существительным барышень, которые не хотят их учить. Ненависть ко всему этому. Нетерпимость к Энн, которая откуда-то — скорбное семя, посаженное тетушкой, наверное, — набралась кальвинизма. Она сбивчиво признавалась в набожном пресмыкательстве и страхах перед адским пламенем. Грех, грех. Вот еще один — какое отношение к греху имеет Энн, Энн, которая никогда опрометчивого слова не сказала? Шарлотта отмахнулась от нее и взвалила на себя вину: в конце концов, ей ли не понимать, как можно быть собственным палачом?

А еще тоска по дому, которая цеплялась и путалась в ощущении, что дом означает поражение. Иногда вечерами, когда в Роу-Хеде поднимался северный ветер, Шарлотта прислушивалась к его причитаниям и мысленно следовала за ним через пустоши к Хоуорту. Однажды она написала свое имя на тонкой бумажной ленточке и выпустила ее из окна верхнего этажа, просто поддавшись внезапному порыву, чтобы представить, что она плывет по небу и заканчивает путешествие на шипе боярышника за дверью пасторского жилища. А как-то раз она дошла до сентиментального края, пожелав послать туда с ветром свои мысли, — и тут же отпрянула. Потому что мысли эти не всегда были хорошими, вовсе нет. Потому что иногда, думая об Эмили, уютно занятой дома, защищенной в своем добровольном побеге, в своей счастливой неспособности, Шарлотта чуть ли не теряла сознание от зависти и ненависти.

Тоска по нижнему миру — болезненная тоска, она это знала. Когда что-то не так с телом, возникают симптомы, а у нее были тревожные симптомы воображения. Не единожды, когда она после уроков лежала на кушетке в дортуаре или сидела на садовой скамеечке в сумерках и позволяла Ангрии стать настоящей и поглотить себя, ей становилось страшно. Барышни проходили мимо, болтали, мерялись ленточками, и создавалось впечатление, будто они за толстым стеклом; а Шарлотта сидела парализованная, намертво схваченная миром грез, так что казалось невозможным постучать по стеклу или когда-нибудь перебраться на другую сторону. Невозможным и нежеланным. Это болезнь.

И что бы из всего этого заключила Элен? Из того, как Шарлотта прижимает к себе эту болезнь каждую удобную секунду, как тот пропойца, который тянется за припрятанной в кармане флягой. До тех пор, пока не перестаешь утруждаться и скрывать флягу от посторонних взглядов. Итак, когда барышни склонили головы над книжками по грамматике, она села за стол и — с дьяволом внутри — поддалась искушению: подтянула к себе лист бумаги, закрыла глаза, пытаясь отгородиться от Роу-Хеда и сделать его ненастоящим, и принялась лихорадочно писать. Это мог быть лишь набросок, обрывок — быть может, признание Заморны в неверности и горячие слезы его жены, сияющие, как рассыпанные жемчужины в ночи Вердополиса, — но это было что-то, это было все… И вдруг услышала крадущееся, хихикающее приближение к столу мисс Марриотт, глубоко почитаемой за умение ловко обращаться с папильотками и талант пронзительно хохотать без всякого повода. Вслед за этим прозвучал лукавый вопрос: «Мисс Бронте, с какой стати вы пишете с закрытыми глазами?» С возбуждающей ясностью Шарлотта представила свой ответ: она поднимает перо, зрит его как перо пламени и царапает, и хлещет им по тупому смазливому личику мисс Марриотт, пока не вычеркнет, не выскребет и не замажет ее кляксой на странице жизни… Что подумала бы об этом Элен?

Она бы подумала — и вполне правильно, — как дурно и как ужасно. А еще, быть может, безумно. (Что было бы пророческим с ее стороны.)

Вот почему в канун следующего Рождества Шарлотта стояла перед дверью папиного кабинета и ее большой вопрос клубился над ней, как собственное охлажденное дыхание.

Брэнуэлл опять сыграл свою роль, пусть и невольно, в этом решении. Несмотря на то что брат продолжил уроки рисования, он, кажется, стал уделять столько же времени сочинительству. (Шарлотта знала об этом, ибо она — на блаженную беду — получала от него письма в Роу-Хеде. Перед тем как распечатать конверт, она взвешивала его на ладони, гладила. Она не сомневалась, что внутри ждали Нортенгерленд, Заморна и Августа Романа ди Сеговиа. И ощущение было такое, как будто прикасаешься к наружной части осиного гнезда, теплого и вибрирующего от скрытых сил.) А еще Брэнуэлл начал подавать материалы в давно почитаемый ими «Блэквудз мэгэзин».

— Хочешь сказать, в качестве сотрудника?

— В качестве спасителя. О, не то чтобы все резко пошло под откос или что-то в этом роде — так было бы слишком пасмурно. — В последнее время Брэнуэлл сыпал такими вот цветистыми фразами: похоже, источником были другие издания, на которые он подписался, в том числе спортивные журналы, посвященные боксу и крысиной травле, с изображениями мускулистых франтов в узких брюках, нападающих друг на друга. — Только сдается мне, он утратил былую свежесть. Ему нужна новая кровь. Ему нужен кто-то вроде меня, кто читал его так долго, что может скопировать стиль издательства неотличимо, как четырехпенсовик неотличим от грота[31]. Только я добавлю им оригинальности, блеска и смелости. Похоже, я не позволяю ложной скромности сдерживать себя.

— Но сможешь ли ты это? — удивленно спросила Шарлотта. — Сможешь ли ты стать писателем?

«Разрешено ли это?» — вот что она чуть не сказала.

— Конечно, а откуда, по-твоему, берутся писатели? Ими не рождаются, как дофинами или принцами Уэльскими. Писатели делают себя сами.

Шарлотта почувствовала нервную дрожь, которая в кои-то веки не была виновато запретной. Наоборот, она, казалось, открывала новые возможности — перебросить мост через берега настоящего и приемлемого.

А значит, вперед, к двери кабинета. Стук. Папин высокий, сильный голос, спустя мгновение произносящий: «Войдите». И маленький кислый глоток любопытства: каково оно, обладать властью задерживать посетителя у двери, заставлять людей ждать, хотя ждать нечего?

— Дорогая моя Шарлотта, это на тебя не похоже. Нарушать уединение часа, священного для причуд моего пищеварения. И все-таки, должен сказать, я нахожу в этом приятное новшество.

У папы сейчас одно из самых оживленных и мягких настроений. Многообещающе, хотя все может быстро перемениться. Чахлый огонек краснел за каминной решеткой, будто маленькое напуганное существо. На столе выпуски «Мэркури Лидс» и «Галифакс Гардиан», колонки энергично исписаны пометками: папа все время вел оживленную переписку, ни один вопрос не оставлял его равнодушным. Шарлотта положила книгу.

— О, что у нас тут? Конечно, не одно из моих скудных литературных излияний?

— Да, папа. Твои «Загородные поэмы». Я читала их с большим удовольствием, и они натолкнули меня на мысль. Я подумала о собственных сочинениях, которые в последнее время зреют во мне. Особенно теперь, когда заканчиваются каникулы в Роу-Хеде и, вглядываясь в вероятные очертания своего будущего, я… я чувствую, что дух мой пребывает в некотором унынии.

— Милая моя, ты несчастна в Роу-Хеде? — И тут же, с быстротой захлопываемой двери добавляет: — Я хочу сказать, есть какие-то жалобы на то, как там с тобой обращаются?

Давай же, не смотри на это как на неудачу.

— Нет. Нет, ничего такого конкретного нет, я понимаю, что вполне хорошо устроена…

— Твои слова чрезвычайно меня утешили. Зная мисс Вулер и ее заведение, я так и предполагал; тем не менее радостно слышать из твоих собственных уст, что ты удовлетворена работой там.

Он улыбнулся благодушно, ожидающе; его рука принялась блуждать по пиджаку в поисках цепочки часов.

— Но мысли о будущем, папа, — хотя теперь я прекрасно понимаю положение нашей семьи и то, что я должна зарабатывать себе на жизнь, по меньшей мере пока, — все больше занимают меня. Будущее огромно, оно представляется мне бескрайним морем, и я задумываюсь, а только ли на этом судне можно по нему плыть. И, пересматривая твои стихотворения, я спрашиваю себя, могла бы я в какой-то степени последовать твоему примеру…

— Милая моя Шарлотта, у тебя сложилось в корне неправильное представление о моих незначительных публикациях. Это было давно. Их напечатали в местном издательстве, без выгоды для меня, да я и не помышлял о таковой: моральные наставления для бедных, несколько сдобренные увеселением, — вот их единственное предназначение.

— Да, папа, но ведь тебе нравилось их писать, не так ли? Помню, ты рассказывал, что минуты и часы пролетали незаметно, ты был так поглощен ими, что забывал поесть.

— Правда? Я уже давным-давно не вспоминал о них. Безусловно, написание литературных произведений является приятным и плодотворным упражнением для ума.

— А не может ли это стать чем-нибудь большим? Ты знаешь, мы все с раннего детства любим писать, и я полагаю, что это само по себе дает нам определенные преимущества. С недавних пор Брэнуэлл ищет возможность стать одним из авторов «Блэквудз». Мне это представляется… более соответствующим моему темпераменту и склонностям, чем работа учительницы, другим судном, на котором можно плыть по морю. Если бы я всецело и усердно посвятила себя сочинительству, это могло бы оказаться вполне надежным кораблем, не так ли?

— Дорогая моя Шарлотта, ты меня тревожишь. Я почти склонен осудить Брэнуэлла, если эти идеи в твою голову вложил он, хотя я уверен, что твой брат действовал из лучших побуждений. Многочисленные таланты Брэнуэлла, может быть — повторяю: может быть, — приведут его в конце концов к признанию в литературном мире. Но нельзя допускать мысли, что в подобной профессии ты, как молодая женщина, сможешь найти свое будущее. Да, видимо, я допустил небрежность, не предупредив тебя с достаточной серьезностью о вреде подобных пристрастий. Я всегда снисходительно воспринимал тягу к бумагомарательству — да, с пониманием, опираясь на собственный опыт; но этой тяге необходимо постоянно противопоставлять более строгие обязанности и реалии жизни.

— Папа, я в полной мере осознаю все это. Не знаю, смогла бы я зарабатывать себе на хлеб весь прошлый год, если бы этого не понимала. — Внутренний голос подсказал: «Осторожно: приглуши этот мятежный тон, смотри, какой кварцевый блеск появился в его глазах». — Просто я… я думаю, а не может ли во мне оказаться ресурс, который был бы полезным в этой реальной жизни, пусть бы даже он и происходил от воображения. История знает женщин, которые писали…

— Да, писали, но это редко являлось их единственным занятием. В ином случае ничем хорошим это не закончилось бы. Милая моя Шарлотта, ты ни на миг не должна позволять этой иллюзии искушать тебя. Литературная стезя, связанная с определенной степенью известности в обществе, всегда должна быть сомнительна для женщины, если только женщина определенным образом не защищена почтенной независимостью или браком, которые призваны уберечь ее от печально известного непостоянства заработков автора. Жалованье учительницы или гувернантки может быть недостаточно щедрым, но оно регулярно. А самое главное, существует угроза женскому характеру — я бы даже взял на себя смелость сказать, женской душе — в решении посвящать столь значительную часть времени витанию в мечтах и плетению грез. Искушение кроется даже в том случае, когда пером водит мужская рука. Для женщин же, которые по природе своей чаще попадают в капкан болезненных фантазий, угроза просто страшна.

— Папа, я надеюсь и верю, что никогда не стала бы пренебрегать своим долгом, если бы серьезно занялась сочинительством…

— Таковыми, несомненно, были бы твои намерения. Но мы слабые смертные, которым свойственно ошибаться, Шарлотта. Рано или поздно нездоровое заклятье возымеет над тобой силу. Мир на бумаге покажется гораздо притягательнее порочного и падшего мира, в котором мы должны жить. Недовольство, терзающее недовольство будет результатом.

Он говорил с такой силой, с такой готовностью, будто репетировал весь этот спор, поэтому ее собственная тщательная подготовка пошла насмарку. Авангард обратился в бегство, каре начали распадаться. Она попыталась поймать падающие знамена.

— Я понимаю тебя, папа, но не могу целиком потерять доверие к профессии писателя, — сказала Шарлотта, похлопав по «Загородным поэмам», — когда вижу перед собой твой пример. Если я могу осознавать опасности и все же стремиться…

— Тогда ты сделаешься собственным мучителем! — выкрикнул он, краснея. — Перейдешь в разряд людей, которых я переношу с большим трудом! — Негнущимся пальцем он подтянул к себе одну из газет. — Будь добра вернуть эту книгу на положенное ей место.

И себя на свое, конечно, себя на свое, отныне и навеки.

Эта битва была проиграна, но кампания еще не закончилась. Оставалось письмо.

Она поговорила об этом с Брэнуэллом — тот был полон беззаботного оптимизма.

— О, не бойся этого, Шарлотта. Великие люди любят, когда их забрасывают письмами, особенно литераторы, ведь это напоминает им о том, что они великие. Я подумываю в ближайшем будущем отослать пару вещей Вордсворту и посмотреть, что он скажет. В конце концов, у него не может быть дефицита свободного времени — сейчас он ничего важного не пишет. Попробую намекнуть ему на это, когда руки дойдут.

Итак, письмо, тысячу раз исправленное и переписанное, наконец торжественно (вообще-то, просто в руке, но чувство было именно такое) доставлено на почту и отослано. Тяжело сказать, приободрил или расстроил Шарлотту пустой, безразличный — хоуортский — взгляд служителя почты на адрес получателя, брошенный перед тем, как конверт отправился в сумку. «Роберт Саути, эсквайр, Грета-Холл, Кесвик». Да, я пишу придворному поэту-лауреату[32]. Я посылаю ему кое-что из моих стихотворений и хочу узнать его мнение на их счет, а также то, как он оценивает мои шансы стать писательницей; и кажется нереальным и абсурдным, что я это делаю, — а жизнь от этого ни на йоту не меняется. Желтые зловонные руна по-прежнему болтаются на высоких дверях магазина; а в небе хрупкий зимний день вытесняют широкие авторитетные полосы синевы и черноты.

Остаток каникул был посвящен ожиданию ответа. Конечно, чересчур скорый ответ не нужен — он означал бы простой отказ: работу вернули непрочитанной. Но если бы молчание продолжалось слишком долго, начал бы разрастаться страх, что ты не стоишь даже отказа, что ты ужасно оскорбила и злоупотребила… Верни эту книгу на положенное ей место. Возможность отвлечься предоставила Тэбби: она поскользнулась на обледенелой улице и сломала ногу, и теперь за ней требовался уход. Шарлотта, Эмили и Энн настояли, чтобы та возобновляла силы в пасторском жилище, а они будут за ней присматривать и выполнять ее работу. Брэнуэлл тоже согласился, хотя занимался только тем, что читал ей по вечерам газету, бесстыдно выдумывая на ходу; юная принцесса Виктория сбежала с капельмейстером; потрясающее открытие флота — Португалии больше нет на том месте, где она раньше была. Папа охотно принимал новшества, если те не нарушали его рутины, поэтому уговаривать и даже заклинать, чтобы Тэбби не передавали на попечение ее сестры в Стаббин лэйн и не нанимали новую служанку, пришлось тетушку. Быть может, работа служанки казалась ей неприемлемой для леди — шитье, уборка постели и легкая стряпня были единственно одобряемыми занятиями, — но что-то горько обиженное было в ее взгляде, когда Эмили натирала графитом каминную решетку или Энн пробегала мимо с полоскательницей. Женщины временного использования, думала Шарлотта: когда они больше не приносили пользы, от них избавлялись. У тетушки, конечно, был свой небольшой личный доход.

А мистер Саути оставался таким же немым, далеким и загадочным, как одна из его любимых гор, до самого окончания каникул, а потом — потом был Роу-Хед с его работой учительницы, однообразием и непрерывно нарастающим страданием. (Нарастающим? Назови это скорее сужением и сжиманием существования, как будто, прекратив расти, обнаруживаешь, что процесс болезненно пошел в обратную сторону.) Когда письмо наконец пришло, сад Роу-Хеда обзавелся длинными пальцами липких почек, и те цеплялись за Шарлотту, постукивали по плечам, пока она кружила аллеями, снова и снова перечитывая строки, будто спрашивая: «Что там написано?»

Там написано… что ж, там написано, что у нее определенно есть способности к сочинению стихов. Да, там написано и такое.

— Шарлотта, земля довольно влажная, — позвала мисс Вулер. — Будьте осторожной, не простудитесь.

А еще там написано, что этот талант далеко не уникален в наши дни. Однако возражений против того, чтобы писать стихи ради самого сочинительства, нет.

— Мисс Бронте, как вы можете столько раз перечитывать одно и то же письмо? — прокудахтала мисс Марриотт. — Это же скука смертельная!

И там написано, что в привычку мистера Саути входит неустанно предупреждать молодых людей об опасностях литературной карьеры, не говоря уже о молодых женщинах. И там сказано — все это, кстати, изложено в очень мягкой форме, — что он усматривает для нее серьезную угрозу в постоянном увлечении грезами наяву, ибо весьма вероятно, что они принесут ей неудовлетворенность реальной жизнью.

— Шарлотта, я принесла твою шаль, — сказала Энн и прикоснулась к ее руке. — Не напрягай зрение.

Там написано, там написано… Тьма наполнила холодный весенний сад, и письмо в ее руке превратилось лишь в бледный силуэт, похожий на большого ночного мотылька. Но теперь она знала его сроки на память.

Литература не может быть делом жизни женщины, и не должна им быть. Чем больше она занята положенными обязанностями, тем меньше у нее свободного времени для сочинительства, даже в качестве благородного отдыха и развлечения. Вы еще не были призваны к этим обязанностям, и когда это случится, ваше стремление к известности ослабнет…

Шарлотта почувствовала легкую слабость и решила, что это, должно быть, простое следствие нехватки крови в сердце, потому что вся ее кровь в продолжение часа или больше была в ее кипящих, пульсирующих щеках, в патологическом румянце стыда.

Итак, вот долгожданный ответ, начертанный, будто заповедь, на удивление угловатым почерком Саути. Почему на удивление? Просто все в нем представлялось Шарлотте безмятежным и округлым: великий поэт, близко знакомый с Колриджем[33] и Вордсвортом, богатый годами и почестями, обладающий умом глубоким и блестящим, как сокровища Озерного края. Она во многом ошиблась. Она даже представляла его лик, благородный, покрытый морщинами, но в то же время сохраняющий детскую живость. Теперь в ее глазах кесвикский мудрец носил суровое, точеное лицо папы; и казалось вероятным, что, в какую бы сторону она сейчас ни повернулась, на нее отовсюду будет смотреть это лицо. Бесконечность пап, нащупывающих часы, ожидающих, чтобы она вернулась на свое место.

Шарлотта спрятала письмо в укромное место, где барышни не доберутся до него и не пустят на папильотки. Несколько недель спустя она достала его, перечитала и аккуратно написала на конверте: «Совет Саути хранить вечно. Роу-Хед, апрель 21, 1837». Так она отметила свой двадцать первый день рождения.

Возможно, это был предпоследний шаг по тропинке к безумию возле потухшего камина. А последний совершился, когда Энн заболела и Мария с Элизабет начали смотреть на нее наполненными болью глазами.

Они все чаще стали занимать помыслы Шарлотты. В сновидениях, в мыслях или где-то между ними, где она все больше и больше блуждала, пока семестр сменялся семестром, а надежда превращалась в шелуху. Самый яркий сон был о том, что она приехала домой и увидела там Марию и Элизабет — не мертвых, а повзрослевших, ставших молодыми женщинами. Но поменявшихся: холодных, умных, манерных, взирающих на гостиную с утонченным презрением. Что до Шарлотты — о, дорогая, это все? Что случилось? Это все, чем ты смогла стать? Их внимание подобрало ее, а потом бросило, точно блеклое кружево.

Проснувшись, Шарлотта оставила сон при себе. Отмахнуться от него? Это не принесет обычного утешения. Что тут скажешь? Ах, слава Небесам, что это лишь сон: слава Небесам, что они все-таки мертвы.

Энн какое-то время скрывала свою болезнь. Это не Эмили, откровенно и целенаправленно не желавшая цепляться за жизнь, которую она не выбирала. Энн, как она когда-то сказала, хотела учиться и делала успехи. Но вскоре скрывать жар и затрудненное дыхание стало невозможным.

Прогулка в церковь утомила ее. Ей пришлось сесть на каменную стену, чтобы унять хриплое, тяжелое дыхание. Шарлотта села рядом. Она посмотрела на тонкую палочку запястья между манжетой и перчаткой. От воспоминаний и ужаса помутилось в голове, однако голос довольно спокойно произнес:

— Энн, твое здоровье серьезно пошатнулось. Я попрошу мисс Вулер послать за доктором.

И доктор сказал: да, трехдневная малярия, тяжелое для здоровья время года (невероятно, что снова приближаются рождественские каникулы, будто время тоже разлетается на куски), и мы должны быть осторожными; да, щадящая диета и покой. А теперь скажите, как поживает превосходный отец мисс Вулер? Ему жаль это слышать, хотя он уверен, что мистеру Вулеру оказывают самую лучшую медицинскую помощь, и если он может оказаться полезен…

— Чахоточная? — переспросила мисс Вулер, собираясь откусить кусок хлеба с маслом. Он был очень похож на нее — белый с золотистым, благотворный и мягкий. — Дорогая моя Шарлотта, мне понятна ваша тревога, но врач ничего об этом не сказал. Я тоже не вижу никаких признаков этого, да и ваша сестра не жалуется на подобные симптомы.

— В том-то и беда, — сказала Шарлотта, присаживаясь тем вечером на кровать рядом с Энн. — Ты почти ни на что не жалуешься.

Энн изнуренно улыбнулась.

— Лучше быть безропотной. Как же звали того человека, что разбивал все эти великолепные сады? Браун, Браун Талантливый[34], да. Мне всегда нравилось это имя. Я возьму себе что-то похожее. Энн Безропотная — такой меня будут знать потомки.

Шарлотта спрятала улыбку.

— Не надо. Не говори о потомках. И потом, иногда можно и пожаловаться, правда?

Правда? Этот вопрос эхом плясал по ее мыслям и череде дней, пока Энн лежала в кровати. Улучшения не было заметно, а мисс Вулер скользила мимо, советуя немощной маленькие угощения, и Роу-Хед в глазах Шарлотты переплавлялся в Коуэн-Бридж; в коридорах ей слышалась тяжелая поступь Кэруса Уилсона; наконец она стала впадать в ярость.

— Боюсь, вы слишком близко к сердцу принимаете нездоровье вашей сестры, Шарлотта: вы просто-таки изводите себя этим, — заметила мисс Вулер однажды вечером, когда Шарлотта читала ей и была невнимательна. — А теперь мне весьма интересно услышать завершение этой главы, только как следует прочтенное, и…

— А мне весьма интересно здоровье моей сестры, сударыня! — крикнула Шарлотта, бросая книгу. Внезапно все переменилось: последствия — лишь крошки, которые нужно смести со стола. — Я видела слишком много болезней в своей семье, чтобы спокойно относиться к этой. Я думала, вы поймете.

— Шарлотта, в этой грубости не было никакой нужды. — Мисс Вулер собрала юбки и слегка надула губы, будто попробовала что-то горькое.

Небо помыслов Шарлотты наполнилось огнями фейерверков.

— В вашем мире ни в чем нет никакой нужды, не так ли? Что-то неприятное? Отложим в сторону, сделаем вид, что его не существует, потому что вы даже на секунду не должны испытывать дискомфорта. Что ж, мне жаль, сударыня, но это правда…

Невероятно, мисс Вулер плакала. На миг Шарлотта ощутила себя на сцене, среди огней рампы и рисованных декораций. Но нет, эти роли настоящие. И что-то в этих мяукающих слезах разожгло в ней новую вспышку ярости.

— Если я извожу себя, то лишь потому, что я видела, как мои старшие сестры умерли от чахотки. И я не позволю, чтобы от этого отмахивались, будто это не имеет значения. И не буду тихонько сидеть рядом и помалкивать, потому что я сделана из крови и плоти, сударыня, из плоти и крови, а не из мрамора, фарфора и чертовой вышивки…

Недолго длилось оно, это горение, и физически ограничилось всего лишь жестами, ударом руки по звякнувшему чайному столику; однако впоследствии Шарлотта ощущала его как ужасающий взрыв, после которого все вокруг осталось выжженным и оглушенным, включая ее саму. Раскаяние было где-то рядом, но сейчас его заслоняло совершенно новое чувство: власть. Никогда раньше она ее не знала.

Мисс Вулер плакала и плакала.

— Мне на самом деле… на самом деле трудно с проявлениями такого рода чувств. Я не знаю, что делать.

— Я тоже, сударыня. Но знаю, что нам лучше быть порознь, — это все.

В ту ночь она лежала без сна, вглядываясь в раскаленный докрасна ландшафт, усыпанный огромными валунами страха. Два дня спустя в прихожей стоял папа, растрепанный и торопливый. Неужели это снова может стать Коуэн-Бриджем? Нет, жизнь, конечно, не допустит такой устрашающе точной симметрии. Коротко и нестройно отыграл квартет: Шарлотта возражала против того, что не догадывалась о приезде папы; мисс Вулер сквозь слезы повторяла, что не знала, как еще поступить; папа пытался втиснуться со своими замысловатыми комплиментами; ну а Энн уверяла, что чувствует себя гораздо лучше. Сестры Марриотт и Листер таращили глаза с порога классной комнаты. Ох, уж эти Бронте: жуткие личности, н-да, но чрезвычайно забавные.

И наконец, после сборов мисс Вулер позвала Шарлотту к себе в гостиную и сказала, очень просто, без слез, глядя в окно:

— Дорогая Шарлотта, я не хочу вас терять.

Шарлотта ответила:

— Я не хочу потеряться.

Вот так она уехала домой раньше, вместе с Энн, на рождественские каникулы, чтобы больше не вернуться в Роу-Хед. Мисс Вулер сказала все, что нужно было сказать. И, кроме того, что ей еще оставалось?

Действительно, что еще? Поиски ответа на этот вопрос — или постоянные размышления о нем, или вынашивание его в душе, или яростное метание с ним по комнате — заставили Шарлотту в конечном счете пасть ниц перед очагом безумия. И это несмотря на огромное облегчение от того, что дома Энн пошла на поправку и что страхи оказались всего лишь страхами. Тот факт, что при этом она не чувствовала себя удовлетворенной, доказывал, пожалуй, то, о чем Шарлотта всегда подозревала: она очень плохой человек, даже порочный. Когда она собрала чемодан и взглянула на январь, заваленный грязным снегом, у нее мелькнула мысль: «Почему я?» Ведь Энн не возвращалась в школу: в виду хрупкости ее здоровья все согласились, что пройденного обучения для нее достаточно. Все согласились, как, впрочем, согласилась и Шарлотта. Только дьявол внутри нее мог испустить этот беззвучный вой: «Им всем будет дарована свобода дома, свобода мысли и пера, свобода нижнего мира, а я, я одна должна вернуться к скуке и рутине!..»

И к беспорядкам. Роу-Хед только сдавался внаем, и мисс Вулер перевела школу в меньшее по размеру, более экономное здание в Дьюсбери-Мур, неподалеку от фамильного дома. В новом доме было что-то приглушенное, как будто туманы, клубящиеся у подножия холма, проникли внутрь и жили на чердаках. А внизу, в самом Дьюсбери, отец мисс Вулер был очень болен. Ей часто приходилось ходить к нему, оставляя Шарлотту за старшую. Однажды она вернулась в школу после одного из таких посещений, села пить с Шарлоттой чай и вдруг осторожными, сосредоточенными, аккуратными щелчками пальца принялась двигать блюдце к краю стола, пока оно не упало, разбившись об пол.

— По-моему, — сказала она, устремив стеклянный взгляд на осколки, — мало что может быть хуже, чем заставлять человека чувствовать себя виноватым в том, что он жив. Еще хочу отметить, как странно, что человек, которого мы любим больше всего в жизни, может вселять в нас жесточайшую ненависть. — Она провела руками по своим блестящим волосам, по щекам-персикам, словно хотела убедиться в своем существовании, потом наклонилась, чтобы убрать разбитое блюдце, и пробормотала:

— Пожалуйста, никогда больше не упоминайте об этом, Шарлотта.

Это наконец случилось на пасхальных каникулах или, точнее, на каникулах, которые у нее украли, потому что мистер Вулер умирал и требовалось, чтобы Шарлотта взяла на себя управление школой. Как любезно со стороны мистера Вулера приурочить свою кончину к такому времени: да, вот каким злым человеком она стала. Но проблема в том, что она назначила встречу. С приходом каникул у нее было бы время и свобода снова войти в нижний мир. Теперь ее лишили этой возможности, а вместе с ней она лишилась и разума.

Но они могут войти в нижний мир. Это, конечно, другое; они могут проводить благословенные часы и дни, странствуя по берегам воображения; они — Брэнуэлл, Эмили, Энн… Как же она ненавидела их за это, несмотря на то что до боли стремилась любить их и быть с ними, потому что только они понимали, только они были способны понять ее. Как будто вы кучка островитян, которые разговаривают на языке, неизвестном больше никому на всем земном шаре и непереводимом. И вот теперь метания и дрожь, расстройство (какое точное слово, как подходит к ощущению, будто тебя раскалывают и ты почти разваливаешься на части), беспомощная возня с раздувочными мехами — я не могу развести огонь — и полнейшее богохульство — мне нужен огонь, — ибо она обнаружила, что проклинает Марию и Элизабет за то, что они умерли и оставили ее незащищенной перед всем этим.

— Ах, милая моя, боюсь, с вами и вовсе неладно. Что не так?

Что не так? Шарлотта смотрела на склонившуюся к ней, сочувствующую мисс Вулер и настолько явственно ощущала работу своего зрения, будто ей скоблили глазные яблоки. Все было не так, причем с самого начала, но сейчас неправильно как никогда, неправильно грезить, как она грезила о Заморне, Заморне, который приходит к ней и все изменяет, — нет, это были не грезы, в том-то и беда, это были самые реальные на свете вещи…

— Шарлотта, ваше платье изорвано… А ваши туфли, где ваши туфли? Как?..

Как, как она дошла до такого? Вы видели как. Шарлотта тяжело села у камина — я должна обходиться без огня, — глотнула ртом воздух и прислушалась к себе, говорящей со спокойной твердостью:

— Я должна принять решение, сударыня.

Доктор был непреклонен, даже суров.

— Дом, покой и никаких волнений. Состояние ваших нервов не допускает проволочек. Мисс Вулер, если вам дорого благополучие подчиненной, отпустИте ее немедленно.

— Я питаю надежду, что могу считать себя не просто нанимательницей мисс Бронте, — сказала мисс Вулер. «Добрые, добрые, — думала Шарлотта, — они не были бы добрыми, всматриваясь выскобленными глазами в чашу с морщинистым теплым молоком, если бы знали, какая я на самом деле». — Значит, вы полагаете, риска органического расстройства нет?..

— Оно могло очень скоро возникнуть, учитывая такое перенапряжение нервной системы. Покой, тишина, восстановление сил. Альтернативы нет. Мисс Бронте, вам необходимо на некоторое время отложить все заботы. Быть может, у вас есть любимое развлечение? Рисование, возможно, музыка. Какое-то времяпрепровождение, которое, прежде всего, абсолютно не связано с повседневной жизнью.

«Сейчас я их серьезно беспокою», — думала Шарлотта, но ничего не могла поделать, не могла подавить громкий рваный смех, вырывавшийся из нее и поднимавшийся высоко-высоко в оскорбление Небесам.

3

Любовь и другие сомнительные выражения

— Ты не обязана этого делать, ты ведь знаешь, — сказала Шарлотта. «Мэркури Лидс» лежит раскрытым на столе, раскрыта также коробка для письменных принадлежностей Эмили, а рука Эмили нависла над письмом, готовая струсить белый песок. — Ты это знаешь, не так ли?

Как и папа, Эмили не желает иметь дела с намеками и иносказаниями. Она вопросительно смотрит на сестру.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мне уже лучше. — Даже вверх ногами большие печатные буквы ясно выделяются в объявлении: ТРЕБУЕТСЯ… МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА. Эффект несколько пугающий. — Так что я смогу вернуться к работе.

— О, меня это не тревожит, — говорит Эмили и сыплет песок. — Я думаю о себе.

Не зная Эмили — а узнать ее далеко не каждому под силу, — можно подумать, что она если не черствая, то уж по меньшей мере недобросердечная. В отличие, например, от Энн, глаза которой украдкой наполняются слезами, стоит ей только увидеть или услышать, как кто-нибудь плачет. Даже если в истории, которую читают вслух, упоминается плач, она не может сдержаться.

— Мне интересно посмотреть, смогу ли я это делать, — говорит Эмили, встряхивая посыпанное песком письмо. — Я хочу померяться с этим силами. Так что это просто мой выбор. — Она вынимает из шкатулки сургуч, идет к огню, чтобы разжечь лучину. Вытянутая в спине, узкая в талии, она садится на корточки и замирает там, а потом слегка приглушенно добавляет: — Кроме того, я действительно обязана это сделать, Шарлотта. Хоть мне никто об этом и не говорит.

Позже, думая о том объявлении Эмили, Шарлотта обнаруживает, что врезается в несколько слоев ощущений: тонкая корочка удивления, мягкая плодородная почва сочувствия, восхищения и тревоги о том, как сестра будет справляться, и отвратительная скользкая глина ликующего злорадства оттого, что она наконец-то узнает, каково это. А на самом дне что-то странное, твердое, противное, что-то похожее чуть ли не на ревность. И неожиданная мысль: мученичество — это все, что у меня есть, не забирайте его у меня.

— Лучшего места мне определенно и решительно не найти, — говорит Брэнуэлл, беря Шарлотту под руку и увлекая ее прочь от стоянки экипажей. — Осторожно, здесь высокий бордюр. В конечном счете это ведь чувствуется по запаху, не так ли?

— Угольная копоть, сажа и что-то еще похуже — тут рядом сыромятня?

— Деньги, глупышка, я имею в виду деньги. Вот что валит столбом из этих фабричных труб, если правильно посмотреть на вещи. — Он подталкивает Шарлотту локтем вглубь тротуара, когда мимо с грохотом проезжает огромная подвода, разбрасывая вокруг пласты грязи. Двое оборванных мальчишек, прицепившихся к откидному бортику, кричат с невероятной назойливостью и четкостью, будто отчаянно передают необходимую информацию, что она паршивая шлюха, а он педик. — Оглянись вокруг. Кирпичи и древесина. Они все время что-то строят. Новые люди, новые деньги. Бредфорд — местечко как раз для такого парня, как я, Шарлотта. Господин фабрикант хочет не просто иметь свой дом в предместье с подъездной аллеей и готические перечницы. Он хочет украсить его картинами. Ему нужны физиономии на стенах. Ему нужны портреты себя любимого, жены и всех маленьких фабрикантиков, чтобы не забывать, как он великолепен. Так что лучшего не найти.

Студия Брэнуэлла находится на верхнем этаже узкого, мрачно респектабельного дома, принадлежащего торговцу пивом. Закопченный вид ступенчатых улиц и голые стены товарных складов угнетают Шарлотту, но Брэнуэлл полон энтузиазма.

— Чудесный уголок. Моя собственная гостиная. Спальная комната — одна сплошная кровать, как видишь. А здесь, где освещение лучше всего, я работаю. Домовладелец — парень что надо. Смотри, сколько новых кистей, исключительно соболиный мех. Тетушка помогла, да хранит ее Господь. И новый муштабель[35] — потрогай — с замшевым верхом. Ах, он заставил тебя подскочить? Это мой новый манекен. Я зову его Феликс. — Манекен, кукла на шарнирах, которую используют в качестве модели тела и складок одежды, когда лицо закончено, вразвалку лежал на диване. — Ох, и намучился я с горничной домовладельца, когда он только пришел, весь забитый досками. Я открыл крышку, взглянул на него и тут вдруг вспомнил, что должен отлучиться, чтобы опустить письмо. Так вот, пока меня не было, горничная поднялась сюда с водой и углями. Глядь, а тут из деревянного ящика свисает чья-то рука и нога — она, конечно, в крик. За этим благородным делом я и застал ее, когда вернулся. Поняв, какие выводы она поспешила сделать, и догадавшись, что здравые объяснения выслушивать никто не расположен, я решился прибегнуть, быть может, к неудачной уловке: вытащил Феликса из ящика, потряс им перед глазами горничной, а потом и вовсе перевернул его вверх тормашками и постучал головой об пол. Чтобы продемонстрировать, что он сделан не из плоти и крови… — Он наблюдает за улыбающейся Шарлоттой с жадной благодарностью и радуется, когда ее улыбки переходят в смех. — Уйму нюхательной соли извел, чтобы привести ее в чувства. Однако она по-прежнему смотрит на меня как на монстра какого-нибудь. Садись, садись. Здесь за углом, на Дарли-стрит, есть неплохой кулинарный магазинчик. Попрошу принести нам оттуда обед.

Шарлотта садится. Она смотрит на Брэнуэлла, который так верен себе и в то же время так изменился от одной лишь смены обстановки.

— Бэнни, разве это не странно?

Самое странное, что это своего рода домашнее хозяйство, но без тетушки и без папы: отдельное, свободное. Шарлотта обнаруживает, что сидит на самом краешке старого, набитого конским волосом дивана и испытывает нечто вроде ожидания: словно вот-вот начнутся какие-то волнующие события, какое-то лихорадочное представление.

— Это в высшей степени странно, не так ли? — Его блуждающая улыбка вторит ей, отражает ее смех; потом немного тускнеет. — Почему ты меня так назвала?

— Не знаю. Просто подумалось, наверное, о том, какой долгий путь мы прошли. С тех пор, как были детьми в маленьком кабинете. И в то же время кажется, будто все промелькнуло в мгновение ока… — Она встряхнулась. — Значит, у тебя заказы?

— Один. Пока. Священник, папин друг. Толстый, приятный, болтливый, отъявленный плут, о чем мы ни в коем случае не говорим. Шарлотта, пообещай мне, что никогда не выйдешь замуж за викария.

Пришла пора Шарлотте замяться.

— Почему ты это говоришь?

— О, потому что именно так зачастую поступают дочери бедных священников, как только представляется случай, — отвечает Брэнуэлл, ероша рукой вечно растрепанные волосы. — А некоторые из них, да поможет им Господь, так мало себя ценят, что буквально кидаются на такой шанс, думая, что судьба оказала им неоценимую услугу, если скучный педант с высоким воротником соизволил обратить на них свое драгоценное внимание.

— Не может быть, что все викарии такие, — возражает Шарлотта, но довольно слабо, потому что в душе согласна с братом.

— Плуты они все. И что хуже всего… — Брэнуэлл проводит ладонью по лицу, будто разглаживает нахмуренный лоб. — Хуже всего, что мой маленький игрушечный конек далеко меня завез, и это утомительно для тебя, а значит, довольно. Итак, ты все-таки решила вернуться в Дьюсбери-Мур…

Шарлотта берет вялую, негнущуюся руку манекена, пожимает ее. Внезапно появляется странный импульс: сдернуть его с дивана и швырнуть через всю комнату. Ведь так можно, наверное. Боже мой, о чем это говорит?

— Да, я не вижу ничего другого. Кроме того, мне уже лучше. Справлюсь.

Почувствовав себя несколько неуютно под пристальным взглядом брата, Шарлотта поднимается и подходит к столу, чтобы просмотреть альбом.

— И это… этого ты хочешь, Брэнуэлл? Знаю, знаю, это была твоя идея, ты многое сделал, чтобы все устроить. Но как насчет… в общем, ты еще подаешь материалы в «Блэквудз»?

— Отчаялся в них, — отвечает Брэнуэлл с коротким смешком. — До противного робкие ребята, не хотят и шага в сторону сделать — ничего нового, ничего смелого. В итоге просто ничего. От Вордсворта ответа так и не получил. С другой стороны, ему, конечно, не по душе конкуренция, теперь-то, когда исчерпывается его вдохновение. Я вот как это вижу, — он выразительно простирает вперед сложенную пригоршней ладонь, — время придет. Должно прийти — иначе зачем вообще было зарождаться желанию бумагу марать? А пока главное — продолжать писать. Кстати, можешь по-прежнему показывать свои записи, Шарлотта, мне будет очень интересно.

Ее досуг. Ее запрещенный досуг. Шарлотта вновь берет вялую, негнущуюся руку манекена, пожимает ее. И вновь странное желание сдернуть его с дивана и швырнуть через всю комнату. Вместо Брэнуэлла, быть может? Брэнуэлла, для которого папа и тетушка устроили студию, лишь бы тот мог следовать своему призванию художника. А как иначе? И теперь он милостиво предлагает просмотреть ее любительские наброски. Но в то же время она его любит. Ее тошнит, ей страшно, как будто она сделана из яда.

— Брэнуэлл, а что же случилось с твоими игрушечными солдатиками?

— Что? — Его смех поспешен, резок. — Бог его знает. Потерялись, сломались, наверное. Или где-нибудь на чердаке валяются. Чего вдруг ты о них вспомнила?

— Не знаю. — «Значит, валяются на чердаке», — думает она и продолжает: — Просто интересно, наверное, а с людьми такое случается?

— Меня зовут мисс Пачетт. А вы, насколько я понимаю, мисс Бронте.

Пока что очень хорошо, так держать: обмен информацией. С большой холодной высоты Эмили наблюдает, как ее руку жмет рука мисс Пачетт. Столкновение миров. Все равно очень хорошо.

— Да. То есть… — Не будучи старшей, она никогда не называлась «мисс». — Эмили Бронте.

— Здесь используется исключительно обращение «мисс» — как с ученицами, так и с учительницами, — отмечает миловидная и весьма практичная мисс Пачетт, успевая за несколько мгновений эффектно пройти через удивление, озадаченность и понимание, раздражение и суждение. А Эмили представляется воробей, плескающийся в дорожной канаве, пока по мокрой земле не прогремит следующий экипаж. — Что ж, вы, должно быть, устали с дороги. Надеюсь, вы поужинали. Девочки только что поднялись наверх. У вас все платья такие, как это дорожное?

— Это одно из моих двух.

Мисс Пачетт вздыхает и идет посмотреть на себя в большое зеркало над камином. Ее гостиная представляет собой безмятежно жаркий, потрескавшийся плюшевый уголок — точно кошка обставила свою комнату. На несколько мгновений Эмили замечает в зеркале длинные усы и эллиптические нефритовые глаза мисс Пачетт, пока та лижет лапу — приглаживает выбившийся локон и снова вздыхает: «Я знаю, я вижу это. Сельский пастор, ограниченный доход, отсутствие общества. Как часто с таким сталкиваешься. Сочувствуешь. Жаль только, что нынче никто уже не знает, как показать себя в лучшем свете». Мисс Пачетт выглядит моложе своих лет. Камин шипит, как маленький домашний дракон.

Беглый осмотр затемненной классной комнаты, некогда сарая, части солидного, прочного особняка в Ло-Хилле, окопавшегося на вершине холма и по-прежнему являющегося центром фермерского хозяйства. В глубине души Эмили пожалела об этом расколе. С овцами, коровами и птицей явно легче, чем с этим: открывается дверь дортуара, в уши ударяет шум, производимый множеством собранных вместе девочек.

— Эту спальню вы будете делить с мисс Хартли. Сейчас она наблюдает за отходом девочек ко сну. Это одна из обязанностей, которые вы будете выполнять по очереди. В данный момент, как я, кажется, упоминала в нашей переписке, у нас на пансионе более двадцати учениц.

Двадцать? Нет, удвойте или утройте это число, чтобы оно сравнялось с обезьяньей толпой за дверью. Пузырь гомона, хихиканья, бормотания надувается, пока Эмили не начинает казаться, что он вот-вот лопнет и капли женской болтливости забрызгают стены, потекут струйками вниз.

— Что же, мисс Хартли скоро будет здесь и сообщит вам об остальных ваших обязанностях. Я пришлю наверх ваш сундук. Думаю, мисс Бронте, мы с вами поладим. — Мисс Пачетт со сдержанной улыбкой пожимает руку (или, коротко мурлыча, трется о ногу перед тем, как задрать хвост трубой и отправиться на охоту за птичками). — Вы, хвала Господу, не болтливы.

Эмили разбирает чемодан, когда в спальню входит ее коллега. Она несет свечу. Она не ставит ее на тумбочку, но выжидает пару мгновений, прислушивается, стоя у двери, ведущей в дортуар, потом распахивает дверь, выкрикивает:

— Так, еще хоть звук — и я пройду между вами вот с этим и подожгу комнату! Подумайте об этом. Подумайте, как весело вспыхнут эти занавески. Хартли не настолько сумасшедшая, чтобы такое сделать? Да ну? Вы знаете, что именно настолько.

Мисс Хартли — налитые кровью глаза, страдальческие губы, лет под тридцать — приветствует Эмили беглым взглядом и подобно пловцу ныряет в кровать. Лежа на спине, стаскивает чулки, непринужденно при этом потягивается и произносит:

— Ля Пачетт говорила, что вы приедете. Вы родственницы?

— Нет.

— В таком случае она стерва. — Мисс Хартли расстегивается и развязывается; панцирь платья соскальзывает вниз и ложится у ног мелкой лужицей. Эмили не знает, что делать, куда смотреть. Мисс Хартли так много. — Знаете, вы возненавидите это место. Дай бог разглядеть. — Она берет часы с тумбочки у кровати и всматривается в них. Большие серебряные карманные часы. — Отцовские. Должны были отойти брату, но тот умер. Чахотка. Отец сказал мне: «Можешь взять себе, теперь это не имеет значения». Итак, следующие три четверти часа я смогу бодрствовать. Это то, что у меня есть. Примерно столько времени остается на себя, если повезет. — Она снова валится на кровать. — Небольшой благословенный интервал пребывания во сне, а потом, только открываешь глаза, долг начинается и не прекращается, пока опять не добредешь до кровати. Я уже говорила, что вы возненавидите это место?

— Это мисс Бронте, — объявляет мисс Пачетт. — Нет нужды говорить, что все вы, живущие и не живущие здесь, будете оказывать ей уважение, соответствующее ее статусу в Ло-Хилле.

Класс оживлен вниманием: в муравейник бросили кусочек еды. Эмили скользит взглядом по чуждым лицам: сорок с лишним, явное удвоение.

— Было лучше, когда здесь была мисс Мария. Сестра Ля Пачетт. Младшая. Более мягкие манеры и… короче говоря, она вышла замуж, а Ля Пачетт с ума сошла от ревности. О, словами не описать. С тех самых пор она какая-то странная. На самом деле, невзирая на все эти кудряшки и новую одежду, она, в сущности, самая настоящая старая дева.

Эмили, устало шагая рядом с мисс Хартли по дороге из церкви, с любопытством спрашивает:

— А что вы подразумеваете под старой девой?

— Что я подразумеваю под… — Мисс Хартли ошарашенно выкатывает глаза. — Помилуйте! Часами молчит, а как заговорит, ничего не поймешь. Я подразумеваю то, что и все, конечно. Женщину, которая не может выйти замуж.

— Ах… — Зимний вечер, свет почти иссяк. Очертания пустых улиц нельзя назвать ни черными, ни серыми. Цвет стерли, все отдав форме. — Ах, вот что. Я думала, вы имеете в виду нечто важное.

Мисс Хартли начинает что-то лопотать, но Эмили уже не слушает, она сосредоточивает внимание на доме и вершине холма. На душе посветлело. Да, вот он, ждет их у ворот. Ханно, школьный пес — якобы сторожевая собака, а на самом деле всеобщий любимец. Пусть хлопочут и гладят. У нее в кармане припрятаны лакомые кусочки, и рано или поздно его удастся заполучить. Тогда она сможет долгие минуты чувствовать себя хотя бы наполовину живой. Ханно любит вилять хвостом и скакать вокруг, но потом, быстро успокоившись, кладет жестко-мягкую челюсть ей на ногу или на колени, и они вот так сидят. Долгие минуты, такие не похожие на долгие часы.

А потом этот гнетущий день, когда Ханно потерялся. Эмили беспокойно меряет шагами классную комнату, а юные создания в классе — кто бы они ни были, — видя рассеянность учительницы, опускают грифельные доски и карандаши на пол и начинают перешептываться. И вдруг — о чудо! — Эмили замечает из окна Ханно, которого великодушно тащит домой единственный школьный слуга, и не может сдержаться, чтобы не поделиться своей радостью.

— Хорошая новость! Есть хорошая новость. Ханно нашли. Похоже, он решил немного расправить крылья и разведать новые края и… в общем, не важно, он вернулся, я только что его видела.

Поднимается гул, отчасти это гул облегчения, и она может его различить, но есть в нем что-то еще: уксусный привкус. Слышится чей-то отчетливый голос:

— Господи, мисс, судя по вашей реакции, можно подумать, будто потерялся кто-то из нас.

— О нет, нет, — весело отзывается Эмили, представляя, как позже стиснет мордаху Ханно и даст ему прибереженные кости из супа. — Ханно значит для меня гораздо больше любой из вас. Как вы, вероятно, знаете.

Это просто информация; в конце концов, она здесь, чтобы раздавать именно ее.

Туман и темнота, и ботинки Брэнуэлла едут по скользким булыжникам, пока он пытается достигнуть вершины Дарли-стрит, не свалившись еще раз на землю. Хотя падать весело, а его друг и коллега-художник Томпсон (портреты, точные и немного безжизненные) рядом и поможет подняться.

— Ну его ко всем чертям, Бронте, сдается мне, хватит приглашать тебя на пьяные вечеринки.

— Симпозиумы, — поправляет его Брэнуэлл. — Да, буквальное значение то же, но знаешь ли, разница все-таки есть. Они образовательные. Какая собралась компания! Лейланд, к примеру, ты видел его скульптуры? Конечно, ты же нас познакомил. Хорошие ребята. Кроме того, который… ну, ты понял, который возомнил, будто он из Лондона…

— Тот, с которым ты затеял ссору? Да уж.

Брэнуэлл посмеивается, потом закрывает рот рукой.

— Ш-ш, тихо. — Его квартира. — Мой лендлорди[36]. Леди и лорд. Их нельзя будить. Господи, кто понаставил здесь все эти ступеньки?

Томпсон, из которого уже выветрилось веселье, зевая, подталкивает Брэнуэлла вверх по лестнице и помогает не промахнуться мимо кровати.

— Что ж, Бронте, тебе повезло, — говорит он перед уходом. — Ты кое-что о себе узнал, а именно: пить ты абсолютно не умеешь.

Лежа на кровати, Брэнуэлл хохочет долго и громко, без причины; потом горизонтальное положение вызывает у него тревогу, и он кое-как поднимается. С огромным трудом находит он трут и кремень, зажигает свечу и идет в свою комнату для рисования. Благодаря виски он столь многое увидел по-новому и ясно: интересно будет узнать, какой покажется ему его работа под просветляющим воздействием этого напитка.

На мольберте почти законченный портрет жены богатого торговца углем. Брэнуэлл поднимает свечу. Плоские рыбьи глаза смотрят мимо него. Боже мой, пропорции никуда не годятся — и где багет? Он опускает свечу, которая начинает дрожать. Но послушайте, а чего они ждали? Его условия очень скромны, должны быть такими, если он хочет иметь хоть какую-то работу и… что вообще можно сделать из такой безобразной старой коровы?

— Из дерьма пулю не слепишь, — произносит он вслух голосом Тэбби, и его снова начинает трясти от смеха. Он роется в своих банках с красками. — Безобразная старая корова, безобразная старая какашка. — Взмывает кисть, напитанная умброй[37]. Он мажет и развозит, напевая: — Из нас рождается кака-ашка. — Он пританцовывает на цыпочках, а рука порхает и кружит над холстом. — Какашка нам… ха-ха-ха… дается… Имя теперь ему будет Дерьмородящий… Поцелуй-меня-в-зад…

Ну вот, так гораздо лучше. Отступая назад, чтобы насладиться зрелищем, он опрокидывает свечу — не полностью, не совсем — и успевает подхватить ее шарящими пальцами под аккомпанемент затихающего, сдерживаемого смеха. Представь, если бы краски загорелись, представь, какое пламя. Господи. Он благоговейно возвращает свечу в спальню. Когда Брэнуэлл ее задувает, темнота непроглядна и длится двенадцать часов.

— Жаль, что ты так несчастна в Дьюсбери-Мур, Шарлотта, — говорит Элен, вдруг отвлекаясь от рассказа о новых лондонских модах.

Шарлотта смотрит на подругу.

— Я… надеюсь, что не жаловалась на это.

— Нет, наоборот. Ты всячески обходишь эту тему стороной. Говоришь о чем угодно, только не об этом, даже о новом стиле отделки шляп, до чего, как я прекрасно знаю, тебе нет абсолютно никакого дела. Как бы я хотела тебе помочь.

— Ты помогаешь. О, ты помогаешь, — говорит Шарлотта, сжимая руку подруги. — Благодаря тебе здравая и пристойная часть моей души жива, еле-еле. — До тех пор, пока есть эта нежная кожа, покрытая золотистыми волосками, эти прогулки по обнесенному стеной саду, эти уверения, что хороший, откровенный человек находит ее достойной симпатии, она удерживает буйство на привязи. Еле-еле.

— Надеюсь, мисс Вулер не перекладывает опять на твои плечи слишком многого.

— Ах, она никогда и не делала этого. Дело во мне. Честно говоря, Элен, я не возражаю, то есть я могу выдержать работу учительницы. В конце концов, это единственно возможное для меня будущее. Однако няня из меня весьма посредственная. А теперь мисс Вулер должна заботиться о пожилой матери и маленькой племяннице в Дьюсбери-Мур. Подозреваю, таковыми будут и мои дополнительные обязанности. Следует ли мне возражать против этого? Нет, потому что это было бы некрасиво по отношению к мисс Вулер, которой я столь многим обязана. Так что на самом деле лучше уйти сейчас, пока мы в дружеских отношениях… Ах, Элен, ты не встречала в Бате леди, которым могла бы понадобиться оплачиваемая компаньонка — эгоистичная, несговорчивая, нелюдимая компаньонка? Я бы хорошо подошла на такую должность.

Элен гостила в Бате у своего брата-доктора — братья Элен оккупировали все профессии — и приобрела некоторую прогулочную неторопливость движений. Вторая, и последняя, перемена состояла в том, что семейство Нюссей переехало из Райдингов в Брукройд, меньший по размеру дом в нескольких милях от старого жилья. (Расположение лучше защищено от ветра. Воздух здоровее. Ладно, ладно, дешевле.) Сейчас визит Шарлотты совпал с пребыванием в отчем доме еще одного брата Элен. Преподобный Генри, состоящий из уютных бормотаний, мурлыканий под нос и полной невозмутимости, приехал погостить из своего нового прихода в Суффолке. Это название ассоциируется у Шарлотты с чем-то прелестно буколическим[38]: полной противоположностью каменного, продуваемого ветрами Хоуорта.

— Мне представляется, что я чуть ли не утону в Суффолке: воображение рисует напитанные влагой зеленые и коричневые краски, благодушно втягивающие в себя туфли с моих ног.

— Хм, ну, Доннингтон действительно приятный плодородный уголок, но что до остальных земель, уверяю вас, мисс Бронте, подобная опасность там явно не угрожает, поверьте.

Генри Нюссей достаточно хорош собой — высокий, светлые блестящие локоны, изящная линия губ; между бровями глубокая складка, которая почему-то кажется вопросительным знаком на странице. Элен и Шарлотта рисовали вместе, и после обеда Генри берет папку, рассматривает и рассудительно восхищается.

— Я очень мало знаю о рисовании. Но занятие это благородное и, на мой взгляд, вполне способное развивать ум. Эти ботанические наброски, мисс Бронте, думаю, явились из-под вашего умелого карандаша.

— Они явились следствием моего нетерпения. Я пыталась создать портрет Элен, но у меня не получалось, так что я отказалась от этой затеи и переключилась на цветы, потому что их легче рисовать. Это даже не настоящие цветы, по меньшей мере они не похожи ни на какие из реально существующих.

— Ах, нет, Шарлотта, похожи, — вступает в разговор Элен. — Это же самые настоящие анютины глазки.

— О, трехцветная фиалка, или viola tricolour, — говорит Генри. — Латинские названия распространенной флоры, на мой взгляд, занимательная вещь — разминка для ума в перерывах между изучением более серьезных предметов. А впрочем, хм! Зачастую ученому мужу нельзя взглянуть на латинскую фразу, не покраснев[39].

Генри издает слабый сдержанный рокот, предполагающий эквивалент смеха.

— Viola tricolour, мне нравится, — говорит Шарлотта. — Я вижу ее. Да, я вижу ее в пьесе. Виола Триколор, леди республиканских воззрений.

— Боюсь, я не знаком с пьесой, о которой вы говорите, мисс Бронте, — с величественной мягкостью произносит Генри и вверх ногами поднимает к свету акварельный пейзаж. — Драма не входила в круг моих учебных интересов. Спешу добавить, что у меня нет каких-либо строгих принципиальных возражений против посещения театров, если только представление рассчитано возыметь благотворное моральное воздействие на зрителя.

Позже Элен идет к фортепиано.

— Хм, ага, теперь нас побалуют музыкой, — говорит Генри. Шарлотта просто вынуждена восхититься: она представляет, как Генри просыпается утром и замечает таким вот мягко одобрительным тоном: «Хм, ага, теперь я буду вставать с кровати». — А вы не играете, мисс Бронте?

— Я не играю, сударь. Будучи близорукой, я должна была бы так близко наклоняться к нотам, что занятия музыкой навеки обрекли бы мою осанку.

— Осанку, да, действительно. Все же, если только нет прямой опасности для здоровья, подобные ограничения в отношении женщин кажутся мне во многом прискорбными. Определенно лучше быть практичной, полезной, рациональной.

— Здесь, мистер Нюссей, наши мнения полностью сходятся.

Странно, время от времени она ловит себя на том, что подолгу задерживается взглядом на сильной белой колонне его шеи.

— Я льщу себя мыслью, что они сходятся довольно часто. Когда мы с братом Джошуа на днях вели дискуссию, я заметил, как вы внимательны к нашей теме — обращению туземцев Новой Зеландии в христианскую веру, — и мне кажется, что в том споре вам больше импонировали мои аргументы.

— Да… то есть меня, безусловно, заинтересовало… — О чем она на самом деле думала, когда братья Нюссей настойчиво и нудно разжевывали какую-то тему? Скорее всего, о начале нового рассказа. Он пока еще только в ее голове: угроза возникнет, как только она начнет предавать его бумаге. Если начнет. — Простите, мистер Нюссей, пожалуйста, напомните мне, о чем шла речь.

— О, ха-ха, важнейшей проблеме, мисс Бронте, о диких племенах Новой Зеландии на трудном пути миссионера, — с готовностью отвечает он. — Я намеренно употребил слово «дикие», потому что, помимо свирепости и воинственности, им также в немалой степени свойственен каннибализм. Однако они проявляют заметную восприимчивость к христианскому учению, и, таким образом, серьезная опасность открывается одновременно с серьезной перспективой. Ибо наш первейший долг перед ними, как я объяснял Джошуа, уберечь их от догматических ошибок и коррупции католицизма. Жизненно важно предотвратить такое трагическое поражение. И здесь, мисс Бронте, судя по выражению вашего лица, вы со мной согласны.

Шарлотта только бормочет что-то в ответ. Ей хотелось бы сказать: «Нет, я считаю гораздо более жизненно важным, чтобы они перестали друг друга есть». Но что-то сдерживает ее, что-то хилое и клейкое, похожее на тщеславие, ибо Генри Нюссей, кажется, хорошего о ней мнения, а от кого бы такое мнение ни исходило, Шарлотта ни за что не сможет от него отказаться. В конце концов, слишком уж невероятная это вещь, чтобы от нее отказываться.

Мисс Хартли, облаченная в ночную сорочку и мурашки, крадется по коридору к свободной комнате, из-под двери которой просачивается тоненькая струйка света. Если это старшие девочки собрались на полуночный конклав, придется их разгонять; однако она подозревает, что на самом деле…

— О Господи.

Она съежилась во сне, устроившись на старом диване без пружин, под щекой листы бумаги, рука, точно лапа хищника, сжимает карандаш. Голые ступни сделались фиолетовыми от холода. Рядом, на полу, угасает свеча — «лоскутная» свеча, сделанная, как замечает мисс Хартли, из множества прибереженных огарков, несуразно сплавленных вместе в эту падающую и капающую башню.

— Что вы делаете? — Переступая через лужицу горячего воска, мисс Хартли трясет Эмили за руку. — Проснитесь. Смотрите, смотрите же! Вы хотите всех нас сжечь в кроватях?

— Не особо. — Эмили зевает. Моргает, вздрагивает, садится. — Ага, это длилось достаточно долго.

Она протягивает голую ногу и тушит свечу, затирая фитиль между пальцами.

— А теперь что вы делаете? Бога ради, у вас ведь ожог будет…

— Ничего не чувствую. А теперь ничего не вижу.

— Ложитесь спать как положено.

— Зачем?

— Зачем? Да затем, что иначе от вас утром не будет никакого толку, а это означает дополнительную работу для меня.

— Ах, вы об этом. — Эмили неуклюже встает. — Да, конечно.

— Пойдемте. Давайте сюда эти…

Мисс Хартли всего лишь хочет помочь с бумажками, которые выскальзывают из окоченелых рук Эмили, но от нее яростно отмахиваются и отлаиваются.

— Нет! Не трогайте их, не смейте их трогать, слышите?

Мисс Хартли испуганно пятится.

— Хорошо, хорошо.

Господи, ей ничто не поможет.

Прижимая листы к груди, Эмили ковыляет по коридору, а мисс Хартли идет следом, думая: «Что же это за писанина такая? Что в ней такого важного?» И в голову приходит только одно: любовные письма. Мисс Хартли, приближающаяся к тридцати, свободная от иллюзий, втягивает и глотает холодный ломкий воздух. Да, это многое объяснило бы.

Быть может, это неудачное стечение обстоятельств. После долгого заточения из-за проклятой непогоды пансионерам Ло-Хилла наконец-то разрешено выходить за пределы двора в сопровождении Эмили. И вот на плече склона ясно, как на зеленой сцене, они видят ястреба, который пожирает только что убитого голубя. Повсюду перья и кровь, и каждый раз, когда ястреб вонзает клюв в тело голубя, слышится тихий мелодичный писк.

— Нет, нет, он не живой, — уверяет Эмили в ответ на причитания девочек. — Такой же звук можно услышать, когда ощипываешь курицу. Просто…

— Ах, мисс Бронте, это мерзко, отгоните его!

— Уже ничего нельзя изменить. Голубь мертв, и ястреб просто получает еду. На месте ястреба вы бы сделали то же самое.

Одна из учениц награждает Эмили оскорбленным взглядом исподлобья.

— Я бы никогда ничего подобного не сделала. Это отвратительно. Я расскажу мисс Пачетт, что вы так говорили.

— Расскажи. Когда будем есть пирог с курятиной и ветчиной, — отвечает Эмили.

Но другая, тихая девочка, которая, похоже, привязалась к Эмили и капельку напоминает Энн, неуверенно продевает мягкую ниточку своей руки в игольное ушко руки Эмили и осмеливается спросить:

— На месте ястреба нам пришлось бы так делать, верно?

— Да, потому что такой была бы наша природа.

— Так кем лучше быть: ястребом или голубем?

— Очень хороший вопрос, — говорит Эмили, — но ты сама должна на него ответить.

Эмили решает остановиться на этом и не рассказывать, что она знает о ястребе, распластавшемся посреди кровавых перьев: это не просто слепая природа. Он упивается этим.

На следующий день, подкупив мисс Хартли предложением на неделю взять на себя надзор за отходом учениц ко сну, Эмили выкраивает взлелеянное в мечтах время, чтобы отправиться на прогулку одной. Взбираясь на высокие холмы, чувствуя под ногами движущуюся, вертящуюся землю — можно одновременно ощутить ее безграничную неторопливость и немыслимую скорость, — Эмили забывает о Ло-Хилле в буквальном смысле: требуются усилия, чтобы вспомнить его название или как он выглядит. Девушка также не замечает ни холода, ни усталости, чувствуя одно только желание: подниматься выше по этим холмам, мягко побуждающим к тому, чтобы она превзошла саму себя.

Впервые разглядев какой-то дом, она поначалу испытывает нечто вроде оскорбления: даже здесь, на этих чистых высотах, вторжение. Но потом смягчается. В этом старом обветшалом особняке нет никакого бахвальства. Скорее кажется, будто он врастает в землю, как дерево, и приобретает характерный оттенок вересковых болот, в котором больше не открытого неба, а серовато-коричневых тонов и теней. Даже мох, орляк и дерн имеют какой-то подавленный, замкнутый вид, как у растительности, которая выживает в пещерах. Снег, лежащий на подветренной стороне стен и коньке крыши, конечно же, никогда не падает; он просто часть этого места, точно так же, как торф или камни. Никаких признаков жизни, хотя он не безжизнен.

Потом ужасный спуск и понимание того, что все должно вернуться: этот мир, эта школа, этот разговор (попытайся отгородиться от него и услышать, как ветер проносится сквозь ветки боярышника; напевай этот звук как мелодию), эти люди, что маячат перед глазами, словно куклы, которых сует тебе под нос заигравшийся ребенок. Но чтобы смягчить его, брось прощальный взгляд на далекие выси с их белыми полосками снега, сравни с этим мощеным двором, заснеженным на прошлой неделе, а теперь черным и сырым от талой воды. Другими словами, там, наверху, все еще прошлая неделя. Другими словами, время ничего не значит — или, наверное, его значение очень отличается от того, что предполагалось. Вот и открытие, как физическая способность, о которой не подозревали… Что? Мисс Пачетт зовет ее с верхней площадки лестницы, в ужасе указывая на что-то. Ах, ее юбки. Покрыты коркой грязи. Ну и что из этого?

— Шесть дюймов[40]! — восклицает мисс Пачетт. — Добрых шесть дюймов!

Как это зачастую бывает, трудно понять, что говорить в ответ, поэтому Эмили ищет прибежища в фактах.

— Больше похоже на восемь, — произносит она, внимательно изучив подол перед тем, как начать подниматься по лестнице.

Чаепитие не удалось. То есть мисс Бронте, приглашенная к редкому застолью в гостиной мисс Пачетт, выпила чашку чая, но на этом, пожалуй, и все. За исключением одного-единственного замечания по поводу того, что на холмах уже почти нет снега. Она сказала это перед тем, как служанке велели занавесить окна, и провела большую часть времени, поглядывая на дверь.

Мисс Пачетт собирается с силами.

— Мисс Бронте, могу я спросить вас откровенно? Вы… вы довольны своей должностью?

— Да, сударыня, — отвечает Эмили. Быть может, это будет значить, что ей уже можно идти.

И, по правде говоря, сегодня она очень довольна. Этим утром образ Августы Альмеды, отправляющейся в ссылку, растопился на две строчки совершенных стихов — нет, не совершенных, но лучших, близких к идеалу как никогда раньше. Она носила их с собой весь день. Поистине, она буквально жила ими. Вот почему она не притронулась к обеду: не нуждалась в нем.

Брэнуэлл, как это часто бывает, на выходных дома, но в пасторском жилище его трудно застать. Не посещает он и заседания хоуортской масонской ложи, что замечает его друг, могильщик Джон Браун. Наконец Браун находит Брэнуэлла в церкви, где тот угрюмо играет на органе. Черт его знает, где он этого набрался. Браун помнит, как парнишка начинал учиться игре на флейте, — и тут вдруг он уже умеет это. Слегка театральное, но очень компетентное исполнение. Джон узнает отрывок из наследия меланхоличного Генделя, тактично прокашливается, приближается.

— Слышал, как ты вошел, старина, — говорит Брэнуэлл, не отрывая глаз от клавиш. — Уши, как у ищейки, знаешь ли.

— А еще лицо, да и все остальное, я бы сказал, в данный момент, — замечает Браун. — Что тебя гложет? Она хорошенькая? Она того стоит? Или ты еще не добрался до сути дела?

Брэнуэлл коротко смеется, заглушает последний перегруженный аккорд.

— Это было бы не так плохо. В конце концов, от этого есть лекарство, — говорит он, погружая пальцы в жилет. — Но это… это совсем другое дело.

Он крутит пенни подобно фокуснику, заставляя монетку то исчезать, то снова появляться в его пальцах. Черт его знает, где он и этого набрался.

— Если тебе не хватает, могу выделить немного. Но только на самом деле немного.

— Что? Только не говори, что твои дела пошли плохо, Джон. Никогда бы не подумал, что умирать станет не модно. Пойдем отсюда. Я слишком ясно слышу крысиную возню.

— Я думал, ты неплохо устроился в Бредфорде. Твой отец…

— Он, несомненно, так говорил. Отчасти потому, что так говорю ему я, а отчасти потому, что… что я его сын, а значит, мои дела обязаны идти хорошо, ничто другое немыслимо. Вот так и живем. — Брэнуэлл бросается на семейную скамью и после минутного погружения в тяжелые мысли задирает ноги. — Вернулся домой из дома. Не сосчитать, сколько раз я мальчишкой ковырялся в носу и вытирал пальцы под этим сиденьем. Вероятно, эта деревяшка на соплях и держится. Проблема в том, Джон, что мои дела идут недостаточно хорошо. Я кое-что подсчитал, что на меня не похоже, знаю, и… в общем, у меня за плечами шесть месяцев заработков и шесть месяцев долгов, и одни наверняка больше, чем другие, так что в моем случае это не то, что надо… Но теперь, может, поговорим о чем-нибудь другом? Это быстро становится утомительным, как проповедь… — Ничем не прикрытый, как свойственно рыжеволосым людям, взгляд Брэнуэлла озлобленно вспыхивает в направлении кафедры.

Браун садится напротив и вынимает из кармана флягу.

— Что это?

— Капля виски, а ты что думал? Пахта[41]? Давай, давай, это поможет.

Брэнуэлл протягивает руку, замирает в нерешительности.

— Здесь?

— Но ведь твоего отца здесь нет, верно? А теперь скажи мне правду, потому что я сам не знаю. Все восхищаются моим портретом, который ты нарисовал, и я тоже…

— Еще бы, — говорит Брэнуэлл резко: он несчастен. — Потому что ты веришь в меня и потому что… — Он не заканчивает своей мысли. — Послушай, вокруг множество парней, которые делают то же, что и я. Рисуют лица. Некоторые прошли Королевскую академию искусств. Бредфорд, Галифакс, Лидс. Если нужен портрет, далеко ходить не придется. Можно даже получить хороший, если знать места.

Последнее замечание подобно разбрасыванию битого стекла перед собеседником: давай, пройди через него, если сможешь. Браун предпочитает его игнорировать.

— Что ж, если, как ты говоришь, счета не сходятся, не будет ли единственно разумным пересмотреть планы на будущее? Если так пройдет еще шесть месяцев? Не будет ли подобное упорство всего лишь выбрасыванием денег на ветер?

Брэнуэлл отпивает из фляги.

— Боже мой, не могу представить еще одно такое полугодие.

— Значит, так тому и быть. Ты попытался, но не сложилось. Осталось сказать об этом отцу. Думаю, чем раньше, тем лучше. Он ведь не будет на тебя сердиться, не правда ли?

— Ем? Ах, нет. — Брэнуэлл делает еще один глоток. — Он никогда на меня не сердится. Возможно, проблема отчасти именно в этом. Вместо злости на тебя обрушивается громадная величественная скорбь, под гнетом которой чувствуешь себя ничтожнейшим червячком. В то же время понимаешь, что эта внушающая благоговейный трепет сущность любит тебя, а ты недостоин… Ха! Где же я слышал это раньше? — Он делает непристойный жест в сторону кафедры. — Забавно. Можно обходиться без Бога, но без отцов обходиться не получается.

— Притормозил бы, — говорит Браун, когда Брэнуэлл собирается сделать очередной глоток; но отчасти это продиктовано собственным дискомфортом. Джон и сам падок на сквернословие, однако богохульные речи Брэнуэлла слегка его тревожат. — Так что там с долгами? Сможешь их погасить? Если понадобится, то я выделю немного.

Брэнуэлл выглядит не просто тронутым, но прямо-таки пораженным.

— В этом нет нужды, старина, — хрипло отвечает он, — но да благословит тебя за это Господь.

«Который? — думает Браун. — Тот, в которого ты не веришь?» Но вслух не говорит: будучи старше Брэнуэлла, Браун, тем не менее, избегает отеческого тона в общении с ним. Любопытно: ему нравится Брэнуэлл, хотя большую часть из того, что говорит молодой человек, понять невозможно. И потом семья… У Брауна всегда в запасе резкое словечко для тех, кто неуважительно отзывается о «старой Ирландии на холмах пастората». Но с другой стороны, если копнуть глубже, как это делает могильщик, и разобраться, о чем он думает на самом деле, обнаружится вот что: впавшему в старческое слабоумие заботливому папаше уже давно надо было настроить парня на какую-нибудь нормальную профессию и заставить за нее держаться, а на сэкономленные деньги прокатиться в Харрогит или Йорк, чтобы купить дочерям новых платьев и поискать им мужей. Стук сэра Роджера в парадную дверь — вот что им нужно[42]. Только взгляните на них.

— Не могу поверить. Должно быть, это сон. Я все щипаю себя, но ведь это щипание тоже может оказаться сновидением, не так ли? Нет, этого не может быть на самом деле.

— Ах, перестань. Поднял такой шум, будто я выхожу замуж за архиепископа Кентерберийского.

— Или, скажем прямо, вообще за кого-нибудь выходишь.

Несколько мгновений Шарлотта следит за туфлями брата, пока тот меряет шагами гостиную.

— Или вообще за кого-нибудь выхожу, говоришь.

— Не знаю, что думать. Основы мироздания сдвинулись. Завершилась эра.

— Я не пробыла там так долго.

— Нет… просто сама мысль, что ты не делаешь того, что следует. Шарлотта — вечная раба долга.

Немного помолчав, она говорит:

— Да, в том-то и заключается рабство: в отсутствии выбора.

Туфли останавливаются.

— Ты со вкусом завуалировала упрек, — замечает Брэнуэлл.

— Нет, вовсе нет, он был абсолютно нагим.

— Какой слог! Теперь я вижу, почему ты считаешь себя непригодной для шлифовки детского разума.

— Не непригодной, а нерасположенной. О, я знаю, мне все равно придется это делать, но Дьюсбери-Мура с меня хватит, и мисс Вулер это понимает. Я по-прежнему буду делать то, что следует, просто потому, что у меня нет выбора… Ах, послушай, я не хотела. То есть я не упрекаю тебя, Брэнуэлл. — Она говорит правду. Ну за что его упрекать? За то, что к двадцати двум годам он не сумел сколотить уютного состояния в помощь сестрам? «Нет, скорее, — думает она, — я тебе завидую. Я завидую значимости твоей ноши. Если я потерплю неудачу, это ни для кого не будет иметь особого значения, но твои неудачи будут яркими и весомыми. Ты сможешь указать на огромную рваную дыру в жизни и заявить: “Это сделал я”. Конечно, это самонадеянно…» — При условии, что ты не подшутил надо мной, сказав, будто скоро сам окончательно переберешься домой.

Он вздыхает, открывает крышку фортепьяно, нажимает пальцем на клавишу, кивает.

— Портретная живопись, студия — разве это не…

— Нет. — Он закрывает крышку фортепьяно с леденящей аккуратностью, и по ушам почему-то бьет больнее, чем если бы инструмент захлопнули в сердцах. — Возможно, пришла пора сменить тему. Эмили писала тебе на этой неделе?

Шарлотта деловито занимает себя открыванием шкатулки для письма, зная, что Брэнуэллу не хочется, чтобы она сейчас на него смотрела.

— Нет… Нет, из того, что она говорила в прошлом письме, боюсь, у нее просто нет времени. Три учительницы и такая большая школа — правда, не знаю, как она справляется в Ло-Хилле. Разве не заметил, какой она была на Рождество? Такая худая, неразговорчивая, почти ни слова не проронила…

— О, худоба и молчаливость — отличительные черты Эмили, — оживившись, замечает Брэнуэлл, обращая к сестре посвежевшее лицо.

Шарлотте оно не нравится.

— Это всего лишь игра слов.

— Конечно, но для чего же еще нужны слова? Шарлотта, — его голос внезапно становится жестче, — разве нет в тебе ни капли веры? О, я не имею в виду такую веру, хотя на этот счет у меня свои подозрения. Я говорю о вере в то, на что мы способны, кем мы можем стать. Зачем тогда тебе виделся дом у моря, кресла и все такое, если этому не суждено сбыться? Ты ведь видела его ясно, как день, — я помню, ты рассказывала нам об этом. А вещь, которая однажды существовала, не может, в силу своей природы, прекратить существование, ибо ничто в природе не может быть уничтожено. Позиция Шелли[43], а он был атеистом. Так что…

— Дом у моря существовал только как понятие, Брэнуэлл. Это разные вещи, и ты понимаешь, о чем я. И потом, в те времена мы были детьми.

— В этом нет ничего дурного.

Шарлотта вынимает перо и нож и принимается точить.

— Разве? Иногда мне кажется, что мы были слишком счастливы в детстве.

Брэнуэлл, оседлав табурет у фортепьяно, с вызовом взирает на сестру.

— Счастливы… Хм. Потеряли мать, а потом были Мария, Элизабет…

— Я говорю не про обстоятельства. Я говорю о том, что мы делали, несмотря на них. Или, быть может, из-за них, не знаю. Но большинство детей, безусловно, хотят поскорее расстаться с детством. Силятся от него освободиться. А нам все это нравилось. Это было чудесно, и, честно говоря, я бы вернулась в него завтра же, приняв все сопутствующие обстоятельства. И это само по себе не может быть правильным.

— Значит, ты бы предпочла, чтобы все было наоборот? Никакого нижнего мира? Никаких записей?

— Они необязательно идут рука об руку.

— Хм. Я подумал как раз об этом, когда читал твою новую историю. — Он указывает на шкатулку для письма. — Рассказ об Элизабет Гастингс. Весьма необычно…

— Я не показывала тебе этого.

— Нет. Я просто его прочел. А когда это нам требовалось разрешение? О, это настоящая история в самом полном и высоком смысле слова, ручаюсь, но… в общем, она всего-навсего обычная маленькая мисс, которую можно встретить на Хай-стрит в Китли. Совсем не похожа на обитательницу Ангрии.

— Знаю. Иначе я не вынесла бы написания.

— Забавно, не правда ли, — произносит вдруг Брэнуэлл, наблюдая за Шарлоттой, — что мы перестали ладить, как прежде?

Она не в силах скрыть шок.

— О чем ты говоришь?

— Ну, мы, разумеется, по-прежнему готовы умереть друг за друга. Но теперь появилась некая обратная тяга… Помнишь, как ты достигла возраста, когда нужно целовать тетушку? И в каком-то смысле, да-да, тебе хотелось этого, ведь это же тетушка и это правильно. Но едва губы касались щеки, все твое тело начинало рваться в другую сторону…

Вспоминая, Шарлотта печально улыбается.

— Вероятно, мы слишком хорошо друг друга понимаем.

— Знаешь, Шарлотта, мое сердце никогда не принадлежало портретной живописи, удушливо механической, если отдашь ей некоторое время. На самом деле мне повезло: я разглядел, что иду неверной дорогой прежде, чем зашел по ней слишком далеко. Я добьюсь успеха на другом пути. Вот увидишь. И прости за… за эту чушь насчет замужества. Зачем тебе вообще муж? Любой, кто не дотягивает до гомеровского героя, станет только лишней обузой.

Что же, неплохая попытка, нужно отдать ему должное. Кроме того, это помогает ей вдруг осознать, что если она когда-нибудь и выйдет замуж, то за такого человека, как Брэнуэлл; чтобы даже боль от ссор замыкалась на самой себе, а это не страшнее, чем прикусить собственный язык. В любом случае все это, напоминает себе Шарлотта, столь же отдаленно и фантастично, как Вердополис и Ангрия. Думать нужно только о настоящем.

Мисс Пачетт отослала Эмили домой.

Не с позором, ничего такого. В маленькой вежливой записке, которую она направила мистеру Бронте, не говорилось, что в услугах Эмили больше нет необходимости или что ее работа неудовлетворительна. Поистине, казалось, что мисс Пачетт хватается за какую-то приемлемую формулу. Здоровье Эмили — да, точно, так и есть. Эмили сделалась истощенной, бледной, худой как палка, но продолжала уверять, что хочет остаться.

Вероятно, решающим моментом для мисс Пачетт стала сцена, которую она увидела. Одна из старшеклассниц, собравшихся во дворе школы, заставила подруг корчиться от смеха, когда, растрепав волосы и принявшись подобно привидению скользить по булыжникам, замогильным голосом завыла: «Берегитесь, я мисс Бронте, призрак Ло-Хилла! Не говорите со мной, ибо я не могу ответить!» Этот момент, а может, следующий, когда она поймала себя на том, что прячет собственную улыбку.

Итак, она сказала мисс Бронте, что это необходимо для ее же блага. А мисс Бронте в ответ наградила мисс Пачетт своим особым взглядом, как будто она услышала ужасную ложь и теперь гадает, зачем все это. В своей вежливой записке мисс Пачетт сделала акцент на фразе, казавшейся по меньшей мере уместной отчасти. «Я не могу быть сторонним наблюдателем», — написала она и на том закончила.

Итак, все они оказались дома и без работы: таков груз беседы Патрика и мисс Брэнуэлл за чайным столиком, когда весна гонит ручьи, ворошит тиф и указывает длинным нравоучительным пальцем солнечного света на прохудившиеся места старой скатерти.

— Проблема трех девочек, — вздыхает Патрик. — Мальчики, иначе говоря мужчины, могут гораздо успешнее пройти свой жизненный путь. Я вовсе не возражаю против того, чтобы они оставались дома, мисс Брэнуэлл. Будь мои обстоятельства удобнее, таков был бы мой единственный выбор. Однако мой доход не становится больше, я не молодею, поэтому все это достаточно тревожно. Что касается Брэнуэлла, то я не боюсь за него. Его таланты должны обеспечить ему место в мире, и это случится рано или поздно. А Шарлотта настаивает на том, чтобы снова вернуться к работе учительницы, — она всегда послушна долгу. Но способность Эмили заниматься чем-либо за пределами дома, боюсь, гораздо более сомнительна. Дело вовсе не в лени или пристрастии к роскоши. Полагаю, она выполняет большую часть работы Тэбби; а на днях Эмили спрашивала меня о рационе простых людей в Ирландии и состоит ли тот, как она слышала, в основном из картофеля. Когда я дал положительный ответ, Эмили сказала, что это кажется ей восхитительно простым и экономичным способом жизни, который она готова принять в любое время. И я не усомнился в ней.

