Грэг Стейнметц

Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил

Посвящается моим родителям, Арту и Теа Стейнметц, двум швабам, знающим цену упорному труду и бережливости

Пролог

В весенний день 1523 года Якоб Фуггер, банкир из немецкого города Аугсбург, вызвал к себе писца и надиктовал уведомление. Клиент бессовестно задерживал выплаты по кредиту. После нескольких лет снисходительности Фуггер наконец потерял терпение.

Уведомления от имени Фуггера рассылались постоянно. Однако записка 1523 года выделялась среди прочих: она была адресована не попавшему в неприятности торговцу мехами и не обнищавшему импортеру пряностей, но Карлу V, самому могущественному человеку на земле. Карл являлся обладателем 81 титула, включая титулы императора Священной Римской империи, короля Испании, монарха Неаполитанского королевства, короля Иерусалима, герцога Бургундского и владыки Азии и Африки. Он правил империей, крупнейшей со времен Древнего Рима, что охватывала всю Европу и простиралась за Атлантику – в Мексику и Перу. Это была первая в истории человечества империя, над которой никогда не заходило солнце. Когда папа римский осмелился бросить вызов Карлу, последний разграбил Рим. Когда Франция осмелилась восстать против него, он захватил в плен короля Франции. Народ считал Карла живым божеством и на публичных выходах пытался прикоснуться к монарху, рассчитывая исцелиться от чудодейственной королевской силы. «Он сам себе живой закон и стоит превыше законов других, – говорил имперский советник. – Его величество как Бог среди людей».

Фуггер был внуком крестьянина; такого человека Карл, если бы вообще до него снизошел, должен был бы повелеть заковать в колодки за дерзость. Императора наверняка поразило, что Фуггер не только обратился к нему как к равному, но и усугубил оскорбление, напомнив «живому Богу», кому тот обязан своими свершениями. «Хорошо известно, что без моего содействия Вашему величеству, возможно, не удалось бы обрести императорскую корону, – писал Фуггер. – Ожидаю, что Вы распорядитесь возместить средства, каковые я ссудил, наряду с накопившимися процентами, и это будет сделано без дальнейшего промедления».

Люди становятся богатыми, обнаруживая возможности, внедряя новые технологии или превосходя соперников в переговорах. Фуггер (рифмуется с «флюгер») преуспевал во всем перечисленном, но обладал также дополнительным качеством, которое вознесло его на более высокую орбиту. Как следует из письма Карлу, этот человек имел стальные нервы. В редкий момент откровенности Фуггер признался, что не подвержен бессоннице, ибо откладывает повседневные дела с той же легкостью, с какой снимает одежду. Фуггер был на три дюйма выше среднего роста, и самый известный его портрет, кисти Дюрера, изображает человека со спокойным, пристальным взглядом, убежденного в собственной правоте. Хладнокровие и уверенность в себе позволяли ему смотреть сверху вниз на сюзеренов, не терять рассудка от головокружительных долгов и демонстрировать жизнелюбие и убежденность в успехе даже на грани разорения. Стальные нервы – чрезвычайно важная характеристика, поскольку в шестнадцатом столетии бизнес был весьма опасным занятием. Мошенникам отрубали руки или протыкали щеки раскаленной кочергой. Неплательщиков гноили в долговых тюрьмах. Пекарей, уличенных в том, что они недокладывают муки в хлеб, прилюдно топили (так называемое испытание водой) или прогоняли кнутами через весь город под насмешки толпы. Суровее же всего обходились с кредиторами. Священники не уставали напоминать прихожанам, что души кредиторов – на языке церкви «лихоимцев» – обречены после смерти гореть в геенне огненной. В доказательство своих слов церковники раскапывали могилы людей, подозреваемых в ростовщичестве, и предъявляли взорам червей, личинок и жуков, объедавших разлагающуюся плоть. Всем было ведомо, что черви и прочие твари служат сатане. Следовательно, эти «могильные» насекомые означают, что тела принадлежат ростовщикам, приспешникам дьявола.

