Роберт О’Брайен

Z – значит Захария

Robert C. O’Brien: Z FOR ZACHARIAH

Печатается с разрешения The Estate of Robert C. O’Brien и литературных агентств The Karpfinger Agency и Nova Littera SIA.

© 1974 by Sally Conly; Renewed

© 2002 by Christopher Conly, Jane Leslie Conly, Kate Conly and Sarah Conly

© П. М. Волцит, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Один

20 мая

Мне страшно.

Кто-то идет.

То есть я думаю, что кто-то идет, хотя не уверена и молю Бога, чтобы ошибиться. Я пошла в церковь и молилась все утро. Окропила водой алтарь, положила на него цветы: фиалки и кизил.

Но дым никуда не делся. Он держится уже три дня – не как в прошлый раз. Тогда, год назад, дым поднялся вдалеке огромным облаком и висел в небе две недели. Огонь пожирал мертвые леса, пока не пошел дождь и дым не исчез. Но сейчас там просто тонкий столбик, невысокая струйка.

И столб этот поднимался три раза, всегда под вечер. Ночью дыма не видно, а к утру он исчезает. Но каждый день возникает снова и все ближе. Поначалу он появился за хребтом Клейпоул, и мне было видно только самую его верхушку, малюсенькое пятнышко. Я подумала, это облачко, но оно было слишком серым, неестественного цвета, а затем я сообразила: других-то облаков нет, небо чистое. В бинокль я увидела, что «облако» узкое и прямое – столб дыма от небольшого костра. Пока мы еще ездили на грузовике, хребет Клейпоул был от нас в пятнадцати милях, хотя кажется, что он ближе. Так вот, дым шел за ним.

За хребтом, еще милях в десяти дальше, находится Огдентаун. Но там живых не осталось.

Я знаю это, потому что, когда война кончилась и все телефоны замолчали, папа с Джозефом и Дэвидом, моими родным и двоюродным братьями, поехали на грузовике разведать, что к чему, и первым делом отправились в Огдентаун. Они выехали рано утром; Джозеф и Дэвид дрожали от волнения, а отец выглядел очень озабоченным.

Когда они вернулись, уже стемнело. Мама беспокоилась, почему их нет так долго, и мы ужасно обрадовались, когда, наконец, увидели огни грузовика, перевалившего через холм Бёрден в двух милях от нас. Они смотрелись маячками. Единственные огни в округе, не считая света в доме, – больше никаких машин за целый день. Мы знали, что это наш грузовик, потому что одна фара, левая, всегда мигала, когда машину подбрасывало на неровной дороге. Грузовик подъехал к дому; от утреннего возбуждения ребят не осталось и следа. Они выглядели перепуганными, а отца, казалось, подташнивало. Возможно, от уже начинавшейся болезни, но главным образом, думаю, просто от ужаса.

Мама с тревогой глядела, как он выбирается из кабины.

– Что там? Что вы нашли?

– Тела. Только мертвые тела. Они все мертвы.

– Все?!

Мы пошли в дом, полный света, мальчики молча плелись позади. Папа опустился на стул.

– Ужас, – сказал он и повторил: – Ужас, ужас. Мы ехали по улицам, осматривая все вокруг. Сигналили. Потом поехали к церкви и били в колокол. Его за пять миль слышно! Ждали два часа, но никто не пришел. Я зашел в пару домов: к Джонсонам, Питерсам – все на месте, все мертвы. И мертвые птицы на улицах…

Джозеф заплакал. Ему было четырнадцать, и я уже шесть лет не видела, чтобы он плакал.

21 мая

Он приближается. Сегодня уже почти на гребне хребта, но еще не совсем – в бинокль я не видела пламени, только дым, но тот поднимался очень быстро, значит, невысоко над костром.

Я знаю, где он: на развилке. Сразу за перевалом шоссе восток – запад, на Динтаун, пересекается с нашей дорогой. Это автострада номер 9, федеральная трасса, крупнее нашей окружной дороги 793. Он остановился там и думает, куда пойти: по Девятой или через хребет. Я говорю «он», потому что так думаю, хотя, возможно, это они или даже она. Но мне кажется, он. Если он решит идти по шоссе, то уйдет навсегда и все останется по-прежнему. С чего бы ему возвращаться? Но если он поднимется на гребень, то точно спустится сюда, потому что увидит деревья в зеленых листьях. По ту сторону хребта, даже на том склоне холма Бёрден, зелени нет, все умерло.

Чувствую, мне надо кое-что объяснить. Во-первых, почему я испугалась. Во-вторых, почему пишу в этой тетради, взятой в магазине Кляйнов в миле отсюда.

Я взяла тетрадку и запас шариковых ручек еще в феврале. А еще раньше последняя радиостанция – такая слабенькая, что я могла расслышать ее только ночью, – прекратила вещание. Она молчала уже около четырех месяцев.

Это «около» стало первой причиной, почему я взяла тетрадь: поняла, что забываю, когда что случилось, а порой не помню, случилось ли вообще. Другая причина – я подумала, что, ведя дневник, буду словно говорить с кем-то, а потом, когда перечитаю его, как будто кто-то будет говорить со мной. Но, по правде говоря, я почти ничего не писала – не о чем было.

Иногда я записывала погоду, если случалась буря или что-то необычное. Занесла дату посадки растений, подумав, что это может пригодиться на следующий год. Но большую часть времени я не прикасалась к дневнику – дни повторяли один другой, и порой я думала: зачем вообще что-то писать, если никто никогда этого не прочтет. Тогда я напоминала себе: когда-нибудь, через многие годы, ты сама прочитаешь это. Я не сомневалась, что была единственным человеком, оставшимся на свете.

Но теперь у меня есть о чем писать. Я ошибалась: я не единственный человек на Земле. Это волнующе и страшно одновременно.

Сперва, когда все остальные ушли, я ненавидела одиночество и глядела на дорогу весь день и почти всю ночь в надежде, что какая-то машина, хоть кто-нибудь покажется на вершине холма. Когда спала, мне снилось, что кто-то заезжал и поехал дальше, не заметив меня; тогда я вскакивала и бежала на дорогу, надеясь хотя бы увидеть растворяющиеся в ночи габаритные огни. А потом… Прошли недели, радиостанции замолкли одна за другой, и когда замолчала последняя, я наконец поняла, что никто больше не придет и ни одна машина не проедет мимо. Конечно, я еще некоторое время уговаривала себя, что это батарейки сели, но, набрав в магазине новых и проверив их в фонаре, поняла, что «села» на самом деле радиостанция.

Правда, человек на той последней станции предупреждал, что ему придется замолчать – иссякал источник энергии. Он все передавал и передавал свои широту и долготу, словно плыл на корабле, а не сидел на суше – где-то под Бостоном, в Массачусетсе. Он еще кое-что говорил, что мне не понравилось. И что заставило размышлять.

Допустим, машина перевалит через холм, я выбегу навстречу, и кто-там-в-ней-сидит выйдет из кабины – а что, если он сумасшедший? Или, допустим, он окажется жутко противным или злым и жестоким? Убийцей? Что я буду делать? Тот человек на радио под конец и сам стал казаться безумцем. Он был напуган: вокруг явно оставалось совсем мало людей и еще меньше еды. Он все призывал сохранять достоинство перед лицом смерти, говорил, что никто не имеет права считать себя лучше других. Его тон был умоляющим, и я понимала: там происходит что-то ужасное. Однажды он сорвался и расплакался прямо в эфире.

Так что я решила: если кто и придет, я сначала смотрю, кто он, и лишь потом показываюсь на глаза сама. Одно дело ждать визита в цивилизованном мире, когда вокруг есть другие люди. Но когда вокруг никого, мир выворачивается наизнанку. Постепенно я поняла: есть вещи похуже одиночества. И, подумав так, стала перетаскивать все самое необходимое в пещеру.

22 мая

Сегодня под вечер дым пошел снова, в том же самом месте, что и вчера. Я знаю, что он (она? они?) делает. Пришел с севера. Разбил лагерь у перекрестка и ходит на разведку на восток и на запад по US 9. Это меня беспокоит. Если он обследует восток и запад, то, конечно, пойдет и на юг.

Я поняла еще кое-что: у него явно увесистая поклажа, должно быть, еда и вещи. Он оставил их у развилки и совершает вылазки налегке. А это значит, что незнакомец, вероятно, не встретил никого по пути, откуда бы он ни шел, – иначе не стал бы так оставлять вещи. Или же с ним еще кто-то. Конечно, возможно, он просто отдыхает. Может быть, у него машина, но вряд ли. Папа говорил, машины останутся радиоактивными еще долгое время – это, как я понимаю, из-за того, что они из металла. Отец знал много всего такого. Он не был ученым, но читал все научно-популярные статьи в газетах и журналах. Думаю, он поэтому так забеспокоился, когда после окончания войны выключились все телефоны.

На следующий день после поездки в Огдентаун все отправились снова. На сей раз в двух машинах: в нашем грузовичке и в фургоне мистера Кляйна, владельца магазина. Посчитали, так будет лучше: вдруг одна машина сломается. Мистер Кляйн и его жена тоже поехали, и в конце концов мама решила ехать с ними. Думаю, она боялась разлучаться с папой, это пугало ее даже больше, чем рассказ об Огдентауне. Джозефа оставили дома со мной.

Во второй раз они отправились на юг: сначала через долину, где жили амиши[1], – посмотреть, как те пережили бомбардировку. (Нет, их не бомбили – ближайшие бомбы упали далеко; папа считал, что в сотнях милях от нас или даже дальше: мы едва слышали гул, хотя и почувствовали, как дрожала земля.) Амиши были нашими друзьями, особенно мистера Кляйна – еще бы, его основные покупатели. Поскольку у них не было машин, только конные фургончики, они редко доезжали до Огдентауна.

Потом, проведав амишей, папа хотел повернуть на запад, на шоссе до Динтауна, заодно проехав через Бэйлор. Динтаун – настоящий город, двести тысяч жителей, намного больше Огдентауна. Именно туда мне предстояло поехать через два года, в педагогический колледж. Я надеялась стать учительницей английского.

Они выехали рано утром, мистер Кляйн впереди на своем автофургоне. Отец, прощаясь, погладил меня по голове, как будто мне было шесть лет. Дэвид ничего не сказал. Прошел почти час после их отъезда, когда я поняла, что Джозефа нет рядом, и догадалась, где он: в кузове фургона Кляйнов. Могла бы додуматься и раньше. Нам обоим было страшно, что нас бросают одних, но отец сказал, мы должны остаться на ферме, чтобы поить животных и на тот случай, если кто-нибудь придет или телефоны снова «оживут» и наш зазвонит. Но он не зазвонил, и никто не пришел.

Не вернулась ни моя семья, ни мистер и миссис Кляйны. Я знаю теперь, что они не встретили никого из амишей, никого в Динтауне. Никого живого.

Потом я забиралась на вершины всех холмов, окружающих нашу долину, и на каждой вершине залезала на дерево. Я увидела, что все деревья за холмами умерли, и не заметила ни следа движения. Туда я не хожу.

Два

23 мая

Я пишу утром, около 10.30, приходя в себя от того, что должна была сделать. Сердце кровью обливалось, но если прожду, пока он перейдет через перевал и потом через холм Бёрден – то есть спустится в мою долину, где я, наконец, смогу его рассмотреть, будет уже поздно.

Вот что надо было сделать:

выпустить кур из птичника. Я разогнала их, и теперь все они гуляют на свободе. Поймаю их потом, во всяком случае большую часть, если не прогуляют слишком долго;

выпустить двух коров и теленка, молодого бычка, выгнать их из загона на пастбище. Некоторое время продержатся сами. На дальнем поле вдоль дороги хорошая трава, в пруду есть вода, а теленок не оставит мать недоенной. У меня гернзейцы. Обычно мне везло с животными, да и я хорошо о них заботилась. Куры не переставали нестись, у меня теперь даже на две больше, чем было вначале. Только пес Дэвида, Фаро, убежал. Исчез однажды утром и больше не вернулся. Думаю, он выбежал за пределы долины на поиски хозяина и погиб;

перекопать огород – все мои всходы! Разровнять и присыпать опавшей листвой. Теперь выглядит так, как будто ничего и не было. Эту часть работы я ненавидела больше всего – все так хорошо росло! Но мне хватит консервов и круп, а если бы он увидел ухоженный огород, то сразу бы понял, что здесь кто-то живет.

Я сижу у входа в пещеру. Отсюда можно видеть большую часть долины, дом и сарай, крышу погреба, тонкий шпиль старой церкви (часть досок отошла – смогу ли я починить их? Не знаю) и отрезок ручья, текущего футах в пятидесяти ниже. Видно мне и спуск дороги с холма Бёрден, почти до того места, где она скрывается за перевалом, – это около четырех миль. Но не думаю, что он найдет пещеру: на склоне холма за домом, да закрытую деревьями, да с маленьким входом. Джозеф, Дэвид и я не знали о ней многие годы, хотя играли поблизости почти каждый день.

Дом он, конечно, найдет, и погреб, и церковь, но наверняка ему попадалось много всякого такого. Хорошо, что я давненько не прибиралась в доме. Сегодня утром внимательно осмотрела его – мне кажется, признаков недавнего присутствия хозяев не обнаружить. Цветы с алтаря в церкви я сняла. Сюда притащила две лампы и запас керосина.

Теперь осталось только ждать. Я сказала, что начала писать около 10.30, но на самом деле совершенно в этом не уверена. Наручные часы ходят, но их никак не проверить, разве что по солнцу. Я и в дате-то не уверена. У меня есть календарь, но как же тяжело – ужасно тяжело – следить за датами даже с календарем. Поначалу я отмечала каждый день карандашом. Но потом, днем, начинала думать: а сегодня уже отмечала? Чем больше думала, тем больше не помнила. Уверена: несколько дней я пропустила. Но другие могла отметить дважды. Теперь у меня другая система: я завожу будильник и ставлю прямо на календарь, и когда он звонит, отмечаю день. Это я делаю строго по утрам, а вечером снова завожу и выставляю будильник.

Похоже, я знаю, как установить точную дату. «Календарь фермера» говорит, что самый длинный день в году – это 22 июня. Так что через пару недель я начну каждый день засекать время восхода и заката. Самый длинный день окажется 22 июня.

Это важно, мне кажется. А кроме того, 15 июня у меня день рождения, и я бы хотела знать, когда он наступит, и следить за своим возрастом. В этом году мне исполнится шестнадцать, недели через три.

Я могла бы еще много писать обо всем таком: о том, что мне пришлось придумать с тех пор, как я осознала, что одна и останусь одна, может быть, всю оставшуюся жизнь. Самой большой удачей стал магазин – и не просто магазин, а супермаркет, с самыми разнообразными товарами благодаря частым визитам амишей. Другой удачей оказалось то, что война закончилась весной (она и началась весной, конечно, – война продлилась всего неделю), так что у меня было целое лето на то, чтобы понять, что к чему, пережить страх и подумать о том, как пережить зиму.

Об отоплении, например. В доме была мазутная печь и газовая плита. Одновременно с телефонами выключилось и электричество, а без него печь не работала. Газовой плите ток не нужен, но я знала, что мои два баллона рано или поздно кончатся и никакая машина не приедет заменить их. Но в доме было два камина: один в гостиной, другой в столовой, и в дровяном сарае лежала вязанка уже готовых дров. Я понимала, что этого не хватит, и потому посвятила заготовке дров немало утреннего времени весной, летом и осенью.

Закрыв остальную часть дома, мне удалось сделать эти две комнаты довольно теплыми – по-настоящему теплыми, не считая пары совсем уж холодных дней, да и тогда дело обошлось дополнительными свитерами. Экономно расходуя газ, я растянула его почти на всю зиму; потом пришлось готовить в камине, что, конечно, неприятно: все кастрюли в саже. В сарае есть старая угольная плита, на которой мама готовила, пока мы не купили газовую. Этим летом я собираюсь попытаться – то есть собиралась – затащить ее в дом. Она неподъемная, но попробую разобрать ее – уже смазала маслом все винты, чтобы отошла ржавчина.

Я начала эти записи утром, пока отдыхала. Потом еще поработала, пообедала, и вот уже скоро вечер.

Дым пошел снова. Он точно на нашей стороне хребта Клейпоул. Насколько я могу судить, примерно на полпути между хребтом и холмом Бёрден. Значит, он (они? она?) видел долину и зеленые деревья, поскольку хребет выше нашего холма. Долину оттуда видно – по крайней мере дальнюю часть, – я сама не раз смотрела на нее. Поэтому можно было бы полагать, что он поспешит. Пройдя до Динтауна или в другую сторону, на восток по «девятке», он видел только мертвую землю, какую видела я, выглядывая из долины: все серое и коричневое, черные скелеты деревьев. Он, полагаю, не видел по пути ничего другого. И застрял между хребтом и холмом Бёрден… Там всего около восьми миль – так нет, остановился на полдороге и разбил лагерь!

Пожалуй, завтра утром схожу к вершине холма, залезу на дерево и понаблюдаю. По дороге не пойду – есть тропа выше по склону, идущая в том же направлении, но лесом. Вообще, в лесу много троп, и я знаю все. Если пойду, возьму одно из ружей, легкое, 22-го калибра. Я неплохо стреляю, лучше Джозефа и Дэвида, хотя тренировалась только на банках и бутылках. У большого – папиного – «винчестера» слишком сильная отдача. Я стреляла из него, но все время дергалась, спуская крючок, и промазывала. Конечно, я не собираюсь пускать в ход ружье, да и вообще не люблю оружие. Но просто чувствую, что надо бы взять его с собой. В конце концов, я не знаю, чего ждать.

Сегодня надо принести в пещеру побольше воды и наготовить впрок. Когда он спустится в долину, готовить на костре я уже не смогу. Днем он увидит дым, ночью – пламя. Разжечь костер в пещере не удастся – мы с мальчишками попробовали однажды, и густой дым тут же выгнал нас наружу. Сегодня я приготовлю курицу, сварю несколько яиц и напеку кукурузного хлеба, так что не придется сидеть на одних консервах. По крайней мере, первое время.

За водой можно ночами выбираться к ручью. Но, думаю, безопаснее сделать запас. У меня шесть больших бутылей из-под сидра с крышками.

Это было еще одним вопросом, который требовалось решить, когда кончилось электричество: вода. Около дома была – и есть – скважина, около шести футов глубиной, с электрическим насосом. У нас имелся электрический водонагреватель, душ с ванной и прочее; но, конечно, все это перестало работать еще до того, как моя семья уехала. Так что воду нам пришлось таскать. В скважину ведро не опустишь – она слишком узкая, поэтому оставались только два ручья. Один – его видно отсюда – течет мимо пещеры, спускается к дому и поворачивает налево к пастбищу, где разливается в большой пруд, даже в маленькое озеро: чистое и довольно глубокое, с лещами и окунями. Другой: ручей Бёрден (в честь нашей семьи, как и холм, – Бёрдены были первыми, кто поселился в этой долине) – больше и шире и к дому ближе. Он вьется вдоль дороги и вытекает из долины через узкое ущелье на юге. Это даже, скорее, небольшая речушка, очень красивая. Была.

Поскольку она ближе, мы решили носить воду оттуда – по два ведра за раз, по мере надобности. К счастью, мы с Джозефом, пошедшим со мной в первый раз, кое-что заметили. В речке тоже водилась рыба, хотя не такая большая и не так много, как в пруду. Но в тот первый раз, спустившись за водой, мы увидели дохлую рыбину, проплывающую кверху брюхом. А на берегу я нашла мертвую черепаху. Речка втекает в долину через расщелину в скалистом гребне слева от холма Бёрден – вода приходит извне, и она была отравлена. Мы долго смотрели на реку (правда, отойдя подальше) и видели, что в ней не осталось ничего живого: ни лягушек, ни насекомых.

В панике мы пробежали (с ведрами) до самого пруда, до того места, где в него впадал маленький ручеек. Никогда в жизни я так не радовалась увиденной стайке рыбок! Они поспешно уплыли, как всегда. Вода была нормальной. И остается. Она вытекает из родника на склоне холма, расположенном внутри долины, должно быть, просачиваясь из глубин земли. Я все время ловлю рыбу в пруду, это мой лучший источник еды, не считая середины зимы, когда клев прекращается.

Думаю, я точно пойду утром, как только рассветет. Теперь, решившись, я начинаю волноваться по поводу полнейшей ерунды: как я выгляжу, во что одета. Я подумала об этом сегодня утром, в доме, и посмотрелась в зеркало, чего давно уже не делала. На мне голубые джинсы, правда, мужские (в магазине их целые коробки, а вот женских нет), поэтому сидят не очень – мешковаты. И мужская байковая рубашка, да и тенниски тоже мальчиковые. Не сверхизысканно, и волосы тоже так себе – я просто подрезаю их прямо на уровне шеи. Первое время я еще завивала их каждый вечер – как перед школой, но это отнимало кучу времени, и потом – ну кто их увидит, кроме меня самой? Так что они просто прямые. Но чистые, и стали заметно светлее, поскольку я провожу много времени на солнце. Мне кажется, я не такая тощая, как раньше, хотя в этой одежде не поймешь.

Но сейчас я раздумываю: а может, надеть платье? Допустим, это действительно спасательный отряд, официальная группа для чего-то такого? Ладно – думаю, я успею пробраться в дом и переодеться. У меня осталась пара отличных слаксов, все другие износились. Но платья я не надевала с самой войны. И потом, на дерево в юбке лезть труднее. Да, поступлю компромиссно: надену хорошие слаксы.

24 мая

Это мужчина, всего один.

Утром все пошло по плану. Я надела слаксы, взяла свою двадцатидвушку и бинокль. Забралась на дерево – и увидела его на дороге. Как он выглядит, толком не разглядела – на нем какой-то зеленоватый костюм, вроде пластиковый. Он закрывает даже голову, на лице – стеклянная маска. Похоже на гидрокостюм, только свободнее и более громоздкий. Как и у аквалангиста, за спиной баллон с воздухом. Одно могу сказать точно: это мужчина, хотя я и не видела его лица – просто по росту и по походке.

Теперь понятно, почему он идет так медленно: у него тележка размером с большой чемодан на двух велосипедных колесах, покрытая тем же зеленым пластиком. Тяжелая: затаскивая ее на холм Бёрден, он останавливался отдыхать каждые несколько минут. До вершины ему еще около мили.

Мне надо решить, что делать.

Три

По-прежнему 24 мая

Сейчас ночь.

Он в моем доме.

Или, возможно, не прямо в нем, но около, в маленькой пластиковой палатке. Не могу точно сказать: слишком темно, не видно. Я смотрю из пещеры, а костер, который он развел в нашем дворе из моих дров, прогорел.

Мужчина перевалил через холм Бёрден сегодня во второй половине дня. Я вернулась к наблюдениям, перекусив и переодевшись обратно в джинсы. Решила пока не показываться ему на глаза – передумать всегда успею.

Я все гадала, что же он будет делать, когда достигнет вершины. Он, наверное, был не совсем уверен, что подходит к месту, где сохранилась жизнь. Как я уже говорила, с перевала на хребте видно зелень, но не очень хорошо – издалека. А, может быть, он уже не раз так обманывался, может, и сегодня думал, что это мираж.

Когда дорога взбирается на вершину холма, она некоторое время идет по ровному месту – ярдов сто, пока не начинает спускаться в долину. Пройдя половину этого отрезка, можно увидеть сразу все: реку, дом с сараем, деревья, пастбище – все. Для меня это было самой красивой картиной, когда я куда-то уезжала, наверное, потому, что каждый раз я видела ее, возвращаясь домой. Сейчас, весной, эта картина написана молодой зеленью.

Дойдя до вершины, незнакомец замер. Выпустил ручки тележки и просто стоял и смотрел, наверное, целую минуту. Потом побежал по дороге вперед, неуклюже размахивая руками в пластиковом костюме, подбежал к дереву на обочине, притянул ветку и, сорвав несколько листьев, рассматривал их, поднося вплотную к стеклянной маске. Не иначе, проверял: «Они настоящие?»

Я наблюдала за ним с лесной тропинки примерно на полпути к вершине холма, с ружьем за спиной. Не зная, насколько хорошо он слышит в маске, я не шевелилась и не издавала ни звука.

Внезапно он потянулся к маске, к застежкам на шее, словно собирался снять ее. Я глядела во все глаза: наконец-то смогу увидеть его лицо, но он вдруг замер и побежал обратно к тележке. Отщелкнув пластиковое покрытие с одного конца чемодана, он приподнял его, залез внутрь и вытащил стеклянную штуку – трубку с металлическим прутом, похожую на большой градусник. На нем была какая-то шкала – я не могла точно определить из своего укрытия, но он поднял ее к маске и медленно поворачивал, не отрывая взгляда. Потом пошел обратно к дереву, глядя на прут, прижал его к асфальту, потом поднял в воздух. И снова вернулся к тележке.

Он вынул другой прибор, похожий на первый, только больше, и достал черный наушник со свисающим проводком. Вставив провод в прибор, человек засунул наушник под маску. Я знала, что он делает: проверяет один прибор другим. Понимала я и что это: читала про них, хотя и никогда не видела, – счетчики Гейгера для определения радиации. Он спускался по дороге – на сей раз долго, около полумили, глядя на один прибор и слушая другой.

А потом снял маску и закричал.

Это так меня напугало, что я подпрыгнула и побежала. Потом остановилась – он кричал не на меня, это был вопль радости: долгое «Хе-э-эй», как на футбольном матче. К счастью, он не заметил движения в кустах. Крик эхом разнесся по долине, а я стояла совершенно неподвижно, только сердце продолжало сильно-сильно биться. Как же давно я не слышала никакого голоса, кроме собственного, когда изредка пела.

Услышав тишину в ответ, он сложил руки рупором и крикнул снова, очень громко:

– Есть кто-нибудь?

Снова эхо. Когда оно отзвучало, неожиданно стало гораздо тише, чем было раньше. К тишине так привыкаешь, что перестаешь ее замечать. Но его голос был приятным, звучным. На мгновение я даже передумала: на меня внезапно накатило нестерпимое желание сбежать вниз, продравшись сквозь заросли, и закричать: «Я здесь!» Мне хотелось плакать и гладить его лицо. Но я вовремя спохватилась и замерла. Глядя в бинокль, я видела, как он повернулся и пошел к повозке, а его маска болталась сзади, словно капюшон.

У него борода, длинные темные волосы, но больше всего мне бросилось в глаза, какой он бледный. Я привыкла к собственному загару, а он похож на фотографии шахтеров, целый день работающих под землей. Его лицо, насколько я разглядела, узкое и длинное, с довольно большим носом. Длинные волосы, борода и белая кожа придают ему немного страшный, но и – надо признать – довольно романтический вид. И не очень здоровый.

Он вернулся к тележке, часто оглядываясь через плечо на мой дом. Полагаю, думал, что кто-то может быть там, просто не услышал его издалека. Верно: от вершины холма до дома почти миля. Человек убрал один счетчик в чемодан, а затем неожиданно достал ружье и положил сверху, чтобы было под рукой. Второй счетчик – тот, что с наушником, – оставил. Наконец, взялся за ручки тележки и начал спускаться, поставив на крутом склоне тележку впереди себя, чтобы она тянула его вниз. Через каждые футов пятьдесят он поворачивал тележку боком, останавливался и слушал счетчик. И еще два раза кричал.

Двигаясь так медленно, он только к пяти вечера (по моим часам) достиг подножия холма и только в сумерках – моего дома. Я прошла лесной тропинкой к пещере, где сижу и сейчас, и наблюдала за ним в бинокль.

Добравшись до дома, он поставил тележку во дворе. Теперь я довольна, что у меня не было времени косить газон – прошлым летом я решила даже не пытаться, поэтому теперь трава выросла по колено, и в ней полно сорняков. Затем он повел себя странно: двигаясь с великой осторожностью, не пошел к двери, а стал обходить дом, из-за угла заглядывая в каждое окно, словно боялся или не хотел быть увиденным. В конце концов, подошел к двери и снова крикнул:

– Есть кто-нибудь?

На этот раз гораздо тише, словно уже понимал, что ответа не дождется. Это явно был не первый дом на его пути. Не постучав, он отворил дверь и вошел внутрь. Теперь настала моя очередь нервничать. Не оставила ли я чего-нибудь? Полведра свежей воды? Яйцо на полке? Множество вещей промелькнули в голове, и любая могла сразу же выдать меня. Но я знала: я предусмотрела все.

Минут через двадцать он вышел, несколько озадаченный. Постоял в дверях, задумчиво глядя на дорогу. Пошел было к ней, но потом вдруг передумал. Наверное, собирался пойти к церкви и магазину. От дома их не видно, но он видел их с вершины холма и знал, где они. Но, поглядев в небо – солнце уже село и сгущались сумерки, – вернулся к тележке, откинул пластик и достал несколько вещей, среди прочего объемистый сверток, оказавшийся палаткой.

Он явно видел из окна кухни дровяной сарай, потому что, поставив палатку, обошел дом и принес дров для костра. Разведя его, достал из тележки еще что-то: что именно, в свете пламени было уже не рассмотреть, но, очевидно, еду на ужин. Поев, долго сидел у медленно угасающего пламени.

Потом, как я уже сказала, уже почти ничего нельзя было разглядеть, но думаю, он залез в палатку и сейчас, видимо, спит. Мог бы лечь и в доме, но, вероятно, не доверяет ему. Полагаю, эта зеленая пластиковая штука – из которой сделаны его костюм, палатка и покрытие для тележки – каким-то образом задерживает радиацию.

Теперь я пойду в пещеру и посплю. Мне все еще страшно. Но как же, оказывается, все-таки здорово – знать, что в долине есть еще кто-то.

25 мая

Кажется, он допустил ошибку. Не уверена. И, если это так, не знаю, насколько серьезную. Мне не по себе: ведь я могла бы остановить его, хотя и не понимаю, как. Как не выдать себя при этом.

Когда утром я вылезла из пещеры – очень аккуратно, ползком, вжав голову в плечи, – незнакомец уже проснулся, хотя солнце едва взошло. Он собирался сложить палатку, чтобы убрать обратно в тележку, и тут случилось кое-что непредвиденное.

Сначала откуда-то из-за курятника раздалось кудахтанье квочки, снесшей яйцо. Почти одновременно закукарекал петух, а затем вдалеке, словно откликаясь, замычала корова – громко и протяжно. Незнакомец выронил кастрюлю, которую держал в руках, и вскочил, изумленно вслушиваясь, словно не веря собственным ушам. Чувствуется: он не слышал голосов животных уже очень давно.

Он стоял так около минуты, вслушиваясь, всматриваясь и думая. А потом быстро начал действовать: снова вытащил счетчик Гейгера – маленький – и проверил его. Он все еще ходил в пластиковом костюме, хотя и без шлема. Теперь же потянул завязки на манжетах и стащил перчатки. Покопавшись в чемодане-повозке, вытащил еще одно ружье, большое: как армейская винтовка или карабин, с прямоугольным магазином, торчащим снизу. Осмотрел оружие, но положил обратно и взял из палатки то, что поменьше. Тоже 22-го калибра, как у меня, но самозарядное; у меня – помповое. И пошел к курятнику.

Кур, конечно, там не было, потому что я заперла калитку, выгнав их всех. Но некоторые держались рядом, привыкнув, что здесь их кормят. Там я не могла его видеть: загораживали большие кусты сирени и форсайтии. Но спустя минуту послышался выстрел, а еще через пару минут он вернулся, держа за ноги безжизненную курицу. Мою курицу!

Конечно, я его не винила. Не знаю, что за еду он таскает с собой в тележке, но явно там нет свежего мяса, да и вообще чего-либо свежего. Могу себе представить, какой зверский голод пробудила в нем мысль о курице. (Через несколько дней, думаю, я и сама почувствую то же самое.) Но стрелять в домашнюю птицу?! Я еще ни разу после войны ни в кого не стреляла.

Человек положил курицу на крышку чемодана и сразу же, не ощипав и не выпотрошив ее, поспешил по дороге к церкви и магазину – и к коровам, прихватив с собой малое ружье и стеклянный счетчик.

Сегодня, в первый день, я решила не спускать с него глаз, чтобы получше изучить его привычки, поэтому снова пошла знакомой лесной тропинкой, на высоте около двух третей холма. Так я смогу его видеть лучше, чем из пещеры, – когда смотришь оттуда, дорога то и дело исчезает, прячась за деревьями. Я взяла бинокль и свое ружье.

Он увидел коров сразу же, как только обогнул сарай и вышел за изгородь, – они были у пруда, на дальнем поле. Папа раньше выращивал там овес, но, к счастью, прошлой весной заменил его травой в порядке севооборота. Коровы тихо паслись на травке, теленок – между ними. Их не держала изгородь, но, как я и думала, они не уходили далеко от дома. При приближении чужака коровы отбежали, однако недалеко. Они прекрасно отличают одного человека от другого, но обычно не придают этим различиям большого значения.

Мужчина пошел было за ними, но потом передумал и зашагал к берегу пруда. Долго рассматривал воду, сначала с нескольких футов, потом, явно очень заинтересованный, наклонился, почти касаясь лицом поверхности. Я поняла, что он разглядывает рыбешек – они всегда крутятся около берега. Он взял стеклянный счетчик, поднес его к воде, затем погрузил кончик в пруд. Набрав ладонь воды, попробовал на вкус. Она вкусная, я все время ее пью, только выше по течению. Его ликование чувствовалось издалека.

Незнакомец пошел дальше. В церкви провел несколько минут, в магазине задержался гораздо дольше. Не видела, что он делал внутри – обследовал, надо полагать, – но вышел с большой коробкой, очевидно, консервов. Дальше не пошел, после магазина повернул к дому, с явным трудом таща коробку, ружье и счетчик Гейгера.

Один раз по пути он внезапно поставил ящик, поднял ружье и выпалил по придорожным кустам. Наверное, увидел кролика. Их в долине довольно много. Еще есть белки и несколько ворон, которым хватило ума не покидать долину. Другие птицы, по привычке кочуя туда-сюда, вылетали в мертвый мир и погибали. Судя по всему, в кролика он не попал.

Было уже около 11 часов, солнце сильно припекало. В пластиковом костюме и с тяжелым грузом ему было явно очень жарко: он дважды останавливался и ставил ящик на землю. И из-за этого, вернувшись к дому, допустил роковую ошибку: пошел купаться в мертвом ручье, в ручье Бёрден.

Сперва он поставил ящик на свою тележку и стал разгружать его. Как я и думала, большей частью там были консервы. Но еще он взял несколько кусков мыла – я узнала голубую упаковку. Затем, к моему изумлению, снял защитный костюм. Просто расстегнул спереди, спустил штанины с ног и переступил на землю. Под ним он носил какой-то очень тонкий и легкий голубой комбинезон, мокрый от пота на руках и спине.

Теперь, вопреки всей своей прежней осторожности, он повел себя на удивление беспечно. Не зная толком географии долины, решил, что перед ним тот же ручей, в котором он видел рыбок. Что их два, он не знал. Вспотев за утро – и, наверное, вообще уже давно не мывшись, – схватил мыло и побежал через дорогу. Там снял комбинезон и прыгнул с громким плеском в воду. Если бы ему не так не терпелось помыться, он, наверное, обратил бы внимание, что в ручье нет рыбы и что трава вдоль него пожухла на два фута от берега. Многие деревья, растущие около ручья, тоже умирают. Но он смотрел только на кусок мыла.

Я писала, что не знаю, насколько смертельна эта ошибка. Просто потому, что не знаю, что не так с водой в этом ручье. Ниже по течению он сливается с ручьем из пруда, и получившаяся речка вытекает через ущелье. После слияния вода по-прежнему мертвая – я проверяла многократно, думая, может быть, спустя столько времени вода в ручье Бёрден станет нормальной. Но ни одна рыба туда не заплывает, а если заплывает, то гибнет и ее уносит течением.

Возможно, если бы он взял свой счетчик, то обнаружил бы, что вода радиоактивна. А может, и нет. По радио под конец войны говорили, что противник использует нервнопаралитический газ, бактерий и «другое оружие массового поражения». Так что в ручье может быть все что угодно. Я могу лишь ждать и наблюдать. Надеюсь, это не убьет его.