— В дни моей пензансской юности картофель редко появлялся на обеденном столе, мистер Бронте, боюсь, только время от времени, вместе с другими овощами; но в культурных домах его в то время не признавали.

Патрик кивает, признавая аристократичность мисс Брэнуэлл.

— Полагаю, Эмили имела в виду, что вполне готова к подобным жертвам, если не будет занимать какую-либо должность вне дома. Это, конечно, достойно уважения. И все же тут есть повод для беспокойства.

— И, кроме того, есть Энн.

— Да, да. Ах, боже мой, моя милая бедняжка Энн. — Патрик любовно качает головой. — Девочка по-прежнему говорит, что решительно настроена сделать это.

— Прошу прощения, мистер Бронте, но тут дело не в словах; Энн на самом деле решительно настроена, а потому нет сомнений, что она сделает это. Каким будет результат, это уже другой вопрос.

— Что ж, она еще может нас удивить, — говорит Патрик, но как-то невзначай, спеша уйти дальше от темы, как обычно убегают от неловкого комплимента.

Энн: когда доходишь до конца истории, можно верить в одно из двух — что ты ее грандиозная кульминация и итог или что ты последыш.

Энн, будучи внимательной слушательницей, часто слышала слово «самая» и «самый». Ах, она самая умная; она больше всех похожа на мать. И Энн никогда не сомневалась, какой самой была она. Самой младшей, самой тихой и ласковой, той, о которой заботились все остальные. И она с этим не спорила — таковы стороны ее сущности, несомненно. Но ей хотелось бы, чтобы остальные видели не только их, но и то, что за ними. Энн не могла не замечать, что, глядя на нее, даже столь независимые умом и чуждые условностям, члены ее семьи делают очевидные, ленивые выводы.

Даже Эмили, с которой они так близки.

— Нет, Эмили, я хочу работать гувернанткой. — Это не просто капризный писк самой младшей: я хочу повторить то, что делаешь ты. — Думаю, мне это подойдет. Правда.

— Я бы хотела, чтобы ты не чувствовала себя обязанной это делать, — помрачнев, отвечает Эмили, гордая за нее, но свирепая и трезвая, — и в этом нет ничего по-настоящему правильного.

— Но я не чувствую, что должна, — объясняет Энн. — Мне этого хочется. Это мой выбор.

И снова — она видит это по нежному покачиванию головы — ее слова воспринимаются как попытка сделать храбрый вид. Иногда Энн задумывается о сути этого понятия, как будто храбрость может быть только своего рода маской. Неужели вид не может быть по-настоящему храбрым? Да, вне всяких сомнений, она будет тосковать по дому, ужасно скучать по родным, чувствовать себя потерянной, брошенной на произвол судьбы и все прочее. Но. Находясь в пасторском жилище, она время от времени страдает от удушья; ей вдруг хочется распахнуть настежь двери, даже разбить окна и почувствовать, как воздух со свистом влетает в комнаты, минуя острые клыки стекла. И только иногда ей не хочется, чтобы длинная рука Эмили обвивалась вокруг шеи, удерживая ее на месте. Ей слишком сильно это нравится.

— Почему ты думаешь, что тебе это подойдет? — требует ответа Эмили.

— Ну… в первую очередь, я люблю детей.

Еще больше помрачнев, Эмили тем не менее почти улыбается.

— Ты никогда с ними не сталкивалась.

В мае Шарлотта отправляется работать гувернанткой в богатую семью в поместье Стоунгэпп, неподалеку от Скиптона, — или по крайней мере одна из Шарлотт отправляется. Ею оказывается настоящая Шарлотта; но некоторое, совсем недолгое, время существовала еще одна, потенциальная Шарлотта, и в дилижансе до Скиптона настоящая представляет совсем иное путешествие своей копии.

Что ж, начать с того, что она едет одна-одинешенька в общественном дилижансе, а потенциальной Шарлотте ни за что не пришлось бы терпеть такие неудобства. Еще до свадьбы ее окружили бы скрупулезной заботой, ни в коем случае не позволяя ей подвергаться унижениям и трудностям. Быть может, это больше связано с тем, что приличествует ее будущему статусу жены викария, а не с избытком нежности. И все же чихать на нее не будут. В дилижансе сквозит, подушки на сиденьях скрипят от старых противоблошиных присыпок.

И потом, куда она едет? Ей кое-что известно о новых работодателях, мистере и миссис Сиджвик, обеспеченных состояниями с обеих сторон, и о красивом доме, ими купленном; с другой стороны, это просто работа, безликая дыра, которую заполнят ею. Цель путешествия другой Шарлотты совсем иная. К ее приезду все должно быть готово — быть может, не совсем как в личном загородном доме, но с усердным вниманием к ее вкусам и запросам. И это не на крутых и резких высотах Скиптона, а в сочной долине Суффолка, счастливой земле мягкосердечного народа, покрытой удушающе мясистой зеленью.

— Мисс Бронте, не так ли?

На постоялом дворе в Скиптоне с тупым безразличием бормочет этот вопрос один наемный работник другому и швыряет ее сундук в ожидающую двуколку. Она, вполне естественно, не особо ему интересна. Но другую Шарлотту ожидают с нетерпением, обсуждают, ждут не дождутся, когда она прибудет в свой новый дом; какой она окажется? Ничего грандиозного не ожидает ту, другую Шарлотту, но и ничего пренебрежительного; она приобретет определенное влияние и важность в своей сфере.

Что до сундука, то в нем два простых платья настоящей Шарлотты, латаное и на скорую руку подшитое белье, несколько драгоценных книг; и всему этому суждено длиться неопределенное время. В отличие от другой Шарлотты, у которой есть не только свое приданое, но и право ожидать в обозримом будущем щедрой порции удобств.

Стоунгэпп проталкивается в поле зрения: громадное, подавляющее место, припирающее тебя к стенке неоспоримым фактом: другого не дано. Дом на вершине холма господствует над садами и террасами; он настолько большой, что в нем легко могут потеряться и десять гувернанток. Настоящая Шарлотта подается вперед в двуколке, пытаясь компенсировать угол подъема, и гадает. Гадает, каково ей там будет, и одновременно представляет, каково было бы другой Шарлотте, прибывающей в пасторское жилище Доннингтона, в графстве Суффолк, в качестве молодой жены преподобного Генри Нюссея.

— Чертовы твари, вечно гадят на подъездную аллею, — ворчит слуга, когда двуколка останавливается перед домом и лошадь производит шумное опорожнение на недавно взрыхленный гравий. — А мне отвечать. Хозяин с хозяйкой тотчас на меня набросятся. Вот досада. Долбаные шельмы. — Его тон одновременно весел и расслаблен: трудно определить, кто такие долбаные шельмы — лошади или хозяева.

С ней до сих пор письмо, которое он ей написал, — на самом деле оно как раз в том сундуке, что выносит из двуколки слуга. Зачем хранить его? Как напоминание, быть может, о том распутье, о другом человеке, которым она могла бы стать.

Экономка провожает Шарлотту в ее комнату, то и дело останавливаясь, чтобы хорошенько смерить ее сверлящим взглядом. Раскрытые вдоль коридора двери позволяют заглянуть в маленькие скромные спальни служанок. Комната Шарлотты больше, есть канапе у окна и хороший вид, но такая же узкая монашеская кровать. Гувернантка — ни рыба ни мясо, такая вот своеобразная социальная русалка. Она садится на свою скалу, жесткую кровать, ожидая приказаний от нанимателей.

Другая Шарлотта, конечно, спала бы на двуспальной кровати. В этом все дело? Нет, конечно нет; ей кажется, что нет, хотя воображение склонно пробежать по этому мосту, не глядя вниз. Безусловно, когда пришло письмо, ее реакцией было возмущение: «Господи, как отвратительно, как он мог возомнить, будто я соглашусь?» Скорее всего, она почувствовала огромное удивление, временно затмившее все остальные эмоции.

Причины, по которым я осмелился обратиться к Вам, мисс Бронте, немедленно прояснятся, когда я сообщу Вам, что теперь я сносно устроился в Доннингтоне, что дом, сад и так далее приведены в порядок в соответствии с моими вкусами и что после Пасхи я надеюсь приступить к делу, о котором говорил Вам, к набору учеников. Как раз на этой ступени жизни я чувствую, что обстоятельства и склонности наиболее убедительно указывают в сторону супружества…

Любопытно, что, когда она точила перо, окунала его в чернила и готовилась писать об отказе, в голове только и крутились причины, чтобы сказать «да». Обеспеченность: и никакой необходимости учить обидчивых девочек; и никакого чувства вины оттого, что являешься бременем для папы; и уверенность в том, что ослабнет давление на Брэнуэлла. «Потому не обвиняйте меня в ложных мотивах, когда скажу, что моим ответом на ваше предложение будет твердый отказ…» — писала Шарлотта, а причины колечками и розами застилали все вокруг: комфорт; жизнь с пользой; возможность частого общения с Элен; Генри — хороший, порядочный человек; да и, в конце концов, нашелся кто-то, кто хочет жениться на тебе, несмотря ни на что, несмотря на то, что говорит тебе зеркало. «…Что до меня, вы меня не знаете. Я не такая серьезная, степенная, хладнокровная особа, как вы думаете…» Но ты могла бы ею стать! — кричали причины с последним отчаянным воплем, когда письмо было дописано, запечатано, отослано.

— Миссис Сиджвик желает вас видеть.

Что до другой причины — причины, по которой Шарлотта отвергла Генри, — то она проста и неуловима, как аромат на ветру, мимолетный взгляд, слово.

Итак, прощайте, другая Шарлотта и ее возможное или невозможное существование. Но в то же время… входя в просторную гостиную Стоунгэппа, чтобы познакомиться со своей нанимательницей, она испытывает странное чувство, будто ее копия все-таки существует и скользит рядом с ней рука об руку. Потому что именно на нее устремлен взгляд миссис Сиджвик, когда, сидя на диване, хозяйка замечает, что приезд мисс Бронте ожидался уже добрый час назад, сокрушается о необходимости найти временную гувернантку и надеется, что мисс Бронте — мастерица простого шитья. Да, судя по тому, как смотрит на нее сейчас миссис Сиджвик, ясно, что та вообще не собирается ее видеть.

В Стоунгэппе царит атмосфера богатства, лишенная каких-либо страхов перед тем, чтобы выставлять его напоказ. Мистер Сиджвик приумножил свое фабричное состояние, рассудительно выбрав жену: шаги откормленного семейства тонули в турецких коврах, многочисленные позолоченные зеркала отражали их великолепные цветущие лица.

В Блейк-Холле, недалеко от Роу-Хеда, Энн входит в другой мир: старинный род, старые деньги, более тусклый стиль; шикарная гостиная, но вверху Энн не может не заметить старого, унылого и кривобокого, канделябра, как будто что-то вскарабкалось на потолок и повесилось там. Ингэмы ведут себя по отношению к ней с хорошо воспитанной вежливостью, когда замечают ее. Красивый мистер Ингэм предан лошади, собаке и ружью; хорошенькая миссис Ингэм отводит значительную часть времени одеванию.

Что касается детей, то Шарлотта, склонившись над шитьем, которое занимает ее свободное время, задается вопросом, кто из четырех маленьких Сиджвиков самый отвратительный. Двенадцатилетняя Маргарет: комбинация тяжеловесной тупости и жеманности леди («Мисс Бронте, разве никто никогда не исправлял вашей осанки?»). Десятилетний Уильям: хулиган, уже обладающий громким, жестким смехом, подходящим для анекдотов, что рассказывают в курительных комнатах. Семилетняя Матильда: чуть потише своих братьев и сестры, выгрызающая для себя нишу в качестве угодливой сплетницы и ябеды. Четырехлетний Джон Бенсон: жирная подделка под картину невинности. Мальчик открыл, что, если делать вид, будто ничего не знаешь, безнаказанность гарантирована. Нет, такой выбор сделать невозможно. Они отвратительны по отдельности и отвратительны en masse[44]. Конечно, это отвращение к детям обнаруживает в ней самой абсолютно неестественную женщину, но она и так это знает.

В Блейк-Холле выводок Ингэмов младше, трое еще в яслях. Канлифф и Мэри, соответственно шести и пяти лет, отданы заботам Энн. Признаться, Энн чувствовала себя тронутой, даже немного польщенной, когда их знакомили и она, пожимая их маленькие ручки, видела пытливость в детских глазах: кто она? какой она будет? Это огромная ответственность, и Энн втайне гордилась ею. Кроме того, она благоразумно вооружилась пониманием. Вполне естественно, если поначалу они будут противиться ей и отвергать возможность с нею поладить. Им нужно привыкнуть к ней, точно так же, как ей к ним. Ей не терпится начать узнавать их, наблюдать, как они развиваются. Делать что-то хорошее.

Шарлотта:

— Уильям, тебе нельзя подходить к конюшням, я же говорила. Ты прекрасно знаешь, что как только ты попытаешься это сделать, Джон начнет за тобой повторять. Хочешь, чтобы он попал в беду?

— Мне все равно, — отвечает Уильям с холодной, застывшей улыбкой. — Знаете, когда я уеду в школу, женщины не будут указывать мне, что делать. Нет женщин, кроме служанок, и так должно быть.

— Подходить к конюшням тебе запретил отец, потому что это опасно.

— Папа не будет на нас сердиться. Он просто обвинит во всем вас. Пойдем, Джон. Ты ведь не хочешь быть подкаблучником, правда?

Они слишком быстрые для Шарлотты. Но решимости в ней больше, чем они ожидали. Когда она догоняет мальчишек на конном дворе, Уильям издает тихий стон недоумения. Потом наклоняется, и Шарлотта впервые до конца понимает выражение «недобрый огонек в глазах» — как раз перед тем, как камень ударяет ей в висок.

Идет кровь. Джон начинает весело булькать, но старший брат бледнеет, грубо останавливает его. Появляется помощник конюха, озадаченно смотрит; слуги редко бывают союзниками Шарлотты, подозревая ее в зазнайстве, но такое игнорировать невозможно. Шарлотте, вытирающей висок платком, удается сквозь вихрь боли разглядеть шанс захватить немного власти.

— Я же говорила, что здесь опасно. — Она заставляет себя говорить тихо, ровно. — А теперь пойдемте. За мной.

Скованные, ошарашенные, мальчики повинуются.

Позднее миссис Сиджвик, посещая классную комнату и умудряясь увидеть Шарлотту вместо воздуха рядом с ней, произносит слабым ноющим голосом:

— Мисс Бронте, что с вашей головой?

— Ах, нелепая случайность, сударыня. Низкая ветка во время прогулки по саду. Я проявила невнимательность.

— Боже мой. Что ж, если свободное время вас настолько тяготит, что возникает необходимость бродить по саду, я, конечно же, сумею найти для вас дополнительное шитье. Куклам Матильды, например, нужны наряды. — Миссис Сиджвик — беременная, светловолосая, с носом, в отличие от губ, щедро одаренным природой, твердо решившая быть не старше тридцати и несколько истощенная пятью годами этой решимости, — окидывает классную комнату пытливым взглядом. — Боже правый, иногда забываешь, как здесь просторно: почти полдома, и этим никто не пользуется. Что ж, мисс Бронте, не буду вам мешать.

Когда миссис Сиджвик уходит, Уильям широко зевает и говорит, нахмурившись:

— Знаешь, Джон, сдается мне, что вокруг конюшен до безобразия скучно. Мы больше туда не пойдем.

Не победа, только перемирие, отход к более укрепленным рубежам. Но Шарлотта рада и этому, прекрасно понимая, что эту войну ей никогда не выиграть.

Энн:

— Я не хочу этого видеть, Канлифф. Убери ее, верни туда, где…

— Но она все еще шевелится, мисс Бронте. Разве не забавно? Мэри, смотри. Смотри на ее лапки. Разве не забавнейшая штука?

Забавная штука — это мышь, попавшаяся в мышеловку и, чему несказанно рад мальчик, еще не совсем мертвая. Вздрогнув, Энн жалеет, что она не Эмили, которая ловко и беспощадно добила бы несчастное животное; а еще она жалеет, что ее ученики обнаруживают такую свирепую сторону своих характеров. С другой стороны, размышляет она, эти дети принадлежат миру охоты и стрельбы: мистер Ингэм регулярно швыряет мешки с убитой птицей на обеденный стол или даже на диван, а затем Мэри поднимает и теребит в руках печальные головы на мохнатых шеях. Это естественно или, скорее, неизбежно. (Это не одно и то же, думает Энн, скрупулезная собирательница слов, как и ее сестры.) Энн по-прежнему верит в безграничные человеческие возможности своих учеников. Если только удастся поощрить это, подавить то, повлиять, уравновесить… добродетель постепенно проявится. Вот ее твердая, непоказная вера. И Энн тем крепче за нее держится — зная, каковы дикие когтистые тиски ее противоположности, — чем сильнее, когда все решено, зло, словно кровь, пульсирует под кожей, побуждая нас в краснощеком бунте наблюдать за предсмертными судорогами и смеяться.

Миссис Сиджвик, в понедельник:

— Мисс Бронте, в ваши обязанности входит дисциплинировать их. Если они плохо себя ведут, вы имеете полное право быть с ними суровой; они знают, что не должны плакаться об этом мне.

Миссис Сиджвик, во вторник:

— Честное слово, мисс Бронте, мне грустно слышать от бедной Матильды о вашей неоправданной суровости. Вам следовало бы помнить, что они, в конце концов, всего лишь дети.

Миссис Ингэм, в четверг:

— Если возникнет какая-нибудь проблема дисциплинарного характера, моя дорогая мисс Бронте, отправляйте их прямиком ко мне или к мистеру Ингэму, в чем бы она ни заключалась, какое бы малое значение ни имела. Они должны знать, что даже малейшее неповиновение гувернантке не сойдет им с рук.

Миссис Ингэм, в пятницу:

— Ах, дорогая моя мисс Бронте, не знаю, нельзя же нас изводить и тревожить по малейшему поводу. Если они не желают садиться за уроки, просто заставьте их.

Стоунгэпп гремит сундуками и покрывается чехлами для мебели: ежегодный переезд в Суорклифф, загородное имение пожилого отца миссис Сиджвик. Внезапное беспокойное непонимание Джона Бенсона, самого младшего: что произойдет? А как же мисс Бронте? Облегчение от того, что гувернантку не закутают газовой тканью и не оставят в классной комнате с закрытыми ставнями, вызывает у мальчика неожиданный прилив нежности.

— Я люблю вас, мисс Бронте, — весело замечает он за обеденным столом, когда Шарлотта завязывает ему слюнявчик.

Чуть не подавившись, миссис Сиджвик восклицает:

— Боже мой, ты любишь гувернантку?

Мистер Сиджвик, жесткий, прямой и вполне здравомыслящий во всем, кроме слепой преданности семье, качает головой и разражается лающим смехом.

— Естественная привязанность детского сердца, дорогая. Смирись с этим.

— Надеюсь, я действительно смиренна, мистер Сиджвик, в том, что касается привязанности. Но должна озвучить сомнения по поводу самого выражения: уместно ли оно. Уверена, мисс Бронте, вы поймете меня как никто другой.

Говоря это, миссис Сиджвик умудряется взглянуть на добрых три фута[45] в сторону от Шарлотты, так что Шарлотта чувствует, что ее существование урезается до тоненькой полоски. Яблочной кожуры или шелухи, место которой в корыте для свиней.

— Знаете что, мисс Бронте? — признается Канлифф, лучезарно улыбаясь. — Сегодня мы не будем делать ничего из того, что вы скажете. У нас есть план. Разве не забавно?

— Безусловно, их жизненная энергия подчас бьет через край, — говорит позже мисс Ингэм, ошарашенно хлопая ресницами, а может, просто хлопая ими чаще, чем обычно, — но не думаю, мисс Бронте, что привязывать детей шнурком к ножке стола — подходящий способ сдерживать и направлять их.

— Прошу прощения, сударыня, — извиняется Энн охрипшим от непривычного крика голосом. — Вероятно, я немного отчаялась в стремлении ненадолго занять их хоть чем-нибудь. Хотя бы алфавитом, который они едва ли знают…

— Ах, что до этого, поступайте, как считаете нужным, однако, как любит повторять мистер Ингэм, хорошее воспитание всегда идет впереди простых книжных знаний.

В Суорклиффе, огромном доме-галеоне[46], ставшем на якорь посреди волнующейся ряби лесов, миссис Сиджвик поднимается в комнату, на время ставшую классной, чтобы проинструктировать Шарлотту в новой ситуации. Здесь, в священной обители ее любимого, почтенного, слабеющего, богатого папы, объясняют Шарлотте, ежегодно собирается весь род миссис Сиджвик.

— Так вот, сегодня вечером соберется многочисленная компания. Быть может, папа решит отдохнуть в тишине; но, опять же, он, возможно, пожелает, чтобы дети спустились вниз после обеда и продемонстрировали свои таланты. В таком случае позаботьтесь, чтобы их одежда была соответствующей; и коротенькая декламация для каждого — что-нибудь из стихотворений доктора Уоттса[47], скажем, — будет весьма уместна. Они, знаете ли, мисс Бронте, души не чают в дедушке, как и он в них: полагаю, из всех внуков они его любимцы.

Шарлотта уже слышала, как дети мрачно обсуждали эту семейную обязанность. «Дед воняет мочой», — жаловался Уильям. «Когда он целует меня, то кладет пальцы мне под попу», — сокрушается Маргарет. «Когда он умрет, у нас будет новый экипаж, — возражает Матильда. — Я слышала, как папа с мамой говорили об этом».

— Что касается вас, мисс Бронте, вы, конечно, не забудете, что это торжественный вечер. Если вас позовут вниз, ваше платье должно соответствовать выходу в общество, но в то же время не создавать обманчивого впечатления о вашем статусе в этом доме и, таким образом, не смущать ни одну из сторон. Впрочем, на этот счет у меня нет опасений. — Миссис Сиджвик снисходит до улыбки. — Что я могу сказать о вас, мисс Бронте, так это то, что вы никогда не обманываетесь опрометчивой попыткой блистать в обществе.

Усвоив урок, Энн больше не обращается за помощью к мистеру и миссис Ингэм и продолжает бороться с Канлиффом и Мэри в одиночку. Даже в тот день, когда Канлифф взбирается на стол и принимается безумно, по-обезьяньи вопить ей в лицо, щедро разбрасывая одни и те же слова «тупая дрянь, тупая дрянь», а Мэри до того доходит в припадке смеха, что сжимает ладонью готовый к извержению рот.

— Меня сейчас стошнит.

Энн полна решимости:

— Бегом в ванную, бери горшок.

Вместо этого Мэри, посылая косые подмигивающие взгляды брату, шатаясь, подходит к столу, где находится сумка Энн, рывком открывает ее и направляет свой жидкий желтоватый вопль прямо на ее содержимое.

Что ж, теперь призвана миссис Ингэм, хотя Энн все равно чувствует некоторое смущение, а миссис Ингэм все равно обнаруживает аристократичную утомленность всеми этими делами.

— Надеюсь, Мэри, ты принесла должные извинения. Канлифф, ты тоже. Не сомневаюсь, вы друг друга подстрекали, и это вас не оправдывает, хотя я уверена, что вы не желали зла. А теперь меня беспокоят бумаги, которые я вижу в вашей сумке, мисс Бронте. Боюсь, их уже не получится извлечь, учитывая… учитывая обстоятельства. Я должна знать, насколько они важны, — письма, документы, подобного рода вещи?

— Ах, нет, — говорит Энн. Но поскольку миловидное, похожее на мордашку пони лицо нанимательницы морщится и она по-прежнему настаивает, Энн, самым что ни на есть обыденным образом пожимая плечами, пренебрежительно добавляет: — Стихи, ничего более.

Позже она действительно пытается их извлечь. В этом нет абсолютно никакой необходимости, потому что ее стихотворения хранятся у нее в голове, в тайной шкатулке с драгоценностями. И все же она страстно верит, несмотря на тихую скромность своего характера, что слова, написанные на бумаге, священны.

Теперь, когда Шарлотта подкупом и дубиной, кнутом и пряником уложила своих подопечных в постель, у нее есть возможность немножко побыть собой. Наступил драгоценный миг, когда подрезаешь свечу в классной комнате, пододвигаешь стул и осмеливаешься подумать. О чтении или письме не может быть и речи, ибо руки должны быть заняты шитьем, на случай если миссис Сиджвик внезапно появится в комнате, — даже в Суорклиффе, где она большую часть времени проводит внизу, веселясь в компании гостей. Но уединенные размышления — да, этому пороку можно предаться.

Погружение в сумрак, потом недоумение оттого, что открывается дверь классной комнаты, и она видит вопрошающий красный кончик сигары.

— Привет. Куда все подевались? Это игра такая? — В комнату нетвердым шагом входит джентльмен. Заметив Шарлотту, он оживляется. — Что ж, по крайней мере, здесь есть хоть кто-то. Где все остальные? Чертовски любопытно, я бы сказал.

— Должно быть, вы ошиблись, сударь. Это не одна из гостиных. Это классная комната для детей Сиджвиков.

— Дьявол. Я на втором этаже, верно? Дурацкая ошибка. Прошу прощения. — Он проходит немного дальше в глубь комнаты, кланяется: темный, с мясистым лицом. Намек на Заморну (запрещенного) в тонких, четко очерченных бровях. — Выпил слишком много превосходного вина нашего хозяина, вот в чем дело. И еще раз простите меня за упоминание о подобных вещах в этом… — Он делает размашистый жест и умолкает.

— Обиталище невинности? — Вероятно, запретная мысль о Заморне внезапно придает ей дерзости. — Не извиняйтесь, сударь. Жаль, что я сама не могу выпить здесь немного вина.

После секундного замешательства гость издает низкий одобрительный смешок.

— Черт бы меня побрал…

— Впрочем, дела могут обстоять хуже. Подозреваю, что вы злоупотребляли превосходным вином, чтобы легче переносить не столь превосходную беседу.

— Честно говоря, довольно скучная компания, хотя, конечно, нельзя сказать… — Он снова усмехается с тлеющей сигарой во рту и подходит немного ближе. — Значит, вы гувернантка, не так ли?

— За мои прегрешения.

Странное наслаждение в этом беге к вершине мятежного утеса: разумеется, ей придется остановиться.

— Прегрешения? О, сомневаюсь, что у вас на душе есть хоть один.

— Быть может, вы удивитесь.

— А ты забавная малышка. — Он выпускает клуб дыма и подходит ближе — настолько близко, что пламя свечи впервые полностью освещает ее лицо и оно предстает перед затуманенным взором гостя.

— Возможно, я и в самом деле забавна, но уж точно не малышка, сударь, а женщина, — говорит Шарлотта, вглядываясь в выражение его лица. Тлеющий кончик сигары затухает. — Не сомневаюсь, что теперь вы захотите присоединиться к компании внизу.

— Гм. Пожалуй, так и сделаю.

Вершина утеса оказывается в конце концов обыкновенным пологим склоном. Во всяком случае он все-таки видел ее, пусть и недолго, что наверняка предпочтительнее, чем обычная невидимость. Шарлотта пытается улыбнуться самой себе, но чувствует только напряжение в мышцах щек, будто их дергают за нитки.

— Мисс Бронте? Ах, ей не угодишь. Знаете, она прямо-таки тиранит нас! Иногда я говорю мистеру Сиджвику: «Я почти боюсь подниматься в классную комнату, хотя это мой собственный дом».

— Мисс Бронте? Что ж, во многом она приятная малышка. Нет, я всегда говорю мистеру Ингэму, что не позволю отзываться о ней дурно. Но следует признать, что она, по сути, старомодная церковная мышка. По-моему, она сочиняет стишки и тому подобное, что весьма странно, однако же в целом я считаю, что она не вполне соответствует очаровательной жизнерадостности наших детей.

Однажды вечером, после того как миссис Сиджвик с особой беспощадностью перечислила недостатки Шарлотты, последняя позволила себе еще раз взглянуть на письмо Генри Нюссея. Ей вдруг захотелось вдохнуть краткую жизнь в призрак той, другой Шарлотты, принявшей его предложение, и постараться изловить истинную причину, по которой другая Шарлотта не существовала.

Любовь, значит. Только жаль, что этого чувства она никогда не сможет испытать к Генри Нюссею. Не слишком ли большие перемены в жизни зависят от одной-единственной эмоции? Да и что она вообще подразумевает под любовью? Люди употребляют это слово, обозначая им весьма разные вещи. Но Шарлотта знает, какое значение вкладывает в это слово она. Она знает, наблюдая за вырубкой леса из окна классной комнаты в Стоунгэппе. И точно так же, как иногда следит за полетом птицы и саму себя представляет птицей, она входит в изогнутый ствол дерева, выкорчеванного и брошенного в костер, а затем вместе с ним трещит, раскалывается, кормит пламя, становится частью огненных языков, становится пламенем, становится им.

— Видите ли, мисс Бронте, вы, конечно, всегда знали, что это было лишь временной мерой. И все же я возьму на себя смелость сказать, что вам будет не жаль уходить, хотя, несмотря на то что мы не всегда приходили к согласию, а вы не всегда старались доставить ту толику удовлетворения, которую можно было бы ожидать от гувернантки, я все-таки сожалею, что вы нас покинете.

Такова речь миссис Сиджвик, в течение которой несколько раз менялось лицо подлежащего и столько же раз выражение лица самой миссис.

Шарлотта:

— Да, сударыня.

— Видите ли, мисс Бронте, нам с мистером Ингэмом очень жаль, но придется вас отпустить.

— Ах, сударыня, нет.

— Поверьте, мне искренне жаль…

— Простите, что не смогла угодить, сударыня. Могу ли я надеяться на еще один шанс? Я наверняка смогу что-то улучшить…

— Мне очень жаль.

Энн проглатывает свою неудачу. Какова она на вкус? Горькая, очень горькая. Снова самая маленькая, снова не в силах дотянуться. Но она по-прежнему Энн; словно аптекарь, она исследует горький вкус своих эмоций, оценивает, может ли он стать освежающим, ищет в нем целебные свойства — ведь должно быть что-то. Собираясь, она кладет тонкие драгоценные страницы между двумя платьями. Должно быть что-то…

Должно быть что-то лучше этого — вот мысленный припев, который Шарлотта забирает с собой вместе с первым опытом работы гувернанткой. Он едет с ней в Хоуорт и не покидает ее, когда она в состоянии невыносимого восторга наконец-то совершает путешествие к морю.

Доктор Элен считает морской воздух полезным для ее здоровья, а у сдержанного, по-прежнему благосклонного Генри есть друзья в Бридлингтоне, и он устраивает, чтобы Элен с Шарлоттой могли отдохнуть там. Новизна заключается уже в самом пути, волнующем и слегка тревожном — частично пролегающем по железной дороге. Они хватают друг дружку за руки, напряженно смеясь, стоит вагону качнуться: скорость кажется сверхъестественной, своего рода проделкой дьявола.

Но все тут же забывается, когда она добирается до моря, которое дожидалось ее столько лет.

Элен демонстрирует образцовое, характерное для нее терпение. Но однажды вечером на прибрежной скале тьма и холод вызывают у нее протест.

— Шарлотта, пожалуйста. Уже очень поздно, и Генри говорит, что ночью по набережной бродят типы с дурной репутацией. Нельзя же вечно смотреть на море.

— Почему нет?

Таких вопросов обычно не задают, и Элен сожалеет, что ее подруга не чувствует этого.

— Завтра оно по-прежнему будет здесь, — мягко говорит она и берет Шарлотту за руку. — Море не уйдет, если ты его оставишь.

Шарлотта поворачивается к подруге, и в неясном свете сумерек Элен различает что-то похожее то ли на улыбку, то ли на дрожь.

— Ты это знаешь? — спрашивает Шарлотта. — Как раз этого я и боюсь.

4

Спасение короля

— Они обыкновенные болваны и олухи, Энн, и это единственный вывод, который я могу сделать из твоих рассказов о них. Поверь, они не стоят ни секунды сожаления. — Брэнуэлл был непреклонен. — Ну скажи, ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-нибудь из этого семейства произнес хотя бы одно умное, свежее или чем-то интересное слово, а? Готов поспорить, что нет.

— Нет… но ведь не все могут быть такими умными, как ты, Брэнуэлл. И, кроме того, ум — это еще не все…

— Конечно, все. Что? Ты ведь не собираешься повторять старое тетушкино изречение? — Брэнуэлл насупился, заставил трепетать ресницы. — «Лучше быть хорошей, чем умной». Какая затхлая чушь! Если ты смертельно болен и обращаешься к врачу, то не хочешь от него услышать: «Честное слово, я не знаю, как облегчить ваше состояние, вообще ничего не знаю о медицине, и, по правде говоря, я полнейший тупица, но зато очень-очень добрый человек». Нужен человек с мозгами, который знает, что делает. Ты, наверное, думаешь, вот, мол, Брэнуэлл, как всегда, разводит скептицизм, но поверь, что Уэйтман говорит почти то же самое, а ведь он состоит в духовном звании. Да, новый папин викарий. Отличный парень, хоть и священник. Ага, видишь, тебя это задевает. А он бы пропустил это мимо ушей, такой он человек. Ну что, ты уже закончила с воротом для моей рубашки?

Самоотверженное шитье (или, по меньшей мере, неизбежное шитье) обитательниц пасторского жилища, готовящих Брэнуэлла к новому начинанию. И это вполне гармонично и уместно: он будет гувернером в частной семье, в Озерном крае. Ситуация, в смысле географического положения, как нельзя удачна — Брэнуэлл уже впал в вордсвортские восторги по этому поводу; а что до ситуации в смысле работы, что ж…

— В конце концов, так начинался мой собственный подъем к той весьма скромной вершине, которую я сейчас занимаю, — успокаивает Патрик тетушку.

— Голдсмит, Марвелл[48], Свифт — все они так начинали, — с энтузиазмом говорит Шарлотте Брэнуэлл.

— Надеюсь, он лучше любой из нас приспособлен к этому. — В голосе Эмили, которая обращается к Шарлотте, звучит надежда; а Энн, услышав эти слова, только качает головой.

Шарлотта тем временем упражняется в колдовстве со своей иголкой, вшивает в манжеты и полоски воротничка заклинания и магию. Пусть Брэнуэлла заметят, пусть он преуспеет и поразит, пусть он, прежде всего, не станет таким, как она.

Патрику уже приходилось ранее опираться на помощь викария, и теперь ему, перешагнувшему за шестой десяток и отчаянно близорукому, вряд ли удастся без нее обойтись. Но Уильям Уэйтман не просто удобное пополнение в Хоуорте. Он экзотическая личность, диковинка: человек, который всем нравится. Не только в приходе, но и в самом пасторате — и это делает его некой редкой пряностью, собираемой из цветов пустыни и стоящей целое состояние за унцию[49]. Он настолько популярен здесь, что люди уже обсуждают, на которой из дочерей «старой Ирландии» он может жениться. Ясное дело, все они странные, надменные и неуклюжие и такой привлекательный человек, как мистер Уэйтман, может легко найти себе гораздо лучшую пару, — но все равно это возможно.

Даже Эмили, которой не нравится никто, с интересом посматривает на мистера Уэйтмана из-за высокой ограды своей сдержанности.

— Да, все это по-своему очень хорошо, — говорит Уильям, сопровождая сестер во время прогулки по пустошам, — вот только смущает меня это месиво.

— Месиво? Вы боитесь, что на ваших ботинках появится пара грязных пятнышек, мистер Уэйтман?

Вызвать у Эмили хотя бы такую реакцию уже достижение.

— Грязь? Нет, я просто имею в виду, что все эти неровности бессистемны. Посмотрите на этот холм: с одной стороны — предлинное плечо склона, а вон там маленький оборванный пучок деревьев и то, что я чувствую себя обязанным назвать дерновиной, хотя и не помню, чтобы когда-нибудь употреблял такое варварское слово. Ну а по другую сторону — еще один холм. Все это нужно как-то перестроить, свернуть и сжать — скажем, до размеров садового участка. Тогда вы смогли бы получать всю свою вдохновляющую холмистость в одной дозе, без лишних проблем и не изнуряя себя.

— То, что вы предлагаете, всего лишь одомашнивание.

— Точно. Я бы все небо замостил крышей, если бы мог. — Уильям наблюдает за реакцией Эмили. — Думаю, вы слишком серьезно ко всему относитесь, мисс Эмили.

Она почти улыбается ему.

— Ко всему, кроме вас, мистер Уэйтман.

Мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров, говорит мистеру Эндрю, хирургу, — вероятно, единственному в округе человеку, который может понять, — что новый викарий похож на священника из романов мисс Остин[50]. Безусловно, он кажется гостем из более теплого, более мягкого мира, мира открывающихся возможностей, ясных видов, новых ярких огней, хотя сам он родом с севера.

— Эпплбай в графстве Уэстморленд. Там очень мило, когда не дождит, то есть в июньский вторник в удачный год. А еще у нас есть немножко нормандского замка, полезная в хозяйстве штука. Его построил барон Ранульф, которого знали как le mesquin[51]. Мисс Бронте, ваши великолепные познания французского обеспечат перевод.

— Хотела бы я быть великолепной… это не «скряга»?

— Именно. Ранульф Скряга. Под каким чудесным именем он остался в веках! Интересно представить какого-нибудь более сносного младшего брата барона, которого называли, скажем, Ролло Слегка Противный.

К тому же он удивительно хорош собой, мистер Уэйтман: точеные черты, темно-синие глаза, цвет лица, какому позавидовала бы любая женщина. Возможно, именно поэтому Шарлотта неосознанно обращается к нему в мыслях как к Силии Амелии, ибо кажется абсурдным, что мужчина обладает таким шармом и красотой. А может, это еще и напоминание самой себе: держи дистанцию.

Ах, он льстец, она знает это. Он даже тетушку усмирил и заставил жеманно улыбаться; а когда в гости приезжает Элен, он пускает в ход весь арсенал. Проблема в том, что его нельзя обвинить в голой и пустой неискренности. Когда Уильям хвалит рисунки Шарлотты, он не останавливается на этом: он горит желанием, чтобы Шарлотта изобразила его самого.

— Предупреждаю, позировать для своего портрета — скучное занятие; и десять к одному, что по завершении работы натурщик воскликнет: «Ах, вовсе не похоже!» — а затем наградит таким взглядом, будто ты попусту отнял у него время.

Однако мистер Уэйтман говорит, что готов рискнуть. Он предъявляет себя в университетской мантии и нарушает неподвижность изящного профиля, время от времени устремляя на Шарлотту опушенный длинными ресницами глаз.

— Вы обманули меня, мисс Бронте. Вы говорили, что это скучное занятие. А я вместо этого наслаждаюсь возможностью отдохнуть, предаться размышлениям и философствованию, тогда как к моей внешности прикованы ясные усердные очи обворожительной молодой женщины. Просто-таки ступенька к воротам рая.

— Только вот шея затекает.

Он смеется.

— Теперь я могу не бояться, что полет фантазии унесет меня слишком далеко. Вы всегда вернете меня на землю одним точным выстрелом.

— О, я не такая уж противница полетов фантазии, мистер Уэйтман, — говорит Шарлотта, ощущая в груди укол какой-то удушливой эмоции.

— Знаю. Что такое, что означает этот взгляд? Я по-своему люблю наблюдать за характерами. Судите сами: ни вы, ни ваши сестры никогда не показывали мне, краснея, книги с каландрированными листами[52], гордо озаглавленной «Изящные цитаты», с отрывками из произведений Аддисона и Купера[53], выписанными от руки с росчерками, завитушками и виньетками, изображающими леди с осиными талиями и джентльменов, которые собираются венчаться в церквях размером с будку часового. Но подобного рода вещи принимают за проявление богатого воображения только в среде молоденьких леди. Ваши вкусы гораздо более зрелые и серьезные. Если бы я не боялся показаться неучтивым, настаивал бы даже, что слишком серьезные.

— Забудьте об учтивости, мистер Уэйтман. Раз уж вы так хорошо меня знаете, то вам известно мое к ней небрежное отношение. Объясните, что вы имели в виду.

— Только то, что упражнение ума необязательно должно быть мрачным. Никто не может жить эпопею и делать каждый вдох, как последний: в жизни должно быть место и легким строкам, если они, конечно, умело написаны. Признайтесь, когда вы получаете валентинку, разве нет в ней особой радости, которой вы не испытали бы, если бы к вам кто-то обратился с Горациевой одой?

— Не могу сказать, мистер Уэйтман: я никогда не получала валентинок. И, чтобы ненароком не вызвать к себе жалости, добавлю: как и мои сестры.

— Никогда не получали… Но чем же были заняты молодые джентльмены Хоуорта?

— Таковых нет.

— Тогда Китли, Скиптона… Позор им всем!

— Не забывайте, мистер Уэйтман, что в силу сложившихся обстоятельств мы почти не бываем в обществе. А кроме того… короче, как говорит Тэбби, чего не знаешь, по тому и не скучаешь.

— Это неправда, — ласково произносит он. — Простите, что ставлю под сомнение мудрость целых поколений старушек, но это утверждение является холодной и отвратительной неправдой.

— Холодной и отвратительной — очень уместно по отношению к Хоуорту. Но расскажите мне, мистер Уэйтман… — даже один темный глаз смущает ее сильнее, чем ей хотелось бы, — про «Изящные цитаты» и тому подобное. Вы ведь, конечно, не описываете вкусы мисс Уэлтон. Той леди из Эпплбай, с которой вы должны бы находить общий язык?

Губы, контуры которых набрасывает Шарлотта, изгибаются.

— И что мне на это ответить?

— Правду, наверное.

— Нет. Изучая мою внешность, мисс Бронте, вы шокирующим образом добрались до сущности, и я обязан сохранить немного тайны, чтобы не наскучить вам окончательно.

Это весьма маловероятно. В феврале приезжает погостить Элен, и мистер Уэйтман, как всегда, предоставляет свои развлекательные услуги: устраивает прогулки и музыкальные вечера, шарады, экспромтом выдумывает словесные игры. Однажды вечером он должен читать лекцию по литературе в Институте механики в Китли — не желают ли юные леди пойти послушать его? Они могут осторожно намекнуть, какое впечатление производит его речь, открывая от восхищения рот или зевая в нудных местах… Сестры обмениваются смущенными взглядами. Это не так просто… Вскоре Шарлотте представился случай вспомнить о Марии, когда та была еще ребенком, но решительно прогоняла прочь ночные кошмары: она спокойно открывала дверцы шкафа и клала голову в клыкастую пасть темноты, отдергивала занавески над кроватью вместе с притаившимися за ними чудовищами. Точно так же мистер Уэйтман решает проблему папы, тетушки и их недовольных возражений. Боже мой, привычный уклад, приличия… С ними разделываются так легко, что Шарлотта, отправляясь в морозный вечер на прогулку в Китли вместе с сестрами, Элен, мистером Уэйтманом и его преданным другом, отваживается представить, что могло бы стать с пасторатом, если бы в их жизни появилась столь не похожая на них личность. От одной только мысли об этом у нее кружится голова.

Нет, всего он покорить не может. Уже полночь, когда они возвращаются домой — смеющиеся, сияющие, дрожащие при свете звезд, — и тетушка не спит, поджидает с кастрюлькой горячего кофе, чтобы придать сил их изнемогающим девичьим телам. Четыре чашки.

— Ах, мисс Брэнуэлл, а как же я и мой друг? — восклицает мистер Уэйтман. — Вот же мы, погибающие от холода и голода, молящиеся на ваше сострадание и доброту. Никогда бы не подумал, что вы принадлежите к такому сорту женщин — гордым, царственным особам, которым нравится видеть, как мужчины униженно пресмыкаются у их божественных ног…

— Поистине, сударь, хватит и того, что мне пришлось дожидаться вас все эти часы. Слушать ваш вздор — это уж слишком, — отрезает тетушка, покраснев: она не потерпит пренебрежительных отзывов о своем умении вести хозяйство, даже шутливых.

— Мистер Уэйтман, пожалуйста, возьмите мою, — говорит Шарлотта, и Эмили вторит ей; но тетушка протестует:

— Ничего у вас не выйдет. Кофе был сварен специально для вас, и, как вам известно, этот напиток я готовлю нечасто, — но и подобные оказии, хвала Господу, для нас редкость.

Голос тетушки дрожит от горечи этой диковинки.

Несколько дней спустя приходят валентинки.

Элен, будучи гостьей, первой получает почту, а потому первой обнаруживает стихи, по всей видимости отправленные из Бредфорда.

— «Элен прекрасная, Элен прекрасная», — читает она вслух безжизненным голосом, как будто это рекламное объявление. И вдруг осознает: — Боже мой!

Впрочем, ничего удивительного, что миловидная, хорошо воспитанная Элен получила валентинку. Удивление начинается, когда свою почту открывают остальные.

Шарлотта:

— У меня послание, которое называется «Далеко нежная любовь».

Эмили:

— «Божественный дух». Да, тоже Бредфорд. Дай-ка взглянуть на почерк на твоем…

— Энн, а ты получила? Должно быть, это Силия Амелия. Нет, я понятия не имею, как это могло случиться, но речь как-то зашла о валентинках, и я просто сказала, что мы их никогда не получали, а теперь вот…

— Это стоило ему немалых трудов, — говорит Элен, — а как талантливо, никогда еще не читала таких искусных стихотворений.

— Ну, лаврам Байрона ничего не грозит, — рассудительно произносит Эмили, — однако пишет он действительно неплохо. Вот послушайте, какой хороший станс…

Не широкий жест, но ведь широкие жесты часто оставляют холодными, а это просто дало почувствовать вокруг себя едва различимое тепло, как стена дома, по другую сторону которой горит камин.

Энн, а ты получила валентинку?

Да, и она называется «Не ошибись во мне». Энн разделяет всеобщее удовольствие и смех, но мало что рассказывает о своей валентинке.

— Будто некий сфинкс?

— Если только в нашем случае уместно слово «некий». Полагаю, вообще-то нужно было бы опустить «некий», а «сфинкс» писать с большой буквы в качестве sui generis[54]. Я лопочу всю эту чушь, мисс Энн, поскольку боюсь, что обидел вас.

— Нет, нет, вовсе нет. Просто я немного сбита с толку. Никогда не считала себя похожей на сфинкса — или Сфинкса, или на что-нибудь такое загадочное и таинственное. Не представляю, как я могла вызвать у вас подобные ассоциации, мистер Уэйтман.

— Ах, в этом-то все и дело. Знаете, многие молодые женщины охотно вообразили бы себя сфинксами, хоть и были бы прозрачными, как солнечный свет. А вы — нет, и в этом часть очарования.

— Что ж, надеюсь, я не так скучна, как мне представляется Сфинкс, просто повторяющий одну и ту же старую загадку.

— Нет. Но тут парадокс. Мисс Бронте разговаривает со мной ровно столько, сколько считает нужным, и захлопывает дверь беседы, как только чувствует, что с нее довольно. Мисс Эмили бросает мне редкое слово, как кость — обычно мясистую. Вы гораздо легче в общении, чем любая из них. И в то же время я чувствую себя дальше от вас — я чувствую, что меня вежливо, даже обворожительно держат на очень четкой дистанции, — и я достаточно дерзок, чтобы сожалеть об этом.

— Простите, мистер Уэйтман, если я не… не слишком интересна как собеседник…

— Вы на самом деле так думаете, верно? Печально, печально. Разве я не говорил, как очарован вами? Заметьте, вы, вероятно, склонны воспринимать мое поведение не серьезнее простого флирта. Но рассмотрите вариант, что даже флирт иногда может быть серьезным.

— Думаю… нет, знаю, я застенчива. Но я постоянно борюсь с собой, потому что не желаю с этим мириться и хочу наконец побороть это. Надеюсь, я не скрытна… Честное слово, мне приятнее слушать ваши речи, мистер Уэйтман, чем собственные. Я не могу предложить вам ничего интересного.

Уильям внимательно смотрит на Энн — он все время на нее смотрит, пока они играют в фанты, однако она лишь изредка позволяет себе поднять взгляд. Точно как Августа Альмеда, заточенная в темнице Гаалдайна, строго ограничивавшая глотки из кувшина со сладкой водой, который принес ей переодетый паж.

— Попытайтесь, и вы будете удивлены. Меня очень легко заинтересовать. Я неискоренимо любопытен. Хозяйка моей квартиры в Кук-Гейте, например, не ест рыбы. Кушанье подают на обед, но та к нему не притрагивается. Любопытство так нещадно меня раздирало, что вчера пришлось задать хозяйке прямой вопрос. Оказывается, она не любит рыбу с тех пор, как перенесла тяжелейшую болезнь, отведав плохого омара. «Ах, — говорит она, качая головой, — то был прямо-таки скандально плохой омар». Судя по тому, как она это сказала, можно было заключить, что омар был не только ядовитым, но и морально опустившимся. Тяжело представить, как такое возможно. Омару ведь непросто совершить проступок.

Энн спустя несколько долгих парящих мгновений обнаруживает, что произносит:

— Возможно, он был угрюм и скрытен, как рак-отшельник.

И рискует сделать еще один глоток сладкой воды.

Он смеется.

— Очень может быть. Эгоистичен, эгоистичен, вероятно. Господи. Спасибо.

— За что?

На этот раз взгляд остается опущенным.

— За то, что немного поделились со мной. За то, что стерпели мою наглость. За то, что все-таки не сочли все это обыкновенным флиртом.

— Нет. Я не думаю, что…

— Вы собираетесь сказать «но», или «только», или «просто». Я предчувствую их появление. Все в порядке, вперед.

— Просто не знаю, всегда ли… всегда ли флирт так безобиден, как звучит само слово. То, чему говорящий не придает серьезного значения, может… может быть воспринято иначе.

Физический акт произнесения этих простых слов оставил Энн задыхающейся и подавленной, словно она пробудилась от кошмара.

— О, конечно нет. То есть, конечно, не со мной. Кого вы имеете в виду? Разумеется, не мисс Бронте, она знает мне меру. И это не может быть мисс Эмили. С ней я всегда чувствую себя котенком, который ползает по родительнице, кусается, царапается и храбро шипит, — но мы-то знаем, что матери стоит нанести один-единственный удар, от которого она терпеливо воздерживается. Конечно, не ваша подруга мисс Нюссей. Она слишком благоразумна…

— Я имела в виду… я только имела в виду общий принцип, — говорит Энн, чувствуя, будто сидит посреди травяного пала и пламя движется внутрь. — Послушайте, пора вернуться к игре.

Или, быть может, он и не переставал играть?

Мистер Уэйтман говорит:

— Энн, чего вы боитесь?

— Я ничего не боюсь. Ладно, боюсь, я боюсь многих вещей.

— Но ничего в данной конкретной ситуации.

Они идут по тропинке в воскресную школу, поскальзываясь на почерневшей талой слякоти, как на снегу, который отчаялся и морально опустился. А потому естественно опереться о его руку. Естественно, неестественно… ее уносит вихрь вращающихся слов.

— Нет, ничего.

— Тогда соглашайтесь на встречу со мной. Да, на свидание. Я хочу, чтобы вы встретились со мной в воскресной школе, когда все язычники, то есть ученики, разойдутся по домам, и капельку побыли со мной наедине, поболтали бы со мной всякую чушь. Вот и все. Энн…

— Вы не должны называть меня Энн.

— Тогда Арабелла, Анастасия или, не знаю, антирринум[55]. Да, знаю, следует говорить «мисс». Просто я надеялся, что, возможно, вы больше не будете мисс… со мной.

— Я вечная мисс, — говорит Энн. Они смеются и, расслабленные смехом, сближают головы.

— Вы будете там, не так ли?

— Не могу. Меня хватятся дома.

— Тогда ступайте домой и тут же возвращайтесь в школу. Чтобы забрать перчатки, которые вы забыли. Видите? Это просто. Попробуйте. Попробуйте утонченное наслаждение, которое получает тот, кто удивляет сам себя.

Энн качает головой. Но Уильяма это, похоже, не смущает: кажется, он даже делает из этого какой-то вывод.

Энн слушает, но не слышит, как читают ее ученики в воскресной школе: они могли бы с таким же успехом читать газету. В конце ее любимая ученица хочет задержаться, чтобы поговорить о новорожденном братике и о том, позволит ли Господь этому ребенку выжить; но Энн кажется слишком рассеянной. Вскоре она уже скользит по тропинке к дому. Ее руки мерзнут без перчаток.

В прихожей она медлит. Голоса из кухни; задумчивое, сочное тиканье часов на лестничной площадке, точно кто-то сосет засахаренный фрукт. Тетушка в последнее время плохо себя чувствовала и не выходила из дому, и Энн решает подняться посмотреть, как она. Это первое решение.

Тетушка лежит в своей кровати, со всех сторон окруженная образцами вышивки в рамочках, текстами и контурными портретами, и тихонько храпит. Энн поправляет одеяло, ворошит затухающий огонь в камине. Для Энн тетушкина комната в каком-то смысле является самым уютным местом в доме. Здесь она спала в детстве, здесь протекали долгие полуденные часы шитья, когда свет опрокидывался и лился с потолка. Здесь, в отсутствие тетушки, они изучали ее собрание журналов «Методист»[56] — и вскоре начинали улыбаться, даже смеяться над захлебывающимся слогом, невероятными возвращениями на путь истинный и явлениями. И все же Энн всегда знала, что смех — это лишь отклик, но не ответ. Она знала и знает, что смеются перед лицом опасности.

Энн греет у камина озябшие без перчаток руки. Потом медленно садится в тетушкино кресло, откидывается на спинку, наблюдает и слушает. Наблюдает за тем, как свет угасает на потолке, внимает ровному ритму тетушкиного храпа, отмеряющего время.

Поднимается наверх и заглядывает Эмили.

— О! Ты здесь, — говорит она. — Мы тебя потеряли…

— Да. — Энн натянуто улыбается. — Да, я здесь.

И Эмили, кивнув, покидает сестру. Эмили не нужно ничего объяснять: она не верит в объяснения.

Ворочается и открывает глаза тетушка, хотя кажется, что она по-прежнему спит.

— Мария, — произносит она, глядя сквозь Энн, и уже в следующее мгновение снова засыпает.

Энн продолжает сидеть и наблюдать, как умирает этот зимний день.

Но почему? Под рукой множество причин, но подобно предметам, окружающим Энн, они то распускаются, то затираются в сумеречном свете и кажутся неуловимыми. Потому что пойти было бы неправильно, просто неправильно: причина есть, но лишь наполовину веская. Потому что она боится? Эта мысль начинает многообещающе вырисовываться вдали, но потом расходится рябью. Боится чего? Нет, нет, она не боится Уильяма Уэйтмана или того, что он может сделать. Скорее она боится себя. Боится, что в конечном счете он хочет ровно столько, сколько сказал, то есть ему хочется встретиться с ней и просто поболтать о чепухе. Ничего более. Да, эта причина кажется достаточно веской, вот только не очень-то хочется за нее держаться. Энн раздраженно вытирает рукавом праздную слезинку. Насколько было бы легче разобраться во всем, если бы это происходило с кем-нибудь другим, с кем-нибудь ненастоящим. Или с кем-нибудь почти таким же ненастоящим, какой ощущает себя Энн, пока ее по-прежнему сидящая фигура становится всего лишь оттенком темноты.

Элен пора возвращаться домой. Экипаж Нюссеев стоит у двери пасторского жилища (его не мешало бы подкрасить, но, тем не менее, экипаж есть экипаж, и кучер не упускает случая высокомерно поглядеть по сторонам), и Уильям Уэйтман здесь, чтобы усадить Элен в коляску, помочь с чемоданами, объявить, что она увозит с собой в Брукройд частичку его сердца.

— Ах, частички вашего сердца можно найти по всему Западному Ридингу, — отвечает Элен, ничуть не смущаясь такого рода разговоров. Ей машут руками на прощание и желают всего наилучшего; мистер Уэйтман вздыхает и уводит девушек в дом.

Энн немного отстает от остальных.

— Мистер Уэйтман… думаю, я должна кое-что объяснить…

— Дорогая моя мисс Энн, прошу, ничего не говорите. Не нужно. Мое нахальство было самым достойным образом пресечено, — говорит он улыбаясь. И заходит в дом.

— Да, — неуверенно произносит Патрик, откладывая газету: теперь приходится подносить ее к самому носу, чтобы прочесть. — Да, не отрицаю, такая должность выглядит вполне подходящей. Однако это гораздо дальше от дома, милая моя, почти в Йорке.

— Но не так уж далеко, папа, — возражает Энн. — И дети гораздо старше, что, как мне кажется, для меня предпочтительнее. К тому же нет сомнений, что мистер и миссис Ингэм, хотя я им и не подошла, дадут мне рекомендацию.

— Будем надеяться, — отвечает Патрик, немного горячась. — Что ж, я не могу не восхищаться твоей решимостью так скоро вернуться к работе, но беспокоюсь, нет ли в ней излишней спешки. Я только хочу спросить, моя дорогая малышка Энн: ты уверена?

Вслух она, ни секунды не колеблясь, отвечает:

— Да, папа.

А в голове проносится мысль: «Ты уверен, что я твоя дорогая малышка Энн?»

— Признайтесь, мистер Уэйтман, вы просто уязвлены, что встретили кого-то, кто не желает играть в ваши пустые игры, — говорит Шарлотта, орудуя ластиком. Нос в порядке, губы тоже, но ей никак не удается поймать форму его подбородка. Почти хочется черкать и марать, бросить все это, как безнадежный случай.

— Как всегда, резки. И возможно, как всегда, правы. Просто интересно, без обид, это влияние вашей тетушки? Я знаю, что та сыграла важную роль в ее воспитании. Кажется, будто… будто над ней все время кто-то стоит. И я порываюсь выдернуть ее из этой тени.

— Тени? Сударь, вы фантазируете. Никто над ней не стоит, она такая, какая есть. Просто она слишком серьезна и рассудительна для такого легкомысленного человека, как вы. Ничего таинственного.

— Жаль, — говорит он спустя некоторое время.

— Чего?

— О, многих вещей, слишком многих. — В профиле что-то меняется: расчищается, разглаживается лоб. — В любом случае их слишком много, чтобы такой легкомысленный человек, как я, над ними задумывался.

Брэнуэлл в ярких красках написал домой о своем положении гувернера двоих сыновей Роберта Постлтвейта, эсквайра, живущего в городке Бротон-ин-Фернесс. Место было идиллическим, и между строк письма читалось, что Брэнуэлл быстро сделался для семьи незаменимым. Как раз в таких выражениях Патрик говорил о сыне с миссис Барраклаф, женой часовых дел мастера, за день до того, как Брэнуэлл приехал домой: без предупреждения и без работы.

— Не понимаю. Какие причины могли иметься у мистера Постлтвейта, чтобы освободить тебя от обязанностей?

— Говоря по чести, папа, не представляю, в чем я мог не угодить. Я завоевал доверие мальчиков, мы отлично справлялись с Вергилием и добились неплохих успехов с Гомером, хотя их греческий был гораздо слабее, когда я за них взялся. Меня представили кругу общения Постлтвейтов, а сам мистер Постлтвейт даже доверил мне пару конфиденциальных поручений. Я был больше всех удивлен, когда он объявил, что через полгода не будет нуждаться в моих услугах. Единственное объяснение, которое я могу предложить… этот джентльмен обладает поистине несдержанным нравом. Раз или два, будучи в таком состоянии, он презрительно отозвался о моем имени — моем происхождении, — и боюсь, не в моем характере смотреть на это сквозь пальцы. Поэтому, возможно…

Лицо Патрика становится пунцовым, и он отворачивается к окну, пытаясь побороть неистовый прилив ирландской крови.

— Понимаю. Жаль… но, конечно, подобные вещи нельзя послушно сносить…

Позже Шарлотта спросила:

— Почему тебя уволили, Брэнуэлл?

— Это было не столько увольнение, сколько… сколько взаимное соглашение, что пришла пора расстаться. Ах, послушай, Шарлотта, теперь это вряд ли имеет значение, потому что, пока я был там, я написал Хартли Колриджу[57] и он ответил, мало того, пригласил меня в свой загородный дом в Райдел-Воте, где я провел целый день, обсуждая свои стихи и переводы Горация. Знаешь, он говорил очень ободряюще. Похоже, он думает, что во мне есть задатки писателя. Да, Хартли Колридж — серьезный парень, хотя немного не от мира сего, каким, вероятно, был и его отец. Возможно, он балуется стимуляторами, но… ах, блестящая, блестящая личность.

— Раз одобрил твои сочинения, то конечно, — сказала Шарлотта. От ревности, казалось, на шее захлестнулась холодная удавка.

— Я, конечно, пожал ему руку, и это означает, что я в одном рукопожатии от его отца, а также Вордсворта и Саути. Теперь вот собираюсь отослать ему свои полные переводы Горация и посмотреть, поможет ли он найти для них издателя. Так что я в ту же ночь и улизнул из дома Постлтвейтов… И, да, я действительно не выполнил своих гувернерских обязанностей. Вот почему.

Позже Джон Браун спросил:

— Что случилось? Тебе ведь хватило ума не попасться на пьянке, а, парень?

— Нет, я был трезв дни и ночи напролет, общество не располагало. По правде говоря, старина, — но прошу, об этом никому ни слова, — была там одна прелестная малышка, штопавшая белье в прачечной, и я обнаружил, что она может оказывать и другие услуги. В общем, очень скоро она начала поправляться в определенных местах, и миссис П. заметила это; поднялся страшный шум. Не могу с уверенностью сказать, что виновником этого набухания был я, ибо девица явно не отличалась излишней скромностью. Но старик Постлтвейт набросился на меня, и, поскольку их отношение к ней и ко мне оставляло желать лучшего, я отвечал не совсем любезно. Так что до свидания и скатертью дорога. Но послушай, очень скоро я верну тебе все, что должен, на этой должности мои дела не заканчиваются, не переживай.

Позже Брэнуэлл говорил Эмили:

— Как жаль, что я вот так разминулся с Энн. Впрочем, хорошее местечко, Йоркская долина, и я слышал, что Торп-Грин — роскошный особняк. Как думаешь, у нее получится? Заметь, я не вижу причин, почему у нее не должно получиться очень хорошо, причем очень хорошо во всех отношениях. Учитывая все факторы. Ну… — он отрывисто вздыхает, — ты, ясное дело, хочешь спросить, почему Постлтвейты отослали меня обратно.

Эмили посмотрела на брата: она слушала его речь, точно гость на вечеринке, который играет в игру, где все слова произносят задом наперед.

— О, — оживленно сказала она, будто осознала, что настал ее черед. — О, прости, Брэнуэлл, мне все равно.

Итак, Брэнуэлл вернулся в Хоуорт, а значит, все эти аккуратно подшитые воротнички нужно было освежить, как и аккуратно подшитую репутацию. Нет, такое могут сказать только завистливые критиканы и брюзги. Ни тени подобного смущения в поведении Брэнуэлла. Только важности и размаха прибавилось. Когда Мэри и Марта Тейлор приезжают погостить, он бросается вперед, точно лис в курятник, требуя, чтобы девушек развлекали лучше, чем бедняжку Элен, и призывает на помощь Уильяма Уэйтмана. Любой ценой, ни капли благородной дамской тоски.

— Дамы вовсе не обязательно стремятся к благородной дамской тоске, как вы это называете, — говорит ему Мэри, — ее часто навязывают сами мужчины, которые хотят превратить женщин в больших говорящих кукол.

— Ага, вот вы, значит, как? — восклицает Брэнуэлл, улыбаясь собеседнице. — Что ж, в любом случае это поможет избавиться от скуки.

Мэри Тейлор теперь одарена или, скорее, обременена изумительной красотой, которая, кажется, мешает ей чувствовать себя уютно и оставаться собой. А вот у ее сестры Марты, похожей на бесенка, наоборот, руки развязаны: она чуть ли не лопается от раскованного любопытства.

— Это правда, — спрашивает она, — насчет валентинок? Элен нам, конечно, рассказывала, но можно только догадываться, что она преподнесла в неверном свете, что приукрасила, а о чем, возможно, смолчала. Я твердо убеждена — мистер Уэйтман, кстати, очень симпатичный молодой человек, — что Элен не сказала нам всего. Признаться, иногда мне кажется, что за этими большими голубыми глазами кроется недюжинное коварство. Так вот, я твердо убеждена, что одна из вас уже имела честь получить предложение выйти замуж.

— Ах, эти твои твердые убежденности! Такое впечатление, что ты избираешься в парламент, — говорит Мэри. — В отличие от тебя я твердо убеждена в обратном.

— Почему? — спрашивает Шарлотта, по всей видимости, капельку поспешно.

— Если бы Марта была права, ты бы подтвердила это. Кроме того, мое впечатление от мистера Уэйтмана таково, что он, вероятно, у любой женщины может вызвать ощущение, будто немножко влюблен в нее.

— Точно подмечено, — говорит Шарлотта, осознавая, как высоко она всегда ценила острый ум Мэри, и наслаждаясь тем, что снова оказалась рядом с нею; и еще почему-то испытывает желание возразить подруге, хоть немного поспорить.

— Жаль, что мы не застали Энн, — вздыхает Марта, — похоже, она очень быстро решилась на новую должность.

— В характере Энн есть щедрая доля решимости, — вставляет Эмили, — только она не кричит об этом.

Уильям Уэйтман, как и раньше, разговорчив, музыкален и готов до бесконечности развлекать — по большей части в пасторате, ибо карточные игры здесь не поощряются. Однако со времен скучной муслиновой юности тетушки Брэнуэлл остались нарды, а также шахматная доска, за которой любит восседать Мэри, привлекая к игре всех, кто проходит мимо.

— Это чистая встреча умов, а может, борьба умов, что даже лучше, — говорит она мистеру Уэйтману, предлагая сыграть очередную партию. — Все, что за пределами разума, материальное и побочное, физическое и эмоциональное, неуместно: когда вы играете в шахматы, этого не существует.

— Интересно, интересно, — отзывается мистер Уэйтман. — В таком случае материальный стук по столу, который прозвучал, когда я забрал вашу королеву, вероятно, был иллюзией.

— Потеря королевы, — с сердитым взглядом и полуулыбкой произносит Мэри, — не та потеря, которую следует переносить безропотно. Вот вам еще одна прелесть шахмат. Королева, единственная фигура, принадлежность которой к женскому полу четко определена, самая сильная фигура на доске. Слоны и кони мужского рода; ладьи и пешки нельзя отнести ни к тому, ни к другому. Важной парой являются королева, без которой все потеряно, и король, который ничего не может делать. Он только бродит из стороны в сторону, неспособный на решительный ход, и лишь требует, чтобы его все время защищали и спасали. Разве не кроется здесь интереснейшая аналогия с жизнью?

— Однако короля так приятно поднимать, он так увесист, — говорит мистер Уэйтман. — Это должно что-то значить.

— Так какую именно связь с жизнью вы видите в этом шахматном примере, мисс Тейлор? — спрашивает Брэнуэлл, который внимательно наблюдает за игрой. — Вы хотите сказать, что женщины обладают большей властью, чем мужчины, или что им следовало бы ею обладать? Вы с радостью констатируете, что мужчины ни на что не годные увальни, или сожалеете об этом?

— Это столь часто оказывается правдой, что об этом следует сожалеть, — отвечает Мэри; и хотя Брэнуэлл не сидит сейчас напротив нее за доской, они обмениваются недобрыми беглыми взглядами, как игроки перед началом партии.

— Однако расскажите об этом деле с мужчинами… — не забыв о начатой игре, на следующий день, когда вся компания отправилась на прогулку по вересковым пустошам, просит Брэнуэлл и, вздернув плечи, требовательно смотрит на Мэри.

— Мне нет дела до мужчин, — отрезает та. — Хотя они, конечно, полагают иначе.

— Теперь я вижу, что смутил вас, — радостно заявляет Брэнуэлл, — иначе вы бы не прятались за бездумным каламбуром.

— Я думаю, — говорит Мэри, с трудом взбираясь за Брэнуэллом на крутой склон, — что стоит только возникнуть вопросу о роли женщины в мире, как мужчины тут же воображают, будто их критикуют. Брэнуэлл, подождите.

— Могу я предложить вам руку? Или это будет расценено как снисхождение к женской хрупкости?

— Это зависит от некоторых обстоятельств. Сделали бы вы то же самое для друга-мужчины?

— Безусловно.

— Тогда ладно. — Мэри хватает Брэнуэлла за руку и, сделав широкий шаг, становится вровень с ним. Они почти одного роста. Что-то похожее в их губах: косой изгиб вопроса.

— Но когда вы говорите «мужчины», следует ли из этого, что вы имеете в виду всех мужчин? По всему миру, любых, во все времена?

— Если хотите. Любое общее положение по природе своей связано с неточностями.

— Значит, достаточно быть мужчиной, чтобы обладать теми качествами, о которых вы говорите? Другими словами, мы такими рождаемся и ничего не можем с этим поделать? Опасная доктрина, мисс Тейлор. Давайте оставим в стороне богословские доводы о том, что такими нас сотворил Господь, и обратимся к приличиям. Презирали бы вы людей за то, какими они родились — с уродством, скажем, или хромотой, или слабостью организма? Разве это не все равно что потешаться над больным?

— Не исключено. Однако уверена, вам знакомы люди со слабостью организма, которые выставляют это напоказ, играют на этом, оправдывают все свои поступки, а не просто живут с этим. Полагаю, такой случай ближе к общей позиции большинства мужчин.

— Вам не приходило в голову, что статус мужчины может быть тяжелым бременем?

— Ах, боже мой, да о каком бремени идет речь? Бремя свободно выбирать свой путь в жизни, обладать независимостью, властью и ответственностью…

— Да. — Брэнуэлл останавливается и вперяет в Мэри взгляд. Пронзительный ветер превращает пряди его волос в рыжих змей; его бледность почти драматична. — Я считал вас женщиной, обладающей воображением. Разве вы не способны вообразить, каким бременем это может быть? — Он берет Мэри за руку и показывает на колышущиеся коричневые волны верещатника под ними. — Представьте, что кто-то выводит вас на вершину холма, показывает мир, раскинувшийся у ног, и говорит: «Это твое, от начала и до конца, насколько хватает глаз, — и теперь вступай во владения. А тот уютный уголок за твоей спиной? Нет, ты должна его оставить».

— Что ж… — Мэри колеблется, наблюдая за лицом Брэнуэлла, — я бы не отказалась от шанса хотя бы попробовать нести это бремя. Но постойте… я могу это представить, да, Брэнуэлл, подождите меня…

— Боже правый, теперь они весь день будут ссориться, — жалуется Марта.

— Ссориться? — отзывается Эмили. Она качает головой, на ее лице — стоическое уныние. — Нет, нет. Боюсь, Мэри влюбляется в Брэнуэлла.

Марта ловит ртом воздух и хлопает ресницами; Шарлотте удается этого избежать.

Эмили выламывает перо орляка и смотрит на Брэнуэлла и Мэри сквозь елочку вайи[58].

— Жаль, что у меня нет папиного револьвера, — заявляет она.

— Эмили! Что ты такое говоришь! — вскрикивает Марта.

— И кого из них ты бы застрелила? — интересуется Шарлотта.

— О, пожалуй, никого. — Эмили вздыхает, но прицеливается вайей, точно револьвером, и добавляет: — Просто это нужно — бах! — как-то прекратить.

Уильям Уэйтман, видимо, тоже что-то замечает, Этим вечером он уступает Брэнуэллу место за шахматной доской.

— Теперь, по крайней мере, вы можете быть уверены, Брэнуэлл, — с улыбкой произносит Мэри, — что, когда я буду ставить мат вашему королю, мне будет немного жаль его.

Позже, за фортепьяно, Мэри пропускает мимо ушей призывы мистера Уэйтмана к чему-нибудь веселому и снова исполняет «О нет, ее мы никогда не называем», любимую песню Брэнуэлла.

— Видите, я тоже могу послать валентинку, — тихо добавляет Мэри, поднимаясь из-за фортепьяно. Но сидящая неподалеку Шарлотта слышит это, как наверняка слышит и Брэнуэлл, который переворачивал страницы нот и который — поразительно! — выглядит так, словно кто-то только что плюнул ему в лицо.

— Ну вот, я выставила себя в глупом свете, но теперь все кончено, — говорит Мэри, когда они сидят в спальной комнате. — Я приложу все усилия, чтобы урок пошел на пользу, — добавляет она, вытирая щеки.

— Ах, Мэри, прости, — мягко произносит Шарлотта.

— Почему прощения просишь ты, Шарлотта? — вспыхивает прежняя Мэри, яркая и уверенная в себе. — Ты ни в чем не виновата. Ты ничем не поощряла — никто из вас не поощрял — никаких иллюзий по поводу того, что чувствует ко мне Брэнуэлл. Я сама снесла эти тухлые яйца, сама их высиживала и сама помогала вылупиться цыплятам.

— Будь они тухлыми, цыплята не вылупились бы, — вступает в разговор Марта, которая расчесывает сестре волосы. — Прости, только иногда немного педантизма помогает выбросить все это из головы.

— В любом случае это была исключительно моя вина. Я все это сотворила.

— И Брэнуэлл, — говорит Эмили, зевая. — Он наверняка дал тебе какой-то повод.

— Ах, в этом-то все и дело. Следовало удовлетвориться мелкими недомолвками и намеками на его расположение, а затем тихонько их лелеять, а не устраивать демонстрацию собственных. Господи, я чувствую себя дурехой.

— О боже. — Марта принимается орудовать гребнем с удвоенной энергией. — В конце концов, не такой уж Брэнуэлл и завидный жених. Прости, Мэри. То есть простите все, но… я стараюсь как-то облегчить ситуацию и тут же понимаю, что ничего у меня не получается.

Это произошло ярко и очень быстро, как жизнь поденки. Едкие перебранки приобрели окраску флирта, флирт вызрел во что-то большее, — а потом резкое отступление Брэнуэлла, за которым последовали холодные взгляды, пустые беседы и нежелание оставаться с Мэри наедине. Лишь тактичное вмешательство мистера Уэйтмана не позволяло этому перерасти в откровенную грубость.

Странно и в то же время — даже до этого вечернего признания в спальне — в чем-то понятно Шарлотте. Едва ли она нуждалась в хриплых объяснениях Мэри, почему та просто рассказала Брэнуэллу о своих чувствах. Она знала честность и прямоту подруги. А еще она знала — не по собственному опыту, но благодаря богатой грезами жизни, — что если бы она сама когда-нибудь испытала такое чувство, то точно так же открылась бы. И точно так же страдала бы от холодного, презрительного отступления.

— Мы не должны говорить, — заявляет Шарлотта. Собственный голос трещит у нее в ушах, резкий и пророческий в полуночной тишине. — Что бы мы ни чувствовали, мы не должны знать об этих чувствах. А если знаем, значит, с нашей нравственностью что-то не в порядке. Если тебе нравится мужчина — ты даже не любишь его, просто он нравится тебе настолько, что тебя к нему тянет, а потому думаешь, что, возможно, полюбишь его, — ты тоже не должна этого знать. Ты должна ходить и болтать слюнявую чепуху, как эмоциональный младенец.

— Верно, — соглашается Марта. — Так устроен наш мир. Джентльмен должен загнать тебя в беседку, припереть к стенке, сообщив о своих чувствах, а ты, охваченная трепетом и робким удивлением обязана обнаружить в своем сердце ответную эмоцию.

— Обычно в груди, — говорит Мэри, смеясь.

Эмили, хмурясь, неслышной кошачьей походкой перебралась к окну и теперь, прислонившись к нему, дергает себя за волосы и деловито водит по половицам длинными белыми пальцами ног, словно пишет что-то.

— Какое отношение к твоим чувствам имеет мир? — Ее голос звучит довольно резко. — То есть, к твоим, нашим, моим — чьим угодно? Это последний замок. Его нельзя захватить.

— Что ж, мне уже лучше, и теперь кажется глупым даже обсуждать это. Спасибо вам за снисходительность — особенно учитывая, что он ваш брат, — оживленно говорит Мэри. — Самое нелепое, самое абсурдное во всем этом то, что я никоим образом не стремлюсь женить на себе мужчину, и Брэнуэлл, несомненно, видит это. Я вовсе не собираюсь выходить замуж. И я решительно настроена против брака. У меня совсем другие понятия.

— Какие другие понятия? — спрашивает Шарлотта, мимоходом, но с пламенным любопытством.

— Тсс, тетушка, — шикает Эмили. Она накрывает свечу несгораемыми ладонями, и все они вдыхают напряженную тишину, пока паттены неторопливо приближаются к двери, останавливаются и, наконец, цокают дальше.

— Давайте, наверное, ложиться спать, — предлагает Марта. Так они и делают, и только тогда, в горизонтальном положении, Мэри глубоко, тайком вздыхает и отвечает, если, конечно, это ответ:

— Я хочу уехать далеко-далеко. Беда в том, что достаточно далекого места не существует.

Комната Брэнуэлла. Вечерний час, когда Шарлотта часто заходит и разговаривает с братом, наблюдая, как брызги золота или лед пурпура разливаются по подоконнику.

— У меня новая история.

— Чудесно. — Брэнуэлл виден только со спины — склонившийся над своей шкатулкой для письма, почти втиснутый в ночной столик. Его лицо щелчком поворачивается к Шарлотте: — Ангрианская, надеюсь?

— Нет, не совсем.

Брэнуэлл издает сквозь зубы скучающий бурлящий звук, снова склоняется над листом.

— Хорошо, я просмотрю ее, когда будешь готова.

— О, я еще вовсе не начинала ее писать, — говорит Шарлотта. — Она у меня в голове, но законченная или… почти законченная. Она про человека, который работал клерком в конторе. Он довольно хорошо оплачиваемый клерк, и у него есть кое-какие перспективы, но он чувствует, что заслуживает большего. И вероятно, он действительно заслуживает.

— Пока что скучно, — нараспев комментирует Брэнуэлл, — скучно, скучно.

— Но вместо того чтобы получать заслуженное, он все время оказывается в стороне, и потому его не покидает ощущение, что судьба к нему несправедлива. Это его злит. Но он бессилен выразить этот гнев. Пожилая мать во всем на него полагается, кроме того, ему нужно заботиться о собственной семье. А управляющий конторой — деспот, который получает удовольствие, тираня клерка, заставляя того прочувствовать всю приниженность должности. Весь день клерк вынужден держать гнев и разочарование под спудом, глубоко в груди. Но когда он приходит вечером домой, дела обстоят иначе. На короткое время власть оказывается в его руках. У него есть сын, маленький мальчик, который обожает отца, ловит каждое его слово и готов сделать все, лишь бы ублажить его. Вот здесь-то клерк и находит возмещение за горечи своей жизни. Он не бьет мальчика, не бранит его. Но он холоден и взыскателен, и угодить ему невозможно. Старательно, гордо он скрывает от мальчика свою любовь. И в этом познает власть короля.

Брэнуэлл начинает ерзать.

— Твой писательский стиль приобретает угнетающе повседневный оттенок, Шарлотта.

— О, я еще не решила, записывать эту историю или нет. Но в ней есть правда, как думаешь?

— Возможно. Хотя, признаться, вряд ли я когда-нибудь понимал, что такого интересного в правде… — Брэнуэлл умолкает и после небольшой паузы говорит: — А ведь я был прав, не так ли? — Он почти поворачивается к сестре: свет белит мелом его скулу. — Насчет того, что мы перестали ладить. — Мел стирается. — Думаю, я бы предпочел, чтобы ты сейчас ушла.

— Брэнуэлл…

— Я действительно так думаю, Шарлотта. — Голос брата колючий, надтреснутый.

Когда Шарлотта тянется к ручке двери, он добавляет:

— Кстати, не нужно жалеть мальчика. В конечном счете так для него лучше.

Брэнуэлл один. Он открывает чемодан, спрятанный в ногах кровати; он нуждается в чем-то, что помогло бы ему продержаться, ибо реальность слишком сильна для него. Холодная округлость маленькой бутылки под пальцами. Хвала настойке опия. В первый раз он попробовал ее в прошлом году, во время поездки с другом в Ливерпуль, когда слег с невралгией. Друг посоветовал. Опиум, хороший слуга и дрянной хозяин: посмотрите на Джонни Китайца, тайком ныряющего с пристани после очередной дозы. Тошнотворно сладкий запах забивает ноздри, когда Брэнуэлл выпускает на волю лекарственного джинна. Лишь изредка бывает, что только это может унять тревогу. Сиди и жди, жди тихого прекрасного расцвета, когда складные ширмы разума раздвинутся и можно будет взглянуть на вещи в этом подпольном свете. А иначе они невыносимы. Теперь можно снова приблизиться к серому каменному дому посреди Озер, снова глотнуть горного воздуха, снова насытиться головокружительным видом на высокие горы (ибо теперь чувства многое могут сказать друг другу). Еще можно испытать гордость за свою должность, за добродушие и откровенность мистера Постлтвейта, за то, что миссис Постлтвейт так лестно отзывалась о талантах молодого мистера Бронте («Ах, как нам повезло, что он у нас есть!»), и гордость за тот день с Хартли Колриджем (отец его — выдающийся любитель опиума, и это кое о чем, конечно, говорит), когда беседа текла и звенела, словно музыка. А теперь смеем ли мы пустить крадущийся свет на дюйм дальше и окутать эту фигуру? Да, все в порядке, она выглядит как при первой встрече, эта милая Агнесса; что-то настолько притягательное, почти до абсурда обворожительное в ее больших темных глазах, когда она идет по коридору с бельевой корзиной в обнаженных руках, и скоро, о да, мы можем чувствовать вкус этих белых рук вокруг шеи и слышать ее снисходительный смех. Нет, никого нет, ну разве что молодой парень Джеки с фабрики, но вряд ли стоит ревновать к легкому развлечению, и вы же не забыли, сударь, что я, к сожалению, очень нуждаюсь в этих новых туфлях. Сейчас доза испускает свой самый яркий свет — сможет ли она сделать это переносимым? — и он видит самого себя, болтающегося у черного входа в домик Агнессы, а потом, при свете лампы, ее темные глаза, которые больше не околдовывают, но раздраженно сужаются: да, да, я уверена, но я попробую избавиться; хорошего понемножку, сударь, вы все неправильно поняли. Теперь мистер Постлтвейт, очень pomposo[59], возвышается над его столом, хватает за лацканы, ноздри, раздувающиеся и волосатые: мистер Бронте, как можно выставить себя дураком из-за служанки и — ах ты! — запятнать доброе имя семьи; немедленно покиньте мой дом, мистер Бронте, вы слышите, немедленно! Терпимо? Да, можно даже посмеяться над самим собой, глядя, как ты собираешь чемоданы, — в конце концов, это был всего лишь эпизод, забавно вспомнить…

Кроме Агнессы. Кроме Агнессы, которая сочла его по меньшей мере дурачком. Ах, сударь, вы дурачок. Эта презрительная усмешка. Нестерпимо. Из-за желания, такого же сильного желания — как с той девушкой в Бредфорде, когда ее маленькая сестра плакала в соседней подвальной комнате, унылой и темной, с закопченным подобием камина, куда он положил деньги. Понимание, конечно, что это, прежде всего, вопрос денег, но все же… О, желание! Конечно, когда ты в этих объятиях, ты, несомненно, желанен, тобой восхищаются, ты Нортенгерленд, король и завоеватель, ты мужчина, каким и должен быть. Ты мужчина — ах, доза сделала свое обезболивающее дело, потому что теперь он может прикоснуться к этому жуткому нарыву правды, — мужчина, которым, как ты боишься в душе, тебе никогда по-настоящему не стать.