Учитывая последствия возможной неудачи, не может не изумлять, сколь высоко вознесся Фуггер. Он вполне мог отойти от дел, поселиться в сельской местности и, подобно некоторым своим клиентам, посвятить жизнь охоте на оленей, распутству и праздникам, на которых главным развлечением были карлики, выпрыгивающие из пирогов. Кое-кто из его наследников так и поступил. Но он хотел понять, насколько далеко может зайти, пусть это означало рисковать свободой и душой. Способность к рационализации успокаивала его совесть. Он сознавал, что для стороннего взгляда ведет себя «не по-христиански и не по-братски». Он знал, что враги именуют его ростовщиком и евреем и уверяют, будто он проклят. Но он отражал все нападки логикой. Господь наверняка хотел, чтобы он делал деньги, ведь иначе Творец не наделил бы его даром к умножению средств. «Многие в этом мире враждебны ко мне, – писал Фуггер. – Они говорят, что я богат. Что ж, я богат милостью Божьей, без ущерба для любого другого человека».

Когда Фуггер упомянул, что Карл мог бы и не стать императором без его помощи, он не преувеличивал. Фуггер не только раздавал взятки, которые обеспечили возвышение Карла, но также финансировал деда императора и вывел семейство Габсбургов с периферии европейской политики на авансцену. Фуггер, кроме того, совершил немало иных славных дел. Он пробудил средневековую коммерцию от спячки, убедив папу римского отменить запрет на кредитование. Он помог уберечь свободное предпринимательство от раннего схождения в могилу, профинансировав набор армии, которая победила в германской крестьянской войне, этом первом крупном столкновении капитализма и коммунизма. Он сломал хребет Ганзейскому союзу, самой мощной «дофуггеровской» коммерческой организации Европы. Он разработал хитроумную финансовую схему, которая, пусть непреднамеренно, побудила Лютера составить знаменитые 95 тезисов, основной документ Реформации – события, которое потрясло мир и раскололо европейское христианство надвое. Именно он, вероятнее всего, обеспечил Магеллана средствами для совершения кругосветного плавания. Если обратиться к более «приземленным» примерам, он одним из первых бизнесменов к северу от Альп стал использовать бухгалтерию двойной записи[1] и первым среди всех начал фиксировать результаты нескольких операций в одном финансовом отчете – этот прорыв позволял ему обозревать состояние финансовой империи одним взглядом и всегда знать, каково истинное положение вещей. Еще он первым принялся отправлять аудиторов для проверки филиалов. А учреждение «службы новостей», которое обеспечило ему конкурентное преимущество перед соперниками и клиентами, гарантировало Фуггеру место в истории журналистики. По всем этим причинам справедливо назвать Якоба Фуггера влиятельнейшим бизнесменом всех времен.

Фуггер изменил историю, потому что он жил в эпоху, когда, впервые на памяти людской, деньги стали определять исходы войн и, следовательно, политику. Деньгами Фуггер располагал в избытке. Он жил во дворце и владел коллекцией замков. Прикупив дворянство, он стал господином достаточного числа владений, чтобы оставить свое имя на карте. Ему принадлежало и великолепное ожерелье, которое позднее носила королева Елизавета I. Когда он умер в 1525 году, его состояние было всего на малую толику меньше 2 % европейского экономического производства. Даже Джон Д. Рокфеллер не мог притязать на богатство подобных масштабов. Фуггер был первым миллионером, чье «миллионерство» подтверждено документально. Поколением ранее Медичи тоже ворочали колоссальными суммами, но в их бухгалтерских книгах обнаруживаются лишь пятизначные цифры, хотя по размаху сделок это семейство вполне сопоставимо с Фуггером.

Фуггер сколотил состояние на горнодобыче и банковском деле, а еще он продавал ткани, пряности, драгоценные камни и святые мощи, например кости мучеников и щепы Распятия. Некоторое время он располагал монополией на гваякум, кору бразильского гваякового дерева, якобы способную излечивать от сифилиса. Он чеканил папские монеты и финансировал первый полк швейцарских гвардейцев в Ватикане. Другие пытались играть в те же игры, особенно аугсбургский сосед Фуггера Амброз Хохштеттер. В результате Фуггер оказался на смертном одре богатейшим и платежеспособнейшим человеком, а Хохштеттер, пионер массового банкинга, обанкротился и умер в тюрьме.