Четыре

Все еще 25 мая

Снова ночь, я в пещере с одной зажженной лампой.

Невероятно, но Фаро вернулся. Как это возможно, я не знаю. Где он был? Как жил? Выглядит ужасно: тощий, как скелет, на левом боку вылезла половина шерсти.

Кажется, я уже писала, что Фаро – собака Дэвида. Он приехал с Дэвидом, когда Дэвид переехал к нам, около пяти лет назад, осиротев после смерти отца (его мама умерла, когда он родился). Между Джозефом и Дэвидом было всего полгода разницы, поэтому они стали очень близкими друзьями – на самом деле все мы трое были очень близки. Но Фаро всегда был собакой Дэвида: никогда не шел ни с кем из нас, если не шел Дэвид. Он был – в смысле есть – сеттером, хотя и нечистокровным, и обожал охотиться. Когда мы шли на охоту, или даже просто увидев ружье, Фаро так возбуждался, что невозможно было поверить, будто он способен замереть в стойке. Но он делал стойку, и великолепно.

В общем, когда Дэвид уехал с моими родителями, а чуть позже исчез и пес, я решила, что он побежал искать хозяина через ущелье и пропал в мертвом мире. (Он обычно пытался бежать за грузовиком, если Дэвид уезжал, и его приходилось привязывать.) Должно быть, Фаро жил в лесу около ущелья, питаясь тем, что удавалось поймать.

Полагаю, он услышал выстрелы, и это привело его обратно. Я следила за временем. Это случилось около 1.30 – мужчина достал из чемодана нож, выпотрошил курицу и теперь, в своем голубом комбинезоне (пластиковый костюм он больше не надевал) готовил ее на самодельном вертеле. Пес подошел очень осторожно и стоял на краю переднего двора, наблюдая и принюхиваясь. Подняв глаза и увидев собаку, человек перестал крутить вертел и замер. Потом сделал шаг в сторону Фаро – тот попятился. Тогда человек наклонился, похлопал себя по ноге, свистнул и сказал что-то. Я слышала свист, но не разобрала слов. Ясно, что он звал Фаро: хотел подружиться. Снова шагнул вперед, и Фаро снова отбежал, держась на том же расстоянии.

Человек махнул рукой и вернулся к костру. То есть, конечно, он только сделал вид, что сдается, – это было видно. У него был план, довольно простой, и он нет-нет да поглядывал на собаку, проверяя, там ли она. Спустя несколько минут, приготовив курицу, он ушел в дом и вернулся с двумя тарелками (моими!). Отрезал большой кусок курицы и открыл банку из магазина: что-то мясное. Выложив курицу и мясо на тарелку, он отнес ее, ступая без резких движений, на край двора – туда, где первый раз появился пес, – и оставил.

С видимой беззаботностью вернувшись к вертелу, он разрезал курицу и съел ее вместе с какими-то сухарями или галетами из тележки. (Я могла бы угостить его свежим кукурузным хлебом.) Мужчина быстро умял всю курицу, посматривая при этом на собаку краем глаза. Фаро крался к пище, глядя на человека, на тарелку, снова на человека, пока, наконец, не добрался до цели. Стоя как можно дальше, вытянул шею, схватил курицу и отбежал футов на пятьдесят. Заглотив ее в два укуса, пес вернулся за мясом и стянул его тем же способом.

Поев, пес снова подошел к тарелке, вылизал ее, а затем начал медленно обходить двор, обнюхивая его, по-прежнему держа человека на расстоянии. Дважды обойдя вокруг дома, Фаро, к моему ужасу, завилял хвостом, как всегда делал, идя по следу, и пошел вверх по склону к пещере – он взял мой след.

Чужак, не отрывавший от него взгляда, громко присвистнул и пошел за ним. Но пес быстро скрылся в зарослях и через пару метров мужчина сдался. На мое счастье между домом и пещерой много деревьев и кустов, так что уверена: он быстро потерял собаку из виду. Я отползла в глубь пещеры, и через две минуты Фаро, подпрыгивая, залез ко мне.

Бедный песик! Вблизи он выглядит еще ужаснее, чем в бинокль. Он дважды коротко скрипуче тявкнул и побежал ко мне. Но я испугалась: если он будет крутиться рядом, то неизбежно выдаст меня. Я не знала, что делать, боялась оказаться слишком ласковой. Я прошептала «Хороший Фаро», но не обняла его, как хотела бы. Да и, если говорить честно, хотя мы были с ним очень дружны, он прибежал не ко мне. Фаро бывал в пещере тысячи раз, играя с нами, и теперь обнюхивал каждый уголок в поисках Дэвида. Не найдя хозяина, пес через несколько минут бросился к выходу и направился обратно к дому.

Это меня обеспокоило, потому что он побежал к человеку и к тарелке, к еде. Если незнакомец подружится с Фаро и тот станет приходить на свист, как к Дэвиду, то человек сможет удерживать его рядом с собой, и Фаро приведет его к пещере.

Понимаю, я выгляжу глупо, так боясь этого. Но я не знаю, что на уме у незнакомца. Как правило, люди мне нравились. У меня было много друзей в школе. Но их я выбирала сама. Было несколько человек, которые мне не нравились, и еще больше – кого я просто не знала. Возможно, этот мужчина – единственный, оставшийся на Земле. Но я его не знаю. А что если он мне не понравится? Или, хуже, я не понравлюсь ему?

Почти год я была одна. Я надеялась и молила Бога, чтобы кто-нибудь пришел ко мне, кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить, вместе работать и вместе планировать будущее нашей долины. Я мечтала, чтобы это оказался мужчина, чтобы однажды в будущем – это мечты, знаю, – в долине снова появились бы дети. Однако теперь, когда мужчина пришел, я понимаю, какими наивными были мои надежды. Люди разные. Тот человек с радио, боровшийся за выживание, видел людей отчаявшихся и эгоистичных. Этот незнакомец больше и сильнее меня. Если он добрый, все хорошо. А если нет – что тогда? Он станет делать, что хочет, а я окажусь рабыней до конца своих дней. Вот почему мне хочется выяснить – насколько это возможно, наблюдая с расстояния, – что он собой представляет.

Когда Фаро ушел, я подползла обратно к выходу из пещеры и снова стала наблюдать за домом. Человек держал в руке ножницы, установив перед собой маленькое зеркальце, и стриг волосы и бороду. Это заняло у него много времени, он подстригся очень коротко. Должна признать, стрижка пошла ему на пользу: он стал почти красавцем, хотя сзади получилось криво.

26 мая

Сегодня солнечно, как вчера, только еще теплее. По моему календарю (он у меня с собой, вместе с будильником) воскресенье. Обычно это значило бы, что сегодня я с утра пойду в церковь и остаток дня постараюсь отдыхать. Иногда я ходила на рыбалку: отдых с пользой для дела. С собой в церковь я брала Библию и, весной и летом, цветы – положить на алтарь. Я не изображала настоящей службы, конечно, но садилась и прочитывала что-нибудь из Писания. Иногда по выбору – мне нравятся Псалмы и Экклезиаст, а иногда раскрывала книгу в случайном месте. В разгар зимы я в церковь не ходила: сидеть было слишком холодно.

Впрочем, в нашей церкви никогда не было настоящей службы, по крайней мере в мое время, – не было священника. Она очень маленькая и построена давным-давно кем-то из наших предков – «древним Бёрденом», как говорил папа, – когда они только поселились в долине и, видимо, рассчитывали, что здесь появится деревня. Но она так и не появилась – долгие годы сюда не было дороги, только тропинка; дорога заканчивалась за Огдентауном на перекрестке. На службу мы ездили в город.

Сегодня утром обо всем этом, конечно, и речи не было. Рано встав, мужчина быстро и деловито готовил завтрак, все также на костре перед домом. У него явно были большие планы, и я вскоре поняла, какие: осмотреть долину и окрестности. Он по-прежнему не знал, докуда простирается зелень.

Перед тем, как уйти, он положил немного мясных консервов Фаро. Самого пса нигде не было видно, но, как только человек вышел на дорогу, Фаро выскочил из дровяного сарая, где провел ночь, вычистил миску и поспешил за ним. Очевидно, ему до смерти хотелось сопровождать человека с ружьем, но он все еще не решался. Пройдя около сотни ярдов, пес повернул назад, еще раз обнюхал миску и улегся неподалеку от палатки.

Я следовала за незнакомцем, пользуясь все той же лесной тропой. Рано или поздно он найдет и ее, тогда мне придется перебраться на другой склон долины, а также быть предельно внимательной, поскольку в лесу я не смогу видеть его издалека.

Но сегодня он держался дороги. Он не надевал защитного костюма и налегке шел гораздо быстрее, так что мне пришлось поднапрячься, чтобы поспевать за ним, – тропинка-то не такая прямая, как дорога. А еще приходилось следить за тем, чтобы двигаться беззвучно.

Дойдя до магазина, мужчина зашел внутрь, а когда вышел, я поразилась, как он преобразился. Мятый комбинезон уступил место широким тиковым брюкам цвета хаки, которые очень ему идут, и синей рабочей рубашке, он даже взял новые башмаки и соломенную шляпу. (В общем, оделся, как я.) Он действительно выглядел другим человеком, очень приятным. Помимо всего прочего, подстриженный и опрятно одетый, он выглядел гораздо моложе, хотя все равно намного старше меня. Я бы сказала, ему лет тридцать или чуть больше.

Он направился по дороге на юг, к дальнему концу долины, к ущелью. По пути все время с любопытством оглядывался, но почти не замедлял хода, пока не дошел до трубы под дорогой. В том месте ручей, вытекающий из пруда, попетляв по лугам, наталкивается на возвышенность (начало конца долины, как я понимаю) и поворачивает направо, чтобы слиться с ручьем Бёрден.

Тут он остановился. Думаю, впервые осознал, что ручьев два и что пруд образован не тем ручьем. И что разница между ними бросается в глаза. Я сама смотрела много раз. До последних нескольких футов в маленьком ручье есть жизнь: рыбки, головастики, водомерки и зеленый мох на камнях. В ручье Бёрден нет ничего, а после слияния река до ущелья и дальше совершенно безжизненна.

Я не уверена, что незнакомец все это заметил, но он долго разглядывал воду, опустившись на четвереньки. Если он увидел, что река мертвая, то, должно быть, забеспокоился. Возможно, именно в это время он начал чувствовать приближение болезни.

Тем не менее, обеспокоившись или нет, он через несколько минут вскочил и пошел дальше, так же быстро, как и раньше. Еще через пятнадцать минут он дошел до конца долины и начала мертвой земли за нею. Дорога там ведет сквозь ущелье к фермам амишей.

Он этого, конечно, видеть не мог. По правде говоря, если не знаешь, ни за что не поверишь, что на юге из долины есть выход. Ущелье имеет форму буквы S, и, пока не дойдешь до поворота, можно подумать, что сейчас упрешься в сплошную стену скал и деревьев. Но дорога (и речка за нею) неожиданно поворачивает вправо, влево и снова вправо, следуя за узким каньоном, прорезающим хребет, словно туннель.

С другого конца долину закрывает холм Бёрден, и в результате она полностью отрезана от мира. Люди говорили, что у нас даже погода своя: ветры извне сюда не задувают.

Когда чужак вошел в ущелье, я потеряла его из виду – с холмов туда никак не заглянуть. Но дорога идет по нему всего пару сотен ярдов, поэтому я знала, что он скоро возвратится – как только увидит мертвую землю за пределами долины. Он не пойдет туда без своего костюма.

Я села на солнышке, ожидая его, и любовалась картиной, расстилавшейся подо мной: прямой нитью узкой черной дороги и речкой, игриво вьющейся вдоль нее; другим склоном долины, таким близким здесь, отлого поднимающимся среди лесов; большими дубами и буками с толстыми ветками, подведенными черными тенями. Еще выше располагается высокий скальный выход, серый утес. Мы на него лазили, он не так уж крут, как кажется издалека. Было уже около одиннадцати, стало очень тепло, за моей спиной гудели пчелами ежевичные кусты, сладко пахнущие на пике цветения. В такие минуты я тоскую по певчим птицам.

Незнакомец, должно быть, постоял некоторое время в конце ущелья, отдыхая или изучая, потому что вышел назад только минут через двадцать. Шел он теперь заметно медленнее.

Это случилось примерно на полпути к дому: он остановился, осел на дорогу и его жестоко вырвало. Он сидел так, мучимый рвотой, держась за бок, несколько минут. Потом поднялся и пошел дальше.

Так повторилось три раза, и после третьего он уже еле передвигал ноги, волоча за собой ружье. Доползя до палатки, он залез внутрь и больше не показывался. Фаро в конце концов подошел, обнюхал вход в палатку и даже слегка взмахнул хвостом, а потом пошел и сел у пустой миски.

Но человек не покормил его. Не разжег костра и ничего не ел на ужин. Но, может быть, утром ему станет получше?

Пять

27 мая

Я пишу утром, после завтрака. Сижу у входа в пещеру с биноклем, высматриваю в доме или палатке признаки жизни. Пока никаких, только собака снова пришла к палатке, повиляла хвостом и посидела в ожидании минуту-другую. Когда ничего не произошло, Фаро побежал ко мне. Бедный песик. Он был голоден, а теперь, дома, рассчитывал, что его покормят. В магазине полно собачьего корма, но, конечно, не здесь, так что я дала ему кусок кукурузного хлеба и немного рагу из банки. Сегодня я позволила себе как следует ему обрадоваться, поскольку по крайней мере прямо сейчас могу не беспокоиться насчет незнакомца. Я погладила его, поговорила с ним. Поев, он лег рядом со мной у входа и положил голову мне на ногу. Очень трогательно: он вел себя так только с Дэвидом, ни с кем больше. И все же, спустя всего несколько минут, Фаро вскочил и побежал вниз к дому, где снова уселся перед входом в палатку. Хотя он любит меня, кажется, за хозяина признает незнакомца.

Но человек так и не вышел из палатки.

Я понимаю, что он болен, но насколько сильно, не знаю. И поэтому не знаю, что делать. Может быть, ему лишь слегка нездоровится и он решил отлежаться.

А может, ему настолько плохо, что он не может подняться. А может, вообще умирает.

Прошлой ночью я бы не подумала, что это будет так меня волновать, но сегодня я переживаю. Все началось со сна, который я видела перед тем, как проснулась. То был один из тех снов, что больше похожи на грезы наяву, у меня бывают такие, когда я полусплю-полудремлю. И даже отчасти понимаю, что смотрю сон, и потому в каком-то смысле сама его придумываю, но, поскольку отчасти все-таки сплю, он все равно выглядит как настоящий. Так вот, мне снилось (или я воображала в полудреме), что это мой папа болеет в палатке и что вся семья снова здесь, дома. Я почувствовала себя такой счастливой, что у меня перехватило дыхание и я проснулась.

Я лежала, понимая, что все не так, но начинала понимать и еще кое-что. Мне казалось, я привыкла быть одна, свыклась с мыслью, что навсегда останусь в одиночестве, но я врала сама себе. Теперь, когда рядом есть другой человек, думать, что все станет как прежде, что долина снова станет пустой – и теперь уже навсегда, несомненно, – так ужасно, что я не могу этого вынести.

Поэтому, хотя человек и не знаком мне, и я его побаиваюсь, мне страшно за него, и мысль, что он может умереть, повергает меня в отчаяние.

Я пишу это отчасти для того, чтобы расставить все по местам у себя в голове, чтобы помочь себе решиться. Думаю, вот как я сделаю: подожду еще до вечера. Потом, если он по-прежнему не выйдет из палатки, спущусь вниз, пока светло, и тихонько посмотрю, как он. Возьму с собой ружье.

28 мая

Я снова дома, в собственной комнате.

Мужчина – в палатке, в основном спит, и так слаб, что не может встать. Он едва понимает, что я рядом.

Вчера под вечер, в 4 часа, я, как и решила, взяла ружье и медленно и тихо, все время прислушиваясь, стала обходить дом, подкрадываясь к палатке. Услышав любой подозрительный звук, я бы, пригнувшись, постаралась убежать, пока меня не увидели. Когда я вышла на лужайку перед домом, собака поскакала меня встречать. Я боялась, что она залает, но Фаро лишь обнюхал мои ноги, повилял хвостом и стал выжидательно глядеть на меня. Подкравшись к палатке, я заглянула внутрь. Входной клапан бессильно болтался, не застегнутый. Внутри было темно, сперва я разглядела только его ноги. Подобравшись поближе, засунула голову внутрь и дала глазам привыкнуть к темноте. Он лежал на спальном мешке, полуприкрывшись им, с закрытыми глазами, головой в луже подсохшей рвоты, дышал часто и поверхностно. Рядом лежали опрокинутая бутылка из-под воды из зеленого пластика и открытый пузырек с большими белыми таблетками, часть которых тоже рассыпалась по полу.

До конька палатки было всего четыре фута[2]. Я встала на колени и забралась внутрь лишь настолько, чтобы дотянуться до руки, лежавшей поверх спальника. Запах ужасный. Рука была сухой и пылала жаром. Едва я коснулась ее, Фаро, просунув нос в палатку, заскулил, и сочетание звука и прикосновения заставило мужчину открыть глаза.

– Эдвард, – позвал он. – Эдвард?

Он не смотрел на меня, а если и смотрел, то не видел, но думаю, разглядел мое ружье, которое я все еще держала в руках, потому простонал:

– Пули… Это не остановит…

Не закончив, он вздохнул и снова закрыл глаза. Он явно бредил, его голос звучал хрипло – горло и рот воспалились.

– Вы больны, – сказала я. – У вас высокая температура.

Он застонал и пробормотал, не открывая глаз:

– Воды. Пожалуйста, дайте воды.

Я догадалась, что случилось: до того, как он окончательно обессилел, мужчина успел открыть бутылку воды и пузырек с таблетками. От слабости или, уже плохо соображая, он опрокинул их, а набрать новой воды у него больше не было сил.

– Хорошо, – успокоила его я, – я принесу вам попить. Это займет несколько минут.

Я схватила ведро на кухне и понеслась к ручью, к месту, где он впадает в пруд – там вода чище всего. Пока вернулась, успела вспотеть и запыхаться: зачем-то зачерпнула полное ведро. Взяв в доме чашку, я наполнила ее до половины.

Он опять спал, и мне пришлось потрясти его за плечо:

– Вот, попейте.

Он хотел приподняться, но не мог, даже на локте, и, пытаясь взять чашку, уронил ее. Я снова наполнила ее, но теперь держала ее сама и немного приподняла ему голову. Мужчина судорожно заглотил воду, он действительно страдал от жажды.

– Еще! – прохрипел он.

– Не сейчас. Иначе вас снова вырвет.

Я не большой знаток медицины, но уж это-то знаю. Мужчина откинулся на спальник и мгновенно заснул.

По правде говоря, я не умею ухаживать за больными. Конечно, я помогала маме ухаживать за Дэвидом или Джозефом, когда они заболевали (гриппом, ветрянкой и прочим), но никто у нас никогда не болел так тяжело. С другой стороны, никого лучше у него нет, так что попытаюсь.

Я принесла тряпку и, потратив часть воды, как могла, убралась около его головы. Дала ему чистые подушку и одеяло. Собрала таблетки – те, что остались чистыми, – в пузырек, закрыла его и прочитала этикетку: какой-то «Цистамин»[3]. Единственное лекарство, которое есть у меня (и в магазине) – это «Аспирин» и немного жаропонижающих. Да и будь у меня их больше, я бы все равно не знала, что давать.

Я подумала, что поскольку от воды его не вырвало, возможно, стоит дать ему поесть. Но что? Остановилась на супе, курином бульоне – мама всегда варила его нам, когда мы заболевали. Уходя в пещеру, я оставила немного консервов в доме (это бы выглядело странно, если бы их совсем не оказалось), но супа среди них не было, поэтому пришлось идти в магазин. Там я прихватила еще кое-что; мне пришло в голову, что, возвращаясь в дом, стоит загрузить в пещеру запас еды, на всякий случай. Поэтому пришлось тащить довольно тяжелый груз, и к тому времени, как я вернулась и разожгла огонь, уже почти стемнело.

Принеся ему суп, я, к своему удивлению, обнаружила, что больному стало немного лучше. Он не спал и, когда я вошла, изумленно уставился на меня и даже с огромным усилием сумел приподняться на локте. А потом заговорил со мной, первый раз в ясном сознании.

– Я не знаю, где я, – пожаловался он слабым голосом. – И кто вы?

– Вы в долине, – ответила я. – И вы больны.

Я поставила суп рядом с ним и собралась кормить его с ложечки.

– Долина, – пробормотал он. – Теперь вспоминаю. Зеленые деревья. Но здесь никого не было. – Он снова откинулся на подушку.

– Я была здесь, – поправила его я. – Просто пряталась в лесу. (Я предпочла не говорить о пещере.) Потом увидела, что вы больны, и подумала, вам нужно помочь.

– Болен, – подтвердил он. – Да, очень болен.

– Я приготовила вам супу. Постарайтесь поесть.

Он попытался, но его рука была такой слабой, что он лишь расплескал суп, так что в конце концов его кормила я. Съев семь ложек, он сказал:

– Хватит. Тошнит.

И тут же заснул снова. Однако, думаю, даже эта капелька супа помогла ему: он спал спокойнее и дышал не так часто. Я захватила из дома градусник, чтобы измерить температуру, но решила, что это может подождать до утра. Пощупала ему лоб – горячий, как печка. Вблизи, в полумраке палатки, он выглядел особенно болезненно.

Я сходила в пещеру, забрала будильник, календарь, лампу, дневник и прочее и вернулась в дом. Поставила будильник на полночь, потом, когда он прозвонил, на два часа, потом на четыре. Каждый раз выходила с фонариком к палатке – проверить. Однажды он проснулся и снова попросил воды; я дала ему полкружки. Остальное время спокойно спал.

Этим утром я накрошила немного оставшегося кукурузного хлеба в молоко и принесла ему на завтрак. (Пришлось развести порошковое, потому что коровы все еще на воле. Надо будет поймать их и привести обратно. И кур.)

На этот раз он выглядел намного лучше. Глаза ожили, глядели ясно. Он поблагодарил меня за хлеб и молоко и смог сам держать ложку. Поев, даже сел на мгновение, но потом лег обратно и сказал:

– Мне надо узнать, отчего я заболел.

– Полагаю, оттого, что искупались в ручье Бёрден, – ответила я.

– Ручей Бёрден?

– Тот, что за дорогой.

– Ты знаешь?

– Я смотрела – издалека.

– Ты знаешь, что там с водой?

– В ней никто не живет. Но почему – не знаю.

– Это я понял. Но не тогда, когда купался. Как глупо: так расслабиться после столь долгого времени! Но я не купался целый год. Слишком хотелось. И все равно нужно было проверить. Но та вода в пруду была нормальной, и я думал…

Он остановился и лежал некоторое время молча. Потом заговорил:

– Можно узнать и сейчас. Не могла бы ты…

– Что?

– Знаешь, как выглядит счетчик Гейгера?

– Эти ваши стеклянные трубочки.

– Да. Умеешь им пользоваться?

– Нет. Никогда не приходилось.

Я принесла меньшую из двух трубок из его чемодана с колесиками, и он показал мне шкалу на одном конце с маленькой стрелочкой, дрожавшей при каждом движении, словно стрелка компаса. На шкале были числа от 0 до 200. Я пошла с ней через дорогу к ручью. В палатке и на дороге стрелка стояла на 5, но у берега поползла вверх. Держась как можно дальше, я поднесла ее на фут к воде. Стрелка прыгнула на 180, почти до упора. А он заходил в воду! Неудивительно, что ему так плохо. Не задерживаясь, я поспешила обратно.

Когда я сказала ему показания прибора, он застонал и закрыл глаза рукой.

– Сто восемьдесят! – воскликнул он. – А я плескался по меньшей мере десять минут. О Боже, я получил рентген 300, а то и больше!

– Что это значит? – решилась спросить я.

– Что у меня лучевая болезнь. Очень тяжелая.

– Но вам уже лучше.

– Это такая стадия.

Он много знает о лучевой болезни, очевидно, занимался ею еще до войны. На первой стадии поражается кишечник, она длится около одного дня, потом наступает временное улучшение. Однако радиация вызывает, как он сказал, внутриклеточную ионизацию, и это по-настоящему плохо. Это значит, что некоторые молекулы в его клетках повреждены, поэтому клетки не могут больше нормально работать, не могут расти и делиться. Вскоре: через день-другой – ему станет намного хуже. Поднимется очень высокая температура, а поскольку клетки крови повреждены и новые не образуются, у него начнется анемия. Хуже всего, что у него не будет иммунитета к инфекции, он будет очень восприимчив к воспалению легких или даже к малейшей грязи в воде или пище.

– Насколько плохо вам станет? – спросила я, имея в виду, конечно, но не желая говорить этого, «умрете ли вы?». Он понял.

– Знаешь, что такое рентген? Это единица измерения дозы радиации. Если я получил 300 рентген в той речке, то могу еще выжить. Но если 400-500 – случай безнадежный.

Он сказал это очень будничным тоном, спокойно. Мне кажется, у меня была бы истерика. Однако я пыталась тоже оставаться спокойной и деловитой, поэтому заставила себя сказать:

– Пока вам лучше, расскажите поподробнее, что мне делать. У вас есть лекарства, которые надо принимать? Чем вас кормить?

Он посмотрел на пузырек с таблетками, лежавший на полу.

– Эти не помогут, теперь уже поздно. Нет, лекарства нет. В больницах делают переливания крови и кормят через капельницу.

Я не смогу этого сделать, конечно. То есть я почти ничего не могу для него сделать, пока не увижу, как развивается болезнь. Единственное, в чем он, кажется, сейчас уверен – что у него будет очень высокая температура и анемия. Вероятно, хотя и не обязательно, разовьется какая-то инфекция, типа воспаления легких или дизентерии. В моей власти этого не допустить. Буду проваривать и стерилизовать все, что и из чего он ест, – как младенцу. Когда пригоню обратно коров и кур, смогу давать ему молоко и яйца, они питательные и легко усваиваются.

А если завтра у него хватит сил немного пройти, постараюсь перевести его в дом. Он может спать в комнате Джозефа или Дэвида, на кровати. Дома будет суше и теплее, да и мне легче за ним ухаживать.

Только сейчас я поняла, что за всем этим даже не спросила, как его зовут.

Шесть

29 мая

Его зовут Джон Р. Лумис, он химик из Итаки, в штате Нью-Йорк, из Корнельского университета. Бывшего.

Сегодня утром ему было гораздо лучше – настолько, что я даже начала сомневаться, что ему действительно вскоре станет плохо. Но он говорит, это обычное явление при лучевой болезни. Судя по всему, он действительно специалист в этом деле. Поэтому, собственно, и жив до сих пор, и сумел добраться досюда.

Я проснулась рано утром, такая счастливая от мысли, что теперь у меня есть с кем поговорить, пусть даже он и болен. Я принесла еще воды, нагрела ее в камине и приняла ванну – давненько так не делала. (Чтобы принять ванну, сначала надо натаскать в нее теплой воды. Гораздо легче помыться ковшиком – достаточно двух ведер.) Затем надела свои лучшие слаксы. В конце концов, у меня теперь есть компания, и я подумала, что надо бы одеться поприличнее. Поначалу, посмотрев в зеркало, я даже немного смутилась, но лишь потому, что давно уже привыкла к простым мужским джинсам.

Прошлой ночью, перед тем как лечь спать (снова в собственной комнате), я пошла на птичий двор, открыла калитку и разбросала немного кукурузных зерен по земле. Утром, одевшись, проверила птичник. Ну конечно, куры вернулись и даже снесли три яйца. Я сварила их, обжарила остатки кукурузного хлеба, приготовила кофе и открыла банку томатного сока. Получился неплохой завтрак. Поставила все на поднос, да еще банку малинового варенья в придачу, и понесла его в палатку. Солнце только-только вылезло из-за хребта на востоке, то есть было около 8.30. В долине каркала пара ворон. Я была счастлива и взволнованна.

К моему удивлению, он сидел у входа в палатку.

– Вам лучше, – обрадовалась я.

– На время, – уточнил он. – Но, по крайней мере, думаю, я могу что-нибудь съесть.

Я поставила перед ним поднос, он изумленно уставился на него.

– Потрясающе! – прошептал он.

– Что?

– Все. Свежие яйца. Тост. Кофе. Эта долина. Ты, совершенно одна. Ты ведь одна?

Этот вопрос был явно ключевым, и незнакомец выглядел немного подозрительным, задавая его, словно я, или кто-то другой, могла его обманывать. Но мне уже не имело смысла притворяться.

– Да.

– И ты умудрилась выжить одна и развести несушек и коров?

– Не так уж это и трудно.

– А долина? Как она уцелела?

– Этого я и сама толком не понимаю. Но люди всегда говорили, что у нас в долине своя собственная погода.

– Метеоанклав. За счет инверсии… Хм, теоретически такое возможно. Но вероятность…

Я прервала его:

– Вы лучше ешьте – остынет.

Если вскоре ему будет так плохо, что он не сможет есть, лучше пусть наестся впрок и запасется силами. Что же до нашей долины, я много размышляла о ней, особенно в первые месяцы, когда ожидала, что мертвая зона будет расширяться и наступать на нее. Но этого не происходило. А вообще-то немного странно было слышать о «теоретической вероятности» от человека, уже находящегося здесь. Впрочем, тогда я еще не знала, что он химик, ученый. А ученые не могут просто принять вещи такими, как есть, им обязательно надо объяснить их.

Он съел свой завтрак, а потом, все еще сидя, представился. Я, разумеется, тоже.

– Энн Бёрден, – повторил он. – А что, в долине не было других людей?

– Моя семья, – ответила я. – И владельцы магазина, мистер и миссис Кляйны.

И я рассказала ему, как они уехали и уже не вернулись. А еще про амишей и про то, что папа увидел в Огдентауне.

– Полагаю, они слишком много ездили, – сказал он. – Знаю, трудно удержаться, особенно поначалу. Все надеешься. И конечно, сразу после войны в воздухе еще было полно нервнопаралитического газа.

– Нервнопаралитического?

– Да, именно от него погибла большая часть людей. В каком-то смысле так даже лучше: просто уснули и не проснулись.

Ему потребовалось десять недель, чтобы дойти от Итаки до нашей долины, и всю дорогу, все это время, он не видел никаких признаков жизни: ни людей, ни зверей, ни птиц, ни деревьев, ни даже насекомых. Только серые пустоши, безлюдные шоссе и мертвые города. Он уже хотел сдаться и повернуть назад, когда, наконец, перевалил через хребет и увидел в вечернем сумеречном свете расплывчатую сине-зеленую полосу. Сперва он подумал, что это озеро – мертвое, как и все остальные. Но наутро, при лучшем освещении, оказалось, что зеленый цвет имеет другой оттенок, уже почти позабытый им. Как я и предполагала, он все равно не верил своим глазам, но решил убедиться. Лишь перевалив через холм Бёрден, мистер Лумис наконец понял, что нашел оазис жизни. Это я видела: как он вел себя в тот день!

Он закончил завтрак, съев все и допив до конца кофе. Но по-прежнему был очень слаб и направился в палатку полежать.

– Зачем вам спать в палатке? – спросила я. – Если вам станет хуже, в доме удобнее.

– Палатка защищает от излучения.

– Но в долине нет излучения! Вы же проверяли.

– Да, – согласился он. – Но поначалу не мог в это поверить.

– Но теперь-то вы знаете.

– Теперь знаю. Но коль скоро ты вернулась, дом – твой.

– Если вы будете болеть, а я должна буду за вами ухаживать, мне легче делать это в доме.

Он больше не спорил, встал, шатаясь, и сделал несколько шагов к дому. Потом остановился.

– Голова кружится, – признался он. – Надо отдохнуть.

– Обопритесь на меня, – предложила я.

Мистер Лумис положил руку мне на плечо, тяжело навалившись всем весом, и спустя пару минут мы двинулись дальше. Нам потребовалось минут десять, чтобы добраться до дома, взобраться по ступенькам и доковылять до комнаты Джозефа и Дэвида, которая, к счастью, расположена на первом этаже рядом с гостиной. Он рухнул на кровать Дэвида и сразу же заснул; я укрыла его одеялом.

Больной проспал до полудня, а я за это время сходила на дальнее поле, за пруд, и привела двух коров и теленка обратно на огороженное пастбище. Они, однако, успели привыкнуть к свободе и не хотели идти, так что мне пришлось срезать прут и подгонять их. Теленок, конечно же, все время убегал в сторону, но в конце концов я загнала двух коров в ворота и закрыла их. Разумеется, через несколько минут теленок завопил, чтобы его тоже впустили. Я завела тельную корову (его мать) в хлев и подоила. Она все еще дает до галлона[4] при каждой дойке. Но все равно через год молоко кончится, и нам придется какое-то время жить без молока, сливок и масла, пока теленок не вырастет в быка. Сколько ему потребуется времени, я даже не знаю.

Когда я вернулась домой, мистер Лумис как раз проснулся, но не вставал. Я приготовила на скорую руку обед, и он рассказал еще немного о себе.

Он был аспирантом в Корнелле, занимался органической химией: пластмассами и полимерами. (Как он объяснил, это вещества с очень длинными молекулами, из которых делают нейлон, дакрон, полиэтилен и прочее.) Заведующим кафедрой, где он учился, был профессор Килмер, очень знаменитый, он даже однажды получил Нобелевскую премию.

Профессору Килмеру дали правительственный грант, и часть времени он работал в отдельной лаборатории, построенной специально для него в горах, в двадцати милях от Корнелла. Исследование было засекречено, но тоже что-то про пластмассы и полимеры, по специальности профессора.

Мистер Лумис был учеником профессора и хорошо его знал, но тот с головой ушел в работу и вообще не проявлял особого дружелюбия. Однако однажды, очень взволнованный, он пригласил своего аспиранта в личный кабинет. Едва закрыв дверь, Килмер спросил мистера Лумиса, не хочет ли тот присоединиться к его работе в секретной лаборатории. Сказал, что только что сделал важное открытие и ему нужно увеличить штат. Мистер Лумис, подумав, согласился, тем более что, как объяснил профессор, это было исследование по близкой теме, и работа будет оплачиваться.

Открытие состояло в разработке метода намагничивания пластика. Мистер Лумис называл это «поляризацией», но по сути получался магнитный пластик. Поскольку пластик состоит из полимеров, они назвали его полиполаром.

Это открытие не показалось мне таким уж волнующим, но, когда он объяснил, для чего оно могло пригодиться, я поняла, что оно значило – или могло бы значить – для правительства. Смысл в том, что магнитное поле могло задержать или, по крайней мере, отклонить излучение. Мистер Лумис напомнил мне (вообще-то я проходила это в школе), что именно магнитное поле Земли защищает нас от космических лучей. Так и из магнитного пластика можно было сделать радиозащитный костюм.

Этого-то и хотело правительство – то есть армия, конечно. Чтобы солдаты могли выжить (и даже продолжать сражаться!) после атомных бомбардировок. Правительство планировало выпускать и гражданские костюмы, но первой на очереди стояла армия.

Это случилось года за три до войны. Лаборатория, в которую на следующий день перешел мистер Лумис, располагалась под землей, точнее в скале, на глубине восьмидесяти футов и была большая, как дом. Он работал в ней почти каждый день следующие три года и часто даже ночевал там. Там были жилые комнаты, чтобы на время важных экспериментов не возвращаться обратно в Итаку. У них была кладовка с продуктами и даже кухня.

Мистер Лумис вскоре понял, что проект сложнее, чем просто изготовление пластикового костюма. Что даст костюм солдату, если он не может дышать атмосферным воздухом или пить воду из источников? (Еду, даже большие ящики, можно было завернуть в пластик.) Но профессор Килмер как раз начал работать над новыми разновидностями своего полимера: тонкими пористыми мембранами, через которые можно было фильтровать воду. Получалось так: чем хуже была вода, тем меньше проходило сквозь мембрану, но то, что проходило, было чистым, радиоактивную часть фильтр не пропускал. Потом они разработали похожую мембрану для воздуха. Это оказалось труднее: чистый воздух нужно было улавливать, сжимать и закачивать в баллон. Но они справились, получив небольшое устройство с ручным насосом, которое человек мог нести на себе.