В Брукройде Элен поцеловала Шарлотту, отстранила на расстояние вытянутой руки, чтобы как следует разглядеть, и сказала:

— Скажи хотя бы, что там лучше, чем в Стоунгэппе.

— Там лучше, чем в Стоунгэппе.

— И Уайты — более дружелюбные люди, чем Сиджвики?

— В целом более дружелюбные.

— В конце концов, они отпустили тебя сюда на день. Я считаю, это мило с их стороны.

— Конечно; и мне для этого пришлось всего только ползать перед ними на коленях, а по возвращении я должна буду возместить ущерб бесконечным шитьем. В чем дело, Элен? Уайты платят тебе адвокатский гонорар?

— Ах, Шарлотта, прости. Я просто старалась поднять тебе настроение.

— Ах, Элен, ты слишком добра. Следовало бы упрекнуть меня за скверный характер. С тобой я позволяю себе подобное, потому что остаюсь безнаказанной. И если ты не можешь упрекнуть меня, — Шарлотта потянулась за стеком[60] Джорджа Нюссея, — то хотя бы причини мне физическую боль. Я заслуживаю этого.

— Право же, я не стану, и ты не заслуживаешь. А как дети?

— Здесь, опять же, ситуацию следовало бы воспринимать как маленькое благословение. Они не столь необузданны, как отпрыски Сиджвиков; я даже, к своему изумлению, иногда ловлю себя на мысли, что мне почти нравится малыш. Нет, проблема, моя дорогая Элен, во мне. Я была несчастна на прежней должности гувернантки, а теперь занимаю должность гораздо более приятную во многих отношениях, но, тем не менее, все равно несчастна. Несомненно, работай я гувернанткой даже в самом лучшем на свете доме, я была бы несчастна. Такова моя порочность. И вероятно, самое страшное здесь — обладать этим гнетущим знанием, отчетливо понимать, что это лучшее, на что можно надеяться. Поговорим о чем-нибудь менее скучном, чем моя особа. Как джентльмен?

Джентльменом они всегда называли поклонника. Генри Нюссей всецело его одобрял: Элен иногда с улыбкой и дрожью говорила об утонченной нежности его чувств. Однако джентльмен все никак не переходил собственно к предложению о замужестве. И у Шарлотты появилось странное подозрение, что Элен нравится такое положение вещей.

— На днях Генри получил от него письмо, в котором тот утверждает, что чувства его остаются прежними, и я думаю, что пока лучше все так и оставить. Могу сообщить тебе нечто более удивительное: Мэри Тейлор покидает Англию.

— Не столько удивительно, сколько радостно. Она молодец.

Отец Мэри, истощенный непосильной работой в уплату долга, умер в этом году, и веселая, шумная семья Красного Дома рассыпалась.

— Да, но проделать весь долгий путь в Новую Зеландию… Это, по словам Мэри, конечная цель, если представится возможным ее достигнуть. Там женщины могут зарабатывать на жизнь способами, которые невозможны здесь, говорит она, то есть не только учить детей, шить или украшать шляпки, что для Мэри было бы равносильно черной отраве.

— Очень похоже на Мэри… — Шарлотта качает головой. — Жаль, что мне недостает ее смелости.

— А мне нет. Оказаться на другом конце света, не иметь возможности запросто передумать, вернуться домой или хотя бы приехать погостить — это ужасно. Ну разве только все-таки найдут способ прокладывать железную дорогу через океаны. Это напомнило мне… Ты часто получаешь вести от Брэнуэлла?

— Время от времени он пишет мне.

Шарлотта не стала добавлять: «От Брэнуэлла хороших вестей ждать не приходится». Сейчас у него была новая должность: дежурный клерк железной дороги «Лидс — Манчестер» на маленькой станции, малообещающе названной Ладденден-Фут[61]. Шарлотту сама мысль об этой работе приводила в уныние, но Брэнуэлл, едва получив место, разразился ораторской речью:

— Быть клерком на железной дороге вовсе не нудная, однообразная работа. Только подумайте о моряках, что вели корабли во времена королевы Елизаветы. Эти искатели приключений создавали новый мир — такова, безусловно, и роль железной дороги. Она меняет страну у нас на глазах. А посему, заняв эту должность, я фактически пройду сквозь врата будущего. В этом скрыта мощь и…

И что еще? Страшное осознание: спустя какое-то время после того как Брэнуэлл начинает говорить, перестаешь его слушать.

Тяжело определить с точностью, в какой момент спрятанное в земле семя стало ростком и этот росток сделался достаточно высоким и крепким, чтобы его заметили.

Когда Шарлотта вернулась в Хоуорт на летние каникулы, она обнаружила, что разминулась с Энн, — той пришлось использовать свой отпуск раньше.

— Да, ей плохо в Торп-Грине, хотя она, конечно, не жалуется, — сказала Эмили. — Похоже, это очень взыскательная семья. Но в каком-то смысле они ее ценят. Быть может, она поддерживает мир и порядок. Тетушка и папа отметили, что Энн выглядит уставшей. Дело не только в работе, говорит тетушка, а в том, что ей приходится жить в чужом доме, где нельзя быть уверенной в качестве пищи и свежести простыней. Ну, ты знаешь…

Чуть позже — сообщение от мисс Вулер об отходе от дел: ее сестра больше не может поддерживать Дьюсбери-Мур, а потому школа закрывается.

— Печальный день, — сказал папа. — Без сестер Вулер образование девушек будет уже не тем.

— Быть может, кто-то придет на их место, — предположила Шарлотта. — Жаль, что это не могут быть сестры Бронте.

А потом — распрямление ростка, когда среди них зазвенел вопрос: почему не могут?

— Открыть собственную школу, как сестры Вулер. Ты, я и Энн. — Эмили сосредоточила взгляд на идее. — Да. Боже мой, да я это вижу! Мы были бы вместе. Работа и дом сделались бы едиными. Ах, это слишком прекрасно, чтобы сбыться. Я даже в каком-то смысле рада, что это неосуществимо, потому что иначе я лишилась бы возможности терзать себя мыслями на этот счет.

Шарлотта после паузы осведомилась:

— Почему неосуществимо?

— Ну, из-за денег, конечно. Даже в скромнейшую из маленьких школ нужно вложить деньги. У меня, ну-ка поглядим, три полпенса в ящике, а у тебя?

И все-таки, несмотря ни на что, это был шанс. Тетушка, обладая небольшим личным доходом и неотступной бережливостью, накопила кое-какую сумму. Эти сбережения в свое время должны отойти племянницам — однако она может рассмотреть возможность ссуды, займа, если предприятие достаточно перспективно и разумно. Так объяснял им папа, словно был юристом тетушки, тогда как сама тетушка, закутанная в кружева и в митенках, сидела в своем монашеском кресле и слегка покачивала головой при любом намеке на благодарность.

— Безусловно, это следует рассматривать не в качестве дара или услуги, но как серьезное коммерческое предложение, — заявил папа. — Полагаю, что озвучу мнение мисс Брэнуэлл, если скажу, что любое подобное начинание должно предприниматься с огромной осторожностью, быть продуманным и взвешенным.

А потом побег начал буйно разрастаться во все стороны. Шарлотта берегла и поливала его. Она едва ли могла спать, потому что постоянно просыпалась, чтобы проверить его рост и силу. Энн написала письмо, в котором говорила, что готова на все, лишь бы они смогли вместе открыть школу. Мисс Вулер сообщила, что намерена предложить ей меблировку Дьюсбери-Мура, а потом даже подняла вопрос о том, чтобы Шарлотта забрала саму закрытую школу. Тетушка со знанием дела начала говорить о тысяче фунтов. Вернувшись в Аппервуд, на должность к Уайтам — бредфордским торговцам, богатым, исполненным благих намерений, неуверенным и, предположительно, испытывающим некоторый страх перед ней, — Шарлотта вытирала сопли с рукавов и рвоту с плеча и мысленно вычеркивала каждый день работы гувернанткой, как узник, ставящий зарубки на стенах темницы.

Свобода виднелась вдали, но ее силуэт по-прежнему оставался размытым. Дьюсбери-Мур — что ж, он был местом ее безумия, и, кроме того, мисс Вулер ясно дала понять, что предложение действует только по отношению к ней, а не к ее сестрам. Возможно, если ничего иного не представится, то…

Однако иное представилось.

Появившись, оно заставило все растение с его набухшими бутонами повернуться в другую сторону, точно в ответ на какое-то странное новое солнце.

— Брюссель. Bruxelles.

Шарлотта — с письмом Мэри Тейлор в руках или, точнее, лежа с ним на кровати, перечитывая его при свете последнего прибереженного огарка свечи из классной комнаты, — восторженно повторяет и повторяет это слово. Как меняет его родное произношение! Забавно, что французы считают, будто мы живем в Angleterre и ездим в Londres[62]. Или некоторые из нас ездят. Другие не видят ничего, кроме своего маленького городка. Не знают ничего лучшего.

Письмо Мэри волнующее и волнительное — даже сам лист бумаги с пышными гирляндами петляющих «u» и «b», превращающимися в украшения, вызывает восхищение. Мэри по-прежнему тверда в своих эмиграционных намерениях; но пока что она отправилась с братом в Брюссель, где колючий нрав Марты должен смягчить какой-нибудь континентальный пансион благородных девиц. И, ах, Шарлотта, это то, чего нам так не хватало, то, чего ты не имеешь права упустить. Мэри щебечет о галереях и не нахвалится соборами. Здесь Шарлотта сможет экономно, но без урона качеству — местные школы и пансионы превосходны как на подбор — овладеть языками: французским, итальянским, немецким; учиться музыке и рисованию, а кроме того, сам город — это учебник. И если она хочет, чтобы идея со школой принесла успех, то ей нужно сначала поехать сюда, где у нее появится возможность учиться, впитывать информацию. Тогда она вернется в Англию уверенной, изысканной, со светским лоском и дипломами, которыми будет изумлять требовательных клиентов.

Сколько всего этого в самом письме Мэри и какой вывод сделала из этого Шарлотта — не важно. Надежно пряча письмо и себя под одеяла, Шарлотта уже мысленно составляет другие письма: Эмили, Энн и, прежде всего, тетушке. Письмо тетушке занимает три вечера и две бессонные ночи перетасовки слов. Что подразумевает точный расчет, когда на самом деле каждое слово горит — не прикоснешься — раскаленным добела истинным значением: послушайте, пожалуйста! Пожалуйста!

— Брюссель, — произносит Патрик за чашкой чая с мисс Брэнуэлл. — Любопытно, первой ассоциацией, которую вызывает у меня это название, по-прежнему остается грандиозный бал накануне битвы при Ватерлоо. Что ж, это станет для них большой переменой. Надеюсь, они достойно ее встретят.

— Думаю, да. Я бы не согласилась ссужать средства на этот проект, если бы не сочла рассуждения Шарлотты целиком убедительными. Действительно, мистер Бронте, если они хотят открыть школу для девочек, им придется столкнуться с серьезной конкуренцией; а потому необходимо предложить обучение иностранным языкам. Европейское образование для них — лучший шанс повысить свою квалификацию и расширить перспективы. А Бельгия, по всей видимости, предлагает лучшее сочетание экономности и пристойных стандартов. Мне бы очень не хотелось подвергать их влиянию расточительного и развращенного Парижа, а немецкие города по-прежнему кажутся мне слишком отдаленными и неотесанными, хотя, без сомнения, мои взгляды старомодны. Положительные отзывы сестер Тейлор убеждают меня больше всего. Их братья довольны, что устроили девушек там. У них в этом городе есть кузены. Наши девочки не окажутся совсем одни среди чужих людей. Я считаю, что план, в целом, заслуживает доверия.

— Право же, Шарлотта представила его весьма красноречиво, — говорит Патрик, — и хотя меня тревожит мысль, что девочки окажутся так далеко от дома, я восхищаюсь их мужеством и дальновидностью, с которым они вступают на этот новый путь. Я почти мог бы желать, чтобы… — Патрик делает глоток из чашки и умолкает, так и не сказав, чего бы он почти мог желать. — Но Эмили… Признаюсь, я удивлен, что она согласилась принять участие. Опять же, письмо Шарлотты, по-видимому, было весьма убедительным, однако глубокая привязанность Эмили к дому, ее отвращение к любому другому жилью вызывают у меня некоторое беспокойство.

— О, не думаю, что Эмили согласилась легко. Полагаю, она проявила похвальное здравомыслие. Для экономии должны ехать двое; и, опять же, для экономии второй должна быть Эмили. Она ничего не зарабатывает: ее отъезд не связан с финансовыми жертвами, тогда как отзыв Энн из Торп-Грина обернулся бы потерей жалованья. Именно это внимание к деталям плана, мистер Бронте, и к тому, как наилучшим способом достичь общего будущего, не могло не вызвать моего восхищения.

— И побудить к щедрости, мисс Брэнуэлл, — говорит Патрик, учтиво кивая, — благодарностями за которую я не стану вас смущать, ибо ваша бескорыстная филантропия едва ли в них нуждается.

Итак, они, как всегда, окольно любезны друг с другом при обсуждении этой беспрецедентной темы. И только изредка секунды молчания пролетают между ними подобно обрубленным веткам, с треском падающим на землю, истекающим соком.

— Брюссель. — Эмили подрезает фитиль лампы, ворошит угли в камине и возвращается на свое место за обеденным столом. — Прекрасно. Чем скорее, тем лучше.

Сейчас канун Рождества, вечер. Шарлотта вернулась сегодня в Хоуорт, предупредив и взяв расчет у своих нанимателей, семейства Уайтов из Аппервуда. (Родители забросали ее добрыми пожеланиями, дети плакали, а Шарлотта всю дорогу домой везла с собой в дилижансе, словно тяжелое горячее блюдо, припекающее пальцы, чувство вины от осознания того, как она их презирает.) Энн тоже приехала домой на каникулы; Брэнуэлл, по всей видимости, хотел бы приехать, но, очевидно, не смог покинуть Ладденден-Фут. А папа и тетушка отправились спать.

Итак, они втроем сидят за обеденным столом и чувствуют где-то на грани перехода ощущений в слова правильность происходящего. Быть может, призраки Марии и Элизабет упокоились наконец? Или живой призрак Брэнуэлла, короля, который никак, похоже, не найдет своего королевства?

— Так и будет, — провозглашает Шарлотта. Непривычным жестом сестры соединяют руки. — Я говорю пророчески.

— Так мы будем сидеть по вечерам после работы, — уточняет Эмили.

— Только на столе будут наши шкатулки для письма, верно? — говорит Энн. — Когда у нас будет своя школа, у нас ведь будет время писать?

— Конечно. Мы устроим так, чтобы время было, — отвечает Шарлотта. — Да, именно так и будет, хотя пока не знаю где. Здесь пророческий дар меня подводит. Возможно, это не будет в доме у моря…

— Но это будет наш дом, — говорит Энн. — Вот что имеет значение.

Хотя мистер Диккенс, ежемесячного поступления работ которого с нетерпением дожидается мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров[63], уже начал заново изобретать Рождество[64], в пасторате ничего особенного не происходит. Несколько упоминаний в семейных молитвах Патрика, чулки, в качестве подарка отосланные Тэбби, хромой и временно перебравшейся в дом сестры в поселке. Но у Эмили свой ритуал, как обнаруживает Шарлотта, когда просыпается ночью и замечает, что сестры нет рядом.

— Эмили, что ты делаешь внизу? Ты же простудишься.

— Устраиваю Сторожа.

Огромный пес Эмили едва поднимает медвежью голову с пола, когда Шарлотта входит в кухню.

— Как по мне, он устроен.

Эмили пожимает плечами.

— Ну, устраиваю все остальное.

В своей ночной рубашке похожая на белую вспышку, сестра движется по кухне, освещаемой пламенем свечи, и прикасается к предметам, слегка меняет их расположение: чайник, утюг, раздувочные меха. — Мне представляется, что дом на Рождество больше всего делается… самим собой. И мне нравится думать, что все вещи на своих местах, что им уютно. Разве не было у римлян богов домашнего очага? Lares et penates[65]. Я всегда считала, что в этом есть глубокий смысл.

— Язычница.

— Как и большинство христиан, думаю. — Точными, искусными движениями, будто играет на фортепьяно, Эмили приводит в порядок ящичек для ножей. — Ты боишься?

— Чего? Вечных мук?

На губах Эмили появляется подобие улыбки.

— Этого все боятся. И разве не любопытно, что все представляют ад так ясно? Точно место, в котором они уже побывали. Нет, Брюсселя, то есть путешествия за пределы страны…

— Боюсь? Нет. Я бы никогда этого не предложила, если бы… Ну да, я испытываю некоторую тревогу; иногда я задумываюсь, как все будет, и у меня пересыхает во рту, — но я не боюсь.

Это правда: сомнения Шарлотты — лишь тень, которую отбрасывает огромное пламя воодушевления.

— Когда ты впервые написала об этом, — говорит Эмили, — у меня возникло желание швырнуть письмо в камин.

Шарлотта наблюдает за сестрой.

— Но ты не швырнула.

— На самом деле мне не терпится поехать. Я бы поехала завтра, даже сегодня ночью, если бы могла.

— Потому что тогда это бы скорее закончилось.

Эмили поправляет горшок с лучинами над кухонной плитой.

— Да. И тогда цель была бы достигнута. Школа: конец бедам, вашей с Энн необходимости работать гувернантками. И все мы устроены вместе.

Будто обращаясь к богам домашнего очага, Эмили медленно обходит кухню, пламя свечи и темнота кольцами скользят по ней, и она отчетливо произносит:

— Теперь я покидаю дом, чтобы мне больше никогда не приходилось его покидать.

В течение нескольких секунд Шарлотта чувствует себя скованной, лишенной дара речи, как будто не может освободиться от какого-то заклятья.

— Эмили… я на самом деле понимаю. Послушай. Когда мы будем там… если ты действительно не сможешь больше этого выносить, ты скажешь мне, хорошо? Обещай.

Эмили поднимает свечу, и в ее глазах появляется что-то от яркости и блеска кухонных ножей.

— Обещаю, что дам тебе знать.

Рождество. Эмили помогает Энн убрать волосы перед походом в церковь.

— Ты не сказала, как у тебя дела в Торп-Грине.

— Разве? Не может быть. Я говорила на днях, когда тетушка спрашивала, что у меня все хорошо и…

— Энн, теперь я спрашиваю. И перестань быть Энн.

Энн обменивается взглядом со своим отражением в зеркале, и в ее взгляде читается вопрос: «Перестать быть Энн? Я уже не могу».

— У меня действительно все очень хорошо. Достаточно хорошо. Нет, все-таки очень хорошо, потому что, в конце концов, я пробыла там полтора года, и это…

— И это дольше, чем кому-либо из нас удавалось продержаться на одной должности, — говорит Эмили, целуя макушку сестры. — Чрезвычайно мило с твоей стороны указать на это.

— Нет… Я только собиралась сказать, что удивила себя. Я хотела что-то доказать… но не уверена, что у меня получилось. — Энн отводит взгляд от той женщины в зеркале, которая ведет себя слишком фамильярно, потому что ей становится как-то неуютно. — Торп-Грин — хорошая работа, и я знаю это. Однако во многом они несчастливая семья. А несчастливые семьи, по-видимому, распространяют вокруг себя несчастье, и оно затрагивает других людей. Впрочем, все это не имеет значения. Все важное здесь. Думаю, папа выглядит лучше. Не такой усталый. Наверное, он по-прежнему… Наверное, мистер Уэйтман по-прежнему выполняет львиную долю его обязанностей?

— Да, — отвечает Эмили, зевая, — в перерывах между выполнением самостоятельно назначенной обязанности любезничать с каждой женщиной, которая попадается на глаза. Нет, нет, мне он правда нравится. Он очень хороший. В любом случае, Энн, как думаешь, решение правильно?

Энн на миг теряет равновесие от внезапного толчка, потом осторожно ставит ноги на качающуюся палубу недоразумения и ждет, пока та выровняется.

— Ты говоришь о Брюсселе? Конечно.

На самом деле не существует правильных и неправильных решений. Это ухищрение интеллектуалов. Главное, чтобы решение было принято.

— Просто я думала… возможно, ты могла бы провести эти шесть месяцев дома. Бросить Торп-Грин. Да, так ты потеряешь жалованье за этот срок, но Шарлотте, вероятно, удастся уговорить папу и тетушку: ты знаешь, какая она. А когда мы вернемся, откроем школу.

Энн качает головой — очень мягко, но решительно, как она всегда это делает.

— Нет, Эмили. Будем держаться первоначального плана. — Она встает, отходит от зеркала. — Нужно думать о том, какой вклад тебе по силам внести.

Эмили совершает привычный туалет: короткий хмурый взгляд на свое отражение, разбойничий рейд гребня по жестким волосам.

— Знаешь, Шарлотта очень увлечена этой идеей. Брюсселем, всем этим.

Она качает головой, угрюмая, с потухшим взглядом.

— Это плохо?

— С Шарлоттой, думаю, да… Помнишь, как в детстве, на пустошах, она боялась сбегать по крутому склону? И в то же время я всегда подозревала, что Шарлотта спрыгнет даже со скалы — если внизу будет что-то, что ей по-настоящему нужно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Но ты, мой бедный голубок,

Неслышною, безрадостною одой

Сердечку, для любви рожденному Природой,

Оплакиваешь Парок безучастный приговор —

Без пары чахнуть одиноко…

Энн Бронте

Плененный голубь

1

Диссонанс для четырех голосов

Январь. Снег застилает Йоркскую долину складками простыней, и Энн возвращается в Торп-Грин-Холл. Возвращается к ожидаемому, даже внушающему ужас, но приносит с собой что-то новое.

Чертог — единственное подходящее название для Торп-Грина, горделивого и обособленного посреди газонов и обсаженных кустарником аллей, парков и панорам, изгородей вокруг сада и беседок. Терраса была прямо-таки создана для собрания лошадей, алых курток[66] и собак; широкая дорога к дому умоляла о процессиях гостей в экипажах. Однако наблюдать нечто подобное здесь не приходилось, теперь нет.

Преподобный Эдмунд Робинсон, собственник поместья, уже некоторое время страдал тяжелым недугом, что наложило суровые ограничения на общественную жизнь семьи. Этим частично объяснялась гнетущая атмосфера в великолепном доме. Можно и так сказать, если, подобно Энн, вы склонны придерживаться такта в выражениях.

Однако Энн была еще и наблюдательной, очень чувствительной, обостренно искренней. Отсюда ожидаемое и внушающее ужас, от чего она не могла отмахнуться или держаться на почтительном расстоянии. Они скребли, как терка для мускатных орехов, по струнам ее чувств.

Слуги с тяжелыми взглядами, наполовину осторожными, наполовину хитрыми: результат работы в доме, где ведутся войны, заключаются союзы, постоянно выискиваются возможности превзойти противника.

Дети: три рослые девочки, Лидия, Элизабет, Мэри (старшей шестнадцать по летам, тридцать по суетности, шесть по ответственности) и единственный мальчик, Эдмунд, которого превозносят и балуют родители, как и положено при воспитании сына, а старшие сестры то дразнят, то сюсюкают, отчего настроение у Эдмунда переменчивое и крикливое.

— Ах, мисс Бронте, что вы думаете? По-моему, то, что нужно. — Лидия, хвастая новой завитой прической, поясняет: — Знаете, так в этом сезоне убирают волосы в Лондоне. Какая вы странная! Вы так смотрите!

— Еще бы ей не смотреть, — ядовито говорит Элизабет. — Тебе эта прическа не идет.

— А это правда, мисс Бронте, что вы никогда в жизни не были в Лондоне? — спрашивает Мэри, едва достигшая четырнадцати лет и самая надменная. — Господи, представить не могу!

Однако немного позже, когда разразилась перепалка, Энн оказалась в центре внимания, необходимая всем и каждому.

— Мисс Бронте, как было ужасно, когда вы уезжали. Элизабет рассказывала маме про меня басни. И боюсь, мама безрассудно им верила, так что, если вы что-нибудь такое услышите, не верьте ни единому слову. Да вы бы, конечно, и не поверили, ведь вы всегда такая рассудительная.

— Мисс Бронте, Лидия гадко со мной обращается. Ах, поговорите с ней об этом, потому что мама не обращает ни малейшего внимания или же принимает ее сторону. Знаете, я на днях за вас заступилась: Лидия и Мэри говорили, что вы одеваетесь как пугало, а я сказала им, что вы просто одеваетесь в соответствии с вашей должностью.

Затем была повторная встреча с преподобным мистером Робинсоном. Тяжелая по различным причинам. Невозможно не морщиться от жалости, глядя, как угасает его здоровье: ему шел всего лишь пятый десяток, но кожа уже приобрела землистый оттенок, а тело — старческую худобу. Молодыми оставались только голубые глаза; их пронзительный взгляд на фоне иссохшего клина, в который превратилось лицо, казался идущим из прошлого. Но характер мистера Робинсона, никогда не отличавшийся легкостью, сделался еще несноснее из-за болезни.

— Мисс Бронте. — Когда Энн проходила мимо запертого кабинета-спальни мистера Робинсона, тот распахнул дверь и окликнул ее. — Не знал, что вы вернулись.

Энн присела в реверансе.

— Да, сударь. Вчера поздно вечером.

— Действительно. Что ж, надеюсь, вы хорошо доехали. Очень жаль, что вы не подумали зайти навестить меня. Не могу сказать, что я слишком обременен обществом. Но, быть может, вас смущает состояние моего здоровья и вы относитесь к тому сорту людей, что не переносят вида болезни, хм?

— Вовсе нет, сударь. — Энн знала, точно так же, как и мистер Робинсон, что если бы она постучала в его дверь по такому поводу, то получила бы выговор за фамильярность, неуместное поведение и тому подобное. — Надеюсь, вы чувствуете себя немного лучше, мистер Робинсон.

— Хотел бы я так сказать, мисс Бронте. — Он нахмурился. — Что ж, прошу, не стойте без дела. Уверен, ученики нуждаются в вашем присутствии больше, чем я.

А затем миссис Робинсон.

Трудно объяснить, что тут такого страшного. Миссис Робинсон не тиранила, не давила, не увлекалась чрезмерными придирками. Иногда она бывала прямо-таки сердечной. «Дорогая моя мисс Бронте, присядьте рядом со мной, давайте чуть-чуть насладимся уютом». Но чаще хозяйка почти не замечала Энн, удостаивая гувернантку лишь затуманенным взором и тяжелым вздохом: «Мисс Бронте». В зависимости от того, была ли она оживленной женщиной, или одинокой непонятой женщиной, или одной из множества других вариаций. Вероятно, в этом и загвоздка: никогда не знаешь, почти в буквальном смысле, с кем имеешь дело.

— Мы обречены хорошо ладить, — как-то раз сказала она Энн, — ибо я сама страстная любительница знаний: ни на что не променяю свою любовь к книгам.

И действительно, иной раз по вечерам миссис Робинсон откладывала в сторону шкатулку для рукоделия, и вместо нее рядом с креслом возникала небольшая стопка книг. Потом она брала в руки один из томиков, открывала его, читала титульную страницу, быть может, половину первого абзаца, захлопывала книгу, откладывала ее, вздыхала и говорила:

— Нет нынче книг, которые пришлись бы мне по душе.

Следующий день мог оказаться одним из тех, когда она шумно возилась с дочерьми: они играли в бешеные, писклявые, щекотные игры, состоявшие в том, чтобы прятать всякие вещи друг у друга в одежде. Энн не могла не огорчаться, потому что после этих развлечений девочки становились неуправляемыми до конца дня. Ее настроение, по-видимому, бросалось в глаза.

— Взгляните на мисс Бронте, как сурово она на нас смотрит, — однажды сказала миссис Робинсон, поправляя растрепавшиеся волосы. — Право же, мисс Бронте, если не будете осторожны, эти книги превратят вас в жуткую буку.

В другой раз, будучи в общительном расположении духа, она призналась Энн:

— Могу искренне сказать, мисс Бронте, что чувствую себя скорее подругой — даже сестрой — моих девочек, чем матерью: настолько мы близки.

Хорошо, что миссис Робинсон, в отличие от Энн, не слышит, какие гадости говорят у нее за спиной подруги-сестры. Все же порой очевидное неуважение дочерей не может не доходить до ее сознания, и тогда Энн наблюдает леденящее, приводящее в трепет отступление: миссис Робинсон, восседая на холодном мраморном троне меланхоличной зрелости, подзывает к себе гувернантку, точно рабыню.

— Вот вам великая печаль относительно молодой матери, которая сохраняет — если люди так часто говорят мне, что это правда, я должна верить этому, — сохраняет еще столько цвета юности. Нет должного послушания и внимательности, но я не могу заставить себя быть с ними сдержанной и суровой, как вы. — Миссис Робинсон было около сорока лет, и выглядела она так, как могла бы надеяться выглядеть любая сорокалетняя женщина с хорошенькими глазами и здоровой кожей: ни больше ни меньше; грань, которую, как догадывалась Энн, та находила тревожно узкой. — Конечно, можно было бы ожидать, что естественный авторитет отца исправит положение. Но здесь, между нами говоря, мисс Бронте, я слишком часто бываю печально разочарована, и это касается не только теперешнего нездорового состояния мистера Робинсона.

Раздельный брак, значит. Однако спустя час миссис Робинсон уже может опираться на руку мужа и увещевать:

— Ты ведь знаешь меня, Эдмунд, мне никогда не удавалось призвать их к порядку, как это получается у тебя, и боюсь, что мисс Бронте тоже слишком мягкосердечна для этого.

Тогда мистер Робинсон неистово рявкает на девочек, а те ненавидят его и немного презирают за трясущиеся руки и следы пены в углах рта. Потом они пожалуются Энн на несправедливое к себе отношение, а позже поплачутся маме, которая ласково посочувствует им. Укладываясь спать, девочки уже станут перешептываться, что было бы хорошо, если бы папы не стало, а мама нашла себе кого-нибудь получше.

Как игра. Да, быть может, именно возвращения к этим играм боялась Энн. Она в чем-то их понимала. Несмотря на все свое богатство, Робинсоны, осев в Торп-Грине, по большому счету, были отрезаны от мира. Замкнутые сами на себе, члены семьи выдумывали что-нибудь, что развлекало бы и веселило их. Да, Энн понимала это.

Понимание несколько облегчало ситуацию. Оно было одним из утешений, припрятанных в карманах ума: чтобы к ним время от времени можно было прикасаться, как Тэбби прикасалась к своему волшебному хлебу и счастливому наперстку. Воспоминания служили еще одним таким утешением, некоторые из них были совсем недавние. Летом Робинсоны выезжали в Скарборо, и Энн крепко держалась за память о море, каким она его увидела: не столько из-за красоты, сколько из-за потрясения, вызванного местом, где хочется побывать еще и еще раз. Вид Йоркского собора тоже был здесь, укутанный в ее веру. Он часто кололся и давил в потайном кармане, пока Энн не научилась держаться за него не так крепко. Гондал, Гаалдайн и нижний мир — да, хотя теперь они стали слишком потертыми и обветшалыми, чтобы к ним прикасаться. Но сочинительство, стихи и повести, а также бездонный кладезь свежих сил, сокрытый в словах, — все это было утешением.

А теперь еще одно, будущее: не шаткая арена обещания, но условленная встреча. Когда Шарлотта и Эмили вернутся с континента, они все вместе откроют школу. Ради этого будущего, думала Энн, просыпаясь каждым бряцающим несчастливым утром, она готова вынести свое настоящее. Этого было предостаточно, это было наивысшим благом. Энн обнаружила, что жить совсем без утешений нельзя, однако жить без иллюзий можно. И не только можно, а даже, наверное, необходимо.

Из окна поезда Шарлотта могла видеть только проблески Лондона, намеки на необъятность, бесчисленные огни. Они выехали из Лидса в девять утра, и сейчас ее усталые слезящиеся глаза допрашивали темноту февральской ночи. Ей отчаянно хотелось спать и в то же время вечно бодрствовать.

— Поразительно, — говорил папа, обращаясь к Мэри Тейлор, — у тех из нас, кто помнит времена дилижансов и кто, отправляясь в подобное путешествие, останавливался где-нибудь на ночь, такие поездки вызывали тревогу и страх. Право же, когда я только приехал в Англию, человек, намеревающийся посетить столицу, часто писал сначала завещание.

После короткого пребывания в Йоркшире Мэри возвращалась в Брюссель в сопровождении брата Джо, и то, что они поедут вместе с сестрами Бронте, было вполне естественно. А потому Патрику не стоило беспокоиться и сопровождать дочерей, однако он в своей педантичной манере настоял на этом. За двадцать лет он едва ли покидал пределы Хоуорта, а теперь отправился в далекое путешествие и чувствовал себя вполне комфортно: повторял «комбьен де» и «силь ву пле» из древнего разговорника и высаживался в Юстоне[67] бодрее остальных.

Где остановиться на ночь, выбирал тоже Патрик, указав на гостиницу, услугами которой он предпочитал пользоваться в молодости. «Чапте кофихаус», прямо в старом книжном квартальчике на церковном дворе собора Святого Павла: заброшенное место, коричневое здание, обшитое панелями, скрипучее, пропахшее мясной подливой, гамашами и пудрой для волос. Здесь Шарлотта проснулась в первое свое утро в Лондоне и отсюда начала познавать столицу. У них оставалась пара свободных дней до отплытия корабля, и Шарлотте хотелось поглотить все. Даже если, как оказалось, жадный аппетит доводил ее до тошноты. Джо Тейлор знал Лондон, по меньшей мере его достопримечательности, и проявлял энтузиазм, помноженный на неутомимость. Вперед: аббатство, галереи, да-да, все до единой. Шарлотта чувствовала себя ребенком, который заигрался в прятки и забыл выйти из убежища, а теперь протирает глаза, выглядывает из своего тайника. Похоже, пока она дремала за ширмой, тут все время что-то происходило. Она встала рано, чтобы ничего не упустить, но как рано ни вставай, лондонский день казался наполовину прошедшим, крупы лошадей уже покрылись испариной, а цветы в корзинах уличных торговцев привяли. Дымоход вырастал над дымоходом, будто дома строились один над другим; а выше угольный дым создавал пасмурный, туманный день, хотя кое-где за ним сверкала морозная ясность. Собор Святого Павла заставил Шарлотту остолбенеть от изумления: на несколько странных мгновений она снова очутилась в запретном Вердополисе. В Королевской академии пришлось сдерживать порывы и уткнуться носом прямо в полотно: ее затягивал водоворот мазков Тернера[68]. Они все еще крутились в голове у Шарлотты тем вечером, когда ее по-настоящему стошнило.

— Что ж, по крайней мере, это подготовит твой желудок к пересечению моря, — сказала Эмили. Она деловито вышагивала по комнате, складывая одежду, — бывалая путешественница, даже слегка заскучавшая. Только у основания большого пальца на правой руке виднеется кольцо из красных зубчатых звеньев, как будто она себя кусала.

— С этого, — слабо произнесла Шарлотта, — с этого начинается жизнь, не так ли?

— Нет, — отрезала Эмили, обратив на сестру холодный пустой взгляд. — Это пауза.

И на мгновение грохот колес за окном превратился в барабанную дробь, предвещавшую войну.

Следующим утром пакетбот[69] до Остенде[70] уносит их с причала «Лондон бридж». Гортанный стук парового двигателя, панический топот и рев домашнего скота на борту, редкие приветствия пассажиров. На палубе Шарлотта, осторожно вдыхая воздух только до половины легких, наблюдает, как Лондон укутывается в серые ткани расстояния. Пересечение моря. Шарлотта чувствует, что в таком знаменательном действе должно быть что-то магическое: конечно, оно открывает новые возможности для перемен, о которых нельзя было даже мечтать. Конечно, она может оставить позади даже саму себя, оставить увядать на том иссыхающем берегу.

«Бронте, — думает мадам Хегер, — довольно благозвучное имя». И это притом, что большинство английских имен кажется ей угрюмым столкновением согласных.

Это все, что она думает. Пока.

Она директриса пансиона Хегер, большой школы для юных леди, которая расположена на улице Руи-де-Изабель в Брюсселе: парадное крыльцо выходит на улицу, пустую и строгую, как акцизное управление или тюрьма, но с тыльной стороны течет своя, тайная жизнь — настоящий закрытый мирок, состоящий из симпатичного внутреннего дворика и фруктового сада, пестрой беседки и балконов. С какой стороны ни посмотри, ничего общего с серыми камнями и суровостью Западного Ридинга. Вот потянуло ладаном и чесноком: католическим девичеством. Темные шелковистые ресницы, шуршащие платья, исповедь и трансформация чувства вины. Что-то от слегка растревоженной, розовой томности есть в этих хорошо распланированных комнатах, в просторных дортуарах; это особенно остро ощущается, когда юные леди в саду, что бывает часто. Свободные упражнения, качественное питание, никаких пуританских лишений — таков стиль пансиона Хегер. Сейчас здесь ожидают последних учениц. Конечно, они будут в диковинку — взрослые женщины, англичанки, протестантки, — но пансион Хегер известен своей силой ассимиляции. Он прекрасно справится. Потому что им прекрасно управляют.

Трудолюбивая мадам Хегер лишь ненадолго задерживается за завтраком, чтобы выпить вторую чашечку кофе, потянуться детскими носочками к камину, пока английская няня управляется с тремя маленькими девочками. Она позволяет себе это, поскольку находится на девятом месяце беременности. На ее щеках играет тот самый здоровый румянец, о котором часто говорят, но редко видят; на самом деле она просто-таки воплощение женственности и домашнего уюта. Миловидная пухленькая женщина с масляной кожей, черными блестящими завитыми волосами и губами, которые, кажется, вот-вот улыбнутся какой-нибудь ласковой мысли. Всего пару минут позволяет она себе. Обязанности ждут, в том числе этим утром прием англичанок. Она поднимается с кресла и нечаянно задевает край подноса — фарфоровая кофейная чашка скатывается в камин и разбивается. Что самое любопытное, она не разбивается вдребезги, но аккуратно распадается на две половинки.

Мадам Хегер секунду взирает на это в легком удивлении. Но даже тень суеверной мысли не затмевает ее чело. Она — дитя Просвещения: католичка, но в здравый смысл верит ничуть не меньше, отчего и посвятила себя преподаванию. Она звонит в колокольчик, призывая горничную, извиняется перед той за дополнительные хлопоты — и осколки убраны. Так-то лучше. Беспорядок ей отвратителен.

На первом этаже она минует две длинные классные комнаты, приветствует и жалует вежливыми расспросами мадемуазелей Бланш, Мари и Софи, учительниц, распределяет добрые взгляды и слова между ученицами — как дневными, так и теми, что на пансионе, — удостоверяется, что все хорошо, все идет гладко. Гладко, как ее кожа, гладко, как волосы, которые она каждый вечер добрых двадцать минут расчесывает перед зеркалом. Мадам Хегер не может пройти мимо одеяла или драпировки, не разгладив ее: она должна это сделать.

Сейчас звенит колокольчик в домике привратницы, и мадам Хегер идет в прихожую, выложенную плиткой, чтобы встретить вновь прибывших.

Все довольно очаровательны и трогательны, как она позже говорит мужу. Высокий седовласый пастор и его хромающие любезности: две маленькие застенчивые бледные женщины, которые напоминают ей — как же они называются? — квакерш[71]. И, ах, какие серьезные: такое впечатление, будто они в любой момент готовы пойти на плаху.

— На плаху? — Месье Хегер, щека которого покоится на животике жены в ожидании, что ребенок зашевелится, недоуменно поднимает смуглое лицо. — Ради чего?

— Просто готовы и все. — Мадам Хегер разглаживает его кудрявые волосы. — Невозможно представить.

Шарлотте было почти двадцать шесть; и еще никогда со времен раннего детства, дней счастливого пребывания в середине, ей не было так хорошо.

Ей нравилось все. Ей нравились долгие громыхающие поездки в diligence[72] по Бельгии и то, что Бельгия походила на большой, хорошо политый огород. Ей нравился Брюссель, который, по ее мнению, обладал всем, чем должна обладать заграничная столица: бесконечными церквями и монастырями, маленькими затейливыми воротами и амбразурами, колоколом-ангелюсом[73], звон которого веками разносится темными канавами улиц. А еще Руи-Рояль, по которой важно катятся экипажи на высоких колесах и проходят парадом кавалеристы, опутанные золотыми галунами, почти как египетские мумии бинтами; где важных дам тяжело отличить от куртизанок; где есть затененный каштанами парк с напыщенными бронзовыми статуями прославленных ничтожеств; где буржуазия с зонтиками в руках прогуливает своих детей, наблюдая, как те лепят снеговика, и отмахиваясь от продавцов фиалок, у которых туфли деревянные, а лица коричневые, как орех, и осунувшиеся. Ей нравилась школа, умело управляемая, уютная и цивилизованная, и нравилась мадам Хегер, утонченная и в то же время открытая к общению, а кроме того — это стало откровением — не старая дева.

Да, были вещи, которые ей не нравились, но они не лезли на глаза, подобно грязным рукам и сопливым лицам маленьких Сиджвиков: их можно было игнорировать. К примеру, их одноклассницы — тщеславные любительницы поглазеть, похихикать и слезливо погладить друг друга по волосам; к счастью, для Шарлотты и Эмили выделили небольшой занавешенный альков в конце дортуара, и сестры могли отгородиться от остальных. Была месса и вечерние lecture pieuse[74], наполненные малоизвестными святыми, проделывающими всякие фокусы, но сестер от этого освободили, — а в наблюдении со стороны обнаружилось даже некое удовлетворение, осознание того, насколько правильно протестантство. Эмили холодно забавлялась:

— Почему бы не пасть ниц перед раскрашенной палкой, да и дело с концом?

О, конечно, она рада, что с ней Эмили, она сто раз на день благодарит Небо за то, что не одна, потому что это бы все изменило, — и в то же время, быть может, ту же сотню раз ее сердце сжимается от тревоги за сестру. У Шарлотты начало развиваться особое чувство Эмили, как будто краем глаза следишь за ребенком, который только начал ходить, или за свечой, трепещущей на ветру.

— В Англии такое носят? — спросила одна из любительниц похихикать, подергивая обвислые рукава платья Эмили.

Каждое сказанное здесь слово обязательно было французским, чем отчасти объяснялся испытующий взгляд, которым окинула девушку Эмили. Отчасти.

— Почему ты спрашиваешь?

Хихиканье.

— О господи, просто потому, что мне интересно знать.

— Тогда, — тщательно подбирая слова, ответила Эмили, — с твоей стороны глупо интересоваться такими вещами.

Девушка тихонько ойкнула и огляделась в поисках союзниц. Предчувствуя приступ визга, Шарлотта решила вмешаться:

— Вам должно быть известно, мадемуазель, что моей сестре, как и мне, иногда трудно подобрать слова, чтобы выразить мысль на французском.

Только после добрых двадцати минут окаменелости Эмили заговорила:

— Никогда больше не извиняйся за меня, Шарлотта.

— Я просто хотела, чтобы она поскорее ушла и…

— Не извиняйся за меня. Помни, мы здесь… я здесь из-за сделки. Я должна сказать тебе, если сочту это невыносимым. Что ж, это одно из условий. Если хочешь, чтобы я осталась, чтобы мы остались, принимай меня такой, какая я есть. — Она вздохнула и добавила: — И не пытайся ничего во мне изменить, тем более приукрасить или извиниться за это. — Эмили не желала поднимать на сестру взгляд. — Договорились?

— Да, Эмили.

Шарлотта понимала: гармонию нужно восстановить, ибо ей нравится здесь. Прежде всего, учеба — уроки, все до единого на французском, трудные и напряженные, какими только могут быть. И в этих трудностях — удовольствие, интеллектуальная борьба и победы. Этого она хотела больше всего, и это было единственным, чего хотела Эмили. Некоторое время они получали доброжелательные приглашения посетить дом британского капеллана в Брюсселе, папиного знакомого по церковной службе, — англоязычная беседа и сплетни, чай и вежливые, сердечные молодые люди, которые их угощают. Шарлотта старалась, а Эмили прибегла к своей самой чудовищной молчаливости.

Наконец, когда Шарлотта упомянула, что преподобный мистер Дженкинс снова приглашает их к себе, Эмили взорвалась со всей мощью разгневанного непонимания:

— Зачем?

— Полагаю, идея в том, что он предоставляет нам возможность немного побыть в обществе.

Эмили испепеляет сестру взглядом, будто услышала в ответ на свой вопрос детский лепет.

— Я здесь не для этого. А ты?

— И я, — честно ответила Шарлотта. — Я принесу наши извинения.

Да, они здесь не для этого, однако это вовсе не означает, что здесь нет общества, в котором ей приятно находиться. Были Тейлоры, Мэри и Марта, хотя они увиделись только на пасхальных каникулах, когда вышли за городскую заставу и навестили подруг в пансионе благородных девиц. Шато-де-Коекельберг: скорее поместье-ферма, чем шато[75], как заметила Мэри, и чересчур много английских учениц.

— А ты еще жаловалась на невежественных бельгийцев, ползающих ниц перед распятиями, — сказала Марта.

— Я не люблю невежества и низкопоклонства любого рода. Но английские девушки — это, по-моему, маленькие леди, что еще хуже.

— О, думаю, ты сама перенимаешь некоторые светские повадки, мой дорогой дракончик, и давно пора. Только будь осторожной с немецким. Он губит твое лицо. — Марта выдвинула нижнюю челюсть и произнесла с уханьями и всхлипываниями:

— Wie spat ist es? — Es ist fünf Uhr[76].

Мэри в шутку пригрозила сестре кулаком, потом повернулась к Шарлотте:

— У вас уже начался немецкий?

— Еще нет. Первая цель — это свободный французский.

— Он величествен и благороден, несмотря на то что говорит моя неисправимая сестра. Я имею в виду, что можно потом попробовать выучить немецкий, — если этого потребует временная должность в какой-нибудь частной семье или школа.

— А ты по-прежнему собираешься в Новую Зеландию?

— О, да. Боюсь, в моей груди бьется сердце эмигрантки. Я хочу получить от мира все, что можно.

— Но оставит ли что-нибудь мир от тебя самой? — спросила Эмили.

Мэри улыбнулась:

— Я не могу быть такой, как ты, Эмили. Да и Шарлотта, подозреваю, не может… — Вдруг Мэри как будто почувствовала, что поставила сестер в неловкое положение, и решила подвергнуть себя той же участи. — Ну, расскажите же новости из дома. Брэнуэлл… Как у него дела? По службе продвигается?

Как угнетает необходимость отвечать! Такое же болезненное нежелание звучало в папином письме.

— Брэнуэлл уходит с должности на железной дороге, — сказала Шарлотта. — То есть, похоже, его уволили. В счетах станции возникло несоответствие — недостача денег. Полагаю, нет серьезных намеков или вероятности, что вина лежит непосредственно на нем (сам Брэнуэлл подозревает грузчика), но, будучи дежурным клерком, ответственность несет он. Конечно, это очень прискорбное происшествие… неудачное стечение обстоятельств.

У Шарлотты было ощущение, что она передает Мэри какой-то чрезвычайно хрупкий цветок: его могут принять осторожные пальцы, а могут случайно раздавить.

— Что ж, — после довольно продолжительной паузы вымолвила Мэри, — он в любом случае нуждался в чем-то лучшем.

— Я всегда так думала! — вскрикнула Марта. — Такой талант, такой умный и настоящий джентльмен — конечно же, он заслуживает большего.

— Я не говорила «заслуживал», — сказала Мэри, быстро и едва заметно улыбнувшись. — Я сказала «нуждался». Шарлотта, ты прекрасно выглядишь. Я рада, что тебе хорошо в пансионе Хегер.

А Шарлотта внутренне отпрянула от этого слова. Хорошо — это воспринималось как обвинение в каком-то мелком, скользком преступлении.

Два дня спустя, в понедельник Светлой седмицы, в личных апартаментах Хегеров царили аристократичная спешка и суета. Вскоре разнеслась новость, что мадам Хегер благополучно разродилась мальчиком. Лежа в своей узкой, занавешенной белым кровати, Шарлотта различила среди привычного уже смешения звуков, которыми был полон ночной пансион, тонкий настойчивый плач. Пару дней спустя, что характерно для учтивости Хегеров, Шарлотту и Эмили пригласили наверх навестить мадам Хегер и новорожденного; также характерно для их такта и то, что младшие девочки не знали об этом, хотя младенцы, наверное, были больше по их части.

Разумеется, у Шарлотты имелись наготове нужные фразы восхищения и поздравлений, когда они с Эмили вошли в комнату наверху. Мадам Хегер, выглядевшая округлее и лучезарнее обычного, слегка повернулась, посылая гостьям улыбку и «Доброе утро!» и одновременно застегивая лиф платья. Младенец, лежавший в изгибе материнской руки, пускал белые слюни. Невероятно пышная, сияющая грудь с коралловым кончиком исчезла, как будто и не существовала вовсе.

Отвратительный и притягательный, этот образ не сразу покинул мысли Шарлотты. Напоминает статуэтку девы Марии, которая стоит в маленькой часовне наверху и перед которой всегда горит свет. Брр. Это надо видеть.

Но больше всего ей нравилось… Стоп. Нравилось — слишком неточное и одновременно слишком прямолинейное слово для опыта, который мог включать страх, гнев, ликование, непонимание — фактически все, что угодно.

Уроки с месье Хегером.

Она видела его раньше, в какой-то степени знала: муж мадам Хегер, который часто появлялся здесь, но жизнь которого в основном протекала где-то в другом месте. Он был преподавателем в Атенеум[77] Рояль, школе для мальчиков, по соседству с пансионом Хегер. Соседство было настолько близким, что в одном из уголков сада находилась Allée Défendue, Запретная Прогулка, где сквозь густые ветви деревьев, составлявших живую изгородь, мальчики могли уловить проблеск женственности и тем самым мгновенно развратить девочек. Это был его мир, но кроме того он еще иногда давал уроки французской литературы девочкам в школе жены. Приземистый, хмурый мужчина, постоянно таскающий с собой огромные стопки книг и открывающий двери плечом: казалось, он все время нетерпеливо проталкивается через чей-нибудь порог.

И вот протолкался, прорвался в мир Шарлотты и Эмили.

— Мадемуазели… — Он стоял у двери личного кабинета, задрав подбородок, ухмыляясь, щелкая воображаемым кнутом. — Как вы понимаете, исходя из ваших успехов на данный момент, я счел вас пригодными для своего особого внимания. Прекрасно. Это не повод для торжества. Быть может, вы еще горько об этом пожалеете. Но, обещаю, вы научитесь.

Внезапно французский перестал быть предметом изучения. Он стал живым существом, а потому требовал к себе уважения, почестей, ухаживаний и нежной любви. Пренебрежение и дерзость по отношению к нему не дозволялись.

— Зачем? — Месье Хегер низко склонился над столом Шарлотты, почти падая на колени. Его смуглое подвижное лицо сморщилось в гримасе агонии. Его дрожащая рука нависла над упражнением Шарлотты по переводу, точно тетрадь была пылающим углем, а он собирался с духом, чтобы схватить ее. Он заговорил умоляюще: — Эта… эта заурядность. Зачем, зачем вы это делаете? Я хочу вам помочь. Надеюсь, и вы мне чуть-чуть поможете, вместо того чтобы бичевать вот этим… — его рука тяжело опустилась на упражнение, — этим убожеством.

— Боюсь, там есть ошибки…

— Нет, нет, нет. — Он подпрыгнул и исполнил короткий танец безутешности. — Дело не в ошибках, дело в вашем безразличии. Вам безразлично то, что вы пишете. — Он представил пантомиму туповатого бумагомарательства. — Вот, ля-ля-ля, нормально, сойдет.

— Право же, месье, это не так, — возмущенно говорит Шарлотта. — Я придаю очень большое значение тому, что пишу…

— Но этого не видно! — почти ревет он. — Не говорите мне, мадемуазель Бронте, покажите мне!

Невозможно не вздрогнуть от его гнева, как от пальца, летящего прямо тебе в глаз. Эмили пронзила месье Хегера своим самым холодным, отстраненным взглядом.

— Мадемуазель Эмили? Что случилось? Ах, вы, наверное, восхищаетесь моей красотой. — Он выставил на обозрение свой боксерский профиль. — Не переживайте, у вас для этого будет предостаточно времени. А пока будьте любезны объяснить многочисленные грубые нелепости в вашем собственном упражнении.

— Ты не должна позволять ему расстраивать тебя, — сказала позже Эмили. — Это неправильно.

— Я и не позволяю. Ну, разве только иногда, и то немножко. Хотя я заметила, что, по-настоящему расстроившись, я перестаю думать о том, как правильно говорить по-французски, и речь льется естественно.

— Хм. Он пытается… не знаю. — Эмили передразнила одну из пантомим учителя. — Сформировать нас.

— Ему никогда это не удастся. Но с другой стороны… думаю, в конечном счете, учитель и должен ставить перед собой такую цель.

— Кощунство, — буркнула Эмили, беря учебник по грамматике.

Месье Хегер обучал их по своему особому преподавательскому курсу, прибереженному для наиболее перспективных учениц пансиона. Курс был литературным, что поначалу вызвало восторг. Но когда месье Хегер изложил методику курса — чтение и разбор отрывков из французской классики, а потом написание сочинений на ту же тему, — Эмили воскликнула:

— Копирование, вы хотите сказать. В чем достоинство вашего метода? Он будет лишь угнетать оригинальность. Он уничтожит все, что в нас есть свежего.

Месье Хегер взглянул на нее довольно мягко, как будто всего лишь подавил ухмылку.

— Значит, вы полагаете наивысшей добродетелью сочинительства оригинальность?

— Нет, единственной добродетелью, — твердо произнесла Эмили, скрестив на груди руки.

— Ага, единственной, и больше никаких исключений! — Месье Хегер скорчил гримасу, будто принюхивался к какому-то неуловимому запаху, который мог оказаться как приятным, так и дурным. — Интересно… Мадемуазель Бронте, вы тоже согласны с этим коротким и решительным постулатом теории литературы?

— Я бы не назвала это единственной добродетелью, — сказала Шарлотта, — но не думаю, что гений возможен без оригинальности.

Месье Хегер на мгновение уподобился вулкану, и только когда он улыбнулся, Шарлотта осознала, с каким напряжением ожидала его реакции.

— Ваше утверждение истинно, — согласился он. — Я как раз предлагаю изучить произведения оригинальных гениев, — он свирепо поднял палец и по очереди взглянул на своих учениц, — и выяснить, почему ни один из них… не смог бы существовать без внимания к мастерству и стилю.

Вот что нравилось Шарлотте: писать сочинения, окидывать их тревожным взглядом перед тем, как вручить ему, а потом ждать отклика. Шарлотта чувствовала себя пронзительно живой, хотя иногда не могла сдержать слез.

— Это слово. Почему это слово? Взгляните на него. Кажется ли оно вам верным словом для того, что вы хотите выразить?

— Это слово ближе всего…

Месье Хегер вынул окурок сигары из скривившихся губ, на секунду задержал на нем взгляд, а потом швырнул в противоположную стену.

— Оно слишком далеко от слова, которое нужно вам, мадемуазель Бронте. Есть только одно слово, благодаря которому можно выразить то, что вам хочется сказать, и вы должны искать его под землей и на небе. А если вам это не под силу, то придется признать, что вы попусту тратите мое и свое время. — Он вгляделся в нее. — Что такое? Почему вы плачете?

— Не знаю, — раздраженно произнесла Шарлотта и вытерла глаза.

— Ну же, перестаньте. Вы принимаете это на свой счет? Моя дорогая мадемуазель Бронте, в этом ваша ошибка. Нужно объективно относиться к своей работе. Постойте, постойте. — Он принялся шарить рукой по карманам и среди всякой всячины нашел розовый леденец. — Это вам.

Теперь Шарлотта не могла сдержать смех.

— Месье, я не в начальном классе.

— Ах, все мы подчас становимся детьми, в глубине души.

Месье Хегеру было за тридцать, а когда он пребывал в хмуром расположении духа, то выглядел старше; однако раскаяние раскрыло в нем что-то очень мальчишеское. Почти хотелось уговорить его самого съесть леденец.

Из Эмили ему так и не удалось выдавить ни слезинки. Она говорила, что ей нет дела ни до его мнения, ни до методики. Однако Эмили усердно трудилась над сочинениями, и Шарлотта видела голодный взгляд сестры, когда та получала свою работу назад. А временами, когда месье Хегер читал вслух, презрительная складка разглаживалась на ее губах.

— Трагедия Федры[78] — трагедия самопознания. Трагедия и величие. Женщина сгорает от любви, запретной любви к своему пасынку. На самом деле она умирает от любви, хотя любовь одновременно является тем, что поддерживает в ней жизнь. Oui, Prince, je brûle pour Thésée[79]. В этом ложь: в том, что любовь для ее мужа. Правда видна в сверкающем кристалле ее слога, одновременно чистого и страстного. Que dis-je? Il n’est point mort, puisqu’il respire en vous. Toujours devant mes yeux je crois vois monépoux. Je le vois, je lui parle, et mon coeur… Je m’égare, Seigneur, ma folle ardeur malgré moi se déclare[80]. Вы слышите? Как целомудренна простота этих слов, насколько сосредоточено в них это признание в недозволенной страсти, как мы переживаем ее вместе с Федрой и не испытываем отвращения! Мы жалеем, мы восхищаемся, мы тоже пылаем.

Тем вечером Эмили дольше обычного не задувала свечу в алькове. Она читала «Федру».

— Мне бы хотелось, чтобы они не были такими далекими и величественными, — сказала Шарлотта. — Ну, знаешь, все эти принцессы и мифические герои.

Эмили покачала головой.

— Это не имеет значения. Чувства те же — вот что важно. Чувства пробиваются сквозь все. — Эмили отложила книгу. — На самом деле она даже чем-то напоминает мне Августу Альмеду, до изгнания из Гаалдайна.

Шарлотта промолчала. Когда Эмили упоминала нижний мир, в ее глазах вспыхивал какой-то огонек и что-то в ней с опаской сторонилось его: как запаха спиртного в дыхании.

— Очень интересная черта есть в мадемуазель Эмили, — сказал однажды Шарлотте месье Хегер, подойдя к ней в саду. — То, как она борется со мной. Так борются мужчины. Жестоко и неистово — собьет с ног, возможно, — но потом, когда дело будет сделано, протянет руку, поможет подняться и на том без обид расстанется. Но когда со мной боретесь вы, мадемуазель Бронте, все иначе.

— Хотите сказать, я борюсь по-женски?

— Даже не знаю. Это какой-то обходной прием — я оказываюсь поверженным, сам того не замечая: хлоп — и я уже на лопатках, а вы стоите надо мной и улыбаетесь. Это описание подходит под женскую манеру сражаться?

— Не возьму на себя смелость отвечать от имени всех женщин, месье Хегер. На самом деле я не считаю, что подобное возможно. Я бы поставила под сомнение, что между женщинами и мужчинами существует такая большая разница, как вы говорите. Опасная истина в том, что мы похожи.

— Опасная?

— О, да. Признание этой истины прозвучало бы иерихонской трубой. Обрушились бы стены. Нам всем пришлось бы изменить свои взгляды.

Он вглядывался в ее лицо, поглаживая и пощипывая коричневатыми пальцами свою бороду. Иногда казалось, что ему нравится причинять себе маленькие болезненные уколы, чтобы поддерживать бдительность ума.

— Признаюсь, новая для меня мысль. И результат? Мы все станем счастливее — мужчины и женщины?

Шарлотта замялась.

— Мы будем искреннее друг с другом.

— Ах! — Его улыбка была до краев наполнена нежностью. — Это другое дело… Но идите сюда, идите и попадитесь на съедение!

Три дочери месье Хегера выбежали из дома и со всех сторон бросились к отцу. Секунду спустя он уже катался по лужайке, пожирая девочек, как заправский людоед. Это были смуглые, игривые маленькие создания: на их ярких, выразительных лицах попеременно мелькали то месье, то мадам Хегер. А вот и сама мадам Хегер, стоит у калитки в сад с младенцем на руках. Идеальная семья. Шарлотта отступила на пару шагов, потому что даже ее тень на траве казалась неуместным вмешательством.

Шесть месяцев истекли, но Шарлотта и Эмили не собирались домой. Им предстояло провести в пансионе Хегер еще полгода, отчасти ученицами, отчасти учительницами: Шарлотта будет преподавать английский, а Эмили — музыку в уплату за свое содержание.

— Я думаю, что мадам сделала предложение, от которого вряд ли можно отказаться, — сказала Шарлотта сестре. — Мы приобретем столь драгоценный опыт для нашей школы и в то же время сможем подтянуть свой немецкий. Право же, не думаю, что нам еще когда-нибудь представится такая возможность. — «Осторожно, — напомнила себе Шарлотта, — не перегибай палку, иначе Эмили ожесточится против тебя». Да, предложение прозвучало из уст мадам Хегер, но только после того, как Шарлотта намекнула, что они готовы на все, лишь бы продлить свое пребывание здесь. Однако Эмили необязательно об этом знать. — Это означает на время отложить возвращение домой, но ничего более — ни дальнейшей траты тетушкиных денег, ни перемен в плане.

Молчание было, на удивление, недолгим.

— Хорошо, — сказала Эмили, и вопрос был решен: чего можно не бояться с Эмили, так это того, что она передумает. У Шарлотты разжался ком в желудке; падающая свеча устояла.

Когда дрожание началось снова, оно застало Шарлотту врасплох. Шарлотта перешивала рукава одного из своих платьев. Эмили оторвала взгляд от книжки по немецкой грамматике, увидела, нахмурилась.

— Что это ты надумала? Оно вовсе не поношенное.

— Да, но рукава такие широкие, а здесь, как видишь, люди одеваются гораздо аккуратнее и проще.

— Ты видишь.

Шарлотта глубоко вдохнула.

— Я просто хочу выглядеть немного представительнее.

— Хватит того, что нам приходится копировать других писателей. Предлагаешь теперь копировать одежду людей? Что дальше? Бормотать над четками? — Эмили бросила книгу и подошла к окну дортуара. — Господи, как бы мне хотелось глотнуть свежего воздуха! Здесь так темно и холодно, как на дне моря. «Простите, простите, просто я иногда делаю ошибки. Я исправлю…» — Она покачала головой. — Как раз то, чего я обещала себе не делать. «Я исправлю…», но даже сквозь эти проклятые тактичные заглушающие занавески я вижу луну. И это та же луна, что светит над домом, и в эту минуту, думаю я, Энн, возможно, тоже на нее смотрит, как и Брэнуэлл.

— В каком-то смысле это хорошая мысль, — осторожно заметила Шарлотта, чувствуя, будто скользит по тонкому льду.

— Только это неправда. На самом деле это не та луна, не то солнце. Вот в чем ужас. — Эмили гордым шагом возвращается к кровати, подбирает немецкую грамматику, усаживается. — Поэтому я не должна поднимать головы.

Когда какое-то время спустя Шарлотта надела платье с зауженными рукавами, Эмили ничего не сказала. Через несколько дней после этого, во время утренней разминки в саду, одна из учениц Эмили некстати поинтересовалась:

— Почему вы до сих пор носите этот чудовищный старомодный фасон?

Эмили пожала плечами.

— Я просто хочу оставаться такой, какой меня сотворил Господь. — А потом, словно обращаясь к Шарлотте, стоявшей у нее за спиной, сказала: — Я не отношусь к людям, которые вечно озабочены тем, чтобы нравиться.

«Что ж, — подумала Шарлотта, — долг платежом красен». Она даже попыталась улыбнуться. Но улыбка не желала появляться на лице, а взгляд упал на сбитое ветром яблоко в траве и жалящий огузок осы, копошившейся в его гнили.

Стоял сентябрь, когда пришли первые новости. Конечно, тогда сестры не знали, что это начало целой серии. И все-таки они действительно показались обрушившимися с неба, ибо оставили после себя кратер неверия и шока — ни для чего другого места не оставалось.

Уильям Уэйтман умер. В возрасте двадцати восьми лет. Мистер Уэйтман умер? От него можно было ожидать чего угодно, только не этого, думала Шарлотта, проваливаясь в черную абсурдность горя: это было совершенно несвойственно ему. И все же, как сообщалось в папином письме, это было так. Холера медленно выжала жизнь из молодого привлекательного тела Уильяма Уэйтмана: болезнь, которой он, вероятно, заразился от кого-то из своих бедных прихожан. Он сделал это сознательно, по своей воле. И это было известно. Но почему-то легче было не знать и вместо этого держать в памяти светлый беглый набросок его характера. Легче, безопаснее.

Потом нацарапанная записка от Мэри Тейлор из Шато-де-Коекельберг.

Марта серьезно заболела.

Шарлотта добралась туда следующим же утром, почти всю дорогу пробежав по грязи; юбки тянулись по земле, как тяжелые латы. Мэри спустилась в прихожую. Дубовые перила и оленьи рога — подумать только: дубовые перила и оленьи рога! — окружали ее, когда она услышала, что очаровательная, неугомонная Марта Тейлор умерла прошлой ночью.

— Страдания длились слишком долго, — сказала Мэри с ноткой сухой раздраженности в голосе. Она вперила взгляд, точно пьяная, куда-то в середину лица Шарлотты. Она ухаживала за Мартой. Она не спала тридцать часов. — Я рада, что это прекратилось. Это было неправильно. Она, конечно, была очень хорошей, до самого конца. Она всегда была такой, не правда ли, Шарлотта? Думаю, да. Очень хорошая Марта. Только ее больше нет.

Мэри поддалась приступу глухого бесконтрольного воя. Шарлотта держала подругу за руку, пока он длился.

Холера, случайно или по совпадению, пробралась в переполненную школу и покончила с Мартой Тейлор точно так же, как с Уильямом Уэйтманом. Как будто огромная рука пронеслась от Йоркшира до Брюсселя, сняв с доски две человеческие фигуры, — только, конечно, на самом деле ничего такого не было. Просто произошло одно событие, и просто произошло другое событие. Вот что приводило в ужас. Жизнь была обыкновенным накоплением. Все прибавляешь опыт к опыту, но сумма из слагаемых никак не получается, так они и остаются отделенными друг от друга плюсами.

Стоял ноябрь, когда пришла третья новость. В баснях и сказках всегда было что-то судьбоносное в числе три. Оно сигнализировало о превращениях.

— Мадам, будьте так добры, позвольте нам уехать… уехать на некоторое время домой, — запинаясь, проговорила Шарлотта. — Мы получили очень печальное письмо. Наша тетя… наша тетя скончалась. — Французский язык мешал воспринимать это как объективную реальность. Какое отношение к французскому могла иметь тетушка Брэнуэлл? Она была непереводимой. — То есть она была сестрой моей матери и жила с нами с тех времен, когда мы были маленькими детьми, поэтому она… я хочу сказать, она была для нас большим, чем просто тетей, если вы меня понимаете.

— Моя дорогая мадемуазель Бронте, конечно, — сказала мадам Хегер. Ее большие, опушенные шелковистыми ресницами глаза пробежали по Шарлотте быстро и ласково, как будто она сама была печальным письмом. — Я прекрасно вас понимаю.

Конец странного путешествия для Элизабет Брэнуэлл из Пензанса. Она не жаловалась ни на свою болезнь, ни на мучительную боль, которую та ей причиняла, пока не оказалась прикованной к постели и не лишилась возможности скрывать недуг. Почему? Быть может, потому, что знакомый мистер Эндрю, трудолюбивый хоуортский хирург, тоже умер в этом году, а Элизабет не любила перемен и предпочла не видеть того, кто пришел на его место. Быть может, еще и потому, что она в это верила. Страдание нужно скрывать. Почему? Слишком поздно спрашивать об этом.

Элизабет Брэнуэлл из Пензанса, не из Хоуорта — почти до самого конца. Все это время существовала вежливая фикция, что ее пребывание в пасторате временное, что придет время, когда определенные вопросы решатся и она вернется в Корнуолл, чтобы подхватить брошенную нить своей настоящей жизни. Но как раз перед тем, как боль окончательно лишила Элизабет дара речи, она сказала Патрику:

— Я больше не вернусь домой.

Торп-Грин, угрюмый посреди голых лесов и под оловянным небом. Невыносимый день для человека с таким живым характером, как у миссис Робинсон: рано утром она влетела в классную комнату и забрала детей кататься. Куда-нибудь, мои дорогие, куда-нибудь. С мисс Бронте в ландо[81] будет тесновато, так что она может считать полдня своими. Мистер Робинсон пообедает и обсудит симптомы со своим врачом, который все время рядом.

Энн выходит на утреннюю прогулку и бродит по имению. Дым и карканье ворон: где-то вдалеке плоский хлопок охотничьего дробовика. Рядом с конюшнями цокают копыта — это прогуливают лошадь мистера Робинсона. Звучат голоса конюха и садовника:

— Прогони-ка ее хорошенько. Хозяин уже свое отъездил.

— Да уж, это точно.

А потом кое-что еще и резкий взрыв веселья.

Энн останавливается на посыпанном гравием переднем дворе, не сводя глаз с красного пятна, мелькающего на длинной подъездной аллее: почтальон. При виде мальчика-посыльного Энн испытывает — в высшей степени необычно для нее — что-то похожее на ненависть. Бедное непорочное дитя. Не его вина, что он принес письмо из дома: письмо, сообщавшее о смерти Уильяма Уэйтмана.

С тех пор она каждый день совершает мысленный ритуал. Когда есть несколько минут свободного времени, Энн представляет воскресную школу в Хоуорте. Она возвращает себя туда. Она наблюдает, как последние ученики с топотом выходят за порог. Она кладет перчатки на пюпитр, покидает школу, идет по тропинке к пасторату. Она поднимается по каменным ступенькам в комнату к тетушке, где та отсыпается от простуды. Она садится у камина. И каждый раз ждет чего-то нового.

Но оно не происходит. Каждый раз — отказ. А после отказа наступает неотвратимая смерть.

— Плохие новости? Кто? — спросила миссис Робинсон пытливо — быть может, ласково, — когда увидела, как заплаканная Энн спешно прячет письмо.

— Викарий моего папы, сударыня.

— Ах.

— Он был… он был очень молод.

— Боже мой! — воскликнула миссис Робинсон, вниманием которой уже завладел ее новый браслет. — Какая жалость.

А большего действительно не скажешь. Отказ привел к еще одному лишению: у нее не было права скорбеть, не было статуса, чтобы оплакивать. Какая жалость. Да, жалость, что она потакает этой слабости. Но она ничего не может с собой поделать, а скорее обладает слишком слабой волей, чтобы бороться с этим. (Энн верила — ясно и твердо, — что она плохой человек во многих отношениях.) Это было ее первой мыслью, когда миссис Робинсон освободила ее до обеда: «Ах, я могу потратить это время на тщетные сожаления».

Почтальон подходит ближе. Энн стыдится маленького приступа ненависти и идет по аллее, чтобы встретить мальчика и самой забрать почту. Энн с удивлением обнаруживает, что ей тоже пришло письмо, от отца: раньше, чем она ожидала. Но она ни о чем не подозревает и открывает конверт, только когда усаживается на стул в классной комнате.

Теперь Энн видит, насколько она плохая. Она вынашивала мысли и томилась по человеку, который, по большому счету, был для нее никем. А в это время тетушка Брэнуэлл, которая была для нее столь многим, которая вырастила ее с колыбели, о которой, как и о папе, она никогда не забывала в своих молитвах, которая была для нее всем тем, чем бывают для дочерей матери, тетушка Брэнуэлл, которая в последнее время представала в ее мыслях исключительно как случайное действующее лицо нездоровых фантазий, — в общем, в это время тетушка Брэнуэлл умирала в муках. И теперь ее нет.

Робинсоны катались долго и вернулись с прогулки, когда осенний день начал уже сереть. Но Энн по-прежнему сидит на том же месте в темном классе, а письмо белеет у нее на коленях. Ворвавшись в комнату на всех парах отличного настроения и увидев ее здесь, девочки коротко перешептываются, потом внезапно бросаются к ней.

— Ку-ку! Угадайте кто! — подкрадывается сзади Лидия и руками закрывает Энн глаза. Элизабет хватает и удерживает ее руки. Мэри садится на ноги. — Так-то! Теперь вы наша пленница, мисс Бронте. Вам не сбежать. Вы попались, мы вас крепко держим, и вам нечего делать и некуда идти! Хорошая шутка, правда? Вы смеетесь, не так ли, мисс Бронте? Я чувствую, что вы смеетесь!

Брэнуэлл рычит:

— Не говорите мне о покое и освобождении. Это было ужасно.

Энн вернулась домой в Хоуорт вовремя и успела на похороны тетушки Брэнуэлл, Шарлотта и Эмили, совершив долгое путешествие из Брюсселя, прибыли слишком поздно. Сейчас они собрались у могилы тетушки на церковном кладбище, где похоронена их мать, чтобы почтить память усопшей.

— Наступил конец, Брэнуэлл, — сказала Энн.

— О да, конец наступил, после невообразимой агонии. — Брэнуэлл шагает к скамье, отведенной в церкви специально для их семьи, и обрушивается на сиденье. — Прямо как бедный Уэйтман: всего неделя-другая немыслимых страданий. Заметьте, папа, конечно, умудрился найти этому объяснение: будучи добрыми христианами, тетушка и Уэйтман отдали свою боль Господу. Очень жадное до боли, знаете ли, божество, поглощало ее в огромных количествах, а ему все мало.

— Ах, Брэнуэлл, не надо, — просит Шарлотта.

— Почему? Только не говори, что превратилась в ханжу.

Почему? Возможно, она просто не хочет об этом думать: хочет думать о хорошем. О письме, которое она привезла для папы от мистера Хегера, в котором тот хвалит их блестящие успехи в школе и просит подумать об их возвращении. Виновато ерзая под сверлящим взглядом Брэнуэлла, она пытается объяснить:

— Просто я думаю, что тебе не следует изводить себя подобными мыслями.

— Самоедство — одно из редких и недорогих удовольствий жизни, — ворчит он.

— Не понимаю, на что нам жаловаться, — говорит Эмили. Вернувшись в Хоуорт, она выглядит здоровой, спокойной, почти счастливой. — Боль прекратилась. Это лучшее, на что только можно надеяться.

Брэнуэлл обращает к ней свой бездонный взгляд.

— Чью боль ты имеешь в виду, Эмили? Тетушкину или свою?

— Не думаю, что сейчас подходящее время для споров. — Голос Шарлотты звучит иначе, как-то искусственно — даже в ее собственных ушах. Она чувствует себя какой-то отторгнутой от них, как будто до сих пор частично находится по другую сторону моря. Оторванные друг от друга, запутавшиеся, попавшие в тупик — именно такими она видит их и знает, что им всем нужны перемены. Месье Хегер, да, он бы знал, как примирить эти буйные противоречия: его разум собрал бы их… как в ладони. И образ его ладони, сложенной в пригоршню, внезапно оказывается слишком сильным для Шарлотты, так что церковь и все остальное вдруг исчезают.

Робинсоны с пониманием отнеслись к Энн и отпустили ее на пару недель, чтобы она смогла побыть на похоронах тетушки и уладить свои дела. Но они рады ее возвращению в Торп-Грин в конце ноября. Рады в том смысле, что ее присутствия не хватало как весов и противовеса, как мишени и снарядов.

Миссис Робинсон ласково и заботливо берет Энн за руки на глазах у дочерей, с которыми, очевидно, у нее случилась размолвка.

— Мисс Бронте, мне больно видеть вас в трауре, хотя, позвольте заметить, вы выглядите в нем изящно и мило. Прошу, расскажите, как держится ваша чудесная семья. Ваши сестры, ведь им пришлось прервать обучение на континенте, чтобы почтить память тети? Мне приятно, хотя и неудивительно это слышать. Из одного только знакомства с вами я могу заключить, что они так же послушны долгу, как и умны. Надеюсь, когда вы будете писать им в следующий раз, то передадите мои самые искренние соболезнования и наилучшие пожелания. Постойте-ка, Эмили и Шарлотта, их, кажется, так зовут? Мне приятно представить ваших сестер — я почти чувствую, что знакома с ними.

Очень скоро дочери уже с нежностью липнут к Энн, надувая губки от ревности.

Мистер Робинсон беспокоится об Эдмунде. Сплошные истерики и притворные боли в животе, что не к лицу уже довольно взрослому парню.

— Боюсь, вы нянчились с ним, мисс Бронте, и поэтому он такой недисциплинированный. Что же, теперь с этим покончено. Хорошее сильное мужское влияние направит его на путь истинный.

— Этого, — вздыхая, говорит миссис Робинсон, — действительно не хватает в доме.

Наступает как раз один из тех моментов, когда, будучи простой гувернанткой и служащей по найму, можно тихонько удалиться. Но Робинсоны ее не отпускают. Мисс Бронте, куда же вы? Надеюсь, мы не заставили вас почувствовать себя чужой. Они лишились быть зрителя.

— Эдмунду нужен воспитатель-мужчина, домашний учитель, — говорит мистер Робинсон, подходя к приставному столику с подносом и графином. За время болезни он приобрел компенсирующую энергичную манеру набрасываться на предметы, прилагая непропорциональную часть воли к маленьким физическим задачам. Наполнение стакана бренди теперь неуклюжее, шумное предприятие, заставляющее миссис Робинсон прикрыть глаза в выражении утонченной терпеливости. — Им должен заниматься мужчина, и — прошу прощения, мисс Бронте, — ему уже давно пора бы начать осваивать классику.

— Ах, сударь, я знаю латынь, если вы хотите, чтобы я обучала его этому, — говорит Энн.

Мистер Робинсон кривится, выпивает бренди.

— Латынь. О чем думал ваш отец?

— Сегодня вы превосходите самого себя в несносности, мистер Робинсон, — делает замечание его жена. — Если желаете вымещать на ком-то плохое настроение, то прошу, пусть это буду я, а не мисс Бронте. Видит Бог, я уже привыкла к этому.

Позже настает черед мистера Робинсона искать Энн, чтобы взывать и сознаваться, чтобы подушку его «я» кто-то взбил.

— Мисс Бронте, я вспылил ранее. Ваш здравый смысл, конечно, уже разгадал причину, и, надеюсь, вы простили меня. Меня обременяет множество забот — и эта проблема с Эдмундом досаднейшим образом отягощает ношу. Дело в том, что для мальчика его возраста естественно сопротивляться руководству женщин. А мне заполнить этот пробел не позволяет шаткость здоровья.

— Конечно, сударь. Я понимаю.

И она действительно понимает. Возможно, в этом ее беда. Видеть-то ей это не мешает.

— Даже не знаю, что предпринять. Мы здесь во многом отрезаны от общества, а потому вынуждены вести тихую жизнь. Конечно, для женщины это не имеет такого большого значения. Но мужчине трудно с этим смириться, тем более если это не отвечает его характеру. Вот такая проблема.

— Мой брат. — Энн высказывает тщательно обдуманное, со всех сторон взвешенное предложение. Выбор, к которому из двух супругов с этим предложением обратиться, тоже делался со всей осторожностью и пал в конце концов на миссис Робинсон, которая менее склонна увидеть в нем дерзость и которая, как она сама сетует, утомлена бесконечными переживаниями мистера Робинсона по этому поводу («Представляете, муж даже завел речь о том, чтобы отправить Эдмунда в школу», — чего она не может одобрить, поскольку ее мальчик слишком нервный и чувствительный…) — Он владеет классическими дисциплинами и уже работал домашним учителем. Что до легкости характера, здесь я, конечно, по-сестрински необъективна, но искренне считаю, что они с Эдмундом прекрасно поладят.

— Ваш брат… Что ж, это идея, мисс Бронте. Несомненно, обойдется без суеты, которая обычно возникает с появлением в доме совершенно незнакомого человека… Я посоветуюсь с мистером Робинсоном. Конечно, мы должны быть убеждены, что ваш брат полностью соответствует этой должности. Но я буду очень рада, моя дорогая мисс Бронте, если мы сможем принять такое удобное решение.

Энн кажется, что это решит достаточно много проблем. У Брэнуэлла появится работа и возможность находиться в высшей сфере общества, где ему, безусловно, и место. Это скрасит ее одиночество и поможет выносить Торп-Грин, пока они не откроют свою школу. Это будет хорошо для Эдмунда, а значит, и для всей семьи Робинсонов. А будучи очень плохим человеком, Энн отчаянно хочет сделать что-нибудь хорошее.

Завещание тетушки Брэнуэлл утверждено, и каждая из ее племянниц обнаруживает, что стала богаче на триста фунтов, которые вложены в акции железной дороги. Что ж, охотников за приданым можно не бояться, но для идеи со школой это незаменимая помощь.

Пора рождественских каникул, и все дети дома, когда Патрик, сверяясь с копией завещания — теперь для чтения ему приходится пользоваться увеличительным стеклом, — распределяет личные подарки в память о тетушке. Шарлотте — индийская корзина для рукоделия, Брэнуэллу — черный лакированный несессер, Эмили — веер из слоновой кости, Энн — часы и монокль…

— Остальное я должен разделить по своему усмотрению. Речь идет, насколько я понимаю, о разнообразных украшениях и тому подобном. Оставляю это на ваш выбор.