Фуггер начал свою карьеру будучи коммонером, простым человеком, то есть занимая самую низкую ступень в европейской сословной системе. Забудь он склониться перед бароном или уступить дорогу рыцарю на оживленной улице, ему грозило быть нанизанным на меч. Но скромное происхождение не стало препятствием; все деловые люди того времени были простолюдинами, а семья Фуггеров была достаточно богатой для того, чтобы обеспечить отпрыска всем необходимым. Фуггеры занимались торговлей тканями, и хроники показывают, что они принадлежали к числу крупнейших налогоплательщиков в своем городе. Без трудностей, разумеется, не обходилось. Отец умер, когда Фуггеру было десять. Если бы не усилия крепкой духом и изобретательной матери, он мог бы остаться обычным пареньком той эпохи. Другой помехой служило место в порядке наследования: Якоб был седьмым из семи сыновей, а это означало, что ему уготован, скорее, монастырь, а не бизнес. Вдобавок он, подобно всякому человеку, отличался своеобразием характера – был упрям, эгоистичен, лжив, а иногда и жесток. Как-то он вынудил семью своего умершего помощника переселиться в доходный дом – за долг, который банкир отказался простить. Но минимум один из этих недостатков – склонность повсюду восхвалять свои достижения – он сумел обратить к собственной пользе. Его похвальбы оказались хорошей рекламой; сообщая клиентам, что оплатил строительство надгробной часовни или что заработал крупную сумму на кредите, он как бы внушал им, что способен сделать для клиентов больше, чем другие банкиры.

Оборотной стороной репутации была вражда. Враги преследовали Фуггера большую часть его жизненного пути, а карьера порой напоминала сюжет видеоигры. На него нападали открыто и из-за самых невероятных углов, ставили перед ним все более и более сложные вызовы по мере того, как он обретал богатство и власть. Лютер хотел обанкротить Фуггера и его семью, заявлял, что желает «подкормиться от Фуггеров». Ульрих фон Гуттен, рыцарь и знаменитейший немецкий писатель своего времени, хотел убить Фуггера. Но Якоб выживал при каждом нападении – и лишь добавлял новый вклад в свою копилку денег и власти.

Сделал ли успех Фуггера счастливее? Наверное, нет; по крайней мере, по обычным меркам. Друзей у него почти не было, только деловые партнеры. Его единственный ребенок был незаконнорожденным. Его племянники, которым он намеревался оставить свою империю, разочаровали дядюшку. Когда он лежал на смертном одре, рядом были только оплаченные служки, а жена развлекалась с любовником. Но в собственных глазах Фуггер, безусловно, преуспел. Его целью не были ни комфорт, ни счастье. Он всю жизнь стремился копить деньги. Прежде, чем умереть, он сочинил собственную эпитафию, где утверждалось именно это. Данная эпитафия – выражение беззастенчивого эго, невозможное поколением ранее, до того, как ренессансная философия индивидуализма восторжествовала в Германии, до того, как даже автопортрет – форма искусства, освоенная Дюрером при жизни Фуггера, – перестал считаться безнадежно эгоистичным и противоречащим социальным нормам.

«Восславим Господа, всемогущего и благого! Якоб Фуггер из Аугсбурга, украшение своего сословия и своей страны, имперский советник при Максимилиане I и Карле V, никому не уступал в приобретении изумительного богатства, в щедрости, в праведности жизни и в величии души, и как был он непревзойден при жизни, так и после кончины не должен причисляться к смертным».