Это и были (теперь-то я поняла) вещи, которые он принес с собой: зеленоватый костюм, баллон воздуха за спиной; водяной фильтр и запас отфильтрованной воды лежали в чемодане-тележке. Палатка, разумеется, была сделана из того же материала, как и чемодан.

Они разработали все это в лаборатории и изготовили по одной пробной модели перед самым началом войны. Профессор доложил в Вашингтон и ждал группу из Пентагона для приемки. Если бы их разработки приняли, по всей стране химзаводы готовы были начать выпуск продукции.

Однако люди из Пентагона не приехали. Оказалось, слишком поздно. Война началась и закончилась, но ни одному солдату костюм не достался, не говоря уж о мирных жителях.

В ночь, когда начались бомбардировки, мистер Лумис задержался в лаборатории. Он слышал новости по радио и решил остаться там, по крайней мере на время, чтобы посмотреть, как все пойдет. У него был хороший запас еды – в основном армейские пайки из сублимированных продуктов (которые могут храниться вечно), поскольку они испытывали пластик в качестве упаковки для еды. Профессора Килмера не было: он поехал в Итаку, и мистер Лумис больше никогда его не видел.

Мистер Лумис оказался единственным в мире обладателем радиозащитного костюма, воздушного и водного фильтров.

Подобно мне, он слышал, как одна за другой замолкали радиостанции. И все же надеялся, что где-то могут быть выжившие в похожих подземных бункерах – у ВВС, например, имелось несколько бомбоубежищ, где люди могли жить месяцами. Разница заключалась в том, что если они там и выжили, то не могли выходить наружу, а он мог.

Он оставался в лаборатории три месяца, надеясь, что уровень радиации снаружи снизится, но тот не снижался. Тогда он начал серию экспедиций. Сначала коротких. Костюм прошел тщательную лабораторную проверку и защищал от всех мыслимых уровней радиации, но «в поле» никогда не использовался, поэтому мистер Лумис был очень осторожен. И не зря. Его первым желанием, например, было сесть в машину и поехать в Итаку, ближайший город. Но, прежде чем это сделать, он замерил уровень радиоактивности в салоне, взяв счетчик Гейгера из лаборатории. Оказалось, он был в десять раз выше, чем в воздухе: очевидно, металлический корпус, отражая излучение внутрь с шести направлений, собирал лучи сильнее, чем кто-либо мог предсказать. Такой уровень был слишком близок к теоретическому пределу костюма, чтобы рисковать.

С тех пор он проверил сотни машин, и везде обнаружил то же самое – как он выразился, «слишком горячо». Даже мотоциклы были опасны. Велосипеды – не так сильно, но на них было слишком тяжело ездить в громоздком пластиковом костюме. Так что в итоге ему пришлось ходить пешком, возя припасы в чемодане-тележке, который он сделал сам из деталей велосипедов и большой легкой фанерной коробки, покрытой полиполаром.

Первую вылазку он сделал на запад, в Чикаго, где, как он знал, располагался подземный командный пост ВВС. Прикинув расстояние, которое можно пройти за день, он рассчитал по карте, сколько это займет времени и сколько еды ему потребуется. Он знал, что не найдет ничего съедобного по дороге; возможно, пригодные в пищу продукты окажутся в бомбоубежище, но полагаться на это не стоило.

База ВВС была, как полагается, окружена колючей проволокой, стенами, заборами, знаками «Стой», начинавшимися за милю до входа. И полностью разгромлена. Очевидно, военные, размещавшиеся в казармах на поверхности, пытались прорваться в укрытие, к ним присоединились местные жители, и в ход пошли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Телами было усыпано все – снаружи и внутри. Он пытался спуститься в бомбоубежище на лифте, но тот не работал. Взяв из чемодана фонарик, мистер Лумис спустился по крутой аварийной лестнице в полную темноту, начинавшуюся через десять ступенек.

Сам командный пункт, на глубине девяноста ступенек, был в относительном порядке: большая овальная комната с картами на стенах, столами, телефонами и длинным рядом компьютеров. Три мертвых человека в форме сидели, обвиснув на стульях; рядом с каждым лежала заряженная винтовка. Их не застрелили. Они умерли, как предположил мистер Лумис, от удушья – воздух должен был поступать к ним из кислородных емкостей, и кто-то где-то в подземном лабиринте повредил накачивавшие его насосы.

В конечном счете, решил он, обстоятельства их смерти не имели такого уж большого значения. Ведь все подземные бомбоубежища – и это, и любое другое в мире – рассчитаны на ограниченное время пребывания: воздуха и воды в них запасено на три месяца, на шесть, на год, но дальше, предполагалось, на поверхности снова станет безопасно. Не стало.

Мистер Лумис рассказывал мне все это, и я видела, что ему было важно поведать свою историю, но видела и то, что он очень уставал. Закончив рассказ, который я только что записала, он потянулся к стакану на подносе с обедом, но тот был пуст. Я унесла поднос на кухню, наполнила стакан и, пока несла его в комнату, вспомнила еще одну вещь, которую хотела спросить.

Одно мгновение, после того как я задала свой вопрос, мне казалось, что болезнь начала одолевать его: глаза мужчины снова захлестнуло безумие, словно он наяву видел кошмарный сон. Рука, державшая стакан, разжалась, он выскользнул и со звоном упал на пол. От резкого звука больной встряхнулся, глаза прояснились, но глядели все так же безумно.

– Откуда ты знаешь про Эдварда?

– Когда я впервые подошла к вам в палатке, – объяснила я, – вы назвали меня Эдвардом. Что-то не так? Вам плохо?

Он расслабился.

– Это был шок, – выдохнул он. – Эдвард работал в лаборатории с доктором Килмером и мною. Но по-моему, я не упоминал его имени.

Я дала ему другой стакан и вытерла пол, где упал первый.

Семь

3 июня

Прошло четыре дня.

В первый состояние мистера Лумиса оставалось примерно таким же. Я принесла градусник, и мы начали чертить график температуры. Утром около 99,5[5], днем дошло до 101[6], но вечером снова было 99,5. По его словам, это значит, что болезнь пока еще на «промежуточной» стадии.

Я предложила выпить аспирин, но он ответил, что это ничего не даст и лучше поберечь его: полдюжины пузырьков в магазине, вероятно, – единственный годный к употреблению аспирин, оставшийся в мире. Я так и не поняла, шутил ли он или говорил серьезно.

Работы у меня хватало. Теперь, когда в долине – в доме, был постоялец, я решила готовить что-нибудь поинтереснее, чем раньше. И чтобы больной набрался сил, пока ему не стало совсем плохо, и потому, что я на самом деле люблю готовить, просто раньше как-то глупо было стараться ради себя одной.

Так что пришлось совершить несколько походов в магазин. Конечно, там только консервы или крупы – ничего свежего, кроме молока и яиц, не будет, пока я не восстановлю огород. Поскольку уже июнь, это самое срочное дело. И зачем только я перекопала всходы – были бы сейчас свежая зелень и салат! Возможно, теперь уже поздновато начинать заново, но я все же решила попробовать – глядишь, успеют, хотя бы на семена.

Я принялась за работу. Подбежал Фаро, понюхал вскопанную землю, порылся немного и улегся сверху, греясь на солнышке. Я отметила, что он выглядит намного лучше, чем в первый день.

Копать по второму разу было легко, и навоз не придется вносить заново. Однако, подготовив грядки – и даже успев частично их засеять, – я осознала, что теперь этого мало: на двоих нужно в два раза больше, а я еще хотела кое-что запасти, консервов в магазине навечно не хватит. Поэтому я решила удвоить площадь огорода.

Теперь копать приходилось целину, и дело шло не быстро. И все же я довольно неплохо продвинулась, когда вдруг заметила рядом виляющего хвостом Фаро. Поднимаю глаза – опираясь на калитку, за мной наблюдает мистер Лумис. Я немного застеснялась, что он увидел меня в таком виде: перемазанную землей, вспотевшую и всклокоченную от работы. Прежде чем идти к нему в комнату, я собиралась привести себя в порядок.

Но еще я забеспокоилась: что он тут делает, почему встал с кровати?

– Что-то случилось?

– Ничего, – ответил он. – Мне стало скучно. Так тепло – я решил выйти на улицу.

За хлопотами я уже давно забыла, что значит «скучно». Но, конечно, мне не приходилось лежать больной в кровати. Я дала ему книг, но это были мамины исторические романы – вряд ли он такое читает. Еще есть учебники и детские книжки. Мы в основном брали книги из библиотеки Огдентауна.

– Я копала, – он, конечно, и так это видел. – Здесь будет огород.

– Нелегкая работа для девушки, – заметил он, видимо, обратив внимание на мой неопрятный вид.

– Мне не впервой.

Я открыла было рот – рассказать ему, что копаю по второму разу, но потом решила ничего не говорить: не хотела показывать, как сильно испугалась его прихода.

Он озадаченно спросил:

– И что, все приходится делать вручную? Разве у твоего отца не было трактора?

– Стоит в сарае.

– Ты не умеешь им управлять?

– Умею, но бензина нет.

– Да у магазина же две бензоколонки! Там наверняка осталось топливо.

Что верно, то верно. Амиши, хотя и не ездили на машинах, позволяли себе пользоваться тракторами и всегда покупали горючее у мистера Кляйна.

– Думаю, осталось, – согласилась я, – но колонки не работают без электричества.

– Конечно, легче перекопать весь огород лопатой, чем отключить моторы и накачать бензина вручную! Да там, поди, тысячи четыре-пять галлонов, – он улыбнулся, заставив меня почувствовать себя дурочкой.

– Я плохо разбираюсь в моторах и насосах, – пожаловалась я.

– Зато я разбираюсь, – ответил он. – Уж во всяком случае достаточно, чтобы накачать бензина.

– Когда поправитесь, – уточнила я.

Не обсуждая этого, мы оба уже начали рассчитывать на то, что он выздоровеет.

Я очень обрадовалась тому, что он сказал про бензин и трактор, и очень надеюсь, что все сработает. Пастбища едва хватает трем коровам, а на тракторе я смогу накосить сена. Ведь со временем, надеюсь, поголовье увеличится.

Когда мы пошли к дому, солнце как раз опускалось за хребет. Поскольку склоны долины очень высокие, солнце у нас всегда садится рано и выходит поздно – здесь долгие сумерки, и мы никогда не видели таких красивых закатов, какие бывают на равнине. Но тот вечер был великолепен. Папа любил говорить: «У нас в долине настоящий закат – на востоке», и так оно и было. Когда солнце скрывалось за западным хребтом, последние лучи окрашивали восточные холмы оранжевым, а темные тени карабкались за ними вверх. Под конец пламенели только верхушки самых высоких деревьев, затем и они гасли, погружаясь в густеющую темноту.

Мы остановились немного полюбоваться; он оперся о мое плечо, – я ужасно гордилась тем, что могу быть полезной, – но к дому пошел сам. В тот вечер мистер Лумис явно выглядел сильнее и даже держался прямее. Какой высокий! – подумала я.

Тем вечером стало прохладно, поэтому после ужина я разожгла огонь в камине гостиной и открыла дверь в его – Джозефа и Дэвида – комнату, впуская тепло. Он, однако, не пошел сразу в постель, а сел в папино кресло перед камином.

В гостиной два больших мягких кресла и диван – мама с папой любили смотреть на огонь зимними вечерами. (А этой зимой я спала на диване, чтобы быть ближе к теплу.) За ними я оставила электрические лампы – для красоты. У одной стены стоит граммофон, у другой – пианино.

– Хотите книгу? – спросила я, думая, что ему снова скучно. – Я могу поставить лампу около кресла.

– Нет, спасибо. Просто посмотрю на пламя несколько минут. Потом пойду спать. Огонь всегда усыпляет меня.

И все же я в первый раз забеспокоилась – ему было совершенно нечего делать. Когда я одна – когда я была одна, – я всегда так уставала к вечеру, что, если не было срочной стирки или штопки, ложилась спать сразу после ужина. А теперь жалела, что не могу включить ему радио или граммофон – у нас был очень хороший, и много пластинок. Тогда я предложила то, на что не решилась бы в обычных обстоятельствах:

– Хотите, поиграю вам на пианино?

И быстро добавила:

– Только у меня не очень хорошо получается.

К моему удивлению, он пришел в полный восторг.

– Правда? – воскликнул он. – Я не слышал музыки уже больше года.

Мне стало его жалко – мало того, что играю плохо, так у меня и нот мало: «Учебник для второго года обучения» Джона Томпсона, его же «Легкие этюды» и небольшая пьеса, которую я когда-то разучивала, «К Элизе». Учебник наполовину состоит из упражнений.

Я поставила лампу рядом с пианино и начала с «Легких этюдов». В основном они слишком детские, но к концу книги есть несколько посложнее, очень красивых. Я играла, а сама то и дело поглядывала на него. Ему явно нравилось, и, наверное, поэтому у меня получалось лучше обычного, почти без ошибок. Конечно, он не хлопал и даже ничего не говорил, но наклонился в кресле вперед и застыл, слушая. Закончив «Легкие этюды», я сыграла «К Элизе», затем несколько вещей из учебника и на этом все ноты закончились, если не считать гимнов.

Гимны у меня получаются лучше всего: я аккомпанировала, когда мы пели в воскресной школе. Я выбрала два самых любимых: «Великий Бог» и «В саду». Мелодии очень хорошие, но скорее не для пианино, а для голоса. Я играла очень тихо, и когда в очередной раз оглянулась, он уже спал, все так же наклонившись ко мне в кресле. Испугавшись, что он упадет, я остановилась, и тут он проснулся.

– Спасибо! – сказал он. – Было чудесно.

И после паузы добавил:

– Это лучший вечер в моей жизни.

Я переспросила:

– В жизни? Вы хотите сказать, после войны?

– Ты слышала, что я сказал, – раздраженно огрызнулся он. – «В моей жизни».

Я все понимаю: у него жар и он плохо себя чувствует, но…

Потом он пошел спать, я велела ему оставить дверь в спальню открытой, подложила в камин толстых дров, чтобы горели всю ночь, и пошла наверх к себе. Постель оказалась неожиданно холодной – не как зимой, но все равно неприятной.

Удивительно, но гимны, которые я играла, расстроили меня: пробудили тоску по дому. Они напомнили мне о воскресной школе. В обычную школу нас возил автобус вместе с другими детьми, но в воскресную мы ездили на машине с мамой и папой, парадно одетые, и это всегда было праздником. Я так много помню о ней. Я начала ходить в нее с двух лет, она стала моими яслями и детским садом, там я учила буквы по «Библейской азбуке».

На первой странице было «А – значит Адам», и стоял Адам рядом с яблоней, одетый в длинную белую мантию, – что, конечно, противоречило Библии, но книжка-то детская. Дальше шли «B – значит Бенджамин», «C – значит Кристиан» и так далее. На последней странице было «Z – значит Захария», и, поскольку я знала, что Адам был первым человеком, то долгое время думала, что Захария будет последним. Я выучила все буквы из этой книги и к школе уже немного умела читать.

От воспоминаний о воскресной школе и неожиданного раздражения мистера Лумиса мне захотелось снова оказаться в пещере – там как-то уютнее. В итоге я решила идти спать туда (там остались одеяла и все остальное) и вернуться настолько рано, чтобы мистер Лумис не понял, что я была не дома. Однако, проходя мимо его спальни, я услышала крик, потом еще один. В его голосе мне почудилась тревога, я подумала, нужна помощь, и подошла поближе к двери. Ему снился кошмар – он то издавал отрывистые выкрики, иногда полные гнева, то затихал, словно слушая ответ. Я поняла, что слышу только половину разговора. Не все удавалось разобрать, но было ясно, что он говорит с Эдвардом.

– Ответственный… Ответственный за что?

Пауза.

– Больше нет, Эдвард! Теперь это ничего не значит.

Снова пауза.

– И какой в этом толк? Мы знаем, что они мертвы. У них не было шансов. Ну почему ты не можешь этого понять? Мэри мертва. Билли мертв. Ты им не поможешь.

Разговор продолжался, но его голос постепенно ослабевал, в итоге дойдя до бормотания, которого я совсем не могла разобрать.

Потом он закричал снова, очень настойчиво:

– Убирайся! Предупреждаю тебя, руки прочь от…

Последнее слово я не поняла. А он издал жуткий стон, полный такой боли, что я подумала, его ранило.

И снова тишина.

Я прокралась к двери спальни. Теперь он дышал ровно и спокойно – что бы ему ни снилось, кошмар кончился. А вот я все беспокоилась. Был ли это просто дурной сон или началось ухудшение и он снова бредит?

В конце концов, я решила не ходить в пещеру – а что, если он позовет на помощь? – вернулась наверх и закуталась в одеяла. Чуть позже под дверью послышалось скуление; я пустила Фаро на кровать и вскоре заснула.

Восемь

3 июня, продолжение

Я проснулась еще затемно, от вдохновения, придумав во сне, как сделать салат. Мне снилось, как мама полем идет с корзинкой в лес. Проснувшись, я поняла, за чем она шла: собирать кресс-салат, листья одуванчика, побеги лаконоса, как всегда в начале июня. Они растут на краю дальнего поля, за прудом. Дикий кресс похож на жеруху; если смешать его с листьями одуванчика, получается неплохой свежий салат. Лаконос нужно отваривать, но его молодые побеги, пока не станут горькими и ядовитыми, похожи на шпинат. Мама всегда собирала их в начале весны, а мы с братьями обычно шли с нею – и Фаро, разумеется. Я забыла обо всем этом, но, оказывается, сны могут быть полезными.

Воодушевленная, я выскочила из постели. Мне и самой хотелось свежей зелени, а мистеру Лумису, я подумала, захочется еще больше, ведь он не ел ничего подобного больше года, а у меня все-таки и в прошлом году был огород. Я уже побежала было за корзиной, как вдруг вспомнила его кошмарный сон, вспомнила, как беспокоилась, не начинается ли у него ухудшение, поэтому спустилась очень тихо и послушала через приоткрытую дверь спальни. Но он вроде бы спокойно спал, дышал тихо и ровно. Так что я решила, что могу пойти – это же недолго. Взяла с полки корзину, выпила стакан молока из погреба (я держу молоко там, как и яйца и масло, там всегда холодно) и пошла. Завтрак можно приготовить и потом.

Было прохладно, но тихо и приятно; еще не очень светло, хотя было уже семь. Солнце не поднимется над хребтом часов до восьми. Я прошла дорогой вдоль пруда, потом свернула налево в поле. Фаро бежал рядом, обнюхивая все на своем пути. Трава была мокрющей, и тенниски скоро насквозь промокли, как и нижняя часть джинсов, поэтому я подвернула их до колен. И все же я была счастлива. За спиной в пруду крупный окунь выскочил из воды и с громким плеском шлепнулся обратно. Я подумывала, набрав кресс-салата и других трав, приготовить завтрак и пойти на рыбалку. Если повезет, поймаю пару окушков на ужин в дополнение к салату. Заправлю его маслом с уксусом и напеку булочек.

Я уже подходила к дальнему краю поля, как вдруг Фаро сделал стойку: хвост прямой, лапа поднята, морда вытянута вперед. Потрясающе: неужели в долине еще есть куропатки? Я не могла в это поверить: давно не слышала ни одной, а они так кричат, что не спутаешь. Осторожно подкралась к собаке, и из-под ног выпрыгнул кролик, скрывшись в высокой траве. Дэвид часто ругал Фаро, когда тот делал стойку на кроликов, но я не стала: в конце концов, больше показывать ему некого, а кролики – неплохая добыча. Поэтому я погладила его со словами: «Хороший Фаро!» Он был очень недоволен, что у меня не оказалось с собой ружья.

Я нашла дикий кресс-салат и одуванчики, а за ними, уже на опушке леса, лаконос – совсем молодые побеги, еще съедобные. За полчаса набрала полную корзинку, могла бы и вторую. И тут произошло чудо: от корзины с зеленью вдруг повеяло прекрасным сладким ароматом. Невероятно! Я стала оглядываться, пытаясь найти источник запаха, и тут увидела ее: дикую яблоню, усыпанную цветами.

Я помнила это дерево: мы одно время собирали ее яблочки и мама варила из них желе. Они вкусно пахли, хотя и были мелкими, твердыми и кислыми. (У нас есть хорошие садовые яблони за сараем.)

Но я и предположить не могла, что наша яблоня может быть такой красивой и так благоухать. Наверное, ощущение усиливалось тем, что воздух был неподвижен и аромат не уносился ветром, а собирался вокруг ветвей. В утренних сумерках ветки и белые цветки на них казались расплывчатыми и очень нежными, почти волшебными. Я прошла несколько шагов к дереву и села прямо на мокрую траву, любуясь им. Мне пришло в голову, что если я когда-нибудь буду выходить замуж, то хочу, чтобы в церкви были именно яблоневые цветки. То есть мне нужно будет выходить замуж в мае – начале июня.

В следующем июне мне будет семнадцать, а за всю жизнь у меня было только одно настоящее свидание, да и то в тринадцать лет, в конце средней школы. Говард Петерсон пригласил меня на школьные танцы. Мама отвезла меня – дело было в Огдентауне – и сидела весь вечер у стеночки с другими родителями. Единственное, чем это заслужило титул «свидания», было то, что Говард оплатил оба билета, по пятьдесят центов каждый. У меня были и другие знакомые мальчики, но я виделась с ними только в школе или после школы. Правду говоря, в старших классах большая часть мальчиков жила в Огдентауне, и те из нас, кто приезжал на автобусе, считались чужаками – да что уж там, деревенщиной, – и дружить с нами было «немодно».

Так что мне замужество представлялось каким-то несбыточным началом новой жизни. И все же, думала я, когда мистер Лумис полностью поправится, не будет ничего, что бы помешало нам пожениться через год, то есть в следующем июне, например, в мой день рождения. Я знала, что у нас не будет священника, но свадебная церемония была полностью расписана на задней обложке сборника гимнов. У нас должна быть церемония – я чувствовала – в церкви, в назначенный день, с цветами. Сама мысль об этом пробирала до дрожи. Я подумала, что даже могла бы надеть мамино свадебное платье: я знаю, где оно – лежит сложенное в коробке в ее гардеробе.

Потом мне пришло в голову: мистер Лумис не проявлял ни малейшего интереса к чему-то подобному. Но, конечно, еще слишком рано, и вообще он тяжело болел. У нас будет время все обсудить, когда он полностью выздоровеет.

А еще я представила, как приду сюда однажды утром, десять лет спустя, собирать зелень со своими детьми. Но эти мысли разбудили тоску по маме, чувство, которого я пыталась избегать. И я вскочила, чтобы отвлечься от них. Вынув перочинный ножик, срезала несколько цветущих ветвей. Больному не повредит, если украсить его комнату цветами.

Я поспешила домой. В это время солнце показалось над хребтом, но почти сразу его догнали облака, и воздух оставался прохладным. Это было мне на руку: предстояло еще засевать огород, а в прохладную погоду легче работать.

Дома все было тихо. Я поставила цветы в вазу, отнесла зелень в холодный погреб – салат будет на ужин, в качестве сюрприза. Потом приготовила завтрак: яйца, ветчину из банки и несколько лепешек, испеченных на сковородке. Как же я жалела, что не перетащила ту дровяную печь из сарая и у меня не было настоящей духовки, чтобы печь по-человечески! В ближайшее время попробую отвернуть те винты и разобрать ее.

Я поставила завтрак и вазу с цветами на поднос и постучалась в его комнату, хотя дверь была приоткрыта. Не получив ответа, я раскрыла ее пошире, заглянула внутрь и тут поняла, почему в доме так тихо, – его не было.

Я тут же заволновалась, и очень сильно: как же глупо с моей стороны было оставлять его одного, зная, что ему приснился кошмар, зная, что, вероятно, он был вызван поднимающейся температурой! Возможно, он прямо сейчас мечется где-нибудь в бреду. По дому? Я крикнула, но никто не отвечал. Поставив поднос около камина, чтобы завтрак не сразу остыл, я выбежала во двор.

Все было в порядке. Я увидела его тут же, через дорогу, недалеко от ручья Бёрден, сидящим на большом круглом камне. Держа счетчик Гейгера, тот, что с наушником, он глядел на ручей, вверх по течению.

Услышав мои шаги, поднял взгляд:

– Я уж подумал, ты сбежала.

– Вы в порядке? – Я все еще волновалась.

– Да, – ответил он. – На самом деле я проснулся, чувствуя себя настолько лучше, что начал сомневаться насчет этой воды – может быть, ты неправильно считала показания прибора или он был неисправен. Вот и пошел проверить с этим…

О, как я надеялась, что ошиблась! Никогда еще я ни на что так не надеялась.

Но я не ошиблась. Он продолжил:

– Увы! Твои измерения верны. Так что я получил никак не меньше трехсот рентген.

Наверное, он чувствовал разочарование, но его голос звучал спокойно, как и раньше, он не подавал виду, что испуган.

– Как бы я хотела ошибиться! – прошептала я.

– Ну, хуже ситуация не стала, – ответил он. – Мало ли, на что я надеялся. А пока ты где-то пропадала, я сидел тут и раздумывал об этом ручье.

– О чем?

– Он радиоактивен, без сомнений. Но это не значит, что от него нет никакой пользы. Вон там, – он указал на скалистый порог в ста футах выше по течению, где огромный валун перегораживал течение, создавая небольшой водопад, – есть своего рода естественная плотина. Кажется, ее уже кто-то когда-то пытался нарастить.

– Так и есть, – подтвердила я. – Папа говорил, у моего прадедушки здесь была небольшая мельница, а камень, на котором вы сидите, как раз оттуда – он сильно сточен.

– Я, однако, думал не о мельнице, а об электричестве. Если нарастить эту плотину на несколько футов – получится хороший перепад, можно поставить небольшой генератор.

– Но у нас нет никакого генератора. Да и потом, пока будем строить, промокнем в воде, это слишком опасно.

– Ничуть, если я надену свой костюм и буду внимателен. А генератор – это легко. Он делается из любого электромотора – немного пайки и все.

– Но где нам взять электромотор?

И тут я вспомнила: два или три стояли в сарае, в папиной мастерской. Один, насколько я знаю, вращал мельничные жернова, другой – циркулярную пилу. Я рассказала это мистеру Лумису, и он улыбнулся:

– Была бы ферма, а мотор найдется. Самая трудная задача – водяное колесо. Но, думаю, я смогу его сделать. Мне потребуются доски и что-то в качестве оси. Шедевра не обещаю, но работать будет.

– И от этого загорятся лампочки?

– Да. Возможно, чуть-чуть мерцая. Но, главное, заработают холодильник, морозилка и все такое. Им не нужен сильный ток.

Было бы чудесно! Я бы наморозила овощей и фруктов на зиму.

Эта мысль напомнила мне, что его завтрак сохнет там перед камином. И что я сама ничего не ела, кроме стакана молока и нескольких побегов кресс-салата.

После завтрака я подоила корову и посеяла еще растений в огороде: тыквы, свеклу и несколько рядов фасоли. У меня оставалось несколько семенных картофелин, они совершенно сморщились, но я была в таком радостном и энергичном настроении, что посадила и их тоже – вдруг оживут?

Потом я пошла в дом взять удочку и сказать мистеру Лумису (лежавшему в постели), что иду на пруд.

Он сел на край кровати.

– Как ты думаешь… – мне пришлось подождать продолжения. – В общем, я бы хотел пойти с тобой.

– На рыбалку? – Я разрывалась: было бы здорово пойти вместе, но ведь до пруда более четверти мили! – А как ваша температура?

– Примерно так же. Около сотни[7], не так уж плохо.

– На улице прохладно.

– Возьму одеяло.

– Я подберу вам куртку.

В гардеробе в прихожей я нашла старую папину куртку. Мне подумалось, что прогулка больному не повредит, а так будет хоть чем заняться.

– Вы действительно хотите рыбачить? – уточнила я.

Он смутился:

– Никогда не ловил рыбу.

– Я вам покажу. Это легко, по крайней мере тем способом, как я ловлю: просто насаживаете червя на крючок и забрасываете. Можно с поплавком, можно без.

– С чем? – Он в самом деле не знал, как ловить рыбу.

– Такой маленький шарик из пробки. – Я вытащила один из кармана и показала ему. – Не дает крючку опуститься на дно.

– А у тебя найдется другая удочка?

– Конечно, – ответила я. – Возьмем удочку Дэвида.

Она была у него в шкафу.

Мы пошли к пруду – мистер Лумис в папиной куртке и с удочкой Дэвида, – но так и не дошли. Ярдов через сто он резко замедлился, а потом споткнулся и выронил удочку.

– Извини, – пробормотал он. – Я не могу идти дальше.

Он так побледнел, что кожа стала голубоватой, и выглядел ужасно.

– Обопритесь на меня, – предложила я. – Оставьте удочку, мы идем назад.

– Это анемия, – рассказал он. – Мне следовало бы догадаться. Эта стадия болезни неминуема. Начинается на пятый-седьмой день после облучения. Сегодня седьмой день.

Мы двинулись назад, очень медленно; он едва держался на ногах, а когда я предложила ему прилечь, без сил опустился на траву у обочины, лег на спину и закрыл глаза. Постепенно к лицу вернулась краска.

– Так внезапно… – удивилась я.

– Нет. Это все из-за ходьбы. Я уже чувствовал, что начинается.

– Что я должна делать?

– Ничего. Помоги мне добраться до дома и иди на рыбалку.

Так я и сделала. Дома еще немного посидела у его кровати, а потом пошла к пруду, но рыбачила нервно и без удовольствия. Мистер Лумис объяснил, что анемия усиливаться уже не будет, но она означает, что он не сможет ничего особенно делать, пока не пройдут другие стадии болезни и он полностью не выздоровеет. Потом постепенно кровь придет в норму. Но я все равно чувствовала, что это начало конца. Нет, не конца, но тяжелых времен, и все планы, понастроенные мною сегодня утром, стали казаться девчоночьими и глупыми.

Я рыбачила совсем недолго, с полчаса – только чтобы поймать трех окуней. К счастью, клевало хорошо. Потом поспешила обратно.

Ему снова, казалось, было лучше, он даже встал и сел за стол к обеду, хотя, как я заметила, двигался медленно и очень осторожно. Поев, тут же лег снова. Когда я чуть позже заглянула в его комнату, он уже спал; я поставила ему стакан воды рядом с кроватью.

Меня не отпускала мысль о той печке, и, пока он спал, я взяла в папиной мастерской гаечный ключ, плоскогубцы, отвертку, молоток и принялась за работу. К моему удивлению, печь легко разобралась на части – масло, которым я смазала винты зимой, сделало свое дело. И хотя это стоило мне пары сломанных ногтей, к закату на полу сарая лежала кучка деталей. Выяснилось, что я могу поднять их все, кроме самой главной: большой чугунной топки. Даже без колосников и дверцы она была слишком тяжелой. Однако я могла двигать ее, подтягивая то с одного бока, то с другого, и таким образом затащила на лист мазонита, найденный у отца в мастерской. Поскольку одна сторона мазонита скользкая (я убедилась, что она оказалась внизу), мне хватало сил волочить топку по полу. План был таков: подкатить тачку прямо к двери сарая, дотащить топку до этого места и закатить в тачку. Если получится, останется только подождать, пока мистер Лумис поправится и сможет помочь. Я пока не пыталась, потому что к тому времени, как все было готово, пришло время доить корову, а затем прибраться и готовить ужин.

Несмотря ни на что, ужин получился праздничным: окунь, отварной лаконос и салат. Поразительно, какой вкусной может быть свежая зелень, когда не ел ничего подобного долгие месяцы – а в случае мистера Лумиса больше года. Я выставила на стол «хороший» фарфор, который мама берегла для воскресений и праздников. Забыла только свечи. У меня было несколько штук, но я перенесла все в пещеру. Они есть и в магазине, но я сначала не вспомнила о них, а потом было уже поздно. Но ничего, керосиновые лампы тоже дают приятный свет, только выглядят не столь романтично. Мы съели всех окуней, и весь лаконос, и весь салат, хотя еды хватило бы на четверых.

После ужина, поскольку все еще было прохладно, я снова затопила камин. На полке в мастерской мне удалось найти книги, которые заинтересовали мистера Лумиса: из серии «Механика – фермерам». Это ежегодники, как «Всемирный альманах», в каждом полно электросхем, чертежей моторов, насосов, силосных башен, прессов и т. д. Он долго изучал их (все восемь выпусков), думаю, прикидывал, как сделать генератор, а может быть, и еще что другое.

Девять

3 июня, продолжение

Следующим утром – просто потрясающе! – я завела трактор. Спасибо «Механике – фермерам»!

Закончив готовить завтрак, я нашла мистера Лумиса в кровати: полулежа на локте, он читал один из номеров, изучая серию чертежей, показывающих механизм насоса бензоколонки – примерно такой, как у магазина мистера Кляйна. Если подумать, наличие таких чертежей в книге для фермеров неудивительно – на многих фермах, особенно больших, есть собственные заправки. Я вспомнила, что даже у амишей их было три-четыре.

– Посмотри на это, – мистер Лумис показал чертеж, изображавший ременной привод от колеса электромотора к большему колесу. – Вот этот шкив, – он показал на колесо, – и приводит в движение насос. И вот еще, смотри. – Он показал стрелку с цифрой «7», указывавшую на маленькую круглую дырочку около обода большого шкива.

– А теперь взгляни на седьмой пункт в таблице.

«Для ручной подачи в случае отсутствия электричества вставьте сюда ручку «H». Удалите клиновой ремень».

– Что это за ручка «H»? – спросила я.

Он показал мне еще один рисунок на противоположной странице. Ручка «H» оказалась похожей на дверную, в виде круглого набалдашника, со штырьком на конце, как раз подходящим к «Отверстию 7» на шкиве. Как просто! Получается колесо с рукояткой для вращения!

Я не выдержала:

– И что, если я буду крутить ее, пойдет бензин?

– Сперва прочитай молитву. Должен пойти. Не забудь снять ремень.

– Как?

– Поддень отверткой.

– Можно же просто перерезать.

– Нет! – он почти закричал. – Клиновой ремень еще пригодится, а нового мы нигде не найдем.

Я пошла к магазину и осмотрела (впервые!) бензоколонки перед ним, обычные красно-белые стойки, мимо которых проходила тысячу раз, – одна с высокооктановым бензином, другая – с обычным. Их передняя стенка, как я теперь заметила, висела на петлях, как дверца, только привинченная с другой стороны. Вооружившись отверткой из магазина, я открутила винт, поддела дверцу и с громким скрипом открыла ее. Внутри все оказалось в точности, как на чертеже: мотор, ремень, шкив, трубы, ведущие вниз. А на дверце, прижатая пружинкой, висела та самая ручка «H».

Я попыталась снять ремень со шкивов отверткой, но он сделан из очень твердой, нетянущейся резины, так что в итоге пришлось взять еще отверток, отвинтить шкив от мотора, снять ремень, затем привинтить шкив обратно и навесить на него ремень, чтобы не забыть, где он, когда тот понадобится.

Дрожащими от волнения руками я взяла ручку «H» и вставила в паз на большом колесе. Отцепила шланг и, уже держа его наконечник одной рукой, а рукоятку колеса другой, задумалась: в какую сторону? На шкиве нашлась стрелочка, указывающая против часовой стрелки. Я рискнула, и через десять секунд жидкость плеснула на гравий мне под ноги. Запах не оставлял сомнений – бензин.

Я перестала качать и бросилась в магазин за пятигаллонной[8] канистрой. Кое-как доковыляв с нею – канистра била меня по ноге при каждом шаге – до сарая, наполнила бензобак. Проверила масло – в норме. У трактора был стартер, но аккумулятор, конечно, разрядился. Впрочем, такое и раньше случалось не раз, поэтому я знала, как запустить двигатель вручную. Сперва подкачала топливо в карбюратор, как показывал папа (нас всех учили водить трактор начиная с восьми лет), потом, прочитав молитву, про которую забыла на заправке, с силой крутанула рукоятку. Мотор завелся сразу, с оглушительным фыркающим ревом, казалось, он колотит меня по затылку. Так почти что и было – за год я совершенно забыла, какими громкими бывают машины.