Брэнуэлл фыркает.

— Это низко. Почему ты не оставишь ничего для себя, папа?

— Нет, нет. Мне ничего не нужно, чтобы хранить память о праведной, принципиальной женщине, которая жила и умерла, как примерная христианка.

Но Патрику действительно ее не хватает. Когда внимания требует какой-нибудь важный вопрос — как сейчас, например, вопрос ключей от всех дверей дома, — ему не хватает неторопливого ритуала дискуссии за чашечкой чая. Раз или два в нем вспыхивает, словно полоса света, идущая от холодного солнца, нечто, в чем он с трудом распознает страх. Если она может уйти из его жизни, другие тоже могут. Перед ним даже мелькает такая возможность, и он тут же захлопывает перед ней двери, боясь, что в конце концов останется один.

Ключи от дома, да, Эмили с радостью берет себе. Теперь Марте, молодой дочке Джона Брауна, не придется выполнять всю работу по дому одной.

Эмили движется среди кухонной утвари и запасами погреба, между вещами, которые нужны в обиходе. В течение последних одиннадцати месяцев в ее крови звучало какое-то металлическое тиканье, но теперь, слава Богу, прекратилось. Сейчас она чувствует сущность этих вещей. Lares et penates. Древние боги, Дионис, Эрос — они могли добираться до твоей сути, входить в тебя, а почему эти не могут? Мука — приятная мягкость, хранящая память о твердых зернах, что пробивались к солнцу. Хворост для растопки, черный, колючий, ощетинившийся и напряженный, — уже огонь. Керамическая миска для смешивания: ее идеально вылепленная форма; она — как зимние рассветы с желтыми шлепками битых яиц и поцелуем печного жара на лице.

Мир, который окружает ее, по душе Эмили. Да, ей не хватает тетушки, но смерть есть смерть, а это жизнь. Когда долгое путешествие из Брюсселя в Хоуорт завершилось и она вышла из двуколки, жизнь ринулась в нее сквозь подошвы туфель; она даже на миг потеряла равновесие и посмотрела на Шарлотту, словно та тоже должна была это почувствовать. В Кроухилле когда-то прорвало болото и получилось что-то вроде землетрясения, а тут наоборот: землеустановление.

Ее чемодан не распакован, и это тоже хорошо. Ее комнатой станет бывший детский кабинет. Узкая кровать, нет камина — не имеет значения. Пес Сторож, кот Тигр: она чувствует их кожей, чувствует их решительную силу, шикарные потягивания, даже когда склоняется над шкатулкой для письма. Путешествие за границу, Брюссель, пансион Хегер — это было чем-то, что она делала, потому что должна была делать. И уже сделала. Теперь можно сосредоточиться на важном, на настоящем. Шкатулка для письма открыта, взгляд устремлен далеко, в Гондал.

Суровая декабрьская погода, но все четверо решились на послеобеденную прогулку по тропинке к вересковым пустошам. Укутанные в капюшоны и перчатки, стряхивающие с себя комнатную чопорность.

— Встреча вод, — говорит Брэнуэлл. — Что скажете? Дойдете? Кажется уместным, знаете ли, перед расхождением путей.

Он полон энергии. Пришло письмо, подтверждающее его назначение на должность гувернера Эдмунда Робинсона в Торп-Грине. Он отправится туда вместе с Энн после каникул, так что все будут устроены.

— Я уж точно дойду, причем быстрее тебя, — заявляет длинноногая Эмили, обгоняя брата.

— Подожди, не бросай нас! — кричит Энн. — Будет туман, нам нельзя разделяться.

— Для тумана слишком ветрено, — замечает Шарлотта. — У тебя синдром гувернантки: чувствуешь себя отчаянно ответственной за все на свете. Я помню это.

На встрече вод ледяные ручейки, сверкающие и холодные, сходятся вместе и смешиваются. Энн думает: «Это синдром гувернантки или просто таково мое истинное “я”?» «Я, — думает Брэнуэлл, — скоро начну все заново, и, возможно, это станет истинным началом. И если я подспудно время от времени испытываю страх, то вполне естественно так себя чувствовать». «Чувствовать себя такой энергичной и живой, — думает Шарлотта, — весьма странно, но, быть может, не стоит этого опасаться, ибо месье и мадам Хегер не скупятся на похвалы и говорят, что нам нужно вернуться». «Вернуться, да, я знала, что ей придется вернуться, — думает Эмили, — я помню, как Шарлотта говорила, что если она кому-то нравится, то не может не ответить взаимностью. Опасность, в этом кроется опасность, Шарлотта. Необходимо ни в ком не испытывать необходимости». «Необходимости рассказывать о том, что было, нет никакой. Там я буду просто мистером Бронте, домашним учителем, — рассуждает Брэнуэлл. — Вот только бы удалось избавиться от этого комка страха, страха перед самим собой… Ну же, если малышка Энн способна на это, то… Или посмотри на Шарлотту, которая готовится ехать в Бельгию в полном одиночестве». «В одиночестве, думаю, заключается беда Брэнуэлла. Он плохо переносит одиночество, а та работа на железной дороге была ужасно изолированной. Но если я буду с ним в Торп-Грине, это наверняка все изменит… Надеюсь, во мне говорят не гордость и не тщеславие. В конце концов, я знаю, что Брэнуэлл не воспринимает меня серьезно». «Одиночество, слава Богу, я буду вольна находиться в одиночестве, гулять, не спать, писать и думать — и никакого проклятого дортуара, никаких людей, тупых и любопытных, которые тычут пальцами тебе в голову». «Одиночество, но я не буду одинокой, там будут месье и мадам Хегер. Вспомни Дьюсбери-Мур: там я была по-настоящему одна. Боюсь, я плохо переношу одиночество, но неужели я всегда буду одинока?»

2

Тайные жизни замужних женщин

— Скажите, мисс Бронте, ваш брат никогда не учился в университете? — спрашивает миссис Робинсон.

— Нет, сударыня, — отвечает Энн. — Его обучал дома наш отец, который в свое время закончил Кембридж.

— Неужели? Удивительно. — Миссис Робинсон заглядывает в трюмо. — В его манерах есть что-то такое…

— Мама, мы же поедем на бал охотников? Я просто погибну от разочарования, если не поедем.

— Моя дорогая Лизи, тебе еще нет семнадцати. Едва ли подходящий возраст, чтобы говорить о смерти от разочарования.

— Вот так и приходится проводить бесценные годы юности, загнивая здесь. Тебе-то что, мама, у тебя уже все было.

Миссис Робинсон обращает к Энн взгляд насмешливого терпения. Энн часто становится объектом таких взглядов. Далека от наперсницы — но, быть может, свидетельница, способная дать показания. Как это случается позже, когда мистер и миссис Робинсон вступают в один из своих супружеских споров.

— В последнее время я замечаю явное улучшение в поведении Эдмунда. Он уже больше склонен слушать и слушаться, — говорит миссис Робинсон. — Вам так не кажется?

— Возможно. Да, немного, — отвечает мистер Робинсон, пожимая плечами.

— Мистер Бронте обучает его широкому спектру дисциплин: он сыплет фактами из разнообразнейших сфер познания. Знаете, мне кажется, в этом и заключалась проблема Эдмунда — ему просто было скучно и нудно.

— Понимаю. Что ж, спасибо за очередной упрек. По всей вероятности, вы думаете, что мне приятен этот навязанный уклад: неспособность вести активный образ жизни, невозможность быть отцом, каким я хотел бы быть моему сыну…

Приступ кашля останавливает его.

— Вы не жалеете меня, мистер Робинсон. Я почти боюсь с вами разговаривать: я пытаюсь ободрить вас, отвлечь беседой, но единственной наградой мне служит ваше вечно дурное настроение.

Безусловно, Энн только выиграла, приведя в дом Брэнуэлла, который, похоже, и в самом деле творит чудеса со своим учеником. Энн, которой никогда не удавалось вложить в кудрявые головы барышень Робинсон больше половины какого-нибудь понятия, старается не завидовать успехам брата.

— Эдмунд декламировал мне сегодня, мистер Бронте, и декламировал очень хорошо. Хвалю вас, — говорит миссис Робинсон. — Нет, я не просила его об этом, что меня больше всего поразило, — он просто хотел, чтобы я послушала, потому что ему это нравится. Но полагаю, сударь, вы и сами неравнодушны к поэзии. Ах! Нет, просто узнаю родственную душу. Было время, когда я грезила, погружаясь в поэзию, часами напролет, забывая даже о еде и питье. Боюсь, однако, что жизнь сурово обходится с подобными склонностями.

— Сурово, сударыня? — Брэнуэлл мрачно улыбается. — Обычно она давит их грязными сапогами.

— Мистер Бронте, надеюсь, вы простите меня за упоминание об этом, но вы выглядите несколько удрученным. Очень надеюсь, что мистер Робинсон не был опять с вами строг.

— Нет, сударыня. А если бы и так, поверьте, мне хватило бы благоразумия не падать духом по этому поводу и сделать должную поправку на его недуг.

— Поправку, конечно, необходимо делать, хотя, признаться, это не всегда легко. И все-таки я воспользуюсь преимуществом женщины и буду настойчива. Скажите, с вами все хорошо? Ваши апартаменты в поселке, там уютно?

— Вполне уютно, благодарю вас, и очень тихо. Ну, разве только тишины чуть больше, чем хотелось бы. Если я иногда и страдаю от упадка духа, то лишь в том случае, когда остаюсь по вечерам один. Но это скоро проходит, стоит только подумать о возвращении сюда следующим утром.

— Знаете, мистер Бронте, я не вижу ни единой причины, по которой вы не могли бы приходить к нам по вечерам, en famille[82]. Господь свидетель, время для нас тоже часто тянется очень медленно, а мистер Робинсон вынужден отходить ко сну так рано… Вы, кажется, играете на фортепьяно? Да, я спрашивала вашу сестру, а может, она случайно упоминала об этом, не знаю…

Энн, конечно, тоже играет, но ей недостает манеры Брэнуэлла и… довольно. Отбрось зависть. Думай о хорошем. Ты чего-то достигла — ты нашла для Брэнуэлла место, где он как рыба в воде и где ценят его таланты. Не обращай внимания на голос, кричащий: «A как же я?» Учись пропускать его мимо ушей, как безжалостное тиканье часов.

— Гений. Прекрасно, мадемуазель Бронте, я вижу, это занимает вас больше всего. Давайте еще немного поговорим об этом. Учтите, мы будет спорить.

Шарлотта не возражает. Этот обмен, эти волшебные короткие часы общения с ним для нее как воздух; все остальное время она словно плавает под водой и только ждет, чтобы вынырнуть на поверхность и глотнуть этого воздуха.

— Я хочу сказать, что сила гения заключается в том факте, что она не ограничена. Ее не нужно планировать, взвешивать, пересматривать или подправлять. Она просто льется наружу — она ревет, как пожар, или несется вперед, как потоп…

— Ах, полно, вы должны пересмотреть свое мнение, мадемуазель Бронте. Вам не кажется, что оно слегка протухло? Ревущие пожары и несущиеся вперед потопы. Каждое церковное кладбище мрачно, и каждый воин отважен. Эта неопределенность и неточность как раз и стоит на пути ваших усилий писать энергично и свежо. И я говорю не только о наших с вами упражнениях. У вас есть амбиции, которые идут дальше, не так ли?

— Едва ли я смела лелеять их с тех пор, как мне сказали, что я… — Шарлотта смотрит вперед, потом отворачивается, чтобы собраться с духом, и отвечает, словно прыгает в пропасть: — Да, месье, есть… и я буду рада, если вы поможете мне попытаться их реализовать.

Ну вот, она удачно приземлилась. За спиной, на далеком берегу, мистер Саути пожимает плечами и улетучивается. Но папа все еще стоит там и качает головой. Она посмотрела в глаза месье Хегеру. Странно, как, находясь далеко, забываешь, какие они, забываешь об их богатой темноте и думаешь, что только голубые глаза могут смотреть так пронзительно. Мнение света.

— Я и не думал иначе. Но, опять же, мы должны бороться. Возьмем, к примеру, ваш потоп. — Он резко подскакивает и идет к двери кабинета. — Предположим, река вышла из берегов и вода вот-вот окажется здесь. Впустить ее? — Он распахивает двери. Видно, как аккуратная спинка мадам Хегер скользит по коридору. — Пшш, вот она. Пропитывает ваши юбки и мои брюки и, возможно, лишает равновесия вон тот табурет. А потом просто расплескивается по комнате и превращается в глубокую лужу. Но при этом остается тем же объемом воды — нет, меньшим, гораздо меньшим. Выпущенный под давлением через узкую трубку, я мог бы сбить вас с ног. Так же и с гением. Он должен быть сконцентрированным, а не рассеянным. Чего вы боитесь? Что потеряете свою силу?

— Быть может, да. То есть… если я обладаю какой-то силой…

— Ах, прошу, не надо играть в скромность. У вас есть сила, мадемуазель Бронте, и вы должны это знать. А теперь послушайте. Вы хотите писать, не правда ли? И не просто маленькие женские безделицы для убийства времени, вы хотите писать хорошо, да?

— Да, да.

— Тогда вам следует быть готовой раздеться донага. Никаких пряток. Не вздумайте укрываться за бахвальством или высокопарными понятиями о гении, вдохновении, за утверждениями, что нужно просто позволить этому литься наружу, и тому подобной ерундой. Вы должны прилагать усилия, еще и еще, и только тогда сможете предстать перед читателем и сказать: «Я сделала все возможное, чтобы создать это, и это лучшее во мне». — Внезапно у него поднимается кожа на голове. — Помню, у нас была схожая беседа с вашей сестрой, мадемуазель Эмили. Нет, не беседа, я говорил, а она решительно сопротивлялась. Интересно, восприняла она что-нибудь из этого? Я питаю надежды. — Палец абсурдной ревности толкает Шарлотту под ребра. — Так, значит, не удалось уговорить ее вернуться? Ну что ж, я знаю силу этой воли. Не хотел бы я сражаться с ней по-настоящему. Думаю, к другим она была бы такой же беспощадной, как и к себе. Но боюсь, мадемуазель Бронте, что вам будет одиноко без сестры. Конечно, ваш французский сейчас настолько свободен, что вы можете беспрепятственно общаться с остальными учителями. Кроме того, мадам Хегер присоединяется ко мне в надежде, что по окончании дневных трудов вы могли бы навещать нас в наших апартаментах и чувствовать себя en famille, так что…

— Спасибо, месье Хегер… но не может ли это оказаться очередным мнением света? — Шарлотта улыбается, хотя улыбка воспринимается как-то отдельно от нее. — Если женщина одна, ей обязательно должно быть одиноко?

— Я не говорю, что все мнения света ошибочны. Я говорю лишь, что их надо проверять. — Его взгляд мрачен, но ласков; потом он вдруг потягивается и улыбается. — Это мне кое о чем напомнило. О моем дорогом покойном отце. Хотя наше имя указывает на немецкое происхождение, отец всегда питал сильнейшую неприязнь к тевтонцам. Всего один раз в жизни он был в немецком городе, когда дела привели его в Гамбург, — и там лошадь наступила ему на ногу. Этот случай почему-то укрепил его во всех предубеждениях. И после него (настолько прочной оказалась связь понятий) стоило только отцу увидеть, что кто-то хромает, он говорил: «Немец, думаю, — вот бедолага!» — Месье Хегер посмеивается, смотрит на часы. — Что ж, я должен идти знакомить с математикой маленьких мальчиков, которые, боюсь, откажутся с ней знаться. Спасибо вам, мадемуазель Бронте, за… — он постукивает себя по виску, — за подкрепление.

Шарлотта смотрит на место, где он стоял, размышляя о последнем слове. Подкрепление: как чашечка кофе или ячменного отвара. Как питье, и воздух, и солнце, и сама жизнь…

Шарлотта пробует. Она с самого начала сомневалась, но предложение сделано из добрых побуждений, и на него следует откликнуться хотя бы раз или два: просто чтобы посмотреть. Итак, в час, когда они с Эмили обычно удалялись в свой занавешенный альков, в час, когда мадемуазели Бланш, Софи и Мари собираются у камина в классной комнате, чтобы нежно ненавидеть друг друга, Шарлотта присоединяется к месье и мадам Хегер en famille.

Их гостиная очень уютна и не лишена очарования — книги, сваленные в кучу на скамеечке для молитвы, как знак разума, который превозмогает суеверие, — и никто не скажет, что здесь есть хоть мельчайшая крупица чего-то сухого или формального. Две старшие девочки, румяные после ванны, приходят поболтать, сонно прислониться к папиным или маминым коленям, или даже к коленям Шарлотты, и похвалиться своими маленькими измятыми рисунками. Лампа тускло светит, голоса мягко набухают и затихают, мадам Хегер делится тем, что откровенно является старой шуткой над няней про чулки, и месье Хегер перебирается в другое кресло со словами: «Клара, этот эндивий[83] кажется мне несвежим, откуда он взялся?» Мадам Хегер подходит, щиплет его за нос, бегло ласкает его лицо и говорит: «Константин, — в рабочее время они, конечно, никогда не называют друг друга по имени, — ты ведь говорил на прошлой неделе, а потом забыл, хотя рассказывал красиво: когда куришь слишком много сигар, теряешь ощущение вкуса». И месье Хегер начинает хмуро оглядываться по сторонам и в шутку надувать губы, как будто ищет, кто бы его поддержал, а Шарлотта сидит на одной затекшей половине ягодиц, смотрит на книгу, которую принесла с собой, и не хочет поднимать головы.

Нет. Не получается; и если ей хочется улететь от этого на край земли, значит, это просто показывает… в общем, почти как говорила Эмили: «Я здесь не для того, чтобы вести светские беседы. Я здесь по другим причинам. Личное не имеет к этому никакого отношения».

Лучше уж дортуар. Звон колоколов, слышный издалека, тонко отмечающийся в сознании, как будто пульс бьется не на запястье, а в ухе; длинный ряд занавешенных белым кроватей. Одинокая — да, возможно. Одинокая классная комната, одинокое преподавание, одинокий ужин в длинной, освещенной лампой столовой, журчащей от французской болтовни. Но на уроках месье Хегера — он учит ее французскому, а теперь и она начинает учить его английскому — она не одинока. Простое уравнение. Нет нужды думать об этом.

Но мадам Хегер много думает об этом.

Мадам Хегер рассматривает несколько фактов: да, она удовлетворенная, уверенная в себе, влюбленная, причем взаимно, женщина, а также образцовая мать и успешная в самостоятельно избранной работе личность. Сладко до тошноты, быть может? Но, безусловно, она будет права, если скажет: «Я работала для этого. Я ценю это. Я не позволю поставить это под угрозу».

Она знает, что такое свержение. Эта безмятежная, благопристойная женщина, разглаживающая скатерть, терпеливо ведущая первый класс по алфавиту, бросающая нейтральный взгляд на свое отражение в зеркале перед тем, как отправиться на мессу, никогда не расстается с мыслью о катастрофе.

«Мир такой, какой он есть», — говаривала тетя Анна-Мари. И это был не словесный кульбит, а очень ясное предупреждение. Нужно быть бдительным, нужно хранить и оберегать, нельзя полагаться на мечты и надежды. Это падший мир, в котором, если повезет и если самоотверженно трудиться, можно что-то спасти. Спасение и избавление. А по всему краю этого мира — красная наползающая пропасть. Ближе, чем ты думаешь.

Отец мадам Хегер был émigré[84], бежавшим от Французской революции. Он выехал рано, в восемьдесят девятом, когда посредственные люди рассуждали, какие блага принесет им революция. Но не месье Паро. Он видел надвигающийся красный край. Он поселился в Брюсселе, занимался садоводством и ботаникой, рассудительно выбрал жену и наблюдал, как по другую сторону границы его представления о человеческой природе получали жуткую наглядную демонстрацию. При определенных обстоятельствах это должно произойти. Стоит только пойти на уступку, скажем: «Хорошо, на этот раз позволим, в силу особых причин, но потом будем рациональны, обуздаем», — и пошло-поехало, закружило в смертоносном карнавале.

Его сестра, тетя Анна-Мари, была монахиней в женском монастыре в Шарлевиле, одном из очагов сопротивления маршу революции. Ей удалось сбежать: она пересекла границу в одежде крестьянки и пришла на порог к брату в деревянных башмаках, полных крови. Она была спасена. Анна-Мари была должным образом благодарна, но — как она позже рассказала своей любимой племяннице Кларе Зое Паро, будущей мадам Хегер, — ей было не до ликования. Другие монахини отправлялись на гильотину, некоторых сначала обесчещивали: заставляли умирать дважды.

— Перед гильотиной жертвам всегда коротко остригали волосы, — рассказывала тетя Анна-Мари. — И часто можно было слышать, что это типичный пример холодной практичности: чтобы на пути лезвия не было лишних препятствий. Это нонсенс. Лезвие гильотины прорезает насквозь кость. Его не остановила бы такая вещь, как волосы. Они гнались не за эффективностью — за унижением, и это было дополнительным штрихом изощренной жестокости. Почему нет? — Она простерла свои великолепные гладкие голые руки. — Стоит только выдать лицензию энтузиазму, и он развернется во всю разрушительную мощь. Отозвать разрешение уже не получится.

Волосы самой тети Анны-Мари, после того как уничтожение ордена сделало из нее мирянку, все еще оставались по-монашески неприглядными в своей простоте. Папа всегда вызывающе стягивал и пудрил волосы, еще долго после того, как это вышло из моды. Вместе они кое-что скопили.

Тетя Анна-Мари открыла школу в папином доме. Она твердо, но не страстно — в страсти крылась опасность — верила в образование молодежи. Учи, наставляй, береги, сохраняй. Она учила Клару Зою. С самых ранних лет Клара Зоя была приучена к бормотанию повторяемых уроков, к скромности учениц, гуськом входящих в класс, к опрятному ряду тетрадок, приглашавших показать, на что ты способна. Две сестры Клары Зои стали монахинями, но в ее собственном призвании никогда не существовало ни малейшего сомнения.

Когда Кларе Зое было одиннадцать лет, сорок семь тысяч человек умерли насильственной смертью возле деревушки в десяти милях от Брюсселя: Ватерлоо. Еще тысячи были ранены и доставлены в городской военный госпиталь в «Отель-де-Виль»: больше, чем можно было принять. Тетя Анна-Мари распахнула двери своих классных комнат, чтобы приютить их. Клара Зоя была на подхвате. Санитар попытался снять почерневшие бинты с головы солдата: поднялась крышка черепа. И Клара Зоя, увидев рану, подумала о цветной капусте, которую полными корзинами привозят в город рано утром: порой повозка натыкается на бордюрный камень, и тогда какой-нибудь кочан падает на дорогу с особенным звуком. Тетя Анна-Мари права. Мир такой, какой он есть. Прорвется что-то одно — и уже ничего не остановишь. Учись, учи, понимай. Береги, сохраняй.

Когда ей было двадцать шесть лет и она как раз занималась организацией собственной школы на скромное папино наследство, случился еще один прорыв стрельбы и крови: революционная борьба за независимость Бельгии. К счастью, она была меньшего масштаба: четыреста сорок пять мертвых тел. Чего Клара Зоя в то время не знала, так это того, что ее будущий муж, молодой учитель, был одним из тех, кто вышел на баррикады и чудом избежал смерти. Да и трудно было тогда представить его будущим мужем, ведь он уже был женат. Однако несколько лет спустя в Брюсселе опять появились трупы — восемьсот шестьдесят четыре, на этот раз гибель принесла эпидемия чумы, — и среди них молодая жена и ребенок Константина Хегера. Когда Клара Зоя впервые с ним встретилась, он выглядел настолько подавленным, что казалось очевидным: этот человек уже никогда не улыбнется.

Однако улыбнулся, и она, привыкшая смотреть на вещи реалистично, увидела в этом сочетание целительного действия времени и счастья во втором браке. Но она знает, что тени никуда не делись. И кому лучше знать об этом, как не мадам Кларе Зое Хегер, у которой каждый месяц бывает то, что она мысленно называет неприятными ночами — ночами, когда она просыпается в поту от кошмарных снов о хаосе и гибели, когда ей приходится вставать, зажигать лампу и проверять, все ли в порядке, когда она жадно вслушивается в дыхание детей, а пальцы напряженно ощупывают замки. Хорошо, что Константин спит крепко.

Его собственные тяжелые времена может вернуть к жизни самая незначительная мелочь — грустный анекдот, потревоженное воспоминание о том, как он внезапно оказывается на дне колодца, так что его стоны едва различимы наверху. Тогда даже вера не спасает его. Тогда есть только мадам Хегер.

— Ах, милая, я не должен этого говорить, но жизнь черна — черна! — шепчет он; и она прижимает к груди его взъерошенную голову, позволяет поплакаться. Ибо мадам Хегер уже давно распознала существенную разницу между мужчинами и женщинами. Когда женщины оставляют детство позади, это навсегда. Она наблюдала, как это происходит в ее классах: дело необязательно в половой зрелости, хотя иногда причиной является именно она. Это как пересечение, как переход с моря на сушу. Но мужчинам хотя бы изредка необходимо возвращаться в детство. Нужно позволять им это. Иначе они станут какими-то закрытыми, сбитыми с толку. В конце концов, это не так уж трудно, и они за это очень благодарны. То же самое, во многом, и с сексом: почти жалко смотреть, насколько отчаянно они нуждаются в такой заурядной вещи. Можно подумать, что даришь им целое состояние.

Итак, помимо множества прочего, их объединяет она — тьма внутри. Однако Константин этого не знает, потому что Клара свою тьму предпочитает прятать. Она предпочитает быть настороже, спокойно наблюдать с высоты. Она любит его — не безумно, не всепоглощающе, ибо это было бы опасно: она любит, как голландский художник рисует[85]. А это, в том числе, означает, что она высматривает опасности на пути избранника. Знает его лучше, чем он знает самого себя.

С самого начала он всегда производил глубокое впечатление на тех девушек из пансиона, которых брался учить. Не мудрено: его стиль обучения — мощный, эмоциональный. Она даже не пыталась возражать против подобных симпатий. Они молодые девушки, а молодым девушкам свойственно идеализировать. Это никогда не заходило дальше, да этого и не приходилось ожидать: он гораздо старше и его никак нельзя назвать красивым в обычном понимании слова. Тем не менее она была настороже.

Потому что никогда не знаешь, что может прорваться. Есть в нем такая черта — вовсе не плохая, — скорее связанная с беспомощной щедростью. Она знает историю его отца, который был самым богатым ювелиром в Брюсселе, пока не одолжил огромную сумму денег другу, попавшему в отчаянное положение, а назад так и не получил ее. Есть в Константине эта широта чувств: вероятность, что он может катастрофически щедро сделать что-то себе в ущерб. Она всегда помнит тетю Анну-Мари. Стоит только выдать лицензию — и отозвать ее уже не получится.

Итак, трудный вопрос, касающийся мадемуазель Бронте. Мадам Хегер питает к ней симпатию, восхищается ее мужеством и интеллектом, желает ей добра. Но: мадам Хегер знает, как распознать искру революции.

Береги, сохраняй. Она истинная реалистка в том, что способна трезво оценить саму себя. Вскоре после того, как мадемуазель Бронте возвращается в пансион одна, без сестры, мадам Хегер обнаруживает, что беременна в пятый раз. Да, Константин обожает детей и доволен. Однако вынашивание детей сказывается на фигуре и настроении, а мадам Хегер пятью годами старше мужа. Мадемуазель Бронте нет еще и двадцати семи, и, хотя красавицей ее не назовешь, она респектабельна и стройна. Так должен рассматривать ситуацию реалист: сложить все эти факты, один к одному. Если бы это было все, не возникло бы нужды для более пристального надзора — столь незначителен риск.

Но есть еще кое-что. Когда сестры Бронте только приехали, мадам Хегер дала им характеристику: они, мол, выглядят так, будто готовы пойти на плаху. «Ради чего?» — спросил тогда Константин. Что ж, теперь она знает ответ.

В случае с мадемуазель Шарлоттой — ради тебя.

Однако она никогда не скажет ему этого, и, что более важно, он никогда не должен догадаться сам. Дело не в том, что она ему не доверяет. Но он мужчина и сын своего отца, и существует вероятность, что он может широчайшим щедрым жестом отдать не состояние, но самого себя.

«Я работала для этого. Я ценю это. Я не позволю поставить это под угрозу. Не только брак и семью, но и школу. Репутации пансиона Хегер никогда еще не касалась даже тень скандала, и если это случится, школа потерпит крах…»

Она не сомневается, что Константин не знает, что делает, когда делится с мадемуазель Бронте откровениями, хвалит ее достижения, дарит книги. Он просто ведет себя так, как для него естественно. Но теперь, когда мадам Хегер начала замечать трепетное молчание и внезапные паводки слов у мадемуазель Бронте, пустой, безжизненный взгляд, который она обращает на всех остальных в пансионе, и то, как этот взгляд вспыхивает, когда появляется Константин, необходимо спросить себя: знает ли мадемуазель Бронте, что делает?

Что ж, хотелось бы верить в лучшее. Мадам Хегер, твердая сторонница женского образования, является верным другом своего пола. Тем не менее жизнь привела ее к выводу, что мужчины часто пробираются на ощупь в тумане стремлений или двигаются подобно лунатикам, тогда как женщины знают, очень хорошо знают, что делают.

— Интересно, что именно в карнавале так решительно вам не понравилось? — смеется месье Хегер, когда они сворачивают на Руи-де-Изабель. — В вас просто говорит протестантка[86]? Не берите в голову. Простите, что прогулка оказалась неприятной.

— Что вы, что вы. Разве создалось такое впечатление? Я очень благодарна, месье, что вы показали мне карнавал. Это весьма поучительно, — говорит Шарлотта.

Он снова смеется.

— Эффект, диаметрально противоположный ожидаемому. Карнавал — это когда срываются с цепи и отпускают поводья. Когда все переворачивается с ног на голову. Традиция l’abbé de liesse — несомненно, даже в Англии…

— Владыка буянов[87], да. Я понимаю. На самом деле мне нравится Владыка буянов; думаю, из всех владык я последовала бы за ним. Полагаю, меня отвращает… Но, боюсь, я оскорблю вашу веру, месье.

— Моя вера тысячу раз непоколебима, — заявляет месье Хегер, хотя его подбородок подскакивает вверх, а зубы сильнее сжимают сигару.

— В общем, это что-то вроде лицемерия…

— Ха! — Растянувшиеся в улыбке губы, нахмуренные брови, причмокивание.

— Я не знаю, как иначе это выразить. Грядет Великий пост, когда вам всем придется терпеть лишения, а вы устраиваете пиршество, во время которого предаетесь всяческим утехам. Но ведь весь этот маскарад и обжорство не что иное, как признание, что Великий пост не имеет смысла. Если собираетесь смирять плоть и считаете, что это хорошо, делайте это последовательно. А не потому, что так написано в каком-то бессмысленном календаре.

— Значит, мадемуазель Бронте, вы полагаете, что за пределами вашей личной совести нет никаких нравственных или духовных авторитетов?

— Да. И это, на мой взгляд, является определением протестанта. Простите, месье Хегер, мы опять вернулись к старым баррикадам.

— Нет, нет, нет, я просто-таки очарован. Во мне все решительно восстает против ваших слов. Но когда их говорите вы, я должен уделить им внимание. Должен бросить оружие, отстегнуть нагрудник доспехов и пойти им навстречу с раскрытой грудью.

— Фи, месье, если бы вы использовали эти фигуры в сочинении, мне пришлось бы, на ваш собственный манер, свирепо нацарапать на полях: «Притянутый за уши образ, избавьтесь от него».

— Я действительно настолько суров? — Он качает головой и грустно улыбается. — Не отвечайте. Но карнавал, знаете ли, эти маски… разве это не чудесный выход эмоциям, хотя бы время от времени? Быть в маске, быть другим, быть — на украденный, но дозволенный миг — не самим собой?

Шарлотта устремляет взгляд вдоль резко очерченного желоба улицы, ведущей к пансиону Хегер.

— С какой стати вам может захотеться побыть не самим собой, месье Хегер?

— Вы ошибочно принимаете общее утверждение за частное.

Он шагает вперед, оставляя за собой дым сигары.

— Нет, постойте, думаю, это звучит чудесно, но ведь потом все равно придется возвращаться к своему настоящему «я».

А на самом деле она думает: «Как чудовищна нижняя часть лица, закрытого маской. Сверху все стилизовано и гладко вылеплено, а внизу видны подбородки, трясущиеся на шарнирных челюстях. И эта влажная сморщенная жадность красных ртов».

— Разве? — Он обращает к Шарлотте взгляд почти чистой любознательности, как будто никогда не знал ничего подобного. — Но что это? Разве у нас не много этих «я»?

— И у вас в том числе, месье Хегер?

Он слегка краснеет.

— О, мы еще сделаем из вас католичку. Вы уже ищете исповеди.

Шарлотта вырывает взгляд из тисков его глаз, чувствуя на собственном лице жар прилипшей маски.

— Луиза в последнее время такая беспокойная. Думаешь, ей нездоровится?

— Она немного переутомляется, стараясь ни в чем не отставать от Мари. Кроме того, — мадам Хегер наблюдает, как муж дергает себя за галстук, — она говорила, что почти не видит папу.

— Обезьянка. Она видит меня после обеда. По другим случаям. — Он отчаивается в борьбе с галстуком, идет к камину и раздраженно ворошит угли. — Быть может, нужно уделять немного больше времени. Как думаешь?

— Что ж, я действительно считаю, что ты слишком изводишь себя работой.

Он окидывает жену быстрым подозрительным взглядом.

— Я всегда был таким, Клара. Ничего не изменилось.

— Знаю. Думаю, даже малыши понимают. Но, видишь ли, мы все хотим получать долю твоего внимания. — Она подходит к мужу и развязывает галстук. — Я тоже. Я не хочу наблюдать, как ты себя изнуряешь. Выжимаешь до последней капли. Оставляй и мне чуть-чуть — чуть-чуть сока в лимоне.

Он смеется, выражение его лица смягчается.

— Могла бы выбрать фрукт и послаще.

— О, нет. — Она целует его. Его ладони скользят вверх. Мадам Хегер посасывает и покусывает его нижнюю губу, как умеет только она. — О, нет, не могла.

Время месье Хегера, который так много работает, очень ограничено, поэтому придется прекратить уроки английского. Он уверен, что мадемуазель Бронте поймет.

— Да. — Шарлотта, находясь в классной комнате, смотрит на своих учениц ничего не видящим взглядом. Возня и щебетание, туманность, похожая на стайку птиц. — Да, да, Габриель, что такое?

Вздох и недовольная гримаса. Мадемуазель Бронте в последнее время такая раздражительная.

— Это предложение. Я не понимаю.

— Конечно, понимаете.

Нет, она не понимает. Увы, не понимает.

— Ничего, Константин. Обыкновенная глупость. Мадемуазель Бланш опять ведет себя нелепо, и я сказала ей об этом.

— Уверен, ты ничего такого не делала, ты слишком мягкосердечна. На что она жаловалась?

— Ах… это по поводу мадемуазель Бронте. Она говорит, будто мы покровительствуем ей, относимся к ней иначе, чем к остальным учителям, и тому подобную чушь. Нет, я действительно сказала ей, что это глупости, потому что мне неприятно слышать, когда мадемуазель Бронте так обижают. Разве это правда, что мы как-то особенно ее выделяем? И даже если бы это было так, надеюсь, мы бы честно в этом признались.

— Совершенно верно. Конечно, нельзя позволять, чтобы мадемуазель Бронте считала, будто к ней относятся иначе, потому что это, безусловно, было бы несправедливо.

— Возможно. Да, пожалуй, так. Но с другой стороны, она, в конце концов, далеко от дома, поэтому, вероятно, мы и в самом деле ее немного балуем. Не знаю. — Мадам Хегер садится, поглаживает маленькую округлость своего живота. — Должна признаться, что меня выматывает, когда мадемуазель Бланш плачет.

— Месье… — Шарлотта подходит к нему на Allée Défendue. Он хмурится, поворачивается, неохотно обрывая мысль. — Месье, полагаю, я должна благодарить вас за подаренную книгу.

— Хм? Ах, это. Почему, где вы ее нашли?

— В своем столе. Вместе с предательским запахом сигар. Вы никогда не сможете совершить убийство и успешно скрыть следы преступления, месье.

Он смеется.

— Ах, моя дорогая мадемуазель Бронте, как я уже говорил, у вас чересчур богатое воображение.

Она рада видеть, что месье Хегер смеется — в последнее время он такой отстраненный, — но крепко держится за холодную мысль: «Вы никогда не говорили мне этого раньше».

— А что это за разговоры про вас с мадемуазель Бланш? Это правда, что вы не разговариваете с несчастной?

— Мы… живем отдельными друг от друга жизнями, месье.

— А потому никогда не начнете понимать друг друга лучше. Ну же, я прошу вас сделать усилие. Вы ведь довольно хорошо ладите с остальными учителями, не так ли?

Шарлотта смотрит на него.

— Наверное. Меня это не слишком беспокоит, месье.

— Полно, вспомните Теренция[88]: ничто человеческое мне не чуждо.

— Но мы говорим о мадемуазель Бланш.

Нетерпение, а может, еще больше нетерпения, сквозит в его мимолетной улыбке.

— Знаете, вам следовало бы теснее с ними общаться. Мне не нравится видеть вас такой уединенной.

— Если таково ваше желание, месье.

— Да, таково мое желание. — Нахмуренный лоб почти сводит на нет улыбку. — Но не более. Это не приказ, ради всего святого. Мы больше не состоим в отношениях учителя и ученика.

«Нет. А в каких мы отношениях? — думает Шарлотта. — Я не понимаю».

— Вы допоздна засиживаетесь за уроками, мадемуазель Бронте, — говорит мадам Хегер, входя в столовую неслышно, как кошка. Шарлотта надвигает пресс-папье на лист бумаги, хотя мадам Хегер очень слаба в английском.

— Не за уроками, мадам. Над письмом.

— Вашему чудесному отцу? В таком случае передавайте ему наилучшие пожелания, мои и месье Хегера. Нам тревожно слышать о проблеме со зрением, которая у него возникла.

— Нет, я пишу брату.

— Ах, тому, который работает гувернером. Надеюсь, он преуспевает на этой должности, мадемуазель Бронте?

Шарлотта никогда раньше не замечала, что у мадам Хегер есть привычка стоять к человеку немного ближе, чем надо: тихое дыхание и мягкая припухлость груди; такое впечатление, что она вот-вот тебя обнимет.

— Из того, что сообщает мне моя сестра Энн, его высоко ценят наниматели и он очень счастлив. Лично от него я этого не слышала — он не балует меня частыми письмами.

— Меня не удивляет успех вашего брата, если позволите сказать. Я собственными глазами видела достижения двух его сестер и не могу сомневаться, что он разделяет семейный интеллект. Когда вы откроете свою школу в Англии — что, конечно же, должно произойти совсем скоро, — он, возможно, присоединится к вам в этом начинании. Принято ли в английских школах для девочек, чтобы некоторые уроки давал преподаватель-мужчина?

— Подобные случаи известны, но не распространены.

— Мне всегда казалось, что это улучшает атмосферу в школе. Делает ее более реалистичной. В конце концов, учениц готовят к жизни в мире, а мир состоит как из женщин, так и из мужчин. Конечно, вероятна опасность, когда ученицы постарше, но они редко, по моему мнению, бывают такими уж серьезными. Гораздо чаще проблема заключается в том, что кто-то неверно понимает, фантазирует и выдумывает у себя в голове вещи, которых просто не существует. Что ж! Я должна позволить вам закончить письмо. Не сидите слишком долго, дорогая мадемуазель Бронте, помните о здоровье.

Итак, она по-прежнему уверена в том, что написала Брэнуэллу: «Мадам Хегер меня не любит. И я не понимаю…»

— Оказывается, ваш брат учился живописи, мисс Бронте. Эдмунд показывал мне набросок, который он для него сделал. Очень ярко. — Миссис Робинсон берет Энн за руку, прогуливаясь с ней по дубовой аллее. Льстит, но не радует: все время почему-то возникает ощущение, что тебя арестовывают. — Я в свое время тоже этим увлекалась. Интересно, вы когда-нибудь были его моделью?

— Пару раз, сударыня.

— Мне кажется, ваши черты было бы тяжело уловить — в них есть что-то очень приглушенное. Честно говоря, моя дорогая мисс Бронте, иногда я едва замечаю, в комнате вы или нет. Но, тем не менее, это вы, что, конечно же, лучше, чем какая-нибудь нахальная девица. Право же, я считаю, что нам очень повезло заполучить такого талантливого человека, как ваш брат. И так неожиданно! Безусловно, вы и сами обнаруживаете характер книголюба, но все-таки… Конечно, Йоркшир — захолустный край, где способному человеку тяжело добиться признания. Типичный случай, когда талант зарывают в землю, мисс Бронте. Господь свидетель, я знаю, что это значит — быть заживо погребенной.

В прохладных комнатах пансиона Хегер возвышающийся горой обвал чемоданов и сумок; снаружи давит и опаляет окна летняя жара. Хегеры уезжают на каникулы к побережью, другие учителя и ученицы — домой. Только Шарлотта и экономка остаются.

Море, море. Как жаль, что она не может поехать к морю! Она знает, что ей следует ехать к морю и уплыть на пакетботе домой, вместо того чтобы сидеть здесь, как… как кто? Собака на сене? Кукушка в чужом гнезде? Нет, подходящих образов нет. Нет способа передать, что она чувствует. Разве только сказать, что она не представляет себе другой жизни. И она не может этого понять.

В прихожей месье Хегер набрасывает свое белое дорожное пальто, а дочери весело кружатся рядом. Как это часто бывает, он будто бы видит Шарлотту, хотя взгляд его направлен не на нее.

— Мадемуазель Бронте, надеюсь, вы нашли книгу, — говорит он, подходя к ступеньке, на которой задержалась Шарлотта. — Я подумал, что она поможет занять ваше время.

— Спасибо, месье. Это очень мило с вашей стороны.

— Что ж, мне не слишком-то нравится, что вы остаетесь здесь одна. Я собирался сказать, что, по-моему, женщины переносят уединение не так хорошо, как мужчины. Но я помню, как вы убеждали меня, что у мужчин и женщин гораздо больше общего, чем мы привыкли считать, поэтому попридержу язык за зубами.

Она качает головой. Наверное, с ней прощаются: она не вполне это осознает. Она думает о мужчинах и женщинах, о том, что у них общего и что их разделяет, станут ли они, как он спрашивал, счастливее, если признают это. И ей приходит в голову, что для некоторых людей — по обе стороны — это вовсе не важно, поскольку им суждено быть счастливыми.

— Мисс Бронте, помилуйте, в последнее время у вас нездоровый вид.

— Ах… Простите, миссис Робинсон.

— Моя дорогая, я вовсе не попрекаю вас этим. Ну же, расскажите, вы плохо себя чувствуете? Я не оставлю вас в покое, пока не удовлетворюсь. Доктора Кросби, несомненно, можно будет уговорить на некоторое время отойти от мистера Робинсона…

— Нет, нет, просто мне чуть-чуть нехорошо — именно сейчас.

Энн чувствует, как горят ее щеки. Но миссис Робинсон, гибко усаживаясь и позвякивая браслетами, ничуть не смущается.

— Ах, это. Полно вам, мисс Бронте, мы ведь с вами женщины, не нужно стесняться упоминать об этом. Как верно их прозвали проклятием. Они просто-таки выбивают меня из колеи на полмесяца. Знаете, я считаю лучшим укрепляющим средством морской воздух — а мы ведь скоро переезжаем в Скарборо.

— О, да, я действительно с нетерпением жду этого, сударыня.

— Побег из угрюмого Торп-Грина, а? Нет, нет, я всего лишь вас поддразниваю. Восхитительное место, не правда ли? Эти чудесные утесы и великолепное море… Знаете, а ведь я когда-то могла выйти замуж за капитана морского флота. О помолвке даже речь еще не заходила, но степень симпатии позволяла, по крайней мере, предполагать такую возможность…

Если только миссис Робинсон пустилась в описание давних побед, ее смело можно слушать вполуха и думать о своем. Но Энн, которая любит контролировать ход своих мыслей, обнаруживает, что сегодня они разбегаются во все стороны, как всполошившиеся цыплята. И хотя сейчас подошло время ее цикла, дело не только в этом, а в ощущении, которое она испытывает; или, скорее, это ужасное его усиление, гнетущее и мучительное, а все вместе — непостижимо — сливается в чувство, будто находишься на нестерпимой грани.

Шарлотта много гуляет, чтобы заполнить дни и постараться утомить себя перед ужасающей порой ложиться спать, перед тем, как она станет умолять и ползать на коленях у алтаря жестокого сна, божества, которое отказывается приходить. Брюссель в августе пылает. Ничто не может быть дальше от холодного непреклонного севера, чем эти сгорающие на солнце бульвары с мошкарой, кишащей в чернильной тени деревьев, пузатые бочки водовозов, со скрипом проезжающие мимо, соломенные шляпы и черные кружевные накидки. Тем не менее Шарлотта все думает о Шотландии, об этом великолепном обреченном рыцаре Монтрозе, который с оружием в руках выступил за своего короля, был казнен и расчленен. Впервые эту историю им прочитала Мария в детском кабинете. «Боже мой, Мария, — думает Шарлотта. — Тогда еще ребенок, но благоразумия уже больше, чем у меня когда-нибудь будет». Его тело разрезали, а части повесили в разных городах, в назидание. Рука в Абердине, голова в Эдинбурге. Почему она думает об этом? Каким-то образом Шарлотта чувствует, упрямо шагая и шагая вперед, будто нечто подобное произошло с ней без ее ведома, будто по всему городу разбросаны отрубленные кусочки ее самой: в парке, в Гар-дю-Нор[89], в Шапель-Рояль, у богато украшенных, остроконечных фасадов старых купеческих домов вокруг Гранд Плас. Быть может, прогулки — это способ собрать себя воедино? Однако она всегда заново разорвана на куски к тому времени, когда возвращается в пансион Хегер.

Она ни с кем не разговаривает. Мэри Тейлор уехала в Германию, а большинство ее английских знакомых покинуло город на лето. Однажды Шарлотта остановилась у порога швеи, которая когда-то сделала для нее несколько платьев опрятного французского, а не топорного английского фасона и которая была приятной, общительной женщиной. Ее порекомендовала мадам Хегер. Любопытно вспомнить. Шарлотта уверена, что теперь мадам Хегер не проявила бы такой дружеской заботы. Она не может понять почему. Помедлив, Шарлотта пошла дальше.

Если она и общается, то только с лицами. Она часто выходит на улицы самым ранним утром; в этот час лица людей, что идут мимо, кажутся необычно оголенными и уязвимыми. Шарлотте представляется, что она читает в них последние скорби людей, их проблемы: супружеская ссора, быть может; бодрствование у постели больного; мечты об успехе, которым просыпающийся день явил такой пресный, с металлическим привкусом контраст. Иногда она спускается к цветочному рынку. Ее притягивают не столько огромные подносы и корзины цветов, представленные в таком изобилии, что взгляд и шести дюймов не проскользнет, чтобы не поразиться новой вариации оттенков, сколько контраст. Рядом с бутонами люди выглядят как тусклейшие последыши творения — бедные, худые, старые, оборванные. Цветы, похоже, во всех отношениях взяли от жизни лучшее. За исключением, быть может, сознания, но и это сомнительное преимущество.

Как бы рано Шарлотта ни выходила из дому, как бы долго ни гуляла, все равно, раздеваясь в пустом темном дортуаре, она ощущает мятежную пульсацию бессонницы, точно она наказанный ребенок, которого отправили в кровать, когда чудесный день еще только соблазнительно тает в воздухе за окном. Порой, когда скованная жарой Шарлотта лежит в дортуаре и наблюдает, как колышутся белые занавески, похожие на ленивых привидений, у нее возникает ощущение, будто что-то надвигается. Кажется, что в соседней комнате находится человек, принесший какую-то новость, и это напоминает первые холодные уколы зубной боли.

Нижний мир. Ангрия раскрывается перед ее разумом, из Вердополиса доносится шум… Нет, нет. Вспомни Дьюсбери-Мур, вспомни, каково это — быть безумной и одинокой.

Но ведь я не безумна и не одна? Таюсь здесь, изгнанная и заточенная на этом унылом чердаке опыта.

Это твой выбор, Шарлотта. Ты сама сюда пришла.

Кто это сказал?

Она садится на постели, с голыми ногами, в ночной рубашке. На верхней губе дрожит капелька пота. Человек, стоящий в дверях дортуара высок, широкоплеч и властен. Он делает шаг вперед. Контуры его фигуры совершенно ясно видны, хотя есть в нем и пробелы, и дыры, через которые пробивается свет. Свет реальности, наверное.

— Ты бы не подумала обо мне такого, правда?

Это Заморна: смутный, но абсолютно характерный.

— Уходи, ты ненастоящий.

— О, ты изменилась. Что сделало с тобой это? Или, скорее, кто сделал с тобой это, Шарлотта?

— Никто ничего не делал. Со мной все в порядке, просто я…

— В отчаянии.

— Да.

— Поэтому я здесь. — Он подходит ближе, становясь еще выше; его волосы шикарно развеваются. — Я всегда приходил к тебе в такие моменты, не правда ли?

— Это другое. Тебе не понять. Ты такой… такой величественный, благородный, идеальный. Тебе не понять, что что-то может быть прекрасным и мучительным одновременно.

Он делает глубокий скорбный вдох, его широкая грудь раздувается.

— Я понимаю, — говорит он, — что меня вытеснили.

— Я не понимаю, — тихо произносит Шарлотта. Заморна, как Монтроз, как она сама, разрывается в клочья у нее на глазах, и клочья эти вихрем уносятся в бездонную тьму.

Священники и монахини. Их можно встретить по всему Брюсселю, и взгляд Шарлотты падает на них со своего рода степенным, безропотным отвращением, как на пьяниц или глумящихся уличных мальчишек. Какой маскарад и шарлатанство! Поразительно, что человек, обладающий интеллектом месье Хегера, мог попасться на эту удочку. Таковы чувства Шарлотты.

Тем не менее она опускается на колени в исповедальне, и священник с грохотом закрывает маленькую дверь по другую сторону сетки. А она говорит, потому что не знает, что еще сказать:

— Отец.

Как она сюда попала?

Что ж, окольный маршрут, ее самая длинная прогулка. Она навестила могилу Марты Тейлор на протестантском кладбище за городскими воротами, а потом пошла дальше, прочь от города, и вокруг не было ничего, кроме плоских полей, а кольцо горизонта походило на петлю. Она вернулась в город, обошла весь парк, прошла по Руи-Рояль, потом по омуту каменных ступеней спустилась на Руи-де-Изабель, по-прежнему не чувствуя усталости. Когда перед Шарлоттой выросли башни церкви Святой Гудулы[90] и зазвенел колокол salut[91], она, не зная, что делать дальше и куда еще пойти, вошла в храм. Увидев людей, стоящих в очереди перед кабинкой исповедальни, она подумала: «Что же, этого я еще не делала…»

Как она сюда попала? Отчаяние, конечно.

— Отец. Это сложно. Понимаете, я иностранка. Англичанка… И воспитана протестанткой.

— Хотите сказать, что вы протестантка?

— Да. И я чувствую, что хочу исповедаться, но не знаю, как это делается… то есть не знаю, как нужно исповедоваться.

— Это вообще не делается, если вы протестантка. — Священник довольно резок с ней. — Исповедь — дело чрезвычайной серьезности. Оно касается благополучия и конечной участи души. Это не развлечение для праздных и любопытных.

— О, но я не отношусь к праздным и любопытным, я… я говорю серьезно, отец. Я в беде… — У нее срывается голос, она сглатывает всхлипывание; но по другую сторону слышно встревоженное движение. — Мне нужна помощь.

— Хорошо. Видимо, что-то тянет вас в лоно истинной церкви, и если я могу стать орудием этого… Да. Я выслушаю твою исповедь, дитя.

Холод камня просачивается в колени.

— Исповедоваться принято в грехах, но я не могу быть уверенной, что составляет грех в глазах вашей церкви.

— Грех есть грех. — Снова резкость. — Загляните в свое сердце.

— То, что я чувствую к кому-то… — Она замолкает. Хотя их голоса звучат очень тихо, Шарлотте кажется, что они грохочут и эхом отдаются в колокольне; ее звенящие слова разносятся по всему городу, над полями и морем. — Это не то, что я совершила, это не действие. Это больше желание, но… такого рода желание, которое никогда не может сбыться. Это не… Если желаешь, чтобы кто-то был мертв, это ведь грех, верно? Особенно, если это может произойти на самом деле. Но это желание… просто… чтобы кто-то никогда не существовал. Это тяжкий грех?

— Вы чувствуете это?

Слезы снова перекрывают дыхание, и Шарлотта не в силах ответить. Но священник принимает ее застопоренное молчание за признание, раскаяние. Вскоре он уже настойчиво бормочет, что она правильно поступила, сделав первый шаг, что истинная церковь ждет ее, что ей следует приходить к нему каждое утро, дабы он мог наблюдать за ее обращением…

Она покидает храм, пообещав приходить. Что ж, она все равно уже один раз солгала.

— Константин, я волнуюсь за мадемуазель Бронте, — говорит мадам Хегер, садясь на постели и подрезая фитиль свечи на ночном столике. Она терпеть не может, когда свеча коптит.

— Я знаю, что ты волнуешься, любимая, — сонно отвечает он. — Потому что ты добрая.

Беременность уже на такой стадии, когда занятия любовью не могут быть комфортными, поэтому сегодня вечером она сняла его напряжение манипуляцией, после которой он всегда пребывает в таком вот расслабленном состоянии. Ей приходит в голову, что, несмотря на брачное ложе, это может составлять грех онанизма; с другой стороны, она считает вовсе не обязательным тревожить своего исповедника по каждой мелочи.

— Нет, я имею в виду больше, чем обычно. Когда мы вернулись из Бланкенберга, я была шокирована тем, какой худой и бледной она стала. Признаться, мне было неспокойно оставлять мадемуазель Бронте на каникулы одну, но ты знаешь, насколько сильна ее воля. Так вот, я спросила ее, как она справлялась, что делала. Ничего, сказала она, а потом со странным видом добавила, что много думала.

— Это похоже на мадемуазель Бронте. У нее чудовищно развит ум.

— Знаю. А сердце? Интересно, оно у нее так же развито? — Лишая мужа возможности ответить, она продолжает, ласково поглаживая его по руке: — Я сказала — просто для поддержания разговора, — что теперь, по крайней мере, у нее не будет недостатка в обществе. Мадемуазель Шарлотта окинула угрюмейшим взглядом всю классную комнату и заявила, что ей до этого нет никакого дела. Я растерялась, не зная, что ответить.

— Думаешь, она здесь несчастна? Почему тогда она не уезжает?

Мадам Хегер испытывает странное ощущение, словно пытается надежно спрятать в кладовую что-то вкусненькое перед носом у голодного кота или собаки. Она осторожно произносит:

— Этот дом был для нее хорошим местом: она многому научилась, приобрела силу и независимость. Но боюсь, что теперь мадемуазель Бронте живет здесь, как затворница; она чувствует себя белой вороной и потому становится жертвой болезненных фантазий. В то же время она, как мне кажется, не осознает этого. Она не замечает перемены. Думаю… — говорит мадам, и в ее подсознании мелькает: «Скорее захлопывай дверь кладовой», — думаю, что в этом отношении мы, пожалуй, не оказывали ей никакой помощи.

— Но, Клара, мы сделали все возможное, чтобы скрасить ее пребывание здесь. Чтобы она не чувствовала себя далекой от дома и одинокой, чтобы понимала, что ей уделяется особое внимание. Разве нет? — Вздыхая, он садится на постели. — Ясно. Поистине — лекарство хуже болезни.

— Она на самом деле далека от дома и одинока. А с нами у нее настолько близкие отношения, насколько это… уместно. Поэтому, если уж на то пошло, ей, вероятно, тяжело жить с семьей, которая никогда по-настоящему не сможет стать для нее родной. В особенности, когда связи с настоящей семьей настолько сильны. Боюсь, в этом и заключается суть ее теперешнего существования, и это, судя по всему, следует назвать неловкостью. Ну же, ложись удобнее, Константин, ты устал.

— Должен признаться, в последнее время мне с ней нелегко. Постоянно такое ощущение, что назревает какой-то большой туманный вопрос, на который я не могу ответить. Конечно, она англичанка, протестантка: им нравится грызть камни. Тем не менее… учитывая все, что ты сказала, я не понимаю, почему она не уезжает.

— Ничего. — Она пододвигается ближе, лаская его. — Не бери в голову. О, любимый, привет, что это? Этой ночью ты полон жизни…

Энн садится в Йоркский дилижанс, поднимая юбки от темной кристаллической слякоти и лошадиного навоза, покрывающих скользкий булыжник постоялого двора. Она едет домой на Рождество. В этих четырех словах осталось, по крайней мере, хоть что-то от их обычного волшебства, думает она, расправляя плащ и устраиваясь на сиденье, — даже если все не так, как должно быть. Есть, к примеру, Брэнуэлл — или, точнее, его нет, потому что он ускользнул, пока чемоданы поднимали на крышу. Кучер уже переходит двор, медленно и изящно раскручивая свой хлыст, и Энн в тревоге опускает стекло, выглядывая брата. В тревоге, потому что Брэнуэлл не в себе (или в таком себе, которое ей не знакомо) и, безусловно, вполне может опоздать на дилижанс.

Внезапно он распахивает дверь и сердито смотрит на сестру, недовольный тем, что она волнуется.

— В чем дело? Я всего лишь отошел пообщаться с народом. Они все равно еще будут целую вечность возиться с постромками. Ты же знаешь, как эти кучера любят строить из себя важных персон. Не скажу, что публика блестящая. Честно говоря, не встречал еще такой убогой. Но, в конце концов, все это уже во многом отжило свой век. Скоро должны открыть железнодорожную ветку до Китли. Тогда посмотрим.

Он не уточняет, на что именно мы посмотрим, но в этом раздраженном состоянии кажется довольным собой. Этими же словами можно приблизительно описать его поведение в Торп-Грине в последнее время. Он занимается с Эдмундом отдельно, в библиотеке, и бывают дни, когда Энн его почти не видит; а когда все-таки видит, Брэнуэлл подчас величественно снисходит до нее, как будто он один из ее нанимателей. И в то же время бывает, что он почти смиренно ищет ее общества, просит погулять с ним по садам, а когда они гуляют, так крепко, жалко и молчаливо держится за ее руку, что Энн почти хочется сказать: «Не переживай, все хорошо. Что бы это ни было, это не может быть так уж плохо». А еще бывший ученик иногда подходит к ней в классной комнате и бормочет, что мистер Бронте с ним суров и что это несправедливо; но совсем скоро радостно сообщает, что мистер Бронте дал ему то, мистер Бронте позволил это. Замечательный мистер Бронте.

Конечно, в ней говорит дурная половина; однако не забывайте, что она надеялась побороть ее и сделать для разнообразия что-нибудь хорошее, когда привела Брэнуэлла в Торп-Грин. И опять же, иногда кажется, что ей удалось это. Его по-прежнему высоко ценят в семье, то есть миссис Робинсон тепло отзывается о нем и влиянии, которое он оказывает на ее сына. Девочки задирают нос, силясь привлечь внимание молодого гувернера, а мистер Робинсон, похоже, терпит его, подспудно и мрачно наблюдая силу юности, которой ему самому недостает. Поэтому, наверное, ей следует спокойно отдыхать и перестать заглядывать в глубину.

Не получается. Заметив, что ведерко для угля почти пустое, она быстро подсчитывает, когда холод начнет завладевать комнатой: не ее собственной, любой. Энн предвидит и предвосхищает, и теперь, когда в Брэнуэлле есть это — в общем, когда он роется в карманах пальто и вынимает бутылку, — она лишь думает: «Да, конечно».

— Господи, Энн, не смотри на меня так придирчиво. Мужчине дозволено согреть кровь парой глоточков, когда он совершает самое что ни на есть холодное и унылое путешествие по этому полномочному представительству ада. Твоя беда в том, что ты слишком долго работаешь гувернанткой.

«Да, работаю, — мысленно соглашается Энн, — но в отличие от тебя я никогда не могла выбирать, что мне делать». Ах, дурная сторона Энн сегодня набрала ужасную силу, а потому лучше ограничить ее мысли и не позволять ей говорить.

Брэнуэлл откупоривает, прихлебывает, надувает губы, чтобы ни капли не пролилось мимо. Дилижанс начинает двигаться, раскачиваясь из стороны в сторону дергаными, неуверенными толчками. Создается впечатление, что он может надумать навеки остаться дрожать на месте и никуда не ехать.

— Ах, тонизирующий глоток спиртного. Никто и не задумывается над этим, если речь идет об охотнике, или, скажем, о кучере, или о моряке с его каплей грога. Тем не менее ты говоришь…

— Брэнуэлл, я ничего не говорила с тех пор, как ты зашел. Ни единого слова.

Он снова прикладывается к бутылке; все виды выражений испытывают себя на его лице.

— Это не повод строить из себя мученицу. В любом случае я способен расслышать неодобрительное молчание. — Внезапно он разражается громким хохотом. — Расслышать. Боже мой! Как будто молчание можно слышать.

«Можно, — думает Энн, — это самый громкий звук из всех».

— На каникулах грех чуть-чуть не расслабиться. Знаешь, когда я в Торп-Грине, меня никто не попрекнет этим. Я всегда ответственен. — Он рывком опускает стекло и высовывает голову наружу. — Что такое, какого черта мы ползем, как черепахи? При таком темпе мы доберемся до Китли, когда совсем стемнеет. Терпеть не могу ездить ночью.

— Мы наверстаем время, как только выедем на главную дорогу. Все будет в порядке.

— Дорогая Энн, ты слишком хороша для этого мира. — Брэнуэлл, бледный и раздраженный, поднимает стекло и откидывается на спинку сиденья, играя желваками. — Почему ты просто не скажешь, чтобы я держал свое дурное настроение при себе?

Она задумывается.

— Не знаю. Быть может, это не моя роль.

— А кто, по-твоему, выбирает нам роли? И разве мы не можем их поменять? Не бери в голову, я не жду ответа. Старик Робинсон виделся с тобой перед отъездом?

— Да. Он дал мне письмо для папы.

Брэнуэлл, поднимая бутылку, замирает и смотрит на нее.

— Какого рода письмо?

— Думаю, как обычно. Поздравления с праздником и так далее. Мистер Робинсон сетовал, что у него мало возможностей вести переписку с коллегами по церковной службе.

Брэнуэлл пристально смотрит на сестру, делает долгий выдох, пьет.

— С коллегами. Ну и пародия. Робинсон — крупнейший землевладелец в округе, и я слышал, что он едва ли занимался делами церкви, даже когда был здоров. А посмотри на папу… Кстати, как он выглядел? Я имею в виду старика Робинсона. Хуже?

— Хилый… Как всегда.

— Эдмунд будет прекрасно обеспечен, когда его отец наконец покинет наш мир. Девочки тоже. Лучше научи их, как бороться с охотниками за приданым.

— Не думаю, что смогу как-то расширить их познания в этой области.

— Что ж, как по мне, то вовсе не плохо, что они немного знают свет. Наша беда в том, что мы выросли в пустыне; папа бедный как церковная мышь; книжной добродетели хоть отбавляй — и практически ничего больше. Вот почему Шарлотту не могут загнать обратно в сарай, когда она вырвалась на вольные луга. Вероятно, цепляет какого-нибудь континентального муженька с вощеными усами, в то время как мы тут разговариваем. Знаешь, он меня ненавидит. Старик Робинсон.

— Он не старый. Он лишь немного старше миссис Робинсон.

— По сравнению с ней он мумия, — свирепо возражает Брэнуэлл.

Спиртное изменяет форму его рта, замечает Энн: как будто появляется несколько дополнительных зубов.

— Не понимаю, с чего бы ему тебя ненавидеть, — говорит Энн и невольно думает: «Или почему ты его ненавидишь?» — Под твоим руководством Эдмунд делает большие успехи в учебе, да и характер мальчика улучшился.

— Я добавляю каплю вот этого в его пресность, — говорит Брэнуэлл, размахивая бутылкой. — Улучшает характер за считанные минуты. — Он снова смеется, слишком громко для шумной, переполненной коляски. — Ох, и лицо у тебя. Нет, это очевидно… Послушай, я хочу сказать, что он доверил письмо для папы тебе, а не мне. Бедный папа, он не сможет его прочитать… с его-то зрением. Работа, то есть переутомление. Думаешь, кто-то будет помнить о нем, когда его не станет?

— Мы будем.

— О, но кто будет помнить нас? — Брэнуэлл хмурится. Энн наблюдает за жидкостью, которая плещется в бутылке. Странное вещество. За ним гонятся, чтобы согреться и приободриться, а оно делает тебя безжизненным и холодным. — Я скажу тебе, как обстоит дело со стариком Робинсоном. Он не хочет, чтобы я был чем-то, кроме как гувернером, который пичкает латынью его сына. Только функция, не больше. Когда миссис Робинсон рассказывала ему о моих стихотворениях в газете, у него был такой вид, будто его вот-вот стошнит. И в течение следующих нескольких дней он старался общаться со мной как можно оскорбительнее. Господи, мне ее жалко.

— Она хорошо держится.

— Ха, вы, женщины, готовы язык проглотить, лишь бы не сказать что-нибудь хорошее друг о друге.

Энн в недоумении наблюдает за резким профилем брата. Она не имела в виду ничего, кроме буквальной истины; и нет никакого смысла говорить о ней, наемной работнице, и миссис Робинсон, нанимательнице, «вы, женщины». Испарения виски сильны, и Энн начинает задумываться, а не опьянела ли она сама.

— Я бы хотела, чтобы Шарлотта вернулась домой.

— Зачем? Ты почти не видишь ее, когда она дома.

— Да, но теперь будет иначе. Мы откроем нашу школу, я уйду из Торп-Грина и…

— Уйдешь? — Он рывком садится, выпрямляясь. — Ты не можешь уйти. То есть… без тебя будет странно. Ты… ты как-то удерживаешь все в равновесии:

— Но ты ведь знаешь, что я никогда не была там счастлива, Брэнуэлл. Да, возможны гораздо худшие ситуации, но… как ты говорил, приходится быть в жизни не больше чем учителем, функцией.

— У женщин, конечно же, все иначе. — Его взгляд становится рассеянным, направленным в себя, и Энн уверена, что брат сейчас не видит ее. — Не спеши с решениями. Жизнь имеет привычку переворачивать все с ног на голову, не успеешь и глазом моргнуть… Какого дьявола мы опять остановились?

Лицо кучера в окне: тысяча извинений, но это очень крутой холм, к тому же обледенелый, и, честно говоря, лошадей в упряжку подобрали не слишком удачно. Будет безопаснее, если пассажиры выйдут из коляски и поднимутся на вершину пешком…

— О чем я и говорю, — ворчит Брэнуэлл, пряча бутылку. — Давно пора железной дороге избавить нас от всего этого…

Энн берет брата под руку, и они шагают рядом с лошадьми, которые изо всех сил тянут коляску. Брэнуэлл продолжает что-то ворчать, но она его не слышит. Она занята тем, что увидела внутри его жилета на левой стороне груди, когда он пытался засунуть в карман бутылку: кольцо, подвешенное к петлице. Всего один беглый взгляд, но Энн, наблюдательной Энн, большего и не надо: узнавание щелчком ставит все на свои места. Тонкое кольцо с гранатом, женское кольцо, из множества тех, которые миссис Робинсон любит примерять на свои длинные холеные пальцы со словами: «Как думаете, мисс Бронте, это или это? — а потом бросает обратно в шкатулку и вздыхает: — Господи, какое это может иметь значение в нашем-то склепе?» (Правда, в последнее время подобное настроение находит на нее реже, и это еще одно наблюдение.) Первое испуганное подозрение, что Брэнуэлл поддался искушению воровства, быстро отметается: он бы, конечно, не стал этого делать, а даже если бы и сделал, то зачем носить при себе кольцо… Если же продать, то заплатили бы за него всего около пяти шиллингов. Единственное другое объяснение — нет, это не объяснение вовсе, потому что оно не принадлежит реальному миру, это привнесение из дичайшей выдумки. Энн, взбираясь на промозглый, обледенелый холм, отвергает его. Потому что… потому что это похоже на вчерашнее происшествие, когда слуга в Торп-Грине вынимал ее чемодан из шкафа и, пока он тянул и толкал его, посыпался целый ворох сумок, а к ее ногам шлепнулся на пол ягдташ[92].

— Ах, простите, мисс, его не должно здесь быть. Наверное, не убиралось с тех пор, как доктор Кросби брал его…

Слуга ловко спрятал ягдташ, но поздно: тот уже успел открыть свою кожаную зловонную пасть и показать темное нутро с перьями и засохшей кровью. Посмотри на меня. Так оно и есть на самом деле.

— Спасибо вам, сударь и сударыня, — говорит кучер и зовет: — Будьте так любезны, садитесь обратно в коляску. Обещаю, худшее уже позади.

— Ах, друг мой, спасибо тебе, я всю жизнь ждал, чтобы кто-то сказал мне это! — кричит Брэнуэлл, который, что для него типично, уже сияет и сыплет любезностями. Ягдташ унесли, вспыхнувшее кольцо исчезло. Нет, полно, полно, этого не может быть. И да, конечно, был позавчерашний случай с Элизабет: девочка рассказывала хихикающим сестрам о какой-то уступке, которую удалось выжать из матери: «Я просто заявила ей: “Мама, если ты не позволишь мне этого, я расскажу папе, как ты флиртуешь с мистером Бронте”». Но Энн даже не удостоила ее взглядом, хотя девочки посмотрели на нее через плечо и зашикали. А все потому, что это просто абсурдно, потому что, да, миссис Робинсон в своей экспансивной манере делает из Брэнуэлла любимчика: он просматривает ее рисунки, она любит, когда он после обеда читает вслух своим чистым выразительным голосом. Все это напоминает Энн отношения какой-нибудь средневековой владелицы поместья и трубадура. Но сверх этого…

Какой-то мальчишеский порыв заставляет Брэнуэлла, вместо того чтобы поддержать сестру под локоть, поднять ее на руки и бережно усадить в дилижанс. На удивление сильный Брэнуэлл, несмотря на худобу и невысокий рост.

— Теперь, когда Тэбби вернулась к нам, нужно рассказать ей все наши новости, — говорит он. — О том, как ты провалилась под лед на замерзшем пруду и тебя спас проезжавший мимо командир гусарского полка. О том, как после этого он предложил тебе руку и сердце, но ты отвергла его, потому что в левом ботинке офицера было что-то подозрительное. О том, как я сражался с ним на дуэли из-за того, что он бросил мне вызов, потребовав назвать все Сэндвичские острова[93], и я выбрал в качестве оружия супницы. О том, что мы расстались друзьями, условившись встретиться снова либо через десять лет, либо при чрезвычайных обстоятельствах, либо в огромной бочке, смотря, где будет неудобнее всего.

— Брэнуэлл, не стоит ее дразнить. Она пойдет на тебя с метлой.

— Она подумает, что со мной что-то неладно, если я не буду ее дразнить. Скажи, ты находишь время для Гондола?

— Немного. О, я пишу, но иногда мне нравится писать вне Гондола. Когда я с Эмили, меня тянет назад, к нему.

— Эмили повезло. Она может найти там все, что ей нужно. Другими словами, тут. — Он похлопывает себя по макушке. — Очень упрощает жизнь.

— Разве? Жизнь ведь не всегда позволяет уходить туда. А если бы и позволяла, то это, возможно, не…

— …нехорошо и неправильно? Чую дух морали.

Она тоже; причем часто. Однако мораль никогда не бывает скучной и абстрактной, это нечто ужасающе живое, с изогнутыми зубами и зоркими глазами; оно в любом случае доберется до тебя.

— Брэнуэлл… — Энн видела ягдташ, да, но действительно ли она видела кольцо? Разве нельзя выбирать, что видеть, а что нет? Огромная ответственность — видеть. Не хочется, чтобы ее было слишком много. И если это правда, что она может сделать? Образ этого вороха сумок. Всего лишь маленький шкаф. Она знает, что наверху есть большая комната, заполненная багажом семейства Робинсонов, огромными чемоданами с монограммами и сундуками; в них можно было бы упаковать весь хоуортский пасторат. И все-таки это не может быть правдой. — Знаешь, Брэнуэлл… мы очень малозначительные люди.

И Брэнуэлл, которого она любит и с которым было так легко эти последние несколько минут, исчезает под высокомерной, отстраненной хмуростью и сыпучим смешком.

— Говори за себя, Энн.

Он роется в карманах, отыскивает то, что ему нужно, и уходит прочь от сестры.

«Что ж, получилось, — думает мадам Хегер, садясь в поезд до Брюсселя в Остенде. — Если повезет, это не будет иметь никаких последствий. Мадемуазель Бронте уплыла домой, и это конец».

Тем не менее мадам Хегер еще долго стоит на пристани после того, как пароход с пыхтением отчалил от берега и последние, размахивающие белыми платочками друзья и родственники разошлись по домам: ей нужно было убедиться. Убедиться в том, что корабль по какой-нибудь фантастической причине не повернул назад. Весьма маловероятно, конечно. Однако эти сестры Бронте, кажется, отбрасывают некую мрачную тень маловероятности, и мадам Хегер это не нравится. Нужен свет, нужно разжечь светильник.

Вероятно, будет темно к тому времени, когда она доберется до Руи-де-Изабель, где ее окружат драгоценные заботы. Особенно новорожденная, малышка Викторина, которую так не хотелось доверять заботам кормилицы. Но посадить мадемуазель Бронте на пакетбот было необходимо, и только она могла сделать это. Не другие учительницы, с которыми мадемуазель Бронте была в испорченных отношениях, и, конечно, не месье Хегер.

Все прошло, как она и надеялась, без сцен. Мадам Хегер испытывает страх перед сценами. Ситуация опасно приблизилась к этому в тот день в октябре, когда мадемуазель Бронте с очень угрюмым и мятежным видом пришла сказать, что хочет уволиться.

— Я больше не могу быть счастливой здесь, мадам. Я чувствую себя мучительно заброшенной и бесполезной, поэтому считаю, что лучше немедленно уехать.

— Мне жаль слышать это, мадемуазель Бронте. Уверяю вас, что вы далеко не бесполезны: вас здесь высоко ценят как учителя.

— О, как учителя…

Да, а кого еще? Этого мадам Хегер не могла сказать. Но конечно, все это было замысловатым танцем недосказанного. Горячие слезы, блестящие на глазах мадемуазель Бронте, предвещали опасность, отклонение от предписанных шагов, и мадам Хегер старалась быть предельно осторожной.

— Если вы действительно хотите уехать, это, несомненно, ваш выбор, мадемуазель Бронте. Однако мне будет искренне жаль, и я прошу вас… подумать о своем решении чуть-чуть дольше.

Ей казалось, что она погасила пламя. Но на следующий день Константин пришел к ней, кипя от эмоций. Быть может, самый тонкий момент всего предприятия.

— Мадемуазель Бронте говорит, что уезжает.

— Да, мы ведь с тобой говорили, что так будет лучше.

— Когда? Для кого лучше? — Константин кричал, почти злился. Но он никогда не злился, нет, только не на нее. «Ты мое великое исключение, — сказал он ей однажды, — место, куда я прихожу и становлюсь спокоен». — О, я знаю, знаю, что рано или поздно она должна уехать домой. Но не так. Она почти с ума сходит от этого. Она говорит, что чувствует себя настолько одинокой, что не видит иного выхода, кроме как уехать. Я сказал: «Нет, оставайтесь». — Он пошарил в карманах в поисках сигары. В нем бушевала гроза. Мадам Хегер не знала, до конца ли он себя понимает. Она была очень спокойна и осторожна.

— Я тоже посоветовала мадемуазель Бронте остановиться и еще раз все взвесить. — Она подошла к очагу, чтобы взять лучину и поджечь кончик его сигары. — И я уверена, что она так и сделает. Нет нужды торопиться.

Ах, конечно же, есть.

И все-таки, несмотря на то что мадемуазель Бронте действительно передумала, после такого твердого заявления о намерении покинуть пансион невозможно надолго задержаться в нем и при этом не показаться капризной и драматичной, что она всегда осуждала в поведении других учительниц. В некотором смысле она, похоже, загнала себя в угол. Мадам Хегер наблюдала и ждала. Раз или два, замечая, какой худой и бледной стала мадемуазель Бронте, и зная, что та часами просиживает одна в классной комнате, мадам Хегер хотела подойти, поговорить — но нет. Лучше конец. Итак, накануне Рождества мадемуазель Бронте уже смогла спокойно объявить, что достаточно долго пробыла в пансионе Хегер и теперь ей нужно возвращаться домой, а Константин был готов со вздохом согласиться. Прежде всего, подозревает мадам Хегер, потому что вид чужого несчастья, в конечном счете, весьма утомителен.

Поезд пускается в долгий, ничем не примечательный путь по зимнему сельскому ландшафту, урезанному до нескольких основных черно-белых элементов: плоского горизонта, вертикальных полос ровных голых деревьев, скошенных диагоналей канав и дорог. В том же вагоне маленькую девочку заставляет спокойно сидеть английская гувернантка. Мадам Хегер неприятен акцент. И все же перед тем как мадемуазель Бронте взошла на борт корабля, мадам Хегер поцеловала ее. Мадемуазель Бронте может не верить этому, но она действительно желает ей добра, даже счастья. Однако, наблюдая за тем, как угловатая, «подстреленная» фигура взбирается по сходням на палубу, мадам Хегер сомневается, что мадемуазель Бронте будет счастлива. Сейчас, вспоминая об этом с яркостью, присущей завершениям, она уверена: у таких женщин, как мадемуазель Бронте, все слишком сложно. Мир такой, какой он есть.

«Что ж, — думает Шарлотта, заходя в кормовую каюту, — наверное, это то, что нужно делать». Возвращаться домой. Это то, что она заставила себя сделать, и то, о чем Мэри Тейлор в своем письме из Германии почти кричала ей, если в письме можно кричать. И даже месье Хегер, который прощался с тенью прежней доброты, сказал, что, конечно, это нужно сделать. В противоположность тому, чтобы оставаться в пансионе Хегер, где он больше не бродит с ней по Allée Défendue. Запретная Прогулка. Теперь здесь везде запретная прогулка. Поэтому уезжай.

В кормовой каюте накрывают на стол, и Шарлотта улавливает запах вареного бекона. Она, спотыкаясь, выходит наружу. На палубе пронзительно холодно. Ну и пусть. Какая-то маленькая девочка становится у нее на пути, что-то жалобно говорит. Что? Должно быть, это фламандский или голландский, потому что она не понимает.

Шарлотта говорит ей по-французски: «Я не понимаю» — и думает: «Я действительно не понимаю. Потерялась, быть может?» Женщина в белом чепце bonne[94] подбегает к девочке, бранясь и обнимая ее. Да, потерялась.

Что до Шарлотты, то она возвращается домой. Она делает то, что нужно делать. Конечно, это не может внушать страх. Год назад она сама добиралась до Брюсселя, и тогда с ней произошел случай, который действительно вызвал страх. Поезд из Лидса до Лондона опоздал; была полночь, когда извозчик доставил ее к причалу «Лондон Бридж», и Шарлотта оказалась среди пьяных лодочников. Двое из них почти дошли до драки. «Этот мой, долбаный ублюдок. Отвали, я понесу эту дрянь». Предметом спора был ее чемодан: отнести его на борт, получить за это плату и, таким образом, купить еще выпивки. Но в течение минуты-двух Шарлотта стояла на пороге ужаса, думая, что эти проклятия, эти слова, похожие на удары дубинки, станут последними словами, которые она услышит, будучи в здравом рассудке.

И все же это пустяки по сравнению с ужасом, который она испытывала перед возвращением домой. Шарлотта пыталась определить, что именно ее страшит, и получалось только одно: она боится оказаться там, боится ждать саму себя. И она не понимает…

Эмили, помогая разбирать чемодан Шарлотты, говорит:

— Я начала думать, что ты больше не вернешься домой. — А потом, видя мертвенную бледность и подобие улыбки на лице Шарлотты, думает: «И ты на самом деле не вернулась».

Эмили — да, она понимает. Она, возможно, достигает понимания другим путем, не таким, как все остальные. Скажем, напрямик, как вороны летают. Как та ворона, которую она сегодня утром видела на пустошах или где-то еще. Птица уселась на самую верхнюю веточку голого, одиноко стоящего, шишковатого дерева. Самую верхнюю, выше некуда. Она осознанно сделала такой выбор? Быть может, хотела оглядеть местность. Но нет, не только: ворона наверняка хвалилась своим гнездом, выставляла его напоказ, она сидела на верхушке; браво, ворона. Она тоже сидела на верхушке и чувствовала, что ее жизнь присоединяется и к дереву, и всему тому, что случилось в одном срезе времени, который представляется клином на плоскости вечности. Однако она действительно понимает и искренне переживает за Шарлотту, откровенно несчастную по какой-то причине, которой пока не уловить. На самом деле она раскачивается на острой, головокружительной вершине этого несчастья, — и все же ее переживание должно существовать параллельно с праздничным чувством вороны, дерева и жизни, а сердце, хоть и безгранично, но не широко.

Понимать и переживать — это не то, что сочувствовать. Буквально последнее означает чувствовать вместе, однако это невыполнимо. Никто не может почувствовать то же, что чувствует кто-то другой, разве только через вторжение, разрывание. Но что-то знакомое узнать можно. Убеждая Шарлотту выбраться из дому и пойти на прогулку по верещатникам, Эмили наблюдает за сестрой, читает ее короткими урывками, и то, что она читает, знакомо. Ты думаешь, что все элементы картины перед тобой: поля, каменные стены, высокие холмы, разбитые очертания аспидных крыш, дымоходов и облаков, кажущихся скорлупками самих себя, как будто видимый мир — это сброшенная куколка, из которой явился и навсегда ушел лучший мир. Да, таково твое умонастроение: я знаю, потому что я знаю это. Ликование вороны и дерева — ни вечное, ни лучшее.

— Что ты собираешься делать теперь?

Проходит несколько недель после возвращения Шарлотты, и только сейчас Эмили задает этот вопрос. Она не привязана ко времени.