Сегодня Фуггер более известен своей благотворительностью, в частности, благодаря Фуггерай, государственному жилищному проекту в Аугсбурге, а не тем, что «никому не уступал в приобретении изумительного богатства». Фуггерай по-прежнему существует и привлекает тысячи иностранных посетителей в год – таков результат инвестиций, сделанных Фуггером пять веков назад. Впрочем, наследие Фуггера значительно масштабнее. Его поступки изменили историю больше, чем деяния многих монархов, революционеров, пророков и поэтов, а его методы ведения бизнеса проторили путь пяти столетиям капитализма. Не составит труда вообразить Фуггера в современности. Он был, по сути, агрессивным бизнесменом, намеренным добыть столько денег, сколько вообще возможно, и не брезговал ничем, чтобы добиться своих целей. Он пристально отслеживал крупные шансы и высокие ставки. Он искал поддержки политиков. Он использовал деньги, чтобы переписывать правила в свою пользу. Он окружил себя юристами и бухгалтерами. Он питался информацией. Миллиардеры наших дней, обладающие ненасытным фуггеровским аппетитом, заполняют страницы финансовой прессы. Фуггер был первым из них. Он – первый современный бизнесмен, он первым добивался богатства ради богатства, нисколько не опасаясь осуждения и проклятия. Чтобы понять нашу финансовую систему, чтобы осознать, как она стала таковой, нужно попытаться понять Фуггера.

Глава 1

Государственный долг

В Германии эпохи Возрождения немногие города могли соперничать с Аугсбургом в кипучей энергии и деловой активности. На рынках продавалось все – от страусиных яиц до мощей мучеников. Дамы приносили в церковь соколов. Венгерские пастухи гнали по городским улицам крупный рогатый скот. Если в город прибывал император, на главной площади устраивались рыцарские турниры. Если городской страже доводилось с утра изловить убийцу, повешение производили во второй половине дня, и посмотреть на это стекалось множество зевак. Город вдобавок попустительствовал грехам. Пиво текло рекой не только в трактирах, но и в городских банях. Что касается проституции, магистрат не просто одобрял это занятие, но содержал собственный бордель.

Якоб Фуггер родился здесь в 1459 году. Аугсбург славился своими тканями, и семья Фуггеров разбогатела, покупая изделия местных ткачей и продавая этот товар на ярмарках во Франкфурте, Кельне, а также по другую сторону Альп, в Венеции. Якоб был младшим из семи сыновей. Его отец умер, когда мальчику было десять, и мать взяла на себя семейный бизнес. Сыновей было достаточно, чтобы ездить на ярмарки, подкупать дорожных разбойников и следить за качеством отбеливания тканей, поэтому младшего решили избавить от мирской суеты аугсбургских турниров и бань и выбрали ему иной жизненный путь. Мать считала, что Якоб должен стать священником.

Трудно представить, что сам Фуггер был счастлив такому выбору. Сумей мать настоять на своем и отправь она его в семинарию, ему пришлось бы остричь голову и обменять привычный плащ на черные одежды бенедиктинцев. Пришлось бы изучать латынь, читать труды Фомы Аквинского и молиться восемь раз в день, причем первую молитву следовало произносить в два часа ночи. Пришлось бы проявлять христианское милосердие, заботиться о паломниках и кормить нуждающихся. Монахам полагалось обеспечивать себя самостоятельно, и Фуггеру, прими он постриг, пришлось бы освоить это умение. Он мог бы, например, крыть соломой крыши или варить мыло. Монашеские занятия, словом, подразумевали тяжелый труд, но тому, кто хотел стать приходским священником или, еще лучше, секретарем в Риме, следовало безропотно переносить испытания и стремиться к цели.

Школа располагалась в монастыре десятого века в селе Херриден, поблизости от Нюрнберга. До Аугсбурга от Херридена было четыре дня пути пешком – или два дня дороги, если повезло иметь лошадь. В этом селе никогда и ничего не происходило, а даже если бы что-то вдруг и произошло, Фуггер бы этого не увидел. Бенедиктинский орден придерживался строгих правил, и семинаристы не покидали пределов монастыря. Стоит отметить, что обучение в школе сулило Фуггеру не только постриг и необходимость чесать шерсть. Ему предстояла жизнь в безбрачии, послушании и – какая ирония, учитывая последующие события! – в бедности.

Буквально накануне отъезда в школу мать внезапно передумала. Фуггеру уже исполнилось четырнадцать, и она решила, что подросток пригодится дома. Фрау Фуггер попросила церковь разорвать договор об обучении, освободить мальчика от обета ради получения торговых навыков. Годы спустя, когда Фуггер успел разбогатеть, его спросили, как долго он намерен заниматься делами. Фуггер ответил, что нет такой суммы денег, которая его бы удовлетворила. Не важно, сколько средств у него в наличии, он желает «получать прибыль так долго, как только возможно».