Звук отчасти усиливался тем, что трактор стоял в сарае. Я забралась на сиденье, включила заднюю передачу и выехала на двор. Рев стал терпимее. Хотя я не сомневалась, что мистер Лумис все слышал, мне хотелось, чтобы он это и увидел, поэтому я подогнала трактор к дому, к его окну. Я почти смеялась, вспоминая, как ненавидела садиться за руль несколько лет назад, – девчонки из Огдентауна на тракторе не ездили. Но теперь я радовалась тому, сколько времени и сил он сэкономит нам, и поспешила в дом поделиться этой радостью.

Он сидел на краю кровати и был на удивление холоден и деловит.

– Ты нашла ручку «H».

– И бензин пошел с первого же оборота! – чуть не кричала я. – Видимо, цистерна полная!

– Что ж, если это так, то у нас есть три тысячи галлонов. По крайней мере, так говорит «Механика – фермерам» про стандартную подземную цистерну.

А я от восторга даже не проверила второй насос! Возможно, у нас шесть тысяч!

Я заехала в сарай задом и прицепила плуг. Что делать, я уже решила. Когда идешь от дома к сараю, пастбище, дальнее поле, пруд и малый ручей лежат по правую руку. Слева же растет несколько плодовых деревьев, а за ними есть еще одно небольшое поле – около полутора акров[9]. Папа раньше сажал на нем дыни, тыквы, кабачки и т. п. для продажи в Огдентауне. Но потом бросил, сказав, что это не приносит столько денег, сколько требует времени. Последние лет пять он косил поле, но не засевал.

Я решила, коль скоро у меня теперь есть трактор, вспахать этот участок и засеять кукурузой, может быть, с парой рядов сои и фасоли. На маленьком огороде возле дома им места не хватало. Кукурузу мы сможем есть сами, кормить ею кур и, если останется, коров – уж ботвой-то точно.

По правде говоря, теперь, сидя в рычащем тракторе, я могла посмотреть в лицо истине, которая до этого была слишком печальной, чтобы о ней думать: магазин – это иллюзия.

Он казался, особенно поначалу, бесконечным источником всего необходимого. Но на самом деле я знала, что это не так. Там стояли мешки муки, круп, сахара, соли и куча ящиков с консервами. Но большая часть всего этого, кроме, может быть, соли и сахара, не может храниться вечно, даже если я их не истрачу. Им уже было больше года, а лет через пять все окончательно испортятся (наверное, какие-то консервы продержатся дольше, не уверена).

Были в магазине и всевозможные семена: кукурузы, пшеницы, овса, ячменя, овощей и фруктов – почти всего, что растет в наших краях. Даже цветов, о которых у меня не было времени подумать. Но опять же, в первый год прорастают почти все семена, через два года всхожесть уже снижается, а через три-четыре года сеять их просто бесполезно.

Еще до прихода мистера Лумиса я подумывала перекопать эти полтора акра лопатой. Резать вручную пятилетний дерн было бы ужасно тяжело, поэтому я едва не визжала от восторга по поводу трактора, и мне не терпелось приступить к работе.

Я решила посеять кукурузу, а не пшеницу, овес или ячмень. Конечно, хотелось бы вырастить пшеницы для хлебушка, но мне нечем было ее обрабатывать: ни молотилки, ни мельницы. Зато в сарае была старинная ручная машина для грубого помола кукурузы. И потом, кукурузу можно есть и так, как и бобовые.

Когда я начала пахать, наконец-то выглянуло солнце, приятно грея мне спину. Фаро побежал за мной на поле; выглядит он уже намного лучше, даже шерсть стала отрастать. Он наворачивал круги рядом с трактором – такая привычка появилась у него много лет назад, когда папа пахал или косил, то и дело выпугивая куропаток или перепелок, скрывавшихся в траве. Теперь их, конечно, не было, но Фаро все равно был счастлив, и я была счастлива. Хотелось петь, но в тракторе это бесполезно – сам себя не услышишь. Так что вместо этого я, как обычно, стала вспоминать стихи. Мне очень нравится поэзия, а этот сонет – один из моих любимых. Он начинается:

Земля, несчастный мир, рожденный смерти,

Поведаешь ли исповедь свою…[10]

Я не раз вспоминала это стихотворение после войны, считая себя тем, кому Земля «поведает исповедь свою». Но теперь я перестала быть исповедником Земли. Я была тем, или одной из тех двух, кому предстояло не дать ей умереть, по крайней мере еще какое-то время. Думая о том, как сильно изменились мои взгляды на будущее, я не могла сдержать улыбки.

Потом, уже начав пахать, сквозь шум трактора я расслышала скрипучий голос над головой; остановилась, заглушила мотор и посмотрела вверх. Воро́ны! Черные силуэты, необычно резкие на фоне солнца, кружили над полем. Я насчитала одиннадцать и поняла, что они вспомнили звук пахоты и слетелись на «полагающиеся» им зерна. Папа часто называл их вредителями, но я и им была рада: возможно, то были единственные дикие птицы на всей планете.

К обеду я вспахала половину поля, после обеда – вторую и планировала утром пробороновать его и затем засеять. Но пришлось изменить свои планы.

В ту ночь у мистера Лумиса температура поднялась до 104[11] градусов.

Десять

3 июня, продолжение

Из-за болезни мистера Лумиса у меня теперь есть время записать все, что произошло.

Я не решаюсь оставить дом больше чем на несколько минут. Оставила уже сегодня утром… Побежала в хлев подоить корову, и, как ни торопилась, вернулась только через пятнадцать минут. Пришла – а он сидит на кровати, одеяло на полу, а сам дрожит, посинев от холода. Он звал меня и испугался, не получив ответа. Из-за лихорадки он теперь боится оставаться один. Я застелила постель, уложила его обратно и накрыла сверху дополнительными одеялами. В чайнике уже согрелась вода, поэтому я наполнила грелку и положила под одеяла. Боюсь, как бы он не подцепил воспаление легких.

Все началось вчера вечером за ужином. Сам он понял, а я поначалу не догадывалась, что происходит. Мы сидели за столом, он съел два кусочка и вдруг сказал странным тоном:

– Мне не хочется есть, я не голоден.

Я уж подумала, ему не нравится то, что я приготовила: вареная курица с соусом, булочки, горошек. Вот и спросила:

– Может быть, дать вам чего-нибудь другого? Супу?

Но он тем же голосом ответил: «Нет», и отодвинулся от стола. Смотрю: глаза у него какие-то странные, затуманенные. Он проковылял к креслу и сел у камина.

– Огонь почти погас, – пожаловался он.

– Но ведь потеплело, – возразила я, – я и дала ему прогореть.

Со словами «мне холодно» он встал и пошел в спальню. Я вернулась к столу и продолжила есть (проголодалась после пахоты и прочего). Конечно, могла бы сразу догадаться, что случилось, но вот не догадалась.

– Энн Бёрден!

Это было первый раз, когда он назвал меня по имени. В спальне я обнаружила его сидящим с градусником. Он протянул его мне:

– Началось.

Бедный мистер Лумис – поникший, с опущенными плечами он выглядел очень усталым и слабым. Я поняла, что, несмотря на кажущееся спокойствие, сейчас ему по-настоящему страшно. Думаю, он все же надеялся на чудо.

– Все будет хорошо, – забормотала я, – сто четыре не так уж страшно. Но вам нужно лежать, укрыться. Неудивительно, что вам холодно.

Странное дело. Хотя мы оба знали, что его ждет высокая температура и я боялась ее больше, чем он (по крайней мере, больше, чем он показывал), теперь, когда она поднялась, он был явно сражен этим, а вот мой страх куда-то улетучился. Мною овладело спокойствие, словно это я была старшей, словно, когда он слабел, я делалась сильнее. Наверное, именно из-за этого врачи и медсестры выживают при страшных эпидемиях.

Врачи и медсестры! Они хоть знали, что делали. Мое медицинское образование сводится к полугодовому курсу «Здоровья и гигиены» в школе. Жаль, научили нас там немногому. Но я старалась успокоиться, подумать и привести мысли в порядок. Он сказал, лихорадка продлится по меньшей мере неделю, может, и две. В то время я еще не знала, насколько слабым он станет. Но пока он мог двигаться, решила этим воспользоваться.

Первой задачей было согреть его. Я поворошила угли в камине и подкинула дров. Потом пошла в комнату родителей и достала из папиного комода толстую фланелевую пижаму. Папа надевал ее только в холодные зимние ночи. В комоде было еще две, а у мистера Кляйна, думаю, и того больше. Я выбрала в красно-белую клетку.

– Наденьте лучше вот это, – сказала я, положив пижаму ему на кровать. – Она очень теплая. И я снова развела огонь. Сейчас вскипячу молока – как остынет, думаю, вам стоит его выпить.

– Ты прямо настоящая сиделка, – улыбнулся он. То ли он уже меньше боялся, то ли лучше скрывал страх.

– Увы! – ответила я. – Я почти ничего не знаю и не умею.

– Бедная Энн Бёрден, ты, наверное, хотела бы, чтобы я никогда не приходил.

Я не решалась признаться ему, чего на самом деле хотела бы. Как рассказать о яблоне и обо всем, что я думала тем утром, собирая цветы и молодые побеги? Что чувствовала, когда пахала поле? Все это выглядело теперь таким далеким и неуместным, что даже думать о нем было грустно. Поэтому я перевела разговор на другую тему, которая тоже волновала меня.

– Чего бы мне хотелось…

– Да?

– Мне хотелось бы, чтобы я предупредила вас, когда вы… пошли купаться в этом ручье.

– А ты могла бы? Где ты была?

– Наверху, в холмах, – я по-прежнему, сама не понимая почему, не говорила ему про пещеру. – Не знаю, успела бы. Но могла бы попытаться.

– Но ты же не знала, что вода радиоактивна.

– Нет. Но знала, что с ней что-то не так.

– Я и сам должен был понять. Уж с двумя-то счетчиками Гейгера! Но я даже не вспомнил про них. Сам виноват.

Но мне было не по себе от этих мыслей, и я по-прежнему переживаю.

Это случилось прошлым вечером. Он надел пижаму, потом выпил немного кипяченого молока. Чашку я тоже прокипятила. Я собираюсь кипятить или прожаривать все, имеющее отношение к еде.

Согласился даже выпить две таблетки аспирина. Потом уснул. Я убрала лампу от изголовья и погасила ее. Думала было оставить ему свет, но побоялась, как бы он ее не опрокинул. Потом помыла посуду, потом посидела часок у окна, ничего не делая, только размышляя.

Наконец, и сама легла спать, но каждый час вставала проверить, как он, а заодно подложить дров. Он спокойно проспал всю ночь, в отличие от Фаро, которому все снились страшные сны, заставлявшие его скулить. Видимо, он чувствует: что-то не так.

Сегодня утром, как я уже говорила, я пошла в хлев за молоком, а, возвращаясь, еще с крыльца услышала его крики. Наверное, ему приснился кошмар, разбудив его, но он ничего про это не сказал. Глаза его выглядели странно, мутно, и мне даже показалось, он опять не узнает меня, так он смотрел.

Я уложила его в постель, укрыла; перестав дрожать, он сказал:

– Ты ушла.

– Пошла доить корову.

– Когда ты ушла, – продолжал он, – я подумал…

– Вы подумали что?

– Ничего, – ответил он. – Это все температура. Заставляет бредить.

Но что ему привиделось, так и не сказал. Я померила температуру – она поднялась до 105[12]. Было так странно видеть ртуть, протянувшуюся вдоль всего градусника. Шкала заканчивалась на 106.

Мистер Лумис следил за мной.

– И как? – спросил он.

– Ну, – призналась я, – чуть повысилась.

– На сколько?

Пришлось сказать.

– Плохо, – только и ответил он.

– Не думайте об этом. Я принесу вам завтрак.

– Я не голоден.

– Но вы должны что-нибудь поесть.

– Знаю, – согласился он. – Постараюсь.

Он действительно постарался: я подперла его подушками, и он съел большую часть вареного яйца, немного молока и кусочек поджаренной булочки. Закончив, сказал:

– А знаешь, чего бы мне хотелось? Немного чаю со льдом. Сладкого.

Я подумала, он шутит, но нет. Бедный мистер Лумис.

– У меня нет льда.

– Знаю, – ответил он. – Мы не успели запустить генератор.

Через несколько минут он уже снова спал, а я решила хотя бы попробовать. Чаю со льдом я сделать не могла, но могла просто остудить его. А еще я подумала, что ему действительно хотелось сладкого питья. При высокой температуре люди начинают хотеть странных вещей: меня всегда тянуло на шоколадное мороженое. В буфете оставалось пол металлической банки чайных пакетиков – маминых. Не очень свежих, но пахли они нормально. Я вскипятила воды, заварила два пакетика в кувшине, добавила добрую порцию сахара и поставила кувшин в подпол. Через несколько часов он остынет, и я сделаю мистеру Лумису сюрприз.

Но теперь вот какая проблема. Мне надо сходить за водой, и вскоре придется идти в магазин, поскольку у меня заканчиваются мука, сахар и прочее. Но как я пойду, если он боится оставаться один? А корову снова пора доить.

Утром я выходила, когда он спал. Может быть, если я пойду днем, когда светло, и предупрежу его, пока он не будет спать, о своем уходе, все будет хорошо? Надо попробовать, ничего другого не остается.

Я сходила сразу за водой и в магазин. Не лучшая идея, но ничего лучшего я придумать не могла. Зато теперь несколько дней не придется никуда ходить. Но, чувствую, наступают тяжелые времена.

Я пишу это в гостиной, сидя с лампой, сейчас ночь. Все тихо, по крайней мере сейчас.

А вот что было: около четырех я постучалась к нему и зашла. Он спал (он теперь спит почти все время), но проснулся, довольно спокойный. Я объяснила, что мне нужно уйти, и он, казалось, совсем не расстроился, даже удивился, что я беспокоилась. (Ну конечно, он же не просил меня оставаться дома, это я боялась его оставить после того, что случилось сегодня утром – чего он, наверное, и не помнит.) Так что я даже дурочкой себя почувствовала – раздула из мухи слона. И все же сказала:

– Я возьму трактор и прицеп, так будет быстрее, и я больше привезу.

– Лишняя трата бензина, – ответил он.

Я тоже об этом думала, но решила все же подъехать. В конце концов, это особый случай, который, скорее всего, не повторится, когда мистер Лумис поправится.

Не обращая внимания на его упрек, я поспешила к сараю и быстро присоединила прицеп к трактору. К счастью, там очень простое крепление: нужно только вставить шестидюймовый шплинт в дышло. У нас двухколесный стальной прицеп, поднимающий тонну. Прикрепив его, я загрузила три пятигаллонные канистры из-под молока – когда ношу воду руками, я их не беру, они неподъемные. Но на тракторе это неважно, зато воды хватит недели на две или больше. Поставив вторую (максимальную) передачу – на ней трактор может ехать около 15 миль в час, – я понеслась к ручью.

Наполнив канистры (на самом деле только на две трети – больше мне не поднять), я поехала к магазину и загрузила кучу продуктов, включая консервы, сухие супчики, сахар, муку, кукурузную крупу, собачий корм и кормовую кукурузу курам. Перед отъездом доверху заполнила бак трактора. На все эти поездки и пахоту потрачено только около двух с половиной галлонов, не так уж много. По пути домой я поглядела на часы: прошло сорок минут, но я гнала изо всех сил, все также на второй передаче.

Ярдов за 150 до дома я увидела его. Распахнув входную дверь, мистер Лумис вывалился на крыльцо и попытался бежать, шатаясь от слабости. Пересек крыльцо, остановился у перил отдышаться, а затем неуклюже спустился по ступенькам и заковылял к палатке и чемодану-тележке. Фаро подбежал, радостно виляя хвостом, но потом недоверчиво попятился.

Тут я уже подъехала, свернула во двор и заглушила мотор. Мистер Лумис, ощупью прокладывая себе путь – зрение ему отказало, подбежал к чемодану. Приоткрыл его, залез внутрь и, когда его руки показались над крышкой, я с ужасом увидела, что они сжимают большой карабин. Я спрыгнула и помчалась к нему, но не успела добежать, как грянули три выстрела. Он целил во второй этаж дома, в спальню мамы и папы, пули выбили облачка белой краски и кусочков дерева. Карабин стрелял с оглушительным грохотом, гораздо громче двадцатидвушки.

Я закричала – или завизжала, не помню, – и он повернулся ко мне, направляя карабин в меня. Удивительно, но я оставалась спокойной.

– Мистер Лумис, – уговаривала его я, – вы больны. У вас галлюцинации. Опустите ружье.

Его лицо вдруг страдальчески сморщилось, словно он вот-вот заплачет, а глаза затуманились. Но он узнал меня и опустил оружие.

– Ты ушла, – снова сказал он.

– Я же говорила вам, – напомнила я, – мне нужно было выйти. Вы забыли?

– Я заснул, – стал рассказывать он. – Проснувшись, услышал…

Он явно не хотел рассказывать мне, что ему послышалось.

– Услышали что?

– Мне показалось, я слышу… кого-то в доме. Я позвал тебя. Он был наверху.

– Кто был наверху?

Но он уклонялся от ответа.

– Кто-то ходил.

– Мистер Лумис, никого в доме не было. Это снова горячка. Вам надо лечь в постель.

Это же ужасно – стоять на улице в пижаме с температурой 105. Я взяла у него ружье и положила обратно в чемодан. Он не сопротивлялся, его колотила дрожь, он обливался потом, и даже пижама была мокрой. Я отвела его в дом, уложила в постель, натянула на него одеяла и пошла наверх за сухой пижамой.

В родительской спальне я увидела, куда попали пули. К счастью, за исключением рассыпанной по всему полу штукатурки, они не причинили большого вреда, пройдя через стены почти прямо в потолок, не задев ничего по пути. Надо будет чем-то заделать дырки и подмести пол.

Взяв свежую пижаму, я дала ему переодеться. Он по-прежнему в состоянии сделать это сам. Конечно, если он сильно ослабеет, переодевать его придется мне. А еще нужно будет дать ему таз в качестве судна, если он не сможет больше добираться до туалета.

Только когда он переоделся, я поняла, что видения все не отпускают его. Я зашла к нему за влажной пижамой, отнести в стирку; он лежал на кровати с закрытыми глазами, но, услышав меня, открыл их и спросил утомленным голосом:

– Ушел?

– Кто ушел?

– Эдвард, – ответил он.

– Вы снова бредите.

Он покачала головой и сказал:

– Да, я забыл. Эдвард мертв. Он не мог бы дойти так далеко.

Значит, снова Эдвард. Мне не по себе. Если ему чудится Эдвард, который, насколько я поняла, был ему другом, почему он хочет убить его?

Думаю, мне лучше поспать здесь, на диване. Он спит очень беспокойно, все время бормочет и стонет.

Забыла дать ему холодный чай, но ничего, утром тоже будет хорошо.

Одиннадцать

4 июня

Утро.

Ужасный день.

Я не знаю, какая у него температура: она поднялась до 106[13], а дальше градусник просто не показывает. По-моему, долго с такой температурой прожить нельзя.

Я вспомнила: на уроках в школе нам рассказывали, что температуру можно сбить спиртом. Бутылочка нашлась наверху, в аптечке. Каждый час я пропитываю папин носовой платок спиртом и протираю мистеру Лумису спину, грудь, руки, шею и лоб. Он пытается сопротивляться – наверное, для него это как лед, – но, кажется, помогает.

Он по-прежнему в основном спит, а если и просыпается, то только от кошмарного сна. Лишь изредка на пару минут он приходит в сознание и узнает меня, даже смотрит на меня и слушает. Остальное время бредит, и в бреду все время боится одного и того же: что Эдвард здесь и угрожает ему чем-то непонятным, но ужасным. По крайней мере мне не понятным.

И все же я начинаю осознавать, что между мистером Лумисом и Эдвардом (его фамилии я не знаю) что-то произошло и что они были не друзьями, а врагами, по крайней мере под конец.

Иногда он ведет себя так, как будто я – Эдвард, но обычно просто глядит сквозь меня невидящим взором, словно смотрит на кого-то за моим плечом. Я даже несколько раз огладывалась, настолько это убедительно. Временами он думает, что Эдвард здесь, в долине, в доме, а временами он вместе с ним в Итаке, в подземной лаборатории. И еще он все время повторяет одно и то же.

Это началось сегодня утром. Я постучалась и вошла к нему со стаканом холодного чая и яйцом всмятку, разболтанным в чашке, – надеялась уговорить его съесть хоть немного. Он не спал, но заговорил не со мной, а с дверью за моей спиной:

– Назад, Эдвард! Отойди. Это бесполезно.

Я сказала ему:

– Мистер Лумис, это я! Я принесла вам завтрак.

Он протер глаза, они стали осмысленными. Но говорил нечетко и усталым голосом:

– Не надо завтрака. Мне плохо.

– Постарайтесь, – настаивала я. – Я принесла вам холодного чая.

Я протянула ему стакан, и, к моей радости, он взял его и жадно выпил, ополовинив залпом.

– Спасибо, – сказал он. – Это здорово.

Он допил остатки и закрыл глаза. Думаю, это было довольно питательно – там столько сахара.

– Я потом еще принесу, – сказала я. – А теперь попробуйте яйцо.

Но он, открыв глаза, снова смотрел на дверь. Он хотел закричать, но лишь шептал слабым голосом:

– Эдвард?

– Мистер Лумис, Эдварда здесь нет.

– Я знаю. Куда он пошел?

– Да не волнуйтесь вы из-за него.

– Ты не понимаешь, – зашипел он. – Это же ворюга. Он украдет… – Больной осекся, словно вспомнив что-то, а потом, к моему ужасу, с жутким стоном попытался встать с постели.

Я схватила его за плечи и уложила обратно. С минуту он боролся, довольно сильно, но потом лег, дыша часто и поверхностно.

– Бедный мистер Лумис, – начала я. – Пожалуйста, поймите. Вы в бреду. Нет никакого Эдварда, и красть тут нечего.

– Костюм, – прошептал он. – Он украдет костюм.

Так вот что не дает ему покоя. Защитный костюм. По какой-то причине он считает, что Эдвард собирается украсть его.

Я объяснила:

– Мистер Лумис, костюм в тележке, в чемодане. Вы сами его сложили и убрали туда. Не помните разве?

– В чемодане! – проговорил он. – О, Боже, так вот куда он делся.

Я явно зря это сказала, потому что он снова попытался встать. Я удержала его, теперь это было легко – он потратил слишком много сил в первый раз. Но я в ужасе от его постоянных попыток встать. Я боюсь, он упадет и расшибется, но еще больше того, что не смогу притащить его обратно, если он уйдет. Идти обратно он уже не сможет, а смогу ли я поднять и тащить его, не уверена. Поэтому придется остаться с ним в комнате, по крайней мере пока не закончится его бред.

А он заразный. Наверное, потому что нас всего двое и его мысли передаются мне. Этого бы не происходило, если бы мне было с кем еще поговорить. Я сижу у окна, пишу, поглядываю на тележку за окном, рядом с палаткой, где она и стояла, и ожидаю, что вот-вот выйдет… – кто? Эдвард? Я даже не знаю, как он выглядит! – подкрадываясь к заветному чемодану. Но вижу только Фаро, лежащего на примятой траве рядом с палаткой и своей миской, ожидая кормежки. Скоро позову его в дом и покормлю здесь.

Нет. Лучше вот что. Как только мистер Лумис немного успокоится – а, кажется, к этому идет, – я выбегу с едой для Фаро и возьму защитный костюм. Положу его у кровати, чтобы он видел. Позволю себе такую уступку его бреду, если это его успокоит.

День

Я принесла костюм, но несколько минут спустя как раз этот кошмар-то и закончился, и больной погрузился в другой, еще худший, возможно, навеянный видом костюма. Он снова был в Итаке, отчаянно ругаясь с Эдвардом. Я рада, что все происходило во сне, потому что выглядело все так, что один из них сейчас убьет другого. Как и раньше, мистер Лумис разговаривал с воображаемым собеседником – мне доставались только его реплики, но он «слышал» обоих. Голос его был слабым, невнятным, но все равно холодным, полным ненависти и угрозы… Судя по всему, когда двое мужчин заперты в тесном помещении, между ними всегда возникает опасная напряженность.

Когда он начал говорить, я сидела у окна и потому не слышала начала. Затем речь стала яснее.

– …даже на двадцать четыре часа, Эдвард. Даже на двадцать четыре минуты. Если ты так хочешь искать свою семью, иди. Вперед! Но костюмчик остается здесь, а дверь будет заперта. Даже не пытайся вернуться.

Пауза. Он слушал ответ Эдварда.

Бедный Эдвард. Нетрудно догадаться, что происходило. Он и мистер Лумис оказались запертыми в подземной лаборатории, очевидно, вдвоем. Наверное, остались там, заработавшись допоздна, возможно, готовясь к приезду комиссии из Вашингтона, когда начались бомбардировки. У них было радио – а может, и телевизор, – так что они знали, что происходит. Наверное, имелся и телефон, но уже спустя час после начала от него не было толку.

У Эдварда были жена Мэри и сын Билли, и он просто места себе не находил от беспокойства за них. Я понимаю его – знаю, что он чувствовал. Наверное, поначалу побаивался выходить наружу – на тот район упали водородные бомбы, а не просто принесло радиоактивные выбросы. Но через несколько дней, когда все утихло, он хотел выйти на поиски своей семьи – вот тогда-то и началась их ссора.

Они знали, что воздух снаружи радиоактивен, а у них в лаборатории есть единственный в мире костюм, защищающий от радиации. Один костюм, два человека. Вот почему в своем бреду мистер Лумис постоянно напоминал Эдварду, что его жена и сын мертвы, а тот, я думаю, цеплялся за безумную надежду, что некоторые люди могли выжить в подвалах и бомбоубежищах.

Вот почему Эдвард так хотел взять костюм, хотя бы на сутки: найти их, если они живы, а если умерли, то покончить с мучениями раз и навсегда. Может быть, увидеть их в последний раз, может, похоронить, не знаю.

Мистер Лумис не был женат, по крайней мере мне так кажется, хотя прямо он никогда про это не говорил. И он не хотел давать Эдварду костюм. В бреду он говорил:

– Откуда мне знать, что ты вернешь его? А вдруг что-то пойдет не так?

И еще:

– Да они мертвы! Ты же слышал радио. Нет больше Итаки, Эдвард. И даже если ты найдешь их в живых – что дальше?

Пауза.

– Оставишь их, чтобы принести костюм обратно? Ты лжешь, Эдвард!

И снова:

– Костюм, Эдвард, костюм. Подумай: это, возможно, самая полезная вещь, сделанная в мире. И ты хочешь впустую растратить его, чтобы навестить свою мертвую жену!

Бедный Эдвард. Он продолжал умолять своего друга. Я поймала себя на том, что хотела бы, чтобы мистер Лумис дал ему костюм, хотя и понимаю, почему он этого не сделал. А еще я удивлялась, почему Эдвард просто не взял его сам или хотя бы не попытался. Ведь мистеру Лумису рано или поздно надо было бы поспать.

А потом поняла: именно это он и сделал. И это подвело мистера Лумиса к самой страшной части его бреда: он пытался кричать от гнева и страха, но от слабости только тоненько скулил. Он снова пытался подняться на кровати, сесть, поднять руки, но был так слаб, что мне даже не приходилось удерживать его.

Я поняла теперь, почему Эдварду приходилось умолять его: мистер Лумис был – по крайней мере в бреду – вооружен. Я разобрала почти все из того, что он говорил: ругался на Эдварда грубыми словами, богохульствовал. Я не стану записывать такие слова.

А потом он сказал:

– Ты вор и лжец, Эдвард, но тебе это не поможет. Прочь от двери.

Пауза.

– Нет! Предупреждаю: я выстрелю. Костюм задерживает радиацию, но пули он не остановит.

Я вспомнила: это первое, что он сказал мне, когда я заглянула к нему, больному, в палатку, и он увидел мое ружье. В беспамятстве он угрожал выстрелом Эдварду, как тогда в лаборатории, охраняя выход.

Еще через несколько секунд все было кончено. Он издал отчаянный стон, громче, чем раньше, а потом несколько сдавленных звуков – думаю, пытался плакать. Потом закрыл глаза и лежал неподвижно, только дыхание было очень быстрым и легким, словно у маленького зверька после бега. Я пыталась измерить пульс, но прощупала только слабое биение, такое невнятное, что не могла посчитать его.

Я задумалась, стрелял ли он в Эдварда, и, если да, то насколько сильно ранил его. В голову пришла мысль, которая мне не понравилась, но я все же решила, что должна проверить. Я подошла к стулу у кровати, где оставила свернутый костюм, развернула его и поднесла к окну.

То, чего я боялась, оказалось правдой. В области груди нашлись три дырки, примерно в двух дюймах друг от друга. Он заделал их, приварив новые кусочки пластика, чтобы не проникал воздух, но изнутри было видно, что это дырки от пуль: круглые и довольно большие. Если костюм был на Эдварде, когда образовались эти дырки, то тот точно погиб.

Вечер

Сейчас десять часов. Я в спальне, сижу у окна с лампой. Бред, кажется, кончился, он лежит спокойно, но не знаю, переживет ли эту ночь. Руки и ступни ледяные, дыхание слабое, еле слышимое. Я не стала мерить температуру: не хотела беспокоить – ему и так тяжело. Больше я ничего не могу для него сделать.

Я поняла это сегодня под вечер. Опустошающее чувство, повергающее в отчаяние. Даже от моего непрерывного сидения с ним нет никакого толку, поскольку ни встать, ни даже упасть с кровати он уже не может. Руки у него ужасно холодные. Я накрыла его еще одним одеялом, когда заметила, насколько он плох, дала грелку и, приподняв голову руками, попыталась напоить чаем. Возможно, он что-то и проглотил, не уверена. Глаз он не открывал. Лицо бледно-голубое, веки почти фиолетовые и прозрачные.

Потом я подумала, что, возможно, могу немного помочь ему. Еще раз проверив спальню, я вышла, закрыла дверь и пошла в церковь. Не могу сказать, что я так уж религиозна, но я не знала, что еще сделать, и решила помолиться. Я написала, что думала: это поможет ему, но, возможно, на самом деле я думала, что это поможет мне. Я не уверена, однако знаю: нам обоим нужна помощь.

Солнце садилось, снова стало невероятно красиво, но мне было не до заката. Фаро пошел за мной, и я была ему рада. У церкви он захотел войти внутрь, и я пустила его, только скомандовала лежать неподвижно.

Внутри церковь выкрашена белым, хотя краска местами выцвела и в сумеречном свете кажется серой. Она очень маленькая: одна прямоугольная комната с семью скамьями, из них только две со спинками. За алтарем два узких окна; кафедры нет, только высокая продолговатая стойка для чтения; еще два окна в боковых стенах, тоже узкие, поэтому внутри всегда полумрак и тишина.

Я села на переднюю скамью, где посветлее, полчаса читала Библию и молилась за мистера Лумиса. Молила, чтобы он пережил эту ночь. Даже если он убийца, я не хочу, чтобы он умирал.

Двенадцать

5 июня

Утро.

Он пережил эту ночь.

В какое-то мгновение я была уверена, что он умер. Я спала на диване в гостиной, и за всю ночь он не издал ни звука. У меня не получалось заснуть как следует, я лишь задремывала на время, а потом вскакивала и шла слушать, как он. Около двух ночи пошла проверить его дыхание и ничего не услышала. Я так испугалась, что подумала, сейчас и мое сердце остановится. Прочитав молитву, подкралась поближе. Наконец, подойдя почти вплотную, услышала вдохи: ужасно слабые и частые. Я поддерживала огонь в камине и каждый час заменяла грелку, подкладывая ее ему в ноги. Они такие холодные, что мне кажется, кровь в них вообще не поступает.

Наконец наступило утро, я сделала завтрак с кофе и через силу впихнула его в себя. А также сходила и подоила корову – боюсь, если пропущу дойку, молоко тут же кончится, потому что теленок уже ест траву. Когда вернулась, в комнате было светло, и я увидела, каким пугающе бледным был мистер Лумис. Я не стала и пытаться мерить температуру, но посчитала частоту дыхания: примерно пятьдесят вдохов в минуту; насколько я помню из школьного курса, нормой считается около шестнадцати. Губы выглядели опухшими, сероватыми и потрескавшимися, сухими, как картон. Я взяла чистую тряпку, пропитала водой и аккуратно смочила их, слегка сжав тряпку, чтобы хотя бы несколько капель попали в рот. Дать ему воды в стакане я не решилась, боясь, как бы он не поперхнулся. Умыла его, протерев холодное и липкое от пота лицо.

Покормила Фаро и снова пошла в церковь. Теперь я уже знала, что иду в основном ради себя самой: я так беспокоилась, что не могла толком думать; голова кружилась, меня тошнило, наверное, отчасти из-за того, что я почти не спала. Но сидеть дома и смотреть тоже было бессмысленно. Он либо умрет, либо нет. Мое присутствие ничего не изменит.

Однако меня беспокоило не только, выживет ли он, но и то, что случилось в лаборатории – что, как я услышала, случилось в лаборатории, – ибо я слышала все четко и ясно, словно на магнитофонной записи. И именно потому мне нужно было привести мысли в порядок.

Фаро заглотил свой завтрак и догнал меня, мы пошли в церковь вместе. Только я вспомнила, что забыла Библию и задумалась, не вернуться ли за нею, как заметила, что пес сделал стойку и стал подкрадываться к алтарю. Я ничего там не видела, и от этого мне стало жутко – в полной тишине я на секунду подумала, будто пес делал стойку на духа или ангела.

Я скомандовала ему лежать смирно, а сама опасливо пошла вперед. Вот оно что: маленький взъерошенный комочек черных перьев – вороненок, не крупнее воробушка, сквозь пух только-только начали пробиваться перья, которым предстояло стать крыльями и хвостом. Он запорхал от меня, но оторваться от пола не мог. Откуда он взялся? И как попал туда? Я взглянула вверх, в квадратную полость колокольни, высокую, словно купол настоящей церкви. Под самой крышей была деревянная крестовина, на которую когда-то предполагалось повесить колокол. На одной из балок, сразу под свесом крыши (там, где я заметила несколько отошедших досок), громоздилась неряшливая куча веток, листьев и соломы – гнездо. Очевидно, птенец выпал из него.

Я глядела на него, а он – на меня, маленькими живыми черными глазками. Шаг за шагом я подходила к нему ближе, он отступал, пока не уперся в стену за алтарем, где сдался и просто сел.

Конечно, мне и раньше попадались птенцы. Папа всегда говорил нам, и мы так и делали, что птенчиков нужно оставить в покое, чтобы дать родителям, наблюдающим за ними с соседних деревьев, возможность подлететь к отпрыскам и спасти их. Он был прав, именно так всегда и бывало. Но я сомневалась, что взрослые вороны отважатся спуститься в церковь, да и что они вообще сообразят, куда упал птенец.

Поэтому я подобрала его, как можно бережнее держа обеими руками. Он не упирался, а доверчиво затих. Было соблазнительно взять его домой и выкормить, но я убедила себя, что у меня и так полно хлопот, чтобы еще заводить питомца. Кроме того, как только я вынесла его наружу, послышались хриплые крики – две черные птицы суетливо закружили над моей головой. Одна из них присела на колокольню, подтвердив, что это родители птенца, увидевшие, кого я держу в руках. Я посадила малыша на травку, где они точно не потеряли бы его, и, отойдя немного назад (отозвав Фаро – он принимал самое горячее участие во всей операции), увидела, что родители сразу слетели к нему. Никогда не слышала, чтобы вороны гнездились на колокольнях, наверное, они изменили привычки, когда не стало других птиц.

Возвращаясь домой, я подумала, что это добрый знак. Я немного суеверна и всегда считала, что птицы приносят удачу – когда утром я просыпаюсь, гляжу в окно и вижу птицу, особенно если она близко и смотрит на меня, я считаю ее символом того, что сегодня произойдет что-то хорошее. Наверное, это потому, что когда мне было четыре года и я впервые услышала про молитвы, мне сказали, что они улетают к небесам. Поэтому я представляла их в виде птиц, летящих ввысь.