— Делать теперь? Что ты имеешь в виду: сегодня, на следующей неделе, в ближайшем будущем?

Эмили скрывает улыбку: раздражительность всегда кажется такой нелепой.

— Сама выбирай.

— Я не знаю. Я не знаю. — Шарлотта впадает во внезапную малодушную усталость, как человек, больной лихорадкой. — Кажется, будто нужно сделать так много, и в то же время делать абсолютно нечего. Ты можешь это понять?

— Да, как, впрочем, и все парадоксы. Истинный парадокс в том, что я не могу вообразить истинного парадокса.

— Конечно, мне придется что-то делать. Брэнуэлл и Энн стыдят меня примером своего послушания долгу.

— Ты не обязана побеждать в покорности долгу. Это не состязание.

— Нет, состязание. Причем единственное, в котором я способна выйти победительницей. Школа, мы должны думать о школе. Но есть папа. Его глаза. Он притворяется, что видит больше, чем на самом деле?

— Притворялся, но теперь это прекратилось. Стало слишком очевидным. Тэбби его отговорила. Мы не можем его оставить, не так ли?

— Нет. Не сейчас.

— В смысле сегодня, на этой неделе, в ближайшем будущем…

Шарлотта качает головой, горько улыбаясь. Жар спадает.

— Я что-нибудь придумаю.

Но не теперь. Потому что… на самом деле она собирается… писать.

Писать письма.

Поначалу она говорит об этом бодро, даже беспечно. Месье Хегер, который так заинтересовался вопросом ее образования и подготовки, уверял ее, что будет очень рад переписываться с ней и узнавать обо всех последующих событиях. Поэтому она станет регулярно ему писать, в чем есть дополнительное преимущество — ее французский будет оставаться на высоте. Скрип, скрип… Перо Шарлотты скрипит по вечерам, когда папа отходит ко сну и хранимое в памяти присутствие тетушки тоже — его видно, как отпечатки пальцев на стекле, когда их просвечивает солнце, причем так же реально, — а Эмили на другом конце стола наблюдает за ней, но ничего не говорит.

Разоблачает суждение от обратного. Обратись к обратному: ответные письма. Как малочисленны! И то, как мучительно, терпеливо сидит Шарлотта в тревожном ожидании, когда подходит время почты, и то, как она подскакивает с кресла от стука в дверь, бросив пяльцы, грустно падающие на пол, словно жук на спину. А потом даже не знаешь, что хуже: когда письма нет или когда, Господи помилуй, оно есть. Шарлотта не хватает, не вырывает его из рук, но бережно берет и быстро прячет; только забота может спасти эту маленькую хрупкость и дать ей жизнь.

Это продолжается длительное время. Даже Эмили, которая рассматривает время как своего рода привязанность, не может не заметить, что оно тянется и нагромождается: дни складываются в недели, недели — в месяцы, а перо Шарлотты по-прежнему неистово мечется. Только загляните ей через плечо — и покажется, будто птица, которой перо когда-то принадлежало, заново умирает, отдавая его в уступку чернильной крови. А еще эта призрачная веселость в Шарлотте, когда почта приходит и в ней есть письма: некоторые для папы (приходится читать их вслух, пока папа яростно вглядывается в невидимую близость), некоторые от Энн, Мэри Тейлор и Элен Нюссей, но из Брюсселя на этот раз ничего, опять ничего.

— Да, конечно, на самом деле была не моя очередь писать, — говорит Шарлотта. — И конечно, при загруженности месье Хегера не нужно удивляться, что ему приходится строго ограничивать свои ответы. Но я столкнулась кое с чем, что очень живо напомнило мне о его словах относительно критического и творческого дара и того, что не может быть творческого без критического. Он изложил это прямо-таки как закон, так что я была просто вынуждена немножко поспорить, хотя и понимала суть. А ты помнишь, каким испепеляющим становился его взгляд, когда кто-то с ним спорил? Хотя в то же время казалось, что он вот-вот может разразиться смехом…

— Нет, — говорит Эмили. — Я не помню.

Шарлотта, встрепенувшись, смотрит на сестру с полуулыбкой на губах. Кажется, будто она сидит в экипаже, быстро проносящемся мимо. И она так далека от всего, что сейчас окружает ее.

— Разве?

«Боже мой, — думает Эмили, — Шарлотта не понимает».

На кухне Эмили заканчивает гладить, а Тэбби, ноги и спина которой теперь слишком плохо гнутся, чтобы позволить ей заниматься какой-нибудь работой, кроме самой легкой, слоняется рядом, заваривая чай и предаваясь воспоминаниям. Чем старше становится Тэбби, тем мрачнее делаются истории в ее бездонном кладезе, словно они из того же родника, что и немецкие сказки, которые читала Эмили. Человеческие переживания в них дики и непомерны, отцы прибегают к чудовищным жестокостям по отношению к заблудшим сыновьям, обитатели уединенных ферм теряют дар речи и способность пользоваться мозгами, мертвые руки хватают ключи, и отцепиться от них невозможно. Эмили нравится это. Но сегодня она не слушает.

— Что стряслось? — спрашивает наконец Тэбби, когда Эмили дрейфует к черному входу и выглядывает во двор. — Колики мучают, а?

— Нет. Просто смотрю, как дует ветер.

— Как всегда, — вздыхает месье Хегер. — Эта нездоровая зависимость от меня. Что ж, я вынужден согласиться с тобой: чем меньше я буду отвечать, тем скорее это затухнет. Бедняжка.

— Что ты сделал с письмом?

Он молча указывает на корзину для мусора. Мадам Хегер подходит и вылавливает обрывки: ей это не нравится. Слишком мало безразличия.

Он наблюдает за женой.

— Зачем?

— Их можно склеить вместе на картонке… Зачем? Ты ведь хранишь письма, которые приходят от других учеников, верно?

Он пожимает плечами.

— Да, если они рациональны.

— Ну вот. Это то же самое, как если бы мадемуазель Бронте находилась здесь: к ней не должно быть особого отношения. — Мадам Хегер беглым взглядом складывает воедино разорванные куски: «Я твердо убеждена, что снова увижу вас когда-нибудь, — не знаю когда и как, но это должно случиться, потому что я так этого хочу…» Рано или поздно придет и рациональное.

Еще одно правило, которому ее научила тетя Анна-Мари: всему нужно вести учет.

— Я просто переживаю, что он мог заболеть, — говорит Шарлотта. — Потому, наверное, я не получаю от него вестей. Он действительно изводит себя работой и не заботится о здоровье.

— Кто? — спрашивает Эмили.

— Как кто? Месье Хегер, разумеется.

— Да. Конечно.

Они в комнате Эмили — бывшем детском кабинете, где мало что изменилось. Как и в былые времена, сестры разговаривают перед сном. Только теперь предмет обсуждения всегда один и тот же. После некоторых сомнений Эмили решила начистоту обсудить его с Шарлоттой, а может, просто пришла пора это сделать. В конце концов, этой комнате тоже есть что сказать, комнате, где они создавали мир и где теперь этот мир скудеет, сохнет. Шарлотте нужно понять.

— Зачем ты это сказала? — Шарлотта садится на пол подле кровати. Она смотрит на Эмили достаточно воинственно, однако прячет голые ступни под ночную рубашку: потревоженная улитка, которая сворачивает усики.

— Потому что мне пришлось это сделать.

— Не вижу причин, которые бы тебя заставляли. Если я слишком много говорю на эту тему, можно просто предупредить меня об этом. Уверена, я вовсе не стала бы тебя утомлять…

Прячется теперь прямо в домик.

— Не эта тема, Шарлотта. Месье Хегер, он, он, он. Вероятно, ты в каком-то смысле права, говоря так, потому что теперь он стал единственной темой для разговора. Слова, слова — это все, что он теперь из себя представляет. Слова на странице. Ты ведь не собираешься возвращаться в Брюссель, верно? Ты понимаешь, что никогда больше не увидишь его. Все кончено. Так что теперь это только слова, и рано или поздно слова должны иссякнуть.

Плечи Шарлотты так вздернуты и напряжены, что Эмили знает: если протянуть руку и дотронуться, это будет все равно что коснуться дерева — твердые-твердые, чтобы защитить ужасную мягкость внутри.

— Ладно, — огрызается Шарлотта, — быть может, я действительно слишком часто о нем говорю, но ведь он довольно занятный человек, а в этой тоскливой, Богом забытой дыре, право же, нет ничего, что могло бы вызвать сравнимый интерес. Что до нашей переписки, она тоже очень интересна.

— Но неравноправна.

Шарлотта швыряет в сестру злобный взгляд.

— Ты жестока. Ты плывешь по жизни, как будто находишься выше всех ничтожностей мира, но поистине обладаешь жестокостью мстительной старой девы.

— Да, так и есть. — Никакой боли; возможно, она появится позже. — Чего я не выношу, так это бесполезной траты времени, сил, сердца и, прежде всего, сочинительства. Одному Господу известно, что ты вкладываешь в эти письма…

Шарлотта вскакивает на ноги.

— Я покажу тебе! Да, я покажу тебе, если хочешь. Ты увидишь, что в них нет ничего такого, чего можно было бы стыдиться…

— Дурочка, — говорит Эмили, крепко хватая сестру за руки и усаживая ее на место. — Мне плевать на это. Это бесполезная трата. Потому что… Посмотри, видишь, у тебя сейчас уже есть черновик, возможно, наполовину законченное письмо, если захочешь его показать. Еще одно, еще одно бесполезное письмо…

— Мне нравится их писать.

— Нет, не нравится. Это для тебя мука. И я ненавижу наблюдать за этим. О, какую бы ненависть я испытала, если бы перо и бумага сделались для меня этим! Если бы они угнетали меня и приковывали цепями. Они всегда были твоей свободой. Страница — это место, где ты должна жить — не умирать.

Скованная и онемевшая, Шарлотта садится на кровать.

— Я не могу быть такой, как ты, Эмили. Я не могу находить такого же удовлетворения.

— Удовлетворения? Боже правый, ты не знаешь меня, Шарлотта.

— Конечно, не знаю, потому что тебе так нравится.

С этим тоже позже: время еще будет. Когда она останется одна.

— Если ты думаешь, что я довольна… Нет, нет. Как раз знание того, что я никогда не смогу быть довольной, заставляет меня искать способ. Способ быть в мире. Оттого что знаю, что на самом деле я не должна в нем быть. Как в школе или казарме, когда тебя нет в списке для переклички, но ты ешь обеды и не поднимаешь головы, надеясь, что никто не заметит. Как раз потому, что я сплошь неправильная, мне необходимо найти что-то верное. И я нашла его здесь, в этой комнате. Мы все нашли, не так ли? Мы нашли что-то, что меняет условия жизни. Ты пишешь. Ты исписываешься, ты пишешь напрямик, ты пишешь правильно. Но такое впечатление, что ты забыла как. — Она обнимает Шарлотту, и та гнется, склоняется, подчиняется. — Шарлотта, он забирает твою жизнь.

— Моя жизнь — это он, — стонет Шарлотта на груди у сестры. — О Боже, Эмили, никогда никому не рассказывай, никогда не говори об этом. Я знаю, знаю, что это неправильно.

— Неправильно? Какого дьявола! Что за чушь про правильно и неправильно, при чем здесь это? — Они то ли обнимаются, то ли колотят друг друга. — Речь идет о том, убьет тебя это или ты выживешь. Тихо. Ш-ш.

Какое-то время Шарлотта тихонько рыдает. Эмили кончиками пальцев гладит ее волосы.

— Пообещай, — говорит Шарлотта, когда обретает способность говорить, — пообещай, Эмили, поклянись. Поклянись, что никогда не заговоришь об этом. Я выживу. Я остановлюсь, хотя и не знаю как. Но ты должна поклясться.

— Клянусь, клянусь. За кого ты меня принимаешь? Ах, ну да, конечно, ты ведь меня не знаешь.

Шарлотта поднимается с кровати; на ее лице — следы неистовых эмоций.

— Я ранила твои чувства.

— Да, но кровь не идет. Кроме того, ты, вероятно, говорила правду.

— Я завидую тебе, — с каменным лицом произносит Шарлотта. — Почти ненавижу тебя. Потому что ты можешь писать. — Она показывает на маленький шаткий столик, сложенные бумаги. — Ты писала перед тем, как я пришла, не так ли? Интересно, что именно? Но я, я не могу, понимаешь? Только письма. Ты была права. Без сомнений, оттого что я не вижу в этом смысла, от осознания, что это никуда не приведет, я не могу быть автором… Но нет, на самом деле причина в том, что все изливается в другую сторону. Мараю бумагу, как сумасшедшая, и ровным счетом ничего не создаю. — Она подходит к маленькому простому квадрату зеркала, которое служит Эмили туалетным столиком. Огромные глаза зло смотрят на нее из отражения, потом бросаются к Эмили. — Никак не ожидала, что любовь может быть похожей на смерть.

3

Утраченное и найденное

— Прости, этот визит нельзя назвать самым спокойным для тебя, верно? — сказала Мэри Тейлор, закрывая дверь спальни, чтобы отгородиться от шумной болтовни, которая по-прежнему воодушевленно продолжалась внизу. Дом Тейлоров в Клекхитоне был доверху заполнен Тейлорами и их родней, сплошь розовощекими, неутомимыми людьми, любящими поспорить. Прощальная встреча, но, что характерно, не печальная.

— Спокойствия мне хватает дома, — ответила Шарлотта.

— Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. — Мэри усадила подругу в кресло у кровати. — Вот так. Скажи, план открыть школу окончательно заброшен?

Шарлотта пожала плечами.

— Объявлений еще много. Элен по-прежнему раздает их всем, кому только может. Но если спросишь меня, я думаю, что учреждению сестер Бронте не видать учеников. Увы, нет. И, Боже правый, если какие-нибудь родители все-таки привезут дочку в Хоуорт, то, оглянувшись по сторонам, тут же заберут ребенка подальше. И я не стала бы их винить.

К сожалению, их проект по созданию школы — открыть школу в пасторате — свелся к ложному понятию. Подобно многим ложным понятиям, поначалу оно показалось великолепной идеей. Хорошо — они не могли оставить папу, стареющего и почти слепого, но если школа будет в доме, им и не придется этого делать. Каким-то образом они убедили себя, что для нескольких учениц найдется место, а когда начнет поступать плата за обучение, можно будет пристроить новое помещение… Лучшее от двух миров. Шарлотте удавалось верить в эту химеру достаточно продолжительное время.

— Что ж, в каком-то смысле ты ответила на мой следующий вопрос. Ты несчастна в пасторате — или, точнее, насколько ты несчастна?

— Половинка на серединку, как сказала бы Тэбби.

Мэри села на кровать и пристально взглянула на подругу. В Германии Мэри, дерзкая и настырная, училась в школе для мальчиков; теперь же они с братом наконец-то взяли билеты до Новой Зеландии, где она собиралась открыть свое дело. К прежней уверенности подруги добавилась такая невозмутимость завоеванного опыта, что Шарлотта просто-таки робела перед ней.

— Шарлотта, ты не можешь там оставаться.

— Конечно, могу. О да, мне не слишком нравится жить дома, но я жила в нескольких местах, и мне нигде не понравилось. На самом деле со мной, похоже, так всегда. Я еду куда-нибудь, и сначала кажется, что там довольно сносно, а потом…

— Это другое. Это тюрьма. Это не приведет тебя ни к чему хорошему, Шарлотта, я же вижу. На тебя находит тень, даже твой голос… Ты должна как-нибудь вырваться.

— Ах, Мэри, я не могу быть такой, как ты. Не могу просто собрать чемодан и отправиться за моря.

— Однажды смогла, — сказала Мэри, устремив на подругу несколько тяжеловатый взгляд, и после паузы твердо произнесла: — Шарлотта, я не хочу, чтобы ты была такой, как я. Я говорю не об этом. Я хочу, чтобы ты снова стала такой, как Шарлотта.

— Мне это не кажется слишком уж желательным. — Шарлотта встала, спасаясь от наряженного внимания Мэри. Подойдя к окну, она приоткрыла занавески. Стояла ясная ночь, и она принялась искать глазами звезды. Однако фабрика Тейлоров находилась прямо через двор, и оконное стекло было матовым от дыма. Внезапно дикое раздражение, охватившее Шарлотту, заставило ее повысить тон: — Но почему это должно волновать тебя? Тебя не будет здесь, и ты этого не увидишь. Ты уедешь к своей новой свободной жизни на другой конец света, и у тебя будет много других забот.

— Да, и, черт меня побери, я чувствую вину из-за этого! Но я все равно буду думать о тебе и переживать по поводу того, что с тобой происходит. Хочешь верь, хочешь нет.

Шарлотта водила по занавеске пальцами, не в силах повернуться.

— Разве не забавно, что люди ссорятся перед тем, как надолго попрощаться друг с другом? Словно хотят прогнать грусть.

Мэри рассмеялась.

— Господи, ты зовешь это ссорой? В моей семье это посчитали бы обменом любезностями. Шарлотта, я представляю, каково тебе в этом доме одной. Нет, я знаю, что в буквальном смысле ты не будешь одна. Да, есть Эмили, которая была бы рада жить на вершине скалы и быть такой же общительной, как каменная глыба. Да, есть твой отец, и он, несомненно, будет рад, если ты будешь продолжать приносить в жертву свое телесное и душевное здоровье, ухаживая за ним. Есть еще гуси во дворе и овцы на пустошах, которые тоже будут тебя немного подбадривать… Не думай, что это только сейчас, Шарлотта. Подумай о будущем. Вообрази, что ты будешь делать через пять лет.

Шарлотта послушно попыталась представить. Через пять лет… Что я буду делать? Весьма вероятно, буду по-прежнему ждать письма. Она закрыла лицо руками. Да, я буду сидеть, вся в паутине, и преданно ждать письма от него…

Мэри вскочила.

— Ах, Шарлотта, прости, не плачь.

Но она и не плакала. Стон, который вырвался из ее груди, был смехом — смехом, который был горше и мучительнее любых слез.

— Нет, нет. Со мной все в порядке. — Она мягко отстранила Мэри и принялась мерить шагами комнату. — Я рассказывала тебе о той учительнице в Брюсселе? О той, что с маленькими записочками. Ах, ей, наверное, было около тридцати. Без денег. В постоянной тревоге, что может случиться непредвиденное, что она потеряет работу. Поэтому она всем мужчинам в семье вручала эти маленькие записочки, чтобы те раздавали их своим друзьям. В записочках она рассказывала о своем уязвимом положении и спрашивала, не будет ли кто-нибудь так добр жениться на ней. Так добр… — Снизу доносились веселые голоса Тейлоров, повышаемые в добродушном споре. Интересно, откуда в них столько жизни? Шарлотта привыкла видеть в жизни редкое сырье, свою долю которого она, вероятно, уже исчерпала. — Нет, Мэри, я останусь. Я решительно настроена. Почему? Потому что так я хотя бы в чем-то решительна.

— Да, папа, подтверждают. У тебя теперь новый помощник. Викарий Бредфорда просит разрешения сообщить вам, и так далее. — Шарлотта читала для папы его почту; нельзя сказать, что вполне терпеливо: церковный стиль слишком уж напыщен. Она представила, как презрительно поморщился бы месье Хегер, как безжалостно занес бы над страницей голубой карандаш. Нет, нужно прекратить об этом думать. — Тот, что ты думал: мистер Артур Белл Николс, только что посвященный в духовный сан в Рипоне, недавний выпускник дублинского Тринити-колледжа. Твой соотечественник, пишет викарий.

— Верно, верно. Заметь, я так долго прожил за пределами Ирландии, что едва ли могу говорить о тесной связи с этой страной. Что ж, мне тяжело упоминать об этом, однако нашему приходу чрезвычайно необходим второй священник. Из-за моей беспомощности здесь скоро начнет падать уважение к Церкви.

— Ах, нет, папа, люди относятся к твоим проблемам только лишь с сожалением…

— Я не желаю быть объектом жалости, — прошипел Патрик и тяжело опустил на стол руку с длинными ногтями. — А теперь, будь добра, прочитай письмо полностью.

И она принялась читать, думая: «Что ж, мистер Артур Белл Николс, к какому бы сорту людей вы ни относились, я не завидую вашему сюда назначению».

Новости из того разряда, что заставляют задуматься, но не печально, а с сухой иронией: Генри Нюссей женится. Он нашел молодую леди, которая станет ему поддержкой и опорой, будет слушать его великодушные хмыканья и шумные речи, в общем, делать все то, что могла бы делать Шарлотта. Кроме того, у молодой леди есть свой небольшой доход, что тоже очень мило. Шарлотта была рада за него. Просто-таки тревожно, как искренне она была за него рада: несомненно, только любящая старая тетушка или святая могла бы с этим справиться. А Шарлотта знала, что ей никогда не быть ни той, ни другой.

Даже перспектива гостить в доме, где будут жить Генри и его молодая жена, скорее привлекала, чем отталкивала Шарлотту. Это было в одном из живописных поселков Пик Дистрикта[95], куда Генри недавно назначили викарием, и Элен находилась там одна, наблюдая за наведением порядка перед прибытием молодоженов. Она хотела, чтобы Шарлотта приехала к ней. Все это, писала она подруге, довольно сложно: а что, если невеста Генри не разделяет ее вкусов в выборе драпировок?

Читая письмо и слыша в нем чуть-чуть взволнованную трель Элен, Шарлотта улыбалась и тоже хотела приехать. Но сомневалась, что сможет. Папа по-прежнему находился в жестокой депрессии. Мистер Николс, викарий, прибыл — не какая-нибудь угрюмая, мрачная личность, с которой здороваешься и сразу забываешь, но, по всей видимости, серьезный и надежный молодой человек, тут же приступивший к выполнению своих обязанностей, что облегчило ношу. Однако слепота и зависимое положение продолжали терзать папу. Не способный читать, он нуждался в постоянной подкормке занимательными разговорами. Эмили была не сильна в этом, а если не видеть ее лица, от сокрушительного молчания сестры часто становилось еще неуютнее. Поэтому лучше Шарлотте остаться.

Но потом, совершенно внезапно, произошел удачный сдвиг, как будто все сидели не на тех стульях, а теперь передвинулись — и сразу стало удобно. Энн и Брэнуэлл вернулись из Торп-Грина на летние каникулы, а точнее, Энн вернулась насовсем.

— Папа, мы можем поговорить у тебя в кабинете?

Первый намек, пока Брэнуэлл еще перетаскивал багаж в прихожую. Конечно, дорогая, конечно. Энн вошла, дверь закрылась, и Брэнуэлл, бухнув на пол последний чемодан, выругался и с досадой произнес:

— Ах, если бы только у нас был слуга. Кто бы мог подумать! Энн, как всегда, послушна долгу — первым делом бросилась докладывать папе, чтобы сделать положенное. Но я могу сообщить, раз уж у вас глаза на лоб полезли от любопытства, что она решила покинуть должность в Торп-Грине. Да, уволилась, чтобы остаться в Хоуорте. Она беспросветная дурочка, о чем я ей и сказал. Неужели Энн не понимает, что лучшей должности она никогда не найдет? Но ничего не поделаешь, некоторым людям невозможно помочь.

Неожиданно он кинулся к двери кабинета, приложил ухо.

— Брэнуэлл! — вскричала Шарлотта. — Прекрати. Что с тобой такое?

— Четыре стакана или около того, думаю, — рассеянно произнесла Эмили, разбирая чемоданы.

Брэнуэлл со свирепым видом отошел от двери, засунув руки в карманы и насупившись.

— Да уж, поистине, вы ничего не знаете, вы обе. Никто из вас. Не уверен, повезло вам или не повезло, но вы ни черта не знаете о мире.

— Я рада, — усмехнулась Эмили.

— Что ж, прекрасно, если тебе так нравится. Безусловно, это мило и безопасно для тебя…

— Я имею в виду другое. Просто я рада, что Энн покинула Торп-Грин. Я говорю о возвращении Энн. Не о тебе. — Голос Эмили звучал спокойно, как будто речь шла о вполне обыденном событии. — Ей там никогда не нравилось.

— Мне там никогда не нравилось, — сказала Энн поздно ночью, когда гостиная осталась в их распоряжении: папа рано ушел спать по нерушимой привычке, Брэнуэлл — от тихого, но усердного пьянства. Они снова собрались за столом втроем, и снова в этом была какая-то особая правильность. — Наверное, меня там удерживала мысль о нашей школе, а все остальное казалось временным. А теперь, когда мы… когда стало ясно, что нам, похоже, не открыть школу, нет смысла выбиваться из сил. Вы, надеюсь, понимаете, что я хочу сказать. Нет, я не говорю это в мрачном смысле. Скорее всего, я просто поищу должность гувернантки в каком-нибудь другом доме, ведь в этом я пробыла достаточно долго.

Конечно. Итак, произошло то, что можно назвать хорошим событием, удачным во всех отношениях. Эмили и Энн быстро возобновляют прежнюю связь, даже планируют маленькое путешествие вместе. Поскольку Энн теперь постоянно дома, папе будет веселее, и Шарлотта может погостить у Элен в Дербишире — только, пожалуйста, пусть Эмили и Энн сначала совершат свою короткую поездку. Приятно было смотреть, как они набивают чемоданы вещами и читают, недоверчиво хмурясь, железнодорожное расписание. Они отправились в Йорк и пробыли там два дня.

— Было чудесно, — сказала Эмили, забирая из рук Тэбби корзину с бельем. — Совсем не обязательно быть самим собой. Ничто к этому не призывает. Мы всю дорогу играли в Гондал, правда, Энн?

Энн слушала, но, похоже, слишком устала, чтобы отвечать.

Да, они были счастливы; и, поскольку Брэнуэлл должен был через неделю возвращаться в Торп-Грин и казался таким довольным, каким только мог быть в последнее время — поспешно веселым и подавленно нетерпеливым, — Шарлотта решила, что может уехать. Она отправилась в дом приходского священника, в Хэйзерсейдж, Дербишир: адрес, который могла бы писать в левом верхнем углу своих писем, если бы не… не что? Ее решение. Это была просто мысль, не сожаление. (У Шарлотты были сожаления, но они переносились иначе: жуткие, свирепые создания, загнанные на чердак ума.)

— Симпатичный вид, не правда ли? — сказала Элен, пытаясь охватить взглядом грандиозный, захватывающий дух размах долины и холма, простиравшихся у подножия Хэйзерсейджа. Хорошо было снова оказаться рядом с Элен, вернуться к ощущению жизни, начертанной всегда аккуратными строчными буквами, без прописных. Шарлотта осмотрела и одобрила то, как Элен украсила дом, страдая от мягких уколов зависти при виде занавесок и ковров. Мягкими были и жалобы Шарлотты на настоятельные уговоры Элен ходить вместе с ней по гостям.

— Дорогая Шарлотта, я знаю, ты бы предпочла просто любоваться пейзажами, но у меня здесь есть несколько знакомых, и их нельзя обижать невниманием. Кроме того, я уверена, что тебе понравится Норт-Лис-Холл — он как раз по твоей части, ужасно готический и древний, с зубчатыми стенами и всем таким. Он был фамильным гнездом семьи Эйр, теми, что под жуткими медными табличками в церкви. Но прежних хозяев уже нет, а теперешние весьма приятные люди.

— Готический и древний. Право же, Элен, я не думала, что выгляжу такой истощенной.

Любопытно, что ей действительно понравилось в гостях, и не только из-за великолепно мрачного поместного дома. Шарлотта обнаружила, что на самом деле не так уж неуклюже, тягостно и беспомощно не приспособлена к обычному обществу, как она думала. Что-то изменилось. И ночью, столкнувшись с привычной бессонницей, она поймала себя на том, что берет перо и бумагу. Не для того, чтобы писать письмо.

Сначала она просто смотрела на эти предметы, бывшие когда-то для нее орудиями колдовства, и просто вертела их в руках. Она думала о том, что сказала Эмили. Она думала об Эмили, которая, когда не занималась работой по дому, всегда сидела над своими сочинениями, набросками, переписыванием, погрузившись в свой мир. Когда Шарлотта все-таки опустила перо в чернила и начала, это не было чем-то особенным — просто стихи, которые запинались и спотыкались о напускные чувства. Но потом в конце страницы она написала предложение, которое удивило ее. Возможно ли жить снова? Удивило, потому что совсем недавно она бы, скорее всего, написала и задумалась: Желанно ли?..

Поддавшись уговорам Элен, Шарлотта пробыла в Хэйзерсейдже еще одну неделю, хотя, если честно, слишком долго уговаривать ее не пришлось. Она не спешила возвращаться в Хоуорт. Только задним числом ее неохота стала казаться пророческой. В то время самой страшной ей представлялась только скука.

Эмили:

— Почему ты все-таки решила уйти из Торп-Грина, Энн? Не переживай, я больше не буду спрашивать и останусь вполне довольной, если скажешь, чтобы я отцепилась.

Энн задумалась. Не в ее привычках было оставлять вопрос без ответа. Но момент решения так трудно поймать. Это было чем-то неуловимым, как воздух, взгляд, ощущение недосказанности. Впрочем, быть может, вот это: холодное механическое веселье, которое начало проявляться среди слуг, и то, как это коснулось ее однажды вечером. Ее позвали, необычно поздно, в комнату мистера Робинсона, чтобы подписать квитанцию на жалованье. И, выходя в темный коридор, Энн чуть не столкнулась с горничной миссис Робинсон, которая сказала, сухо усмехнувшись: «Господи, теперь это уже превратилось в настоящие качели».

Да, этот момент. Однако она не могла рассказать об этом Эмили.

— Человеческая природа, — произнесла она наконец.

— Ах, это. — Эмили многозначительно кивнула; казалось, ее вполне удовлетворил ответ сестры.

Шарлотта добралась домой из Хэйзерсейджа в десять часов благоухающей июльской ночи и поняла, что что-то не так, в момент между переступанием порога и вздохом Тэбби, услышанным, пока она снимала плащ.

— Ваш отец отправился спать. Сами знаете, он ни за что не пропустит обычного времени. Что бы ни случилось, — пробормотала Тэбби. — Мисс Энн еще не ложилась. Вы ужинали?

— Да. — Двери гостиной были освещены. — Эмили?

— Наверху, учится или что-то такое. Сдается мне, она не может здесь сидеть, пока он концерты устраивает. — Тэбби указала большим пальцем на гостиную. — Спросите его, пожалуйста, не желает ли он поесть? Хлеб немного впитает это. Я спрашивать не стану, он только чепуху начнет молоть.

Масляная лампа стояла на столе вместе с несколькими свечами. На каминной полке, на книжном шкафу тоже горели свечи. Стоял жаркий восковой запах. Брэнуэлл сидел на полу, прислонившись к дивану и вытянув ноги, и смотрел в кусочек воздуха в четырех футах[96] от себя. Энн поднялась из-за стола.

— Моя дорогая, я уже начала волноваться. Как ты, доехала без происшествий? Я попросила Тэбби оставить супу. С папой все в порядке, и он велел сказать…

Тут Энн выдохлась: иссякли не только банальности, но и все остальное. Ее глаза беспомощно заблестели, и она протянула руку.

Шарлотта ухватилась за нее.

— Со мной все хорошо, а теперь, когда я вижу вас, еще лучше. Тем более что вижу так ясно. Что означает эта иллюминация? Мы выиграли битву? Не знала, что мы ведем войну. Здравствуй, Брэнуэлл. Вряд ли ты сможешь подняться, чтобы поприветствовать меня, а сама я точно не собираюсь к тебе опускаться.

— У нас в доме всегда слишком темно, — произнес Брэнуэлл скрипучим голосом: он был бледен, губы отвисли, глаза скользили прочь от ее взгляда. — Нам не хватает света, и мы ползаем во тьме. А теперь смотри — смотри, как великолепно все разоблачается.

— Такими темпами мы скоро придем к тому, что будем ползать по работному дому, — сказала Шарлотта, доставая колпачок для тушения свечей. Было тоскливо, когда Брэнуэлл вот так напивался: спиртное не добавляло ему веселости.

— Ты хуже всех, Шарлотта. Ты хуже всех, потому что держишь нас в темноте, держишь в тайне — никого не выпускаешь на свет, а так мы, возможно, будем себя обманывать до самой гнилой червивой могилы.

— Я очень приятно провела время в Хэйзерсейдже, спасибо, Брэнуэлл. Значит, насколько я понимаю, Робинсоны еще в Скарборо? Когда ты возвращаешься в Торп-Грин? Очевидно, дома тебе не слишком нравится.

Энн перехватила взгляд сестры, быстро замотала головой.

— Слышишь, как ты стала разговаривать? — Брэнуэлл попытался сесть прямо. — Какая лязгающая манера! Ты, конечно, не слышишь, потому что мы сами не слышим таких вещей, но, знаешь ли, Шарлотта, я думаю, отчасти именно из-за этого ты не можешь найти себе мужа. Хотя бы подумай об этом.

— Конечно, ведь единственная цель моей жизни — это найти мужа, — сказала Шарлотта, гася свечи: свет поглощался большими последовательными глотками. — Особенно когда перед глазами такой вдохновляющий пример мужественности.

— Пожалуйста, прекратите, — попросила Энн.

— Мудрые девственницы. Ха. Вы ничего не знаете. Ничего. — Внезапно Брэнуэлл заплакал, положив локти на колени, впившись костяшками пальцев себе в глаза. — Вам повезло. Господи, вам повезло.

Шарлотта никогда еще не видела его таким. Какой-то миг она могла лишь по-детски виновато взирать на эту картину. Потом по ее телу мурашками побежало оживление.

— Ах, Брэнуэлл, ты, конечно, выпил слишком много спиртного. Тэбби хочет, чтобы ты поел чего-нибудь, — это поможет. Только хлеб и сыр, скажем, — а потом…

— Хлеб и сыр решают все проблемы. — Он засмеялся, фыркая и сопя в ладони. — Знаешь ли, хлеб и сыр этим и прославились. Мне нужна выпивка.

Внезапно он вскочил на ноги и направился к выходу.

Шарлотта смотрела вслед Брэнуэллу, который двигался сосредоточенно, как слепой.

— Он ее раздобудет?

— Возможно, у него в комнате что-то спрятано. Не знаю. — Энн тяжело опустилась на стул. — Не было времени написать тебе об этом, Шарлотта, до твоего ожидаемого возвращения. Брэнуэлла освободили от должности в Торп-Грине. В четверг он получил письмо от мистера Робинсона, в котором говорилось об этом. Это стало потрясением для всех, особенно для папы. Я имею в виду причину, по которой его уволили.

— О, нет! Ведь у него там так хорошо шли дела… В чем же проблема, в спиртном? Жаль, потому что он не делает этого постоянно. Это даже не в его характере…

— Нет, не это. Письмо мистера Робинсона было о… Я сейчас покажу тебе его. О том, что его связь с миссис Робинсон раскрыта. — Энн на миг закрыла глаза. — Вот почему он приехал домой в таком грозовом настроении — тучи и сейчас здесь, видишь? Холодные, вязкие, мрачные создания, попавшие в дом волей-неволей, и с ними приходится жить.

У Шарлотты подкосились ноги, и она села.

— Связь, — повторила она. Перед глазами быстро промелькнули последние встречи с Брэнуэллом. Она вспомнила его раздражительность, внезапные вспышки восторга, разговоры о дистанции между ними. Все сходилось. — Боже мой, не верю. — Но она верила. В один миг зверинец эмоций с ревом выскочил из своей зловонной клетки — удивление, зависть, тоска, — но Шарлотта тут же навечно захлопнула перед ними дверцу. — Что теперь будет? Мистер Робинсон может сделать что-нибудь… ну, юридически?

— Не знаю. В законах есть что-нибудь такое, что называется криминальным обсуждением? Но нет, он ничего не говорит на этот счет. Просто запрещает Брэнуэллу когда-либо еще приближаться к поместью. Он болен, и потом — они не захотят поднимать скандал. — Наверху послышался шум, как будто что-то переворачивали и вытряхивали, полку или чемодан. Какие-то предметы, упав, затарахтели по половицам. Энн прикусила губу. — Он такой с тех пор, как пришло письмо. Ничем не обуздаешь.

— Что говорит папа?

— Они несколько раз закрывались в кабинете, а спустя какое-то время Брэнуэлл вылетал оттуда. Папа нам ничего об этом не говорил.

— Нельзя оскорблять нашей девственной скромности, вот в чем дело, — сказала Эмили, бесшумно входя в комнату со шкатулкой для письма в руках. — Теперь он устраивает бедлам наверху. Если так пойдет и дальше, мне придется работать в сарае. По крайней мере, гуси не делают вид, что что-то понимают. Привет, Шарлотта. Как погостила в Хэйзерсейдже? Жалеешь, что уехала оттуда? Здесь довольно неопрятно.

— Он настаивает… Брэнуэлл упорно настаивает, что это была искренняя привязанность, — болезненно скривившись, произнесла Энн, — вот почему он так убит горем.

— Шумно убит горем, — проворчала Эмили, принимаясь за работу.

— Что ж, искренняя или нет, она, конечно, могла прийти только к одному завершению, — подытожила Шарлотта, потом спохватилась: по этой дороге она не хотела идти. — Боже мой, Энн, ты, наверное, рада, что покинула Торп-Грин еще тогда. У тебя не было никаких… то есть ты подозревала, что с Брэнуэллом что-то происходит?

Энн шумно сглотнула, покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Нет, нет. Потому что иначе… иначе моим долгом было бы что-то с этим сделать.

— Уф! И что бы ты сделала? — фыркнула Эмили. — Даже если бы ты все об этом знала, ничего не изменилось бы. Ты ни в чем не виновата.

Энн опять покачала головой, как будто не могла принять это суждение. «Долг, вина, — подумала Шарлотта, — недостаток Энн». Затем последовала вспышка раздраженности на Эмили за ее сарказм и неприступность. Чуть позже пришло осознание, как глубоко растревожило сестер это событие. Они снова собрались за столом втроем, однако на самом деле не втроем, не сейчас. Но, тем не менее, больше чем когда-либо они понимали, что им нужно держаться вместе и постараться найти общий язык. Вероятно, все они, кроме папы, перестали ожидать от Брэнуэлла великих свершений и входили на новую территорию, где перестаешь вообще что-либо от него ожидать. Кроме бед.

— Что ж, мои дорогие, уверен, вы догадались, почему я захотел поговорить с вами здесь, пока существует такая возможность. — Папин кабинет: Брэнуэлл пошел повидаться с Джоном Брауном, по крайней мере, он так сказал. — Я знаю, все вы знакомы с содержанием… записки преподобного мистера Робинсона. — Казалось, он находил слабое утешение, называя так письмо. — Я не предлагаю углубляться в данный вопрос больше, чем это необходимо. Однако я чувствую необходимость в том, чтобы вы знали, как я говорил с вашим братом о проблеме, которая касается всех нас. Я сделал все возможное, чтобы он осознал свое бесчестье. Чтобы он осознал его не только как нарушение устоев общества, но и как грех. Я очень сожалею, что приходится беседовать с вами о подобных вещах, мои дорогие, но речь идет о благополучии души, а потому я обязан это сделать. Связь, в которую позволил себя вовлечь Брэнуэлл, является… прелюбодеянием, грехом. Вы знаете, что я не разбрасываюсь этим словом, но и не позволяю ему оставаться без внимания. Прелюбодеяние — вторжение на священную территорию брака с самыми грязными намерениями. Я призываю вас, как призывал его, не смотреть на это сквозь пальцы, но видеть всю чудовищность этого.

«На самом деле он на меня не смотрит, — говорила себе Шарлотта. — Бедный папа едва ли может видеть нас яснее, чем туманными силуэтами. И это нелепое желание уклониться от слепых мерцающих очков, как будто они могут обжечь».

— А теперь, как и всегда, задача христианина не только осудить грех, но заглянуть глубоко в себя и спросить, уверены ли мы, что устояли бы перед искушением. Судить не с высоты, но исходя из собственной слабости и подверженности греху. Именно об этом говорил Спаситель, когда предлагал бросить первый камень. — «Отверни голову, папа, — мысленно умоляла Шарлотта, — ради Бога». — Поэтому надеюсь, что я говорил с Брэнуэллом больше в скорби, чем в гневе: в скорби о том, что мой сын тяжко согрешил против всего, что священно. И я надеюсь, что вы тоже со скорбью будете рассматривать этот случай, мои дорогие; не извинять грех, но молиться в своих сердцах, чтобы грешник мог быть прощен.

— А как же любовь, папа? Ты не упомянул о любви.

Брэнуэлл стоял в дверях кабинета, хмурый, с играющими желваками, но вполне уравновешенный.

— Я полагал, что ты ушел к мистеру Брауну.

— Знаю. Так ты и должен был полагать. Я хотел послушать проповедь.

Папа всплеснул руками.

— Ничего не скажешь, закулисным уловкам двуличности и обмана ты обучен хорошо. — Таков был папа: сильные эмоции усугубляли, а не упрощали витиеватость его слога. — Я не прошу тебя извиняться передо мной за вторжение, потому что нам с тобой еще многое нужно обсудить, но сестрам ты принесешь свои извинения.

— Вторжение в собственный дом, да? На многое открывает глаза.

— Прежде чем сентиментально рассуждать о своем доме, сударь, вам не помешало бы задуматься о доме, который вы чуть не разрушили.

Щеки Брэнуэлла запылали.

— Дом, который не стоит этого имени. Жалкий дом — жалкий брак, папа, вот правда. Вот почему я сказал, что тебе следовало бы упомянуть о любви, потому что любовь я испытывал к этой несчастной женщине, и любовь же испытываю по-прежнему. Если бы ты только слышал, как она рассказывала о том, что ей пришлось выносить, если бы ты знал, как эти якобы священные узы стали для нее жесточайшими из оков…

— Прекрати, Брэнуэлл, я не желаю этого слушать. — Папа колебался. Как человек, который выбирает палку: как она ляжет в руку? Да, эта меня поддержит. — Я не сомневаюсь, мой мальчик, что тебе кажется, будто ты испытываешь именно эти чувства, что ты даже считаешь их в каком-то смысле благородными. Более того, я подозреваю… я считаю, что в какой-то степени тебя ввел в заблуждение кто-то гораздо более опытный в делах света, чем ты сам, и что твоей естественной теплотой темперамента воспользовались, а потом предали. — Да, было видно, как он хватается за это, верит в это. — Тем не менее объяснить не значит извинить. И ты должен прекратить подобные разговоры об этой женщине — при мне и уж тем более в присутствии сестер. Брэнуэлл, ты должен оставить этот эпизод позади, отсечь себя от него в мыслях, словах и поступках, как будто миссис Робинсон никогда и не существовало. Иначе я не вижу для тебя надежды.

— Я не могу этого сделать, — вяло произнес Брэнуэлл. — И я тоже не вижу для себя надежды, так что, папа, в кои-то веки мы сошлись во взглядах.

Брэнуэлл ушел. Папа склонил голову: он уже начинал определять местонахождение людей по одному только звуку.

— Мне жаль, что вам пришлось выслушать это, мои дорогие, но в то же время, в каком-то смысле, не жаль: пусть худшее станет известно. Теперь я осознаю, с какой дьявольски коварной женщиной нам приходится иметь дело. Я потрясен мыслью, что представительница вашего пола может быть такой… Впрочем, будучи дочерьми Евы, вы тоже, видит Бог, не безгрешны.

Теперь Шарлотта была уверена, что слепые глаза сверлят ее. Ей пришлось встать, пробормотать извинение и скрыться.

Эмили лежит на теплом дерне, смотрит в сверкающее летнее небо. Однако замечает (с ленивым интересом) странные волокнистые пузырьки, двигающиеся на поверхности глаза. Один напоминает скелет змеи, другой почти как буква «d». Они всегда там, даже когда не обращаешь на них внимания. Все, на что когда-либо доводилось смотреть, виделось через эти цепочки полупрозрачностей, равно как и то, что придется увидеть последним. Они всегда вклиниваются между тобой и миром. Когда ты смотришь на небо, на самом деле видишь не его, а что-то опосредованное. Нужна совершенно другая пара глаз, чтобы увидеть настоящее небо.

Легкое раздражение оттого, что нависшая тень заслоняет обзор, и — спустя миг тяжелого дыхания — рядом опускается Брэнуэлл.

— Папа хочет, чтобы я попутешествовал, поправил свое здоровье, — говорит он через минуту. — Ливерпуль. Сесть на пароход, что курсирует по Северному Уэльсу. Джон Браун готов поехать со мной. Пейзажи, знаешь ли, смена климата. Прогулки. Восстанавливает. Прогоняет мрачные мысли. Буду здоров как бык. Полезная штука. Что думаешь?

Эмили садится и зевает.

— Тебе, в общем-то, нет никакого дела, верно, Эмили?

— До того, что с тобой будет? Нет, Брэнуэлл, по правде говоря, меня это очень волнует. Но я не могу прямо сейчас дать тебе то, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы тебя пожалели. Я не могу этого понять. По-моему, ничего не может быть хуже жалости.

Он рвет траву негнущимися, дрожащими пальцами; звук такой, будто пасется овца.

— Возможно. Но ведь ты не знаешь, как это, Эмили. Ты никогда не любила.

— Смотря что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду по-настоящему.

— Я никогда не была в Стеклянном городе по-настоящему.

Он развеивает траву по ветру, качает головой.

— Воображение — это другое.

— Почему? Это то же самое, что и переживания, только обычно гораздо менее утомительное.

Он поднимается на ноги, отряхивая фалды и брюки.

— Хорошо. Прости, что побеспокоил тебя, Эмили. Ты так во всем уверена, пора бы мне уже привыкнуть.

Глядя вслед брату, Эмили действительно жалеет его, немного, потому что он явно несчастен. Но что до грандиозного знамени горя, которое он пытается нести, то ей хотелось бы спросить: и где же эта миссис Робинсон? Бросает все, лишь бы быть с ним рядом, или отдыхает в Скарборо с мужем? Полно. Над мертвым воробьем не строят мавзолеев.

Такого, конечно, не говорят вслух. Но Эмили знает: это касается большинства вещей. Если хочешь их выразить, нужно искать другой путь.

— Давай, скажи это: «Зачем, Брэнуэлл, зачем?» Всегда должна быть причина, не так ли?

Брэнуэлл снова бросается на постель. Его худые, затянутые в носки ступни торчат нелепо… или жалко — Шарлотта уже не может с уверенностью сказать.

— Я поднялась к тебе, — осторожно начинает она, — потому что ты не завтракал, не обедал, и я… мы переживаем. Если в этом нет надобности, я уйду.

— Нет надобности — это в смысле, что ты можешь доложить внизу, что он с виду не пьян и с виду не принимал дозу опия, поэтому все нормально, можно и дальше весело притворяться, будто ничего случилось…

— Что значит «притворяться, будто ничего не случилось»? Ты хочешь сказать, что мы беззаботно порхаем по дому, тогда как наша постоянная тревога с утра до ночи — это ты? — Собственная свирепость застала Шарлотту врасплох, и ее голос понизился до мелких гортанных переливов. — Последнее, чего тебе стоит бояться, Брэнуэлл, это недостатка внимания. Я думала, ты наконец-то усвоил это.

Он приподнимается с кровати, шарит рукой в поисках кувшина с водой.

— Господи, как сушит. Дело в том, Шарлотта, что я рассчитывал получить письмо. Я знаю, за ней наблюдают и шпионят, но все-таки надеялся, что у нее как-то получится… И я понимаю, как нелепо и презренно находиться в состоянии, когда все твои надежды, даже способность сделать очередной вдох, заключены в письме, в ожидании, что оно пробьется к тебе и все такое, а потом, когда оно не приходит, просто хочется умереть. Ах, если бы ты могла понять…

— Нет. — «Давай, скажи все, как есть», — подстегивает себя Шарлотта. — Я не понимаю, Брэнуэлл. Прости. Я могу видеть только то, что сейчас перед моими глазами. Я могу думать только, что тебе ни в коем случае не следовало сворачивать на эту дорогу. Ты должен был знать, куда она приведет.

Его взгляд почти робок.

— Когда-то мы понимали друг друга… Помню, ты говорила, что мы понимаем друг друга слишком хорошо.

— Когда-то. Но не теперь.

Ах, такая наглая ложь похожа на долг: знаешь, что однажды придется заплатить, причем с процентами.

Что заставило Шарлотту сделать это? Поистине, у истоков стоял низменный импульс. Можно принарядить его: сказать, что она тосковала по временам, когда они читали сочинения друг друга, сказать, что ее так переполняло восхищение сосредоточенностью Эмили над работой, что она просто-таки должна была увидеть результат. Но если честно, то это скорее любопытство, подчеркнутое завистью. Ее собственные потуги по-прежнему оставались слишком нерешительными, разрозненными и неудовлетворительными. Быть может, Эмили только напускает на себя важный вид, быть может, ее работа такая же. Когда представился случай: Эмили с Энн пошли на прогулку, и Эмили, как обычно, оставила свою шкатулку для письма открытой, — Шарлотта схватила ее, а может, оказалась захваченной ею.

Потому что она, конечно, знала, что это неправильно. Знала свирепую настойчивость, с которой Эмили не желала выставлять напоказ сокровенное. Неправильно, что она тихонько вытаскивает блокнот из шкатулки, пытаясь не потревожить остальные бумаги, не оставить следов преступления. Поддается искушению. Вторгается на священную территорию. (Но не так, как Брэнуэлл, который предается в своей комнате наверху тяжелым мыслям, пьет и перелистывает страницы последней книги, которую дала ему любовница.) Но ей пришлось, пришлось это сделать. Как же сводит с ума любопытство! Как же трудно сдерживать себя, когда видишь человека, столь удовлетворенно владеющего тем, чего недостает тебе. (Брэнуэлл швыряет книгу через всю комнату — он может владеть ею, но не ее хозяйкой, и это сводит с ума. К чему мне это, к чему мне книга, стихи, слова?) Шарлотта ласково погладила обложку блокнота кончиками пальцев, потом распахнула его на середине, ринулась вглубь. И, в общем-то, она знала, что это будет прекрасно — Могильный холод — и пятнадцать диких декабрей, с холмов стекали талою весною, — но не догадывалась, что это будет прекрасно вот так. Эти стихи вовсе не похожи на строфы из дамского альбома. Когда стучать принимается пульс и думать голова, Когда душа находит плоть, а плоть-то в кандалах! («О, первый раз, — думает Брэнуэлл, — когда она позволила снять с себя белье и стояла перед ним обнаженная: это было прекраснее, чем воображение, это заставляло воображение казаться ничтожнейшей серой тенью опыта».) Прекрасно, сильно и странно. И, продолжая читать, поддаваясь легкому ознобу, Шарлотта оставила позади зависть и вину. Они никуда не исчезли, но сердце и разум рвались к чему-то более важному. Этот блокнот должен стать началом. Порогом.

Из этого должно что-то получиться.

Но сначала она должна столкнуться с бурей. Она подготовила себя. Она сидела за обеденным столом, положив перед собой блокнот, когда Эмили и Энн вошли.

— Что ты делаешь? — Стоял свежий осенний день, и больно было смотреть, как яркий розовый румянец на щеках Эмили мгновенно и полностью поблек: задули свечу. — Что, ради всего святого, ты надумала сделать?

На несколько мгновений, пока Эмили шла к Шарлотте, той показалось, что ее ударят: у нее даже было время представить, как это произойдет. У Эмили, вероятно, хороший прямой удар кулаком. Но Эмили вместо этого схватила блокнот и прижала его к груди.

А потом что-то в этом жесте, казалось, одновременно развеселило и вызвало отвращение у Эмили — эти два чувства в ее груди всегда шли рядом, — и она уронила блокнот обратно на стол.

— Не знаю, почему я это делаю. Очевидно, ты уже смотрела.

— Да. Я случайно на него наткнулась и не могла не заглянуть, а потом… потом не смогла оторваться от чтения. Эмили, неужели это так плохо? Я знала, что ты пишешь. Но не знала, как бесстрашно, как…

— Я не давала тебе разрешения. Ты вторглась.

Эмили стояла над ней, нерушимая, как скала: казалось, будто ее тень может накрыть тебя холодной тьмой.

— Да, я сознаюсь в этом и очень сожалею. Но в то же время радуюсь. Я рада, что мне выпал случай увидеть…

— Он не выпал. Ты его украла. — Эмили повернулась к Энн: — Советую закрыть на замки все личные вещи, Энн. Она начнет совать в них нос, не успеешь и глазом моргнуть.

— Я знаю, что должна была спросить. Мне все это время было интересно. И… и мне хотелось, чтобы мы могли, как раньше, делиться своими сочинениями.

— Тогда все было иначе, — отрезала Эмили. — Прошло то время.

— Мы могли бы вернуть его.

— О, нет. Первым должно идти доверие.

— Знаю, знаю, что обидела тебя, и не жду скорого прощения. Но, Эмили, твои стихи так хороши, они… они обязаны увидеть свет. — Шарлотта попыталась не вздрогнуть от гневного взгляда Эмили. — Они обязаны выйти в печать.

— Теперь я вижу, что ты стала такой же сумасшедшей, как и Брэнуэлл.

Эмили собралась было зашагать прочь, но Шарлотта удержала ее за руку.

— Почему? Мы ведь мечтали стать авторами, когда остальные девочки наряжали кукол, разве нет? Так почему не воскресить мечту, не осуществить ее? Да, сочинительство — это личное дело, личный мир, но им, безусловно, можно поделиться, ничего не разрушая.

Эмили отдернула руку.

— Зачем мне хотеть этого? Я не такая, как ты, Шарлотта. Я не тоскую по одобрению. Я не посылаю миру нищенских писем: ах, смотрите на меня, восхищайтесь мной, любите меня.

Шарлотта смолкла на миг, проглатывая боль, чувствуя, как она оседает внутри.

— Ты же обещала, — напомнила она.

— Ты вызвала меня на это. — Эмили отвернулась, пряча лицо. — Что ж, раз ты увидела мои рифмы и я не могу этого исправить, пусть на этом все и закончится. Просто поверь тому, что я сейчас скажу, Шарлотта: я ни в ком не нуждаюсь.

— Конечно, пока кто-то платит за твой хлеб и поддерживает крышу у тебя над головой.

Слабая, запоздалая реакция, своего рода словесный удар в спину, о котором Шарлотта уже сожалела, но который заставил Эмили замереть на месте.

— Ну, что ж, — пробормотала Эмили, — по крайней мере, ты высказалась открыто.

— Эмили, я ляпнула, не подумав…

— Нужно всегда думать, что говоришь, Шарлотта. Я всегда думаю. А теперь я забираю этот блокнот, и он отправится во тьму, где ему и положено быть.

— Разве ты не позволишь мне его прочесть, Эмили? — спросила Энн.

Шарлотта наблюдала за ними. Чувствовала перемещение, перераспределение веса: так бывает, когда спаниель Пушинка прыгает на кровать и ты чувствуешь, как она осторожно устраивается на ночлег.

— О, если бы ты действительно хотела, — сказала Эмили, скованно пожав плечами, — и если бы попросила… что, насколько я понимаю, ты уже сделала.

— Знаешь ли, я согласна с Шарлоттой, — продолжила Энн, быстро подняв руку в ответ на гневный взгляд Эмили. — То есть я тоже хочу вернуть время, когда мы делились всем, что происходило внутри. Я не говорю, что она правильно сделала, прочитав твои стихи без спроса, но откровенно могу признаться, что не уверена, смогла бы я сама устоять перед подобным искушением. И, кроме того, я тоже пишу стихи. В Торп-Грине это всегда было моим… В общем, это помогало мне. Давай принесу, покажу тебе.

Эмили погладила ее по руке.

— Ах, Энн, ты не обязана этого делать.

— Я знаю, что не обязана. — Нежный голос Энн прозвучал капельку натянуто. — Я ничего не возмещаю и ничего не предлагаю в качестве подачки. Мне просто хочется показать, что я написала, и услышать твое искреннее мнение. Это, поверь, кажется мне естественным. Мы… мы были разделены, не правда ли?

— Иногда миллионами миль, — подтвердила Эмили, бросив потухший взгляд в сторону Шарлотты.

— И мы привыкли к этому, — продолжила Энн. — Но привыкнуть и считать естественным не одно и то же.

— Что ж. Конечно, если ты хочешь, Энн… — Губы Эмили все еще оставались поджатыми. — Имей в виду, я не думаю, что для Шарлотты стоит делать исключение.

— Я с радостью покажу все, что написала за последнее время. Это совсем немного. Большинство стихов, которые были хотя бы наполовину сносными, написаны сто лет назад, до того… до того, как я утратила дар.

— До того, как ты принесла его в жертву, — уточнила Эмили, жесткая и мрачная с ней, как уголь.

— Да.

Пропустим мимо ушей: вероятно, она даже права. Главное — держаться этой дороги. Из этого должно что-то получиться.

Поначалу — невероятная взаимная застенчивость, как будто их забросили назад, в детство, и они видят друг друга раздетыми или принимающими ванну. Они ничего не говорят или говорят ничего не значащие вещи: эта строчка симпатичная, эта печальная. А потом они начинают по-настоящему обсуждать, потому что это необходимо, потому что они всегда это делали, со времен Двенадцати и Гениев, когда на кону оказывались слова, образы и мечты.

Эмили такая сильная! Подчас ее сила чуть ли не угнетает: кажется, будто мысль давит на тебя, как тяжелая плита. Нет, Эмили не сердится. (Эмили почти прощает Шарлотту, но по-прежнему твердо убеждена, что делиться можно только стихами, что открываться друг другу дальше они не будут. Шарлотта молча уступает, но продолжает нащупывать и пасти.) В Энн много меланхолии. Это тревожит, учитывая ее спокойствие, прямоту ее отношений. Но почему не чувствуется озноб, не слышно вздоха? Что ж, иной раз, когда пишешь, снимаешь себя, как рубашку, говорит Энн. С Шарлоттой не так. Она это знает. «Я» раздувает, корежит ее стихи, и она это видит. Иногда оно сияет, но порой сияние переходит в убогое мерцание разложения.

И снова за столом втроем; груда бумаги, сетка разговора; это правильно, из этого должно что-то получиться. Время от времени Шарлотта муравьиным шагом продвигает уговоры, и ее навещает маленькое курносое сомнение: разве не наступала она уже на эти грабли, разве не с таким же воодушевлением добивалась поездки в Брюссель, убеждала открывать школу, что в итоге привело к катастрофе? Но Шарлотта говорит ему: «Кшш!»

— Должно быть, ты ценишь свои стихотворения, Эмили, иначе бы не переписывала и не складывала их так. — И далеко не сразу решается продолжить: — Разве это делается только для себя?

— Не знаю. Возможно… Но не для мира, это уж точно.

Язвительный взгляд: я знаю, чего ты добиваешься.

Но обсуждения, исправления, внимательные перечитывания неизбежно указывают на отбор. А зачем отбирать, если не для какой-то цели?

— Но, Эмили, ты ведь поддержала идею со школой. На самом деле ты приложила огромные усилия, чтобы ее осуществить: поехала учиться в чужую страну, поистине посвятила себя… — Осторожно: она вспыхивает от лести. — А ведь школа была, в конечном счете, просто школой, приемлемым решением, наиболее предпочтительной альтернативой. Она не была идеалом. А идеалом было бы… было бы то, чем мы всегда занимались. Писать. Вместо учреждения сестер Бронте — сестры Бронте-авторы.

— Конечно, — вступает в разговор Энн, которая тоже учится орудовать пастушьим посохом. — Нам бы не пришлось использовать свои настоящие имена, если бы мы все-таки попытались публиковаться. В этом нет надобности. Мы могли бы писать анонимно. На самом деле я бы предпочла такой вариант.

— Анонимно или под псевдонимами, — говорит Шарлотта. — Боже мой, звучит, как имена последних римских императоров.

Эмили прищуривается. Если Шарлотта беспечна, что-то назревает. Она ничего не говорит. Наконец молчание Эмили становится соучастием.

Избранное: двадцать одно стихотворение Эмили, двадцать одно Энн, девятнадцать Шарлотты. Чтобы прийти к этому, требуется много работы и разговоров — втроем за столом, заняты, причем заняты не тем, чем должны бы, не шьют и не варят домашние снадобья. Готовят что-то совершенно другое. И теперь втроем резко отделены от всего остального в доме. Папа, который давным-давно предостерегал Шарлотту от соблазнительного безрассудства писательской стези, отрезан своим ухудшающимся зрением и поглощенностью Брэнуэллом. Каждый день он отчитывает и увещевает: что с ним будет? Дело не столько в том, чтобы найти новую должность — хотя и это тоже, это всегда проблема, — сколько в проведении коренной нравственной реформы. А Брэнуэлл выглядит иногда серьезным, иногда раздраженным, и все время знаешь, что он избегает папы, ускользает по боковым дорогам разума, чтобы вернуться к своим притягательным и мучительным мыслям. К вечеру он обычно впадает в оцепенение, и папины ранние отходы ко сну оставляют столовую в распоряжении сестер. Лампа на столе, три стула в беспорядке: часто, работая и разговаривая, они кружат по комнате, снова и снова возвращаясь к столу, как будто энергия ума передается ногам.

Так проходит время. Днем сестры стирают ноги, волочась по голой каменистой земле, в компании мрачного папы и безучастного Брэнуэлла; но ночью, когда мужчин нет, они спускаются на воду, и их, плавучих и невесомых, подхватывает темно-светлое море.

Как-то раз Энн говорит:

— Как ты думаешь, Брэнуэлл еще пишет?

— Почему ты спрашиваешь у меня? — Шарлотта искренне удивлена.

— Ну, вы двое были такими неразлучными, когда писали про Ангрию.

— Давным-давно. Нет, нет. Теперь между нами ничего общего.

Да, припишите к старому долгу.

Однажды он врывается к ним, милостивый и необузданный: встретил джентльмена-путешественника, который остановился в «Черном быке», поддержал ему компанию за бутылочкой.

— Отменный парень. Безупречное воспитание, здравый ум. Антикварный экземпляр. Сказал, что чрезвычайно удивлен, встретив в таком безлюдном месте другого джентльмена, у которого в голове полно мыслей. — Он наклоняется, чтобы заглянуть через плечо Энн. — Заметьте, я здесь навечно не останусь. Намекнул ему на это. Мог бы и не просто намекнуть, знаете ли… Поэзия, да? Нынче никто не пишет хороших стихов. Всем подавай романы. Но где же хорошие романы? О, конечно, есть Эйнсворт[97], есть Боз[98], но право же, у публики аппетит на всякую макулатуру, и недоумкам издателям только ее и подавай. Я и сам подумываю выпустить роман, как только немного остепенюсь. Главное, чтобы дело пошло на одном дыхании. Тут есть одна загвоздка: дабы написать что-нибудь стоящее, необходимо обладать жизненным опытом. — Он одаривает сестер смазанной снисходительной улыбкой. — Бог мой, у меня он есть, это уж точно. Бог мой. Вот в чем ваш промах, увы. Не ваша вина. Все это проклятое место. Но, опять же, я не останусь здесь навечно. Никто не может оставаться здесь вечно. Неудивительно, что папа тут наполовину рехнулся. Ха! Как вы на меня смотрите. «Сестры, вверх! Рука с рукой!»[99]. Оставляю вас с вашим котлом. «Взвейся ввысь, язык огня! Закипай, варись, стряпня!»[100]. — Он выплывает, посмеиваясь, вон из комнаты.

Как всегда, когда Брэнуэлл уходит, наступает короткое молчание, словно на странице ума пропускается место для мыслей, которых не говорят вслух.

— Прочитай еще раз, — просит Энн.

— «Издательство “Айлотт и Джонс” Патерностер-Роу, Лондон. Джентльмены! С вашего позволения прошу сообщить, возьмете ли вы на себя задачу опубликовать сборник коротких стихотворений в одном томе форматом в восьмую долю листа. Авторы надеются, что вы сочтете целесообразным публиковать за свой счет, однако…»

— Я не уверена насчет «авторы надеются», звучит капельку витиевато, — говорит Энн.

— Тогда, быть может, прямой вопрос: «Если вы возражаете против того, чтобы публиковать сборник за свой счет, не согласитесь ли взять на себя эту задачу за счет авторов?»

— Да. Смотря, сколько это будет стоить, — говорит Энн, кривясь. — Нет, не пиши этого, конечно. Да, думаю, так лучше.

Эмили рисует ворону в верхнем углу листа и ничего не говорит.

— Ты начинаешь сомневаться. — Шарлотта входит в маленькую холодную спальню, где Эмили сидит у окна, прижав руку к стеклу, не закрытому ставнями, и нащупывает удары январского ветра.

— Начинаю, перестаю — какая разница?

— Разница есть, если ты собираешься пойти на попятную.

— Ты бы мне не позволила.

— Это уже интересно. Когда мне хоть раз удалось заставить тебя сделать то, чего тебе действительно не хотелось?

— А ты не помнишь? — Эмили невесело подмигнула сестре. — Нет, теперь я не пойду на попятную. Просто письмо заставило меня осознать, что происходит. Представляем себя на рассмотрение миру, покоряемся ему.

— Необязательно. Все может случиться наоборот. Прямо как ты мне говорила, Эмили: эта комната, то, что мы здесь делали, было нашим спасением. И теперь может снова им стать.

— О, мы покорим мир книжкой с рифмами?

— Это начало. Авторы не останавливаются, они продолжают писать. Опять же, как мы делали здесь с Ангрией и Гондалом.

— Не нужно меня умасливать.

«Нет, нужно, — думает Шарлотта. — И я не против. Я на все готова ради этого».

— Брэнуэлл никогда раньше не был таким нелепым, правда? — вдруг говорит Эмили. — Просто я посмотрела на него сегодня вечером, и в голове мелькнуло: «Если бы я тебя не знала, решила бы, что ты дурак». Эта чушь про выпуск романа. Как будто и правда может что-то получиться.

— Думаю, так к этому подходят некоторые люди.

— Но мы никогда такими не были, верно? Не писали, чтобы нравиться.

Шарлотта внутренне сжимается: жестокие слова на миг пронзают ее и становится больно.

— Значит, ты не хочешь, чтобы твои сочинения радовали людей? А чего ты хочешь?

Эмили обращает на сестру свой старый, добрый, прислушивающийся взгляд, потом заходится смехом, будто чей-то голос развеселил ее шуткой:

— Сжечь их.

Шарлотта уверенно продолжает все устраивать, так уверенно, как если бы знала, что делает. Все происходит на этом далеком экзотическом острове, в Лондоне. Нужно только подхватывать: как вести переписку, как упаковывать и пересылать рукописи, как отдавать свои деньги. Да, «Айлотт и Джонс», аристократичные издатели работ в основном религиозного характера, возьмутся за их книгу, но лишь при условии, что им возместят расходы по публикации. Итак, вот они, из тетушкиного наследства: тридцать драгоценных гиней за нечто еще более драгоценное — публикацию сборника «Стихотворения Каррера, Эллиса и Эктона Беллов».

Полная анонимность была бы просто абсурдной: у них должны быть какие-то имена, и Шарлотте нравится идея сохранить настоящие инициалы. Белл — фамилия позаимствована у папиного викария, мистера Артура Белла Николса, и они уверены, что тот не станет возражать. (Трудно представить, чтобы Николс вообще серьезно возражал против чего-нибудь: он долго и утомительно бродит по своим делам, насупив черные брови, поджав губы. Когда же викарий, мокрый от дождя, заходит в дом, почти ожидаешь, что он встряхнется, как невозмутимый пес.) Что до имен…

— Возможно, я могла бы быть Чарльзом. Как бы ты чувствовала себя в роли Эдварда, Эмили?

— Нелепо. Лучше Эбенизер. Лучше вообще не быть мужчиной.

— Но если мы воспользуемся женскими именами, к нам отнесутся по-другому, — говорит Энн. — К нам отнесутся не как к писателям, но как к женщинам — или даже как к леди, что еще хуже.

Она вздрагивает.

— Кто отнесется? — усмехается Эмили.

— Читатели. Критики, — говорит Шарлотта как бы невзначай, чтобы загасить в себе волну воодушевления. Ибо это, как ни безумно, происходит по-настоящему. Они не вырезают и не сшивают крохотные книжечки и не пишут обзоров в собственных же крохотных, прошитых вручную журналах. На этот раз мир присоединился к их игре. Это как играть в карты с великаном. И делать крупные ставки.

Итак, они выдумали неопределенные имена: Каррер, Эллис, Эктон. Сестрам нравится их звучание, как если бы — что в каком-то смысле и происходит на самом деле — они выбирали имена для персонажей книги. Предмет, который начинает занимать их, когда стихотворения уже переданы в печать и они втроем сидят вокруг освещенного лампой стола, нуждаясь в новых заклинаниях.

— Брэнуэлл в чем-то прав. Самая большая читательская аудитория у романов, — говорит Шарлотта.

— Но ошибается во всем остальном, — возражает Эмили. — Нельзя написать роман, просто механически измарав нужное количество страниц. Так не бывает. Этому нужно отдавать все, что отдаешь поэзии. Даже больше. Придется научиться стоять за пределами этого.

— Но ведь мы привыкли писать длинные рассказы. Господи, разве мы когда-нибудь занимались чем-то другим?

Шарлотту пронзает чувство, которое является не совсем ностальгией: в нем есть шип ужаса.

— Но то были рассказы, которым свойственно продолжаться бесконечно, — говорит Энн. — Повести Гондала и Ангрии, когда одна перетекает в другую. Вот что в них так разочаровывает. — Она замечает на себе взгляд Эмили. — Прости, Эмили.

— Зачем? — Эмили суха и лаконична. — Зачем просить прощения за то, что чувствуешь?

— Не знаю. Но я часто сожалею о своих чувствах, — тихо произносит Энн. — Я на самом деле все еще люблю Гондал, но… в общем, я начала писать историю в прозе, и это совсем другое. Это было после того, как Брэнуэлл… вернулся. Я почувствовала, что мне нужно писать, но почему-то не в темноте. При свете дня. Я не уверена в ней. Она очень незамысловатая, никуда не переносит читателя, так что не знаю, придется ли она по вкусу…

— Энн, прекрати извиняться, — говорит Эмили с насмешливой суровостью (хотя у Эмили насмешка не так уж далека от истины), — и прочти ее нам.

Как это ни безумно, но все происходит по-настоящему: пробный оттиск сборника «Стихотворения Каррера, Эллиса и Эктона Беллов» прибыл с далекого острова, немало выстрадавший в дороге, ибо выглядит так, словно кто-то до половины разорвал посылку, но чистый, изящный и, ах, такой волнующий. Печать действительно все меняет. Это твои слова, выставленные напоказ. Как будто кто-то очень влиятельный и важный прислушался к твоим тайным бормотаниям, а потом пошел и во всеуслышание объявил их собранию таких же влиятельных и важных — и все они повернулись к тебе, точно спрашивая, что именно ты хотел этим сказать… «Если я чувствую это, — думает Шарлотта, — что же тогда должна чувствовать Эмили?»

Однако Эмили кажется слегка раззадоренной и оживившейся.

— Это как гулять по болотам, когда опускается туман. Цель одна — попробовать добраться до дому живой.

Какое-то время идея романов тяжело нависает над ними. Это в чем-то похоже на присутствие в доме Брэнуэлла, пьяного и шумного или зловеще тихого: игнорировать нельзя, но обратить внимание — значит увязнуть в трясине беспомощного крушения надежд.

Повесть Энн о гувернантке и о том, как она выживает. Она настоящая, прочная и слегка саркастичная, и Шарлотта восхищается, думая: «Я на такое не способна». Эмили кажется заблудившейся в зарослях коротких заметок. Иногда весь проект представляется им разукрашенным безрассудством, прогнившим у самого основания.

— Это совсем не похоже на стихи. Это танцы под дудочку публики, — говорит Эмили. — Мне это ненавистно.

— Но ведь сборник стихов публичен, — возражает Шарлотта. — Мы опубликовали его — или, точнее, братья Беллы опубликовали. По логике вещей это просто следующий шаг.

— Я не хочу ублажать публику. Оттого я и не прихожу ни к чему. Перед глазами все время какая-нибудь жеманная барышня, которая сидит на диване, листает страницы и приговаривает: «Ай-ай-ай».

— Тогда заставь ее сказать что-нибудь другое, — подталкивает Шарлотта. — Заставь ее хлопать глазами. Заставь почувствовать себя неуютно.

— Все дело в том, что я вообще не хочу иметь с ней ничего общего. — Эмили прорезает страницу убийственным вычеркиванием. — Прогуляюсь. Мне нужно выйти из себя. — Она свистит Сторожу, треплет его по лохматой голове. — Да, это то, что мне нужно.

Энн, просматривая работу Шарлотты, замечает:

— Ты много написала.

— Лучшее, что можно об этом сказать?

— О, нет. — Энн выглядит шокированной. — Это очень сильно. Только…

— Давай-давай, выкладывай, — говорит Шарлотта, беззаботнее, чем чувствует себя на самом деле.

— В общем, когда я читаю, то чувствую, что мы можем попасть куда угодно. А не в какое-то определенное место.

— Хочешь сказать, я застряла в Ангрии?

Энн мешкает с ответом.

— Когда я беру перо, то говорю себе, — осторожно начинает она, — что на это нельзя полагаться. Это как норовистая лошадь, которая может занести бог знает куда. Поэтому нужно крепко держать ее в узде.

Шарлотта снова думает: «Я на такое не способна». Эта мысль приводит ее в ярость. В тот вечер Шарлотта способна писать только мятежную цепочку ругательств, чтобы потом порвать бумагу. Необычный жест: бумага дорогая и, более того, драгоценная. Однако на следующий день она, как ни странно, чувствует себя лучше, чище. А вечером, когда Эмили начинает читать вслух свою работу, а затем, разозлившись, замолкает, качает головой и прячет бумаги в шкатулку, Шарлотта ловит себя на том, что говорит, отталкиваясь от этой чистоты, с чем-то, что — если бы речь шла не о ней самой — она назвала бы знанием дела.

— Беда в том, — твердо произносит она, глядя на Эмили и Энн, завладевая их вниманием, — что мы делаем это, как будто это что-то такое, что мы должны делать. Задание или повинность. А не то, что нам хочется делать. — На миг, всего на один позволительный миг, Шарлотте привиделся месье Хегер, который стоит у ее плеча. — Но это исходит не из внешнего мира, как обязанность быть гувернанткой, или необходимость открывать школу, или быть теми, кем общество диктует нам быть. Это исходит от нас самих. Прежде, когда мы писали, это всегда делалось в противовес миру и несмотря на него. Это было нашим краем. Это было нашим вызовом. И этого нам нельзя терять.

Спустя миг Эмили качает головой.

— Я пытаюсь. Возможно, чересчур усердно. И наверное, в моих мыслях это предстает чем-то, что я должна делать. Что никогда не было мне по душе, как вы, смею сказать, знаете.

— Переверни это, — говорит Шарлотта. — Сделай это чем-то, что ты должна делать, — просто потому, что ты не можешь не делать этого. Ты ничего не можешь с собой поделать.

Стараясь изо всех сил, пререкаясь, замолкая, снова и снова кружа вокруг стола, они продвигаются сквозь череду освещенных лампой вечеров, исписывая, прочитывая и отбрасывая страницы. Ни к чему не приходя. Потом, подняв голову, вдруг обнаруживают, что пришли куда-то, — правда, место это незнакомое, тревожное.

Голоса в тишине ночи:

— Он пугает, Эмили. Не только своими действиями, которые ты показываешь, но тем, на что читатель сочтет его способным.

— Но разве не дурное обращение сделало его таким? — спрашивает Энн.

— Нет, Хитклиф[101] такой, какой он есть, — говорит Эмили. — Как ворона на дереве.

— Мне не нравится мысль, что кто-то может быть недосягаем для исправления.

— Дорогая Энн, я не прошу, чтобы тебе это нравилось. Только чтобы… ты этому покорилась. Но как насчет твоей Агнес и Тома Блумфилда? Разве может она его исправить? Есть ли хоть капля надежды?

— Она верит, что это возможно. Я… Она не смогла бы иначе…

Еще одно чтение.

— Нет, Эмили, это чересчур жутко, — заключает Шарлотта, сосредоточив взгляд уставших глаз на лампе. — Тереть ее маленькое запястье о край разбитого стекла.

— Мне от этого кошмары будут сниться, — говорит Энн.

Эмили выглядит слегка озадаченной.

— Это и есть кошмар.

— Но кровь, заливающая…

— Ах, Шарлотта, кровь — это всего лишь кровь. Ее проливают каждый день.

Еще одно.

— Энн, когда Том Блумфилд добирается до гнезда с птенцами, чтобы помучить их, это из жизни?

— Это все из жизни. — Энн опускает взгляд.

— Вот истинный ужас, — бормочет Эмили.

— Я сомневалась, включать ли этот эпизод. Не сочтут ли такую жестокость невероятной.

Эмили качает головой:

— Это единственное, во что всегда готовы поверить.

Еще одно обсуждение.

— Неужели между Эдвардом и Уильямом нет никакого взаимопонимания? — спрашивает Шарлотту Энн. — Мы опять возвращаемся к жестокости, но чтобы кто-то проявлял подобную жестокость по отношению к собственному брату…

— Возможно, они понимают друг друга слишком хорошо, — перебивает ее Шарлотта.

Где мы? Где-то. Далеко от Гондала и Ангрии, это уж точно, хотя что-то от их заколдованной атмосферы по-прежнему еле слышно звенит над этими пейзажами, классными комнатами, мельницами и каменными высями.

— Нет, никакого другого названия быть, конечно, не может, — заявляет Шарлотта. — Просто интересно, как поймут это слово южане[102].

— Пусть понимают как хотят, — говорит Эмили.

— По-моему, это очень хорошее слово, — вставляет Энн, — потому что оно точное. Никакое другое слово не заменит его полностью.

— Используй только одно слово для того, что хочешь выразить, ибо ничто другое не подойдет. Так говорил мой… так меня учили. — Голос Шарлотты невольно приглушается. Правильное слово. Правильно ли то, что они делают? Это должно быть правильным. Все зависит от того, правильно это или нет. Пиши, пиши.

Выбор и дорогой ввоз с далекого острова: книги здесь. С оберткой посылки опять что-то случилось перед тем, как она попала в руки к Шарлотте, но ничего страшного. Вот они, сброшюрованные томики «Стихотворений Каррера, Эллиса и Эктона Беллов».

Странно: поздравить друг друга могут только они сами. Нельзя рассказать Брэнуэллу, который удалился от них в какую-то очередную возвышенную канаву. Искушение рассказать папе, но это, конечно, только взбудоражит его ум, даже усугубит в нем осознание практически полной слепоты, захлопывающей перед ним мир печатного слова. В этом отношении теплится слабая надежда: двоюродная сестра Элен замужем за хирургом, который выразил мнение, что своевременная операция по удалению катаракты может быть успешной.

— Мы должны ждать, пока затвердеет катаракта, а также моя сила духа, — замечает папа с редкой насмешливой дрожью в голосе: теперь только черный юмор может ее вызывать. Беспомощно странный момент, когда папа, ощупью пробираясь по столовой, кладет руку, сам того не зная, на темно-зеленую ткань переплета их книги, а потом нащупывает свой следующий шаг.

У Шарлотты после радостного первоначального тепла — чувство нетерпения. Хорошо, а теперь обзоры, замечания. Не обращая внимания на удрученный взгляд Эмили — посылать миру нищенские письма: ах, смотрите на меня, восхищайтесь мной, любите меня, — Шарлотта пропадает в библиотеке Китли, постоянно навещает мистера Гринвуда, продавца канцелярских товаров, который выписывает всякого рода периодику. Наверное, стоило потратить еще немного денег, обеспечить какую-нибудь рекламу…

— Нашли то, что искали, мисс Бронте? — спрашивает мистер Гринвуд, слегка пронырливый, но дружелюбный и преданный семье, которая поглощает бумагу и поддерживает его прибыли.

— Нет. Боже мой, нет, — говорит Шарлотта, откладывая «Йоркшир газетт» и спеша прочь.

Она находит Эмили и Энн в кухне: Тэбби тоже с ними, но теперь она настолько глуха, что в ее присутствии можно говорить о чем угодно.

— Мистер Робинсон мертв. Я видела некролог в газете: долго болел и умер на прошлой неделе.

— Господь да упокоит его душу, — говорит Энн. — Он много страдал.

Эмили тихо присвистывает.

— Ну, теперь мы что-то увидим.

— Но что нам делать? — восклицает Шарлотта. — Сообщить Брэнуэллу?

— Если бы ты находилась в его ситуации, то ожидала бы, что тебе сообщат? — спрашивает Эмили.

— Не знаю, — отвечает Шарлотта и мысленно представляет, как по другую сторону сетки нетерпеливо ерзает отец-исповедник. — Я не могу объективно оценить его ситуацию. Где он вообще?

— Кажется, поехал в Галифакс. — Энн пожимает плечами.

— Зачем?

— О, он по-прежнему пользуется успехом в местных публичных домах, — вздыхая, произносит Энн.

Заметно, что даже мягкосердечная Энн говорит теперь о Брэнуэлле безжизненным, отвлеченным тоном. Точно так же, когда умер их любимый кот Тигр и они похоронили его в саду: поначалу место погребения было связано с тихой печалью, но со временем они уже просто ходили по нему, ни о чем не задумываясь.

— Он обязательно как-нибудь узнает, — говорит Эмили, наклоняясь, чтобы вычистить духовку. — И тогда мы все это увидим.

Вернувшийся из Галифакса Брэнуэлл буквально вламывается в дом. С развевающимися фалдами и прилипшими к запотевшему лбу мокрыми волосами, которые он беспрестанно пытается убрать, Брэнуэлл похож на рваную рану, особенно страшную в мягких летних сумерках, дремлющих под звуки пчелиных песен.

— Письма, где мои письма? Марта, эй, Марта… — Он чуть не сбивает с ног маленькую Марту Браун, шедшую куда-то через прихожую. — Что ты сегодня сделала с почтой? Куда ты дела мои письма?

— Почту принимала я, Брэнуэлл, — говорит Шарлотта. — Для тебя сегодня ничего не было. Заходи, заходи же в столовую. Чай еще не остыл.

Он хватает ее за плечи.

— Клянешься в этом? Клянешься, что это правда, Шарлотта?

— Ну, я так думаю. Могу заглянуть в чайник, чтобы убедиться.

Спустя миг оторопелого вглядывания он расслабляется или, скорее, становится еще более напряженным во вспышке дикого смеха.