В этом он следовал семейной традиции приумножения богатств. В эпоху, когда элита свысока поглядывала на коммерсантов, когда амбиции большинства людей не простирались дальше прокормления себя и стремления пережить ближайшую зиму, предки Фуггера, равно мужчины и женщины, демонстрировали деловую хватку. В те дни никто не превращался из ничтожества в богача за одну ночь. На это уходили поколения. Тот факт, что Фуггер за Фуггером увеличивали семейное богатство, сам по себе выглядел весьма необычно. Однако так и было: каждый следующий Фуггер приумножал достижения своих предшественников. Никто не желал оказаться человеком, который лишит семью всего, нажитого предками. Таков был «фундамент», на который опирался Фуггер, пример для подражания, которому он следовал.

Дед Якоба, Ганс Фуггер, был крестьянином и жил в швабской деревеньке Грабен. В 1373 году, ровно за сто лет до того, как Якоб приступил к делам, Ганс отказался от спокойной и бессобытийной сельской жизни ради соблазнов большого города. Городское население в Европе прирастало, новым горожанам требовалась приличная одежда. Ткачи Аугсбурга удовлетворяли спрос на бумазею, которая представляла собой сочетание местного льна и хлопка, импортируемого из Египта. Ганс возжелал стать одним из этих ткачей. Нам сегодня сложно даже вообразить, какое мужество было необходимо для решения покинуть деревню. Большинство крестьян оставались на месте, зарабатывали себе на жизнь теми же способами, какими пользовались их отцы и деды. Как говорится, мельник однажды – мельник навсегда. Кузнец однажды – тоже кузнец навсегда. Но Ганс просто не мог с собою совладать. Молодой человек с богатой фантазией грезил об умении Румпельштицхена[2], о золотом полотне на ткацком станке. Облачившись в серый камзол, рейтузы и башмаки со шнуровкой, он пешком отправился в город, лежавший двадцатью милями ниже по течению реки Лех.

Нынешний Аугсбург – приятный, но не слишком большой город, известный своим кукольным театром. Давний и вполне достижимый «спутник» Мюнхена, он не более значим в мировых масштабах, чем, скажем, Дейтон, штат Огайо. Его заводы, где трудятся инженеры мирового уровня, обеспечивающие Германии конкурентоспособность, производят грузовики и роботов. Если бы не университет и не дополняющие его бары, кофейни и книжные лавки, Аугсбург рисковал бы погрязнуть в безвестности, остаться прибыльной, но скучной глухоманью. Однако, когда сюда прибыл Ганс Фуггер, город как раз становился финансовым центром Европы, этаким Лондоном тех дней, местом, куда стекались заемщики в поисках по-настоящему больших денег. Основанный римлянами в 14 году нашей эры, в эпоху императора Августа, от которого получил свое имя, этот город располагался на древней дороге из Венеции в Кельн. В 98 году нашей эры Тацит охарактеризовал германцев как воинственных и грязных любителей выпить и упомянул их «жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела, способные только к кратковременному усилию». Жителей Аугсбурга римский историк особо похвалил и назвал город «самой цветущей колонией»[3].

Город подчинялся епископу – так было в одиннадцатом столетии, когда европейская экономика начала возрождаться после «темных веков» и торговцы принялись строить лавки неподалеку от епископского дворца. Чем больше их становилось, тем сильнее эти люди негодовали на епископа, который указывал, что и как им делать, и в итоге прогнали его в близлежащий замок. Аугсбург стал вольным городом, где жители сами распоряжались собственными делами и подчинялись лишь далекому и не желавшему обращать внимание на подобные мелочи императору. В 1348 году на Европу обрушилась «Черная смерть», погубившая минимум одного из каждых трех европейцев; чудесным образом эта эпидемия обошла Аугсбург. Столь удачное стечение обстоятельств позволило Аугсбургу и другим городам Южной Германии заменить обескровленную чумой Италию в качестве центра европейской текстильной промышленности.