Конечно, моя сегодняшняя птица летела (падала!) вниз, в неподходящем для молитвы направлении, но все же я чувствовала себя чуть веселее, пока шла домой. Меня не расстроило даже то, что я так и не помолилась.

Вечер

Он все так же. Не знаю, что поддерживает в нем жизнь. Я не осмеливаюсь даже попытаться пошевелить его; у меня такое чувство, что малейшее беспокойство, даже просто громкий звук, могут оборвать эту ниточку. Я и постельное белье не меняла, хотя оно уже грязное.

Вернувшись из церкви, я поговорила с ним – очень тихо, просто сказала, что пришла. Он не проснулся, даже веком не дернул. И все же я чувствую: он услышал меня, пусть и лежал без сознания, и ему было приятно, что кто-то рядом.

Я была так уверена в этом, что решила почитать ему, чтобы он чувствовал, где я. Подумала о Библии, но в конце концов остановилась на стихах: они – лучшее утешение. Так что я притащила из своей комнаты антологию и прочитала «Элегию на сельском кладбище» Грея. Она грустная, но мне нравится. Я понимала, что она о смерти, но была уверена: он не поймет ни слова, хотя и надеялась, что до него долетит мой голос.

Опять же, не знаю, ради кого я на самом деле это делала. Чтение стихов явно успокаивает меня и проясняет мысли. Я подумала, что как-нибудь потом даже поиграю на пианино, что-нибудь спокойное, удерживая левую педаль. В конце концов, оно стоит в другой комнате, а ему явно понравилось, как я играю.

Закончив «Элегию», я сидела в кресле и думала о мистере Лумисе и Эдварде.

Думаю, придется согласиться с догадкой, что мистер Лумис застрелил Эдварда. Ужасная мысль, учитывая, что он единственный человек, который, возможно, встретится мне за всю оставшуюся жизнь.

Конечно, я не знаю наверняка. Но после всего, что он наговорил в бреду и глядя на дырки в костюме, трудно в это не поверить. Правда, судя только по его словам, я не могу окончательно решить, насколько он виноват. В каком-то смысле это была самооборона. Если бы Эдвард забрал костюм, ушел и не вернулся, он бы тем самым обрек мистера Лумиса на вечное – скорее всего, даже наверняка, на вечное – пребывание в лаборатории. Оттуда ему бы рано или поздно пришлось выйти за едой, водой или воздухом и – погибнуть. Так что Эдвард, пытаясь украсть костюм, сам, можно сказать, угрожал ему смертью.

И потом, возможно, мистер Лумис думал о большем, чем просто о выживании. Бредя, он говорил, что костюм был слишком важным, чтобы растрачивать его впустую, называл его «самой полезной вещью». Возможно, он думал не только о себе, но о сохранении человечества. В то время он еще совершенно точно верил, что в убежищах могли выжить люди – на подземных базах ВВС и тому подобных, и, кроме костюма, единственного в своем роде, не было других средств связаться с ними. Костюм и впрямь был слишком важным, чтобы растрачивать его попусту. Если он думал именно так и если Эдвард не хотел этого признавать, будучи эгоистичным дураком, тогда Эдвард был неправ.

Все зависит от того, каким был этот Эдвард. Если честным и ответственным, если действительно собирался вернуть костюм и сдержал бы слово, то, наверное, мистеру Лумису стоило одолжить его. Хотя, конечно, как он говорил, вдруг что-то случилось бы? Но если Эдвард просто хотел безрассудно улизнуть, тогда я не могу слишком винить мистера Лумиса.

Но что если мистер Лумис хотел оставить костюм себе? Что если он рассчитывал, когда придет время, сам сбежать из бункера на поиски возможно уцелевшей цивилизации? В конце концов, в итоге он так и сделал.

Так что в каком-то смысле все зависит о того, кем был – и есть – мистер Лумис. И, честно говоря, я этого действительно пока не знаю.

Меня одолевают сомнения. Если он выживет и придет в сознание, спросить его об этом? Он явно не хотел распространяться о том, что произошло: в своем рассказе про лабораторию, костюм и поход в Чикаго он ни разу вообще не упомянул Эдварда. С другой стороны, трудновато будет, живя вдвоем, знать его секрет и не проговориться.

Мне придется принять решение.

6 июня

Сегодня утром я опять ходила в церковь, утратив всякую надежду. Он лежал неподвижно, не подавая никаких признаков жизни, кроме очень слабого дыхания, уже более тридцати двух часов. Я начала чувствовать себя так, как будто в конце концов снова осталась одна. Нелегко было думать о нем как о человеке, способном говорить и мыслить. И все же я не хотела сдаваться, чувствуя: сдамся я – сдастся и он. Потому и пошла в церковь.

День был пасмурным, воздух пах свежестью и влагой. Ночью пролился небольшой дождь и собирался снова. Подходя со мной к церкви, Фаро побежал обнюхивать траву, где я оставила птенца, но тот уже исчез. Не сомневаюсь: родители вернули его в гнездо.

В этот раз я не забыла ни про Библию, ни про молитву.

На обратном пути собрала немного цветов шиповника, росшего вдоль дороги, и дома, поставив их в вазу, отнесла ему в комнату. Цветки яблони завяли и осыпались. Он не может их видеть, конечно. Я снова сделала это для себя.

Потом я села у кровати и, как могла, посчитала частоту дыхания. Перепроверила три раза, и вроде бы получается, что она упала с пятидесяти до примерно тридцати. Кажется, и дыхание стало чуточку глубже.

Не знаю, хороший ли это признак, но вдруг?

Поиграла еще полчаса на пианино; надеюсь, музыка долетает туда, где он сейчас находится.

Тринадцать

7 июня

Ему определенно лучше.

Он по-прежнему не просыпается, но частота дыхания упала до 18 раз в минуту – почти норма, – а цвет лица стал из голубого белым. Он и выглядит лучше. Я еще не мерила температуру, но могу сказать, потрогав его лоб и свой: она все еще высокая, но уже не такая, как была.

Воспользовавшись этим улучшением (которое может быть, насколько я понимаю, всего лишь временным), я заменила ему простыню, одеяла, наволочки и пижаму. Чтобы заменить простыню, пришлось перекатить его с одного края кровати на другой (нас так учили в курсе гигиены), я старалась сделать это очень бережно. Кажется, ему не повредило, даже никак не отразилось на дыхании.

В общем, это была, конечно, грязная работа. Предстоит большая стирка, и я теперь понимаю, что не создана быть медсестрой или сиделкой. Одно время я подумывала об этом – издалека профессия медсестры казалась хорошей: помогать людям, нуждающимся в помощи, да еще и получать за это деньги. Но в итоге я остановилась на преподавании: тоже, в каком-то смысле, помощь людям.

Все никак не привыкну к мысли, даже после столь долгого времени, что я уже не стану никем, что у меня не будет профессии и что никуда я не поеду и ничем не буду заниматься, кроме того, что приходится делать здесь. Работу учительницы я выбрала потому, что мечтала преподавать английский язык и литературу. Я люблю книги и чтение больше всего остального. Мой план был, занимаясь с детьми, одновременно учиться самой, прослушать курсы литературы и, возможно, писательского мастерства.

Это теперь в прошлом; больше нет никаких школ, некого учить. Я все понимаю, но не могу перестать думать об этом. Другой частью моего плана было жить дома, экономя деньги, и потратить всю зарплату первого года на книги. У меня их так мало, что я перечитывала каждую раз по двадцать, а то и больше.

Эти размышления натолкнули меня на мысль. Большая часть книг, которую я хотела купить – хотела бы, – находились в публичной библиотеке Огдентауна. А еще в городе был магазин подарков и при нем небольшой книжный отдел. А еще там были большие богатые дома, возможно, полные книг, которые уже никто никогда не прочитает. Вот я и задумалась: а нельзя ли принести их сюда?

Я думаю о защитном костюме. После того, как он дошел досюда, мистеру Лумису будет, полагаю, не так уж трудно совершить вылазку в Огдентаун за книгами.

Но не опасно ли приносить их в долину? Или, может быть, сложить их где-нибудь подальше, в холмах, накрыть от дождя и подождать, пока снизится радиоактивность? Думаю, можно проверять их (как ручей) раз в неделю счетчиком Гейгера. Я мало в этом понимаю, но мистер Лумис-то разбирается. Хотя, возможно, ему все это будет не интересно – он, очевидно, не большой любитель чтения.

Мысли о книгах разбередили мне душу. И все же я полна сомнений. Вот что пришло мне в голову: если это возможно, если книги в итоге можно будет брать в руки, но мистер Лумис не захочет идти за ними, я смогу сходить. То есть, конечно, если он одолжит мне костюм.

Тут я вспомнила про Эдварда и вздрогнула.

8 июня

Сегодня утром он открыл глаза, но они пустые и невидящие – глаза новорожденного животного. Он ни на что не смот-рел.

Кажется, он даже пытался говорить или, по крайней мере, издать какой-то звук, но получился только хрип. Я решила, что он просит воды, налила немного и дала ему с ложечки. Его действительно мучила жажда; я влила в него полстакана и остановилась, побоявшись, что его стошнит, если он будет пить слишком много и слишком быстро. Отличная новость: он хорошо глотает, хотя часть воды и пролилась из уголков рта.

Я понимала, что он еще не пришел в сознание. Но это явное улучшение, и мне тоже лучше. Чуть позже я и температуру ему померила. Пришлось сидеть и держать сразу и градусник, и его подбородок (ох и оброс же он!), но все получилось. У него 103[14] – намного лучше.

Как же он ужасно исхудал: кожи да кости! Если он уже может глотать, по крайней мере жидкость, видимо, нужно подумать, чем его кормить. Что бы такого сварить жидкого и при этом питательного? Конечно, можно суп. Но еще лучше – заварной крем. Я приготовила немножко: молоко, желтки, сахар, соль. Пока ждала, чтобы закипело молоко, в который раз пожалела, что нет печки.

И тут меня осенило: а почему бы и нет? У меня же теперь есть трактор!

Разбирая печь, я планировала перевозить ее частями на маленькой (и порядком ветхой) ручной тачке. Мне и в голову не приходило что-то другое, пока я – мы – не запустили трактор. На прицепе я могла бы перевезти все за несколько минут. А собрать ее заново на кухне не так уж долго: я точно знала, куда хотела ее поставить.

Поэтому, пока крем остывал, я побежала в сарай, подкатила трактор с прицепом к погрузочному помосту и опустила задний борт. Прицеп и помост почти одинаковой высоты – и не случайно; папа специально сделал сбоку сарая насыпь для погрузки тяжестей.

Я уже водрузила топку, самую тяжелую часть, на лист мазонита и теперь смогла затянуть ее на прицеп. Остальные детали просто принесла руками.

Разгрузиться у черного входа тоже не представляло труда. Крыльцо дюймов на шесть ниже прицепа, поэтому я опустила задний борт и сделала из него что-то вроде мостков. Перетащить топку через порог было потруднее, но я вспомнила мамину хитрость: натерла порог мылом, и мазонит легко проехал по нему.

Собрать печку оказалось тяжелее, чем я думала: винты не хотели лезть в дырки, я сначала поставила колосниковую решетку задом наперед, так что пришлось снимать и переставлять ее. В итоге потратила на сборку всю вторую половину дня, то и дело бегая в комнату мистера Лумиса (каждый раз долго отмывая руки).

Когда крем остыл, попробовала покормить его с ложечки, по глоточку за раз. Он и теперь не проснулся, даже глаз не открывал. Но все же ел, проглатывая каждую ложку с усилием. Видимо, глотание – это безусловный рефлекс, не требующий сознания, и меня это очень радует. И все равно на первый раз я дала ему всего две унции, хотела убедиться, что он сможет их переварить.

Печка закончена. Нужно только два отрезка трубы и колено, которые я возьму в магазине мистера Кляйна, чтобы подсоединить ее к кухонному камину. Потом начищу ее. Она черная с никелированной отделкой – будет смотреться красиво. Я ужасно горда своей печкой и собой; словно подарок на Рождество получила.

Четырнадцать

15 июня

Прошла неделя, едва ли не лучшая из недель.

Сегодня мой день рождения. Мне шестнадцать, и на ужин мы ели жареную курицу и торт, приготовленные в моей новой печке. Не скажу, что это мой первый торт; я делала их и раньше, но всегда под присмотром мамы. Так что это первый торт, испеченный самостоятельно, и первый в этой духовке, и получился он отлично. Я намазала его белым кремом, и это тоже было чудесно.

Мы праздновали не только мой день рождения, но и чудесное выздоровление мистера Лумиса, хотя он еще не полностью восстановил силы. Он пока не может ходить, ноги слабы и не держат. Как я и предполагала, они не получали достаточно крови. Думаю, в конце концов они выправятся, но дело идет медленно.

В общем, у нас был праздничный ужин на раскладном карточном столике, который я поставила у его кровати и накрыла белой льняной скатертью. Я выставила «хороший фарфор» и даже начистила столовое серебро; не забыв сегодня и про свечи (правда, не для торта – таких в магазине не нашлось).

Лучше всего было то, что мистер Лумис проспал все приготовления и проснулся в самый подходящий момент. Стол был накрыт, пламя свечей блестело на серебре. Он открыл глаза, закрыл и снова открыл.

– Просто чудо! – воскликнул он.

В каком-то смысле так и было, если подумать, что еще неделю назад он умирал и я почти потеряла надежду. Но думаю, он говорил о столе.

Выздоровление мистера Лумиса началось уже в тот день, когда я стала кормить его, хотя тогда я еще не была уверена в этом. На следующий день моя уверенность окрепла: к вечеру он, наконец, проснулся. Я только вошла в комнату, как больной открыл глаза – наверное, услышал мои шаги, и сфокусировался – было ясно, что он видит меня. К моему изумлению, он заговорил, еле слышно, и первым, что он сказал, было:

– Ты играла на пианино.

Мне хотелось обнять его, но я просто села на стул рядом с кроватью.

– Да. Я не знала, слышите ли вы меня.

– Я слышал. Потом она угасла…

Его глаза закрылись, и он, не закончив, снова уснул.

Вроде не много, но это казалось значительным достижением: он снова видел, снова говорил! Я дала ему поспать полчаса, потом взяла суп и села кормить его, как тогда кремом. Он тотчас же проснулся. Поначалу он больше ничего не говорил, только глотал суп ложку за ложкой, я бы даже сказала, с жадностью, ему явно нравилось. Я принесла целую тарелку, и он все съел. Потом заговорил:

– Я был… далеко. – Голос стал немного крепче. – Слышал, как ты играешь… еле-еле. Пытался слушать… – Он сбил дыхание и замолчал. – Музыка угасла… но я старался, и она вернулась…

Я сказала:

– Вы слишком слабы, чтобы говорить. Не надо. Но я рада, что вы слышали.

Бедный мистер Лумис. Думаю, он пытался сказать, что моя игра помогла ему. Мне стало интересно: слышал ли он чтение?

Слышал. На следующий день он казался вдвое сильнее. Температура упала до 101[15], и мне даже не пришлось протирать его спиртом. Он мог немного шевелиться, хотя и не мог сам есть. И уже дольше держал глаза открытыми, оглядывая комнату. Когда он снова заговорил, то был уже не таким рассеянным и не задыхался, но по-прежнему вспоминал болезнь, как и в первый день.

– Мне казалось, что я был далеко от… от всего. Где-то в очень холодном месте. Словно уплывал отсюда, было трудно дышать. Но я слышал, как ты читала, и, пока слушал тебя, переставал уплывать. Так же было и с музыкой.

– Вам сейчас намного лучше.

– Я знаю. Уже не так знобит.

Я продолжала кормить его кремом и супом, почти каждые два часа, и, казалось, он делается голоднее раз от разу. Аппетит у него в самом деле так улучшился, что на третий день я стала давать ему твердую пищу. Он наверстывал упущенное за все те дни, когда ничего не ел. Думаю, он потерял фунтов пятнадцать или даже больше.

На четвертый день – новое достижение. Я вошла с обедом, готовая кормить его, как раньше, но он лежал на боку, приподнявшись на локте, и я заметила, что цвет его лица стал гораздо лучше. Он сказал:

– Если ты поможешь мне приподняться, думаю, я смогу сам.

– Что сможете?

– Есть.

Я заколебалась, но он настаивал:

– Дай хотя бы попробую.

В общем, я принесла еще подушек и посадила его, подняв за подмышки. Он сидел с подносом на коленях и ел; руки его дрожали, но он явно был решительно настроен сделать все сам, и чувствовалось, очень гордился собой. Словно ребенок, которому впервые доверили ложечку.

Мое беспокойство за него уменьшалось день ото дня, и, как всегда бывает (по крайней мере, со мной), когда большое беспокойство уходит, ему на смену вылезает изо всех щелей куча маленьких. Я отправилась в огород, который совсем забросила: едва взглянула за десять дней, сходила на поле, которое вспахала, но так и не засеяла. Это, конечно, не такие большие проблемы, но вполне настоящие. Мы протянем зиму на запасах из магазина, продержатся и коровы с курами. Но есть другая опасность: моим семенам уже два года, следующим летом будет три, а с каждым годом их всхожесть падает. Так что часть из них точно нужно посадить, хотя бы на семена.

Эту задачу я считала исключительно своей и уж, конечно, не собиралась говорить про нее мистеру Лумису. Обойдя грядки, я увидела, что все взошло; земля подсохла и спеклась, но пока без последствий. Корку легко разбить тяпкой и ручным культиватором, все так же стоявшими у калитки, где я их оставила. В целом я была довольна. Все было посажено на месяц позже – это означало, что фасоль не даст большого урожая, если лето выдастся жарким, но, хотя на еду останется мало, семена для следующего года мы точно получим. Через две недели пойдут салат, редиска и листовая горчица. Даже картошка дала маленькие, но здоровые зеленые побеги.

Я пошла к полю, исполосованному бороздами от плуга – почти безжизненными, только кое-где пробивались сорняки. Но о них «позаботится» борона, которой еще предстояло поработать. Главное – посеять кукурузу; уж она-то вырастет хорошо, разве что поспеет не раньше конца сентября – в октябре. Это обеспечит коров и кур кормом на зиму, а часть початков я смогу снять недозрелыми и законсервировать, а еще смолоть на крупу. Но важнее всего, что у меня будет куча семян для посева на будущий год.

Не уверена насчет сои. Я никогда ее не сажала и не помню, когда бы это делал отец. По-моему, ее нужно сеять раньше. И все же попробую – опять же, хотя бы семена получу.

Все это были очень важные дела, серьезные, но я справлюсь с ними, если как следует поработаю. И, как я уже говорила, я не собиралась даже упоминать о них в разговорах с мистером Лумисом. Но на пятый день он совершил два удивительных поступка, один связанный с распашкой и посевом, другой – нет.

Первую можно было назвать почти что выговором.

Принеся ему поднос с завтраком, я услышала:

– Трактор на ходу?

– Да, – ответила я, – но я пока мало его использовала.

– Как сев? А огород пророс? А кукуруза?

Его голос звучал нервно, почти подозрительно. Мне показалось, я уже слышала такой раньше – ну, конечно: это тот самый тон, каким он говорил с Эдвардом. Я призналась, как обстоит дело:

– Огород в порядке, только порыхлить надо. Но кукурузу…

– Да? – очень нетерпеливо.

– Еще не посеяла. Как и фасоль.

В ответ на это он вышел из себя. Приподнялся на локте, почти сел; к нему явно возвращались силы.

– Не посеяла? Почему?

– Вы были ужасно плохи, – оправдывалась я. – Я так беспокоилась.

Он прервал меня:

– Какое все это имеет отношение к посеву?

– Когда у вас была высокая температура и вы лежали в бреду, я не осмеливалась покинуть вас. Не хотела…

– Ты что, совсем не выходила из дому?

– Поначалу нет. Только на пять минут подоить корову.

И тут я допустила ошибку:

– Потом сходила в церковь.

– В церковь? – Мистер Лумис словно не мог поверить моим словам. – В церковь? – Он снова лег на кровать. – Сколько времени это отняло?

– Не знаю. Я ходила три раза.

Тут я поняла, что говорить этого не стоило. Он жутко разозлился.

– Три раза ходила в церковь, а поле не засеяно!

Я хотела объяснить, что чувствовала, насколько важным это казалось мне, когда я думала, что он умирает, но поняла, что тем самым только еще больше огорчу его.

Так что вместо этого я просто сказала:

– Все не так уж плохо. Мы часто сеяли кукурузу поздно, даже в июле. И она вызревала.

– Когда здесь начинаются заморозки? – его голос звучал скептически.

– Не раньше ноября. А кукуруза созреет в октябре, а может, и в сентябре.

– Если ты посеешь ее прямо сейчас.

– Так я и собиралась начать сегодня. Вчера сходила, посмотрела поле: его надо сначала пробороновать.

– Сколько это займет?

– Полдня. Начать сев я могу сегодня после обеда. Может, и закончу сегодня же.

Он, казалось, смягчился, даже в какой-то мере стал оправдываться:

– Я беспокоюсь о еде, мне она прямо снится.

И все же я была поражена и напугана. Он раздражался, не желая понять, почему я ходила в церковь, как сильно хотела, чтобы он выжил. Может быть, я снова попробую объяснить, только попозже. Когда все посею и эта тема перестанет быть такой болезненной.

Но тут было и еще кое-что, как я поняла чуть позже. Я считала поле, трактор, долину, посевы и посадки своими, своей заботой и своим делом. Но теперь и он стал думать о них как о своих. Мне придется привыкнуть к этому.

Другая вещь, которую он сделал, оказалась не столь серьезной. Пожалуй, она выглядела бы даже мило, если бы не была так жалка.

Все утро у меня заняло боронование. Хотя после вспашки прошло две недели – чего никогда не допускают, – почва рассыпалась легко, на моих глазах грубые изогнутые комья, оставленные плугом, превращались в аккуратные узкие борозды, придавая полю «правильный» вид. Фаро скакал вокруг трактора, выбивая лапами брызги земли при каждом прыжке. Он приучен держаться от колес подальше.

После обеда я сеяла кукурузу, закончив три четверти к тому времени, как надо было идти домой и готовить ужин. Пока сеяла, вспомнила, что через два дня у меня день рождения.

Это заставляло еще больше радоваться печке – разводя огонь, я поняла, что теперь могу сделать настоящий праздничный торт: из нескольких коржей и прочего. И вот как только я начала готовить, из спальни мистера Лумиса послышался глухой удар, а затем серия шлепков потише. Казалось, там идет борьба.

Так и было: борьба с самим собой. Прибежав в комнату, я увидела мистера Лумиса на полу в нескладной позе, пытающимся подняться, вцепившись в кровать.

Я подбежала к нему:

– Вы упали?

– Не совсем. Я сглупил: захотел встать.

Он поднялся на колени и потом, с невероятным усилием, попытался забраться обратно на кровать. У него почти получилось, но в самом конце, когда весь вес пришелся на ноги, колени подломились, словно резиновые, – я видела такое в кино, где комик изображал пьяного. Он снова упал на пол.

Я не выдержала:

– Позвольте мне помочь вам.

– Нет! – рявкнул он. – Сам справлюсь. Просто уйди и не смотри.

Ему было неловко – я поняла, потому вышла за дверь. Через минуту услышала новую попытку, и вскоре раздался скрип кровати, на которую ему удалось перевалиться. Я вернулась на кухню к готовке. Когда принесла ему поднос, он уже повеселел. Падение не вспоминал, но спросил, не могла бы я принести ему карандашей, чистую белую бумагу, рулетку, транспортир и циркуль.

На счастье, все эти вещи лежали у меня в столе наверху, остались от уроков геометрии. Я принесла ему их после ужина, а сама принялась придумывать свой праздничный пирог.

Пятнадцать

22 июня

За неделю после моего дня рождения он снова научился ходить. Но еще плохо, ему обязательно надо держаться за что-нибудь.

Первые три дня он пытался и падал, при этом стараясь скрывать свои попытки, не знаю точно, почему. Возможно, стеснялся меня. А может быть, хотел сделать мне сюрприз. Но я все слышала из кухни: глухой стук, когда ноги спускались на пол, и скрип кровати, когда он затаскивал себя обратно. Возможно, он упражнялся так и в другое время, пока я работала. Думаю, пытался разрабатывать ноги: с каждым разом нагружать их все больше и больше.

На четвертый день он победил – и снова в тайне от меня. На кухне, готовя обед, я услышала глухой удар, как прежде, но затем – без сомнения – звук осторожного шага, потом еще одного, и еще, все очень медленные и несмелые. Хотелось побежать к нему и хлопать в ладоши. Но я сдержалась: если бы он хотел, чтобы я пришла, то позвал бы. Он явно считает, что это его дело и что он должен справиться с ним сам.

Однако я, получалось, подслушивала – он, очевидно, не понимал, что на кухне все слышно, – поэтому, чтобы не чувствовать себя делающей что-то исподтишка, решила дать ему понять, что все знаю. Стало уже традицией, что я всегда (кроме завтрака) ем за карточным столиком в его комнате. И вот, принеся обед, я сгрузила свою еду на стол, дала ему поднос и обмолвилась:

– Мне показалось, я слышала, как вы ходили.

Он уже был снова в постели, но сидя, – изучал собственный чертеж на листочке. Всю неделю он делал чертежи, разрабатывая проект водяного генератора.

Кинув на меня ничего не выражавший взгляд, мистер Лумис сказал:

– Да, мне надо ходить.

Казалось, мои слова его совершенно не заинтересовали, он снова уткнулся в чертеж и добавил:

– Как же мне не хватает книги! В этих журнальчиках ничего толком не объясняется.

Рядом на кровати лежали номера «Механики – фермерам».

– Какой книги?

– По инженерии. Физике. Электричеству. Думаю, нужны несколько книг. И еще бы хорошую энциклопедию. У тебя нет?

– Нет. Но я знаю, где есть. В библиотеке Огдентауна.

– Огдентауна?

– Вы наверняка проходили через него, когда шли сюда. Такое серое каменное здание на Корт-стрит.

– Я прошел множество городков. Сотни.

– Ну, Огдентаун, очевидно, был последним.

– Насколько это далеко отсюда?

Я обрадовалась: он сейчас предложит сходить за книгами!

– Недалеко, – ответила я. – Всего лишь за вторым хребтом.

– В милях сколько?

– Ну, около двадцати. Чуть больше.

(На самом деле почти двадцать пять.)

Наступило молчание. Он ел свой обед, не говоря ни слова. Наконец я спросила:

– Если мы принесем книги оттуда – принесем их сюда, – они будут опасными? Радиоактивными?

– Да.

– Как долго? Навсегда?

– Нет. Со временем радиоактивность снизится. Где-то месяцев через шесть, может, больше, может, меньше. Отчасти зависит от размеров книги.

– Так долго?

– Да какое это имеет значение? В костюме я могу снять копии всего, что нужно: передаточное число шестеренок и прочее.

– Но я надеялась их почитать. Думаю, я вполне могу подождать шесть месяцев.

– Читать книги по технике? Тебе не понравится.

– Но в библиотеке же есть и другие книги: Шекспир, Диккенс, Харди. А еще стихи…

Как я и подозревала, он этим не интересуется. Он еще поел, а потом сказал:

– Это в любом случае не важно, по крайней мере сейчас. Я не могу дойти так далеко. Когда смогу…

И тут, поскольку я много думала об этом, я снова сказала лишнее:

– Но я могу. Если бы вы одолжили мне костюм, я бы сходила.

Невероятно, насколько это предложение его взбесило. Вообще-то, могла бы догадаться после всего, что услышала во время его болезни, – как он говорил с Эдвардом.

– Нет, – ответил он очень тихо, но яростно и жестко. – Ты не могла бы. Пойми это. Держись подальше от костюма. Даже не прикасайся к нему.

Я хотела было напомнить ему, что уже прикасалась, но вовремя придержала язык, осознав, что он, скорее всего, этого не помнит, поскольку лежал тогда почти без сознания. Остаток обеда прошел в напряженном молчании, я все думала, почему он по-прежнему так болезненно воспринимает разговоры про костюм, даже найдя место, где можно жить без него. Мне пришло в голову, что, возможно, он боится, как бы я не увидела дырки от пуль. И все же это выглядело маловероятным – я ведь не рассказывала ему, что он наговорил в бреду, так как же я могла бы догадаться, откуда там эти дырки?

Доев обед (его аппетит не пострадал!), он продолжил, на сей раз чуть дружелюбнее. Даже попытался улыбнуться, но все равно это звучало как поучение.

– Ты должна понять, – говорил он, – что, не считая нас самих, этот костюм – самая важная вещь в мире. Другого нет, и теперь уже не сделаешь. Кроме этой долины, весь остальной мир – насколько мы знаем – опасен и необитаем. Я не знаю, как долго так будет продолжаться – возможно, вечно. Пока же все так, как есть, полиполар – единственный способ выйти за пределы долины и остаться в живых. Но брать его ради романчиков – это полнейшая глупость! Если что-то пойдет не так, я не смогу его вернуть, не смогу выйти за ним, даже попытаться. Он окажется потерянным навсегда.

Повторялась история с Эдвардом – даже слова были похожими. Но я не могла спорить. В конце концов, это же его костюм. И, конечно, то, что он говорил, разумно. Проживу и без романов.

И все же было очень приятно мечтать о книгах, я даже позволила своему воображению представить несколько походов, чтобы собрать дома настоящую библиотеку. Так что, хоть я и понимаю, что все это не слишком практично, особенно с точки зрения мистера Лумиса, буду продолжать надеяться, что, когда он начнет нормально ходить, то, отправившись за техническими книгами, глядишь, и прихватит одну-две книги для меня. Думать так было не столь обидно.

Но пока я, однако, перевела разговор на менее спорную тему:

– Сколько вы уже можете пройти?

– Четыре шага, держась за кровать. Сегодня утром три.

– Как только вы станете проходить чуть больше, поставим вам кресло на крыльце. Тогда вы сможете на время выбираться из комнаты.

– Я тоже думал об этом. И еще на заднее крыльцо, чтобы я мог видеть посевы.

– Кукуруза уже всходит, – похвасталась я, – через несколько дней я буду ее прореживать. Горох и фасоль тоже уже посеяны, но пока не взошли.

– А свекла? А пшеница?

– Ой, но я не планировала…

– Мы должны планировать. Не только на следующий год, но и дальше. Из свеклы можно получить сахар, из пшеницы – муку.

Я стала объяснять, что, поскольку у меня не хватало сил выращивать так много, я не сеяла свеклу – как и много другое: тыквы, репу, кабачки и т. д. Хотя все эти семена были в магазине. Правда, планируя посадки, я не думала о тракторе.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал он. – В магазине полно сахара, я видел. И он не портится. Но рано или поздно он кончится – и что тогда? Это же глупо и недальновидно. – В его голосе снова зазвенели резкие раздраженные нотки.

Он продолжал:

– Я долго лежал в кровати, мне было нечем заняться, кроме размышлений. И я понял, что нам следует действовать так, будто эта долина – целый мир и мы основываем поселение, которое должно будет просуществовать вечность.

Это были те же самые мысли, или почти те же самые, что приходили в голову и мне, пока я пахала. Но, когда это говорил он, или то, как он это говорил, смущало меня. Не понимаю, почему.

Когда я убирала поднос, он усмехнулся:

– Пойдешь в свою церковь – помолись за бычка, если так хочешь о чем-то молиться.

– Я не понимаю вас.

Теленок выглядел полностью здоровым.

– Когда бензин кончится, плуг смогут тянуть быки.

Надо сказать, что некоторые амиши, наиболее консервативные, пахали на мулах или быках. Помню, я видела это, когда была маленькой. Да и в нашем сарае висела старая упряжь из кожи и дерева, хотя при мне она уже не использовалась.

Мистер Лумис имел в виду, что нам надо развести больше коров, но я так и планировала с самого начала.

Он попросил меня принести ему новую бритву и лезвия из магазина. Я принесла, и он снова побрился, отчего сразу стал выглядеть здоровее.

Шестнадцать

24 июня

За несколько прошедших дней я стала тревожиться еще больше.

По настоянию мистера Лумиса я посеяла пшеницу и свеклу. Два ряда свеклы втиснула на то же поле, что и кукурузу, сразу за соей. Если урожай удастся, у нас будет больше, чем мы сможем съесть, но главное – получить семена. Если делать так каждый год, то когда-нибудь, когда потребуется сахар, у нас будет сырье для его получения. Должна признать, это разумно.

Пшенице на том поле места уже не оставалось, поэтому я засеяла кусочек дальнего поля за прудом – примерно полакра. Это означает, что сократилась площадь пастбища, но ничего страшного: когда я уберу то, что мне нужно на семена (достаточно несколько бушелей), коровы смогут подъесть остальное. И кур можно кормить пшеницей, хотя кукуруза им нравится больше.

Я объяснила мистеру Лумису, почему не планировала сеять пшеницу: не могла перемолоть ее в муку.

– Не важно, – ответил он. – Когда я поправлюсь, когда смогу ходить, мы придумаем, как ее смолоть. Самое главное – не дать культуре вымереть.

Но это все не имеет никакого отношения к моим тревогам. Меня беспокоит другое.

Как и хотела, я поставила ему кресло на парадном крыльце – маленькое обитое кресло из родительской спальни. К нему еще прилагалась удобная скамеечка для ног, ее я тоже снесла вниз вместе с подушкой и одеялом. Получилось очень удобно (я попробовала).

По его требованию я поставила стул и у черного хода; там нет места подножке, поэтому не так удобно. Однако вчера утром, спросив его, я получила ответ, что он хочет сидеть на заднем крыльце.

Впервые после болезни он покинул свою комнату, но все прошло хорошо. Я вспомнила и нашла ему в платяном шкафу забытую трость, оставшуюся с тех времен, когда папа подвернул лодыжку. Опираясь на нее, а также тяжело навалившись на мое плечо, он доковылял до крыльца и уселся на стул. Колени все еще подгибаются под ним, и он может только шаркать, но все же ходит.

Он просидел на стуле все утро – прямо как надсмотрщик, – наблюдая, как я пашу, бороную и потом сею те два ряда свеклы. После обеда он спал в своей комнате, пока я подготавливала пшеничное поле. Вернулась я, когда солнце стало клониться к холмам; он проснулся и снова захотел выйти, теперь на парадное крыльцо. Я помогла ему добраться до кресла, поставила ноги на скамеечку и подоткнула одеяло. Потом пошла в дом готовить ужин.

В том, что случилось дальше, полагаю, есть часть моей вины. Поставив еду в духовку и чайник на плиту, я взяла стул из гостиной, вынесла его на крыльцо и села рядом с ним. У меня на это была своя причина помимо того, что хотелось просто несколько минут отдохнуть. С того дня, как он начал поправляться, во мне постоянно росло ощущение, все больше меня беспокоившее, что я его совсем не знаю. Когда он только пришел, я была так взволнована присутствием человека, что особо не задумывалась, кем был мистер Лумис; он в любом случае казался привлекательным и дружелюбным. Но когда болезнь стала отступать, я почувствовала, что совсем не понимаю его.

Он немного рассказал мне о том, как попал в лабораторию полимеров и защитных костюмов, о путешествии к подземному штабу ВВС. Из разговоров во сне я узнала о его ссоре с Эдвардом. Но это все, что я знаю. О себе самом он вообще ничего не рассказывал. Если такое возможно, то сейчас он стал даже более закрытым, чем до своей болезни. Не выказывал он и любопытства или интереса ко мне, кроме того, что ему вроде как нравилась моя игра на пианино.

У меня на этот счет родилась теория, даже не одна. Я думала, убийство Эдварда, месяцы одиночества в лаборатории, длинные безнадежные походы, также в одиночку, по мертвой стране – все это было настолько ужасным и оглушающим, что затмило в его сознании остальное. Стоило ему начать вспоминать, как пережитый ужас снова лез в голову, поэтому он старался вспоминать поменьше и не говорить о прошлом. Но, кроме того, его болезнь и особенно высокая температура могли что-то сделать с ним; температура могла даже частично изменить его сознание. Думаю, такое возможно. Но, что бы там ни случилось, я не могла себе представить, чтобы мы и дальше жили как чужие, так мало зная друг о друге.