— Ах, Шарлотта, если бы ты только могла понять, что я чувствую. — Он принимается снова и снова рыскать вокруг стола, точно совершая неосознанную пародию на ночные прогулки сестер. — Вы все. Сказать вам, что случилось? Новость дошла до меня сегодня в Галифаксе. Его нет. Ее мужа больше нет. Разве это не самая?.. Боже мой, неужели вы не способны понять. Нет, вы никогда не поймете.

— Мы слышали, — говорит Энн, — о мистере Робинсоне. Очень печально для семьи.

— Какой семьи? — Смех Брэнуэлла становится все громче и громче, так что начинаешь ловить себя на том, что морщишься при каждом новом раскате. — Простите, простите, просто нет слов, набора фраз, ничего уместного, что можно было бы сказать по этому случаю.

Он переводит дух, упершись руками в колени. Со временем привыкаешь классифицировать запах выпивки: этот относится к затхлому сорту «скоро-захочет-еще».

— Брэнуэлл, ты ел? — спрашивает Шарлотта. — Я попросила Тэбби оставить холодной говядины. Будет очень вкусно с хлебом и маслом, но ты, должно быть, голоден…

— Еда, я расскажу вам о еде, дорогие мои сестры, потому что тут есть секрет и заключается он в следующем: это не жизненно важная потребность. Мы так думаем, потому что так нам говорят, но нет. Настоящие жизненно важные потребности, вещи, без которых мы не можем обойтись, если хотим жить и оставаться людьми, они здесь — и здесь. — Он прикасается к голове и груди, ангельски улыбаясь.

— Но если не будешь есть, то умрешь, — замечает Эмили.

— Ах, отвлеченности, заблуждения, иллюзии. Послушайте. Знаю, я не должен этого говорить, но придет время, и вы все будете уютно устроены. Я позабочусь об этом. Придет конец работе гувернантками и скупости. И папа…

— О чем ты говоришь, Брэнуэлл? — Папа стоит в дверях. — Надеюсь, это не возврат к старой теме? Я в как можно более ясных выражениях говорил тебе, что ее не должно обсуждать.

— Нет, папа, это новая тема, а может, старая, но вверх дном. Потому что прошлое кануло в лету… — Брэнуэлл разводит руками, и на миг кажется, что он сейчас обнимет отца. — Мистер Робинсон мертв.

— Мне жаль это слышать, — сухо произносит папа, мгновенно ставший холодным и разгневанным, — и тем более жаль, что вы, сударь, ликуете по этому поводу. Неужели вам сделались совершенно чуждыми чувства стыда и приличия? Злорадствовать по поводу смерти человека…

— Он освободился от мук, папа, и, в первую очередь, она тоже освободилась. Вот все, что занимает мой ум, все, что я праздную. Мне жаль его, да, и, Боже мой, мне жаль ее, когда я представляю, что ей приходится чувствовать. В ее привязанностях столько теплоты, а в сознании столько чуткости, что это, должно быть, разрывает ее на куски. Чувство вины, печаль и облегчение — все перемешалось. — Брэнуэлл наполовину смеется, наполовину всхлипывает. — Что ж, если кто-нибудь и может приблизиться к пониманию этого, так это я, ибо я испытываю то же самое. Поистине, ей вряд ли необходимо было писать мне, теперь я вижу это. Просто сердце эхом отзывается на стук второго сердца…

— Прекрати. Прекрати это, Брэнуэлл, это уже последняя капля, — отрезает папа. — Это недостойно мужчины.

Брэнуэлл только тихо, томно, по-доброму смеется.

— Ах, папа, я не могу тебе сказать, что ты ошибаешься, я слишком сильно тебя уважаю. Могу лишь заметить, что скоро — скоро! — ты увидишь и будешь созерцать мужчину и джентльмена, которым я должен был быть все это время.

Брэнуэлл очень уверен в себе; и с той же сверкающей, неземной уверенностью он демонстрирует в течение следующих нескольких дней, что действительно может обходиться без еды, а также без сна. Только не без разговоров. Дом превращается в туго натянутую кожу барабана, на которой эмоции Брэнуэлла выбиваются как никогда усиленной дробью, пока от его надежд не глохнут уши, а от страхов не начинает болеть голова. Это должно привести к чему-то, из этого должно что-то получиться. Пока, наконец, не наступает день, когда в дверь стучат и на пороге оказывается чистильщик сапог из «Черного быка», которого глухая Тэбби заставляет дважды прокричать:

— В «Быке» остановился некто, кто хочет поговорить лично с мистером Брэнуэллом Бронте.

Брэнуэлл уже спешит вперед, отталкивает в сторону гонца.

Его долго нет. Непривычная тишина и спокойствие в доме почти режут слух, как будто внезапно иссяк водопад. Первый намек исходит от Марты, которая спускалась в поселок, чтобы купить соды и к которой слухи липнут, как колючки. Да, знатный дорожный экипаж, говорят, желтые колеса и красные филенки. Однако нет, не леди. Просто кто-то по имени Эллинсон или…

— Эллисон, — поправляет Энн. — Это кучер Робинсонов.

Перо ненадолго застывает в воздухе, Эмили спрашивает:

— Приехал забрать его?

— Конечно же, нет, — отвечает Шарлотта. — Мистера Робинсона едва успели похоронить. Нет, эта женщина не может быть такой…

— Нет, она бы не стала, — соглашается Энн. — Знаете, ничего не могу поделать с мыслью, что все это моя вина.

— Глупости, — с жаром произносит Эмили. — Ничего, ничего из этого абсолютно невозможно поставить тебе в вину, Энн, и любой подтвердит, что нелепо думать иначе.

— Но я об этом и говорю. Я не могу не думать. В этом смысле я недалеко ушла от Брэнуэлла.

Наконец еще один стук в дверь. Шарлотта спешит открыть. На этот раз на пороге стоит Джон Браун. Одной мускулистой рукой он поддерживает поникшего, залитого слезами Брэнуэлла.

— Хозяин «Черного быка» послал за мной. — Он смотрит на Шарлотту поверх растрепанной головы Брэнуэлла и кривится в гримасе. — Они не знали, что с ним делать. Валялся на полу в комнате для ужинов и скулил. — Подталкивая Брэнуэлла, Браун просит: — Ну же, старина, заходи в дом.

Брэнуэлл, шатаясь, идет вперед, добирается до лестницы и оседает на пол. Положив голову на руки, он начинает стенать.

Отворяется дверь папиного кабинета.

— Мистер Браун? Что происходит?

Из-за слепоты папа становится резче и раздраженнее.

— Привел мистера Брэнуэлла домой, сударь. Такая вот получилась прогулка. Он долго разговаривал при закрытых дверях с посланником из Торп-Грина, кажется, с кучером. Тот уже уехал. Не знаю, о чем там у них шла речь, но ясно, что… э-э, ясно, что о чем-то неприятном.

— Брэнуэлл? — Папа шаркает вперед, вглядывается в контуры лестницы. — Что случилось, сударь? Полно, будьте мужчиной, возьмите себя в руки, ответьте мне.

Но Брэнуэлл лишь тихонько стонет, словно обращаясь к самому себе:

— Погиб, погиб, погиб.

— Вы же знаете, в последнее время от него трудно добиться толку, — говорит Шарлотта. — А теперь… Кажется, это как-то связано с завещанием. Миссис Робинсон присылала кучера, чтобы тот рассказал ему об этом.

— Довольно странно, — медленно произносит Эмили. — Почему просто не написать письмо?

— О, находясь в этом ужасном состоянии вины и горя, она, наверное, не способна на что-либо подобное. Молится и рыдает, чуть ли не с ума сходит из-за этого. Не знаю. — Ее взгляд падает на Энн, которая стоит у окна спиной к сестрам. — Энн, это похоже на миссис Робинсон?

— Признаюсь, что нет, — говорит Энн спустя несколько секунд. — Хотя у нее бывают… моменты набожности.

Энн морщится, как и всегда, когда ее принуждают дурно отзываться о ком-то: словно ей не нравится вкус этого.

— В общем, Брэнуэлл говорит, что условия завещания мистера Робинсона делают невозможным их брак. Если вдова Робинсон выйдет замуж за Брэнуэлла, она потеряет право претендовать на имущество покойного супруга.

— Это не то же самое, что сделать брак невозможным, — возражает Эмили. — И, кроме того, разве так не всегда бывает, когда вдова выходит замуж во второй раз? Ей остается только собственное имущество, что в случае с миссис Робинсон, осмелюсь сказать, довольно прилично. Энн?

— Не думаю, что она может стать бедной, — неохотно отвечает Энн. — Но ведь она привыкла жить на очень широкую ногу… Все это очень печально.

— Думаешь, в завещании говорится конкретно о Брэнуэлле? — Взгляд Эмили пронзает насквозь. У нее чутье на неправду. — Или она выставляет это в таком свете?

— С какой целью? — Энн пожимает плечами.

— Чтобы не подпускать его к себе. Потому что он ей не нужен.

Энн медленно отходит от окна, встревоженная.

— В таком случае… это можно воспринимать как доброту. Наверняка ему будет не так… больно, если он будет думать, что их разделяют обстоятельства. Лучше, чем быть отвергнутым.

— Не так больно, — безжалостно повторяет Эмили, — но, к сожалению, более драматично.

Неотложно, жизненно важно теперь это разделение между днем и ночью, сушей и морем, жизнью и сочинением. Только сочинение делает жизнь выносимой.

Несчастье Брэнуэлла, заполнившее их дом на недели и месяцы вперед, по сути, не является недостатком или негативом. Оно определяет Брэнуэлла. Это все, что у него есть; и такое впечатление, что, потерпев неудачи в столь многих жизненных начинаниях, он решил довести его до полнейшего успеха. Низшее существо, более заурядный человек, мог бы иногда поддаваться смирению, тихим мимолетным радостям. Только не Брэнуэлл. Он педант и перфекционист[103] страдания.

Все в большей степени работа за столом при свете лампы, чтения вслух и задумчивые прогулки по кругу становятся — не разрядкой, нет, это никогда не играло подобной роли — вопросом самоутверждения, воли, даже веры. Они очень устают, потому что, скажем, папа с Брэнуэллом весь день ведут масштабную нравственную битву, в которой всем им приходится принимать мучительное участие. Например, прошлой ночью Брэнуэлл встретил предрассветные часы, шумно слоняясь по дому, тарабаня в двери и сообщая каждому в перерывах между веселым визгом, что он знает их маленькие грязные тайны. Но усталость подобна непослушной собаке, которую нужно посадить на привязь за воротами. Как только дело сделано, можно усаживаться поудобнее.

А значит, бери перо и пиши. Зажги лампу. Не обращай внимания на обстоятельства. Придавай форму и осознавай. Но не теряй огня. Это такой же трудоемкий процесс, как превращение пламени в прямую линию.

И наконец, — смеем ли мы? Да, мы должны — Шарлотта может с уверенностью сообщить господам Айлотту и Джонсу, что Каррер, Эллис и Эктон Беллы в скором времени предложат три повести, или романа, или художественных произведения в прозе. Ей не по душе прикреплять ярлык к тому, что возникает из этого ночного озера воли. Это, как сказала Эмили, то, что мы всегда делали. Создание мира. Мир Энн очень похож на этот, и по нему можно двигаться со знанием дела, хотя и несвободно: это край неумолимых последствий, где слабый должен уступать сильному, где ее героиня, гувернантка Агнес, должна из последних сил выживать в холодной тени денег и власти мужчин. Мир Эмили завораживает и тревожит: в нем можно прикоснуться к невнятной йоркширской речи, в нем дождь вересковых пустошей хлещет по разуму вместе с запахом поросшего мхом известняка, и в то же время ты не дома, ты мог бы быть почти в Гондале или Ангрии, только вот башни и особенно темницы — духовные. Временами, когда Эмили читает вслух низким, почти гортанным голосом, Шарлотте хочется бежать, но она не знает, почему или куда побежала бы.

Что до ее собственного написанного мира, то частично он здесь, но Брюссель там тоже есть, как и pensionnat[104] с умной и любящей манипулировать людьми владелицей. Она думает назвать его «Учитель», но уж очень тяжело сказать что-то о своей работе. Энн находит брюссельскую часть очаровательной; только иногда, читая вслух, Шарлотта замечает в глазах Эмили особый скептический огонек, как будто та слышит тщательно продуманную ложь. Чем, конечно, и является художественная литература.

Нельзя ожидать, что Айлотт и Джонс заинтересуются чем-то настолько нравственно противоречивым, как романы, и Шарлотта уже переписывает адреса других издателей. Бери перо, продолжай идти вперед. Тем не менее издатели скрупулезно пересылают горстку отзывов, которые получили «Стихотворения». Есть и слова одобрения, особенно по поводу стихов Эллиса Белла. (Продолжай двигаться вперед, не оглядывайся, обгоняй время.) О, они даже предоставили, по просьбе Шарлотты, квартальный отчет о продажах.

Продано два экземпляра сборника «Стихотворения Каррера, Эллиса и Эктона Белов».

Два.

(Пиши, пиши.)

4

Слепая рука

— Обычно в это время. То есть пациент часто именно в это время хочет провести некую духовную подготовку, — сказал хирург. — Но тут, конечно, я вторгаюсь на вашу территорию, мистер Бронте, а потому умолкаю.

— Я подготовлен, причем во всех отношениях, ко всему, что бы дальше ни произошло, — говорит папа. По-видимому, он действительно готов, ибо абсолютно комфортно чувствовал себя в ситуациях, в которых другие полезли бы на стенку.

Инструменты хирурга не были ни многочисленными, ни драматичными: их принесли в аккуратной, выстланной фетром коробке. «Чем-то похожа на шкатулку для письма, — подумала Шарлотта. — Ах, какие же они острые! Но я не должна падать в обморок, что бы ни пришлось увидеть или услышать».

Манчестер, место проведения глазной хирургии, казался сплошь закопченным, хаотичным и шумным. Проконсультировавшись у знаменитого мистера Уилсона, Шарлотта с отцом сняли жилье и условились с врачом о дне оперирования катаракты. И вот он наступил. В квартире все было тихо, упорядоченно, церемонно. Мистер Уилсон и два его хирурга-ассистента (они должны были держать пациента) проследовали в спальню со своего рода сиятельной степенностью: придворные Версаля, присутствующие при снятии королевского парика.

Шарлотта сидела очень прямо в маленькой душной гостиной, не в силах оторвать взгляд от завораживающего своей отвратительностью приготовления цветов воскового дерева под стеклом. Нанятая сиделка прекратила болтать и достала шитье. Мистер Уилсон позвал Шарлотту: папа хочет, чтобы она зашла к нему в комнату. Она остановилась в изножье кровати. Наступил момент, когда нужно вспомнить обо всем, что хотелось сказать и что осталось несказанным, но в голову ничего такого не приходило. Вместо этого Шарлотта думала о подсвечнике в комнате Брэнуэлла: она напомнила Эмили, чтобы та каждый вечер проверяла, не заснул ли Брэнуэлл с зажженной свечой. И хотя Эмили никогда ни о чем не забывала, мысли Шарлотты все равно продолжали кружить вокруг этого, словно мухи. Шарлотта сосредоточила взгляд на своих сложенных руках, сплетенных пальцах. Бормотание голосов. Когда же они начнут? От этой бесконечной подготовки только хуже. Едва Шарлотта решилась поднять взгляд, как один из младших хирургов прикоснулся к ее руке.

— Мисс Бронте, нам позвать сиделку? — Он улыбнулся выражению ее лица. — Мы здесь уже справились.

Выходя из спальни, Шарлотта оглянулась: мистер Уилсон прикладывал полотенце к папиному белому, поднятому вверх лицу.

— Что происходит?

— Ничего непредвиденного не случилось, и операция завершена. Теперь нужно дождаться окончания периода восстановления, и тогда мы узнаем результат. Мистер Уилсон настроен оптимистически и твердо верит в положительный исход.

— Хотите сказать, вы сделали операцию?

— Да, катаракту устранили путем удаления хрусталика. Мистер Бронте чувствует себя очень хорошо — поистине образцовый пациент.

Шарлотта бессильно опустилась на стул. Что ж: это папа. Пятнадцать минут его глаз резали острой сталью, а он не проронил ни звука.

— Который час, Шарлотта?

— Девять часов.

— Так поздно? Ты должна ложиться спать, моя дорогая. Я и сам скоро засну.

Спальню нужно было держать в темноте, а папа должен был лежать на спине с завязанными глазами. Шарлотте приходилось ограничивать себя короткими фразами, поскольку слишком долгие беседы могли утомить или растревожить отца. Теперь оставалось одно: лежать на спине и ждать известия, слепым или зрячим человеком ему быть. Терпение, которое при этом требовалось, казалось Шарлотте сверхчеловеческим.

— Тебе очень больно, папа?

— Немножко. Какое-то болезненное жжение. Оно выносимо. Боюсь, ты заскучаешь здесь, Шарлотта: мистер Уилсон говорит о месяце. Надеюсь, ты сумеешь найти способ как-нибудь себя занять.

Был только один способ — предаваться тяжелым мыслям и роптать, зализывая раны. Шарлотта могла бы назвать его способом Брэнуэлла, если бы не видела в нем собственных зловещих склонностей. Три романа Беллов были упакованы, высланы в мир и вернулись назад, никому не нужные. Не обращай внимания: перевяжи посылку, напиши адрес следующего издателя, возвращайся на почту. Бесполезно погружаться в неприятные размышления и сокрушаться в связи с очередной неудачей, к чему она так легко прибегала, воображая, как посылку разворачивают в каком-нибудь переполненном, замаранном чернилами офисе на далеком острове Лондон и как грубые пальцы торопливо перелистывают страницы. Еще бесполезнее роптать по поводу собственного вклада, безмолвно побуждая относиться к «Учителю» бережно, потому что… Так почему же? Потому что, в каком-то смысле, это ее последнее, длинное и безысходное письмо в Брюссель.

Но это неверный путь. Мы по нему не пойдем: только вперед. Слишком уже легко предаваться тяжелым мыслям в этой квартире с ее тишиной, уединением и видом из окна на фабричные трубы, вздымающиеся, точно черные знамена, над марширующими рядами красных кирпичей. Искушению всегда нужно противиться: посмотри на Брэнуэлла. Иди вперед: пиши.

В конце концов, кто такой Каррер Белл? Дилетант, который хмурится, если ему на тарелочке не преподносят то, чего он хотел, — или писатель? А писатели делают вот что: бумага, перо, чернила, встревоженный взгляд на топчущееся вокруг стадо идей, большинство из которых требуется отстрелять как чересчур хилые.

А кто такая Шарлотта Бронте? Всего лишь женщина, которая ездила в Брюссель с одним сердцем, а привезла оттуда совершенно другое — слабое, истерзанное, немощное. Является ли она той женщиной, которую знал он (месье Хегер, ну же, осмелься хоть раз назвать его по имени), или в ней есть что-то большее, гораздо большее?

У нее было время, у нее была власть. Пока что. Деспотичный мужчина лежал в спальне, перевязанный и послушный, смиренно ожидая, вернется ли к нему зрение, во всем зависимый от сиделки. От Шарлотты требовалось только не шуметь. Однажды ей пришло в голову, что так было всегда. В пасторате, в Коуэн-Бридже, в Роу-Хеде, в Стоунгэппе, в пансионе Хегер. Тсс… Ей пришло в голову, что, возможно, настало время пошуметь.

Банальные односложности — вот что для этого требовалось, вот какой должна быть она: просто и коротко называть себя миру, витиеватому и щедро украшенному лицемерием. Джен Эйр. Мельчайшие царапины личности на огромной серой стене опыта. Но с той же силой, что и знатнейшие титулы, они провозглашают: я существую.

Кто такая Джен Эйр? Результат всего, что происходило до нее.

Время пошуметь. Но единственным, что можно было расслышать в той маленькой гостиной на одной из боковых улиц Манчестера, был скальпельный звук острого движущегося пера.

— Энн, если бы ты только могла выручить меня шиллингом, то очень сильно услужила бы…

— Господи, Брэнуэлл, как ты меня напугал.

Приходы и уходы Брэнуэлла отличались нынче громогласностью и свирепым хлопаньем дверей, и от подобного тихого появления становилось не по себе.

— Что это ты читаешь? Ах, Скотт. Мне когда-то очень нравился Скотт. А теперь я смотрю на слова и… приходится гнать их прочь от себя. Как бы то ни было, прошу у тебя шиллинг, если ты можешь себе это позволить, а я уверен, что можешь.

— Я думала, папа оставил тебе денег.

— Ах, он оставил мне, что называется, нищенскую подачку, или каплю, или жалкую горстку, но ее уже нет. Ни гроша.

— На что ушли эти деньги?

Брэнуэлл вздохнул. Его угловатое лицо превратилось в гримасу отвращения.

— Любишь читать морали, верно, Энн? Отделять святых агнцев от проклятых козлищ. Но, видишь ли, тебе легко это делать. Тебя никогда не подвергали испытаниям. Твой самый трудный нравственный выбор — это вопрос: ах, пропустить ли мне сегодня посещение церкви из-за насморка?

Неужели она такая? Оглядываясь назад, Энн не находит безопасного простора: все время видит себя осторожно ступающей по туго натянутому канату, по обе стороны которого страшное падение во тьму. Но, быть может, он прав.

— Я боюсь того, на что ты потратишь шиллинг, если я дам его тебе, Брэнуэлл. Вот и все.

— Понятно. — Еще один глубокий вздох, и от этого дуновения Энн почувствовала себя сухим мертвым листком. — Значит, ты мне не поможешь. Торп-Грин повторяется.

— Что ты имеешь в виду?

— Ах, ничего. — Он разыграл короткую пантомиму раскаяния или излишней болтливости. — Послушай, я просто заметил, что ты, похоже, очень наблюдательна. А со стороны людей, которые наблюдают, было бы очень мило еще и действовать. Не знаю, что тебе было известно в Торп-Грине. По меньшей мере, что-то все-таки ты знала, как я подозреваю. В конце концов, это ведь ты привела меня в их дом, а значит, будь я очень резким и восприимчивым, мог бы вполне сказать, что во всем виновата ты. Но я не стану возлагать на тебя это бремя.

Внезапно и так же бесшумно, как пришел Брэнуэлл, в комнате оказалась Эмили.

— Вот, — произнесла она, — у меня есть для тебя два шиллинга, Брэнуэлл. — Она показала монеты на широкой белой ладони. Когда Брэнуэлл потянулся за ними, ее вторая рука рванулась и обхватила его запястье. — Я слышала, как ты обвинял Энн. Это низко, Брэнуэлл. Пей, влезай в долги, забирайся в постель, в которую забираться нельзя, или даже проводи остаток дней, колотя себя в грудь и оплакивая судьбу, — я не против. Это во многом свойственно человеку. — Брэнуэлл потянул руку к себе, но Эмили была сильной и держала крепко. — Но не опускайся до низости, Брэнуэлл. Нас всегда учили восхищаться тобой, брать с тебя пример, и, возможно, это было неправильно, возможно, это всегда тяготило тебя, так как превратилось в непосильную ношу. Но, пожалуйста, не заставляй нас презирать тебя.

Эмили отпустила Брэнуэлла. Он ничего не сказал и не посмотрел ни на одну из сестер: просто выхватил монеты, спрятал их в карман и вышел вон.

— Спасибо, — пробормотала Энн. У нее язык не повернулся добавить, что помощь Эмили подоспела слишком поздно.

Эмили взяла ее за руку.

— Поиграем немного в Гондал?

— О! Это было бы чудесно.

Бинты сняли. «Очень хорошо заживает, — объявил мистер Уилсон. — Продолжайте лечение: пиявки к вискам через день, полный покой и постельный режим». Шарлотта верит: смутные силуэты, которые мог различать папа, со временем сделаются четче.

— Способность человеческого тела к регенерации — удивительнейший предмет для исследований, мистер Бронте.

Из тьмы — к свету. Папа рассказал ей, как проводил долгие часы, освежая память, и в результате обнаружил, что может вспомнить почти всю Библию, главу за главой.

— Невероятно, на что способен ум, — пробормотал он, — если поставить перед ним такую задачу.

Шарлотту мучила острая, убивающая сон зубная боль, но она отодвинула ее в сторону, придвинула поближе лампу, развернула обложку очередного блокнота и написала: «Глава десятая».

Когда они возвращались поездом домой, папа заметил:

— Листья в этом году рано желтеют. — И на секунду смолк, позволяя мысли дойти до сознания.

Шарлотта сказала:

— Насколько?..

— Цвета, все ярче. Так я различил листья. Светлое и темное в резком контрасте. Силуэты в движении все еще немного размыты. Но оно возвращается. Чудо. — Суровое, как у патриарха, лицо немного смягчилось. — Как говорится, увидеть — значит поверить.

В пасторате Эмили и Энн не ложились спать: ждали их. В прихожей папа отпустил локоть Шарлотты и шагнул вперед, предупреждающе подняв руки.

— Не говорите. Не говорите, девочки. Дайте, дайте посмотреть. Энн. Эмили. Да, да. Но вы выглядите усталыми, даже изнуренными. Что такое?

— Просто волновались за тебя, папа, но теперь, слава Богу, это закончилось, — сказала Энн.

— Гм. Где он?

— В Галифаксе, — ответила Эмили. — В последнее время он часто там бывает. Иногда он остается там на ночь у своего друга, мистера Лейланда. Присядь же, папа, ты, должно быть, устал.

— Все в порядке, Эмили, я теперь справляюсь без поводыря. Где он берет деньги?

— Я давала ему немного, — призналась Эмили. — Я знаю, что не следовало этого делать. Но это помогает избежать сцен, а в общем… нам их хватает. Кроме того, полагаю, он влезает в долги.

— Ясно. — Папа тяжело опустился на стул. Взгляд его покрасневших, бесчувственно плачущих глаз упал на посылку, которая стояла у стола. — Что это?

— Ах, ничего, — сказала Энн. — Просто кое-какие книги, которые мы посылали Элен Нюссей.

Эмили украдкой грустно кивнула Шарлотте. В этой посылке были их рукописи: блудные дети в очередной раз вернулись из большого города нищими и никому не нужными.

Утром папе стало настолько лучше, что настроение, учитывая его состояние, сделалось почти праздничным. Когда мистер Николс заглянул пораньше в пасторат, чтобы справиться о здоровье папы, тот заставил его позавтракать с семьей.

— Боюсь, мистер Николс, что, будучи поглощенным собственными тревогами, я не позаботился выразить вам благодарность за то, с какой готовностью вы несли большую часть нашего приходского бремени. Можете быть уверенным: как только мое зрение восстановится до степени, позволяющей читать, что, судя по ежедневному улучшению, должно произойти совсем скоро, вы получите заслуженный отпуск. Я знаю, что вы хотите навестить родственников в Ирландии. Шарлотта, подлей-ка еще чаю мистеру Николсу.

— Да, сударь. Однако же всему свое время. Давайте считать ваше полное выздоровление… основной задачей.

Конечно, нечестно было сравнивать его с Уильямом Уэйтманом: возможно, если бы Шарлотта не знала последнего, то не сочла бы манеры его преемника такими деревянными, а общество таким неуютным. Когда Шарлотта подавала мистеру Николсу чашку, пришлось переступить через какой-то тягостный момент нерешительности, от которого ей захотелось воскликнуть: «Что случилось? Вы не знаете, что такое чай? Или собираетесь уронить чашку на пол и устроить ей нравственный допрос? Что?..»

— Вы очень добры, мистер Николс. Для человека, приближающегося к седьмому десятку, — сказал папа, — возможность восстановить силы организма до уровня, на котором они были когда-то, сомнительна. Но воля — другое дело, и если пребудет со мной воля, я очень скоро вернусь к выполнению своих обязанностей.

— Спасибо, — сказал мистер Николс, благодаря Шарлотту за чай, который она вручила ему полминуты назад. Как будто эти слова требовалось взвесить. Шарлотта постаралась не раздражаться, да поздно.

— Каково это, папа, быть под ножом? — спросила Эмили, и у Шарлотты появилось ощущение, будто рядом раздался призрачный цокот тетушкиного языка.

— Ощущение едва ли указывало на нож, — сказал папа с характерной жилистой улыбкой. — Вся процедура в высшей степени интересна для любознательного ума. Сначала они капают на глаз белладонну, чтобы зрачок расширился до предела — мучительное ощущение, но короткое. Любопытно, вы не находите, что самый страшный яд используется в медицинских целях, а кроме того, носит имя, означающее «прекрасная леди»?.. В чем дело?

Шарлотта вскочила.

Брэнуэлл вернулся домой и, прежде чем она успела ему помещать, оказался в столовой.

— Папа. — Он нагнулся над столом, чтобы пожать руку отца, и опрокинул кувшин молока. — Тебе лучше! Я вижу, что тебе лучше, слава Небесам, но я знал, знал, что так и будет. — Брэнуэлл рывком восстановил вертикальное положение. Не пьяный, но его зудящее бодрствование и пульсирующий ум свидетельствовали о недавно завершенном долгом запое. Его губы были крепко сжаты, взгляд блуждал по комнате. Когда-то щеголь, Брэнуэлл выглядел теперь как человек, который часто спит в одежде. — Послушай, папа, позволь рассказать тебе, потому что многие вещи прояснились. Я получил письмо от доктора Кросби. Он был врачом в Торп-Грине, врачом, конечно, мистера Робинсона, но другом моего, то есть нашего дела, и он называет причину, по которой она не может связаться со мной — прилететь ко мне, как ей хотелось бы. Все дело в ее родственниках и в том, что они прямо-таки окружили ее запретами, давят на нее в момент, когда ей хуже и горше всего. Многое объясняет, как видишь. Ужасно думать, что она сейчас, наверное, переживает. Уверен, это выдавило бы слезу даже из каменного сердца. — Он протер рукавом глаза. — Простите, я не спал, и эмоции временами оказываются сильнее меня.

— Садись, Брэнуэлл, и выпей чаю, — предложила Энн. — Овсянки нет, но если хочешь хлеба с маслом…

— Уму непостижимо! — воскликнул Брэнуэлл; от раздражения его голос стал переливаться, как звуки флейты. — Почему некоторые люди считают, будто еда — это ответ на все вопросы? Просто продолжай есть — и все проблемы решатся. Тогда как на самом деле верно обратное. Ну, Николс, как поживаешь? Пригласили на завтрак, да? Большая честь, знаешь ли, большая честь. Ты не слишком разговорчив, верно? Нужно свести тебя с моей сестренкой Эмили, ах, как она искусна в таинственных молчаниях…

— Брэнуэлл, — произнес папа своим самым зычным ораторским голосом. Потом немного тише: — Ты говоришь, что устал и нуждаешься в отдыхе. Иди же к себе, отдохни, а потом мы с тобой все как следует обсудим.

Брэнуэлл вздохнул.

— Что ж, Николс, ты сам все видишь. Ах, ты ни в чем не виноват, знаю, но заметь, как тебя сердечно встречают там, где мне не рады. Поистине, это говорит о том, что тебя готовят в мужья одной из этих полуночных колдуний. В почтительные сыновья, которых у него никогда не было, и все прочее…

— Брэнуэлл! Довольно, сударь! — гаркнул папа, но Брэнуэлл, едва слышно хихикая, уже покинул столовую.

Мистер Николс налег на чай. Его глаза — электрические глаза на темной квадратной плите лица — ничего не пропустили, подумала Шарлотта. Ей пришлось на миг возненавидеть гостя за то, что тот увидел, как они живут. За то, что стал свидетелем.

— Прости, папа, — мягко произнесла Энн. — Пока тебя не было, у нас возникли некоторые… некоторые проблемы с ним.

— Не извиняйся, моя дорогая, это не твоя вина. Надеюсь, я сниму эту проблему с ваших плеч. — Он поднял палец к потолку, откуда доносилась шаткая поступь Брэнуэлла. — Там, там еще один мой долг.

Что хуже — излишества или лишения? Действие выпивки и опия или действие отказа от них? Вопрос, подвергнувшийся эмпирической проверке в пасторате жестокой зимой и затяжной весной.

Папа берет за правило спать в одной комнате с Брэнуэллом. Чтобы увещевать и молиться и, возможно, поначалу быть плотью и кровью, заменяющей библейский текст на стене. Вскоре, однако, это превращается в простую необходимость: нужно присматривать за ним. В пьяном состоянии Брэнуэлл становится угрозой самому себе: оставляет свечи зажженными, лежит на спине и не в полном сознании, когда его рвет. Лишенный выпивки — это случалось часто, ибо семья живет очень скромно, а почтовые дотации от Леди (теперь Брэнуэлл называет ее только так) осуществляются тайно и нерегулярно, — он мучается кошмарами, что звучит слегка мелодраматично или комично, но таковым не является.

— Если я убью себя, — кричит Брэнуэлл каким-то раздраженным, решительным тоном, будто обращается к шумному лекционному залу (даже подушка поверх головы не заглушает его голоса), — то согласно твоему прекрасному культу кровожадного Иеговы отправлюсь в ад! И если я убью тебя, тоже попаду в ад, так почему бы нам не отправиться туда вместе, папа? А? Во имя траханья, шлюх и других истинных богов, почему бы нет?

В этот момент становится невыносимо, нужно на цыпочках идти к спальне, прислушиваться, опутав пальцами ручку двери; иногда за этим следуют всхлипывания и папин голос, звучащий спокойно и утешительно. А однажды наступает такой покой, что Шарлотта заглядывает в комнату и видит папу, лежащего на спине — острый нос и подбородок торчат над подушкой, конечности скованы, прямо как было во время операции, — и Брэнуэлла, уткнувшегося лицом ему в грудь, как брошенная марионетка.

Что хуже — держаться за надежду или отбросить всякую надежду? Дерзнув почувствовать, что в последнее время он стал немного лучше — по меньшей мере капельку честнее и надежнее, — они обнаруживают на пороге пастората веселого судебного пристава. Немедленная уплата долга мистера Брэнуэлла Бронте или препровождение мистера Брэнуэлла Бронте в камеру должников Йоркской тюрьмы, чтобы подумать об этом.

Вместе они находят деньги. Когда пристав покидает их дом, Брэнуэлл спускается на первый этаж, нервно посмеиваясь и дуя на пальцы.

— Знаете, кредиторы Байрона были так настойчивы, что самый крупный из них прямо-таки жил у него дома, — чтобы быть абсолютно уверенным, что должник не улизнет. Они встречались за завтраком. Чудесная мысль, не правда ли?

Ты не Байрон. Но никто этого не говорит. Как будто они не хотят ворошить последние тленные останки иллюзии.

Так что хуже, в конце концов? Не получать никаких предложений о публикации трех романов или получить это скаредное, кривобокое, но хотя бы какое-то сообщение о желании публиковать?

— В конце концов, — говорит Энн, когда они кружат по комнате в летней ночной тиши, — мы заплатили деньги Айлотту и Джонсу и те поступили с нами честно.

— Но без выгоды, — замечает Шарлотта. — Вспомни про два экземпляра.

— Да, но то все-таки была поэзия. У романов гораздо более многочисленная читательская аудитория.

— Мы на это надеемся. И поэтому я сомневаюсь в мистере Ньюби. Не только потому, что он сомневается в «Учителе». Пятьдесят фунтов — это крупная сумма.

— Он говорит, что это необходимая страховка при теперешнем положении дел в торговле, — напоминает Энн. — И как только продажи книг покроют эту сумму, нам вернут первоначальный взнос плюс авторские гонорары. Выходит, это своего рода аванс.

— Но ведь это издатели должны предлагать нам его, а не наоборот.

— Однако не предлагают, — вздыхает Эмили. — И скольким мы уже писали? Даже не верится, что в Лондоне может быть столько издательств. Послушайте, мы заключим сделку с T. С. Ньюби, кем бы он ни был. При условии, что он согласится принять все три романа.

— Но ты не считаешь, что он… В общем, он пишет так, будто делает нам одолжение. Ты не думаешь, что «Грозовой перевал» заслуживает лучшего?

Эмили окидывает сестру подозрительным взглядом.

— Я думала, он тебе не нравится.

— Не знаю, как насчет нравится, — говорит Шарлотта, — но знаю, что ничего подобного написано еще не было.

— Что ж… — Эмили на миг прислушивается к себе. — Он уже вырос. Я не могу больше его нянчить. Настало время ему выйти в мир — и либо выжить, либо умереть.

— Энн?

— Я считаю, что условия вполне доступные, если не сказать щедрые. В конце концов, мы всего лишь безызвестные авторы.

Шарлотта кивает, берет сестер за руки.

— Хорошо. Продолжайте с мистером Ньюби без меня, ладно? Не думаю, что ему нужен мой «Учитель». Тем более что у меня просто какое-то упрямое отвращение к тому, чтобы снова расставаться с деньгами. Кроме того, осталось еще несколько издательств, в которых можно попытать счастья. Я, конечно, окажусь не права и, возможно, приползу назад на коленях, но уже будет слишком поздно. Я готова к этому.

Итак, неуклюжим, вызывающим недовольство шагом дела продвигались вперед: никто не собирался сходить с дороги — пока что, — но никто не был уверен в том, что дорога верная и что она не закончится в позорной канаве. Эллис и Эктон Беллы, соавторы томика стихотворений, два экземпляра которого удалось продать, заключают договор с T. С. Ньюби, издателем на Кавендиш-сквер, о публикации своих романов «Грозовой перевал» и «Агнес Грей» — частично за собственные деньги — и не получают вестей на этот счет, когда заканчивается оформление банковских счетов. Шарлотта вычеркивает последний адрес на своем упакованном и перевязанном «Учителе», втискивает над ним слова «Смит, Элдер и Ко, 65 Корнхилл, Лондон» и снова отправляет посылку на юг с чувством, которое можно назвать скорее угрюмым нежеланием сдаваться, чем надеждой. Любезный мистер Гринвуд нашел для нее справочную книгу о торговых фирмах Лондона, и «Смит, Элдер и Ко» оказывается не крупным издательским домом и даже не издательством, которое уделяет основное внимание беллетристике. В основном заметки путешественников.

Шарлотта пытается выбросить это из головы и сосредоточиться на завершении нового романа, но сквозняки сомнений все равно назойливо свистят рядом. Джен Эйр не ездит ни в какие путешествия. Джен Эйр для нее реальна, как дыхание, как боль и свет, который режет глаза и не дает спать, — но быть может, в конечном счете, она всего лишь, как Заморна, личная фантастическая прихоть, бесполезная для того, кто хочет договориться с миром.

А мир похож на судебного пристава, который преследует Брэнуэлла, на кредитора, который, сложив руки, поджидает в соседней комнате с ордером на твой арест в кармане. Папа не может заставить его уйти; папа, несмотря на всю энергичность и восстановленное зрение, пожилой человек и служитель Церкви, чье право на владение домом заканчивается вместе с жизнью. Брэнуэлл не в силах заставить его уйти: это все, что теперь можно о нем сказать. Так что карьера Беллов может оказаться простым отклонением от пути к истинной доле сестер Бронте — работе гувернантками и учительницами, поступлению на эти нелюбимые должности в любой дом, какой только удастся найти, чтобы перебиваться тем, что есть, пока не сделаешься старой девой. Поистине, все указывало на это. Чувствуешь, как тебя крутит, клонит и подталкивает к уготованному будущему, точно стрелку компаса.

Поэтому, когда начинается мечта, возникает мысль: что ж, мы привыкли к мечтам, мы знаем, что такое менять реальность. Мы делали это много лет назад, сочиняя истории, сшивая самодельные книги. Взгляните на бисерный почерк, на крохотные стежки. Но теперь мир, как это ни поразительно, заходит в нашу холодную комнату и хочет присоединиться.

Мечта начинается с отказа. «Смит, Элдер и Ко» не хотят публиковать «Учителя». Но вместо лаконичного сообщения отказ приходит как часть длинного продуманного письма, объясняющего, почему именно они не хотят его публиковать. Они отвергают не стиль Каррера Белла, но довольно скудный, монотонный образ его выражения. Они были бы очень заинтересованы увидеть полновесный трехтомный роман, вышедший из-под пера Каррера Белла.

Перо Каррера Белла летит. Дайте мне месяц, просит Шарлотта. Она по-прежнему ожидает неудачи, разочарования: возможно, она не успеет закончить его, возможно, она не попадет в струю. (Так они прозвали настроение писать за его физическую природу: повесть горячей струей расходится по сосудам от сердца к кончикам пальцев.) Через три недели, чувствуя, что глаза словно засыпаны песком, а верхушка черепа открыта, Шарлотта дописывает последние строчки «Джен Эйр». На следующий день она на железнодорожной станции в Китли вверяет рукопись молодому золотушному клерку, который, похоже, ничего не знает о предоплаченных посылках.

Затем привычное ожидание неудачи. Двухнедельное молчание: что ж, наверное, книга им не понравилась. (Снова проклятое волнение в час, когда приносят почту и разоблачается очень многое.) Неожиданно приходит письмо. Мистер Уильямс, рецензент фирмы, который был так оптимистичен, теперь стал еще оптимистичнее. Он и мистер Смит, глава фирмы, не только восхищаются книгой — они хотят ее опубликовать.

Прекрасно, вот тут, без сомнений, и кроется неудача — это будет на каких-нибудь хитрых условиях, вроде тех, что выдвинул примолкший мистер Ньюби. Но нет, «Смит, Элдер и Ко» предлагают ей сто фунтов за «Джен Эйр».

— Как ты можешь колебаться? — восклицает Эмили.

— Это кажется каким-то неправильным. То, как с вами обошелся мистер Ньюби… Может, попробовать вырваться из его лап и написать мистеру Смиту? Уверена…

— Если бы мы так сделали, то опустились бы до его уровня. Кроме того, мы уже получаем пробные оттиски, этого не остановишь. Вперед, вперед, Шарлотта, мы сделали свой выбор, ты — свой, и твой выбор оказался удачнее. Разве не видишь, что мы рады за тебя?

И рады тоже. Приниженно. И все-таки в чем-то должна таиться неудача.

Впрочем, эти мысли, наверное, от волнения. Мистер Уильямс в своем серьезном, глубокомысленном стиле делает кое-какие замечания по поводу ранних глав романа. Сцены, где юная героиня оказывается в Ловудской школе, которой управляет чудовищно лицемерный священник мистер Брокльхерст, яркие, но весьма мучительные. Эти эпизоды угнетения и страданий, кульминация которых наступает со смертью несчастной, безжалостно преследуемой девочки Элен Бернс, — может, их лучше урезать или подправить?..

Нет. Шарлотта упирается, настаивает: оставьте их, оставьте правду. Мария и Элизабет умерли, но правда жива. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как Шарлотта стояла перед преподобным Кэрусом Уилсоном и дрожала, не способная ответить ему. Наконец он получит ответ.

Но даже это не вызывает затруднений. Мистер Уильямс соглашается, и теперь остается только ждать. Судя по опыту Эмили и Энн, дело это долгое.

Не успела она подписать своим именем, то есть именем Каррера Белла, договор, как уже начали приходить пробные оттиски. Она вообще уехала в Брукройд погостить у Элен, ничего не ожидая в ближайшие недели, и тут Эмили шлет корректуру ей вслед. Так, в перерывах между тихими беседами с Элен Шарлотта правит оттиски своей книги, а Элен шьет и смотрит не безразлично, но и без любопытства, потому что даже не мечтает спрашивать. Она отмечает, что ее брат Генри немного разошелся во мнениях со своими прихожанами по поводу участка под кладбище для диссентеров[105], однако дискуссии носят преимущественно спокойный характер. Шарлотта отвечает: «Хорошо» — и правит небольшую типографскую ошибку в описании того, как балдахин над кроватью мистера Рочестера поджигает сумасшедшая узница-жена.

— Ах, Шарлотта, только бы не забыть, у меня есть очень милый чепец для Тэбби и баночка яблочного сыра для Энн, очень хорошо помогает от кашля и простуд.

Да, совсем ослеп наш мистер Эдвард.

Я боялась худшего. Я боялась, что он помешался.

— Очень мило с твоей стороны, Элен.

— А как поживает милый мистер Николс?

— Ах, он навещает родственников в Ирландии. Не пойму, с чего ты решила, что он милый.

— Что? Только не говори, что он плохой, моя дорогая Шарлотта.

Читатель, я вышла за него замуж.

— Нет, он просто никакой.

Но теперь с корректурой покончено, а значит, судя по опыту Эмили и Энн, дальше наступит полный штиль и целую вечность ничего не будет происходить. Что ж, ничего не происходит в течение пары недель; а потом шесть авторских экземпляров «Джен Эйр», романа Каррера Белла, приходят в Хоуорт напечатанными, переплетенными и законченными. Последняя судорога пессимизма: безусловно, при такой скорости печать будет низкопробной… Нет. Нет, теперь придется распрощаться с этими мыслями. С сегодняшнего дня красная куртка и бренчащий колокольчик почтальона предвещают растущее изобилие чудесных бессмыслиц.

«Джен Эйр», пишет мистер Уильямс, книга сезона. Это означает, что она продается настолько быстро, что они уже готовят второе издание. Это означает пересылаемые мистером Уильямсом отзывы всех крупных газет и журналов, которые Шарлотта поначалу тихонько читает про себя, надув губы и краснея, как будто ей говорят невообразимо интимные вещи. Потом Эмили и Энн заставляют ее читать вслух. Книга, представляющая исключительный интерес… Удивительная книга… Все современные авторы серьезных романов блекнут в сравнении с Каррером Беллом… Нет, это вздор. Продолжай, Шарлотта, продолжай. Книга решительной силы… Выдающееся произведение… Книга, обладающая неповторимым очарованием… Из глубин скорбного жизненного опыта рождается голос, перекликающийся с опытом тысяч…

Это как отдаленный шум по всей линии горизонта, гром приближающейся освободительной армии или революции. Тем временем на внутренней стороне окон пасторского жилища появляется первый лед. А Сторож загоняет в переднюю лапу колючку, и Эмили ее вытаскивает, рыча на пса не хуже, чем он на нее. Брэнуэллу перепадают какие-то деньги, вероятно, из обычного источника, и он на целый день исчезает, чтобы вернуться домой на ватных ногах, с белым, как мука, лицом. Занятый ворчливой перепалкой с самим собой, он пытается понять, что же имел в виду этот чертов парень, что конкретно он хотел этим СКАЗАТЬ. Папа просит поблагодарить Элен за заботливый подарок — каминный экран. А мистер Уильямс пересылает Шарлотте письмо Теккерея с лестными отзывами о «Джен Эйр». Боже мой, того самого Теккерея, чья великолепная «Ярмарка тщеславия» выходила по частям в прошлом году, того самого, кем Шарлотта восхищается больше, чем всеми современными авторами. Это ослепляет и путает мысли. Как будто сама королева Виктория предложила ей поменяться местами.

И теперь не годится думать об этом, как о чем-то, что просто принадлежит далекому острову под названием Лондон, где странным вещам сам Бог велел происходить. Мистер Уильямс сообщает о письмах и записках из Эдинбурга и Дублина, из соседнего Лидса, от капитана морского судна, находящегося сейчас в плавании.

— Он спросил, не видела ли я книгу в чьих-нибудь руках, — рассказывает Шарлотта сестрам, — и я объяснила, в какой изоляции от мира мы живем. А он уверен, что отправься я куда-либо на поезде, обязательно встретила бы кого-нибудь, кто читал бы ее. Поразительно, говорит он, что она в равной степени популярна как среди женщин, так и среди мужчин: мамы с дочерьми читают их в библиотеках, джентльмены — в своих клубах. Все, кто берет Теккерея и Диккенса, берет и Каррера Белла.

Шарлотта старается подавить радость в голосе. Кажется, что излишнее ликование может навлечь кару: придется поплатиться за это.

Иногда, просыпаясь утром, Шарлотта должна напоминать себе: это не обычный день; я написала книгу под названием «Джен Эйр» — или она меня написала, — и поэтому я знаменита, хотя никто меня не знает. Великолепно — и неправильно. И опять странные вспышки вины где-то в глубине сознания, как будто она обокрала погребенные тела.

— О чем думает этот ваш мистер Ньюби? — раздраженно восклицает Шарлотта. — Это уже тянется шесть месяцев.

— Не так долго, — говорит Эмили. — Энн снова ему написала, но, думаю, теперь он зашевелится. Теперь, когда Каррер Белл стал притчей во языцех.

— Ах, не нужно.

— Почему? Разве тебе это не нравится?

— Просто… к этому тяжело привыкнуть. Даже вообразить тяжело. Это место прекрасно нейтрализует любые грандиозные помыслы. Осмотрись. Камни, слякоть и примерно столько же духовности и теплоты в людях. Если я пойду на почту или к мистеру Гринвуду, никто ничего обо мне не подумает, а если и подумают, то что-то вроде: «Дочка пастора тратит слишком много медяков на такие вещи». А где-то в других краях люди читают то, что я написала; у них в головах мои слова, и вещи, о которых я думала и которые представляла, они тоже видят и представляют — если, конечно, мне удалось добиться своего. Люди думают о моих героях, говорят о них, любят или ненавидят их. Это пугает. Я чувствую себя хлебами и рыбой — только вот чудо может не произойти.

— Эта опасность существовала с самого начала, — довольно мягко произносит Эмили. — С того момента, как ты захотела публиковаться. Раскрытие.

— О, но я никак не думала, что дойдет до этого. Я не могу быть знаменитостью, Эмили, я… — Она падает на стул, почти смеясь, потрясенная. — У меня одна пара туфель.

Эмили редко ошибается в человеческой природе, и мистер Ньюби действительно начинает шевелиться, как только книга Белла становится такой продаваемой. Еще первый декабрьский снег не упал на холмы, когда законченные экземпляры «Грозового перевала» и «Агнес Грей» Эллиса и Эктона Беллов пришли в пасторат. Переполненные опечатками, сетует Энн, но это не должно иметь значения. Только не на фоне шума, набухающего на далеком горизонте. Критика, читающая публика, общество — все очарование, завоеванное «Джен Эйр», теперь доводят до неистовства новые произведения таинственных братьев Беллов. Если они братья: один из множества вопросов, которыми обросли имена авторов.

Итак, несмотря на всю неряшливость своих методов, мистер Ньюби не может пожаловаться ни на низкий процент, ни на продажи. Однако появление в печати всех трех Беллов, похоже, разбудило вулкан, который с самого начала дремал в реакции перед опубликованием «Джен Эйр»: трепет перед отдаленностью, смешанный с восхищением. «Спектейтор» первым пожаловался на низкий тон романов. И мысль тут же подхватывают, в особенности по отношению к работе Эллиса Белла. Часто «Агнес Грей» хвалят только за то, что эта книга читается приятнее «Грозового перевала». Власть, своеобразие, даже великолепие — эти слова разбросаны по роману Эмили, но чаще всего приправлены отвращением и ужасом. Эти животные страсти, эти дикие излишества: какими могут быть Беллы? Или, возможно, на самом деле это один и тот же человек, своего рода Хитклиф пера, властный и чудовищный? А может, они женщины? Некоторые нюансы в романах указывают на это, но другие шокирующим образом говорят об обратном.

— Если мы женщины, то, по всей видимости, присущие нашему полу качества устрашающе исказились в наших характерах, — читает вслух Энн, — и наша работа непоправимо обезображена грубостью.

— Ах, они опять за свое! — восклицает Шарлотта, подрезая фитиль лампы. — Конечно, мы грубые.

— Впрочем, что означает грубые? — с живым интересом спрашивает Эмили. — В каком смысле они употребляют это слово? Это потому, что я пишу «черт» и «дьявол» вместо того, чтобы посыпать страницу многоточием?

— Думаю, это как-то связано с тем, чтобы быть женщиной и говорить правду, — спокойно предполагает Энн.

— Ах, тогда другое дело. — Эмили выглядит удовлетворенной.

— С их стороны это нарочитое непонимание, из чего состоит искусство писателя, — нетерпеливо объясняет Шарлотта. — Как будто нас можно судить по нашим персонажам. Женщина должна писать о милых вещах, равно как и сама должна быть милой.

Эмили склоняется над камином, чтобы погреть руки, потом, точно кошка, с наслаждением вытягивается в полный рост на коврике и всматривается в языки пламени.

— Все-таки пикантно, не правда ли? Похоже, наши истории разворошили улей. — Эмили тихо вздыхает, и отсветы пламени легкими мазками наносят расплывчатую боевую окраску на ее белый лоб и щеки. — Не знаю, чем это закончится. Но восхитительно наблюдать, как это происходит, стоя за кулисами и оставаясь невидимой для всех.

Для Эмили типично думать, что все закончится; но Шарлотте сейчас чужды такие мысли, как, впрочем, и Энн, которая уже работает над следующим романом.

— Мистер Ньюби сказал, что готов взять его как можно быстрее, — сообщает она Шарлотте, — так что куй железо, пока горячо, и тому подобное. К тому же, признаться, мне необходимо это делать. Я не могу спокойно сидеть и думать о том, что происходит, обсуждать, что болтают люди, читая наши книги. Слава. Что ты говорила про хлеба и рыбу? Боже правый, меня никогда не хватит, чтобы раздать всем желающим, людям придется голодать. Это, кстати, не означает, что я хочу повернуть все вспять или передумать. Нет, нет. Я хочу этим заниматься. Только мне кажется, что «Агнес» уже перевернутая страница — разве не странно? — и нужно начинать что-то новое. Иначе это покажется своего рода подделкой.

Снег укрывает землю, лед на внутренней стороне окон пастората нарастает и расцветает узорами; Шарлотта получает банковский чек на сумму, которая в пять раз превышает ее годовую зарплату гувернантки, и не знает, что с ним делать. Элен в письме осведомляется: что они в последнее время затевают? О, ничего особенного. Шарлотта посвятила второе издание своего популярнейшего романа мистеру Теккерею… Но об этом разве напишешь? Возможно, она расскажет об этом Мэри Тейлор, написав в Новую Зеландию, ведь безопаснее места нет, — но только не общительной Элен, у которой обширные связи. Шарлотта остерегается обсуждать с подругами свои успехи, чтобы не подвергнуть опасности анонимность, которая, как ей известно, является запретной территорией. Энн предпочитает сохранять ее, потому что застенчива, и это вполне понятно. Но с Эмили все гораздо сложнее. Она говорит, что удовлетворена теперешним положением вещей, тайным наблюдением со стороны. (Все равно что стоять на холме и наблюдать, как языки пламени пожирают дом, но при этом знать, что этот пожар устроил ты.) Она внимательно читает обзоры критиков и не вспыхивает от негативных отзывов: вдумывается в них.

— Горжусь? — переспрашивает Эмили, когда Шарлотта осторожно допытывается, как она чувствует себя в роли автора, в роли человека, которого читают и обсуждают. — Странное слово. Горжусь ли я? Я сделала что-то, и получилось не все, чего бы мне хотелось, потому что к совершенству, конечно, тянутся, — но не достигают. Если людям нравится моя работа или если они взирают на нее с ужасом, это хорошо. Они откликаются на то, что я сделала, а не на меня.

В то же время Шарлотта пытается представить, какой будет реакция Эмили, если их тайна каким-то образом раскроется. Точнее, она не может этого представить, разве только в образе землетрясения или внезапного затмения солнца средь бела дня.

А Шарлотта? Что она чувствует? Перспектива публичности, конечно, тревожит ее. Существует огромная разница между тем, чтобы предстать перед публикой в виде квадратной пачки переплетенной бумаги, и явиться как… то существо, что в зеркале: за тридцать, бесцветное, с губами, как у черепахи, и огромными обнаженными глазами, которые как будто вглядываются в катастрофическое послезавтра. С другой стороны, какая-то ее часть хочет встать рядом со своей книгой и объявить о себе, в особенности, когда газетные статьи начинают нашептывать о бессмертии. И Эмили, чувствуя это, даже предлагает пойти на уступку.

— Следует рассказать папе о «Джен Эйр». Нет, правда. Это рано или поздно обнаружится. На днях я слышала, как он разговаривал с почтальоном, и почтальон упомянул о Каррере Белле, которому столько писем приходит, а папа сказал: «В округе нет никого с таким именем».

— Знаю, но… Это растревожит его. Он говорил мне… Однажды он говорил, чтобы я не предавалась мечтам о карьере писательницы, потому что из этого ничего не выйдет.

— Что ж, ты доказала, что он ошибался.

— Наверное. Нет, нет, мы все доказали. Если рассказывать ему, то обо всех нас.

Эмили морщится.

— Ладно. Если считаешь нужным. Только расскажи сначала о своем романе. Пусть он привыкнет к этой мысли.

Доказали, что он ошибался: да, доказали. «А не было ли это одной из сил, что двигали пером?» — подумала Шарлотта. И почему, вооружаясь экземпляром своей книги и кипой рецензий — не забыв включить плохой отзыв, — она по-прежнему трепещет от страха, когда стучит в дверь кабинета?

Возможно, потому, что это делает не Брэнуэлл.

Впоследствии эта сцена настолько четко отпечаталась в памяти Шарлотты, что она стала воспринимать ее не только как эпизод, о котором можно с улыбкой вспоминать, пересказывая Мэри Тейлор или где-нибудь в гостях (если бы она любила ходить в гости), но и как отрывок из собственных романов. Что касается этого момента, то Шарлотта была очень взволнована.

Папа читает религиозную книгу. Его острый нос завис всего в нескольких дюймах от текста, словно вынюхивает ложную доктрину.

— Папа, я хочу, чтобы ты кое-что знал. Я… я написала книгу.

— Неужели, дорогая?

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Да… И мне было бы приятно, если бы ты на нее взглянул.

— Но ты ведь знаешь, что моим глазам не под силу рукописи.

— Да, папа. Но она напечатана.

Теперь, блеснув стеклами очков, он поворачивается к ней.

— Надеюсь, Шарлотта, ты не стала идти на глупые растраты. Ибо подобное…

— Нет, папа, совсем наоборот, прибыль получаю я. Позволь прочесть тебе пару отзывов. Этот из «Эры»[106]: «По силе мысли и выражения мы не знаем ей достойных соперников среди современных произведений». — «Я писала это, — думает Шарлотта, — пока ты лежал ослепший и беспомощный». — А этот из «Экзаминер»[107]: «Несомненно, что «Джен Эйр» — очень умная книга. Поистине, это книга непреклонной силы». — Сила. Быть может, поэтому она боялась заходить сюда: боялась обнаружить свою силу. — Вот эта книга.

Она вкладывает первый том «Джен Эйр» в дрожащую папину руку.

Весь полдень в кабинете тишина. Потом новость. Ее приносит Марта Браун. Мистер Бронте приглашает дочерей выпить с ним чаю. Переглянувшись, сестры преодолевают два ярда прихожей, чтобы нанести визит.

А папа, поднимаясь им навстречу, все еще придерживает пальцем страницу первого тома, очень близко к концу. И тут уже никакой художественный вымысел не сравнится с бесконечно сухим сарказмом реальности.

— Дети, — говорит папа с изысканной конфиденциальностью, — Шарлотта написала книгу… и, знаете, она оказалась гораздо лучше, чем я ожидал.

Говорить ли Брэнуэллу? Никто не озвучивает этого вопроса, но он висит в воздухе пастората; он пронизывает и свистит, как зимние сквозняки. Хотя книги и отзывы стараются не оставлять у него на виду — отчасти из-за того, что в особо мрачном расположении духа Брэнуэлл склонен швырять на пол или в камин все, что попадет под руку, — есть вероятность, что он знает. Если так, то ему нечего сказать по этому поводу. В любом случае его внимание расползается, как масло на сковородке, от всего, кроме собственных скорбей. Папа тщательно исключает из речи всякие упоминания об их книгах в присутствии Брэнуэлла, так что, наверное, нужно следовать его примеру. И неподобающе горько отмечать, размышляет Шарлотта, что, если о мельчайших достижениях Брэнуэлла трубили во все трубы, так что балки дрожали, о гораздо более значительных достижениях его сестер помалкивают, чтобы лишний раз его не беспокоить.

Впрочем, совсем недавно обозначились проблески надежды: пусть не лучше, но и заметно хуже Брэнуэллу не становилось. Он тих и сентиментален, а не шумен и сентиментален. Папа снова позволяет ему спать одному. А потом наступает памятная ночь.

Сестры, как всегда, собрались за столом. Энн читала вслух отрывки из романа, над которым работала, и Шарлотте было не по себе. Хорошо, очень хорошо написано, но речь идет об угасании алкоголика, так неприкрыто, так неизбежно — должна ли Энн делать это? Почему-то представилось, как человек, которого любишь, бьется над работой, пока не стирает руки в кровь. Но Энн спокойно и твердо говорит, что она как раз и должна это делать. А потом вечные совы, обитательницы полуночных пространств, они идут спать. Что-то заставляет Энн, которая в этот момент расчесывала волосы, заглянуть в комнату Брэнуэлла. Ничего сложного, ведь из-за кошмаров или delirium tremens[108] он не переносит закрытых дверей. Поэтому Энн слышит приглушенный треск и видит вьющиеся ленты пламени.

Шарлотта готовится лечь в постель, когда раздается крик:

— Скорее, Брэнуэлл поджег свои простыни! Они горят, я не могу его разбудить!

Всем становится не по себе, оттого что это страшно и… ужасающе буднично. Эмили оказывается на месте раньше Шарлотты. Комната наполнена едким дымом. Эмили находит руку Брэнуэлла, поворачивается, чтобы потянуть ее через плечо, и стаскивает брата с горящей постели. Свеча-зачинщица невинно соскальзывает со стеганого покрывала, потухшая. Эмили бросает Брэнуэлла в углу, сдергивает тлеющие простыни, хлещет ими об пол и топчет, потом выскакивает из комнаты, чтобы принести воды. Брэнуэлл, слепой и растерянный, сворачивается калачиком на полу, как щенок в корзинке. Сестры обступают его со всех сторон, вытирают и приводят в порядок. Заново вытирают, когда из его широко открытого рта прорывается дамба тошноты. Потом наконец слегка подталкивают, уговаривают и тянут в кровать, укладывая на бок — на случай, если его снова стошнит. И за все время тишину ночи нарушает только шепот и отчаянная пантомима: нельзя беспокоить папу, который настолько боится пожара, что даже занавески на окнах запрещает.

Сестры задерживаются на пороге спальни, чтобы бросить последний взгляд и убедиться, что все в порядке. И в этот момент, когда они стоят со зловонным ведром и простынями в руках, Энн спокойно и торжественно произносит:

— А здесь мы видим, как знаменитые Каррер, Эллис и Эктон Беллы отдыхают дома, пожиная плоды славы.

И смех, который охватывает всех трех, настолько дикий, настолько ядовитый, что приходится прикусывать губы и засовывать в рот костяшки пальцев, пока они сбегают по лестнице на первый этаж, где можно наконец дать волю чувствам. Все это сопровождается такими стонами, визгом и фырканьем, что со стороны могло бы показаться, будто сестры безутешно рыдают.

Кто такие Беллы? Этот вопрос, сообщает мистер Уильямс, широко обсуждается в обществе. И снова немыслимо. Сорок восьмой год принес столько волнующих и тревожных моментов: газеты лихорадочно трезвонят о марше чартистов[109], о революции на континенте, о бегстве королей, знаменах и крови. Поставить такой незначительный вопрос в один ряд со всем этим кажется чем-то непостижимым, однако, похоже, дело обстоит несколько иначе. И не так уж мало общего между этими великими переворотами и их творчеством. Что-то в таинственных Беллах, страстных голосах с севера, созвучно духу времени. Одна из популярных версий, пишет мистер Уильямс, заключается в том, что Беллы — это три брата-самоучки, ткачи на какой-нибудь йоркширской фабрике. Другие утверждают, что они женщины, — и не всегда, как известно из обзоров, одобряют такое положение вещей. Страстные голоса вместо подобающего воркования… И конечно, ни мистер Уильямс, ни мистер Смит не знают, кто такие Беллы, — ничего, кроме факта, что их письма приходят в некий пасторат в Западном Ридинге.

Но тайна в конце концов перестает быть невинной. Отравленная стрела достигает хоуортской цели вместе с утренней почтой.

— Мы должны перестать быть Беллами, — объявляет Шарлотта после завтрака, и Эмили вздрагивает, словно кто-то щелкнул кнутом у нее над головой.

Недавно и без лишних промедлений мистер Ньюби опубликовал второй роман Энн «Незнакомка из Уилдфелл-Холла» и сейчас усердно стимулирует его продажи. Он добился его публикации в Америке — в качестве нового романа Каррера Белла, автора «Джен Эйр», который, вероятно, как следует из высказываний мистера Ньюби, также является автором «Грозового перевала». Выпущенное «Смит, Элдер и Ко» письмо ранило и жалило, вежливо требуя объяснить, что, черт побери, происходит. Они не представляют, чтобы Каррер Белл мог так неискренне действовать у них за спиной, но если бы была возможность получить его категорические заверения…

— Но это не твоя вина, — возражает Энн. — Это наш мистер Ньюби ведет себя, как… как, впрочем, и всегда вел. Уверена, он не желает зла. Просто он чересчур предприимчив…

— Мистер Ньюби причиняет зло, желает он того или нет, — говорит Шарлотта. — Вредит нашей репутации. Если так пойдет и дальше, нам, как писателям, больше никто не будет доверять. До тех пор пока мы скрываем наши имена, этот риск будет существовать. Нам придется выйти из тени и сказать, кто мы.

Эмили хмурится.

— О, я знаю, что это. Смотрите на меня, любите меня, любите, пожалуйста…

— Это наш хлеб, — отрезает Шарлотта. — И наша жизнь.

— Говори за себя.

— Хорошо, да, я говорю за себя, когда утверждаю, что писать для меня значит жить. Это то, за что мы боролись. Мы силились освободиться от работы гувернантками и школьными учительницами, мы боролись за право добиться большего, и теперь, когда эта… эта награда случилась на нашем пути, лично я не собираюсь ее отпускать. И уж точно не позволю, чтобы ее забрали обманом. Я скорее прокричу свое настоящее имя с верхушки собора Святого Павла, чем соглашусь на это.

Эмили берет Энн за руку.

— Пойдем, Энн. Не бойся, просто Шарлотта немножко сошла с ума…

— Нет. — Мягко, но решительно Энн высвобождает руку. — Нет, Эмили, я не хочу быть жертвой обмана, и ты, конечно, тоже. Я горжусь своей работой. Я знаю, что в ней множество слабых мест, но все равно горжусь ею и хочу продолжать. Как ты думаешь, Шарлотта, что нам предпринять?

Шарлотта колеблется, наблюдая за сестрами. Ощущение очень похоже на то, как бывает, когда стихает ночной ветер: сжатый камень и древесина дома со скрипом расслабляются, так что становится осязаемым переход силы.

— Если вы хотите покончить с ложью, — говорит она, — и сделать так, чтобы каждая сторона понимала, на что может рассчитывать, нужно доказать, что Беллы — это три отдельных человека.

— Когда-то мы ими не были, — замечает Эмили, отходя к окну. За стеклом безумный летний день Хоуорта — битва солнца, дождевых туч и града.

— Значит, мы должны ехать в Лондон. Придется предъявить себя во плоти нашим издателям. Думаю, это… это должно было рано или поздно произойти. Мы не смогли бы вечно сохранять анонимность.

— Смотря как сильно ты этого хочешь, — доносится голос Эмили, приглушенный стеклом.

— Что ж, я не против, — говорит Энн. — По крайней мере, хотя и против, но предпочту сделать вид, что наоборот. Я никогда еще не бывала в Лондоне, поэтому вылазка в логово волков только придаст новизны. Или страха.

— Ах, уж если говорить о волках, то в их роли скорее оказываемся мы, — подхватывает Шарлотта. — В буквальном смысле волки, которых выставят на всеобщее обозрение и заработают на этом…

— Прекрати! — восклицает Эмили. — Не подливай масла в огонь. Энн, подумай, подумай, что ты делаешь.

— Я думала, Эмили, — отвечает Энн. — До сегодняшнего дня я много размышляла над этим вопросом. — Ее лицо неподвижно и серьезно, когда она добавляет: — Знаешь, я не поддаюсь мимолетным импульсам.

— Значит, ты собираешься поехать и представить себя, как выставочный экспонат, как визитную карточку, которую рассматривают, лапают, а потом выбрасывают…

— Мне это видится иначе, — говорит Энн; на этот раз перемещение сил, кажется, заставляет дрожать землю под ногами. — Я еду туда, чтобы просто быть собой. В конце концов, я не Эктон Белл: я Энн Бронте. Но я была бы гораздо счастливее, если бы ты тоже поехала, Эмили. Поедешь? Это бы прояснило всю историю с Беллами. И ты помогла бы мне, если бы поехала. В конце концов, ты, в отличие от меня, уже путешествовала.

— Боже правый, теперь я вижу, что ты помешалась. Пытаешься победить меня лестью, — холодно произносит Эмили, бледная и суровая. — Делай что хочешь. А меня оставь в покое.

Точно кошка, которая собралась на охоту, Эмили выходит из комнаты.

— Папа, нам нужно ехать в Лондон, мне и Энн. У нас неотложное дело с издателями.

— Лондон? Но, дорогие мои, я не могу поехать с вами. Такие путешествия мне теперь не под силу.

— В этом нет нужды, папа. Ты забыл, что я уже самостоятельно ездила в Европу.

— Конечно. — Папа почему-то выглядит слегка раздраженным после ее слов. — В таком случае присматривай за малышкой Энн. Вы отправляетесь рано утром?

— Нет, папа… мы хотим выехать сегодня… после чая. Мы послали чемодан на вокзал в Китли. Сядем на вечерний поезд. Мы бы поехали раньше, но… но пришлось обсудить этот вопрос с Эмили.

— Ясно, — отвечает папа, и Шарлотта, глядя на него, задумывается, а все ли так ясно ему, не затмевает ли какая-нибудь катаракта его острый ум. — Что ж, все это очень внезапно, но, пожалуй, пора привыкать к тому, что вы меня удивляете. Остается вопрос, где остановиться. Советую вам снова выбрать «Чапте кофихаус». Я не знаю в Лондоне лучшего места.

«Это единственное место в Лондоне, которое ты знаешь», — думает Шарлотта и на какой-то странный миг чувствует себя старше отца.

Эмили провожает сестер до «Белого льва», разделяя с ними, по крайней мере, сырость и дождь. Летний хоуортский день завершается гневом и абсурдом, умудряясь одновременно сотворить шквальный ветер, грозу и даже пятна мокрого снега. «Такого вы в своем драгоценном Лондоне не получите, верно?» — словно бы говорит он.

— Только обещайте… — начинает Эмили и прикусывает губу. — Простите, вы уже пообещали.

— Мы не расскажем о себе ничего лишнего. Только то, что необходимо для разъяснения правовой ситуации, — говорит Шарлотта, стараясь, чтобы голос не выдавал ее утомленности. — Я обещаю.

— Мы вернемся как можно скорее, — добавляет Энн, целуя холодное гладкое лицо Эмили.

— Сделав это, — произносит Эмили (тут мускулы на ее лице дрогнули: то ли от улыбки, то ли от холода), — вы никогда уже не сможете по-настоящему вернуться.

В Лидсе они решают действовать в соответствии со статусом знаменитостей и покупают билеты первого класса. Они усаживаются, расправляя мокрые юбки в пугающем комфорте стеганой кожи и лака. Шарлотта ожидала, что ночной поезд окажется долгим тарахтением сквозь безымянную темноту, но каждый город и поселок по меньшей мере кажется наполовину живым. Свет разливается по склонам холмов, платформы звенят торопливыми голосами, кони бьют копытами, бидоны с молоком катятся и катастрофически сталкиваются друг с другом. Поднятый фонарь выхватывает кричащее, смеющееся лицо носильщика в незабываемых деталях, так что можно разглядеть каждую морщинку и волосок щетины, — внезапный портрет пером и чернилами. Наконец холмы начинают уступать место равнинам и железная дорога продвигается вперед уже без триумфального преодоления искусственных лощин, туннелей и мостов: север остается позади. Шарлотта и Энн опираются друг о друга, каждая зевает и, потирая усталые глаза, признается, что сон невозможен.

— Так много людей, — говорит Энн, когда поезд проезжает мимо очередной толчеи крыш и дымоходов. — Конечно, ты знаешь, что в мире много людей, но по-настоящему не задумываешься об этом — об этих тысячах и тысячах… Даже если не быть такими, как мы, то есть будучи очень общительными, за всю жизнь можно встретить лишь незначительное число людей.

— Лично — да. Но для нас с нашими книгами все иначе. Через них нас может узнать гораздо больше людей, чем нам когда-либо удастся встретить. А это мысль, не находишь?

— Узнать нас, — эхом отзывается Энн. — Не возражаю. Я предпочитаю роль объекта… Но если судить нас… Это тяжелее, хотя и подстегивает к движению вперед. Надеюсь, люди не станут думать, что два романа — это все, на что я способна. Мне по-прежнему кажется, что отчасти я лишь пробую силы. Я хочу пойти гораздо дальше, глубже… — Энн несмело сжимает руку Шарлотты. — Знаю, ты думаешь, что «Уилдфелл-Холл» был поворотом не туда. Но я должна была его написать.

— Просто он такой… тягостный. Такой беспощадный. Когда этот человек катится в пропасть… Это Брэнуэлл?

— Возможно. В каком-то смысле это все мы — когда опускаем руки.

«О, — думает Шарлотта, — я не опущу рук, только не я». Дорога к Лондону оживляет давние болезненные воспоминания: о временах, когда Лондон был только остановкой на пути к истинному назначению, назначению ее жизни — Брюсселю. Нет, она, конечно, не опустит рук. Она уже очень долго держится из последних сил, как тонущий человек, который хватается за обломок своего корабля и без устали барахтается в воде: только совершенно ясная линия суши на горизонте заставит ее выпустить из рук спасительную деревяшку.

На кухне Эмили кормит Сторожа, отдавая псу лучшие кусочки баранины, которые она не стала есть за ужином. Когда Тэбби с ворчанием отправляется спать, Эмили остается на месте, на выложенном каменными плитами полу.

— Понимаешь, я просто не смогла на это согласиться, — обняв рукой мощную шею собаки, говорит Эмили. В тишине летней ночи ее сухой голос кажется обыденным и на удивление спокойным. Она смотрит на свои пальцы, играющие с шерстью Сторожа. Пальцы. — Это означает, что рано или поздно люди начнут лезть пальцами тебе в голову. — Она вздрагивает, потом прячет лицо в теплую шерсть пса и вдруг начинает завывать. — Я не помахала им рукой на прощание. Они ушли, и я отпустила их, не помахав рукой на прощание, намеренно.

Наконец она вытирает слезы, наполняет водой таз и нежно, но тщательно умывает глаза и щеки, чтобы не осталось даже намека на пятно.

Эмили находит Брэнуэлла, полураздетого и растрепанного, в столовой. Большую часть дня он проспал после эпического пьяного кутежа.

— Тут холодно, нужно разжечь камин. Где Тэбби, где Марта?

— Пошли спать. В такое время они не станут разжигать камин.

— Почему нет? Мы им платим, разве нет? Они едят наши продукты… — Он вытирает рукавом сопливый нос. В его голосе теперь постоянно слышится какая-то катаральная морось. А моргающие глаза приобрели такое оскорбленное выражение, словно быть открытыми для них неестественно, а пробуждение — это разрывание старой раны. — И вообще, куда, черт возьми, запропастились Шарлотта и Энн?

— Поехали в Лондон.

Брэнуэлл кисло смотрит на сестру.

— В шутках ты не сильна, Эмили.

— Если хочешь, могу разжечь камин. Но думаю, что холод у тебя внутри.

— Я чувствую себя старым, — говорит Брэнуэлл, засовывая руку под расстегнутую рубашку, чтобы почесать белую костлявую грудь. — Старым — и в то же время младенцем, которому еще только предстоит испытать все тяготы и страдания жизни. Жаль, что нет тетушки.

— Неужели?

— Она бы меня пристыдила.

— Ты в этом нуждаешься?

— Не знаю. Папа не может этого сделать. Бедный старик, он все еще слишком сильно любит меня. Знаешь, прошлой ночью я даже поднял руку, чтобы ударить его. Но не сделал этого. Ты ненавидишь меня, Эмили?

Вопрос удивляет ее.

— Нет, — абсолютно искренне отвечает Эмили.

Брэнуэлл улыбается углям: жуткая улыбка, точно какой-то спрятанный во рту крюк растягивает ему губы.

— Шарлотта ненавидит меня.

Эмили тихонько усмехается, берет ведро с углем.

— Нет, нет, Брэнуэлл. Шарлотта завидует тебе.

Брэнуэлл удивленно смотрит на сестру.

— Господи, Эмили, ты действительно не сильна в шутках.

Ступая по лондонским улицам, Энн думает: «Я ни за что не сделала бы этого без Шарлотты». А потом приходит мысль: «Я скатилась назад». Потому что, в конце концов, как же Торп-Грин? Она отправилась туда одна, очень молодой, и продержалась на весьма нелегкой работе дольше и успешнее, чем удавалось остальным. «О, но вспомни, чем все это закончилось, — приказывает себе Энн. — Хвалиться тут нечем. Хотя и винить себя тоже не в чем. Безусловно». Только глубоко в душе, вспоминая о Торп-Грине, она видит жирную черную линию, которая пересекает белый лист, и поставленную с силой, рвущую бумагу точку.

С тех пор Энн была заново создана как Эктон Белл, она восстановила себя словами, захватывающе и вполне удовлетворительно. Но это проделывалось за письменным столом, в уединении. Шокирует мысль, что когда-то она была человеком, который выходил в мир подобно этим неисчислимым людям, что идут по своим странным делам гигантскими, ослепительными, перегруженными улицами. Они смотрят на нее, и, кажется, на миг их взгляд останавливается на ней, на ее чуждости, ее неспособности стать здесь своей. Оттого-то она и жмется поближе к Шарлотте и почти хочет кричать им всем: «Все в порядке, я с ней!»

Потому что Шарлотта такая: она делает это. В каком-то смысле она стесняется не меньше их, заметно страдает от тех же мук, когда входит в комнату, полную чужих людей, не может выдавить из себя ни одной из тех светских бессмыслиц, с которыми так легко справляется Элен Нюссей. Кроме того, Шарлотта до ужаса остро осознает, как она выглядит. Эмили никогда этим не страдала, а Энн научилась бороться. Шарлотта же постоянно отворачивается, чтобы спрятать уголок рта, из которого немного торчит наружу зуб, отчего выглядит еще более неуклюже, чем есть на самом деле. Но, тем не менее, именно она делает это: она идет вперед. Сегодня утром она заказала им комнаты в «Чапте кофихаус», а затем, пылая от смущения, твердо настояла, чтобы им нагрели воды для купания, — и это несмотря на заявление зевающей прислуги, что для начала им надо хотя бы раз переночевать в гостинице. Она останавливает кого-то, чтобы узнать, как пройти к Корнхиллу. Вероятно, Шарлотта станет отрицать, что она храбрая, что на самом деле она никогда себя таковой не чувствовала. Но действует она довольно решительно. Быть может, в этом секрет отваги.

Хотя сегодня суббота, в помещении, где расположились «Смит, Элдер и Ко», издательство и книжный магазин, кипит работа. Магазин, который находится в фасадной части здания, заполнен людьми: книги ищут, снимают с высоких полок, проверяют, упаковывают. Энн не может справиться с ощущением, что без покупок и заказов им абсолютно нечего здесь делать. Однако Шарлотта хватает за руку пробегающего мимо мальчика на посылках и говорит:

— Будьте добры, мы хотим видеть мистера Смита.

Мальчик хмуро на них посматривает.

— Имя?

Ах, в том-то и суть дела. Энн почти улыбается про себя, однако нетерпеливый взгляд мальчика излечивает ее от приятных эмоций.

— Мы бы предпочли пока не называть своих имен, — заявляет Шарлотта. — Мы хотим видеть мистера Смита по личному вопросу.

Посыльный ворчит:

— Ладно, поищу.

Его долго нет. Сестры поглядывают на книги, сложенные на прилавке.

— Наших нет, — шепчет Энн.

— Все проданы, конечно. Почему мы говорим шепотом?

Мальчик возвращается, а с ним некий джентльмен. Причем очень джентльменский — молодой, хорошо одетый, в легком облаке одеколона. Однако по его виду не скажешь, что он рад гостям, и, учитывая ситуацию, думает Энн, это грубейшая ошибка. Ей снова почти хочется рассмеяться. Беллы, книги, обзоры критиков и письма, банковские чеки — быть может, все это лишь сны или фантазии и все это время они играли в Гондал или в Ангрию?

Но нет, наблюдая за Шарлоттой, она тоже старается сохранять серьезность.

— Вы хотели видеть меня, сударыни?

— Вы мистер Смит?

— Да, это я.

Гладкая, тусклая вежливость: за ней может скрываться что угодно.

— Спасибо, что встретились с нами, мистер Смит. Вероятно, если я покажу одно письмо — от вас, — это поможет вам понять, в чем состоит наше дело.

Письмо Карреру Беллу, распечатанное. Мистер Смит поднимает на Шарлотту суровый взгляд.

— Да, его написал я. Откуда оно у вас?

— Оно было адресовано мне, — говорит Шарлотта. — Я та мисс Бронте, через которую все ваши письма должны были передаваться дальше… и Каррер Белл тоже я. — Энн никогда еще не видела, чтобы чей-нибудь скальп так четко и с такой силой пополз вверх, как это случилось с мистером Смитом из «Смит, Элдер и Ко»: это как сделать вздох узнавания видимым. — Это моя сестра, мисс Энн Бронте. Э. Б. Понимаете? Цель нашего приезда — предоставить наглядное свидетельство, что нас по меньшей мере двое.

— Каррер Белл. Эктон Белл. Боже мой, но это же изумительно!

В улыбке мистера Смита — от нее получаются очень милые ямочки, — в его внезапной теплоте и радушии, в том, как он спешит взять своих гостей за руки, Энн вдруг снова видит Уильяма Уэйтмана. И на секунду ей становится страшно: как будто кто-то, запертый в дальней комнате, тарабанит в двери; а еще она боится, что следование за Шарлоттой ей тут не поможет. Но потом Энн пожимает руку мистера Смита, и Уильям Уэйтман исчезает вместе со всеми своими чарами. Руки мистера Смита точные и энергичные, деловые. Деловые, да, так лучше.

— Что ж, меня еще никогда так приятно не удивляли. Каррер… конечно, без сомнений, я буду нем как рыба. Пойдемте, пойдемте…

Мистер Смит ведет их в маленький, тесный, обшитый панелями офис в конце здания с закопченным потолочным светильником. Клерк, заканчивающий какое-то письмо, протискивается в дверь, чтобы освободить для них место.