Когда Ганс Фуггер подошел к городским воротам Аугсбурга и впервые увидел башни крепостной стены, он наверняка подумал, что горожане занимаются исключительно производством тканей – и ничем больше. Повсюду, куда ни посмотри, виднелись деревянные стойки, на которых сушились полотна после отбеливания. А за воротами его наверняка поразила многочисленность священников. Да, епископ бежал из города, но в Аугсбурге имелось девять церквей. Францисканцы, августинцы, бенедиктинцы и кармелиты встречались всюду, в том числе в трактирах и борделях. Ганс, вне сомнения, также отметил скопище нищих. Богачи, проживавшие под золочеными крышами особняков на возвышенности в центре города, обладали девятью десятыми богатств Аугсбурга и располагали всей полнотой политической власти. Они считали нищенство занятием неприглядным – и опасным – и приняли закон, запрещавший нищим находиться в городе. Но когда утром городские ворота открывались и крестьяне из сельской глубинки шли потоком внутрь, чтобы заработать несколько монет подметанием улиц или ощипыванием кур, стражники были не в состоянии разобраться, кто есть кто. Так нищие вновь оказывались внутри стен.

Гансу пришлось отметиться в магистрате. Для этого ему следовало назвать писцу свое имя. Немцы использовали латынь в официальных документах, так что писец не сразу сообразил, как надлежащим образом зафиксировать фамилию «Фуггер». Он записал ее на слух, получилось «Фукер». Запись, которую можно увидеть сегодня в городских архивах, гласит: «Fucker Advenit», то есть «Фуггер прибыл». Историки эпохи обожают этот исторический анекдот[4].

Ганс добился успеха и вскоре обрел достаточно денег, чтобы поручить ткачество другим. Сам он занялся оптовой торговлей, покупал изделия ткачей и продавал их на ярмарках. Он породил семейную традицию выгодных браков, женившись на Кларе Видольф, дочери главы гильдии ткачей. Последние были наиболее могущественной коммерческой группировкой в городе. Они показали зубы в 1478 году, когда настояли на казни бургомистра, симпатизировавшего беднякам. После смерти Клары Ганс женился на дочери другого «босса» гильдии. Эта женщина, Элизабет Гфаттерман, обладала изумительными деловыми способностями. Она взвалила на себя семейный бизнес после смерти Ганса и руководила делом на протяжении двадцати восьми лет. Интересно представить, каких успехов она могла бы добиться, предоставь ей общество справедливый шанс. Женщины в ту пору не имели никаких политических прав и воспринимались как юридическая собственность родителей или мужей. Если они занимались бизнесом без мужа, то им приходилось делать это через подставных лиц. Несмотря на все препятствия, Гфаттерман удавалось договариваться с поставщиками, убеждать клиентов и находить средства для инвестиций в недвижимость, одновременно воспитывая детей. Она проследила за тем, чтобы двое ее сыновей, Андреас и Якоб-старший, получили соответствующее образование и могли занять ее место. Не желая разделять наследство, она не пожелала снова выходить замуж. К моменту кончины Элизабет была одной из крупнейших налогоплательщиц Аугсбурга.

Город тогда чеканил собственные монеты, и другой дед Фуггера, Франц Базингер, управлял монетным двором. Он разбогател, присматривая за тем, как работники наполняют формы расплавленным серебром и отливают монеты. Якоб-старший женился на дочери Базингера Барбаре. Спустя всего несколько месяцев после свадьбы власти поймали Базингера на недоливе серебра в монеты – кое-где это считалось тягчайшим преступлением – и заключили в тюрьму. Якоб-старший помог тестю выплатить долги и освободиться. Базингер не терял времени даром. Едва выйдя из тюрьмы, он бежал в Австрию и, вопреки своему криминальному прошлому, стал начальником монетного двора в Галле, городке неподалеку от Инсбрука, столицы Тироля.

Барбара обладала тем же талантом к бизнесу, что и ее свекровь Элизабет. Надо признать, это были настолько замечательные женщины, что, пожалуй, именно они, а не предки Фуггера по мужской линии наделили Якоба-младшего его достоинствами. Подобно Элизабет, Барбара пережила своего мужа почти на тридцать лет и выбрала бескомпромиссную стезю не желающей повторно выходить замуж вдовы. Подобно Элизабет, она вывела семейное предприятие на более высокий уровень, вкладывая прибыли в развитие и покупая и продавая ткани даже в больших объемах, чем делал ее муж. Впрочем, это все произошло не сразу. Непосредственной обязанностью Барбары после вступления в брак было рожать детей.