Обсуждать историю с Эдвардом мне не хотелось (я решила, возможно, никогда о нем не вспоминать), как и с лабораторией, но ведь можно же поговорить о его жизни до этого. И вот я села рядом с ним, хотя понятия не имела, как начать разговор. В книгах и фильмах в таких случаях говорят «Давай поговорим о тебе» или «Расскажите мне о себе» – но это бывает при первой встрече и в любом случае выглядит банально до нелепости.

Вспомнив, что ему нравилась моя игра, я спросила:

– А в вашей семье кто-нибудь играл на пианино, когда вы были ребенком?

Он ответил:

– Нет. У нас не было пианино.

– Вы были бедными?

– Да. У меня был двоюродный брат, к которому я ездил в гости. У них было пианино, и его мама играла на нем. Мне нравилось слушать.

– Где это было?

– В Наяке, маленьком городке в штате Нью-Йорк.

Он не стал продолжать, и разговор повис – я ничегошеньки не знала про Наяк в штате Нью-Йорк.

Еще одна попытка.

– А до того, как вы поступили в Корнелльский университет, что вы делали?

– Что все делают. Ходил в школу, в колледж, летом подрабатывал.

Он, казалось, решительно настроился быть неинтересным и неразговорчивым. Я не выдержала:

– И все?

– После колледжа – четыре года на флоте.

Кажется, дверца приоткрылась.

– На корабле? А где вы плавали?

– В лаборатории морской артиллерии в Бристоле, в штате Нью-Джерси. В колледже я много занимался химией. Химики были нужны флоту. Там-то я и начал заниматься пластмассами. Они использовали пластик больше, чем кто бы то ни было, и продолжали испытывать новые материалы: для узлов кораблей, орудийных чехлов, водолазных костюмов, даже для корпусов. Искали пластик, который бы не трескался, не замерзал, не ломался, не корродировал и не пропускал воду.

– Понятно.

Понятно, что разговор идет по кругу.

– Отслужив, поступил в аспирантуру Корнелла.

Круг замкнулся.

Казалось, все безнадежно, и мне следовало бы сдаться, но я не сдавалась:

– А были ли вы… когда-нибудь… женаты?

Он кинул на меня странный взгляд и сказал:

– Я так и думал, что ты к этому ведешь.

И тут-то все и случилось. К моему полному изумлению, он даже не улыбнулся, но дотянулся и взял мою руку. Схватил, я бы сказала. Он взял ее стремительно, сильно, притянул к своему креслу, дернув меня на себя, так что я едва не упала. И сжал мою ладонь в своих.

– Нет, я никогда не был женат. Почему ты спросила?

Я так испугалась, что первое время просто сидела, уставившись на него. Все, что поначалу приходило в голову, – это то, что он каким-то образом неправильно понял меня.

Потом я почувствовала смущение, неловкость и страх – именно в такой последовательности. Смущение по совершенно дурацкому поводу: что моя рука была загрубевшей от работы, а его руки – мягкими, наверное, от длительного ношения тех пластиковых перчаток. Неловкость, потому что, когда он притянул меня к себе, я не могла сидеть на стуле прямо и едва не падала. А в итоге страх, потому что, когда я попыталась высвободить руку, он только усилил хватку. В том, как он держал ее, не было ни капельки нежности, а лицо ничего не выражало. Он смотрел на меня, как смотрел на «Механику – фермерам».

Мистер Лумис повторил вопрос:

– Почему ты спросила?

– Пожалуйста, отпустите меня.

– Сначала ответь.

– Спросила, потому что мне было интересно.

Я почувствовала, что начинаю дрожать. Я действительно испугалась.

– Что именно интересно? – Вместо того чтобы выпустить меня, он еще крепче сжал руку и притянул к себе, лишая меня равновесия.

Над тем, что случилось потом, я уже была не властна. Почувствовав, что падаю со стула, падаю на него, я машинально выбросила вперед правую руку (он держал левую). Рука ударила его по лицу, не очень сильно, в левый глаз или рядом. Тогда он откинулся назад и ослабил хватку. Я выдернула руку и рывком выпрямилась.

Очень тихим голосом он сказал:

– Напрасно ты так.

За что мне было извиняться? До сих пор не понимаю, но тем не менее я стала оправдываться.

– Извините, – пробормотала я, – я не хотела. Потеряла равновесие.

От смущения я даже, кажется, попыталась улыбнуться, не помню точно. Потом убежала с крыльца на кухню, услышав вдогонку:

– Ты же уже держала меня за руку раньше.

На кухне меня так трясло, что я поначалу не могла готовить, не могла даже думать. Я чуть не расплакалась, что со мной бывает редко, но мне удалось взять себя в руки. Сев на табуретку, я постаралась успокоиться, убеждала себя, что ничего такого не случилось. Это в чем-то напоминало рассказы девчонок в школе о том, что они называли «приставания». Они бывало со смехом рассказывали об этом после свиданий. Но это случалось в машине, после кино или на пути домой к родителям. И совсем другое дело, когда не к кому обратиться и некому рассказать. Я поймала себя на том, что давно уже себе запретила: на мечтах о том, чтобы родители, Дэвид и Джозеф вернулись. Я прогнала эти мысли из головы – давно уж научилась, – немного успокоилась и могла продолжить заниматься ужином.

Мистер Лумис вернулся в спальню самостоятельно. Я все еще готовила, когда услышала постукивание его трости и шарканье; он держался за стеночку. Потом послышался скрип кровати, и, когда я вошла с едой, он сидел там в окружении своих чертежей. Без единого звука взял поднос, словно ничего не случилось. Я ела на своем обычном месте за карточным столиком, но мы не разговаривали.

Он сказал правду: я действительно уже держала его за руку. В ту ночь, когда ему было совсем плохо и пульс едва прощупывался, а дыхание было еле слышным, когда я думала, что он умирает, я сидела рядом с ним и держала его за руку. Не знаю, как долго, наверное, несколько часов. Не думала, что он это запомнит; как и музыкой, и чтением, своим прикосновением я просто пыталась дать ему знать, что я с ним, рядом.

Его поступок – это совсем не то же самое. Держа человека за руку, читаешь его мысли. Когда он схватил мою руку, я чувствовала, что он пытался подчинить меня себе или завладеть мною – не могу это четко выразить. Он пытался командовать мною, как командовал, в какой-то мере, посевом, расходом бензина, использованием трактора и даже моими походами в церковь. И конечно, костюмом и, в конечном счете, Эдвардом.

Поэтому то, что он дошел до кровати без посторонней помощи, вместо того чтобы обрадовать, заставляет меня нервничать.

Семнадцать

30 июня

Я снова живу в пещере и очень рада, что никогда не говорила Лумису про нее. Я перебралась сюда два дня назад, не потому что хотела, а из-за того, что случилось. Постараюсь записать все по порядку, может быть, это поможет привести мысли в порядок и решить, что делать.

После того вечера, я, как обычно, легла спать вместе с Фаро. Все еще нервничая, не могла заснуть часов до 3. Когда проснулась, уже рассвело – я обычно встаю гораздо раньше; на душе скребли кошки от ощущения, что все не так. Сначала я не могла понять, в чем дело, но потом вспомнила и снова попыталась убедить себя, что это не так уж важно. У меня есть дела, и надо заниматься ими, как раньше.

В общем, я встала, собрала яйца (заметив, что у одной курицы вылупилось восемь цыплят – все живые! – а еще две насиживали), подоила корову, пошла на кухню и сделала завтрак. И все действительно было как раньше, кроме мерзкого чувства на душе. Позавтракав в кухне – я всегда так делала, поскольку он просыпался позже меня, – и слегка прибравшись, понесла поднос ему в комнату. Я испытывала неловкость и напряженность, а он, если что и чувствовал, то не подавал виду: взял еду, стал есть и, как обычно, заговорил о том, что мне нужно сделать в этот день. Я планировала подкормить кукурузу и уже проросшую сою. И еще заняться огородом, если хватит времени.

Он спросил:

– Чем удобрять?

– Кукурузу и сою – химическим удобрением.

– Из магазина.

– Да.

– Сколько там?

– Точно не знаю.

Удобрения, в пятидесятифунтовых мешках, хранились в подсобке за магазином, рядом с погрузочной платформой. Подсобка была забита до потолка: мистер Кляйн подготовился к весенним работам амишей.

– Наверное, мешков пятьсот.

– И все равно оно когда-нибудь закончится.

– Через много лет.

– Но его должно хватить, пока мы не перейдем полностью на навоз.

– Я знаю.

Мне стало лучше на кукурузном поле, за рулем трактора, катившего распылитель по рядам молодой кукурузы. Она хорошо росла, уже вытянулась на несколько дюймов, листья ярко блестели и выглядели здоровыми. Я пыталась подражать отцу и направлять колеса – а значит, и удобрение – как можно ближе к растениям, но не задевая их. День выдался ясным и тихим, пожалуй, на солнце было даже чуть жарковато, и Фаро, проскакав за мной пару рядов, отошел к краю поля и наблюдал из тени яблонь. В общем, я уже почти пришла в норму, как вдруг кинула взгляд на дом. На крыльце сидел в кресле Лумис, слегка наклонившись вперед. В тени дома я не видела его лица, но чувствовала, что он наблюдает за мной, отчего снова занервничала, хотя и не могла сказать, почему.

Я старалась подавить это чувство, не глядя в его сторону, даже краем глаза, притвориться (в основном перед самой собой), будто знать не знаю, что он там. Сосредоточившись на рядах кукурузы, я следила за распылителем и за тем, как серые гранулы удобрения высыпаются из бака на землю. Когда в полдень я заглушила трактор и пошла в дом, Лумис уже ушел внутрь.

Обед прошел в целом как обычно, потом я снова отправилась работать. В конце дня подкормила огород, на сей раз навозом: возила его на старой деревянной тачке, частью от кучи около хлева, частью из курятника. Навоз я использовала не потому, что Лумис что-то там сказал, а потому, что мы так всегда делали; огород лучше растет на навозе, чем на минеральных удобрениях.

В общем, это был самый обыкновенный день, пока не пришло время ужинать, и даже случившееся потом не то что бы сильно меня потрясло.

Было 6.30, я почти закончила готовку на кухне, положила ножи и вилки на поднос, когда услышала стук его палочки и шаги (гораздо бодрее прежних) со стороны спальни. Я подумала, он пошел на крыльцо; прислушалась, замерев, и поняла, что он направляется в противоположную сторону: к задней части дома, ко мне. На кухню идет? – подумала я. Потом услышала звук отодвигаемого стула, глухой плюх, и, когда вышла, он уже сидел за обеденным столом. Увидев меня в дверях, он объявил:

– Мне больше нет необходимости есть в постели. Я еще слаб, но уже не болен.

Я убрала поднос и накрыла стол. Мы ели вместе: я на одном конце стола, он – на другом. Он даже попытался завязать разговор.

– Я видел, как ты вела трактор, когда сидел на крыльце.

– О? – ответила я.

– Жарко было на солнце?

– Немножко. Не особенно.

– У тракторов бывают навесы над сиденьем.

– Да, можно поставить. Но папа никогда так не делал. Он любил работать на солнце. Если совсем уж припекало, надевал соломенную шляпу.

Повисла пауза, мы ели молча. Потом он продолжил:

– Кажется, кукуруза выглядит хорошо, – он что, делал мне комплимент?

Я ответила:

– Да, хорошо. И соя тоже.

– И огород.

Мы действительно уже ели собственный шпинат, а через несколько дней должен был поспеть горох.

Он продолжал этот ни к чему не обязывающий разговор, я как могла поддерживала беседу. Даже рассказала ему о восьми новых цыплятах. В итоге действительно немного расслабилась, чего он, очевидно, и добивался.

После ужина я, как обычно, помыла посуду и подмела пол, зевая от усталости. Выйдя из кухни, я увидела, что Лумис не пошел к себе в комнату. «Назначив» себя здоровым, он расположился в кресле в гостиной. Даже зажег две лампы, хотя еще не стемнело.

Он спросил меня:

– Помнишь, что ты делала, когда я болел?

Я сразу же встревожилась, опасаясь, что он возвращается к теме держания за руки.

– Что вы имеете в виду?

– Читала мне. По крайней мере один раз, но довольно долго.

Я успокоилась: чтение – безопасная тема.

– Да, помню.

– Не почитаешь еще?

– Вы хотите сказать, сейчас?

– Да.

– А что?

Мне не очень-то хотелось это делать, отчасти из-за усталости, отчасти потому, что это выглядело странно и неестественно. Почему он хотел, чтобы я ему почитала, если мог и сам? С другой стороны, я слышала о семьях, где регулярно устраивались такие чтения, возможно, это не так уж и странно.

– Что хочешь, – ответил он. – Может, что и раньше?

– Это были стихи.

– Я не против. С удовольствием послушаю. Или любую другую книгу, какую хочешь.

Я ничего не хотела, но просто не знала, как отказаться.

В итоге потратила на это больше часа. Снова прочитала «Элегию» Грея, а как закончила, он попросил не останавливаться, и я начала «Гордость и предубеждение» Джейн Остен.

Через полчаса обнаружилось, что он меня не слушает. Я поняла это во время чтения Джейн Остен. От усталости я случайно пролистнула сразу две страницы, перескочив с семнадцатой на двадцатую. И только на половине страницы сообразила, что пропустила весь эпизод, представляющий мистера Завидную партию[16] и его состояние, из-за чего дальнейшее чтение оказывалось бессмыслицей. Я кинулась исправляться и хотела вернуться к восемнадцатой странице, но тут сообразила, что он этого даже не заметил. Так что просто продолжила чтение.

Но зачем просить читать, если не хочешь слушать? Я была озадачена и обеспокоена.

Чем больше я думала об этом, тем сильнее чувствовала: что-то здесь не так, он как будто задумал провести меня. И эта мысль заставила нервничать еще больше, да что там – просто напугала. Я ужасно рассердилась на себя: придумываю невесть что! С чего я взяла, что ему в самом деле не хотелось послушать, как я читаю, даже если потом он и был немного рассеянным? Чтение успокаивает; он наверняка скучал и изводился от безделья. Я напомнила себе, что со временем все пройдет, когда он сможет лучше ходить и что-нибудь делать. Надо набраться терпения.

Восемнадцать

По-прежнему 30 июня

Так я убеждала саму себя, но помогало это не сильно: я по-прежнему чувствовала неловкость и тревогу. Пожалуй, следующим вечером стало даже чуть хуже. Он попросил меня поиграть на пианино.

Он снова сидел в гостиной в папином кресле, с двумя зажженными лампами. Игра в каком-то смысле лучше чтения: я могла быть уверенной, что он по крайней мере станет слушать – ему же нравилось раньше. Трудности были чисто техническими и, как я опять же думала, не имевшими большого значения. Во-первых, я снова устала, а играть на пианино тяжелее, чем читать. Во-вторых, приходилось сидеть к нему спиной, что по непонятной причине заставляло меня нервничать.

Ждала ли я, что он подкрадется ко мне сзади? На самом деле я, конечно, так не думала, но все же, пока играла одну из сонатин Клементи, мне нестерпимо хотелось обернуться. Я старалась играть потише, чтобы услышать его движения. И в результате играла отвратительно: чаще ошибалась, чем брала верные ноты. Твердо решив следующую вещь сыграть лучше, я выбрала очень медленное и нетрудное «Анданте» Геллера (из «Легких этюдов»), которое знала почти наизусть, и сосредоточилась. Оно довольно долгое, я играла все репризы, и все шло хорошо – пока вдруг за спиной на послышался стук его трости. Два удара, четких и резких. Я не могла сдержаться и резко развернулась на банкетке. Он все так же сидел в кресле.

– Что-то не так? – спрашивает.

– Эта трость – выдохнула я, – она меня напугала. Я подумала… – Тут я остановилась, не желая признаваться, о чем подумала.

– Выпала из рук, – объяснил он, – а я ее поймал.

Я повернулась и продолжила играть, но руки так дрожали, что ничего не получалось. Не похоже было, чтобы трость упала: она висела на подлокотнике кресла, его рука покоилась сверху. Я ужасно разнервничалась. Попыталась сыграть гимн, но на полпути была вынуждена остановиться.

– Прошу прощения, – сказала я, – не могу больше играть. Боюсь, слишком устала.

– Так быстро? – удивился он.

– Я целый день работала, думаю, поэтому.

Конечно, не поэтому, и я не сомневалась, что он все прекрасно понимает. Полагаю, он специально стукнул тростью, чтобы увидеть мою реакцию. Но зачем?

Он ответил:

– Да, работы у нас много. Но скоро я смогу присоединиться. Тогда ты покажешь мне, как водить трактор.

Предложение было разумным, но когда я легла, оно не давало мне заснуть. Смешно: в детстве мне не очень-то нравилась работа в поле, я предпочитала готовить или кормить живность. А теперь лучше чувствую себя одна, копаясь в огороде или управляя трактором.

Следующим вечером он не просил меня ни читать, ни играть. Я немного удивилась, поскольку мы поужинали раньше обычного, но решила: это из-за того, что днем раньше я жаловалась на усталость. Он тоже после ужина не стал сидеть в папином кресле, а удалился в свою комнату.

Поскольку было еще светло, когда я привела кухню в порядок, я пошла гулять с Фаро. Не было ни дуновения ветерка, царила тишина; наступило время долгих сумерек, когда солнце закатывалось за пределами долины. Мы неспешно шли по дороге к церкви, и я была рада уйти из дома и даже почти успокоилась. Фаро, казалось, чувствовал то же: по крайней мере он не носился кругами, принюхиваясь, а спокойно трусил рядом, цокая когтями по асфальту. В церковь я заходить не стала, а села на краю маленького белого крыльца; Фаро прилег на ступеньке рядом, положив морду мне на ногу, как он иногда делает. Наверху колокольни слышалось клохтанье двух ворон, укладывавшихся спать, и более высокий щебет по меньшей мере двух или трех птенцов, одного из которых я когда-то подобрала за алтарем.

Когда они успокоились, и все вокруг стало сереть, я встала и пошла к дому. Раньше в это время года в такие вечера прилетали козодои и пели в кронах сосен, иногда так громко, что не давали заснуть. Но сейчас я слышала только жужжание жука, а на склоне холма мигали несколько светлячков, впервые этим летом. Я была рада, что хоть кто-то из них выжил.

Примерно на полпути обратно показались смутные очертания дома, тонувшего в сумерках. Поравнявшись с прудом, я как раз высматривала круги от плещущихся рыб, когда вдруг увидела впереди какое-то движение. Лумис шел от дома к тележке; я сразу же вспомнила, как он палил из ружья в бреду. Но теперь он шел целеустремленно и, насколько было видно, даже не пользовался тростью.

Я не могла толком разглядеть, что он делал, но он медленно обошел вокруг тележки, пару раз склонился над ней, а потом выпрямился и стал внимательно наблюдать за дорогой. Судя по всему, он нас не заметил, поскольку я сошла с асфальта посмотреть на пруд, а Фаро неподвижно сидел в высокой траве. Выждав две минуты (я стояла неподвижно), он повернулся и пошел обратно в дом, аккуратно поднимаясь по ступенькам, держась за перила. Думаю, он проверял свой защитный костюм. Нет, трости при нем явно не было.

Я подождала, пока он зайдет в дом и закроет дверь, но все равно по какой-то причине решила сразу не возвращаться: села на пригорок за дорогой и еще понаблюдала за светлячками. Наконец, где-то через полчаса, когда совсем стемнело, направилась домой. Свет внутри не горел; я прошла прямиком в свою спальню, села на кровать; Фаро улегся рядом со мной и мгновенно заснул.

Я зажгла свечку, выставила и завела будильник и посидела несколько минут, обдумывая дела на завтра. После прогулки хотелось спать, но на душе было неспокойно. Скинув обувь, я решила не раздеваться, по крайней мере не сразу.

Следующее что помню: я проснулась в полной темноте – свеча догорела – от рычания Фаро. Рык сменился коротким визгом удивления, лапы зашлепали по полу, и пес выбежал. Успев удивиться, что это с ним, я через мгновение поняла, что в комнате Лумис.

Я ничего не видела, но слышала его дыхание, и в ту же секунду поняла, что он слышит мое. Задержала было дыхание, но сообразила, что это глупо – он знал, что я здесь. Так что я попыталась дышать ровно, стараясь не выдать себя дрожью, в надежде, что он решит, я сплю, и, может быть, уйдет. Он двигался очень медленно и тихо – и впрямь не понял, что я проснулась. Но я никогда еще не была менее сонной.

Медленно подкравшись, он оказался точно рядом со мной, на том месте, где лежал Фаро. Я почувствовала, как тонкие пальцы ощупывают край кровати. И вдруг обе его руки придавили меня, не грубо, но отвратительно властно – я такого никогда не испытывала и даже представить себе не могла. Дыхание Лумиса стало чаще и громче. Чувствовалось, что он не собирался уходить – я видела его намерения так ясно, словно он рассказал о них вслух. Одна рука скользнула по моему лицу и потом ниже, на плечо, прижав меня к кровати. Тут я перестала притворяться: перекатилась на бок, спрыгнула на пол и рванула к двери. В тот же миг он всем весом повалился на кровать, где я только что лежала.

Увы, на пути к двери я споткнулась о его ногу и не успела восстановить равновесие, как он наугад схватил меня за щиколотку. Его хватка оказалась поразительно сильной. Он тянул меня назад, а мои руки, тщетно пытавшиеся найти, за что зацепиться, скользили по гладкому полу. Другая рука перехватила ворот моей рубашки. Снова дернувшись вперед, я услышала треск ткани, почувствовала, как его ногти царапнули меня по спине, и со всей силы ударила локтем назад.

Мне повезло: кажется, я попала ему в горло. Громкое дыхание захлебнулось и мгновенно стихло. Руки, державшие щиколотку и рубашку, ослабили хватку, я кинулась к двери и выбежала, хлопая разорванной тканью.

Девятнадцать

30 июня, продолжение

Той ночью я уже не заснула. Вырвавшись из дома, помчалась, не разбирая дороги, – лишь бы оказаться подальше. Так получилось, что ноги понесли меня к магазину и церкви. Я не слышала преследования, но не была уверена: в ушах, заглушая все звуки, колотилась кровь. Так я бежала, наверное, с минуту, потом замедлилась: немного, но достаточно, чтобы оглянуться. Та ночь была безлунной, но ясной, и в тусклом свете усыпанного звездами неба я хорошо видела дорогу. Лумис не показывался. Я сбавила темп до легкой трусцы, пробегая мимо пруда, а, достигнув магазина, остановилась, спряталась за ним и присела, но так, чтобы все же видеть до-рогу.

Я не верила, что Лумис сможет бежать, но, с другой стороны, что он уже может ходить без трости, тоже не подумала бы.

Так я просидела час или больше, пытаясь успокоить дыхание и перестать дрожать. Фаро нигде не было видно, но я знала, где он: спрятался под крыльцом. Пес всегда так делал. Стоило людям чуть повздорить – например, если папа или мама ругались на Джозефа, Дэвида или на меня, – он мгновенно чувствовал это и прятался. Разумеется, он слышал нашу борьбу. Если бы его не оказалось в комнате и он не разбудил меня, не знаю, чем бы все закончилось.

Спустя некоторое время я захотела пить и замерзла; дул легкий ветер, и я подумала об одеялах, все еще лежавших в пещере, – можно было, завернувшись в них поверх разорванной рубашки, сесть у входа и наблюдать. Ко мне вернулась способность соображать, и я вспомнила, что в пещере нет ни обуви, ни запасной рубашки: всю одежду я перенесла обратно домой, – так что, раз уж я оказалась рядом с магазином, стоит обзавестись новой. Мне она понадобится: я понимала, что, возможно, никогда не вернусь в дом, по крайней мере пока этот там.

В магазине было совершенно темно, но я помнила, где мистер Кляйн держал спички, а также, где у него лежали свечи. В отделе одежды – он в дальнем правом углу от входа – я прихватила пару кроссовок и две рубашки: хлопковую и байковую – и тут же оделась (холодно было ужасно). Я как раз застегивала пуговицы, как услышала громкий стук у входа в магазин. Подпрыгнув, я сбила и загасила свечку.

Незачем было так пугаться, знаю. Но я вот испугалась. Сотрясаемая ужасом, я могла только стоять в полной темноте и прислушиваться. Все тихо.

И тут меня осенило: дверь! Я оставила входную дверь приоткрытой, и ее захлопнуло ветром. Я снова зажгла свечу – руки так тряслись, что едва справились со спичками, – и пошла к выходу. Просто дверь, вот и все – однако мне не терпелось выбраться наружу. Как же непривычно быть такой трусихой.

Снаружи мне стало лучше – я пошла к пруду, попила из ручья и отдохнула. Все замерло, не считая весело журчащей воды и мигающих звезд. И все же я чувствовала себя в опасности.

Пещера, покинутая на много недель, в свете свечи выглядела все такой же. Накинув одеяло на плечи, я села при входе, на свое обычное место, опираясь о скалу и глядя вниз на дом. В темноте различались только смутные очертания двора, деревьев, кустов. Ни в одном окне, обращенном ко мне, свет не горел.

Так я просидела остаток ночи, уверенная, что он не знает, ни где я, ни где пещера, ни что она вообще существует. Я не думала, что он заберется на холм. И все равно наблюдала.

Под утро стали возвращаться формы и краски. Листья, сделавшись поначалу светло-серыми, позеленели. Дом побелел, сделав дорогу еще чернее, а вершина холма за моей спиной загорелась ярким огнем. Я взяла бинокль – мне казалось важным следить за тем, что он будет делать. У меня было чувство, что он не успокоится, не узнав, где я.

Первым появился Фаро – нерешительно вышел из-за угла, обошел дом, подбежал к палатке, обнюхал ее и двинулся вперед по дороге, по-прежнему опустив нос к земле – по моему следу.

Секунд через десять выскочил Лумис – наверняка следил из окна. Доковылял до дороги – слегка пошатываясь, но без трости – и припустил за собакой. Однако, пройдя несколько футов, он остановился, подумал с минуту, и в итоге повернул к дому. Из увиденного следовали два вывода: он не видел и не слышал, куда я убежала, но знал, что Фаро пойдет за мной. И поэтому поглядывал за ним.

Даже удачно, что в панике я побежала по дороге, а не сразу в пещеру. Я знала, что будет делать Фаро: проследует за мной до магазина, потом к пруду и лишь от пруда ко мне. Но Лумис всего этого не увидит. Нетрудно даже рассчитать время, которое потребуется собаке. И точно: минут через десять Фаро выскочил из подлеска, виляя хвостом.

Я обрадовалась псу и погладила его, но и только – мне по-прежнему хотелось держать долину под наблюдением. Фаро побыл со мною около десяти минут, а потом, обнюхав всю пещеру, потрусил вниз, к дому. Я кормила его по утрам, и сейчас как раз наступило время его завтрака. Наверное, он думал, я пойду за ним.

Только тут я поняла, что зря не дала ему поесть. У меня было с собой несколько банок мяса – три, если точно – и немного рагу, которое он тоже съел бы. Но мне это в голову не пришло, пока Фаро не убежал, и я не осознала, что пес мог – не нарочно – привести Лумиса ко мне и что, покормив его, я могла бы удержать его, обезопасив себя.

Через несколько минут Фаро появился на дворе, куда Лумис вынес миску. Фаро набросился на еду, а я заметила, что в руке Лумис держал еще кое-что. В бинокль стало понятно, что это ремень – Дэвида или Джозефа, видимо. Он накоротко обрезал его и, пока Фаро ел, обернул вокруг его шеи и застегнул.

Пес особенно не возражал: пару раз встряхнулся, а потом вернулся к еде. Лумис тем временем вернулся к крыльцу и взял кое-что еще. Я подумала было, что это кусок веревки, но потом по яркому зеленому цвету догадалась, что это электрический шнур от маминого пылесоса. Он продел его сквозь ремень на шее Фаро и завязал, закрепив другой конец на перилах.

Бедный Фаро, ни дня в своей жизни не сидевший на привязи! Закончив есть, он опять встряхнулся, пытаясь освободиться от ошейника, и затрусил по своим делам. Когда шнур растянулся на полную длину, пса дернуло назад, и бедняга упал. Фаро встал, помотал головой и снова попытался бежать. Затем развернулся и изогнулся назад, стараясь стянуть ошейник с головы. Негодяй наблюдал за его мучениями, потом, убедившись, что собака не высвободится, повернулся и скрылся в доме.

Фаро попытался перегрызть шнур, но тот был сделан из толстой проволоки с прочной пластиковой изоляцией, и хотя пес не оставлял попыток около получаса, его зубы оказались бессильны.

Тогда он заныл тонким жалобным воем, которого я от него не слышала с тех пор, как он был щенком. Мне хотелось сбежать вниз и отвязать его, но, конечно, я не могла.

Так я и сидела, наблюдая. А заодно думала, что будет дальше. Размышляла обо всех повседневных мелочах, которые должна была бы сделать: подоить корову, накормить кур, собрать яйца, прополоть огород. Возможно ли жить тут, в пещере, выдерживая дистанцию, и продолжать выполнять свои обязанности? По крайней мере делать всю работу вне дома? Готовить не буду: для этого надо заходить в дом. Сам справится. Должна ли я приносить ему продукты из магазина? Не думаю, что он может ходить так далеко, еще нет. Заставить его голодать я не могла, что бы он ни натворил.

Я решила, что так или иначе нам придется выработать компромисс, чтобы мы оба могли жить в долине, пусть и не будучи друзьями. Места хватит, ему, так и быть, достается дом. Я могла бы жить в магазине или в церкви. С удовольствием выполню всю необходимую работу, но жить будем раздельно, оставив друг друга в покое.

Проблема была в том, утроит ли его такой вариант?

И все же попытаться стоило. Я решила пойти и поговорить с ним, держась на безопасном расстоянии, но пока обдумывала предстоящий разговор, заснула.

Проснулась под вечер, шея болела и не гнулась, хотелось есть. У меня была всего лишь горстка припасов, но я открыла банку рагу и съела его холодным, не разогревая.

Моя следующая задача – решить, где и когда развести огонь: то ли днем, но так, чтобы он не видел дыма, то ли ночью, но чтобы он не видел пламени. Думаю, второй вариант легче.

Двадцать

1 июля

После ужина, в пещере.

Лумис явно хочет поймать меня, используя Фаро. Вчера, под вечер, он вышел на улицу с миской еды. Пес к тому времени уже перестал скулить и улегся спать, свернувшись в траве около крыльца. Лумис не дал ему поесть сразу, просто поставил миску на крыльцо. Затем отвязал поводок от крыльца, намотал большую его часть на руку, как лассо (он около 25 футов длиной[17]) и вывел Фаро на дорогу.

Для пса, не привыкшего ходить на поводке, первые несколько минут были настоящей пыткой: он то и дело порывался отбежать и всякий раз резкий рывок возвращал его на место. Но Фаро быстро учится и вскоре уже покорно шел рядом, опустив нос к земле. Он снова взял мой след, и теперь вел за собой Лумиса.

Пройдя по дороге всего около пятидесяти ярдов, они внезапно повернули и пошли обратно, Лумис снова слегка пошатывался. Но через несколько ярдов я начала яснее понимать, какую ошибку совершила, а также зачем Лумис посадил Фаро на привязь. Если он научит его ходить на поводке, то сможет найти меня, когда захочет. Не обязательно сейчас – как снова станет хорошо ходить.

Внезапно я почувствовала: он знает, что я наблюдаю за ним. Или хуже того: надеется, что я подглядываю. Меня начало подташнивать, я словно попала в игру, где одни фигуры угрожают другим: в живые шахматы, куда вовсе не стремилась.

Привязав собаку и покормив ее, мистер Лумис снова пошел по дороге, но вскоре остановился, глядя вдаль, в сторону магазина. Ничего там не увидев, он медленно обернулся вокруг себя, осматривая всю долину, насколько мог видеть. Какой-то миг он смотрел прямо на меня, и я едва сдержалась, чтобы не опустить бинокль и не нырнуть поглубже в пещеру. Но он не мог видеть меня, я знала; в следующее мгновение его взгляд переместился дальше, он замкнул круг и направился в дом.

Я перебрала свои запасы: несколько фунтов кукурузной крупы в бумажной упаковке, немного соли, три банки мяса, три – фасоли, одна – гороха, две – кукурузы. Вот и вся еда – не много. Два ружья и по коробке патронов к каждому. Спальный мешок, подушка, два одеяла – но ни одной смены одежды, не считая рубашки, принесенной из магазина; все остальное я оттащила в дом. Котелок, сковородка, тарелка, кружка, нож, вилка и ложка. Две свечи, лампа и галлон керосина. Одна книга: «Лучшие рассказы английских и американских писателей», по которой мы учились в старших классах. И три бутылки воды – из-под сидра, по галлону каждая. Однако вода провалялась в пещере несколько недель и наверняка затхлая. Ночью я собиралась ее вылить и набрать из ручья свежей.

Солнце клонилось к закату, и я решила, пока не стемнело полностью, разобраться с костром. Я задумала построить, если получится, что-то вроде стены рядом с пещерой, невысокой, но достаточной, чтобы закрыть небольшой огонь от дома.

Это оказалось довольно легко: я нашла более или менее ровное место, террасу несколькими ярдами выше пещеры. Затем выкопала углубление, разрыхляя землю палкой и перекладывая руками в невысокий валик с нижней стороны. В итоге получилась яма около шести дюймов глубиной, размером примерно с тазик – на костер хватит. Земляной вал был слишком низок, чтобы полностью закрыть пламя, поэтому до темноты я собирала камни – нарастить стену. Пока натаскала достаточно, обнаружила, что уже ничего не вижу и не могу уложить их как следует, поэтому решила оставить это дело на следующий день, а пока поужинать холодной фасолью.

Поев, я сходила с двумя бутылками на ручей, заодно сполоснув ложку и умывшись. Я все время зевала: ужасно не выспалась, хоть и прикорнула днем. Поняв, что спать буду беспробудно, я немного встревожилась – ночью, глубоко спящей, становишься уязвимой. На всякий случай решила ночевать не в пещере: с одним узким входом она превращалась в ловушку.

Я взяла спальник и одеяло на террасу, где строила стену для костра. На другой стороне от ямки еще оставалось место, чтобы лечь. Земля была неровной, но мне было уже все равно: мгновенно уснула и не просыпалась, пока меня не разбудило солнце.

Я встала, умылась, позавтракала (остатками вечерней фасоли), убрала «постель» в пещеру и пошла к дому. Разумеется, пошла длинной дорогой, вкруговую, мимо пруда и магазина, чтобы появиться с той стороны, куда ушла. Не хотелось давать ему даже малейшей подсказки, где я прячусь.

Приближаясь к дому, я не увидела ни следа жизни или движения. Палатка по-прежнему стояла во дворе, чемодан-тележка рядом, покрытая зеленым чехлом. Где же Фаро? Я думала, он будет все так же привязан к крыльцу, но нет. Остановившись на лужайке перед входом, я стала ждать, не сходя с дороги. В мои планы не входило подходить ближе.

Долго ждать не пришлось. Буквально через минуту дверь открылась, и Лумис вышел на крыльцо – увидел меня в окно. Он сошел на землю и тоже остановился.

– Я так и думал, что ты придешь. – И потом добавил: – Надеялся, что придешь.

Мгновение я не знала, что сказать, ошеломленная. Он сожалеет и хочет снова быть друзьями! Но я не могла забыть ужас той ночи и знала, что уже никогда не смогу ему доверять.

– Нет, – ответила я, – я не вернусь. Никогда. Но я подумала, нам надо поговорить.

– Не вернешься? – удивился он. – Но почему? Где ты будешь жить?

Снова, как тогда, когда он схватил меня за руку, а я ударила его, он делал вид, что ничего не случилось или что он начисто забыл обо всем. На секунду я подумала: может, он действительно не помнит того, что сделал? Но, конечно, ничего он не забывал, просто неплохо притворялся, что этого не было.

Я ответила:

– Найду какое-нибудь место.

– Но где? Здесь же твой дом.

– Предпочла бы не обсуждать это.