— Тысяча извинений, если в первые минуты нашего знакомства я был, так сказать, нелюбезен, но я просто не мог вообразить, о чем пойдет речь. Никогда бы не подумал, что меня дожидается один из моих самых ценных авторов. Дорогая моя мисс Бронте, мисс Энн, вам следовало предупредить меня письмом. Тогда я смог бы организовать более подходящий прием.

— Все это делалось в спешке, — говорит Шарлотта, — и в ответ на ваше письмо о негодяе мистере Ньюби и его шокирующих лживых заявлениях. (Да, Энн, он действительно негодяй.) Как видите, мы не один человек. Каррер, Эллис и Эктон Беллы — это три сестры. Эллис — это наша сестра Эмили, которая… — Энн предостерегающе наступает Шарлотте на ногу. — В общем, Эллис хочет сохранить анонимность. Как и все мы… — «Нет, — думает Энн, — ты не хочешь, Шарлотта, даже если сама едва ли это осознаешь». — Но мы не собираемся ради этого становиться жертвами мошенничества или, что еще хуже, навлекать на себя подозрение в заговоре с мошенником.

— Я писала мистеру Ньюби, — вступает в разговор Энн, удивляясь спокойному звучанию собственного голоса, — настаивая, чтобы он прекратил прибегать к обманным заявлениям в рекламе моей книги, но ответа не получила.

— Ах. Я, конечно, не могу комментировать профессиональные стандарты коллег-издателей, но могу сказать, что ваши слова не являются для меня полной неожиданностью, — отвечает мистер Смит с сухой насмешкой. — Но полно, давайте пока оставим эту неприятную тему. Позвольте еще раз выразить, как безгранично я рад наконец-то встретиться с вами. Очевидно, что до сих пор вы предпочитали избегать взглядов общества, — однако смею ли я надеяться, что этот визит знаменует перемену вашего мнения? В крайнем случае позвольте хотя бы представить вас мистеру Уильямсу — нашему рецензенту. Тому, кто первым побудил меня к напечатанию «Джен Эйр»…

Мистер Уильямс, усатый, худощавый, гораздо старше своего работодателя, настолько же изнурен и неуверен, насколько мистер Смит свеж и решителен. Однако он искренне рад встретиться с господами Беллами, ибо это для него честь. Мистер Уильямс слушает их сбивчивый рассказ о своих книгах и своей жизни с какой-то робкой жадностью, которая заставляет Энн осознать… В общем, заставляет осознать истинное, настоящее, не Гондал: они — известные авторы. И в этот миг кажется, будто все те тысячи людей, о которых она думала в поезде, выходят из домов, распахивают окна, оборачиваются на улицах, чтобы с любопытством взглянуть на них.

Страшно. Невыносимо ли это? Наверное, нет. Нужно только наблюдать за Шарлоттой и смотреть, как делает она.

— Но позвольте, будучи в Лондоне, вы просто не имеете права, да-да, не имеете права пропустить выставку Королевской академии. Кроме того, Оперный театр…

— Право же, сударь, мы намеревались пробыть здесь ровно столько, сколько необходимо, чтобы встретиться с вами и мистером Ньюби по нашему делу, и сразу же вернуться домой.

— Ах, но, мисс Бронте, раз уж вы здесь, позвольте хотя бы представить мою мать и сестер. Мне не будет прощения, если они узнают, что упустили шанс познакомиться с Беллами. И не только они: есть множество других, поверьте, в особенности мистер Теккерей, который пришел бы в восторг при мысли увидеться с вами. Доверьтесь мне, это можно устроить, соблюдая определенную степень инкогнито…

«Инкогнито не может быть определенной степени, — думает Энн, — это абсолютное понятие». Впрочем, ничего страшного. Наблюдай за Шарлоттой, которая сидит на краешке стула, прикрывает рот рукой, пытливо и с сомнением вглядывается в красивое, чисто выбритое лицо мистера Джорджа Смита.

Глажение. Хотя и свежевыстиранная, одежда всех домочадцев, замечает Эмили, по-разному пахнет, когда ее гладишь. У папиных рубашек колючий уличный запах. Одежда Брэнуэлла пахнет как-то грустно.

Интересно, думает Эмили, что сейчас делают Шарлотта и Энн? Потом одергивает себя: она не хочет интересоваться. Она не хочет уделять внимания тому, что они сделали. Пускай. Это далеко от чарующих волн белых простыней и утюга, который скользит по ним, точно пароход.

Суббота. Папа приглашает мистера Николса выпить с ним чаю и, поскольку Эмили как раз проходит мимо с охапкой стираного белья в руках, распространяет приглашение и на нее. Она соглашается, хотя вполне могла бы обойтись. Мистер Николс по-своему очень хороший человек, но Эмили нечего ему сказать. К счастью, им с папой многое нужно обсудить. Папа просто-таки светится от хорошего настроения.

— Ваши труды пропадут зря, сударь, ибо традиции Хоуорта неимоверно живучи. О, я восхищаюсь вами и полностью одобряю, но сам не стал бы тратить времени на препирательства с той прачкой.

— Я надеюсь заставить их осознать, что они делают, — угрюмо произносит мистер Николс. Черные волосы, брови, глаза, да еще черное одеяние священника на нем — слишком много черного; доза мистера Николса очень сильна, ему нужная какая-нибудь примесь. — Да, развешивая белье на могилах, они никому не вредят. Но в этом есть неуважение. Ах, мертвые не могут об этом знать, отвечают они. Но живые могут, живые всех возрастов и классов видят это и, должно быть, заключают, что нам нет дела до мертвых, раз мы такое допускаем. — Мистер Николс говорит с догматическим ритмом в голосе и вдруг, по-видимому, осознает это; он принимается неловко и шумно размешивать чай, смотрит на Эмили — или, точнее, бросает мимолетный взгляд на нее, а потом по обе стороны от ее кресла. — Мисс Бронте нет дома?

— Да, сударь, — говорит папа, все еще сияя, — уехала… в гости; вместе с Энн. Я ожидаю их возвращения через день-два.

Взгляд мистера Николса ускользает. И Эмили думает: «Ты не спрашивал про Энн. Тебе не было интересно, где она. Ах. Неужели?» Она быстро перебирает в памяти, как мистер Николс ведет себя в присутствии Шарлотты, как молниеносно он подскакивает с кресла, открывает двери… Ах. На миг Эмили почти становится жаль его — жаль размаха его ошибки. Будь у нее возможность поговорить с ним, она сказала бы: «Бесполезно, мистер Николс. Вы слишком близко. Мы, Бронте, не можем любить тех, кто близко. С нами только у недосягаемого есть шанс».

— Боюсь, всего лишь «Цирюльник», — говорит мистер Смит, когда они поднимаются по лестнице Королевской оперы. Такая широкая, думает Шарлотта, по ней можно на повозке спускаться. Она никогда не представляла, что лестница может быть настолько широкой. Ей видится архитектор, проектирующий лестницу, и человек, просматривающий наброски чертежей и спрашивающий: «Разве возможно построить такую широкую лестницу и зачем это нужно?» Мистер Смит галантно взял Шарлотту и Энн под руки. Такой он человек, хотя сестры, безусловно, выглядят тускло и неуместно в своих убогих дневных туалетах. Одна блистательная, усыпанная драгоценностями леди уже остановилась, чтобы поглазеть на незнакомок, осмотреть их с головы до ног. По обе стороны от гостий порхают вежливые сестры Смит, сверкая обнаженными припудренными плечами.

— Прошу прощения, какой цирюльник?

Мистер Смит облизывает губы.

— Простите, я не объяснил. Сегодня дают «Севильского цирюльника» Россини, оперу, которую некоторые считают уже приевшейся. О, добрый вечер, здравствуйте! Позвольте представить, мисс Браун, мисс Энн Браун. Спасибо, отлично. — Их инкогнито: Шарлотта настояла на нем отчасти из-за Эмили. — Все эти фальшивые имена, мисс Бронте, — боюсь, вы скоро не вспомните, кем являетесь на самом деле.

Шарлотта оглядывается по сторонам, когда они входят в ложу: огромное скопление светских людей. Так много, их никак не узнать. Она смотрит на красивого внимательного мужчину рядом с собой, вспоминает или напоминает себе, почему он внимателен, и качает головой.

— О, едва ли я об этом забуду, мистер Смит.

Воскресенье, день возможностей для Брэнуэлла, день, когда папа делает то, что делал всегда. Дом пустеет, и появляется свобода. Немного свободы и пространства, чтобы распланировать способ выживания на следующие день-два, если, конечно, удастся раздобыть выпивку, а также опиум в аптеке Бетти Хардэкр, пропорцию и сочетание которых можно будет потом определить в зависимости от потребностей…

— Я не должен этого делать, — бормочет Джон Браун, прячась в тень и съеживаясь в собственной прихожей, как будто он здесь случайный гость, а не хозяин. — По-хорошему, не должен. Ты и так уже синюшный, как я погляжу. Могу дать шестипенсовик, не больше. По-хорошему…

Он нравоучительно цепляется за эту фразу — Джон Браун, который всегда любил выпить, перекинуться скабрезным словцом и устроить какую-нибудь выходку; грустно и нелепо видеть, как он надувает из-за этого губы.

— По-хорошему, мы с тобой и добрая половина грешников этого прихода должны поджариваться на медленном огне, — говорит Брэнуэлл. — Но в этом мире ничего не происходит по-хорошему, Джон, и ты это прекрасно знаешь. Так что скажешь насчет шиллинга, шиллинга, который я твердо обещаю вернуть завтра?..

О, благослови тебя Господь. Да, иногда они сдаются от одной лишь скуки твоих объяснений. Повернувшись, чтобы уйти, Брэнуэлл слегка спотыкается. Удивительно. Мог бы поклясться, что к порогу Джона Брауна ведет всего одна ступенька.

Эмили открывает шкатулку для письма, точит перо и приступает к допросу своего ума и обстоятельств. Почему это не приходит? Как это приходило раньше? Вспоминается только скрытая комбинация; люди Гондала, их ненависть и страсти тревожат ум, пока она бродит по пустошам, а потом медленно просачиваются сквозь мембрану и одновременно меняются: Кэтрин, Хитклиф, образы. Мембрана — это благословенный посредник между тобой и остальной жизнью. Ты пропускаешь через нее только определенные вещи, причем только в том случае, когда у тебя есть выбор.

Но писать — нет, сейчас это не приходит к ней. Вероятно, причина в том, что ее мысли заняты другим, тем, что сестры делают на далеком острове Лондон. Там, несомненно, определяется порядок вещей. Каррера и Эктона Беллов выставляют напоказ, рассматривают и скоро того же потребуют от Эллиса Белла.

Нет, это вовсе не то, чего ей хочется. И да, она представляет уговоры Шарлотты; зачем тогда вообще писать, зачем публиковать? В ответ ей приходит на ум только образ. Он идет из Гондала, из сырых туманных вершин к северу от Реджайна, где над линией деревьев нависает огромный, как плита, профиль, вырезанный в скале, и никто не знает, кто и как его создал; никто не может даже определить, мужские или женские эти гигантские черты.

— Нет, правда, я не чувствую себя в силах знакомиться с мистером Теккереем, — говорит Шарлотта, когда мистер Смит ведет ее ужинать. — Вы должны понимать, что мне непривычно… все это. — В том числе столовая дома Смитов на Вестбурн-плейс, акр красного дерева, частокол серебра. Эмблема различия: тот факт, что бутылки вина, праздно нежащиеся в ведре со льдом, могут быть нормальной частью нормального вечера. Шарлотта думает о Брэнуэлле. Мысль одновременно пуста и зазубрена, как разбитая яичная скорлупа. — А что касается встречи с ним, после того как я допустила колоссальнейший промах в посвящении, — нет, полагаю, я с криком убегу прочь.

Восхищенная Теккереем, польщенная, что автор «Ярмарки тщеславия» одобрительно отозвался в печати об авторе «Джен Эйр», Шарлотта обратилась к нему в предисловии ко второму изданию и посвятила книгу ему. В награду за тщеславие, быть может, она вскоре узнает, что жена мистера Теккерея, подобно жене мистера Рочестера в романе, сошла с ума и содержится под замком — в гуманном приюте, конечно, а не на чердаке, но совпадение получилось достаточно разительным, чтобы поползли слухи. Возможно, Каррер Белл или Джен Эйр работали домашними учителями в семье Теккереев, и это все объясняет… Мало кто может оказаться настолько легковерным, полагала Шарлотта. И все же при одной только мысли об этом ее щеки начинали гореть, а язык прилипал к нёбу.

— Он бы очень расстроился, если бы вы так поступили, ибо, поверьте моему слову, его нисколько не смутила абсолютно невинная ошибка. Если на то пошло, он больше переживал за вас. — Мистер Смит усаживает Шарлотту за стол. От множества приборов разбегаются глаза: сколько в таких случаях полагается есть? Она оглядывается на Энн, надеясь, что сестре уютно в обществе матери мистера Смита, по-птичьи опрятной, невозмутимой, маленькой, но глубоко чтимой пожилой женщины, у которой, наверное, глаза не только впереди, но также сзади, по бокам и на макушке. — Теккерей с головы до пят джентльмен. Между нами говоря, — мистер Смит доверительно наклоняется к Шарлотте, — иногда мне хочется, чтобы в нем было капельку меньше от джентльмена и больше от автора. Подобно изящному дилетанту, он отмахивается от того, на что способен, как будто это не имеет значения. К счастью, издание сериями припирает его к стенке и заставляет производить «Ярмарку тщеславия», нравится ему это или нет. Как вы относитесь к периодичному изданию, мисс Бронте? Это не является необходимым условием, но так хорошо подошло Теккерею и, конечно, Диккенсу…

Шарлотта качает головой.

— Нет. Я бы так не смогла. Я бы не смогла ничего сказать, зная, что люди ждут моих слов.

— Вы предпочитаете поражать их? — Хотя у стола кружит слуга, мистер Смит сам разливает вино. Он проделывает подобные вещи без суеты и хвастовства: тело изящно делает свое дело, тогда как ум внимателен и сосредоточен. А также взгляд. У мистера Смита довольно красивые глаза с массивными веками, которые обнаруживают форму глазного яблока; в то же время на щеках затаились ямочки, всегда готовые к веселью.

— Возможно. Знаю только, что в таком виде сочинительства было бы слишком много… — Шарлотта вспоминает об Эмили, — раскрытия.

Мистер Смит выглядит горячо заинтересованным: на самом деле он все время выглядит горячо заинтересованным ею. «Но лишь как автором: я знаю это. Я не стану опускать рук ради вас», — думает Шарлотта.

«Мне нужно постараться запомнить все это ради Эмили», — думает Энн. Вермишелевый суп, треска под белым соусом с устрицами, анчоусы, «седло» барашка, фаршированные телячьи лопатки, «сладкое мясо»[110], спаржа — надо запомнить это, а не тошноту — соусы из сельдерея и смородины, французский салат, фруктовое желе, меренга…

— Отнеси поднос хозяину, — говорит Тэбби Марте Браун. Кухня утопает в сальном дыму. — А я закончу с кастрюлями. Как думаете, стоит дожидаться его светлости?

— Сомневаюсь, — отвечает Эмили. — Я ни слова не могу из него вытянуть. Нет, не нужно накрывать стол ради меня одной, Тэбби. Я поем здесь.

На папином подносе три толстых ломтя вареной говядины, картофель — то ли пюре, то ли каша — по особому рецепту Тэбби, кусочек хлеба, тонко намазанный маслом. У Эмили то же самое с запретной для папиного пищеварения добавкой в виде взбитого пудинга, который был приготовлен лично ею без вмешательства Тэбби и получился воздушным и золотистым, а не напоминающим по консистенции и запаху старый сапог. Тэбби грохочет кастрюлями у раковины: нарастающую медлительность и неуклюжесть она компенсирует шумом. Сторож и Пушинка с благоговением ждут мяса, которое привыкли получать после трапезы хозяев. На несколько минут схожесть этой картины со всеми остальными воскресеньями радует Эмили; она чувствует, что все на своих местах, и это дарит счастье, как чистая холодная вода. Потом мысль об отсутствующих, о том, что они делают, медленно окрашивает чувства Эмили в темные тона, и они воспринимаются как грязное пятно.

— Вы почти ничего не поели, — говорит Тэбби, когда Эмили оттесняет ее от раковины.

— Этого хватит. Садись теперь ты кушать, Тэбби. Я домою.

— Эту кастрюлю надо сначала замочить.

Нет, не надо. Если скрести ее с рвением и яростью до тех пор, пока не обдерешь костяшки пальцев до крови, то вымоешь, несмотря на боль, усиленную к тому же горячей водой.

— Я не вижу, — говорит Энн. Они преодолели всю гамму Национальной галереи и выставки Королевской академии, и Энн имеет в виду, что, пропустив через себя столько образов, глаза уже отказываются служить. Свет факелов, леопарды, моря, жемчужины, подлесок, лица: особенно лица, которые словно хотят рассказать ей о столь многом. Не может, просто не может больше видеть.

— Это утомительно, — соглашается Шарлотта; ее застывшее лицо кажется белым как мел. Но почему-то знаешь, что для нее все иначе, что она хочет идти дальше и не терять ни минуты.

— Я все думаю о Брэнуэлле, — говорит Энн. — Ему бы все это понравилось.

Шарлотта ничего не отвечает. Иногда возникает ощущение, будто она вообще не знает, кто такой Брэнуэлл.

Снова посадка на поезд: Лондон безразлично звенит и толпится вокруг сестер Бронте, как будто их короткого пребывания вовсе и не было. Тем не менее это не так: сами того не зная, они произвели небольшое волнение, которое еще выплеснется наружу. Возможно, Эмили была права, думает Шарлотта, и после этого уже ничего нельзя будет вернуть. Утренний свет пронзителен и тяжел, как будто сделан специально для головной боли. Носильщики швыряют чемоданы, как снаряды, а грохот закрываемых дверей вагонов напоминает серию взрывов. Шарлотта силится подсчитать, сколько часов ей удалось поспать за эти четыре дня: вероятно, все вместе потянет на одну полноценную ночь. Безусловно, ко вчерашнему дню ее сознание любопытным образом истончилось, как будто опыт переписывали на папиросную бумагу. Быть может, подходящее умонастроение для визита к мистеру Ньюби на Мортимер-стрит. Энн переступила порог мягко, но решительно, Шарлотта же подготовилась к сокрушительной битве — но, как ни странно, встреча с бледным, вкрадчивым, неумолкающим ничтожеством, которым оказался мистер Ньюби, не потребовала от них особых действий. Он обрадовался, что встретил их, и с готовностью согласился, что его поведение и ложная реклама произведений Беллов были шокирующими, недопустимыми, а потому это следует немедленно прекратить… Когда они ушли, нагруженные любезностями и заверениями, у Шарлотты осталось ощущение, будто она пытается схватить мокрое мыло. Она по-прежнему не доверяет мистеру Ньюби, но Энн готова положиться на его слово.

— Не все же, — сказала она, — могут быть такими, как твой мистер Смит.

Шарлотта хочет возразить: «Он не мой мистер Смит», хотя много думает о нем. Откровение: у него сжатый, изящный ум, и он оставляет приятное пространство, когда бизнес пересекается с искусством. После ужина Смит сидел рядом с ней и рассказывал, как впервые читал «Джен Эйр»: воскресным утром, после завтрака, он отправился к себе в кабинет, рассчитывая бегло просмотреть рукопись, но очертания воскресенья растаяли вокруг, а он все никак не мог оторваться от романа. «Я пропустил обед. Пропустил прогулку верхом. Я согласился поужинать только затем, чтобы проглотить еду, и, не говоря ни слова, поспешил обратно в кабинет. — Вокруг его глаз расходятся лучи веселого настроения. — Моя бедная матушка и сестры решили, что я, наверное, обиделся на них…» Очень лестно. Очень лестен весь этот суматошный, ошеломительный, нереальный визит. К счастью, она чересчур благоразумная и чересчур взрослая, чтобы быть чересчур польщенной.

Шарлотта усаживается на свое место рядом с Энн и, чувствуя, как пахнет их одежда, думает о том, что лондонский запах копоти, конечно же, выветрится, пока они будут ехать на север. И стонет: такой долгий, долгий путь.

— Как ты могла? Как ты могла это сделать, если я ясно просила не делать этого? Что ж, обдуманно и злонамеренно, конечно. Единственное объяснение. — Стул Эмили с грохотом валится на пол и переворачивается, а сама она уходит прочь.

«Что ж, — думает Шарлотта, — следовало предвидеть, что это не сойдет с рук». В Лондоне она просто проговорилась — мы три сестры, — но позволила себе надеяться, что на этом дело и кончится. С тех пор как они вернулись домой, все шло хорошо. Поначалу Эмили холодно игнорировала возвращение сестер — в точности как кошка, — но потом все-таки стала проявлять искренний интерес, даже потребовала рассказать, что происходило в Лондоне.

— Да, расскажите, — попросила она, — расскажите все по порядку.

И вот, растянувшись на коврике, Эмили слушала их и насмешливо улыбалась. Казалось, ее туманный взгляд был сосредоточен на какой-то внутренней сцене. Точно так же она впитывала папины воспоминания об Ирландии или россказни Тэбби о призраках и крови. Наконец она произнесла:

— Вот видите, мне вовсе не было нужды ехать в Лондон. Вы привезли его мне домой.

Но теперь — не повезло. Любезный мистер Уильямс прислал несколько отзывов о «Незнакомке из Уилдфелл-Холла», заботливо снабдив их сопроводительным письмом, в котором призывал всех трех сестер не сбиваться с творческого пути и не принимать близко к сердцу ни похвалы, ни упреки… Читая вслух, Шарлотта почувствовала, что лоб повлажнел от пота, и заметила, как Эмили вскинула голову. Она попыталась быстренько перескочить на следующий абзац, но не тут-то было.

— Итак, трех сестер. Ты рассказала им. Ты рассказала им обо мне.

Скрип стула о половицы. Эмили даже не стала ее слушать и ушла, хлопнув входной дверью.

— Пожалуй, пойду за ней, — растерянно пробормотала Шарлотта. — На самом деле я просто проговорилась, ты ведь знаешь.

— Не думаю, что в этом есть нужда. — Энн едва заметно улыбнулась. — Эмили как дерево: горит быстро и начисто.

— Я, пожалуй, все равно пойду…

Шарлотта в любом случае не против выйти из дома. С тех пор как она вернулась из Лондона, пасторское жилище стало казаться маленьким и не таким уютным: словно промокшая одежда, которая села прямо на тебе.

Она открывает входную дверь и обнаруживает мистера Николса, поднимающегося по ступенькам: довольно бесшумно для человека с таким крепким телосложением. Он окидывает Шарлотту тем воодушевленным пронзительным взглядом, который так ее раздражает: как будто увидеть ее в хоуортском пасторате — это огромный и непостижимый сюрприз.

— Мисс Бронте. Вы ищете сестру? Она только что свернула на тропинку к пустошам.

— Спасибо, мистер Николс.

Он с излишней поспешностью делает шаг в сторону, уступая Шарлотте дорогу, как будто они находятся в каком-нибудь узком коридорчике. Потом удивляет ее, говоря:

— Могу я чем-нибудь помочь, мисс Бронте?

Шарлотта всерьез задумывается над вопросом, потому что он весьма любопытен, и ставит перед собой задачу вообразить какую-нибудь ситуацию, в которой мистер Николс мог бы оказаться полезным. Но тот, похоже, принимает ее усилия за пренебрежительное молчание и, нахмурившись, входит в дом.

Шарлотта с трудом догоняет длинноногую разгневанную Эмили. Да, по-прежнему разгневанную, и это ясно видно по тому, как она молниеносно отворачивается от нее, бросая на ходу:

— Так на кого ты пытаешься произвести впечатление на этот раз?

Шарлотта, выдержав паузу, отвечает:

— Бояться — это нормально, Эмили. Все чего-нибудь боятся.

Эмили испепеляет сестру взглядом, но пламя идет со дна глубокой шахты предательства и горя: так смотрит обиженный верный пес, которого ни с того ни с сего пнули. А когда Эмили вновь отворачивается, чтобы продолжить путь, Шарлотта понимает, что теперь ей вряд ли удастся ее догнать.

Энн, оставшись в одиночестве, гладит Пушинку, уткнувшуюся изящной головой ей в колени, и читает отзывы на книгу.

— Только послушай, Пушинка. По-видимому, несмотря на силу таланта и верность природе, я также психически нездорова, склонна к грубости, жестока и питаю пристрастие к оскорбительным темам, как и все эти Беллы. Что ты на это скажешь?

Она поглаживает мягкое ухо собаки, и туман, который покрывает ее глаза и гнет печатные буквы, быстро рассеивается. Вся хитрость в избавлении от слез заключается в том, чтобы не моргать. Она давно уже этому научилась.

Эмили нет полдня. Шарлотта наконец выслеживает сестру в ее голой маленькой спальне, где та сидит, съежившись, на кровати и растирает большие, затянутые в чулки ступни.

— Это тебе. — Шарлотта протягивает руку. — Смотри, побег вереска. Я сорвала его для тебя.

Эмили оскаливает зубы.

— Значит, от одного сентиментального жеста все вдруг снова станет хорошо.

— Такие случаи известны. — Шарлотта садится на кровать. — Особенно в романах. Ты, должно быть, изрядно сегодня находилась.

— Дошла до самого Лондона, где объявила им всем, что Эллиса Белла не существует, и исчезла в облаке дыма. — Эмили слепо хватает руку Шарлотты и крепко прижимает к щекам и ко лбу, точно холодный компресс. — Это было неправильно… то, что я тебе сказала. На самом деле ты не такая. Я просто боюсь, что ты не заботишься о себе и однажды погубишь себя.

— Значит, от одного сентиментального объяснения все вдруг снова станет хорошо, — с улыбкой говорит Шарлотта; ее голос немного дрожит.

— Я боюсь писать, — признается Эмили, не обращая внимания на реплику сестры и изучая вены на тыльной стороне ее ладони. — Но все со временем наладится, верно?

— Все со временем наладится. Доверься мне.

— О, я верю. Я всегда тебе доверяла. Быть может, в этом моя беда. Нет, я не хочу сказать, что ты меня подводила или что-то в этом роде, я имею в виду, что я перекладываю решения на тебя. Значительную часть того, что люди называют жизнью, я перекладываю на тебя, Шарлотта. — Эмили вздрагивает: из коридора доносится внезапный раскат спотыкающегося, шаркающего шума. — О Боже, это опять он. Пока вас не было, у него случился очередной из тех странных коротких припадков, который заставил его повалиться наземь. Кошмары.

Шарлотта выходит вслед за Эмили в коридор и обнаруживает Брэнуэлла на вершине лестницы, угрюмо подпирающего стену. Он выглядит ужасно, но ведь если кто-то постоянно выглядит ужасно, перестаешь это замечать и уже не различаешь степени ужасности.

— Проклятая темная старая дыра. Смотрите, летний день, а как темно. Как темно… — Брэнуэлл потерял на секунду равновесие и чуть не полетел вниз. Затем он дернул головой, пытаясь смести с глаз длинные космы спутанных волос. Когда он в последний раз стригся? — Что с вами такое?

— Ничего, Брэнуэлл, — говорит Шарлотта. — Мы не ссорились.

А потом недоумевает, зачем она это сказала.

Папа приглашает их — трех — выпить чаю у него в кабинете. Отсутствие тетушки пульсирует болью, как рана на месте вырванного зуба.

— Я не уверен, мои дорогие, согласны ли вы и будете ли рады пожать плоды своих наблюдений, но я полагаю, что необходимо снова позвать к Брэнуэллу мистера Уилхауса. Знаю, они с Брэнуэллом не ладили, и, честно говоря, он не мистер Эндрю, которого нам так недостает. Но, тем не менее, он врач. А я чувствую необходимость в совете врача. Скажите со всей искренностью, что чувствуете вы.

— Для начала нужно будет добиться согласия Брэнуэлла на такой визит. Иначе он вообще не подпустит к себе мистера Уилхауса, — говорит Шарлотта. — А сделать это будет нелегко. Он такой несдержанный и раздражительный.

— Да, это так… В последнее время здоровье Брэнуэлла кажется настолько подорванным его… его привычками, — осторожно произносит папа, — что я сомневаюсь в его способности оказать сопротивление, так сказать. Если бы я настаивал…

— Но, папа, что, по-твоему, может сделать доктор? — спрашивает Эмили. — Прекратить его пьянство?

От прямолинейности Эмили, кажется, задрожал чайный сервиз. Папа поморщился.

— Хороший доктор может помочь найти решение этой проблемы… вероятно. Но меня беспокоит вред, который Брэнуэлл наносит своему здоровью этими пристрастиями. Совсем недавно, ночью, меня насторожило его дыхание. На мой взгляд, это не просто одышка, вызванная интоксикацией, и не акцентированное дыхание, которое принято связывать с delirium tremens.

Теперь Шарлотта встревожена: когда папа начинает объясняться многосложными словами, это означает, что ему на самом деле не по себе.

— Есть еще… слабость от настойки опия, — тихо предлагает версию Энн. — Она могла оказать свое вредоносное влияние. Но в любом случае, папа, давайте пошлем за доктором. А вдруг это станет для Брэнуэлла толчком, поможет ему изменить образ жизни.

— Кто-то должен поднять этот вопрос. — Папины очки мерцают, останавливаясь на Шарлотте. — Возможно, тебе удастся убедить его, моя дорогая. Вы всегда были ближе всего друг к другу.

Сердце Шарлотты начинает глухо колотиться. Почему ей так хочется возразить? Почему слова отца звучат для нее как обвинение?

— Я попытаюсь, — бормочет она. — Он у себя?

— Насколько мне известно, его нет дома, — говорит папа и тут же спешно добавляет: — От меня он денег не получал. Он знает, что в понедельник может получить шиллинг, но раньше — ничего. Джона Брауна я тоже попросил ничего ему не давать. Что до публичных домов…

Они позволяют тишине осесть. Едва ли Брэнуэлла там ждет успех, ибо совсем недавно из гостиницы в Галифаксе поступили угрозы подать в суд. Папа уплатил долг, и жизнь пошла своим привычным нелепым чередом; лишь временами Шарлотта позволяла себе улыбнуться при мысли, что этот дом когда-то рассматривался в качестве школы сестер Бронте для юных леди.

Значит, она подождет. Проходит немного времени, и она слышит, как открывается входная дверь. Шарлотта спускается в прихожую и обнаруживает Брэнуэлла. Он стоит, вцепившись в стол, как будто находится на палубе попавшего в шторм корабля. На миг тревога уступает место рефлексу утомленной скуки: ах, он снова пьян.

Но как? Нет никакого запаха.

— Представляешь, Шарлотта, — хрипло говорит Брэнуэлл. — Ходил гулять. По-настоящему. Совсем выдохся. Билли Браун увидел меня и под руку провел до дома. — Он улыбается, и от усилия его бросает в дрожь, а взгляд становится невыносимым. — Последствия сидячего образа жизни…

Все тщательно заученные фразы отброшены в сторону.

— Брэнуэлл, ты должен показаться доктору.

— Неужели? Зачем?

— Чтобы… чтобы он тебе помог.

— О, мне не нужно никаких докторов, Шарлотта. Они еще никому не помогли. Два сорта людей: доктора и священники… — Шатаясь, он отходит от стола, ударяет кулаком в дверь кабинета и кричит: — Доктора и проклятые лицемеры священники еще никому не помогли!

Он жадно втягивает в себя воздух и, хрипя, направляется к лестнице, начинает взбираться наверх.

Шарлотта идет следом, берет его под руку. Брэнуэлл смотрит на нее сверху вниз.

— Нет. Нет, не сейчас.

Он высвобождает руку и тащится вперед самостоятельно.

Папа, спустя короткое время, открывает дверь кабинета с выражением удивленной невинности.

— Ну что, моя дорогая? Ты говорила с Брэнуэллом по этому поводу?

— Он сказал «нет», папа. Но он… он не в себе.

— Верно подмечено, — энергично произносит папа, и в его голосе звучит нотка бодрости. — Не в себе. Поэтому нужно просто это сделать. Утром я пошлю за доктором Уилхаусом.

Утро. Все сходится одно к одному. После завтрака Шарлотта поднимается к себе и видит в коридоре Тэбби, которая стоит, просунув голову в комнату Брэнуэлла.

— Я хочу узнать, изволите ли вы подняться с кровати до полудня? Марта хочет поменять простыни.

Ответный голос Брэнуэлла звучит слабо и как-то необычно музыкально:

— Изволю ли я, Тэбби… теперь это уже не вопрос моей воли. И Марте не захочется менять эти простыни, поверь.

Поворачиваясь и замечая Шарлотту, Тэбби качает головой и ворчит:

— Эх, его опять стошнило в постели, провалиться мне на этом месте.

Шарлотта обходит старушку и заглядывает в комнату. Как узнать, что на этот раз все иначе? Как узнать, когда перестает болеть голова?

Брэнуэлл сидит на постели. Его кожа белая — чистого, негативного белого цвета, цвета ночных мотыльков и слепых червей, которые никогда не видят солнца. Он с интересом рассматривает огромное пятно крови, которое покрывает половину его подушки.

— Прямо как карта, смотри. Как карта конфедерации Стеклянного города, которую я нарисовал. Помнишь?

— Да, я помню. — Голос Шарлотты вырывается из легких с хрипом, как будто она годами не разговаривала. — Ах, Брэнуэлл… — Раздается стук в дверь. — Это, наверное, доктор Уилхаус.

— Да неужто? — Он обводит сестру взглядом, полным грустной расчетливости. — О, я бы сбежал, если бы смог. Но попытка встать на ноги сегодня утром меня не слишком обнадежила. — Он откидывается на раскрашенную кровью подушку. — Да и бежать-то некуда.

Шарлотта ждет в столовой вместе с остальными, пока доктор Уилхаус — энергичный, напоминающий быка, довольно говорливый — проводит осмотр. Пациент производит некоторый шум, до слуха родни доносится даже пара бранных словечек. Эмили, сощурившись, одними губами произносит:

— Тем лучше для него.

Энн качает головой. Папа устремляет отсутствующий взгляд в форзац своей Библии.

Доктор Уилхаус появляется на пороге.

— Сударь, леди, я произвел тщательный осмотр…

Папа подскакивает.

— Подозреваю, дорогой сударь, что мой сын не был образцовым пациентом, но он уже некоторое время не в себе. Не стану скрывать от вас излишеств, к которым он склонен. Вы, конечно, не могли не заметить этого в прошлом… И боюсь, что вы нашли его здоровье весьма подорванным в результате этих привычек.

Доктор Уилхаус прокашливается. Сегодня он меньше обычного похож на быка.

— Безусловно, мистер Бронте ослабил свое здоровье этими… излишествами. Но его теперешнее состояние… Сударь, леди, думаю, вы бы хотели откровенного ответа. Разрушенное телосложение пациента и состояние его легких указывает на чахотку, в поздней стадии и быстро прогрессирующую. С прискорбием должен сообщить вам, что мистер Бронте умирает.

— Что ж, был один намек, — говорит Брэнуэлл. — В последнее время я не разглагольствовал на тему прекращения всего этого. Наверное, осознавал, что это… — грудь Брэнуэлла с дрожью поднимается, пока он одолевает последнее слово, — избыточно.

— Мы не знали, — говорит Шарлотта, сидя у постели брата. — Мы не могли определить…

— Насколько далеко это зашло, да? Я тоже. Тяжело уловить. — Он с нежностью смотрит на свою белую руку на стеганом покрывале, как будто там спит маленький домашний зверек. — Момент, когда перестаешь жить и начинаешь умирать.

Последнее донкихотское усилие подняться и одеться заброшено. Крови становится больше. Голос Брэнуэлла делается удивительно густым, как будто у него в горле растет мех. Они по очереди дежурят у его кровати. Он образцовый пациент. Он… в общем, он гораздо больше похож на себя.

Папа молится у его кровати, подолгу и пылко. Он молится об искреннем покаянии, о прощении многочисленных грехов сына, о милости и милосердии. Шарлотта, приходя на смену папе, видит, что Брэнуэлл выглядит слегка встревоженным и в то же время смущенным, как будто слышит, что кто-то декламирует собственные дурные стихи. Когда папа уходит, он доверительно притягивает Шарлотту поближе к своей подушке и шепчет:

— Знаешь, я стараюсь примириться с этим. Но послушай, как все будет по-настоящему. Как мне это представляется? Я думаю, что это идет по кругу. Задумайся: дни сменяются ночами, пробуждения — сном, а сама земля вертится. Я думаю, что жизнь может быть своего рода петлей. Ты догадываешься, что это означает? Я снова буду ребенком. — Он скрипуче усмехается. Его дыхание странным образом сделалось ароматным. — Я буду маленьким Бэнни. И это вовсе не плохо. Я тогда был лучше. Задача быть взрослым мужчиной как раз и выбивает меня из колеи.

Брэнуэлл глубоко вздыхает и впадает в короткую дрему. Спустя несколько минут он говорит:

— Ты очень тиха.

— Не хотела тебя тревожить.

— Хм. Вот бы я проявлял такую же заботу в последнее время, да? Эй, ты ведь хочешь это сказать, но, конечно, не скажешь… умирающему-то человеку.

— Ты не умираешь.

Шарлотта отталкивает это слово, как низкую ветку, норовящую попасть в глаза.

В ответ Брэнуэлл протягивает костлявую руку. Она дрожит в нескольких дюймах от одеяла.

— Вот. Выше поднять не могу. Непохоже, что я смогу пойти на поправку. Шарлотта, загляни под те книги, видишь, там пакет — дай мне. Это письма. Не беспокойся, я не собираюсь тебе их цитировать. Просто нужно еще раз их подержать. Какой странной силой обладают подобные вещи. Человек всего только проливает каплю себя на листок бумаги. Легкие, как осенний лист, но вобрали в себя целый мир… Знаешь, она действительно что-то чувствовала ко мне. Было что-то настоящее.

— Брэнуэлл, не надо.

— О, знаю, я всех утомил бесконечными разговорами об этом. Но я на самом деле искренне любил ее. Знаю, она могла быть капризной женщиной, тщеславной, иногда глупой. Знаю, ей было скучно, и поначалу я… я просто помогал ей сбежать от тоски. Но когда любишь, насквозь видишь… насквозь… И я видел в ней женщину, которой она могла бы стать. О, я видел в нас людей, которыми мы могли бы стать! Разве могло быть что-либо прекраснее такой пары, если бы только возможно было соединить их? Нет, это была любовь… какое-то время. Какое-то время она была настоящей. И поверь мне, Шарлотта, это лучше всего на свете.

— Я тебе верю.

Кажется, он рад ее словам.

Доктор Уилхаус возвращается, однако надолго не задерживается: он ничего не может сделать, и, кроме того, Брэнуэлл его не любит. Все, что ему нужно, пока жизнь испаряется из него с поразительной быстротой, это семья.

— Да, — выдыхает Брэнуэлл, когда папа в очередной раз призывает его покаяться в грехах. — Я искренне сожалею о плохих поступках, которые совершил в жизни. Но меня гложет сознание, что я не сделал ничего великого или хорошего.

Энн говорит:

— Ты сделал. Ты хранил любовь каждого из нас.

Эмили кивает.

— Это правда.

— Неужели я?..

Ужасные нежные глаза, вращающиеся в пластинах лицевых костей, поворачиваются к Шарлотте.

— Да, — отзывается она. Наверное, об этом новом ощущении принято говорить «сердце разрывается». — Да, это так.

Девять часов утра: птицы деловито щебечут, на небе ни облачка — время, когда все начинается. Они все здесь, вокруг постели Брэнуэлла. Папин голос сушит и укрепляет молитва. Последняя борьба жестока, и ее конец приносит облегчение. Впоследствии по поселку ходили слухи, что, умирая, Брэнуэлл поднялся на ноги, но это не так. Просто последние конвульсии сталкивают его с кровати прямо в руки папы, как будто он хочет, чтобы его снова подняли и понесли: маленького Бэнни.

— Нельзя, — говорит Тэбби, беря Шарлотту и Энн за руки. Они кружат у двери папиного кабинета, слышат, как он рыдает: «Мой сын, мой сын». Они хотят попытаться его утешить.

— Нельзя ничего сделать. Вы только лишний раз напомните ему… Позаботьтесь о себе, мои дорогие.

Эмили сидит в стороне, поджав губы: она не читала молитв. У нее такой вид, будто она высчитывает в уме какую-то сложную сумму, упорно, хотя и получает каждый раз разные ответы.

Мистер Николс приходит и сидит какое-то время с папой. Вероятно, он тоже предпринимает попытку успокоить, потому что, когда он уходит, папа идет с ним к двери, повесив голову, ссутулившись, и говорит:

— Благодарю вас, сударь, вы очень добры. Сожалею, что мое состояние сейчас безутешно, и могу лишь надеяться, что вам никогда не придется пережить такого дня. Мой единственный сын. — Когда открывается дверь, он ежится под солнечным светом, словно под выстрелами. — Никакая другая потеря не подкосила бы меня так.

Стоит холодный день, продуваемый резким восточным ветром, когда Брэнуэлла хоронят в склепе церкви. Этот ветер с далеких ледяных равнин и степей рыскает, хлещет по щекам и пробирает до костей: делает то, что должен делать.

Вернувшись домой после похорон, Эмили, обычно невосприимчивая к холоду, снова и снова ворошит угли и жмется поближе к камину, но почему-то никак не может унять дрожь.

Какое-то время Шарлотта беспомощна. Она не может писать писем или подшивать траурных одежд; не может сидеть с папой и слушать его сдавленные стоны, обрывки молитв, которые он без конца бормочет. Она не может даже лечь на спину или сесть прямо: только тяжело, ссутулившись, опуститься на стул или свернуться калачиком на постели. Быть может, бросая вызов миру, который убил Брэнуэлла, она отказывается его признавать.

С другой стороны, Шарлотта видит это убийство как кульминацию долгого процесса. И еще глубже зарываться перекошенным лицом в подушку ее заставляет знание, что она не может искренне сказать, что потеряла брата сейчас: она предпочла потерять его давным-давно, как собаку, которая забежала в лес. И сейчас эта собака приковыляла к твоему порогу, чтобы послушно испустить здесь последний вздох.

— Прости, — вяло отвечает она хлопочущей Энн. — Я не знаю, что может… что может меня поднять.

Что может ее поднять?

Вот что. Внезапное и странное ощущение отсутствия красок, когда она наблюдает за Эмили, пересекающей двор с ведром корма в руках. Серые камни, черное платье — и чистое, бескровное, белое лицо Эмили.

Шарлотта говорит:

— Энн, пожалуйста, спроси ее. Только спроси, не подумает ли она над тем, чтобы показаться доктору Уилхаусу. Из твоих уст она лучше это воспримет.

Энн с сомнением качает головой.

— Не думаю, что она вообще это воспримет. Она ненавидит врачей еще больше, чем бедный Брэнуэлл.

Странно, как всего за несколько недель Брэнуэлл принял новое обличье. Бедный Брэнуэлл — так его теперь все называют, и это почему-то кажется естественным, хотя ничего не улучшает.

— Знаю… Тогда, может, ты скажешь, что мы переживаем из-за ее простуды, которая, похоже, никак не проходит? Нет, это ей тоже не понравится. Я упомянула о кашле, а она посмотрела на меня как на сумасшедшую. Боже мой, я не знаю, что делать. Видимо, после Брэнуэлла я делаю из мухи слона. Но ты ведь замечала это, верно? Как она пыхтит и задыхается, когда добирается до вершины лестницы?

— Нет. В смысле, не только до вершины. Одышка начинается уже к тому времени, как она доходит до промежуточной площадки, — говорит Энн, как всегда наблюдательная. — Я спрошу ее. Но не хочу этого делать. Ты понимаешь, не так ли?

Да. Тебе откусывают голову или окатывают парализующим молчанием. Но на другом уровне, где ни ей, ни Энн не хватает смелости произнести вопрос вслух, Шарлотта понимает: на самом деле они боятся прямого ответа.

Позже, когда они собираются в столовой при свете лампы, Шарлотта украдкой бросает на Энн вопросительный взгляд, а Эмили ловко перехватывает его и говорит:

— Нет, никаких докторов. Мне и без всех этих треволнений надоело быть простуженной. Шарлотта, ты говорила, что мистер Уильямс прислал рецензии. Давай послушаем их.

С этими словами Эмили очень осторожно садится; ее грудь судорожно поднимается и опускается. И ты знаешь, что она еще несколько минут не сможет говорить из-за одышки. И ты могла бы прижать ее к стенке, принудить к этому, доказать это, заставить ее признать — если бы ты была жестокой, или не так сильно любила ее, или была бы менее напугана.

Итак, вопросы: повисшие под потолком вынужденного молчать дома.

Высказанные вслух — спланированные и подготовленные в муках.

— Эмили, ты в последнее время так занята — почему бы тебе не отдохнуть немного и не дать простуде возможности пройти?

Но это все равно что дрожащей рукой завершать элегантный карточный домик, а уже в следующий миг видеть, как он рассыпается. Эмили хмурится, глядя на сестру с выражением изнуренного замешательства.

— Шарлотта, да что же с тобой такое в последнее время? — говорит она, открывая печь, чтобы вытащить хлеб. — Твои разговоры сделались очень утомительными. Прости, я знаю, что ты оплакиваешь Брэнуэлла, и потому… — Запах свежеиспеченного хлеба поднимается к потолку. Шарлотта размышляет над тем, как странно, что самый теплый и радушный запах может приобретать столь мрачную ассоциацию, окрашиваться таким ужасом. Поднимая противень с хлебом, Эмили вдруг тихо вскрикивает и морщится, а затем с грохотом выпускает ношу из рук и хватается за бок. Но взгляда Шарлотты избегает. И Шарлотта вскоре осознает, что Эмили ждет, чтобы она ушла: ушла и забыла, что вообще это видела.

Вопрос к папе: может, невзирая на протесты Эмили, он все-таки пошлет за доктором Уилхаусом, как в случае с Брэнуэллом? (Только, конечно, на этот раз все должно быть иначе.) Папа держится: потусторонние крики и глухие удары первых ночей остались позади. И теперь кажется, что податливую верхнюю почву его «я» смыли дожди, обнажив глубокий слой твердой стойкости. Папа качает головой.

— Боюсь, это бесполезно, моя дорогая. Я уже разговаривал с ней — со всей откровенностью — по поводу тревоги за ее здоровье. Она говорит, что, если я пошлю за доктором, она откажется от осмотра. — Он вздыхает. — И это, конечно, ее право. Доктора-отравители — так она их называет, причем вполне серьезно. Это любопытным образом напоминает мне об отношении, которое выказывали к врачам простые деревенские люди в дни моей ирландской юности; своего рода суеверный страх, что доктор чуть ли не приносит в дом болезнь.

Или, скорее, послать за доктором — значит признать, что ты серьезно болен.

На высказанные вопросы простых ответов нет. А как насчет невысказанного вопроса, который неодолимо разрастается, пока год ковыляет к концу: неуязвимый вопрос-великан, с которым никак не ожидал столкнуться: как живут во мраке?

Брэнуэлл умер, его больше нет: после такого должно быть… нет, не излечение и не покой, но просто отсутствие больших событий, пустое тихое пространство, по которому можно оцепенело бродить и думать или не думать. А вместо этого вот что: звук, ясный и неизбежный, в какой бы части дома ни находился, звук лающего кашля Эмили. Подобно большинству повторяющихся звуков, таких же как тиканье часов или скрип ворот, если какое-то время к нему прислушиваться, начинаешь разбирать странные пересекающиеся ритмы и высоты, угадывать слова. И вот с каждым днем скулы, линия челюсти и надбровные дуги Эмили все больше и больше выступают, как будто художник тщательно дорисовывает резкий белый блик на картине ее болезни.

Как живут во мраке? Надеются на проблеск света. Брэнуэлл угасал быстротечно, — но Эмили не Брэнуэлл: тот еще до болезни подорвал здоровье; Эмили сильная. Однако от этой леденящей погоды ей неизбежно становится хуже. Скорее бы потеплело…

— Давай я покормлю собак, Эмили, — предлагает Энн. — В коридоре пронзительный холод.

— А что такое? Не говори глупостей. Ты чувствительнее к холоду, чем я. В любом случае это моя работа, всегда была моей, — говорит Эмили, продолжая нарезать мясо и заполнять миски. Выходя из кухни на задний двор, она на миг теряет равновесие в прорезаемом жестокими сквозняками коридоре. Энн и Шарлотта бросаются на помощь. Эмили отказывается смотреть на них, пока они не отпускают ее рук.

Позже:

— Мистер Уильямс прислал еще книг, Эмили. Он знает, что ты… чуть-чуть нездорова и в подавленном настроении, и подумал, что это могло бы помочь. Посмотри, эссе Эмерсона[111], того самого, о котором мы говорили. Почитать тебе?

Эмили, сидящая у камина, только кивает. Ее пребывание там кажется временным и неуклюжим; однако лежать на коврике перед камином, чтобы затем просить кого-то о помощи и с трудом подняться на ноги, она уже не хочет.

Шарлотта читает. Энн шьет. Когда наступает пауза, Эмили говорит, глядя на огонь:

— Мило со стороны твоего мистера Уильямса, ведь он даже не знает меня. — А потом намек на прежнюю скептическую полуулыбку расползается по ее лицу. — Конечно, если бы он меня знал, то вовсе бы не был милым. Продолжай, Шарлотта.

Шарлотта продолжает читать. Когда она переворачивает страницу, Энн касается ее руки.

— Она спит.

— Что ж. — Шарлотта закрывает книгу. Во рту у нее пересыхает. — Это хорошо.

— Да. Ей нужен отдых.

Итак, они прячут это, они на цыпочках обходят огромную трещину, открывшуюся под ногами: по вечерам Эмили никогда не одолевает сон. Эмили может достигнуть сна только терпением и упорством. Они смотрят на сестру. Кожа под веками голубая, зубы проступают под иссохшими губами, придавая Эмили откровенный и противоречивый вид. Энн нежно убирает волосы с ее лица, и беглый взгляд, брошенный на Шарлотту, признает странность ситуации: самая младшая, та, о которой всегда заботились, поменялась местами.

— Ее нужно уложить в постель, — говорит Шарлотта и в секундном забытье собирается позвать Брэнуэлла и посмотреть, достаточно ли он трезв, чтобы нести Эмили. (Как жить во мраке?..) — Как думаешь, мы сможем сами отнести ее наверх? Ведь если мы ее разбудим, она не примет нашей помощи, настоит на том, чтобы подниматься самой, и сделает себе хуже…

Они предпринимают попытку. Эмили очень мало весит: неудобство доставляют только длинные руки и ноги. Когда они доходят до подножия лестницы, Эмили начинает шевелиться, оглядывая сестер затуманенным взором.

— Нет. — Она вырывается из рук, ставит ноги на ступеньку. — Нет, вы достаточно для меня сделали.

И поднимается на второй этаж сама, высоко и натянуто подняв голову, цепляясь за перила. Часы на промежуточной площадке отсчитывают медленные, очень медленные шажки.

Они надеются на проблеск света. Или, когда эта надежда умирает, надеются просто, что течение событий застынет, что ничего не будет происходить. А вместо этого вот что: Марта Браун, с покрасневшим носом и серьезными глазами, подходит к Шарлотте перед завтраком, чтобы рассказать о гребне.

— Она заставила поклясться, что я ничего не скажу, но мне все равно, я должна сказать. Она расчесывала волосы, и это было так медленно, как будто она едва может водить гребнем, хотя ее волосы сделались тонкими и редкими. А потом она его уронила и он полетел в камин. Она не могла даже протянуть руку, чтобы достать его. Пришлось мне доставать. Ах, может, позовете доктора?

— Звали позавчера. Она отказалась подпускать его к себе. Он оставил кое-какие лекарства, но она не хочет их пить.

Ничего не застыло, никакой передышки. Вместо этого Эмили переносит себя — тугой, ползучий комок боли — в столовую, садится на диван, берет шитье; потом бросает его и откидывается на спину, способная только дышать… неспособная дышать.

— Папа…

Шарлотта распахивает двери кабинета. Впервые не позаботилась постучать.

Папа поднимает взгляд от пустого стола.

— Нет, не может быть.

Не может быть. Разумные слова, право же, ими все сказано: вся сокрушительная неспособность осознать это, осознать, что в мире существуют такие дикие фантасмагории мук.

Папа опускается перед диваном на колени. Конечно, исключительно негнущиеся суставы виноваты, что он валится на пол, будто его ударили по голове обухом.

— Приляг, моя дорогая. Ты устала. Думаю, тебе нужно удобно прилечь.

Эмили качает головой; потом, хмурясь, откидывается на подушки. Папа поднимает ее ноги на диван. Не снимая уличных туфель, будто в знак неповиновения. Шарлотта видит, как шевелятся папины губы: молитва. Пока что беззвучная.

Утро бесформенное, бесконечное, ужасающий образчик вечности. Эмили лежит с открытым ртом, моргает и хрипит: в окно светит яркое зимнее солнце, лучи которого время от времени затмевают внезапно налетающие облака, отчего комната периодически погружается в обрывистую темноту, как будто над домом захлопывается огромная ловушка. Эмили кажется слишком хрупкой для такого страдания, как будто тюк со спины мула переложили на худенького жеребенка. Но это, конечно, только тело Эмили.

Наконец судорожное подергивание пальцев призывает Шарлотту низко склониться над диваном.

— Если хочешь послать за доктором, — шепчет Эмили, — я приму его теперь.

Теперь она знает.

Доктор Уилхаус приходит, смотрит и остается: скоро выписывать свидетельство. Сторож скребется в дверь, и Энн впускает его: пес ложится у дивана и замирает там, неподвижный, как скала, и терпеливый.

Два часа дня: время второй смены на фабрике, время, когда картофель бросают в кастрюли и когда декабрьский свет не тускнеет, но пачкается. Они все здесь, собрались вокруг дивана: последние поцелуи, хотя нет уверенности, что Эмили чувствует их. Прощальный стон Эмили гневный — или это просто чахоточное изъязвление горла? Еще один вопрос, на который нельзя ответить, как и жить во мраке, без проблесков света: как можно выносить невыносимое? Мертвая Эмили выглядит пятнадцатилетней.

Еще раз открывается склеп, Джон Браун аккуратно вырезает на табличке новые буквы с темными краями; к церкви еще раз направляется легко нагруженная процессия. Это кажется скорее не чем-то новым, а возвращением к незавершенному делу. Многие жители поселка приходят поглазеть: затворники пастората уже сто лет не были такими интересными. Сколько лет было этой? Тридцать. Уф, ну, когда это в крови…

— Шарлотта, ты не должна меня подвести, — сказал этим утром папа, уже не в первый раз. — Ты должна крепиться — я не выдержу, если ты меня подведешь.

Она не подведет его, то есть она продолжает существовать, что само по себе кажется сильным и исключительным. Сторож провожает гроб до церкви, почти не задерживаясь на разведывание запахов. Случилась небольшая оттепель, и неровная поверхность узкой дороги покрыта лужами. Отраженные в них облака, крыши и деревья четкие и ясные, но слегка чуждые: как будто смотришь сквозь дырку в другой, слегка измененный мир, нижний мир. На самом деле перед глазами Шарлотты все до жестокого ясно. Вся сцена навязывается взору, настаивая на каждой мелкой детали, не признавая никакой иерархии важности. Недавно, в течение двух месяцев, она видела, как умирают ее брат и сестра, а здесь стойки ворот, булыжники и ворона, севшая на голую ветку высоко над головой, лошадиный помет и следы колес — все требуют, чтобы на них смотрели теми же самыми глазами.

Как живут во мраке? Мрачно, наверное.

Или, быть может, ошибка в самой формулировке вопроса: в предположении, будто кому-либо известно, что такое мрак, какова его глубина и сила. Новый урок к новому году. Они хоронят Эмили двадцать второго декабря, а к концу рождественских праздников Шарлотта уже сидит на кровати и прислушивается к какому-то сдавленному, глухому шуму, которым оказывается кашель Энн, отчаянно скрываемый в подушке.

Что ж, они все-таки оказались здесь — у моря.

Скарборо — любимое место Энн, и морской воздух рекомендован при ее состоянии здоровья широким спектром медицинских мнений; с того самого момента, как папа привел в дом выдающегося специалиста, который прослушивал легкие Энн и кивал, сестры договорились исполнять все, что нужно. Не так, как Эмили: наоборот. Возможно, в каком-то смысле, это ответ на вопрос: бороться с мраком.

Итак, Энн подчиняется режиму вытяжных пластырей, которые прикладывают ей к бокам, зловонных доз рыбьего жира, отдыха, диеты из молока и овощей, ибо, как осторожно высказываются доктора, все это может приостановить течение болезни. И Шарлотта с готовностью составляет сестре компанию, принимает участие — это даже становится своего рода совместным проектом, напоминающим искаженное эхо прежних времен, когда они собирались вокруг лампы и писали.

— Что сказал доктор?

— Он не думает, что воспаление обострилось. Но предостерегает против влажного воздуха ночью.

— Да, понятно. Нужно проверить, чтобы ставни вечером закрыли пораньше.

Они послушны докторам, даже робеют перед ними, точно прилежные ученики перед строгим директором школы. Это похоже на сделку, которая заставляет всматриваться в сиюминутные детали (завтра придет доктор, не забудь принять лекарство), — и ты не поднимаешь головы, не видишь мрачной протяженности будущего.

А теперь, холодной весной, переезд к морю. Разумно, но Шарлотта подозревает, что Энн, по-своему тихо, но решительно, наметила еще одну цель: что бы ни случилось, она не собирается проделывать последний путь в склеп хоуортской церкви. Вместо этого она сочла за лучшее сбежать к морю.

Вот вам еще один способ ответить на вопрос: сделать вид, что вопроса не существует. Они одолели уже почти четыре месяца с тех пор, как специалист убрал в футляр свой стетоскоп, а значит, нет ничего невозможного. Поэтому отъезд из Хоуорта вместе с Элен Нюссей в качестве спутницы проходил весело, или, по крайней мере, все делали такой вид, что по большому счету одно и то же. Энн потрепала Пушинку за уши и велела быть хорошей собакой, пока ее не будет; папу она нежно, любяще поцеловала и обняла, как будто скоро увидит его снова. Удивительно, до какой степени можно самого себя обманывать.

Шарлотта перемолвилась с папой несколькими словами, пока Энн помогали забраться в двуколку.

— Я напишу сразу же, как приедем, папа. И потом — когда появится возможность. Я, конечно, не знаю, когда мы будем возвращаться.

«Мы» — протест или отречение? Но папа ничего не сказал. В последнее время вокруг него сгущалась какая-то стойкая молчаливость — на самом деле это началось с момента постановки диагноза: папа ревностно крепился в ожидании.

Но ждать — значит ждать чего-то, а этого Шарлотта не одобрит. Что-то происходит, но что-то может и не произойти. На поезде из Китли Элен проникается именно этим настроением.

— Весна в этом году поздняя, довольно противная в Нортгемптоншире, по словам моего брата, — но посмотрите теперь на всю эту зелень. Думаю, начинается теплая пора. Воздух в Скарборо наверняка будет чрезвычайно хорош, Энн.

Когда они делали пересадку в Йорке и грузчикам пришлось переносить Энн с платформы на платформу, люди глазели на ее маленькие усохшие ножки, болтавшиеся в воздухе. Шарлотта, прочитав их мысли, ощутила довольно мощный прилив негодования. Идиоты. Худая? Нет, она не худая, это вам так кажется, у нас все в порядке.

Как же здесь чудесно, какое воодушевляющее присутствие утеса и бухты, какая щедрость света, пространства и воздуха — просто знаешь, что это должно изменить что-то к лучшему. Энн не терпится рассказать им о местных красотах, даже показать.

— Я хочу повести вас через мост. Там открывается такой восхитительный вид. А потом покатаемся по пляжу на ослиной повозке. Это так забавно. Простите, я навязчива. Но, понимаете, это мое место. О Боже, я была так счастлива здесь! Да, я была с Робинсонами, но об этом легко было забывать — легко с такими-то видами. Вы когда-нибудь встречали что-то похожее на эту бухту? Она поднимает тебя на самый верх.

Ни капли бледности Эмили: хотя от Энн остались только кожа да кости, на ее щеках горит легкий румянец, а в глазах огонек, когда она водит сестру и подругу, в новых шляпках и перчатках, показывая достопримечательности у моря.

Только вот очень скоро она уже вовсе не может ходить и вынуждена сидеть в домике, который они сняли на утесе Скарборо. Однако у Энн есть широкое окно, и она может сидеть и смотреть на море, а это уже что-то. К сожалению, возникает проблема с дыханием. Отрывистое, деликатно затрудненное, оно вызывает у Шарлотты ассоциации с мешком, который зашивают тоненькой иглой и шелковой нитью.

Потом наступает утро, когда Энн, готовая спускаться к завтраку, останавливается на вершине лестницы и хватается за стойку перил.

— Боже мой, простите… Кажется, я не могу спуститься. Подножие выглядит таким далеким. Оно выглядит… — Энн почти смеется, на секунду округлив перепуганные глаза. — В общем, вполне уместно, это… это выглядит как утес.

— Не переживай, — говорит Элен. — Мы понесем тебя, верно, Шарлотта?

И в этот момент Шарлотта, вспомнив Эмили и то, как они поднимали ее легкое, словно у птички, тело, не в силах больше притворяться.

— Нет, нет, нет! Элен, даже не думай об этом, я не хочу иметь с этим ничего общего…

Элен всего лишь выглядит слегка удивленной. Сказав, что справится сама, она опускается на ступеньку и принимает Энн, словно ребенка, в свои объятия. Она добирается до подножия с трудом, пошатываясь; и Шарлотта, спускаясь следом, видит, что лестница действительно как утес, а кивающая, безвольно свешенная голова Энн похожа на что-то опадающее, исчезающее из поля зрения.

Внизу, в симпатичной гостиной, сплошь завешанной вышивкой, кружевами и паутиной, Энн вытирает молочные усы и опускается в мягкое кресло.

— Что ж, — говорит она, слабо улыбаясь, — по крайней мере, мне больше не придется пить кипяченого молока. Нет, нет. — Нежный, успокаивающий жест. — Уже скоро. Я чувствую. Я пытаюсь подумать, как лучше всего поступить. Попробовать вернуться домой, увидеть папу? Не расстроится ли он еще больше, если я останусь здесь? Я хочу сделать как лучше.

Шарлотта может только кивнуть, соглашаясь: да, держись сделки. Но внутри все рушится и опрокидывается. Я хочу сделать как лучше. Для других, конечно. «О Господи, Энн, — внутренне завывает Шарлотта, — ты должна была подумать о себе, давным-давно».

Она посылает за доктором — долго искать не приходится, на курорт приезжает много нездоровых людей, — проворным, пухленьким и преуспевающим. Но даже его профессиональная манера дает трещину, становится нервной и слегка вороватой, когда он видит Энн. Шарлотта пробует приспособиться к его взгляду на вещи, увидеть то, что видит он: правду. Но видит все равно только свою сестру — симпатичную, худую, да, заболевшую, — но никогда, нет, ничего иного, кроме как живую.

Энн опережает доктора, ибо, прослушав ее легкие, он начинает хмыкать, бормотать что-то невнятное и возиться с саквояжем. Энн берет его за запястье и хладнокровно спрашивает:

— Сколько еще?

Он несколько мгновений изучает ее, уже не пряча глаз. Потом качает головой.

— Не долго.

Энн выглядит, будто ей оказали огромную милость.

— Спасибо.

Итак, вопрос о переезде снимается с повестки дня; Энн возвращается к ожиданию. Что касается вопросов, то Шарлотта исчерпала ответы. Ответов нет. Последние несколько ночей она лежит без сна, вспоминая прошлое — не праздно, но с определенной целью; чтобы воздвигнуть опоры памяти. Она думает о Марии и Элизабет, о том, каким жутким было то время и как, тем не менее, его пережили и преодолели; казалось бы, перед ними урок, фундамент, на котором можно строить. Но теперь она знает, что все иначе. Прочный позитив — иллюзия. А ты думай обо всех наихудших переживаниях и страхах, обо всех, что тебя когда-нибудь терзали, от кастрюли, которую ты, кажется, поставила на огонь пустой, до грохота, который, несомненно, производит грабитель за дверью твоей комнаты, и до видения, что ад есть, а Бога нет. И представляй, что все эти страхи были оправданы, все и каждый. Так Шарлотта готовит себя к последнему удару.

Холеный доктор возвращается каждый час. Он кажется очарованным Энн, тем, как она лежит на софе и терпеливо ждет.

— Такая сила духа, сударыня, — шепчет он на ухо Шарлотте. — Право же, я… я, похоже, никогда не сталкивался с подобным.

— Да, — говорит Шарлотта с другого конца длинного тоннеля, — вы точно не сталкивались с подобным.

Море и беспорядочная игра солнечных лучей, грандиозная и ослепительная, за окном, затуманенным солью. Шарлотта держит Энн за руку и смотрит, как она уходит; гораздо спокойнее, чем Брэнуэлл или Эмили, тихонько отдается на милость последнего сна. Как жутко быть сведущим в подобных делах, сделаться знатоком предсмертных минут. Вскоре прерывистый пульс затихает, теплая рука превращается в случайное совпадение форм.

Наконец Элен склоняется над Шарлоттой, робко трогает ее за плечо.

— Отпусти, Шарлотта, — говорит она. — Дорогая моя, отпусти.

И Шарлотта действительно отпускает, отпускает на волю чувства: беспомощно, неловко отпускает весь девятимесячный запас слез. Но почему нет? Довольно скоро ей придется обратить сухой благоразумный взгляд в невообразимое будущее.

5

После слов, послесловие

Они сидят у открытых окон гостиной, подставив лица пахнущему сеном ветерку. Вокруг ног Шарлотты образовалась лужа солнечного света, и ощущается она именно как лужа, теплая и глубокая, так что в ней можно лениво поводить носками. Из соседней комнаты доносится детский смех. Солнечные лучи скользят по поверхностям длинной просторной комнаты — крышке фортепьяно, дельфтским[112] блюдам, фарфоровым вазам — со щедростью близкого друга: свет с этой комнатой, со всем этим домом всегда был в близких отношениях.

— Помнишь, — говорит Шарлотта, поеживаясь в кресле, — когда мы в первый раз встретились и я кое-что поведала тебе о своей жизни, а ты сказала, что никогда раньше не слышала подобных историй?

— Да, сейчас вспоминаю, — отвечает собеседница, — и мне теперь кажется, что это было довольно дерзко и нахально с моей стороны.

— Нет, нет, — говорит Шарлотта, слабо улыбаясь. — Потому что теперь, увидев, как ты живешь, я испытываю те же чувства. Твоя семья — мистер Гаскелл, такой добрый и внимательный, и твои девочки, которые поистине очаровательны не только в том смысле, что обычно приписывают детям, — и твой дом, в котором действительно чувствуешь себя дома. И благое дело, которым ты занимаешься в Манчестере, — кроме того, ты еще находишь время писать. Занятая, полезная и удовлетворенная… но прости, быть может, ты хочешь возразить против моего описания?

— Нет. Разве только скажу, что оно звучит лучше, чем я есть на самом деле. Но я действительно надеюсь, что довольна.

— Так вот, все это… кажется мне таким же далеким и нереальным, как жизнь краснокожего в типи[113]. И в свою очередь, заставляет задуматься, не слишком ли странное я создание…

— Каждый человек по-своему странен. Думаю, мы просто перестаем это замечать или приучаем себя к этому, когда взрослеем. В детстве каждый встречный кажется нам поразительным и нелепым созданием. Буквально на днях пришлось упрекать Джулию за то, что она разглядывала старьевщика, у которого был огромный «винный» нос. Но с другой стороны, я довольно хорошо понимала ее чувства, потому что на такой нос действительно стоит посмотреть — огромный, шикарно мясистый. Будь старьевщик быком, непременно выиграл бы приз на ярмарке. Дорогая моя, может, позвонить, чтобы принесли какого-нибудь тонизирующего напитка или воды со льдом? Или от потраченных на питье усилий нам станет только жарче, что скажешь?

— Жарче. Я прекрасно себя чувствую, сидя в этом кресле, спасибо. Шикарно, как нос старьевщика.

Шарлотта улыбается подруге, которая даже в глазах ребенка никогда бы не показалась нелепой. Она всегда была красавицей, и сейчас, перешагнув четвертый десяток, приобрела светящуюся округлую привлекательность: быть рядом с Элизабет Гаскелл — значит физически чувствовать себя лучше, чувствовать себя таким же свежим, залитым солнцем и уютным, как ее дом. Раз или два Шарлотта даже начинала сомневаться, не слишком ли ей хорошо, чтобы это было правдой. Но нет, это напоминает о себе прежняя придирчивая, подозрительная сторона ее характера, сторона, которая никогда не ждет от жизни добра. Видимо, ее немного сбивает с толку еще и это: возможность называть миссис Гаскелл «моя подруга». Конечно, у нее были Элен и Мэри Тейлор и даже — Шарлотта осторожно следует этой мысли, точно идет по скользкой тропинке, — Джордж Смит, но Элизабет — первая настоящая подруга, которую она приобрела, став писательницей и превратившись в странное изувеченное существо, оставшееся в живых. Она теперь последняя… последняя — кто? Нет слов. Нет, не сестра. Сестра — это во всех смыслах относительное понятие. А когда брат и сестры умерли, оставив тебя одну, ты больше не сестра. Она помнит, как смерти Марии и Элизабет вырвали ее из теплой середины, оставили незащищенной. Однако насколько острее Шарлотта почувствовала свою беззащитность, когда умерли Брэнуэлл, Эмили и Энн: она оказалась одна в необъятном пространстве, песчинка в небытие. Но, ах, сколько боли может вместить в себя эта песчинка!

На самом деле она не могла говорить об этом. Потому что ты либо делаешь это постоянно, живешь этим, держишься за это (и сначала Шарлотта хотела выбрать этот путь), либо отказываешься от этого. Шарлотта видела, как дыхание покидало их, одного за другим, — она же продолжала дышать, двигалась, смотрела, слушала и плакала, пока самые близкие люди не превращались у нее на глазах в окоченевшие трупы. И тебе надо или остаться там, в этих замкнутых адских мгновениях, или заставить себя жить где-нибудь в другом месте. Другими словами, в мире.

Но прежнее пристанище, конечно, никуда не исчезает. В любое время можно вернуться и почувствовать, как оно окружает тебя жуткой нежностью: оставайся здесь, оставайся, потому что здесь все остановилось, право же, разве нет? Оставайся.

— Знаешь, я рада слышать, что Великая выставка[114] не произвела на тебя впечатления, — говорит миссис Гаскелл, отмахиваясь от пчелы — манчестерской пчелы, крупной и напористой. — Такое впечатление, что все мы чуть не лопаемся от гордости за нее.

— Я не говорила, что она не произвела на меня впечатления, — возражает Шарлотта. Она осознает эту свою неуклюжую, скрупулезную, педантичную манеру, но ничего не может с ней поделать. Вот в чем преимущество знакомства с миссис Гаскелл, которая не возражает против этого, которая любит с головой окунаться в беседу, а не плескаться на мели. — Скорее, эта выставка показалась мне настолько размашистым, шумным чествованием вещей — да, многие из них были чудесными и хитроумными, но все-таки вещами, — словно она первая ласточка времени, когда останутся только вещи и не останется людей. И все будут вполне этим довольны.

О, но это еще не все. В Лондоне она была гостьей Джорджа Смита и его семьи, и именно мистер Смит водил ее на выставку. Едва завидев Хрустальный дворец[115], победоносно сверкающий над Гайд-парком, Шарлотта пришла в ужас. Великий Стеклянный город. Брэнуэлл, Двенадцать и детский кабинет прекрасно, но пугающе ожили. От Джорджа Смита потребовалась вся его спокойная учтивость, чтобы Шарлотта не закричала от страха и не бросилась наутек. Внутри оказалось лучше, хотя и не очень хорошо. Товаров, собранных со всего мира, было такое множество, что разбегались глаза, но в то же время возникала мысль: «И это все?» Зажим для галстука на паровом ходу? Но ведь изобретательность и находчивость, вышедшие из-под контроля, как известно, могут привести к своего рода помешательству. Ей почудилось или эта стеклянная крыша на самом деле взмывает настолько высоко, что под ней оказываются облака? А в это время гигантское одиночество, превращающее ее в карлика, и одна-единственная нужная вещь, противостоящая всему этому изобилию.

— Лондон изнуряет дух, даже в свои лучшие времена, не правда ли? — говорит миссис Гаскелл. — Я нахожу этот город таким, хотя и родилась в нем. Теперь я чувствую себя приемной дочерью севера. Знаешь, Шарлотта, я хочу, чтобы ты подольше у нас погостила: восстановила силы и выбросила из головы весь это лязгающий материализм.

— Ты очень добра. Но мне действительно нужно возвращаться домой и садиться писать что-нибудь. Джордж — то есть мистер Смит — очень терпелив, но он начал говорить о моем новом романе со своего рода беспечной ухмылкой, как будто о неком сомнительном персонаже из сказок. Кроме того, во мне нуждается папа.

Ни слова не говоря, миссис Гаскелл протягивает руку и сжимает ладонь Шарлотты. Не сам жест, характерный для Элизабет, но его материальность заставляет Шарлотту подскочить на месте. В длинном кабинете теней, в который превратилась ее жизнь после смертей, дружба с Элизабет Гаскелл стала одной из самых важных вещей — однако, подобно всему остальному, не вполне реальной. Ожидаешь, что рука пройдет прямо сквозь миссис Гаскелл.

Во мне нуждается папа.

Так и было в первые несколько месяцев после катастрофы. Они с папой держались друг друга, сплоченные взаимной потребностью и пронзенные тревогой: каждый чих и покашливание встречали со страхом. Когда это поблекло, они стали мучительно вглядываться в лица друг друга, видя остальные лица, схожесть. Еще какое-то время оставалось естественным с надеждой поворачиваться на скрип половиц, но каждый раз — какая тоска! — шаги принадлежали кому-то из них двоих. Они не могли удивить друг друга.

Кроме них в доме бывал только мистер Николс. В эти безысходные дни он проявил себя с лучшей стороны; или, точнее, в эти дни хладнокровное самообладание викария оказалось полезным, а его невыразительная молчаливость предпочтительной. (Чуткая тактичность Уильяма Уэйтмана, к примеру, была бы невыносимой.) Николс выгуливал собак, разбирал переписку и сидел с папой за чаем, когда тот мог лишь вглядываться в пустоту и вздыхать, а потом вдруг посмотреть на него, вздрогнуть и нахмуриться: Почему ты не Брэнуэлл?

Собаки, казалось, так и не смогли примириться с зияющими отсутствиями. В каком-то смысле это было самым мучительным моментом возвращения из Скарборо, где похоронили Энн. Папа знал. Но Пушинка принялась скакать и вилять хвостом, забежала за спину Шарлотте, потом испытующе заглянула ей в глаза: как она могла забрать Энн и не вернуть ее обратно?

Действительно, как? В первую ночь после возвращения пустота дома обрушилась на Шарлотту, словно удар. Она не могла спать. К тому времени как наступил следующий вечер, Шарлотта впала в панику при мысли о темноте. Меряя шагами комнату, обхватив себя руками, бормоча что-то себе под нос, она той ночью пересекла целый континент. Ей открылась истина, которая едва не раздавила ее: удовольствиями человек рано или поздно пресыщается, а страданиями сердце может полниться бесконечно.

И только распахнув наконец ставни и обнаружив, что холмы залиты светом, как пчелиные соты медом, Шарлотта осознала, что сегодняшняя ночь была самой короткой в году.

Со временем, как-то несмело, в доме появился еще один обитатель. Ее работа. Новый роман Шарлотты продвигался вперед жалкими шажками. Тем не менее он составлял ей компанию, не требуя взамен светского жеманства, мирился с ее растрепанным видом и дурным настроением. Книга под названием «Шерли» сбивчиво появлялась на свет. Постепенно в нее начала проникать Эмили. Шарлотта почему-то не могла ее остановить. Она должна была жить. Эмили не положено было умирать: это было аномалией, землетрясением. Энн была лучше готова к смерти, равно как и к жизни.

Книга пришла к завершению, и мистер Смит с мистером Уильямсом ответили скорее вежливостью, чем восторгом. Можно представить, как они думают: «После этого ей станет лучше — в этом она выместила свои тяжелые утраты». Шарлотта не могла им объяснить, что это не временная стадия. Она не явится из пепла гладкой и цветущей. Ей нужно привыкать к постоянной жизни в новой стихии, холодной и вялой: привыкать быть другим существом.

Даже сочинительству приходится учиться заново. Раньше оно было совместным актом: свет лампы, чтение вслух, прогулки вокруг стола. Мы втроем. Теперь это двойная борьба с искусством и уединением. Иногда, сидя за работой, когда папа уже отправлялся спать, Шарлотта застывала с пером в руке и только слушала. Тишина в столовой была настолько разбухшей, что ощущалась необходимость присматривать за ней — из нее должно что-то получиться: воздух, казалось, хранил их запахи и голоса; тени на стенах почти разделялись на худобу Эмили и точеный профиль Энн. Шарлотта замирала в какой-то болезненной радости, ожидая, зная: из этой разбухшей тишины, о, рождается жуткий мертвый плод, подтверждение опустошения — молчание, которое длится бесконечно.

Мистер Джеймс Тейлор. Она была знакома с ним как с менеджером «Смит, Элдер и Ко», однако никак не ожидала, что он появится у нее на пороге. Но поскольку «Шерли» уже дописана, а мистер Тейлор как раз возвращался из отпуска в Шотландии, он предложил забрать рукопись по пути на юг и лично доставить ее в Лондон.

Шарлотта почему-то представляла его где-то посредине между мистером Уильямсом, мягким рецензентом с отвислыми щеками охотничьей собаки, и щеголеватым, авторитетным мистером Смитом. Ничего подобного. Оба по-своему умели ее успокоить. Джеймс Тейлор произвел на Шарлотту прямо противоположный эффект. Едва переступив порог пасторского жилища, он обрушил на нее все свое внимание. В продолжение всего визита Шарлотта ходила под гнетом крючковатого носа и бледных прожорливых глаз без ресниц. Ах, конечно, кто она такая, чтобы порицать немиловидную внешность? Но тут все дело в манере мистера Тейлора навязывать свою некрасивость подобно нищему, который выставляет напоказ язву.

— Буду с вами откровенен. Лично познакомиться с Каррером Беллом для меня важнейшее событие. И не только это. — Он смолк. У него была привычка оставлять такие вот паузы, точно заряды взрывчатки. — Выразить ему свое бесконечное восхищение.

— Спасибо. Что ж, теперь, когда вы сделали это, нет нужды упоминать о неминуемом разочаровании.

— Но почему вы так говорите?

Острый нос мистера Тейлора задергался, нацеливаясь на нее. Подобную легкомысленную фразу Джордж Смит с улыбкой отмел бы в сторону, но чувствовалось, что мистер Тейлор готов в любой момент сесть — на пол, если придется, — и рьяно приступить к всестороннему обсуждению.

Конечно, в этом нет ничего дурного. На самом деле ей нравилось, когда люди были серьезными, много размышляли, и если ястребиное выражение Джеймса Тейлора напоминало ей что-то, так это ее собственный взгляд, однажды подсмотренный в зеркале пансионата Хегер, когда месье Хегер о чем-то говорил… О, но это просто-таки чудовищная неуместность, если, конечно, она верно истолковала цепкое прощальное рукопожатие мистера Тейлора, его основательные намеки на следующую встречу. Вот я стою на пустыре скорби и передо мной, так сказать, предмет романтического интереса. Все равно что кто-то попытался залезть в постель к больному.

— Вы должны, — заметил мистер Тейлор, резко поворачиваясь у подножия лестницы, — находить небывалое вдохновение в этом диком и суровом пейзаже.

Из его уст это прозвучало скорее приказом, чем вопросом.

Шарлотта покачала головой.

— Я в основном смотрю на небо.

— Думаю, о тебе неизбежно узнают, — сказал папа за завтраком, когда Марта принесла свежую кипу писем. — К примеру, на почте наверняка много любопытствующих; да и прототипов «Шерли», несомненно, начнут узнавать в наших краях, как это было с Коуэн-Бриджем в «Джен Эйр». Факты сопоставят. Ты должна смириться с тем, что станешь публичной особой, моя дорогая.

Шарлотта, пожав плечами, распечатала одно из писем и услышала собственный непроизвольный и непонятный возглас.

— Что такое, моя дорогая?

— Это… это благодарственное письмо от леди. Она пишет о себе как о еще не слишком старой деве. И если Каррер Белл действительно джентльмен, то она… она бы в него влюбилась.

Только немного позже Шарлотта поняла, что за возглас вырвался у нее. Это был смех. Тут же появилось ощущение, будто ее вынудили на скабрезность.

Мистер Николс, и это было неизбежно, знал, что она Каррер Белл. Когда Шарлотта увидела его выходящим из папиного кабинета с экземпляром «Шерли» под мышкой, то немного смутилась, потому что включила в книгу сатирический шарж на местных викариев, в том числе и на него, — хотя он предстал в виде лучшего из худших. Но недавно Шарлотта услышала от Джона Брауна, у которого жил мистер Николс, что тот нарушал покой дома, громко хохоча над всей главой.

— Да, он читал ее мне вслух, — сказал как-то папа, — с огромным восхищением. Теперь хочет почитать, как он выражается, вторую книгу.

Шарлотта пожала плечами. Она не могла вообразить, что «Джен Эйр» покажется мистеру Николсу интересной, как невозможно представить, что цветы сажают в каменную стену. И все-таки при мысли, что папин помощник будет ее читать, становилось немного неуютно. Она усмехнулась, представив, как мистер Николс, сложив на груди крепкие руки, нахмурив до глубоких морщин лоб и напустив серьезности, примет участие в ее словах и шагнет в объятия мистера Рочестера.

Но волноваться, что папин викарий забросает ее комментариями по поводу романов, не было нужды. Мистер Николс, несмотря на то что он часто бывал в их доме и даже мельком видел Шарлотту за работой, никогда не обращался к ней как к писательнице. На самом деле создавалось впечатление, что давать комментарии вообще не по его части.

— Боюсь, скоро опять пойдет снег, — сказала она, подавая викарию чай. — Чувствуется, что холод капельку смягчился, но в воздухе что-то тяжелое и неподвижное.