Фуггеры жили в трехэтажном особняке на углу, где старый еврейский квартал сходился с коммерческим центром. Особняк стоял напротив здания гильдии ткачей. Улица под названием Еврейский холм плавно сворачивала за особняком и упиралась в канал. Римляне некогда проложили несколько каналов и облицевали их деревом. В ночной тишине можно было услышать, как вода струится по руслу.

Барбара родила Фуггера 6 марта 1459 года. Якоб-старший возражал против того, чтобы кто-либо из сыновей носил его имя. Но уступил с седьмым сыном. Он провел не слишком много времени с юным тезкой; отец умер, когда младшему Якобу было десять. К тому времени некоторые мальчики – в частности, Ульрих, Петер и Георг – уже подвизались в семейном бизнесе. Еще один, Маркус, стал священником и сумел влиться в ряды ватиканской бюрократии. Два других брата умерли в молодости. Что касается девочек – у Якоба-младшего было три сестры, – Барбара готовила их к выгодным бракам.

Предположительно Якоб смотрел на своих братьев снизу вверх и завидовал их успехам. Впрочем, собственный шанс на приключения и свершения выпал ему достаточно рано. Отказавшись от мысли посвятить сына церкви, Барбара отправила его обучаться в Венецию. В то время Венеция являлась коммерческим центром Европы, этакой пересадочной станцией, где Шелковый путь соединялся с Рейном, где французское вино грузили на корабли, уходившие в Александрию и Константинополь, и где торговцы меняли перец, имбирь и хлопок с востока на рога, меха и металл с запада. Венеция была основана как торговая площадка, и всем в городе заправляли коммерсанты. Деньги занимали умы горожан. Венецианцы, писал банкир и мемуарист Джироламо Прулли, «сосредоточились целиком на торговле». По сравнению с Венецией Аугсбург казался сонной деревней. В этом суматошном, бойком и многолюдном городе обитали 200000 человек, что превращало Венецию в один из крупнейших городов Европы. Торговцы перекликивались друг с другом со складов по обоим берегам каналов. «Кто сосчитает бесчисленные лавки, столь хорошо обставленные, что они мнятся складами? – писал в дневнике священник-путешественник Пьетро Казола. – Они ошеломляют взор». Венеция процветала, и вместе с городом процветали горожане. Хронист Сансовино[5] утверждал, что местные жители спят на кроватях из древесины грецкого ореха за шелковыми занавесями и едят с серебряной посуды. Казола добавлял: «Богатство здесь течет, как вода в фонтане».

Основой венецианской экономики служила торговля пряностями. Европейцы обожали пряности, особенно перец, которые помогали разнообразить привычные вкусы и маскировали привкус тухлого мяса. Арабы покупали перец в Индии и доставляли его в левантийские порты на верблюдах. Венеция монополизировала этот бизнес. Благодаря своему удачному расположению высоко на побережье Адриатического моря, она обеспечивала наиболее экономичный способ доставки пряностей до остального континента. Иными словами, она богатела в качестве посредника. У Фуггера не было ни малейшей возможности узнать об этом, но однажды ему предстояло сыграть важную роль в разрушении данной системы.

Учитывая сосредоточенность торговой республики на коммерции, ничуть не удивляет, что Венеция считалась городом, где можно научиться ведению бизнеса. Хорошо обеспеченные семьи отправляли в Венецию своих отпрысков, дабы те открывали для себя секреты торговли и налаживали контакты. Фуггер попрощался с семьей и отправился в путь через Альпы, вероятно через перевал Бреннер. Ему потребовалось около двух недель, чтобы достичь Местре. Там он нанял лодку, пересек лагуну и высадился на главном острове Венеции. После высадки Фуггер направился в «Фондако дей Тедески»[6], склад, где все немцы вели дела – по настоянию венецианцев. Последние считали, что, когда все «чужаки» находятся под одной крышей, их проще облагать налогами.