Он пожал плечами с сомнением.

– Хорошо. Тогда зачем ты пришла?

– Потому что, хотя я и не могу здесь больше оставаться, мне нужно выживать, и вам тоже.

– Верно, – усмехнулся он. – Я намерен остаться в живых.

Он смотрел на меня с любопытством, говорил и одновременно думал, вовсе не обязательно говоря то, что думал.

– Если мы хотим выжить, – продолжила я, – есть работы, которые надо выполнить. Посевы и семена, огород, живность.

– Именно поэтому я и думал, что ты вернешься.

– Я буду выполнять эту работу, если вы оставите меня в покое. Буду даже приносить вам еду и воду, когда понадобится. Готовить будете сами. На кухне есть поваренная книга.

– А ты будешь уходить каждую ночь. Куда?

– В другую часть долины.

Он не переставал думать. Пробежав взглядом по дороге до магазина, наконец сказал:

– Что же, у меня нет выбора. Мне остается только надеяться, что ты передумаешь, – он выждал паузу, – и начнешь вести себя хоть чуточку как взрослая, а не как школьница.

– Не передумаю.

Он ничего не ответил, повернулся и пошел в дом, закрыв за собой дверь. Я пошла в сарай, пытаясь по пути разгадать его мысли. Наверняка он строил планы и из нашего разговора узнал кое-что, чего не знал, но очень хотел узнать: что я не собиралась возвращаться в дом, но готова была работать, что я буду приносить ему еду и воду. Теперь будет строить планы с учетом этого. Но что за планы? Возможно ли, чтобы он просто принял мое предложение и оставил бы меня в покое?

Я в это не верила. Слишком уж ему хотелось узнать, где я живу. И еще он привязал Фаро.

Кстати, где был пес, пока мы говорили? Его не было ни видно, ни слышно. Лумис, что, думает, я могу попытаться отвязать Фаро, чтобы украсть его? (Как Эдвард украл костюм.) Вспомнив, что действительно обдумывала такой вариант, я с омерзением и ужасом осознала, что какие бы планы ни строил этот негодяй, заканчивались они тем, что меня, как и Фаро, сажали на привязь в доме.

Я выбросила эту мысль из головы и стала доить корову. Молоко пропадало, в этом не было сомнений. Теленок уже почти перестал сосать, а я пропустила несколько доек подряд. Хотя я постаралась выдоить все до последней капли, получилось всего полгаллона. По стенам сарая висели бидоны разных размеров, я поровну разлила молоко по двум и поставила один на заднее крыльцо для Лумиса. Покормила кур, собрала яйца и тоже разделила по четыре на каждого. С огорода принесла горошку, салата и шпината, взяла себе половину и положила остальное на крыльцо. В итоге пришлось взять в сарае мешок, чтобы донести всю еду, хотя, конечно, она едва заняла один угол.

Короче, я сделала все обычные утренние дела, а он оставил меня в покое, даже не выходил на заднее крыльцо. У меня было ощущение, что он следил за мной из окна кухни, хотя я его и не видела.

Около полудня я сходила в магазин принести ему продуктов, и сама там пообедала. Когда принесла продукты и сгрузила их на крыльце, из трубы шел дым, а молоко, яйца и овощи исчезли. Он готовил обед. Вот что: если я буду и дальше приносить продукты, Лумису придется сообщать мне, что ему нужно, а если я хожу за водой, то пусть выставляет канистры, когда они опустеют.

В четыре часа, порыхлив землю вокруг кукурузы и фасоли, я закончила работы и снова пошла в сторону магазина, думая, что по крайней мере один день новый порядок продержался. Неестественный и шаткий, но если он продержится завтра, потом послезавтра, потом еще день, возможно, я стану бояться меньше. Обнадеженная, я еще подумала, что если успею закончить стену, то смогу ночью развести огонь и приготовить себе горячего. Ужасно хотелось есть.

По пути я зашла в магазин пополнить свои запасы, и тут мне очень пригодился мешок, только яйца надо было выложить. Я набрала дюжину банок разных мясных консервов, овощей, супов и пачку муки. Положила яйца в бумажный пакет и поставила его сверху. С овощами из огорода мешок стал едва подъемным, учитывая, что в другой руке у меня был бидон молока. Я решила брать понемногу каждый день, постепенно накапливая запасы.

Сложив продукты в пещеру, я поспешила засветло закончить стену перед кострищем. Чем больше я смотрела на место, которое выбрала, тем больше оно мне нравилось. Во-первых, между ним и домом росла куча кустов и довольно много деревьев – мне совсем не было видно дома, так что, если буду аккуратна, огонь будет совершенно не видим. Я добавила еще камней, заделывая щели грязью и мхом. Где-то через полчаса получилось симпатичное маленькое кострище, отгороженное снизу по склону восемнадцатидюймовой стеной. А поскольку под костром есть еще шестидюймовая ямка, пламени даже высотой в два фута будет не видно. Решив, что этого достаточно, я отправилась за хворостом.

В ожидании полной темноты, я еще понаблюдала за домом. Лумис снова вышел с Фаро на поводке и стал с ним прогуливаться, на этот раз не по дороге, а просто вокруг дома. Сперва я не поняла, чего он хочет, но, пока наблюдала, понемногу уяснила его цель.

Когда они раньше выходили на дорогу и Фаро столь явно брал след, Лумис заподозрил, что пес идет за мной. Теперь он проверял это.

Я взяла бинокль, чтобы разглядеть их действия получше. Едва они обогнули дом, Фаро опустил нос к земле и пошел к огороду – где днем была я. Потом к сараю – и там я была. Иными словами, Фаро показывает ожидаемое, а Лумис, подглядывавший весь день из окна, знает, что он показывает. Наконец, Фаро повел его к последнему месту, где я побывала, прежде чем уйти: в сарай. Здесь Лумис остановился. Открыл дверь, заглянул внутрь, потом, подумав, привязал поводок Фаро к дверной ручке, и переступил порог.

Я не могла его видеть, но довольно быстро стало понятно, что он делает. Минут через пять я услышала рык стартера и фырчание двигателя, приглушенное стенами сарая. Еще через минуту оно стало громче и из ворот показались задние колеса трактора, осторожно выезжавшего на двор.

Он никогда, насколько я знаю, не водил трактор раньше – отсюда эти пять минут. Именно столько времени потребовалось бы любому, умеющему водить машину, чтобы разобраться с управлением. Педали сцепления, газа и тормоза были теми же самыми, переключение передач – похожим, две передние и одна задняя, ясно помеченные «1», «2» и «R». Даже ключ зажигания и руль были такими же.

Лумис выкатил трактор из сарая, переключился на первую и объехал двор по кругу. Переключившись на нейтралку, он еще немного дал поработать мотору, словно слушая, как он звучит, а потом завел трактор обратно в сарай и выключил мотор.

Он отвязал Фаро от двери; пес снова взял мой след и повел его к магазину. Но Лумис, уже зная, что я туда ходила, потащил его домой. Становилось темно. Через несколько минут я увидела свет в окне кухни. Если он готовил, из трубы должен был идти дым, но в сумерках я его не увидела и подумала: раз не вижу я, не увидит и он. Я разожгла костер – маленький, но достаточный, чтобы приготовить ужин, – и осторожно прокралась сквозь кусты на полпути к дому.

Там подождала, пока окончательно стемнеет, поглядывая то на дом (чтобы увидеть, не выйдет ли он посмотреть), то на костер. Стена работала: не было видно ни следа пламени, ни всполохов света. Единственной опасностью могла стать случайная искра, придется послеживать за этим. Я вернулась к костру и через несколько минут уже готовила себе ужин из ветчины, кукурузных лепешек, горошка и яичницы. Я просто умирала от голода.

Поев, я почувствовала себя такой усталой, что, хотя надо было пойти на ручей мыть посуду, решила вместо этого пописать дневник.

Как же я жалею, что Лумис пришел в мою долину! Я не желаю ему смерти, но хотела бы, чтобы он выбрал тогда какую-то другую дорогу и нашел бы другую долину. И еще я думаю: а нет ли других? Он пришел сюда из своей лаборатории с севера, но дальше не ходил. Не может ли быть такого, что где-то далеко находятся еще такие же долины: места, которым удалось уцелеть? Возможно, больше этой, с двумя, тремя или с полдюжиной выживших людей? Или, возможно, вообще без людей. Если бы мистер Лумис выбрал другую дорогу, он мог бы найти одну из них.

Это возможно. Мои родители обследовали только небольшой участок. Кто знает, может быть, другая долина всего в нескольких милях от нас, ну пусть в нескольких десятках. Все такие оазисы отделены друг от друга, и жители каждого, наверное, думают, что они одни.

Когда пришел Фаро, я поразилась и с тех пор все гадала, где он скрывался. Не мог ли он жить в другой долине? Не мог ли добежать до нее и потом вернуться? Увы, я никак этого не узнаю. Я даже не знаю направления, с какого он пришел.

Двадцать один

4 августа (кажется)

Я в ужасном положении. Не писала в дневнике уже несколько недель: было так плохо и страшно. И приходилось все время перемещаться. Сейчас прячусь в густом лесу на склоне западного хребта около ущелья в южной части долины. Тут есть дерево с большим дуплом, где можно хранить вещи, а когда идет дождь, я и сама залезаю в дупло. Но все равно моя жизнь – сплошной кошмар. А случилось вот что: Лумис выстрелил в меня!

Дней десять держался заведенный порядок. Я приходила утром, доила корову, собирала яйца, кормила кур, работала в огороде, срезала овощи. Каждый день делила еду поровну и оставляла его долю на заднем крыльце. Если ему была нужна вода, он выставлял канистру, и я наполняла ее на ручье. Я носила продукты из магазина, дважды он подходил к двери, когда я ставила яйца, и просил что-то отдельно: у него заканчивалась соль, требовалось растительное масло. В остальном решала сама, и он без слов принимал то, что я приносила.

Конечно, было неудобно. Мне не хватало кухни, плиты, тазов для стирки. Я смотрела на созревающие помидоры и думала, как же их законсервировать. В итоге решила сделать это на костре, например, около сарая, где я смогу использовать папин верстак как полку для банок, которых было полно в магазине. Еще я беспокоилась – глупо, понимаю – о том, как там в доме: подметает ли он полы и даже как он стирает одежду, если вообще стирает. Свою, какая была, я стирала в ручье.

На закате, после вечерней дойки, я шла в пещеру, всегда через магазин. Пару раз заглядывала по пути в церковь, но вообще запустила это дело, как и дневник. Посещение церкви казалось мне вымученным, сама не пойму, почему. Думаю, потому что церковь у меня связывается с нормальной жизнью. Нет, я иногда читала молитвы, но так, от случая к случаю в течение дня. Библия «застряла» в доме.

Лумиса я видела редко и издалека. Он, казалось, сдался и принял новый порядок вещей, и все же я была почти уверена, что нет. Но тем не менее жила – а что мне еще оставалось делать? – как будто так будет продолжаться и дальше. Даже начала беспокоиться о зиме, о том, как заготовить дров.

Поздним вечером он выходил из дома, почти всегда с Фаро. Они гуляли и тренировались ходить по следу, каждый раз заходя чуть дальше (а Лумис чуть быстрее), чем раньше. Спустя несколько дней он опробовал новый способ: спускал Фаро с поводка, но удерживал его при себе, подавая команду голосом или тихим свистом – не могла расслышать. Фаро с детства знал команду «Рядом», но раньше слушался только, если ее подавал человек с ружьем.

Раза три-четыре он выезжал на тракторе. Однажды, ближе к концу этих спокойных дней, поехал далеко, а не просто вокруг сарая: выехал на дорогу и, свернув направо, направился к холму Бёрден, переключившись на вторую передачу и дав полный газ. На предельной скорости он проехал около трехсот ярдов – очевидно, испытывал возможности машины, хотя я не понимала, зачем. Трактор выдает до пятнадцати-восемнадцати миль в час – довольно быстро для езды без лобового стекла и рессор.

Утром десятого дня (а может быть, как я сказала, это был двенадцатый или даже четырнадцатый) я проснулась, позавтракала, убрала вещи в пещеру и взглянула на дом как раз вовремя, чтобы заметить кое-что новое.

Выйдя из дома, Лумис быстро вышел к дороге и потом, воровато сгорбившись, поспешил к магазину. Он сошел с асфальта и двигался по обочине, вдоль ручья Бёрден, так чтобы деревья и кусты скрывали его.

Взяв бинокль, я постаралась выяснить, что он задумал. По пути он не отрываясь глядел вперед, вдоль дороги в сторону магазина, словно высматривал что-то. Но что? Внезапно я поняла: меня, разумеется. Хотел увидеть, как я выйду на дорогу, чтобы понять, откуда я прихожу.

Наконец он остановился у группы деревьев, где дорога делала небольшой поворот и откуда было видно магазин.

Это означало, что, пойди я обычным путем, он увидел бы, как я подхожу к магазину от пруда, и по меньшей мере узнал бы, в какой части долины я живу. Я решила, что такого подарка он от меня не дождется, но мне нужно было спуститься – собрать яйца, надоить молока и вообще сделать свою работу.

Решение было очень простым: пойти другим путем. Стоя на верху холма, почти у гребня, я придумала маршрут: через дальний конец долины, почти до ущелья и крутой скалы. По пути я прошла мимо дикой яблони, где когда-то собирала букет; теперь ее ветви густо облепили зеленые яблочки.

Я вышла на дорогу задолго до того, как попала в его поле зрения, – даже магазина еще было не видно. Перешла на другую сторону и пошла вдоль ручья под прикрытием деревьев. Они уступили место густым кустам, а потом показался магазин.

Я осторожно приблизилась к тому месту, где он прятался, а потом внезапно выскочила из кустов на дорогу – ему могло бы показаться, будто я появилась из ниоткуда. По крайне мере он понятия иметь не будет, с какой стороны я пришла.

Подходя к деревьям, где он скрывался, я успела испугаться: а что если он не просто наблюдал, а хотел поймать меня? Я осторожно подобралась поближе, готовая в любую секунду развернуться и убежать, но его там не было, и когда передо мной, наконец, показался дом, увидела его на крыльце, заходящим вовнутрь. Значит, он удрал, едва увидев меня на дороге, – умно, если шпионишь.

Я занялась своими обычными делами. Собрав яйца, отнесла их на крыльцо и увидела, что он выставил молочный бидон и канистру для воды. Это напомнило мне, что, занятая выбором обходного пути, я забыла свой собственный бидон, а заодно и что-нибудь, в чем нести яйца. Пришлось отдать ему все молоко, а два яйца я оставила в курятнике, решив забрать их, когда буду уходить, и донести в руках. А завтра не забыть мешок и бидон.

Другой вопрос: племенная курица вывела еще шесть цыплят. Значит, теперь их у нас четырнадцать – и еще две курицы сидят на яйцах. В таком случае я обычно позволяла себе съесть одну из старых кур на ужин – но как ее выпотрошить? Где и чем? На кухню не пойду. Мой единственный нож, не считая перочинного, остался в пещере.

У обоих затруднений было очевидное решение. Я взяла его канистру и пошла на пруд, не скрываясь, – если подсматривает из окна, пусть думает, что я просто пошла по воду.

На пруду, где он не мог меня видеть, я поставила канистру и побежала вверх, скрытая лесом на том берегу ручья. Взяла нож, заодно захватила молочный бидон и через четыре или пять минут уже наполняла канистру у пруда, слегка запыхавшись. Дома поставила воду ему на крыльцо рядом с молоком и яйцами, уверенная, что не вызвала подозрений, – как выяснилось, напрасно.

Выпотрошив курицу в сарае на папином верстаке, я разрезала ее на куски, подходящие для жарки и по-честному разделила их на две кучки. Такую старую курицу лучше было бы запечь, но ничего не поделаешь: съест жареную, пусть и немного жестковатую.

Положив его половину курятины к другой еде, я пошла в огород порыхлить землю вокруг помидоров. На навозе они выросли высокими, с мощными листьями, уже появились маленькие зеленые помидорчики. Пора было поставить им опоры. Подпорки хранились в подсобке в сарае, как и бечевка, поэтому, поработав мотыгой, я подвязала кусты. У нас их двадцать восемь. Если найду способ закатать урожай в банки, маринованных помидоров хватит на всю зиму. До чего же злая ирония: притащить с такими мучениями печку, чтобы теперь ею не пользоваться!

Отдала бы ему половину и припрятала вторую в пещере, где она не замерзнет. Я думала об этом, пока обедала (две кукурузные лепешки из кармана), прислонившись к забору огорода. Потом еще немного посидела, любуясь картошкой и ее здоровыми ярко-зелеными листьями. Картошка тоже будет хорошо лежать в пещере. Отдохнув, пошла в сарай за трактором.

Вот так фокус: трактор стоял на месте, но ключа зажигания не оказалось.

Я поискала на полу, подумав сначала, что Лумис, накатавшись вчера, случайно уронил его. Пол настелен из широких тяжелых досок, почти черных и чистых, так что ключ на них был бы хорошо виден. Его просто не было.

Я вспомнила еще кое-что: мы всегда оставляли ключ в тракторе, и, чтобы он не потерялся, папа привязал его длинной проволочкой к рулевой колонке. Такие вещи забываются, потому что о них перестаешь думать. Значит, Лумис не мог уронить его случайно, он забрал его намеренно – открутить проволоку требовало сил и времени. Но зачем? Все, что я могла придумать: он так озабочен расходом бензина, что хочет, чтобы я спрашивала каждый раз разрешения, объясняя, зачем мне трактор.

Был еще один ключ; я даже знала, где он хранился, но это никак не могло мне помочь. Он висел на связке ключей у папы в кармане, где-то в мертвом мире.

Я решила: ничего не остается, кроме как пойти и попросить ключ у него. В конце концов, урожай был нужен ему не меньше, чем мне.

Я пошла к дому, зашла спереди и остановилась на дороге, как и раньше, на виду. Сперва не последовало никакой реакции, но из трубы шел дым, и я решила, что он в кухне, жарит свою курицу. Прождав пять минут, я собралась с духом, шагнула на крыльцо, постучалась в дверь и быстро отступила. Внутри раздался лай Фаро, и минуту спустя появился Лумис. Уверена: он видел, что я направлялась к трактору, и прекрасно догадывался, зачем я пришла, но притворялся, что не знает.

– Ты снова вернулась? – обрадовался он. – Вот так сюрприз! Должен сказать тебе спасибо за курочку: я как раз ее жарю. Если зайдешь…

– Спасибо, – холодно ответила я, – я обедала.

– Ой, как жаль! Но ты же взяла себе половину, правда? А где ж ты будешь ее готовить?

Он явно давно уже удивлялся, как я готовлю: без сомнения, высматривал признаки дыма или огня. Я не стала отвечать на поток его вопросов:

– Я пришла, потому что не могу найти ключ от трактора.

– Ключ? – он изобразил легкое удивление. – Ах, да! Я несколько раз выезжал на тракторе по вечерам, просто чтобы научиться. Ты, наверное, знаешь? И решил хранить ключ в доме. Так будет безопаснее.

– Но мне он нужен! Я собиралась заняться кукурузой.

Он прошел вперед и уселся на ступеньках крыльца – прям как хозяин, желающий поболтать с проходившим мимо соседом. Я отметила, что, хотя ему и понадобились перила, сел он без труда. Его ноги возвращались к норме, про трость он уже давно забыл.

– Мне надо подумать, – протянул он. – Я еще не решил. – Его приятное обхождение мгновенно улетучилось. – Видишь ли, если ты собираешься упорствовать в своих глупостях, жить отдельно и прочее, придется привыкать к отсутствию некоторых удобств.

– Но кукуруза…

– Например, плиты. Полагаю, она должна была бы стать твоей – после стольких-то трудов! А ведь есть и другие вещи, которых тебе не хватает. И их будет с каждым днем все больше.

Я прервала его:

– Но это вы предложили посадить больше культур, и я согласилась с вами. Теперь вы не можете не хотеть, чтобы они выросли.

– Я сказал: я еще не решил. Подумаю об этом как-нибудь, но не сейчас. Извини – я оставил курицу, а твоя поваренная книга велит жарить ее по пятнадцать минут с каждой стороны. Пора перевернуть. – Он встал, и тоже довольно легко. – Возможно, я сам управлюсь с трактором.

Он пошел к двери и по пути бросил:

– А здорово ты придумала захватить нож вместе с молочным бидоном. Если бы не он, как бы ты выпотрошила курицу? – И захлопнул за собой дверь.

Я так и осталась стоять, глядя на крыльцо, чувствуя себя сбитой с толку, озадаченной и глупой. Озадаченной – потому что не знала, что теперь делать, сбитой с толку – потому что не могла понять, с чего бы ему не давать мне пользоваться трактором. А глупой – потому что из того, что он сказал в конце, я поняла, что допустила глупейшую ошибку. Я-то думала, что действую очень хитро, отправившись на пруд с канистрой и тайком сбегав в пещеру и обратно, но зачем же я потом пошла с ножом и бидоном на виду у него?! Разумеется, он видел из окна, как я ухожу и прихожу, и сообразил, что я ходила за ними в свое убежище и что, следовательно, оно находится не более чем в нескольких минутах от пруда. Хорошо еще, что пруд из дома не видно: я не выдала всю тайну, только половину.

Вообще-то я не знала, чем заняться: дело, запланированное на вторую половину дня, отменилось. Я пошла к сараю и посидела несколько минут, привалившись к задней стенке, глядя на пастбище и размышляя. Почему он не дает мне ключ? Он что, действительно намерен сам вносить подкормку? Он справится, конечно, – распылитель штука нехитрая.

В голову пришла новая мысль, показавшаяся очевидной и понятной. Он забрал ключ, потому что боялся: я уведу трактор. Чем больше я думала об этом, тем больше верила своей версии. Это в его стиле, как и защитный костюм, как привязывание Фаро. На трактор у него были какие-то свои планы – поэтому-то он внезапно стал таким ценным, что его нельзя было доверить мне.

Как потом выяснилось, моя догадка оказалось верной. Вскоре я узнала, для чего ему трактор.

А пока, оставшись без дела, я забрала два своих яйца, половину курицы, нож и медленно пошла по дороге к магазину. Молочный бидон оставила у сарая: приду в четыре, снова подою корову и тогда наполню его.

По пути я все время оглядывалась, не преследует ли он меня, а когда дошла до поворота – чуть после него, остановилась и подождала, чтобы проверить, не пойдет ли он снова к своей группе деревьев. Он не выходил, хотя я была уверена: он смотрел из окна, как я ухожу и скрываюсь из виду.

Мне нужно было кое-что из магазина, и я воспользовалась возможностью прихватить это: во-первых, одежду, чтобы постирать ту, что была на мне, в ручье; мыло; побольше консервов. Подумав, взяла еще рыболовных крючков и леску. У мистера Кляйна не было готовых удочек и спиннингов, а моя осталась в доме, но я могу ловить рыбу и так.

Набрав «покупки» и сложив их в коричневую сумку, я заколебалась: пойти ли к пещере прямо или кружным путем. Хотя он не пошел к своей «засадной роще», пока я ждала, он мог прокрасться туда позже. В итоге я выбрала промежуточный вариант: прошла полмили в ложном направлении к ущелью, держась так, чтобы магазин был между мною и им, а затем свернула влево, быстро скрылась в лесу и пробралась к пещере.

Я срезала прут для удилища, нашла горстку червей под трухлявым бревном и пошла рыбачить. Поем курицу на ужин и, если повезет, рыбу на завтрак.

Двадцать два

4 августа, продолжение

К четырем часам я поймала и почистила три рыбки среднего размера. От пруда, с того места, где я сидела, видно пшеничное поле, темно-зеленый акр на более светлом пастбище, тянущемся в сторону ущелья. Мы не стремились к полноценному урожаю пшеницы, хотели получить только зерно на посев, и, несомненно, получим его. Я нанизала улов на леску и пошла к дому, где положила на крыльцо черного хода его долю: полторы рыбины – в надежде, что он следил за мной и выйдет за ними. Корова ждала, пока ее подоят и покормят, но дала только полбидона молока – с каждым днем все меньше, но лучше чем ничего, которое ждет нас уже совсем скоро. Я вывела ее обратно на пастбище, закрыла сарай, накрыла бидон крышкой и пошла к магазину, измотанная долгим днем.

Дойдя до него, я заколебалась, каким путем идти к дому, как вдруг услышала рев трактора, приглушенный расстоянием. Почему он поехал раньше обычного, удивилась я. А мотор, пофырчав на малых оборотах пару минут, вдруг зазвучал ровнее и стал стремительно приближаться, делаясь все громче. Лумис выехал на дорогу и мчал ко мне на полном ходу.

Я больше не колебалась: бросилась вверх по склону, обходя пруд справа, чтобы успеть добежать до леса до того, как он проедет поворот. Слегка забрызгавшись молоком, я все же успела. Уже в лесу я повернула налево и побежала к точке, из которой могла наблюдать за ним. Треск, с которым я продиралась сквозь кусты, меня не пугал: мотор трактора перекрывал все звуки. Найдя выгодную позицию за кустом, я поставила молоко, присела и стала ждать.

Трактор показался из-за деревьев и поехал по дороге, преодолевая последние полмили до магазина. Лумис сидел верхом, лихо руля левой рукой. В правой, к моему изумлению и ужасу, он держал винтовку. Просто сцена из старого вестерна: индеец на лошади, атакующий фургоны переселенцев. Я глядела на него, поначалу ничего не понимая.

Футов за сто перед магазином он повернул трактор боком и остановился, оставив мотор на холостом ходу. Спустился на землю, скрытый от магазина машиной. Постоял так, выжидая, минуту-другую, затем заглушил мотор и сунул ключ в карман. Держа винтовку обеими руками, он двинулся к магазину, жадно шаря взглядом по окнам и двери.

Я вспомнила тот случай, когда он дважды выстрелил по дому. Опять заболел, подумала я, у него снова видения. Но нет, теперь все было совершенно иначе. В тот раз его мучил бред, сейчас же в том, как он крался к двери, настороженный, словно кошка, не было ничего бредового. Он замер, прислушиваясь, и попятился. Посмотрел направо, налево, обернулся, затем с необычайным проворством обогнул все здание, пропав из виду, снова появившись, заглядывая во все окна – верхние и нижние. Снова оказавшись у двери, он с величайшей осторожностью приоткрыл ее, а затем распахнул и вломился внутрь.

Я замерла за кустом, ничего не понимая. Почему он берет магазин штурмом? «Штурм» было единственным словом, пришедшим в голову, потому что именно так все и выглядело. Зачем винтовка? Он что, собрался стрелять в кого-то? В меня? А зачем еще люди хватают винтовку?

Минут десять или около того все было тихо. Я следила за магазином и за трактором; вдруг взгляд поймал движение: занавеска в окне на втором этаже поехала в сторону, и показалось его бледное лицо, в темной раме казавшееся привидением из заброшенного замка. Я частично поняла, в чем дело.

Он был не в самом магазине, а поднялся в жилые комнаты Кляйнов на втором этаже. Разумеется, искал там меня.

Мне удалось изрядно поводить его за нос. Каждый вечер, уходя из дома, я шла к магазину. Утром, когда он следил за мной, появлялась из ниоткуда тоже около него. Отправившись в то утро за водой к пруду – примерно в направлении магазина, – я вскоре вернулась с бидоном и ножом. Неудивительно, что он решил: я живу при магазине. Лумис помнил, вероятно, с первого посещения, что наверху там было жилое помещение – возможно, он даже заходил туда.

На самом деле я была в квартире Кляйнов всего раз с тех пор, как они уехали вместе с моими родителями. Помню, было дождливое воскресенье, я сходила в церковь. В воскресный день работать не хотелось, для рыбалки или прогулки было слишком мокро, а все радиостанции к тому времени уже отключились. Поэтому я решила почитать, и, как обычно, жалела, что у меня нет новых книг. Мне пришло в голову, что какие-то могут найтись у Кляйнов.

В их квартире было темно, плотные шторы не пропускали и без того тусклый свет пасмурного неба. В комнатах царил порядок, оставленный педантичной миссис Кляйн, но, долго не открываемые, они пахли затхлостью и запустением. Мне стало не по себе: хоть я и бывала тут раньше раз или два, это было личное пространство, все здесь принадлежало двум умершим людям. Вскоре я поняла, что вряд ли найду тут хоть одну книгу, и не ошиблась: не нашлось даже журнальчика. Исключение составили только каталог узоров около швейной машинки миссис Кляйн да инвентарная книга и тетрадь с записями приходов и расходов в каморке, которую мистер Кляйн использовал под кабинет.

Я заглянула даже в спальню, стыдясь еще больше, но и там обнаружила лишь мебель и картинки по стенам. Только одна вещь во всей квартире выбивалась из общего ряда: фотография в рамке, на которой молодой человек, улыбаясь, позировал в костюме и галстуке. Снимок выглядел очень старым и лежал на кровати. Интересно, кто бы это мог быть. Очевидно, мистер либо миссис Кляйн взглянули на него в последний раз перед отъездом. Сын? Я не слышала никаких упоминаний об их сыне. Он был немного похож на миссис Кляйн в молодости, так что, возможно, это ее брат. Конечно, я уже никогда не узнаю. Я оставила фотографию на кровати.

Беда в том, однако, что Лумис сразу же понял, что я жила не там. Вот почему выглянул в окно. Если я не здесь, рассуждал он, то должна быть где-то поблизости.

Он снова вышел на улицу, огляделся и снова зашел внутрь. Через тридцать секунд он появился из-за магазина – прошел насквозь и вышел через заднюю дверь, которую мне было не видно, оставив винтовку внутри. Он отошел на несколько ярдов, повернулся и стал изучать здание, теребя подбородок. Потом снова исчез – очевидно, вошел через заднюю дверь, – и минут пятнадцать я его не видела.

Я вспомнила о винтовке. Она пугала меня. Но, возможно, уже не так сильно, как поначалу. Я стала привыкать к тому, как работает его голова, как он мыслит. Он действовал по повторяющейся схеме. В случае с винтовкой дело было не в том – или, как я думала, возможно, не в том, – что он хотел убить меня, а в том, что он думал, я могу убить его. Я по-прежнему считаю это предположение верным. Скорее всего, он рассуждал так: если я окопалась в магазине и вижу, как он приближается, я испугаюсь и могу попытаться прогнать его. Но что заставляло его думать, что у меня вообще есть оружие? Мои ружья лежали в пещере все время с момента его прибытия, и я точно никогда о них не упоминала.

У него было время подумать, осознала я. Наверняка в последние две недели он в подробностях припомнил свой первый день здесь, день, когда он перевалил через холм в своем костюме с тяжелой тележкой и увидел наш дом. Он решил тогда – уж я постаралась, – что в доме долгое время никто не жил, и теперь, подумав обо всем этом, пришел к выводу, что у меня и тогда было другое укрытие.

Кроме того, он понимал, что на любой ферме есть охотники и в каждом доме фермера найдется оружие, так что нетрудно было догадаться, что я переехала из дома, взяв ружья с собой. Обо всем этом он размышлял, сидя все эти дни дома один. И не только об этом. Он также должен был уразуметь, что, если у меня было довольно комфортное, оборудованное укрытие (а не просто ямка под кустом), я вряд ли сдамся после нескольких дней и «брошу свою глупости», как он говорил, – если только он каким-то образом не заставит меня.

Солнце уже почти село, когда я увидела его снова. Он вышел из-за здания магазина, очевидно, снова выйдя из задней двери, неся что-то в руке. В сумерках и без бинокля я уже не могла разглядеть, что это, но было понятно, что это нечто маленькое и это не винтовка.

Он прошел к переднему входу и встал перед ним, казалось, изучая саму дверь, даже подошел и потрогал косяк. Положил то, что держал в руке, зашел внутрь и почти сразу же вышел обратно, неся еще что-то. Следующие пятнадцать минут он стоял там, и я могла лишь догадываться, чем он занят, – в тени козырька было не видно.

Потом он еще раз ненадолго заглянул в магазин забрать винтовку, сел на трактор и поехал к дому. Дождавшись, пока звук мотора удалится, а затем трактор, фыркнув, замолчит, я встала и вышла из-за своего куста, не забывая молоко и рыбу. Становилось темно.

Я думала было пойти в пещеру, но любопытство пересилило: хотелось посмотреть, правильны ли мои догадки и опасения. Подойдя к магазину, я убедилась, что не ошиблась: он навесил замки на обе двери, и закрыл их.

Разведя костер, я поменяла планы: пожарила рыбу, которая не станет лежать, а курицу, которая могла подождать, завернула в бумагу и положила в прохладное место в пещере. Я думала о замках и тракторе, к которым у меня не было ключей. Сначала мне пришло в голову, что теперь придется каждый раз спрашивать разрешения пойти в магазин или взять трактор. Но потом осознала, что все еще хуже: он не собирался давать мне ключи ни от чего.

Двадцать три

4 августа, продолжение

На следующее утро он в меня выстрелил.

Я, как обычно, проснулась на рассвете, убрала одеяло и спальный мешок в пещеру и позавтракала остатками рыбы – холодной, но жареной, не так уж плохо. Поев, я немного повеселела и подумала: может быть – ну а почему бы и нет? – я слишком мрачно смотрела на вещи с теми замками. У него действительно был пунктик на регулировании всего и вся: любые вещи следовало убрать и выдавать по норме – будь то клиновой ремень, бензин, удобрения или еще что-то. «Долгосрочный взгляд на жизнь». Мне он в данном вопросе не доверял (возможно, отчасти правильно) – отсюда и замки. Может быть, к ним надо относиться именно так.

В любом случае предстояло это выяснить, как бы страшно мне ни было. Потому что альтернативой было только то, что он считал самым простым способом заставить меня вернуться: голод. Я не могла не думать и об этом. Если таков его план, что мне делать? В пещере хватит еды на пару недель, может быть, удастся растянуть на чуть побольше. Можно ловить рыбу. Я знаю, где растут ягоды, где можно добыть кролика. Но очевидно, что долго так не проживешь.

А куры, яйца, молоко, огород? Их он тоже попытается запереть?

Да что гадать – надо выяснить. Полная этих печальных мыслей и немного встревоженная, я взяла бидон и мешок и пошла к дому кружной дорогой. Не дать ему узнать, где я прячусь, казалось теперь особенно важным.

По пути мне пришло в голову: возможно, в том, как он себя вел, была какая-то часть и моей вины. Похоже, чем больше я держалась вдали от него, тем упорнее он стремился меня вернуть. Возможно, стоило немного уступить. Есть люди, которые не могут быть одни, может быть, он озлобился от отчаяния. Почему бы не предложить ему, если уж он так хочет, разговаривать – скажем, часок или около того по вечерам: он на крыльце, я на дороге? Что в этом плохого? Я не видела оснований не быть с ним настолько дружелюбной, насколько позволяла безопасность. План показался мне разумным, и я почувствовала себя немного лучше.

Показавшись в зоне видимости, я решила не начинать свою обычную работу, а прямо сказать ему, что видела замки и хочу получить ключи от них. Нужно было решить этот вопрос – в конце концов, все равно пришло время принести ему новые продукты из магазина. И одновременно я могла бы рассказать ему о своем предложении.

Я знаю теперь, что он видел меня и ждал, что я подойду к дому. Впрочем, его планы не поменялись от того, что я пришла сразу: рано или поздно мне пришлось бы его спросить.

Помню, папа однажды сказал, что великие события происходят незаметно. Они сваливаются на тебя и проходят, прежде чем ты понимаешь, что они случились. Вряд ли, конечно, случившееся могло претендовать на звание великого события, но для меня оно было важным и ужасным, и случилось так, что я едва осознала, что произошло.

Я стояла перед домом, как раньше, собираясь подойти к двери и постучать, если он не появится. Услышав резкий щелчок, я даже еще удивилась, что это и где так щелкнуло, как вдруг почувствовала сильное натяжение джинсов и резкую боль в правой лодыжке. Новый щелчок. Только тогда я сообразила поднять голову и увидела отливавший голубым тонкий ствол винтовки, просунутый в щель приоткрытого окна на втором этаже, и лицо Лумиса, частично скрытое занавеской.

Вторая пуля прошла мимо, ударилась об асфальт в футе от меня и улетела, жужжа, как пчела.