Мистер Николс слушал, как будто Шарлотта говорила на иностранном языке, причем плохо; потом нахмурился и хлебнул чаю.

— Ну что ж, пойдет значит пойдет, — произнес он.

Какая странная раздражительность, словно он хотел прорваться сквозь тривиальный разговор к какой-то чрезвычайно важной теме, которую никогда не поднимал. «А я еще боялась, что неуклюже веду себя в обществе», — думала Шарлотта, если вообще о чем-то думала.

Когда «Шерли» появилась на полках магазинов, критики снова отметили неженскую грубость Каррера Белла, а мистер Смит и мистер Уильямс стали уговаривать ее приехать в Лондон и вкусить хоть немного от плодов собственной славы. В то же время Тэбби пересказала странную новость, что один или два человека, не из здешних краев, разыскивали хоуортский пасторат. Зачем? Вроде бы просто посмотреть на него, из-за книг, которые оттуда появляются. Просто посмотреть. Шарлотта покачала головой.

— Теперь еще и это, — произнесла она. — Не могу поверить.

Мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров, — его искривленные плечи, казалось, еще больше поникли, когда он поклонился, приветствуя Шарлотту, — был тем, кто показал ей заметку в «Бредфорд обсервер».

Предполагается, что единственная дочь преподобного П. Бронте, приходского священника Хоуорта, является автором «Джен Эйр» и «Шерли», двух популярнейших на сегодняшний день романов, которые вышли в печать за подписью «Каррер Белл».

Единственная дочь. Видеть это напечатанным — о, как же больно. Печать создала их и печать подтвердила их уничтожение, их абсолютное молчание.

Тем вечером при свете лампы Шарлотта вслушивалась в набухающую тишину, пока наконец не пришлось ее нарушить. Она громко высказалась. Она должна была это сделать. Одними мыслями тут не справиться. Мысли крошились, как мел, — речь была пером, чернилами и подписью.

— Я знаю, что вы здесь. Но вас здесь нет. Вот почему мне здесь невыносимо. Я не могу просто… засиживаться. Я должна буду увидеть другие края. — Она на миг склоняет голову. — Да, правда, я действительно всегда этого хотела. Но не так. Я никогда не хотела, чтобы так.

Поездки в Лондон: Шарлотта не могла не думать и не сравнивать их с вихрями и грозами того уик-энда, когда они с Энн впервые бросили вызов неприступному офису «Смит, Элдер и Ко». Это было захватывающим, но и пугающим; чем-то, что нужно преодолеть, вылазкой из убежища. Теперь убежища не осталось. Нору разрыли и перекопали, все выровнялось. В каком-то смысле это значило, что мужество — единственный путь. («Мужайся, Шарлотта. Будь мужественной», — последнее, что сказала ей Энн.)

Уильям Мейкпис Теккерей, могучий лев. В первый свой визит Шарлотта имела возможность посмотреть с почтительного расстояния, как он кормится, — на ужине у Смитов, с последующим коротким знакомством и пожиманием лапы: слишком много людей, слишком много робости с ее стороны для большего. Во второй раз он нанес утренний визит, и Шарлотта была чуть лучше подготовлена.

— В этот момент, мисс Бронте, я должен бы открыть, что с самого начала знал, что Каррер Белл — женщина, женщина из Йоркшира, из семьи священника; одним словом, показать себя самым настоящим ярмарочным предсказателем. Ничего подобного, увы. На самом деле, когда наш друг дал мне «Джен Эйр», я подумал только, что имею дело с мастером или, если хотите, мастерицей нашего бедного, терпящего дурное обращение английского языка. Так много авторов нынче загоняют его до полусмерти — или же позволяют старой кляче брести по обочинам, куда глаза глядят.

Теккерей был огромным, тяжелым, громогласным мужчиной в очках, курносое лицо которого всегда тянулось вверх, как будто он собирался чихнуть. Иногда казалось, что он чихает на смешную ценность мира, а иногда на себя самого.

— Вы смущаете меня этой похвалой, сударь, — пролепетала Шарлотта. В ее скромности не было ничего показного. Она находилась в присутствии божества. — Вы, кто пишет с таким… с таким изяществом, непринужденностью, легкостью, обладаете качествами, которые мне не подвластны…

— С легкостью, говорите. Это потому, что, когда я сажусь писать, голову редко отягощает какая-нибудь мысль, кроме той, как оплатить счета виноторговцев.

— О, знаю, материальный мир беспардонно отрывает от творчества, — особенно когда от тебя зависит семья.

— Напротив, мисс Бронте, материальный мир является для меня важнейшим стимулом. Когда я сажусь за стол, вздыхаю, чешу в затылке и призываю муз, этих нерадивых ведьмочек, в поисках вдохновения, у меня не всегда получается. Но стоит только заглянуть в банковскую книжку, и я тут же чувствую себя вдохновленным как никогда.

Теккерей оглушительно рассмеялся. Какой-то суровый у него был смех, будто на самом его дне лежала угроза слушателю, который не захочет присоединиться к веселью.

— Вы говорили об английских авторах. Что вы думаете по поводу новых французских романов? В них такая же пресность — потребность в силе?

— О, француз — это пресыщенное, циничное создание, — сказал Теккерей, занимая, подобно караульному, позицию у камина и подгибая мощные ноги. — Дайте ему перо в руки, и он станет либо чувственным, либо фривольным. Вы вообще знаете Францию, мисс Бронте?

— Нет. Я была в Европе, но в Брюсселе.

— О, я знаю Брюссель — очаровательная игрушечная столица, не правда ли? Бельгийцы так гордятся своим маленьким шахматным королевством, что невозможно сдержать улыбки. Париж — вот истинный дух Европы, хотя он и отдает чесноком и тухлым мясом…

Медвежьи руки Теккерея, казалось, сметали все, что Шарлотта всегда считала важным, а его речь была сплошь тараторящей и торопливой, как будто он ни на чем не хотел подолгу задерживаться — чтобы, не дай бог, не вглядеться слишком глубоко? И в то же время в его книгах было столько мысли, хотя, безусловно, он был излишне падок на сентиментальность.

— Лондон, если брать в общем и целом, это принц городов. Весь мир смотрит на него, пусть даже со злобой и завистью. Вы бы не жили в каком-то другом городе, верно, Смит?

— Будучи издателем, я лишен выбора.

— Как раз это мне и нравится в Лондоне, — сказала Шарлотта, — не общество, но преданность этого места искусству и литературе.

— Боже мой, литературе, да? Нам нужно сторониться деловых разговоров, мисс Бронте, — прогремел Теккерей. — Иначе наш друг издатель будет с тревогой вслушиваться, не хотим ли мы вступить в сговор и пойти против него, — как ваши бастующие ткачи на севере, поджигающие фабрику или ее владельца: что ярче вспыхнет, верно?

Фимиам обожествления развеялся, и Шарлотта взглянула на Теккерея как на равного, с любопытством. Может, в нем говорят натянутые нервы? Хотя вовсе не скажешь, что ему здесь неуютно. Перед ней человек, познавший великие скорби (его бедная сумасшедшая жена), но, тем не менее, кажется, что он прогуливается по миру, как по огромному увеселительному парку. Вероятно, в этом и кроется секрет. Отметаешь медвежьей лапой скорби, топчешь их сияющими ботинками, отрекаешься от них жестким, звенящим смехом. Судя по всему, это лучше, чем прижимать их к груди. В конце концов, папа однажды назвал ее самоедкой.

— Видимо, вы встревожили его, мисс Бронте, — сказал Джордж Смит позже, когда Теккерей ушел, — и потому он разговаривал в довольно поверхностной манере.

— Встревожила его? Как? Я стояла перед ним фактически в благоговейном страхе.

— Отчасти в этом и дело. А потом вы затронули деликатную тему тенденции… как же вы говорили…

— Излишней падкости на сентиментальность, которая портит его работу, когда подводит вдохновение, — продолжила она.

— Точно. — Мистер Смит улыбнулся и сел рядом с Шарлоттой. Далеко не всем мужчинам настолько идет улыбка. — Кстати, тут я с вами вполне согласен. Господь свидетель, я бы хотел видеть его в списке своих писателей, но если бы это на самом деле произошло, мне бы пришлось настоять, чтобы Теккерей расстался с привычкой пожимать плечами в конце главы, как будто история, которую он рассказывает, по большому счету не так важна. Однако она важна: писатель и читатель заключают серьезный договор, который нельзя нарушать.

— Рада слышать, что кто-то разделяет мое мнение, — произнесла Шарлотта, слегка сбившись с дыхания.

Мистер Смит принял расслабленную позу.

— А потом говорите ему в лицо, что он лучший писатель-моралист своего века и что ему, наверное, тяжело приступать к очередной книге, осознавая подобную ответственность. — Он усмехнулся. — Дорогая моя мисс Бронте, неудивительно, что Теккерей был встревожен.

Шарлотта отвернулась. Таков был Джордж Смит: кажется, что ныряешь в бездонные глубины, а получается, что стоишь по щиколотку в воде, на мели. Она решила скрыть разочарование под язвительностью.

— Простите, мистер Смит, это очень глупо с моей стороны, но я не способна радоваться, когда надо мной смеются. Это во мне, безусловно, говорит суровый кромвелевский пуританизм[116].

— Знаете ли, смех может выражать восхищение, — ответил мистер Смит, нисколько не теряясь. — Кроме того, Теккерей первым бы признался — если бы кто-то выудил из него серьезное признание по поводу литературы, — что автор «Джен Эйр» едва ли должен стоять ниже автора «Ярмарки тщеславия». Хотя, как вам известно, многие поставили бы их в обратном порядке. — Он сделал небольшую паузу, позволяя словам осесть в сознании, потом взглянул на часы. — Мне пора на конную прогулку.

Из окна гостиной Шарлотта и миссис Смит наблюдали, как легко и прямо он держится в седле.

— Джордж почему-то решил, что растолстеет, если не будет упражняться, что у него это в крови, — сказала миссис Смит. — Его отец действительно набрал немного лишнего веса в более зрелом возрасте, но в Джордже я такого не замечаю. Несмотря на это, я поощряю его конные прогулки, потому что так он бывает на свежем воздухе и отрывается от своего письменного стола. Как вы прекрасно знаете, мисс Бронте, он работает просто-таки на износ. Он чувствует, какая на нем ответственность. Знаете, Джорджу едва исполнилось двадцать, когда к нему перешла роль главы семейства; от него очень много зависело и зависит до сих пор. Он всякий раз обязан делать только правильный выбор. Ошибкам фактически нет места.

Проницательная, внимательная, непреклонная миссис Смит, сумевшая окружить Шарлотту искренним гостеприимством, сглаживала робкое молчание гостьи, чувствовала, когда на нее находили сокрушительные головные боли, исполняла роль скромного и умелого гида, показывая достопримечательности Лондона. Надо признать, что Шарлотте едва ли доводилось встречать такую благожелательность в других женщинах. Странно, что время от времени в этом ярком худом английском лице ей чудился мечтательный, убийственный взгляд мадам Хегер.

Теккерей, ничуть не обидевшись, пригласил Шарлотту на ужин в свой радушный дом с эркерами в Кенсингтоне. Подобралось общество хорошо воспитанных и хорошо одетых, литературно образованных леди. Шарлотта сразу же — по взглядам, которые на нее украдкой бросали, по поглаживанию шеи, по мимолетным улыбкам — поняла, что ей не о чем с ними говорить. Проверка началась после ужина, когда мужчин оставили наедине с портвейном. Одна из дам, следуя законам гостеприимства, взялась составить Шарлотте компанию.

— Нравится ли вам Лондон, мисс Бронте?

Подумав, Шарлотта ответила:

— Дай нет.

Дама как-то по-птичьи нахохлилась, вздохнула, отвернулась. Почему? Ведь такой вопрос, безусловно, достоин серьезного рассмотрения. К счастью, в комнате находилась гувернантка дочерей Теккерея: хоть с кем-то можно поговорить.

Теккерей, раскрасневшийся от портвейна, ненадолго присоединился к ним, потом, кривясь, извинился и исчез. Позже Джордж Смит сказал ей, что тот ездил в свой джентльменский клуб.

Шарлотта не удивилась. В каком-то смысле, подумала она, он его и не покидал.

— Вы никогда не позировали для портрета? — спросил в экипаже мистер Смит.

— Нет… то есть да. — Шарлотте пришлось выдавить эти слова из памяти. — Своему брату. Он учился на художника. Однажды он писал наш групповой портрет, а себя нарисовал в середине. Хотя, конечно, с четырьмя не может быть середины… — Невероятно, как боль проходит через годы: какой свежей остается рана. — Но это другое. Он знал меня лично. А мистер Ричмонд… в его распоряжении будет только моя внешность. Да поможет ему Господь.

— О, но ведь это его ремесло, его гений. Он изучает лица, читает, переводит. Мне кажется, я видел, как вы проделываете то же самое, мисс Бронте.

— Не знала, что я настолько прозрачна.

Казалось, он оставил при себе какой-то ответ.

— Что ж, уверяю вас, это не займет много времени. И мне будет очень приятно послать портрет вашему достопочтенному отцу. Наглядное доказательство вашей, мисс Бронте, славы.

Шарлотта вжалась в угол коляски. Она-то как раз могла бы обойтись без наглядных доказательств.

— Нет, — сказала Тэбби, вглядываясь в портрет над каминной полкой, пятясь, подходя ближе, тряся вторым подбородком, — нет, не похоже. Он дорисовал тебе лишних лет.

«Лишних лет? — подумала Шарлотта. — Как такое возможно?» А потом вздрогнула от скуки собственного несчастья, от неизбежности своего «я».

Наглядное доказательство ее славы: оно также явилось в образе мужчины, похожего на красивую разговорчивую лошадь; великий деятель и мыслитель, доктор, реформатор образования и прочее; большой охотник и коллекционер знаменитостей, к которым Шарлотте теперь приходилось причислять себя. Человек, с наивысшей степенью категоричности отвергающий ответ «нет»: сэр Джеймс Кей-Шаттлворт. Даже его имени, думала Шарлотта, было слишком много, и она мысленно переименовала его в Шаттлкока[117], хотя по округе начали гонять именно ее. Визита в его поместье в Готорпе, где Шаттлкок очаровательно докучал ей, оказалось недостаточно, и он продолжал изводить ее любезностями и приглашениями. Но папа во всем поддерживал Шаттлкока, поскольку не мог не учитывать его северных корней. Общество вокруг «Смит, Элдер и Ко» в Лондоне по-своему хорошо, казалось, намекал он, но следует заводить знакомства ближе к дому… На что, собственно, он намекал? На какую-то опасность в обществе Джорджа Смита?

Что ж, хотя Шарлотта хранила молчание, она тем не менее легко могла успокоить папу. Это абсурдно. Начать с того, что Джордж Смит хорош собой (даже красив — да, позволим это), младше ее и успешен в обществе — одним словом, он просто создан, чтобы жениться на какой-нибудь золотой куколке. Во-вторых, ее сердце слишком омертвело для таких порывов. Она проверяла это. Как? Путем эксперимента. Она позволила себе предположить — в качестве своего рода гипотезы, — что пропасть между его привлекательностью и ее серостью возможно преодолеть; что его социальные и финансовые ожидания не имеют значения; что бдительность его матери можно обмануть; что через восхищение ею как писательницей Джордж Смит придет к другому виду восхищения. Итак, сведи воедино все эти воображаемые условия, а затем прислушайся к сердцу.

Ничего. Или разве что волнение, но не настолько сильное, чтобы переживать по этому поводу. С самого начала общения с Джорджем Смитом Шарлотта знала, что ради него она не опустит рук. На самом деле теперь она сомневалась, что вообще когда-нибудь опустит руки: просто будет продолжать цепляться за обломок, барахтаться в воде и смотреть, как наступает неизбежная ночь.

Благожелательная травля, устроенная Шаттлкоком, все-таки привела к одному хорошему событию. Не в силах больше отказываться от приглашений, Шарлотта отправилась погостить у сэра Джеймса в его летнем доме у озера Уиндермир — и время ее визита совпало с пребыванием там Элизабет Гаскелл.

Шарлотта знала о ней — ее роман «Мэри Бартон» оспаривал места на книжных полках с произведениями Беллов. Кроме того, имел место обмен письмами, который убедил Шарлотту, что они с Элизабет поладят. Если, конечно, не принимать во внимание ужаса знакомства с новым человеком. И когда Шарлотту представили миссис Гаскелл — привлекательной, легкой в общении, уверенной в мире и его существовании, — она съежилась и ушла в себя. Превратилась, как она сама для себя сформулировала, в Бронте. Но теплый, спокойный взгляд миссис Гаскелл таил неспешный интерес, и в течение дня они незаметно перешли от настороженной симпатии к полному доверию.

— Я всегда чувствовала, что Ловудскую школу должен был породить какой-то прототип из реальной жизни, — сказала миссис Гаскелл. — Но из ваших слов видно, что вы скорее смягчали, чем преувеличивали, когда переносили его в «Джен Эйр».

— Что ж, как вы знаете, есть некоторые вещи, которых нельзя допускать в художественном вымысле. Нельзя вызывать у читателя отвращение, поскольку жизнь слишком часто бывает отвратительной. Читатель хочет нежного обращения. В реальной жизни две мои сестры умерли из-за того, как с ними обращались в школе, — но стоит написать такое в книге, и люди начнут жаловаться, что автор гонится за дешевыми эффектами.

— Вам это помогло? Вам стало легче, когда вы написали о Ловудской школе и мистере Брокльхерсте — да, я вижу, что он тоже был настоящим, — и переложили все это на бумагу?

— Не знаю. Я знаю, что при настоящем Брокльхерсте я не могла говорить, — настолько была запуганной, — и никто из девочек не мог, — ответила Шарлотта. — А моих старших сестер школа заставила замолчать навеки. Так что перо наконец позволило мне высказаться. Но я не думаю, что сочинительство по-настоящему помогает или мешает: это просто что-то, что необходимо делать. У вас не так?

— Теперь так, — после короткой паузы произнесла миссис Гаскелл. Окно гостиной выходило на озеро, и солнце, опускающееся на воду, маленькими розовыми бликами играло на лице Элизабет. — Я взялась за «Мэри Бартон», потому что меня к этому подтолкнул муж, потому что без дела я сошла бы с ума. Мой маленький мальчик умер. Уильям. Ему еще года не было. Мне тоже хотелось умереть. У меня по-прежнему оставались три маленькие девочки и мой дорогой муж, и все же, знаете, мисс Бронте, мне не было до них дела, абсолютно никакого, что было очень плохо с моей стороны. Я хотела только Уильяма. Усилия и отвлеченность сочинительства должны были спасти мой разум — и спасли. — Элизабет внезапно повернулась к Шарлотте с пронзительной, голой улыбкой на губах. — Но я так и не перестала хотеть Уильяма. Хотеть, чтобы он вернулся.

После этого не могло быть и речи о том, что они не поймут друг друга.

Ах, если бы отношения с мистером Джеймсом Тейлором могли обрести какую-нибудь уютную основу. Но не судьба. Во время лондонских визитов Шарлотте, к ее стыду, удавалось избегать мистера Тейлора или разбавлять его концентрированное внимание постоянным присутствием других людей. (Впрочем, это ничуть не облегчало острого сознания его присутствия: знать, что в комнате находится мистер Джеймс Тейлор, было все равно что знать о заряженном пистолете, висящем на стене.) В Хоуорте она получала его письма, которые в сложенном виде достигали толщины молитвенников, и силилась на них отвечать. Известие, что его направляют в Индию, в бомбейский офис «Смит, Элдер и Ко», принесло явное облегчение, потому что теперь, покидая страну, возможно, на долгие годы, он должен был либо высказаться открыто, либо закрыть тему.

Он высказался открыто: снова прервав путешествие из Шотландии на юг, чтобы заглянуть в Хоуорт. Шарлотта слушала, сосредоточив взгляд на коричневых родинках, усыпавших тыльные части его белых, как мука, ладоней, и дала единственно возможный ответ. Снова облегчение; однако Шарлотте было жаль его, жаль, что она больше ничего не может ему ответить и что сочетание его настойчивости и искренности не принесло результатов. Мистер Тейлор принял это с ввалившимися щеками и показным спокойствием и вышел вон. Наверное, она не увидит его лет пять, а может, и никогда больше. Шарлотта опять сидела перед открытой шкатулкой для письма и нетронутым листом бумаги и думала: «Что со мной не так?»

Поэтому, когда от Смитов пришло очередное приглашение, она ухватилась за него: особенно теперь, перед открытием Великой выставки, которой так интересовался папа. Она посмотрит, впитает в себя и привезет выставку папе домой, как раньше привозила вещи для Эмили. Так история завершает круг: Шарлотта по пути в Хоуорт заезжает погостить к Гаскеллам на Плимут-Гроув, сидит у открытого окна, разговаривает с подругой, вдыхает запах сена, принесенный ветерком.

Ничего не ждет. А когда что-то все-таки происходит, то это не гром среди ясного неба. Скорее это напоминает Шарлотте картину, которую она видела на выставке Королевской академии — яркое, запруженное людьми полотно, изображавшее музыкальный вечер. Чем дольше она всматривалась в картину, тем четче вырисовывалась из толпы одна фигура, фигура, которую художник наделил жизнью с особой щедростью: сияющий цвет лица, горящие глаза, так что в конце концов начинало казаться, что фигура вот-вот сойдет с полотна и заговорит. Такой процесс, похоже, происходит в Хоуорте, где одна фигура отделяется от общего фона и меняет все. Это самый большой сюрприз: трансформация известного.

Сначала жизнь подобна колее. Это уютно. Поддерживаем папу; пишем — да, она все-таки погнала вперед старую клячу; получаем письма из Лондона, держим открытой маленькую форточку в мир; храним дружбу, а это, прежде всего, непрекращающаяся связь с Элен.

Ах, она рада Элен: всегда рядом, всегда верная себе, когда столь многое в мире выворачивается наизнанку. И в то же время Шарлотта начинает воспринимать постоянство как своего рода очерствение: только холодный камень никогда не меняется. С тех пор как умерли ее сестры, Элен стала как-то непринужденнее: словно кто-то вышел из комнаты и теперь можно поговорить.

— Слава Богу, нам обеим хватило мудрости не выходить замуж, — сказала однажды Элен, когда они гуляли, взявшись за руки. И хотя Шарлотте нравилось это ощущение, эта знакомая неторопливая нежность, ей вдруг почудился грохот захлопываемой двери. Вот и мы, и мы здесь останемся. Да, уют накатанной колеи. Вот только иногда невольно понимаешь: колея становится больше похожей на решетку темницы, в которую запирают твою жизнь.

Для нового романа Шарлотта вернулась к брюссельскому опыту — но холодно, холодно. Она нашла способ сделать это и в то же время сохранить огонь внутри.

— Мисс Бронте. Скажите, как продвигается ваша новая книга?

Это мистер Николс: входит в столовую после выгуливания собак и задает слегка необычный вопрос.

— Неплохо, спасибо, мистер Николс.

Он прокашливается, привычно хмурит лоб и оглядывает комнату, будто ищет какой-то маленький предмет, который не туда положил или который у него забрали.

— Наверное… писать книгу, — запинаясь, произносит он, и Шарлотта с любопытством ждет, готовая ко всему, — очень утомительно.

— Ах! Да. В каком-то смысле, да. Но это, конечно, нельзя сравнить с работой на фабрике или в карьере.

— Ну, нет, конечно же, — говорит он слегка обиженным тоном, как будто Шарлотта намекала на обратное, и уходит.

Шарлотта обнаруживает, что боится, как бы мистер Николс не превратился в знатока литературы. Было каким-то утешением думать, что когда столь многое поменялось и исчезло, он сурово и упрямо остался самим собой: не хочется, чтобы дерево превращалось в перголу[118].

— Не пойму, что случилось с нашим другом, мистером Николсом, — ни с того ни с сего говорит однажды утром папа. — В последнее время он какой-то отстраненный, и мне это совсем не нравится.

Шарлотта поднимает взгляд от писем. Счета лавочников: получая доходы от книг, она решает приукрасить дом. Наконец-то, наконец-то занавески, хотя папа кривится по этому поводу, как будто речь идет о какой-нибудь восточной роскоши, экстравагантной и изнеженной.

— Я замечала, что он немного подавлен, — соглашается Шарлотта и думает: «Разве?»

— Скорее, он похож на девчонку с бледной немочью[119]. Когда я спрашиваю, не плохо ли ему здесь, мистер Николс только вздыхает. Но время от времени заводит разговор о возвращении в Ирландию. «Что ж, если вы этого хотите, — говорю я, — так и поступайте: примите решение». «Я не знаю, чего хочу», — заявляет он. — Папа фыркает. В нем есть что-то от презрения Эмили к слабости: только гораздо острее и смертоноснее. — Я бы остался круглым неудачником в жизни, если бы не был способен принимать четких решений.

С этими словами папа берет нож для бумаги и принимается твердой рукой разрезать конверты, точно хирург.

Книга закончена и отправлена, и, как всегда, возникает ощущение пустоты и неудовлетворенности, возможно, самое болезненное на этот раз. Холодное обращение, да, но по необходимости — плотные перчатки техники позволяют ей достать из раскаленной печи горячий материал. Пока она писала «Городок», многое из пережитого в Брюсселе вспомнилось с прежней яркостью — даже забытые моменты или моменты, которые она заставила себя забыть. И творческая ампутация опять пульсировала болью. Она назвала героиню Люси Фрост, потом поменяла на Люси Сноу. Им обеим есть что сказать — и Шарлотта действительно сказала, вслух, подняв голову от работы, как будто они все еще были здесь:

— Фрост или Сноу, как вы думаете, которая?

И снова откровение головокружительной вершины утеса: она должна решать сама.

Решать сама.

Работая над книгой, Шарлотта едва показывала нос за пределы Хоуорта и после этого чувствовала себя выжатой, взвинченной и почти нуждающейся в человеке, который мог бы с бесконечным терпением и ловкостью распутывать узлы в ее душе.

Кроме того, отсылка рукописи заставляет Шарлотту протереть глаза, вновь признать будущее. Папа, всегда зависящий от дочери, в разговоре с ней часто прибегает к какому-то раздражительному тону, как будто у Шарлотты есть привычка перечить. Потеря Брэнуэлла, Эмили и Энн по-прежнему ощущается как физическая боль. Боль, с которой можно научиться жить, как, например, с ослабленной мышцей. Или больным коленом: учишься беречь его, не нагружать, но порой, несмотря на всю заботу, почти валишься с ног от пронзающей тебя острой боли. Вероятно, так и будет продолжаться: с каждым днем страдание будет смягчаться по капле. А вот, если хочешь, образ тебя и твоего будущего: медленное движение часовой стрелки, едва различимое, неумолимое.

А потом тихим вечером в один из понедельников, после чая, мистер Николс предлагает Шарлотте выйти за него замуж, и вернуться к прежнему никак нельзя.

— Это дерзость, которой я ни в коем случае не могу принять, и не сомневайся, что я так и скажу ему, — говорит папа и добавляет: — Я имею в виду только сказанные им слова, а не еще более дерзкую мысль, что подобный подход может быть чем-то, кроме как абсолютной нелепицей. — Многословность папы предупреждает об опасности, равно как и вены, выступившие у него на лбу. — Я всей душой надеюсь, что в твоем, Шарлотта, поведении не было ничего, что могло бы толкнуть его на эту непростительную вольность.

— Нет, папа, для меня это тоже стало большой неожиданностью.

Да, так и было, когда мистер Николс, вместо того чтобы покинуть дом, проведя вечер с папой, постучал в двери столовой и вошел в освещенный лампой мир Шарлотты. Но с другой стороны, хотя она подняла на гостя удивленный взгляд, какая-то ее часть сказала: «Ах, вот что» — и быстренько пролистала небольшую пачку недавних воспоминаний: мистер Николс внимателен к ней, мистер Николс как-то странно молчалив с ней, мистер Николс случайно бывает на пустошах, когда там гуляет она. А это что такое? Сама она находит мистера Николса довольно сносным собеседником и вовсе не чувствует неприязни, когда он составляет ей компанию…

— Мисс Бронте, я больше не могу этого выносить, я уже долгие месяцы страдаю от этого и, если не… скажу… не положу конец, думаю, что сойду с ума.

От мистера Николса пахло улицей. Он дрожал всем телом — по-настоящему. Шарлотта никогда еще не видела, чтобы мужчина дрожал от переживаний, — даже у Брэнуэлла такого не было. Это немного тревожно, и возникает ощущение, будто у нее на глазах перегревается какой-нибудь мощный двигатель, а она ничего не может сделать.

Да, большая, но не полная неожиданность.

— Знаю, — сказал он, — в целом я не слишком общительный человек и редко… обнаруживаю свои чувства. Но вы наверняка что-то подозревали, мисс Бронте. Потому что вряд ли можно скрыть… то, что я чувствую…

Его голос дрогнул.

— Я… я заметила, что в последнее время вы разговариваете со мной несколько иначе, мистер Николс, но я понятия не имела, что…

— Теперь это не имеет значения — карты на столе. Я должен сказать, как безмерно я вами восхищаюсь, как отчаянно люблю. И я хочу спросить, возможно ли, что вы когда-нибудь согласитесь стать моей женой? Если вы не готовы ответить «да», тогда… что ж, я прошу вас не говорить «нет». Ничего окончательного. Позвольте мне надеяться.

Все, рассуждает она, довольно обыкновенно для брачного предложения. Только вот странно слышать это от мистера Николса, из широкой груди которого каждое слово, казалось, нужно было выдирать, выуживать рыболовным крючком. И в тот момент ей хотелось одного — прекратить это.

— Смею сказать, вы удивлены, — продолжил мистер Николс. — Я делал все, что мог, чтобы не выдавать своих чувств. Не потому, что я стыжусь их, но из страха, что вы можете не ответить взаимностью. Однако теперь моя любовь преодолела страх. Это уже так долго длится — не знаю сколько. Вначале я не позволял себе думать об этом. Но это было в моем сердце еще до ваших сокрушительных потерь — и в течение всего этого страшного времени мне хотелось утешить вас, помочь вам, хотя я не имел права, а вы, конечно, были безутешны… Тем не менее я готов был скрасить вашу печаль, нести ваше бремя. И теперь… если бы теперь это было в моих силах, мне больше ничего не нужно от жизни. Я молю вас, мисс Бронте, подумайте, пожалуйста, подумайте.

— Мистер Николс, я не могу… — Шарлотта заметила, как он побледнел при этих словах. — Я не могу сейчас ничего сказать, вы должны позволить мне… позволить мне побыть одной, а завтра я дам вам ответ. Но право же, мне… Вы говорили об этом с моим отцом?

Он опустил взгляд.

— Нет, я пытался заставить себя сделать это, но так и не осмелился. Я подумал… я побоялся, что меня категорически отвергнут.

— Что ж. Вы, конечно, понимаете, что мне придется поговорить с ним об этом.

— Да. Простите, — хрипло произнес он; и во всем этом хаосе замешательства и волнения между ними промелькнула маленькая, но твердая крупица понимания.

— Ничего страшного. А теперь, пожалуйста, уходите. — В его взгляде была такая боль, что Шарлотта добавила: — Я не… отсылаю вас прочь и не прогоняю, поймите правильно, но мне необходимо побыть одной.

Итак, Шарлотта сумела выпроводить мистера Николса из дома и, как положено, дала отчет папе. И вот она, гневная, багровая реакция.

— Я очень надеюсь, что это действительно стало для тебя большой неожиданностью, — громыхает папин голос, — хотя я скорее бы назвал это шоком, немыслимым, даже отвратительным шоком, чем неожиданностью, Шарлотта. Как посмел этот проныра сделать тебе предложение! О, я с ним разделаюсь! Он пожалеет, что злоупотребил своим положением. Когда в дом приходит наглая дворняжка, остается только одно: выгнать ее пинком, причем крепким.

— Папа, это слишком сильно. Мистер Николс вел себя в высшей степени уважительно. Просто это предложение…

— …является отвратительнейшим оскорблением. Он мой викарий. Где связи, дающие ему право претендовать на тебя? Где состояние? Он загубил бы твою жизнь. Он злоупотребил, Шарлотта, постыдно злоупотребил своим положением здесь. Надеюсь, ты дала ему это понять. — Он сверлит Шарлотту налитыми кровью глазами; и из ниоткуда, не позволяя себя подавить, приходит мысль: «Мерзкий старик». — Ты ведь в категоричной форме ему отказала, не так ли?

— Нет, папа. Я пообещала, что отвечу ему завтра, что подумаю…

— Подумаешь? — выкрикивает он. — Тут не о чем думать! Разве только о том, как следует наказать столь отвратительное, подлое нахальство. И если ты этого не понимаешь…

— Я понимаю, папа, понимаю. — Шарлотта уже давно не чувствовала себя такой напуганной. Ей было трудно определить корень этого страха: боится она папу или боится, что он подорвет себе здоровье. — Не волнуйся, папа. Я… я скажу ему завтра «нет».

Правда в том, что она действительно не хочет выходить замуж за Артура Николса и не представляет его в таком качестве; по меньшей мере раньше не представляла. Но она не может забыть, как он дрожал, как ему едва ли не сделалось плохо; не может забыть его мучительную и болезненную любовь, которая совершенно неожиданно оказалась похожей на ту, что знала она сама.

— Я написал ему, — говорит за завтраком папа, — с требованием пообещать, что он никогда больше не затронет эту оскорбительную тему, если хочет оставаться моим викарием.

Шарлотта тоже пишет мистеру Николсу, что лучше не возвращаться к этому предмету, но что она не разделяет резких чувств папы. И это самое малое, что она может сделать. В поселке она замечает, что имя мистера Николса произносят с ухмылкой. Когда же Шарлотта вдруг видит, что он идет к ней с другого конца улицы, их медленное взаимное приближение кажется ей почти нелепым, хотя и причиняет невероятные мучения. Что делать? Броситься в переулок? Пуститься наутек? Проигнорировать его или заговорить с ним? Как ни поступишь, выбор что-то определит. А в ее чувствах к нему и в ситуации, в которой они оказались, нет ровным счетом ничего определенного. Если уж на то пошло, хочется все распустить и начать сначала. Но, поравнявшись с мистером Николсом и заметив, как он проходит мимо — почти дрожащей походкой, отвернув пылающее лицо, — Шарлотта все-таки определяет в себе одно чувство. Она жалеет его. Казалось бы, как неудачно было влюбиться в нее.

Влюбиться в нее настоящую, в Шарлотту Бронте, а не в Каррера Белла. Эта мысль оставляет Шарлотту немного взволнованной и еще больше запутывает ее. Она ощущает потребность бежать. К счастью, имеется приглашение в Лондон, от Смитов. Приятный визит: но даже когда она разговаривает с Джорджем Смитом и греется в его непринужденной рациональности, массивное, упорное, истерзанное лицо мистера Николса постоянно возникает перед глазами.

— Он подал заявку в какое-то миссионерское общество, хочет уехать из страны, — говорит папа за завтраком, сразу после ее возвращения. Теперь всегда звучит только «он». В этом есть что-то в высшей степени унизительное. — Он здесь не останется. Ему нужна была от меня рекомендация. Что ж, можешь быть уверенной, я написал.

Папа нехорошо улыбается.

— Папа, могу я кое-что у тебя спросить?

— Конечно, дорогая.

Его взгляд неподвижен.

— Проблема только в мистере Николсе или в том, что я могу вообще за кого-нибудь выйти замуж?

— Я и раньше замечал, дитя мое, что по возвращении из Лондона у тебя появляется такая вот бесстыдная, софистическая манера общения. Буду очень признателен, если ты нальешь мне еще чаю.

Шарлотта наливает. Патрик ждет, когда она поставит его чашку и блюдце на строго определенное, освященное годами расстояние от тарелки, и только потом делает глоток.

— А теперь расскажи мне, как издатели отзываются о «Городке». Обращают ли они внимание на то, что я считаю единственным недостатком книги: на отсутствие ясного счастливого конца?

— Об этом упоминалось… — Похоже, папа становится довольно-таки ревностным стражем ее славы. Сдвигаются основы основ: деньги Шарлотты видны в обстановке дома, который теперь в первую очередь является домом, где живет Каррер Белл, ну и, кстати, отец Каррера Белла. Тем не менее папа все чаще употребляет выражение «дитя мое». Такой он хочет ее видеть? Наполовину знаменитостью, наполовину ребенком? «А не женщиной, которую мистер Николс хочет видеть и видит, когда смотрит на меня, — думает Шарлотта и чувствует пугающую притягательность этой мысли. — Но я не верю в счастливые концы, папа. Только в счастливые начала».

«Городок» вышел в свет, а с ним и рецензии; и в кои-то веки Каррера Белла не упрекают в грубости.

Но в других пороках: болезненных эмоциях, мучительной и ненормальной озабоченности любовью, которая, безусловно, не к лицу, как теперь стало широко известно, автору-женщине.

— Боюсь, это то, к чему ты пришла с «Джен Эйр», моя дорогая подруга. Нам не положено этого чувствовать или, по крайней мере, чувствовать по собственной воле, — говорит Элизабет.

Шарлотта снова гостит у миссис Гаскелл: на этот раз не так безмятежно, потому что теперь в доме больше людей и вся ее робость, кажется, вернулась с прежней силой; но все что угодно, лишь бы избежать атмосферы хоуортского дома.

— Только когда джентльмен переходит к решительным действиям, нам дозволено заглянуть в сердце и ахнуть: ангелы небесные, да я же люблю его! — продолжает Элизабет. — Кроме того, любовь должна производить примерно такой же эффект, как венок из маргариток, которыми увили шею…

Шарлотта не знает, стоит ли говорить с миссис Гаскелл о мистере Николсе, и в конце концов что-то удерживает ее от этого. Возможно, понимание, что, хотя миссис Гаскелл и приходится ей настоящей подругой и дружба служит им отдушиной, лучиком света, она ничего не знает о темных, запутанных корнях Шарлотты. Можно было бы поговорить с Эмили и Энн, но ответом будет вечное молчание; а Элен не хочет, чтобы Шарлотта была к кому-то ближе, чем к ней самой. Так впервые возник вопрос, на который придется отвечать самой.

— Что ж… ты ведь в скором времени приедешь ко мне погостить, правда? — спрашивает Шарлотта. — Боюсь, Хоуорт… в общем, такой, каким я тебе его описывала, но надеюсь, что ты приедешь вопреки этому.

Миссис Гаскелл смеется:

— Это лишь подогревает мой интерес.

Трудно представить, чтобы Элизабет чувствовала себя не в своей тарелке: подобно кошке, которая может свернуться клубочком на заборе, она, похоже, владеет искусством уютно устраиваться, где бы ни оказалась. «А у меня, наверное, все наоборот», — думает Шарлотта. И снова собственная мрачность наскучивает ей, а в голову приходит туманная мысль: интересно, каково это, когда кто-то столь хорошего о тебе мнения?

— По-моему, он отказался от плана стать миссионером, — говорит папа, когда Шарлотта возвращается из Манчестера. — Теперь он ищет место викария в каком-нибудь другом приходе. Скоро мы с ним расстанемся. Жаль, когда-то он проявлял себя с наилучшей стороны. Но теперь он повел себя так слюняво, так недостойно мужчины… Его уход будет огромным облегчением для всех.

Как же папа любит говорить «все», когда на самом деле имеет в виду себя, думает Шарлотта. Впрочем, в каком-то смысле она разделит его облегчение, потому что так жить просто невозможно. Нет больше чаепитий и выгуливания собак, но Шарлотта все равно видит мистера Николса, а он видит ее. И когда он ее видит, его страдания еще больше бросаются в глаза. Мистер Николс выглядит так, словно кто-то ударил его по лицу, а он даже не допускает мысли, что этому обидчику можно ответить. Невыносимо знать, что ты заставляешь человека переживать подобные чувства.

Безрассудно, но Шарлотта приходит в церковь, когда мистер Николс причащает прихожан. У него мрачный и суровый вид. Во взгляде, который викарий устремляет на стоящих перед ним причастников, есть одновременно что-то растерянное и свирепое, как будто он с одинаковой вероятностью может либо наброситься на них, либо протянуть облатку[120]. «Это ошибка», — думает Шарлотта прямо перед тем, как подойти к нему.

Весь приход видит, как он дрожит, теребит в руках облатку и наконец отворачивается. Прикованная к месту, Шарлотта наблюдает, как трясутся его вздернутые, сутулые плечи, и понимает, что так не может продолжаться.

«Да, это правильно, — решает Шарлотта, когда настает день его отъезда из Хоуорта, — давно пора, это к лучшему». Поскольку ему нужно передать дела воскресной школы, он заходит в пасторат. Шарлотта прислушивается к его стуку и упорно избегает встречи. Она слышит, как они с папой о чем-то говорят, в очень резких тонах. Вскоре снова доносится звук входной двери. Шарлотта выглядывает наружу. Мистер Николс задерживается у ворот, не хочет уходить.

Из-за нее. Ужасная ответственность. Ну же, этому можно положить конец: выйди к нему, скажи что-нибудь рассудительное и отрывистое. Когда Шарлотта доходит до ворот, то обнаруживает, что мистер Николс бессильно привалился к ним, обхватив себя руками, и рыдает, как выпоротый ребенок.

— Ах, перестаньте, — говорит она, — пожалуйста, мистер Николс, это ужасно. — Всхлипывания, вырывающиеся из широкой мужской груди, раздаются неимоверно громко. — Пожалуйста, не нужно так плакать.

— Почему? — со стоном отзывается он и вытирает глаза. — Таковы мои чувства.

— Да, но… — Шарлотта замолкает, потому что не может придумать, что полезного можно сказать после «но». — Чувства пройдут, поверьте, и скоро все наладится.

И тут же думает: «А ведь я по собственному опыту знаю, какая это чудовищная ложь».

— Простите. Понимаю, я, должно быть, смущаю вас подобной несдержанностью.

— Нет, нет, дело не в этом. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я… в общем, будто я отношусь к этому так же, как мой отец. Я не могу дать вам надежды, которую вы хотите обрести, но меня это расстраивает, и я жалею, что не могу иначе.

— Действительно? — Он поднимает массивное заплаканное лицо. — Тогда что должно измениться, чтобы вы смогли?

Шарлотта непроизвольно пятится: оказавшись рядом, она вдруг увидела, какой он большой.

— О… Послушайте, мистер Николс, мы не обменивались знаками внимания. Вы просто поставили меня перед фактом этой… этой… — Любви — вот нужное слово, она знает это, и его взгляд говорит об этом: о любви. — Этого внимания. Конечно, это не может не льстить… — «Не может не льстить, — думает Шарлотта, — новые вершины сладкоречивого бреда». — Я не знала, что вы чувствовали. Что вы чувствуете сейчас. Да и как мне было знать? Вы скрываете чувства, их не видно на поверхности.

— Это означает, что они стали еще сильнее. Уверен, вы, как никто другой, понимаете это. — Внезапно он принимает вид человека, готового перепрыгнуть через препятствие. — В конце концов, разве не так было с Джен Эйр? Разве она не прятала сильнейших, искреннейших чувств? Маленькая гувернантка, неприметная, но внутри… внутри…

— Джен Эйр не существовало на самом деле.

— Конечно же, она существовала. И существует.

Шарлотта ощущает совершенную неспособность ответить, ответить хоть что-нибудь, как будто дар речи навсегда покинул ее здесь, у ворот сада. Но она не может молча уйти от него. Нет, только не это. Ей знакома жестокая сила молчания. Тягостного ожидания слова. Она находит его руку.

— До свидания, мистер Николс. Я желаю вам добра. — «Нет, это не значит быть любимой, — думает она, — когда любовь тычут в лицо как свершившийся факт». — Вы знаете, что между нами не должно быть никакого общения.

Мистер Николс достал платок; похоже, он наконец взял себя в руки.

— Да, конечно.

Полминуты они спокойно смотрят друг на друга, потом идут каждый своей дорогой.

Ожидание слова… Шарлотта думала, что «Городок» может вычистить из нее эту старую боль, и в каком-то смысле так и случилось. Но теперь, вместо того чтобы ощущать, она вспоминает ее — очень точно, со всеми мучительными тонкостями истязания. Письма… Как о них говорил Брэнуэлл? Они содержат в себе целый мир, что-то вроде этого. И еще, возможно, целый мир печали. Шарлотта думает об этом, когда в пасторат приходит первое письмо от мистера Николса.

Она узнает почерк на конверте и ловко прячет письмо от папиных глаз, достаточно зорких, чтобы увидеть вещи, которые не хотелось бы показывать. Она долго не решается распечатать конверт. Но что это значит? Она собирается отослать его назад непрочитанным? Слишком жестоко. Представь это, представь…

Шарлотта распечатывает и читает письмо. Слог мистера Николса не поражает энергичностью или живостью, ничем не ослепляет и не очаровывает. Он пишет, чтобы сказать ей, что продолжает ее любить, чтобы извиниться за неудобства, которые, возможно, причинил ей, и чтобы опять-таки извиниться, что не может забыть ее, не может оставить надежду, хотя и переехал в другой город… Он пишет о многих вещах, сильно, искренне, без дикости. Он знает, что не должен этого делать, но не в силах себе запретить. Он прекратит, если запретит она. Еще одно письмо, и еще одно. Он надеется, что она поймет, он ничего не может с собой поделать, и в этих письмах, пусть и без ответа, есть какое-то облегчение…

Поймет? Как она может не понять этого? Интересно, есть на земле хоть один человек, который понял бы это лучше, чем она?

Она отвечает — после шестого письма, — сдержанно советуя ему больше не писать. И приходит еще одно, до такой степени наполненное радостью по поводу хоть какого-то ответа, что Шарлотта просто-таки не может, по-человечески не может не написать снова.

Еще одно высказывание Брэнуэлла: быть любимым — самая прекрасная на свете вещь, и с этим ничто не может сравниться. Конечно, бедный Брэнуэлл ошибался во многих вещах, но не во всех.

Сказал «А» — говори «Б». Мистер Николс снова поселился неподалеку от Хоуорта, в поселке Оксенхоуп.

Вы со мной встретитесь?

Писать, как писали они, и не встретиться, в конце концов, неразумно. А Шарлотта намерена быть разумной в этом вопросе. К тому же папа был так далек от этого.

По хрустящему промерзшему снегу Шарлотта пробирается к проселочной дороге, ведущей к Оксенхоупу. Она гадает, что почувствует, когда снова увидит его, и наполовину доверяется какому-нибудь внезапному откровению.

Вместо этого, завидев темную коренастую фигуру мистера Николса, она обнаруживает в себе что-то совершенно простое и совершенно неожиданное: она рада.

Он стоит под деревом. Такие высокие прямые деревья в здешних краях редкость, и на фоне белого снега мощь голого контура ствола и кроны еще больше поражает воображение. Неудивительно, что в древние времена люди поклонялись деревьям, видя перед собой великанов, богов, преобразившихся смертных.

На лице мистера Николса такая отчаянная тревога, что Шарлотта спрашивает:

— Вы думали, что я не приду?

Он качает головой.

— Я думал, что не должен был устраивать нашу встречу так. Вы, наверное, ужасно замерзли.

Странный момент: Шарлотте приходит в голову, что отец ни разу за всю жизнь не говорил ей такого.

— Вы долго ждали?

— Долгие годы.

На миг Шарлотте кажется, что она задыхается.

— Мистер Николс, я согласилась встретиться с вами…

— Спасибо Господу и спасибо вам.

— Я собиралась сказать, что согласилась встретиться с вами только при условии, что… что мы больше не будем скрывать нашего общения от моего отца.

— Безусловно, — тут же отзывается он. Шарлотта осознает, что он готов на все. Воздух пропитан морозной свежестью и пронзительностью: этот его чистый уличный запах. Шарлотта оглядывается на свои следы на дороге и видит, как далеко зашла. На миг она задумывается над вопросом, хочется ли ей убежать? И ответ приходит почти так же быстро, как ответил бы мистер Николс: нет, не хочется.

— Когда я говорю, что он жестоко несправедлив к вам, мне… все же не хочется, чтобы вы думали о нем плохо. Он стар, никогда не изменяет своим привычкам и убеждениям и, быть может, немного напуган.

— Я понимаю. Я ни на что, вовсе ни на что не обижаюсь в поведении мистера Бронте.

Шарлотта внимательно на него смотрит.

— В самом деле?

— Да. Я сожалею о некоторых его действиях, целью которых было… не подпускать меня к вам. Но если бы я обижался или злился, то… в общем, это было бы бесцельно, пустой тратой чувств. А мои чувства, мисс Бронте, для вас. Вот и все.

Шарлотта смотрит в сторону: не с досадой, нет, но от такой напористой решительности немного вяжет язык.

— Я не такая хорошая, как вы, мистер Николс. У меня много обид. Боюсь, все мои чувства нечистые — перемешанные с ненавистью, стыдом и грустью.

— Вы бы себя слышали! — восклицает мистер Николс, отходя на шаг, чтобы рассмотреть ее. — Разве вы не знаете, что абсолютно восхитительны?

Шарлотта хмурится.

— О, мистер Николс, вы не можете думать, что…

— Почему нет? Я думаю, потому что люблю вас. Разве не видите?

Его тон окрашен каким-то удивленным объяснением, как будто Шарлотта всю жизнь совершала элементарную грамматическую ошибку и он теперь на нее указывает.

— Все не так просто, — говорит Шарлотта. Она смотрит на ветки дерева, низко нависшие над ее замерзшим лицом — сучковатые, черные, как жесть, кривые от времени: немыслимо, что из этого в свое время возникнет легкая свежесть молодых побегов. — Вы меня не знаете.

— Я не знаю человека, которого вы описали, — отвечает мистер Николс в своей прямолинейной манере. — Но, возможно, вы сами себя не знаете, мисс Бронте.

— О, нет, знаю. — Шарлотта смотрит ему в глаза. — Это нужно прояснить с самого начала.

— Что ж, как скажете.

Мистер Николс склоняет голову: его глаза сияют, он ждет. Шарлотта видит, что его любовь ничто не оттолкнет и не изменит, если только она сама ее не отвергнет. «Любопытная вещь, — мелькает в голове Шарлотты, — он хочет жениться на мне, не желая, чтобы я менялась».

Ей следовало бы привыкнуть к этому, знать это по своей работе: часто персонаж, вначале довольно ограниченный и поверхностный, начинает казаться все более ярким, обнаруживая неожиданные грани и привлекая все больше внимания. Мистер Николс играл незначительную роль в повествовании Шарлотты, однако теперь она ловит себя на том, что хочет наполнить его образ смыслом, придать ему вес. Родственники в Ирландии, которыми он никогда не хвалился, но которые, похоже, весьма уважаемы и образованны (и, папа, ты узнал об этом, и отчасти причина в этом, папа?). Теплое отношение, даже слабость к детям, которые находят в нем безотказного товарища по играм и щедрого дарителя полпенни. Мутные депрессии, которые иногда находят на мистера Николса, тянут из него силы, преграждают путь.

— Теперь я знаю, что с ними ничего не поделать: это какой-то дефект характера, и нужно просто ждать, когда они пройдут.

— А вам никогда не бывает страшно, что… — голос Шарлотты немного дрожит, — что на этот раз все по-другому, что эта депрессия не пройдет, что эта станет… мною, навсегда?

Он задумывается, а потом берет Шарлотту за руку и говорит:

— Нет, теперь нет.

— Вам не следует этого делать. — Шарлотта смотрит на руку, в которой утонула ее ладонь. — Вы ведете себя так, будто я сказала «да».

Мистер Николс немного разжимает пальцы.

— Тогда уберите руку, — предлагает он.

И Шарлотта оставляет ее на месте.

— Нет, правда давно? — спрашивает его Шарлотта.

— Долгие годы, — говорит он, и взгляд его темных, с налетом свирепости глаз как будто устремляется в прошлое. — Не могу подсчитать. Задолго до того, как умер твой брат и твои сестры. После этого, конечно, я мог только наблюдать. Пытаться представить, что ты чувствовала. А потом были твои книги. Я видел, что ты выживаешь через них. Живешь ими. Я не хотел этого нарушать.

— Долгие годы, — эхом отзывается Шарлотта, дивясь и в то же время понимая. Страдания искривляют течение времени. Они снова идут по проселочной дороге к Оксенхоупу. Снег тает. Ее ладонь в его руке. А где же ей, по большому счету, еще быть? За каждым шагом — следующий. Даже обыденная прогулка должна завершаться каким-то местом назначения. — Ты прав насчет романов. Но это не значит, что это… вещь, в которой я больше не нуждаюсь. Артур, я должна продолжать писать.

— Конечно же, — рассудительно произносит он. — Ты одна из ведущих авторов современности.

Наконец-то ей хочется смеяться — не иронично и не горько: теплым смехом, если такое возможно. А потом она думает: «Конечно, возможно. Но только теперь».

— И потом, знаешь… мы должны подумать о папе. Как рассказать ему? Улучшение наших отношений, наше знакомство, как он выражается, папа принял скрепя сердце. Он никогда не был сговорчивым. Но следующий шаг…

— Я готов к этому, — говорит мистер Николс, — если ты готова.

Да, решать, так или иначе, приходится ей.

В Лондоне мистер Уильямс сухо упоминал о пьесе, вольно поставленной по мотивам «Джен Эйр» в одном из мелких театров. Причем слова «вольно» и «мелких» несли основное значение. Очевидно, весьма пылкое представление, где добродетель под угрозой, главный герой непреклонен, а злодея совершенно легко определить и очень хочется освистать. Сейчас это приходит в голову Шарлотте, ибо она обнаруживает, что живет в точно такой же пьесе.

— Никогда! — Папа выскакивает из-за стола и стоит в дверях кабинета, раскрасневшийся, разгневанный и готовый хлопнуть дверью. Практичность заставила его пересмотреть свои позиции, но лишь до определенной степени. Замена мистера Николса на должности викария оказалась неудовлетворительной. Папе не хватает расторопности мистера Николса. Поэтому следует подумать о возвращении мистера Николса. Но что до следующего шага…

— Папа, подумай о жертве, которую он принесет. Он мог бы жить гораздо богаче в каком-нибудь другом городе; но он предлагает остаться твоим викарием, на прежнем жалованье, и продолжить исполнять большую часть обязанностей приходского священника. Но, живя здесь, в этом доме, в качестве… в качестве моего мужа, он помогал бы тебе еще в столь многих вещах…

— Никогда. Я никогда не допущу в этот дом другого мужчину.

Папа хлопает дверью.

Наверное, подходящий момент для громких возгласов «фу!» и падения занавеса. Однако это реальная жизнь, в которой каждый маленький шажок ведет к следующему шагу, где разоблачение происходит медленно и без драматических эффектов. Мой муж — да, Шарлотта согласилась рассматривать Артура Николса в этом свете. Она не совсем любит его, но что-то в достаточной степени близкое к любви нарастает рядом, точно мыс над полосками тумана. Обожание, которое предлагает ей Артур, настолько искреннее, настолько полное, что наотрез от него отказаться было бы зазорным расточительством. А Шарлотта всегда противилась расточительству, по опыту зная, что добра в этом мире может на всех не хватить.

Да, папа, я собираюсь выйти замуж за бедного ирландского викария. И это начало, и я понимаю, как это, должно быть, терзает тебя, когда все твои начала уже позади. Но я верю, что мне это разрешено. В свое время я пришла к мысли, что отношусь к сорту людей, которые обречены никогда не знать счастья. Но теперь я хочу испытать — я должна испытать манящую альтернативу.

— Боюсь, я не похож на героев твоих книг, — говорит он, когда они в первый раз целуются. А потом добавляет: — Не считая, конечно, что я женюсь на героине.

— Ангелы небесные, я вовсе не героиня.

— Нет? — Нахмуренный лоб, отрывистый тон, в чем Шарлотта уже умеет разглядеть внезапный выход из задумчивости. — Что ж, Шарлотта, я не знаю, как тебя еще назвать.

— Я не покидаю тебя, ты же видишь, папа.

У них состоялся долгий мучительный разговор на эту тему; наконец они сели рядом и папа позволил ей взять себя за руку. Быть может, именно тишина заставляет Тэбби просунуть голову в двери.

— Ну что, образумились? — ворчит старушка.

— Ты так говоришь, Тэбби, как будто это простой вопрос, — отвечает папа, мрачно сверкнув глазами и легонько сжав пальцы Шарлотты в своей ладони.

Свадьбу решают сыграть в Хоуорте; и в последний момент, в ночь перед церемонией, папа говорит, что слишком плохо себя чувствует, чтобы повести Шарлотту к алтарю, как запланировано. «Что ж, — думает Шарлотта, — нужно позволить ему это. Жизнь отняла у него слишком много, так что отказ отдавать — даже символически — последнее, что осталось, вполне естественен».

Эту роль вместо папы выполнит одна из гостей — мисс Вулер, в прошлом начальница Шарлотты в Роу-Хеде. Вступать в брак из рук женщины, притом образованной и независимой, — в этом должно быть какое-то значение для Каррера Белла, создателя «Джен Эйр», и для других женщин, которые не хотят знать своего места. Соответствие, а может, ирония: в конце Концов, она не пошла путем мисс Вулер, а сделала традиционный выбор. Создается даже впечатление, что это выбор отчаяния, и Шарлотта уверена, что именно такие выводы сделают в некоторых кругах. Что ж, моя милая, это был последний шанс, потому она и ухватилась за папиного викария. И безусловно, она не выходит замуж, как Джен Эйр, в страстном союзе, предначертанном родством душ.

Итак, целый завораживающий букет смыслов. Но Шарлотта, переступая порог церкви, обнаруживает в себе полную неспособность улавливать какой-либо смысл. Шарлотта, которая часто замечала, что рьяная активность ума просто-таки изнуряет ее, которую даже сон редко освежал, потому что грезы всегда сплетались в сложные споры и повествования, похоже, утратила всякое желание делать какие-либо выводы. И это белое муслиновое платье, и вуаль с вышивкой в форме ивовых листьев Шарлотта воспринимает как нечто абсолютно чуждое ей, что-то, что должно вызывать иронические замечания и мысль. Но вместо этого, как ни странно, все сделалось элементарным и бессвязным. Это свадебное платье. Довольно милое. Я в нем.

Быть может, разум уступает дорогу чувствам. Не только тем, что она переживает сейчас, но и тем, которые она ожидает испытать, сделавшись замужней женщиной. Да, разумеется, им нужна широкая арена. Шарлотта уже подготовила места для всего: от страха и боли, разочарования и сожаления до радости и превращений. Она понятия не имеет, как эти места заполнятся. Во время последнего визита в Манчестер Шарлотта пыталась осторожно расспросить миссис Гаскелл, как та себя чувствовала после свадьбы: какие мелкие тревоги ее мучили, как она с ними справлялась; помогли ли чувства к избраннику и его чувства к ней справиться с тем, что наверняка было… да, она могла думать об этом только как о сложном и труднопреодолимом препятствии, ведь ко всем остальным важным событиям жизни подходишь с какими-то знаниями, с какой-то подготовкой.

Но от миссис Гаскелл не удалось услышать ничего особенного, поскольку Шарлотта слишком стеснялась задать некоторые из вопросов, и вряд ли можно было предположить, что она смогла бы их сформулировать. По большому счету, все, что у нее было и есть, это глубоко укоренившийся страх перед чужим и неизвестным. Как я к этому пришла, или как это пришло ко мне? Да, большинство женщин приходят к этому, но от этого вовсе не становится проще.

Нужно учитывать некоторые вещи, маленькие гирьки на весах решения. Например, мистера Джеймса Тейлора — его интеллект находится в унисоне с ее собственным, чего никогда не будет с Артуром, — невозможно представить в качестве мужа, потому что она считает этого мужчину физически отталкивающим. Ей бы приходилось отстраняться от него, даже если бы он говорил о чем-то интересном. Ей нравится быть рядом с Артуром. Она находит его прикосновение приятным и даже ободряющим, любит рассматривать, как его густые черные волосы вьются у корней. Пока все хорошо. И потом, есть очевидные чувства Артура к ней, сила его объятий, то, как он на нее смотрит, как будто видит вовсе не угловатую серость, о которой ей говорит зеркало. Известно — широко и точно, — что мужчины желают видеть в своей постели красивых женщин, но это, возможно, тоже удастся преодолеть.

Тем не менее, шагая к алтарю, Шарлотта движется в огромном пустом пространстве, единственными течениями в неведомом воздухе которого являются тень страха перед неизвестностью, удивление и недоумение. Как это происходит? Куда идет твое «я»?

При виде Артура Шарлотта немного приободряется — в туманном пространстве появляется наконец пол. Неправильно говорить, будто Артур выглядит счастливым, оттого что женится на ней, потому что это подразумевает некую ясность и безмятежность. Скорее он выглядит так, как будто какая-то гибельная новость оказалась ошибочной и ему едва ли удается привыкнуть к ослепительной перемене.

На медовый месяц они поедут в Ирландию, через Уэльс, чтобы навестить родственников Артура. Венчание проходит рано утром, а к вечеру они достигают города Конвей и останавливаются на ночь — на первую брачную ночь — в гостинице.

Очень приятно путешествовать с Артуром, со своим мужем. Вот это, думает Шарлотта, хорошо. Раньше смысл путешествия состоял в том, что ее доставляли на место назначения как письмо. Теперь кто-то хочет, чтобы путешествие приносило ей удовольствие, беспокоится, удобно ли ей сидеть, тепло ли ей; как будто подобные вещи важны. Теперь есть кто-то, с кем можно поговорить о достопримечательностях, которые встречаются на пути. И Шарлотта знает, что для Артура нет ничего приятнее, чем говорить с ней. А еще хорошо, что он не пытается сказать что-то умное, хотя в наблюдательности ему не откажешь. Да, она могла бы счастливо путешествовать с ним всю жизнь.

Но огромное пространство поджидает. И когда они в ветер и дождь приезжают в гостиницу, сплошь состоящую из толстого камня и массивных перекладин, чиханье подтверждает, что тяжелая голова этим утром была первым шагом к тому, чего она и боялась: начинающейся простуды. Шарлотта думает: «Я отдамся мужу, чихая». И тут же осознает, что теперь хотя бы мысли больше похожи на ее собственные.

Мистер и миссис Николс. Эти слова, прозвучавшие из уст горничной, зовущей к ужину, — быть может, все дело в мелодичности уэльского выговора — кружат Шарлотте голову, почти лишают самообладания своей нереальностью. Нет, нас нельзя так называть, все это обман, хочет кричать какая-то ее часть — вероятно, последний непокорный всплеск опасений, хотя они уже послушно сдали знамена.

Артур очень тих после ужина, когда они удаляются к себе в спальню: ворошит угли в камине, заводит часы, бродит по комнате. Шарлотта спешит подумать: «Это ужасно. Что с ним такое, что я сделала, неужели теперь он покажет себя обыкновенным грубияном?» Но потом напоминает себе — или кто-то или что-то напоминает ей, — что он не чужой человек; она успела довольно хорошо его узнать и, прежде всего, должна понимать, что Артур молчалив, когда его чувства особенно глубоки. На самом деле в такие минуты он часто может быть в смятении, нерешительности — или просто нервничать.

Она говорит:

— Артур, нам пора укладываться в постель?

— Ах… да, конечно, пора, — отвечает он, как будто Шарлотта подала ему оригинальную идею.

Итак, неожиданное дело, которым они занимаются в противоположных углах комнаты: снимают с себя одежду, оглядываются по сторонам, не зная, куда бы ее сложить, неуклюже надевают ночные сорочки и приглаживают волосы. Неожиданное — нельзя сказать, что Шарлотта вообще чего-то ожидает, разве только в голове маячит смутный образ тигриного прыжка и гибели.

Потом следует неловкий пробел, когда она не может отойти от камина и лечь в кровать. Она не в силах объяснить себе, почему ей не страшно и не противно, и когда Артур подходит и становится рядом с ней на колени, чтобы обнять и поцеловать, она вовсе не возражает; просто ее вдруг охватывает какая-то скованность, неспособность мыслить и действовать. И в этот момент он говорит, глядя на ее ладонь в своей руке:

— Ты должна понимать… моя дорогая Шарлотта, ты должна понимать, что я совсем ничего не знаю об этом. Боюсь, тебе придется быть со мной терпеливой.

— Боже мой! — произносит она, никак не ожидая, что рассмеется и что смех вот так откроет ее Артуру. — О, дорогой, мы с тобой настоящая пара.

В конце концов Артур поднимает Шарлотту — или она усаживается ему на руки — и несет к постели.

— Ты легкая, как перышко, — шепчет он.

Что, конечно, не оригинально, как и улыбка. Тем не менее он говорит от всего сердца.

Оказавшись в Ирландии, Шарлотта наблюдает чужие ландшафты, но не чувствует себя чужой. И Артура, и ее люди встречают с бесхитростным радушием, и если в нем есть какая-то примесь, то это восхищение. Артур женился на известной писательнице. Когда дом, в котором его вырастили дядя и тетя, показывается на вершине поросшего лесом холма, Шарлотта пораженно замирает на месте.

— Ты… ты никогда не хвалился этим.

— Ну… в конце концов, знаешь ли, не я его строил. Мне просто повезло, что этот дом был моим.

Ах, это из-за папы, думает Шарлотта, понимая, что желание защитить может принимать очень разные формы.

Шарлотте нравится, как Артур лежит рядом с ней в кровати, когда они засыпают, или, точнее, когда он засыпает первым, потому что она всегда еще какое-то время моргает, вглядывается в темноту, бросает ей вызов, какой бы ни была усталой. Ей нравится, как он обнимает ее, обхватывает ее руками, нравится чувствовать его подъем на своей пятке. Она остается собой, вольной смотреть вперед, — но теперь может не волноваться о том, что сзади: об этом уже позаботились, там стоят часовые. Нелепо, наверное, делать вывод, что Шарлотта всегда чувствовала свою узкую спину широкой, незащищенной и скованной в ожидании клинка. Впрочем, таким же нелепым кажется приступ плача, который находит на Шарлотту однажды ночью в большой пустой спальне в тетином доме, когда натопленный торфом камин потихоньку сливается с мраком. Глухое эхо тревожит сон Артура.

— Ничего… Ничего страшного, Артур, правда. Ложись, пожалуйста.

Он ложится, но с таким видом, будто намерен все выяснить, когда придет время. Шарлотта хочет, чтобы он смог, или, скорее, надеется, что он не станет этого делать, потому что наверняка расстроится. Она плакала, потому что у нее не было причин плакать. А еще потому, что она испытывает удовлетворение — не абстрактную иллюзию счастья или блаженства. Обнаружить, что ты присоединился к обширному клубу людей, которые чувствуют, что жизнь, в целом, обходится с ними очень неплохо, — это шок. Основательный толчок землетрясения. Этого не должно происходить.

— Потому что, — тихо объясняет Шарлотта, садясь на постели и обнимая колени, — я чувствую, что мне достается их доля. Мы все должны были получить это. Эмили, Энн, Брэнуэлл. А я прибрала к рукам все наследство. Мне это очень нравится, но я думаю, что не должна этим обладать. Нет, я не говорю, что не хочу этого. Просто я… просто я хотела бы еще раз услышать их голоса. Вот и все.

Море.

Наконец-то она здесь. В Килки она встречается со своим морем, с морем, которое ей хотелось увидеть в течение всего ирландского медового месяца. Истинным морем, океаном: Атлантическим океаном, который захватил весь горизонт и окатывает пеной берег под утесом. Это море ее матери. Шарлотта надеется, что Артур понимает: оказавшись здесь, добравшись сюда, она хочет просто смотреть — не говорить. Смотреть, слушать.

И он понимает. Проверяет, чтобы ей было уютно в пледе, просит не подходить слишком близко к краю и удаляется на маленькую дистанцию молчания.

Шарлотта позволяет морю унести свои мысли. Все случилось так, как она только могла надеяться: ее море — и даже больше. Абсолютно неожиданно и прекрасно: да, вот они, прислушайся; она склоняет голову, и сквозь завывания ветра, сквозь грохот прибоя ей наконец удается услышать потерянные голоса.

Примечание автора

Шарлотта Бронте умерла в пасторате Хоуорта в марте 1855 года, меньше чем через год после свадьбы с Артуром Беллом Николсом, от болезни, предположительно связанной с беременностью. Ей было тридцать восемь лет.

Преподобный Патрик Бронте дожил до 1861 года.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Здесь ссылка на библейский текст: «И сказал им: из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое. И не могли отгадать загадку в три дня». Книга Судей Израилевых (Ветхий Завет). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Графство Йоркшир традиционно делилось на три части: Восточный, Западный и Северный Ридинги («ридинг» по-саксонски значит «треть»).

3

Драмбольорни — город в Ирландии, графство Даун.

4

Фальстаф — комический персонаж ряда произведений Шекспира; толстый, добродушный, трусливый пьяница, проводящий время в компании гуляк и девиц.

5

Эту фразу можно понять двояко. Либо «Здесь покоится…» и начало неизвестного слова, либо «Здесь лжет рема», где «рема» означает «слово с Небес», «откровение от Бога».

6

Remains — останки (англ.).

7

Паттены — башмаки на деревянной подошве с железным ободом. Надевались поверх обычной обуви для ходьбы по грязи.

8

Бескрылая гагарка — ныне вымершая нелетающая птица семейства чистиковых.

9

Книга Иова, глава 38.

10

Крипта — в средневековой западноевропейской архитектуре подземная или полуподземная часовня под храмом, где хранились особо почитаемые реликвии и совершались богослужения; там же находились усыпальницы знатных семейств.

11

In loco parentis — вместо родителей (лат.).

12

Озерный край, или Лейк-Дистрикт; знаменит своими живописными горными и озерными ландшафтами. Сейчас национальный заповедник Англии. Кендал — один из городков в глубине Озерного края.

13

Пентаметр — пятистопный размер в стихосложении.

14

Гептархия (дословно — семицарствие) — собирательное название, применяемое к семи англо-саксонским королевствам, которые со временем объединились в королевство Англия.

15

Источники: 1) http://girlonlneinnet.wordpress.com/2009/01/18/Эмили Бронте/; 2) Татьяна Стамова — http://www.vekperevoda.com/1950/stamova.htm

16

Польдер — осушенный участок земли, защищенный дамбой. Распространены главным образом по берегам Северного моря (в Нидерландах, Дании, Германии).

17

Эркером называют часть комнаты, выступающую из плоскости стены, снабженную окном, несколькими окнами или остекленную по всему периметру.

18

Аэндорская колдунья — персонаж Ветхого Завета, волшебница из Аэндора, вызвавшая по просьбе царя Саула дух пророка Самуила.

19

Котурн — род сандалий на очень толстой подошве; в античном театре котурны использовались для увеличения роста актеров. Выражение «на котурнах» означает излишнюю величавость, напыщенность театральной игры.

20

Ветхий Завет, Четвертая Книга Моисеева, Числа 32:23.

21

Диспепсия — расстройство пищеварения.

22

Поссет — горячий напиток из подслащенного молока с пряностями, створоженного вином или элем.

23

Старик говорит словами из Библии, Ветхий Завет, Екклезиаст 12:6.

24

Методизм — одно из течений протестантизма, зародилось в рамках Англиканской церкви. Методисты — сторонники последовательного, методического соблюдения религиозных предписаний, проповедуют религиозное смирение, терпение.

25

Outré — эксцентричный, шокирующий (фр.).

26

«Веревочка» — детская игра; бечевка, надетая на пальцы играющих, складывается в различные фигуры.

27

Фаэтон — четырехколесная открытая коляска.

28

Вордсворт Уильям (1770–1850), английский поэт-романтик. (Примеч. ред.)

29

50 футов ≈ 15 метров.

30

Ad infinitum — до бесконечности; ad nauseam — до отвращения (лат.).

31

Грот — серебряная монета в четыре пенса.

32

Саути Роберт (1774–1843), английский поэт, представитель «озерной школы». До Саути включительно это звание было связано с обязанностью писать оды, посвященные членам королевской семьи по различным официальным поводам. После него оно стало лишь почетным титулом первого поэта страны.

33

Колридж Сэмюэль Тэйлор (1772–1834), английский поэт, критик, философ.

34

Ланселот Браун Талантливый (1715–1783), архитектор ландшафта; его называли «величайшим английским садовником», «королем ландшафта».

35

Муштабель — легкая деревянная палочка с шариком на конце. Служит живописцу опорой для руки, держащей кисть, при выполнении мелких деталей картины.

36

От англ. landlord — «лендлорд», крупный землевладелец в Великобритании.

37

Умбра — минеральный коричневый пигмент из глины, окрашенной окислами железа и марганца.

38

Буколический — написанный в жанре буколики, поэзии, идеализированно изображавшей пастушескую жизнь.

39

Генри намекает на созвучность названия цветка и флага революционной Франции — drapeau tricolore.

40

6 дюймов ≈ 15 см.

41

Пахта — жидкость, остающаяся при сбивании масла.

42

Сэр Роджер де Каверли — вымышленное лицо, фигурировавшее в журнале «Спектейтор» как олицетворение английского сквайра.

43

Шелли Перси Биш (1792–1822), английский поэт-романтик. (Примеч. ред.)

44

En masse — вместе (фр.).

45

3 фута ≈ 1 метр.

46

Галеон — двухмачтовое (испанское или португальское) транспортное судно с прямыми парусами на передней мачте и с косыми на кормовой мачте.

47

Доктор Уоттс — имеется в виду Исаак Уоттс (1674–1748), английский богослов и поэт, автор «Псалмов Давида» и «Духовных гимнов».

48

Голдсмит Оливер (1730–1774), английский прозаик, поэт и драматург ирландского происхождения, яркий представитель сентиментализма; Марвелл Эндрю (1621–1678), великий английский поэт, один из последних представителей школы метафизиков и один из первых мастеров поэзии английского классицизма.

49

1 унция ≈ 28,3 г.

50

Остин Джейн (1775–1817), английская писательница, выдающийся стилист. (Примеч. ред.)

51

Mesquin — мелочный, скаредный, ничтожный (фр.).

52

Каландрированная бумага — бумага с высокой степенью гладкости, пропущенная во время производства через большое количество валиков, выглаживающих поверхность.

53

Аддисон Джозеф (1672–1719), публицист, драматург, политик и поэт, который стоял у истоков английского Просвещения; Купер Уильям (1731–1800), английский поэт-сентименталист.

54

Sui generis — своеобразный, уникальный, редкий (лат.).

55

Антирринум (antirrhinum) — львиный зев (лат.).

56

Ежемесячный журнал методистов, приверженцев религиозной доктрины методизма, издававшийся с 1778 по 1969 год.

57

Колридж Хартли (1796–1849), английский поэт. Сын знаменитого поэта Сэмюэла Колриджа. Воспитывался в обществе отца и его друзей, Вордсворта, Саути и других.

58

ВАйя — листоподобный орган папоротников и некоторых примитивных голосеменных.

59

Pomposo — помпезный, напыщенный (итал.).

60

Стек — тонкая палочка с ременной петлей на конце, применяемая как хлыст при верховой езде.

61

Ладденден-Фут — поселение в долине реки Ладд, пониже деревушки Ладденден.

62

Angleterre — Англия, Londres — Лондон (фр.).

63

Романы Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» и «Домби и сын» выходили ежемесячными выпусками и пользовались огромным спросом среди читающей публики.

64

В Англии имя Диккенса стало синонимом Рождества. Великий писатель оказал огромное влияние на восприятие этого праздника у себя на родине. После выхода в свет «Рождественских рассказов» сложилось мнение, что Диккенс «изобрел Рождество», поскольку все повести объединены общим идейным замыслом и пропитаны общим настроением.

65

Lares et penates — лары и пенаты, боги домашнего очага (лат.).

66

Алая куртка охотника на лис — однобортный длиннополый пиджак с бархатным воротником и металлическими пуговицами; традиционная одежда егерей и охотников во время верховой охоты на лис.

67

Юстон — большой лондонский вокзал.

68

Тернер Джозеф Мэллорд Уильям (1775–1851), английский живописец-пейзажист. Один из крупнейших представителей английского романтизма. (Примеч. ред.)

69

Пакетбот — морской почтово-пассажирский пароход или парусник.

70

Остенде — крупнейший бельгийский порт на берегу Северного моря.

71

Квакеры — конфессия, возникшая в среде радикальных пуритан в годы Английской революции в середине XVII века. Квакеры известны неприятием насилия в любой форме, а также широкой социальной деятельностью, направленной на утверждение в обществе идеалов гуманизма и пацифизма.

72

Diligence — дилижанс (фр.).

73

Колокол, призывающий к чтению молитвы «Ангелюс»: в католицизме молитва, повторяемая утром, в полдень и вечером во время ежедневных богослужений и посвященная прославлению воплощения Иисуса.

74

Lecture pieuse — благочестивые чтения (фр.).

75

Шато (chateau) — замок, дворец (фр.).

76

Который час? — Пять часов (нем.).

77

Атенеум — среднее учебное заведение в Бельгии.

78

«Федра» — трагедия в пяти актах, произведение французского драматурга Жана Расина. Премьера состоялась в 1677 году. «Федра» считается вершиной творчества Расина.

79

Я, страстью пламенея, томясь тоской, стремлюсь в объятия Тесея. — Здесь и в следующем примечании: Ж. Расин «Федра», перевод с французского М. А. Донского.

80

Но что я говорю! Тесей не умер! Он — со мною рядом… Здесь!.. В тебе он воплощен… Его я вижу, с ним я говорю… Мне больно! Свое безумие я выдала невольно.

81

Ландо — четырехместная карета с открывающимся верхом.

82

En famille — по-семейному; в кругу семьи (фр.).

83

Эндивий, или цикорий салатный, — вид травянистых растений из семейства астровых. Культивируется в странах Средиземноморья ради листьев, употребляемых в пищу.

84

Emigré — эмигрант (фр.).

85

В Голландии в то время значительное развитие получил бытовой жанр. Именно голландские художники первыми представили бытовую картину и натюрморт в классических, завершенных формах.

86

Карнавал у католиков — период пышных празднеств непосредственно перед Великим постом. Протестанты не придерживаются этой традиции.

87

Владыка буянов — глава рождественских увеселений в старой Англии.

88

Публий Теренций Афр (ок. 195—59 гг. до н. э.) — римский комедиограф.

89

Гар-дю-Нор — железнодорожная станция в Брюсселе.

90

Святая Гудула — покровительница Брюсселя.

91

Salut — вечерняя молитва (фр.).

92

Ягдташ — охотничья сумка для дичи.

93

Сэндвичскими островами Джеймс Кук назвал Гавайские острова во время одного из своих путешествий в 1770 г.

94

Bonne — бонна, воспитательница, обычно француженка, состоявшая при маленьких детях (фр.).

95

Пик Дистрикт, или Скалистый край, — живописный холмистый район в северо-западной части графства Дербишир и северной части графства Стаффордшир. Сейчас национальный парк.

96

4 фута ≈ 1,4 метра.

97

Эйнсворт, Уильям Гаррисон (1805–1882), английский писатель, автор исторических романов.

98

Боз — псевдоним молодого Диккенса, шутливое прозвище, данное в детстве его брату. Писателя часто называли так даже после того, как он начал подписывать свои произведения настоящим именем.

99

Уильям Шекспир. Макбет. Перевод С. М. Соловьева.

100

Уильям Шекспир. Макбет. Перевод Б. Пастернака.

101

Имя «Хитклиф» составлено из двух слов heath — вересковая пустошь и cliff — скала.

102

Шарлотта говорит о названии романа «Грозовой перевал» — «Wuthering Heights». Слово wuthering («ревущий») носит диалектическую окраску и характерно для речи жителей Северной Англии.

103

Перфекционизм (от фр. perfection) — в психологии: убеждение, что наилучшего результата можно и нужно достичь. В патологической форме — убеждение, что несовершенный результат работы неприемлем. (Примеч. ред.)

104

Pensionnat — пансионат (фр.).

105

Диссентеры — представители протестантских сект, отделившихся от Англиканской церкви в XVI–XIX вв.

106

«Эра» (The Era) — британская еженедельная газета, выпускавшаяся с 1838 по 1939 год.

107

«Экзаминер» (The Examiner) — еженедельная газета, выпускавшаяся с 1808 по 1886 год.

108

Delirium tremens — белая горячка (лат.).

109

Чартизм (англ. Chartism) — политическое и социальное движение в Англии с конца 30-х до конца 40-х годов XIX в. Получило имя от поданной в 1839 г. парламенту петиции, называвшейся хартией или народной хартией.

110

«Сладкое мясо» — зобная и поджелудочная железы теленка, ягненка и т. п., употребляемые в пищу.

111

Эмерсон, Ральф Уолдо (1803–1882), американский эссеист, поэт и философ; один из виднейших мыслителей и писателей США. В своем эссе «Природа» Эмерсон первым выразил и сформулировал философию трансцендентализма.

112

Голландский город Дельфт знаменит своими керамическими изделиями, повторяющими секреты китайского фарфора. Дельфтский фарфор очень красив, хотя и не выдерживает температуры кипятка.

113

Типи — вигвам индейцев.

114

Великая выставка промышленных работ всех народов, проходившая в лондонском Гайд-парке с 1 мая по 15 октября 1851 года, стала вехой в истории промышленной революции. На этой первой мировой выставке были представлены промышленные товары и различные изделия ремесла, машины, производственные методы, а также полезные ископаемые и предметы изобразительного искусства.

115

Специально для проведения выставки был возведен Хрустальный дворец — гигантское здание из стекла и стали, предвозвестник современной архитектуры.

116

Оливер Кромвель (1599–1658), вождь Английской революции, выдающийся военачальник и государственный деятель. Кромвель был ревностным протестантом, пуританином.

117

В переводе это прозвище означает «волан для игры в бадминтон».

118

Пергола — увитая растениями беседка в парке, украшенная колоннами и решетками.

119

Бледная немочь — состояние малокровия, появляющееся исключительно у девушек в период полового развития. Основной признак — бледность кожи и слизистых оболочек.

120

Облатка — небольшая круглая лепешка, испеченная из пресного пшеничного теста, употребляемая по католическому и протестантскому обряду для причащения.

Content

Джуд Морган
Тень скорби

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 Спасение

2 Имущество

3 Плоть и трава

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1 Стены свободы

2 Боги и смертные

3 Любовь и другие сомнительные выражения

4 Спасение короля

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1 Диссонанс для четырех голосов

2 Тайные жизни замужних женщин

3 Утраченное и найденное

4 Слепая рука

5 После слов, послесловие

Примечание автора

Примечания