Я побежала, с лязгом бросив бидон, покатившийся по дороге. В доме залаял от восторга Фаро, услышав выстрелы и щелканье затвора. Я кинулась к деревьям за ручьем Бёрден, каждую секунду ожидая пули, вонзающейся в незащищенную спину. Но он больше не стрелял. Мне даже послышался звук закрываемого окна, однако оглянуться я не посмела.

За деревьями было чуть безопаснее – я старалась перебегать от ствола к стволу, двигаясь вдоль дороги. На повороте, где смогла, наконец, обернуться и убедиться, что он не преследует меня, я села и осмотрела лодыжку. Пуля оставила две маленькие круглые дырочки на штанине и узкий прямой разрез на носке, из которого тонкой струйкой текла кровь. Я сняла кроссовку и носок – под ними обнаружилась небольшая поверхностная царапина, окруженная белой областью, очень болезненной при надавливании, которой предстояло превратиться в сине-черный синяк.

В общем, рана оказалась пустяковой – пока я сидела и осматривала ее, кровь даже почти остановилась. Но у меня ничего не было: ни бинта, ни хоть какого-то обеззараживающего средства! Что-то было в доме, что-то в магазине, но все это теперь недоступно. Потом я вспомнила: у меня же в пещере есть мыло. Можно хотя бы промыть рану и взять чистый носок. Надев носок, не натягивая его на порез, я поковыляла дальше.

Обрабатывая лодыжку, я задумалась: какая странная рана… Оба выстрела, если он целил в меня, были направлены слишком низко. В то, что он такой плохой стрелок, мне не верилось. Я стояла неподвижно (по крайней мере, при первом выстреле), а он на заранее занятой позиции, имея возможность опереть ствол о подоконник – не бывает настолько плохих стрелков. Или он хотел промазать? Ну, чтобы просто напугать меня. Возможно… Но, нет, тогда он, получается, еще худший стрелок. Любому случается промахиваться, пытаясь попасть в цель. Но попасть, пытаясь промахнуться?!

А потом, вместе с тошнотой и отвращением, пришло понимание.

События следующих нескольких минут, следующих часов были столь ужасны, что я не хочу и думать о них. Каждый раз, вспоминая, даже просто оказываясь в местах, где все происходило, я снова переживаю этот кошмар.

Я сидела у пруда, ожидая, пока подсохнет нога. В очередной раз кинув взгляд на носок, кроссовку и кусок мыла, лежавший на камне около воды, я вдруг осознала: он не хотел промазать, он хотел ранить меня в ногу, чтобы я не могла ходить, – покалечить, а не убить, тогда бы он смог поймать меня. Очень просто. И ужасно. Голод заставит меня прийти к дому или к магазину, а винтовка не даст мне убежать. Я понимала, что он не успокоится, пока не добьется своего.

Зачем, только и могла вопрошать я.

Там, у пруда, я услышала фырчание заводящегося трактора и сразу, не глядя, поняла, что будет дальше. Скорее нацепив носок и кроссовку, я побежала вверх, к кустам, где уже сидела раньше.

Из-за деревьев показался трактор, ярко-красный в лучах молодого солнца. На нем, как и раньше, сидел Лумис, держа ружье в одной руке. Ствол блестел, как трубка голубого стекла, он взял маленькую винтовку, 22-го калибра, – не хотел раздробить кость, только слегка подранить, заставить хромать. Поймав меня, он бы вылечил ногу. О да.

За трактором погромыхивал прицеп, где, привязанный поводком, сидел Фаро, наслаждавшийся поездкой. Он всегда любил кататься в прицепе.

Лумис остановился перед магазином и слез, держа винтовку наготове. Теперь он знал, что я не в здании, но знал и то, что у меня появилась веская причина выстрелить в него, если я вдруг притаилась неподалеку. Так что он внимательно огляделся вокруг, затем вытащил Фаро из прицепа и начал уже привычную игру: обошел с Фаро на поводке магазин – пес мгновенно взял мой след: самый свежий, ведущий к дому. Но Лумису был нужен другой.

Еще попытка, более широкий круг, и на этот раз все сработало: Фаро начал «разматывать» мой утренний маршрут, восторженно виляя хвостом. Внезапно эта маленькая дружелюбная собачка, верный пес Дэвида, стала врагом, опасным, словно тигр. Потому что я знала, что будет дальше. Фаро проведет негодяя около мили вдоль дороги, затем повернет налево, поднимется на склон холма и выведет его к пещере.

Кошмар длился час. Именно столько потребовалось Лумису, шедшему не спеша (но и не хромая), на то, чтобы пройти мой путь в обратную сторону. У меня было время заглянуть в пещеру. Мое житье в ней кончилось, это я понимала. Схватив мешок и сумку, я покидала в них все, что могла унести, не выбирая, – голова не соображала, глаза застилали слезы, да и нога ужасно болела. Взяла несколько банок консервов, дневник, одеяло, нож, немного воды – вот и все. И ружье, конечно: то, что поменьше, помповую двадцатидвушку, набив карман патронами.

Мне некуда было идти, кроме как подняться еще выше по склону, в лес. Я выбрала удобное укрытие, откуда хорошо просматривалось место, которое они не могли миновать, подходя к пещере. Здесь, в укрытии, готовую в любую минуту сорваться с места, меня поджидала самая страшная часть всего этого ужаса. Потому что я внезапно поняла, что должна сделать. Куда бы я ни убежала, пока у Лумиса есть собака, мне от него не скрыться. Значит – о, Господи, – придется убить Фаро.

Я зарядила ружье, нашла бугорок в качестве упора, и легла, спрятавшись за ним. Минут через пятнадцать внизу заколыхались ветки: они шли в четверти мили ниже, не теряя моего следа. Лодыжка болела все сильнее, но я уже не плакала; меня тошнило, да, но глаза были сухими.

И вот они прямо подо мной. Лумис шел очень медленно, начал прихрамывать, Фаро тащил его на поводке. На полянке Лумис остановился, прислушиваясь – идеальная мишень, да еще и ружье лежит на упоре, – я не могла промахнуться. Но вдруг Фаро нетерпеливо дернул поводок и коротко приветственно взлаял, радуясь предстоящей встрече со мной, – он знал, что пещера уже близко. От его голоса, такого кроткого и родного, палец на спусковом крючке безвольно обмяк; я не смогла выстрелить. В конце концов я опустила ружье, и они скрылись из виду.

Еще пара минут – и они у пещеры. Из своего укрытия я не могла видеть, что они там делали, а приблизиться не решилась, зная, что он будет настороже.

Почувствовав запах дыма, я отступила еще выше и оглянулась: от места, где была пещера, поднимался толстый столб черного дыма. Тошнота стала сильнее, у меня кружилась голова, и я села и развязала кроссовку.

Дым шел около получаса, потом стал тоньше и, наконец, пропал. Еще чуть позже в отдалении послышалось тарахтенье трактора, постепенно ослабевающее по мере приближения к дому. Когда звук затих, я поняла, что теперь путь свободен и я могу, по возможности оберегая правую ногу, спуститься к пещере.

Было трудно не зареветь снова. Перед входом дотлевала черная куча – все, что осталось от моих вещей: спальник, одежда, даже ящик, служивший мне столом, и доска, бывшая лавкой. Стена перед костром была расшвыряна, бутылки для воды расплющены. Среди черных лоскутков я увидела обгоревший кусок обложки «Лучших рассказов английских и американских писателей». Банки с едой, которые я оставила, он забрал с собой – по крайней мере я не нашла их остатков в костре. И второе ружье пропало. Только внутри пещеры я нашла единственное, что он пропустил: мою половинку курицы в расщелине.

Хуже всего то, что я действительно решила убить Фаро. Я рада, что не смогла нажать спусковой крючок, но это не отменяет факта: я не меньше убийца, чем Лумис. Теперь нас таких двое.

И, в конце концов, я все-таки убила Фаро, хотя и не пулей.

Двадцать четыре

6 августа

Идет дождь, и я сижу в дупле, чтобы не промокнуть. Я проспала здесь почти всю прошедшую ночь – с той минуты, как начало капать. Здесь тесно, и еще я боюсь пауков. Но все равно: сейчас я преисполнена надежды, какой давно не испытывала. Лодыжка уже почти зажила, но главное – я наконец-то решила, что делать: украсть защитный костюм и уйти из долины. Решение пришло мне в голову, пока я болела.

Первые несколько дней после ранения я плохо соображала. Наверное, у меня была высокая температура, хотя без градусника померить ее я не могла; лодыжка распухла и выглядела плохо: синяя с одной стороны и ярко-красная – с другой. Я даже не пыталась ходить: при попытке опереться нога болела нестерпимо. Если очень надо было, скакала на одной ноге. Но по большей части лежала, завернувшись в одеяло, и много спала.

Порой мне казалось, я слышу в отдалении звуки: рев трактора, стук молотка, – но не была уверена. Лумис, если бы знал, мог легко выследить меня, используя Фаро, и поймать – я бы не убежала. Но он, конечно, не понял своего счастья: рана показалась ему пустяковой, ведь последний раз он видел меня удиравшей со всех ног. Наверное, он решил, что промазал, и занялся другими делами, поджидая, пока я вернусь сама, – и упустил свой шанс.

Именно в те дни, когда я в основном спала, мне стал являться сон. С тех пор я снова и снова вижу его. Сперва он был неясным, я только словно бы чувствовала, что иду в каком-то незнакомом месте, и, просыпаясь, с досадой понимала, что по-прежнему в родной долине.

Сновидения всегда казались мне скучными, лишь несколько снов я помнила дольше первых секунд после пробуждения. Но этот был важнее всего, о чем я слышала раньше или что видела во сне. Возвращаясь каждую ночь, он заполнил все мои мысли, и если поначалу я лишь надеялась, то сейчас верю в то, что вижу: есть еще одно место, где можно жить. Более того, я нужна там. Я вижу там класс, заставленный книгами, и детей за партами. Их некому учить, и они не могут читать, лишь сидят в ожидании, терпеливо глядя на дверь. Во сне я вижу их лица и жалею, что не знаю имен. Кажется, они уже давно ждут меня.

Так я решила оставить долину. После того выстрела я уже не сомневаюсь, что Лумис безумен. Мы никогда не сможем ужиться вместе. Теперь меня постоянно преследует страх быть выслеженной и обнаруженной: шорох камешков, скатывающихся по склону, треск ломающейся ветки, даже ветер в листве заставляют меня холодеть от ужаса. Долина, всю мою жизнь бывшая мне домом и крепостью, теперь, кажется, пугает меня, куда бы я ни пошла, что бы ни делала.

Сначала план представлялся мне весьма расплывчатым – чуть больше, чем просто мечта. Я все думала о том месте, которое видела во сне, и рассуждала, где оно могло бы быть. Судя по воспоминаниям, оно не сильно отличалось от мест, в которых я бывала ребенком; не к северу, потому что и мои родители, и Лумис видели там лишь смерть. Может быть, юг или запад? К югу и западу есть много долин, каждая с фермами, магазином, школой. Так ли уж это невозможно, чтобы там жили люди, боясь выйти?

Я решила пойти туда: приготовиться к долгому путешествию и длительным поискам. Пойду, как раньше Лумис: в защитном костюме, с тележкой. Возьму бинокль и, возможно, ружье. Буду идти каждый день, сколько смогу, пока не найду детей из своего сна.

Разработав план, стала понимать: это не просто мечта, я действительно собираюсь уйти и мне нужно многое продумать. Я понятия не имела, сколько пищи осталось в тележке, а ведь мне еще потребуется вода. Я не знала, как работает баллон с воздухом, и вообще, смогу ли подогнать костюм под себя. Самое главное, предстояло придумать, как забрать костюм и тележку и не быть убитой на месте. Одному человеку костюм уже стоил жизни, и я знала, что Лумис, не колеблясь, убьет меня, если потребуется.

Уже почти месяц, как он оставил меня в покое. Не знаю почему, но примерно представляю себе, что он делал все это время: каждое утро я слышу рев трактора, продолжающийся – то громче, то тише – до вечера. Несколько раз я наблюдала за Лумисом, спрятавшись в кустах на склоне. Он ухаживал за огородом или заготавливал дрова на зиму. Работа полностью поглощает его, и я даже подумывала спуститься вниз и прокрасться в курятник за яйцами или половить рыбку в пруду, пока он не видит. Но, конечно, риск слишком велик.

Как я жила все эти дни? Если расскажу, покажется странным, что я не решалась уйти из долины так долго – моя жизнь в последнее время была ужаснее, чем я могла когда-либо вообразить. Собирала грибы и ягоды на хребте, за остальным пробиралась ночью в долину: воровала овощи с собственного огорода и ела их сырыми или иногда готовила на костре в темноте. Если ночь была безлунной или пасмурной, ходила на рыбалку на пруд, каждый раз трясясь от страха: он догадается, что я могу прийти, и устроит засаду. Однажды удалось пробраться в курятник и набрать яиц, но куры перепугались, решив в темноте, что я хорек или лиса, и так раскудахтались, что он, без сомнения, услышал их даже в доме. Больше я туда не ходила.

Хуже голода было однообразие. Днем я не могла никуда пойти, опасаясь получить пулю, так что в основном пряталась в этой части долины. Много спала – здесь прохладно и тенисто даже в самые жаркие дни. Конечно, было не по себе от мысли, что Лумис заставит Фаро найти мое новое укрытие и схватит меня, пока я сплю. Но фырчание трактора успокаивало.

Иногда, сидя в лесу и ожидая темноты, чтобы пойти куда-нибудь, я думала о своей книге. Вспоминала любимые рассказы и порой даже могла повторить слово в слово некоторые сцены. Но я не могу и забыть, в каком состоянии нашла книгу тем вечером, когда вернулась в разоренную пещеру. Эти воспоминания пробуждают во мне самые резкие чувства к Лумису. Мне кажется, я никогда ни к кому не испытывала ненависти – меня учили, что это плохое чувство, – но признаюсь, мне хочется сделать ему больно. Он сознательно уничтожил самую ценную для меня вещь, и кражу костюма я считаю справедливой местью.

Я долго продумывала план, но, несмотря на то, какой жалкой была моя жизнь, все никак не могла заставить себя приступить к его выполнению, сделать хоть первый шаг. Думаю, меня удерживал страх, а также то, что Лумис на время оставил меня в покое. И все же это было лишь вопросом времени: когда наступит осень, мне просто станет нечего есть, да и Лумис не будет ждать до бесконечности.

Так получилось, что именно он заставил меня действовать, сам того не подозревая, да и я тоже поняла это не сразу. Как-то теплым вечером я от скуки решила, пренебрегая осторожностью, сходить на восточный хребет долины за ягодами. Их было много, очень вкусных, и я почти все съедала сразу, следя за тем, чтобы держаться за кустами. При взгляде вниз что-то показалось мне странным, но меня снова отвлекла ежевика, и, только посмотрев второй раз, я поняла, что не так. Дверь магазина была открыта.

Я не могла поверить своим глазам. Сначала решила, что Лумис внутри – набирает себе продуктов. Пригнувшись за кустом, стала ждать, пока он появится, но ничего не происходило. И тут мне пришло в голову, что дверь осталась открытой случайно: может быть, он хотел запереть ее, да забыл? Чем дольше я ждала, тем больше убеждалась, что это правда. Он пришел в магазин перед обедом – взять что там ему было надо, – а потом в спешке забыл про замок и ушел домой, не оглядываясь и не видя, как распахнулась тяжелая дверь.

Я была вне себя от возбуждения, голова кружилась от предвкушения вкуса и запаха еды, которой не ела целый месяц: тушенки, фасоли, крекеров, супов, печенья. Я сразу же подумала, что могу набрать все необходимое для путешествия: одежду, нож получше, батарейки для фонарика, компас. Другого шанса попасть в магазин не представится, нужно рискнуть сейчас. Я стала осторожно подкрадываться под прикрытием кустов. В долине не было никаких признаков движения.

Наконец я дошла до места, где кусты заканчивались и прятаться было уже негде. Поле с прудом простирались справа, впереди – дорога и магазин. Осторожно пошла вдоль забора, поминутно оглядываясь по сторонам. Все было тихо, я чувствовала себя увереннее с каждой минутой. До дороги оставалось всего ярдов пятьдесят, как вдруг из-под ног выскочил кролик, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. В окне магазина что-то мелькнуло, и грянул выстрел. Я развернулась и бросилась бежать, он выстрелил снова, но промазал, кажется, громко выругавшись. Фаро заливался лаем. Добравшись до леса на слоне холма, я спряталась.

Я шла в ловушку! Ослепленная соблазном, дала себя одурачить. Если бы не кролик и не нетерпение Лумиса… Впрочем, охота только начиналась: не успела я укрыться среди деревьев, как этот маньяк уже выбежал из магазина, держа ружье в одной руке и поводок Фаро – в другой. Фаро сразу же взял мой след и начал скулить и лаять, заставив меня опрометью помчаться сквозь лес к западному хребту. Я знала, что должна была сделать…

Я сбегала к дуплу за ружьем, затем, пробежав своим следом назад, повернула к северу, продираясь сквозь густые кусты и молодой жердняк. Подо мной на склоне раздавался лай Фаро, но я знала, что он не скоро догонит меня: здесь все истоптано моими следами – поди найди свежий, тем более петляющий. Через некоторое время кусты поредели, и я рванула по лесу к ручью Бёрден. Мы с братьями провели здесь много счастливых часов за ловлей гольца, и хотя после войны вся рыбалка там закончилась, ручей был мне хорошо знаком. Я перешла его, частично шагая по плоским камням, торчавшим над водой, а потом перепрыгнула небольшой омут, приземлившись на гладкий пологий скальный гребень, соединявшийся с противоположным берегом. Поспешно углубившись в лес, спряталась за валуном, откуда хорошо, несмотря на расстояние, виден переход. Найдя ружью упор, я прицелилась.

Долго ждать не пришлось. Я была слишком далеко, чтобы расслышать, как они продираются сквозь кусты, так что их внезапное появление на берегу ручья чуть не застало меня врасплох. Фаро, изо всех сил тянувший поводок, оказался в воде до того, как Лумис успел сообразить, что происходит. Потом он вспомнил и дернул шнур назад, но тут я выстрелила поверх его головы.

Лумис не знал, что у меня есть второе ружье, и, думаю, не мог поверить в это, даже услышав выстрел. Секунд десять он стоял неподвижно, а затем вскрикнул, отпрыгнул в сторону и, выпустив поводок, помчался к деревьям. Я снова выстрелила, хотя он уже скрылся из виду и, судя по трясущимся кустам, удирал вниз по склону, к дому.

Фаро поплыл через ручей Бёрден, плюхнувшись в воду вместо того, чтобы, следуя за мной, прыгать с камня на камень. Не доставая лапами до дна, бедный пес был вынужден бороться с течением и в целом пробыл в воде около пяти минут. Потом нашел гребень, по которому прошла я, выбрался на него и через несколько минут уже лежал рядом со мной.

Я пряталась за камнем до темноты. К тому времени я убедилась, что Лумис ушел домой, и решилась привести Фаро к своему лагерю. Там я скормила ему немного сушеных грибов и предложила свой обед из овощей, но они его не заинтересовали. Он проспал рядом со мной всю ночь и утром был уже очень плох. Я думала, он проболеет несколько дней, судя по течению болезни Лумиса, но, видимо, на собак радиация действует иначе, чем на людей, – к вечеру Фаро умер.

Теперь я готова. Приступлю к выполнению своего плана завтра же утром. Возможно, это моя последняя запись в дневнике: если Лумис поймает меня с защитным костюмом, мне не жить.

Грустно вспоминать теперь, как счастлива я была, когда пахала поле.

Двадцать пять

7 августа

Я пишу это на вершине холма Бёрден, одетая в защитный костюм. Я уже откатила тележку с припасами подальше от долины по дороге на Огдентаун, но пришла еще раз встретиться лицом к лицу с Лумисом. Мне нужно с ним поговорить, я не могу просто так, не сказав ни слова, уйти от него, от этой долины, ото всех моих надежд. Понимаю, это опасно: он придет с винтовкой, но я тоже вооружена, а отсюда, из моего укрытия на самой границе с мертвым миром, мне прекрасно видно всю долину – я увижу его гораздо раньше, чем он меня, и заставлю его остановиться и положить оружие.

Что будет, если он откажется, – об этом я стараюсь не думать. Знаю, что не смогу убить. Постараюсь убежать в мертвый мир, где он не посмеет меня искать.

Пока жду, закончу описание событий в долине.

Мне не удалось толком похоронить Фаро: у меня не было лопаты, но я отнесла его тело на восточный хребет, положила на землю и засыпала камнями. Там поняла, что не могу больше оставаться в долине: я была слишком опечалена и разгневана и думать не хотела о Лумисе, не то что видеть его.

Прошлая ночь стала моей последней ночью в долине. Долго не могла заснуть: все обдумывала свой план и опасности, связанные с ним. Я понимала, что рискую жизнью, но дольше ждать уже было нельзя. Заманив Фаро в ловушку, я одновременно раскрыла свой важный секрет: у меня есть ружье и патроны. Лумис не мог игнорировать этот факт. Теперь он начал бы бояться работать на улице, и все его мысли были бы заняты только тем, как поймать меня или по крайней мере обезоружить. Он стал бы намного осторожнее и опаснее, чем раньше.

Но и на моей стороне имелось одно преимущество. Помню, когда я была маленькой, по воскресеньям после обеда мы с папой играли на кухне в шахматы. Как опытный игрок, он обычно выигрывал – за его спиной были годы практики. Но, случалось, я развивала такое наступление, что папе оставалось только защищаться, у него просто не оставалось времени на атаку. Папа называл это «перехватить инициативу» и говорил, что именно так и выигрывают. Мне показалось, что в своих взаимоотношениях с Лумисом я наконец-то дошла до точки, где могла «перехватить инициативу». Я застала врага врасплох и посеяла в нем страх, пора пожинать плоды.

Спала я беспокойно и проснулась за несколько часов до рассвета. Быстро встав и поев, еще раз мысленно просмотрела порядок своих действий. Не теряя время на страхи и сомнения, собрала в мешок то немногое, что возьму с собой: запасную рубашку, фонарь, нож, дневник и карандаш. Добавила бутылку воды: после того как я украду тележку, времени зайти к пруду уже не будет, но в чемодане будет фильтр. Положила еще оставшиеся патроны, бинокль и маленький пакетик сушеных ягод и грибов. Взяла мешок, ружье и вышла затемно, не оглядываясь на покинутый лагерь.

Я пошла вдоль хребта, по лесу. Полная луна освещала верхушки деревьев передо мной. Я вышла на поляну: дно долины скрывалось в густом мраке, но пруд блестел, словно зеркало. Эта необыкновенная красота заставила меня почувствовать, хотя я все еще была в долине, что путешествие началось. Я спустилась с холма.

На пруду я наполнила бутылку; придется пить экономно, растягивая воду до другого ручья или реки за пределами долины. Выйдя на дорогу, я пошла к северу, сгибаясь под тяжестью мешка, ружья и полной бутылки, вокруг царила непроглядная темень. Дорога привела меня на вершину холма Бёрден, где я спрятала вещи в канаве за дорогой и закидала их ветками. Пометив место вертикально поставленной палкой, я повернулась и пошла по дороге обратно.

Я понимала, что план может провалиться тысячью способов. Была вероятность, что Лумис заметит мое приближение из окна и выстрелит – подойти-то к дому надо было гораздо ближе, чем в тот день, когда он меня ранил. Он мог заподозрить обман и не выйти из дому. Мог притвориться, что выходит, а потом вернуться и поймать меня на краже тележки и костюма. Тогда бы он точно меня убил. Было страшно, но я заставляла себя идти.

Вот и дом – в полутьме просто темный квадрат; ни света, ни – для случайного прохожего – признаков жизни.

Сойдя с дороги, я пошла кругом. Не без труда отыскала тяжелый круглый камень под ореховым деревом и достала из кармана сложенный листок бумаги. Над запиской я билась несколько часов, тщательно подбирая слова, перечитывая ее снова и снова. Сейчас буквы были едва различимы. Прокравшись вдоль стены дома к парадному крыльцу, я развернула записку и положила перед дверью, придавив камнем. Убедившись, что он никак не пропустит мое послание, поспешно укрылась в зарослях на берегу ручья.

Вот что было в записке:

Я устала прятаться. Приходите в южный конец долины, буду ждать на плоском камне у изгиба дороги. Надо поговорить. Идите пешком. Оставьте винтовку на парадном крыльце – я увижу. В безоружного стрелять не стану.

Лежа в высокой траве под ивами, я смотрела, как разгорался рассвет. Небо над холмами стало серым, звезды погасли одна за другой, к земле стали возвращаться привычные формы и краски. Потом небо на востоке разгорелось оранжевым, и солнце выскочило из-за хребта. Завтра я увижу восход уже в новом месте.

А затем, раньше, чем я ожидала, появился он. Распахнув входную дверь, вышел на крыльцо, огляделся и почти сразу же увидел записку. Схватил ее, снова бросил торопливый взгляд по сторонам и скрылся в доме, решив прочитать ее там. Он оставался внутри довольно долго; я лежала в траве, не спуская глаз с двери, и пыталась представить, о чем он думает. Вспомнила первый раз, когда увидела его вблизи, – как он лежал больной в палатке. Теперь он выглядел намного лучше, лицо стало смуглым от постоянной работы в поле, он выглядел сильнее, но в лице его оставалась какая-то странность, которую я когда-то приняла за романтичную, а теперь считаю проявлением безумия. Я давно уже не видела его так близко и при мысли об этом дрожала от страха.

Однако все шло по плану: Лумис вышел из дома, держа винтовку под мышкой, снова огляделся, на это раз осмысленно ища меня глазами по склонам долины – думал, я прячусь где-то вдали, наблюдая за ним. Поколебавшись, положил винтовку на крыльцо, очевидно, убежденный, что совершает ошибку. Снова огляделся. Мгновение я думала, он закричит, вызывая меня, но кричать Лумис не стал, а пошел по дороге, направляясь к южному концу долины.

Меня словно парализовало: надо было бежать и хватать тележку, но я никак не могла поверить, что он действительно ушел. Почти пять минут я неподвижно лежала в траве, дрожа от страха. Посмотрела на юг: он шел быстро и уже почти скрылся из виду. Нет, не похоже, что он вернется. Я вскочила и побежала через поле и дорогу к тележке.

В действительности она оказалась меньше, чем мне помнилось; краска покоробилась и шелушилась от дождя. Приподняв зеленый пластик, я заглянула внутрь. Все, что нужно, было на месте: сам костюм, упаковки еды, баллон с воздухом и даже счетчики Гейгера. Вскоре от них будет зависеть моя жизнь. Зайдя спереди, я подняла тележку за ручки – не такая уж она и тяжелая – и легко выкатила через густую траву на асфальт.

Когда проходила мимо дома, воспоминания живо встали у меня перед глазами – я увидела дом, каким видела его в детстве: как, пыхтя, забираюсь по ступенькам, спеша к ужину; как вишу ночью на перилах крыльца, любуясь светлячками; как дедушка качает меня на качелях; как я сижу и слушаю чье-то пение или пластинки, и как, уже постарше, качаюсь на качелях сама, сочиняя во всех подробностях свое будущее. Тяжесть тележки за спиной заставила меня двигаться дальше.

Я шла и шла, колеса сухо шуршали по асфальту. Ветер колыхал траву и листья деревьев, бросал пыль в лицо. С каждым шагом отдаляясь от прошлой жизни, я только еще крепче привязывалась к долине. Вот промелькнули мимо остатки домика на дереве. О чем я мечтала, пока была маленькой? Я силилась вспомнить, но, кажется, ничто в моем детстве не готовило меня к такому.

Оглянулась – на дороге никого. Интересно, где Лумис, все еще ждет меня у скалы? Я представила его ярость, когда он поймет, что тележка пропала, что его так легко обманули. От страха было трудно заставить себя не озираться каждую минуту, а идти дальше. Я пыталась думать о своем сне: о школе, о лицах детей, но не могла сосредоточиться.

Мертвый мир все ближе. Ручей вился вдоль дороги, приходя из внешнего мира, где, возможно пересекал дороги, которыми мне предстоит идти. Вода была чистой, как всегда, и мелодично журчала, весело прыгая на камешках. Но все, чего она касалась, становилось мертвым. Я вспомнила Фаро, и на глаза навернулись слезы.

Я вновь подумала о мистере Лумисе. Скоро увижу его в последний раз. В принципе, можно было бы уйти и не встречаясь с ним, но что-то внутри меня противилось этому, тянуло назад, словно тележка, которую я затаскивала на холм. Я вспоминала его лицо, когда он болел, мое горе, когда я думала, что он умрет. Корова на пастбище внизу замычала, как будто знала, что я ухожу, или думала, что я уже ушла.

А если встречусь с ним, что я ему скажу? Он будет вне себя от ярости, захочет убить, пойдет на все, лишь бы не дать мне уйти. Наговорит чего угодно. Станет рассказывать об ужасах мертвого мира, об одиночестве пустых дорог и погибших полей, о трупах в домах и машинах. Будет утверждать, что точно знает: никаких других мест, где можно жить, нет – уж он-то искал предостаточно. Станет клясться: вернись, вернись в свой дом, вернись – на сей раз я оставлю тебя в покое.

В последние минуты, тяжело взбираясь на крутой склон холма, я уже ни о чем не могла думать. Начали попадаться отдельные деревья, затем они слились в лес. Я шла, низко опустив голову. Дорога слегка изогнулась и затем вышла на ровное место; справа появились заросли густых кустов. Я поставила тележку, нашла ветки, под которыми спрятала свои пожитки, и откопала мешок. Положив его и бутылку воды в тележку, подкатила ее к границе мертвого и живого. Там надела защитный костюм, закрепила баллон на спине, предварительно разобравшись, как он работает, и быстро скатила тележку вниз, оставив ее на дороге. Вернулась, взяв лишь дневник и ружье.

Сейчас солнце высоко над восточным хребтом, и в утреннем свете долина прекрасна. Не знаю, что случилось с мистером Лумисом и где он вообще, но собираюсь его дождаться. Он обязательно придет, а я должна поговорить с ним. Кто знает, возможно, это будет последний человеческий голос, который я услышу.

Лумис едет – вижу его на тракторе. Я рада, что успела рассказать свою историю.

Двадцать шесть

8 августа

С самого начала разговор пошел не так, как я планировала. Лумис гнал трактор на максимальной скорости, держа винтовку на коленях. Я кричала ему «Стоп» и «Тормози», но он даже не замедлился. Я подумала, он не слышит меня за ревом мотора, и в отчаянии выстрелила в воздух, но если он и слышал выстрел, то пропустил его мимо ушей. Он въехал на самую вершину холма Бёрден, остановившись прямо напротив моего укрытия, спрыгнул на землю и стал внимательно рассматривать дорогу на Огдентаун.

Мое сердце отчаянно билось, я не знала, что делать. Он стоял ко мне спиной, но не могла же я застрелить его. Я даже не была уверена, что смогу произнести хоть слово, однако изо всех сил попыталась заговорить как можно более твердым голосом:

– Бросьте оружие!

Мгновенно повернувшись, он выстрелил на звук. Он еще не видел меня, но я была всего в двадцати пяти футах от него. Я поняла: это конец. Мне всего шестнадцать, я пережила ядерную войну, а теперь должна была умереть. Разочарование, охватившее меня, было столь горьким, что вытеснило даже страх. Я встала лицом к лицу с врагом, направив ружье ему в грудь. Он не заметил оружия, все его внимание занимал костюм:

– Это мое! Ты знаешь это. Снимай его!

– Нет. Ни за что.

Лумис направил на меня винтовку. Я окаменела с ружьем в руках, зная, что не смогу выстрелить. Что делать, понятия не имела, поэтому слова, неожиданно вырвавшиеся изо рта, удивили даже меня – я такого не думала! Теперь я понимаю, что, возможно, именно эти слова спасли мне жизнь.

– Да, – выкрикнула я, – можете убить меня… как убили Эдварда.

Он уставился на меня, потом замотал головой, словно не расслышал слов. Но винтовку опустил и сделал шаг назад.

– Нет, ты этого не знаешь… – пробормотал он слабым голосом.

– Вы сами рассказали мне, пока болели, – нажимала я. – Рассказали, как убили его тремя выстрелами в грудь. Вам пришлось заделывать дырки в костюме, не правда ли? В том самом, что сейчас на мне, а раньше спас жизнь вам.

Мистер Лумис отвернулся и постоял так – мне показалось, его плечи трясутся. Помолчав, он прошептал:

– Он пытался украсть костюм… как ты сейчас.

– Я меня нет выбора, – ответила я. – Я не хочу умирать, а вы не дали бы мне ничего. Зимой мне бы оставалось только умереть в лесу с голоду. Я не хочу, чтобы на меня охотились, как на зверя, а вашей пленницей тоже не стану.

Звук собственного голоса придал мне уверенности, и я продолжила:

– Пойду искать место, где живут другие люди, люди, которые будут мне рады. Чтобы удержать меня, вам придется убивать снова.

– Но это неправильно! – вырвалось у него, хотя он и понимал, что я не отступлюсь; голос его звучал испуганно и озадаченно. Я подумала, он сейчас заплачет.

– Не уходи! – взмолился Лумис, – не покидай меня. Не оставляй меня здесь одного!

Я заговорила, тщательно подбирая слова:

– Убьете меня – и действительно останетесь один. Вы искали многие месяцы и никого не нашли. Возможно, никого больше и нет, но если я найду других людей, я расскажу им о вас, и, может быть, они придут сюда. А пока… у вас есть еда, есть трактор и магазин. У вас целая долина.

В моем голосе проскочила горечь. И внезапно, чувствуя, что сама сейчас заплачу, я добавила:

– А вы даже не поблагодарили меня за то, что я ухаживала за вами, пока вы болели!

Да, мои последние слова были по-детски жалобными.

Вот и все. Я приладила маску, проверив герметичность, и прохладный воздух из баллона потек в рот. Повернулась к нему спиной, ожидая толчка и резкой боли от пули, но ничего не произошло. Я пересекла границу миров, мистер Лумис кричал мне в спину, но маска закрывала уши и искажала звуки, слова долетали словно бы издалека. Не разбирая их, я шла дальше. И вдруг до меня долетел очень ясный голос – я поняла, что он зовет меня по имени. Что-то в его крике заставило меня остановиться и оглянуться на холм. Он стоял на краю мертвой земли, показывая на запад, и, казалось, кричал одно и то же:

– Птицы! Я видел птиц… к западу отсюда… Летали кругами. Они улетели, и я не нашел то место. Я видел их.

Я подняла руку, дав ему понять, что услышала. А потом заставила себя повернуться и идти дальше.

Сейчас утро. Не знаю, где я. Я шла весь вечер и почти всю ночь, пока не устала так, что больше уже не осталось сил. Не тратя время на палатку, просто расстелила одеяло на обочине и повалилась спать. Мне снова приснился мой сон, теперь я все шла и шла, пока не нашла классную комнату и детей. Когда проснулась, солнце было высоко в небе. Ручей тек через бурую траву, изгибаясь к западу. Сон кончился, но я знала, куда идти. Теперь я не спускаю глаз с горизонта, высматривая признаки зелени. Я не теряю надежды.

Примечания

1

Амиши – одна из протестантских деноминаций, распространенная в некоторых штатах США и в канадской провинции Онтарио. Живут замкнутыми общинами, отвергают многие современные удобства, в частности автомобили, и ездят на конных повозках. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

1,2 м.

3

Радиопротектор. Принимать его положено до предполагаемого облучения, в крайнем случае – сразу после.

4

Около 3,5 л.

5

37,5 °C.

6

38,3 °C.

7

37,8 °C.

8

Почти 19 л.

9

0,6 га = 60 соток.

10

Сонет Эдны Сент-Винсент Миллей «Oh Earth, unhappy planet born to die…»

11

40 °C.

12

40,6 °C.

13

41,1 °C.

14

39,4 °C.

15

38,3 °C.

16

Очевидно, имеется в виду мистер Дарси.

17

7,5 м.

Content

Роберт О’Брайен
Z – значит Захария

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Примечания