Расположенный вблизи Риальто, этот склад представлял собой обширный базар, где товары громоздились от пола до потолка. «Я видел там товары всех видов, какие возможно помыслить», – писал заезжий рыцарь Арнольд фон Ханфф. Ему вторил Казола: «Немецкий двор в Венеции настолько богат товарами, что мог бы поставлять их всей Италии». В 1505 году, уже после того, как Фуггер покинул Венецию, пожар уничтожил здание. Когда город восстановил сгоревший двор, Тициан и Джорджоне расписали фресками стену, выходящую на Большой канал, и превратили «Фондако» в место, обязательное для посещения ценителями искусства. Однако во времена Фуггера немцам приходилось там не только работать, но и жить. Фуггер спал рядом с соотечественниками на застеленном соломой полу на чердаке. Помимо обучения премудростям импорта и экспорта, он, вероятно, проявлял усердие, пакуя товары, доставляя их по адресам и составляя письма под диктовку. Приближаясь к площади Святого Марка со стороны моста Понте делла Палья, Фуггер мог видеть в порту галеры, пришедшие из Босфора и Святой Земли. Он мог разглядывать африканских невольников – слуг венецианских богачей – на площадях или присоединяться к другим немцам, которые торговали жемчугом и драгоценными камнями по сумасшедшим ценам вдоль знаменитой городской набережной Рива. Он наверняка слышал, как фанфары возвещают о прибытии в порт очередного судна с грузом.

Мало что известно о пребывании Фуггера в Венеции, за исключением тех следов, которые оно оставило. Эти следы немногочисленны, но весьма важны. Прежде всего, именно в тот период он освоил навыки банковского дела. Фуггер в последующие годы преуспел во многих отношениях – был промышленником, купцом, порой спекулянтом, однако в первую очередь был и оставался банкиром. Все, что требовалось знать о банковской деятельности, он узнал в Венеции. Банковское дело изобрели итальянцы, что следует из заимствования другими европейскими языками слов «credito», «debito» и даже «banca». Венеция также обучила его выгодному ремеслу бухгалтерского учета. Большинство купцов в Германии по-прежнему записывали цифры на клочках бумаги и не вели надлежащего учета. Итальянцы же, нуждаясь в более надежных методах управления крупными, мультинациональными предприятиями, разработали бухгалтерский учет двойной записи; как следует из названия, при таком учете каждая запись имеет соответствующую «парную» запись, что позволяет подводить баланс. Это давало возможность оценивать состояние дел буквально с одного взгляда, выделять основные цифры и выражать стоимость предприятия в единственной цифре – величине собственного капитала за вычетом обязательств. Уже после того как Фуггер покинул Венецию, монах-математик Лука Пачоли составил первый учебник по бухучету. Фуггер же освоил все бухгалтерские трюки еще до того, как книга Пачоли пошла в печать. Он «обратил» в новую «веру» своих братьев и привнес упорядоченность в семейный бизнес. А также не оставил остальному Аугсбургу иного выбора, кроме как последовать примеру Фуггеров. Тот факт, что подросток Якоб сумел осознать важность бухгалтерского учета и преимущества, которые тот сулит, многое говорит о его интуитивном понимании коммерции. Он знал, что те, кто неряшлив в записях и забывает подробности, теряют деньги, – для него самого подобное было недопустимо.

Другие следы Венеции можно назвать стилистическими. Здесь Фуггер приобрел любовь к золотистым беретам, которые стали для него своего рода визитной карточкой. Еще именно в Венеции он начал подписывать письма на латинский манер. В Италию он отправился как Якоб, умеющий только читать и писать. Вернулся же Джакопо, бизнесмен международного масштаба, намеренный совершить великое дело. Венецианский посол, спустя много лет, услышал, что Фуггер якобы научился всему в Венеции. На это он ответил, что Фуггер узнал больше, чем Венеция могла научить: «Если Аугсбург и вправду сын Венеции, значит, сын превзошел свою мать».

В том же году, когда Фуггер уехал в Венецию, в Аугсбурге случилось событие, имевшее серьезнейшие последствия для Якоба и для его семьи: состоялся первый контакт с Габсбургами, королевским домом Австрии. Со временем Габсбурги станут крупнейшим клиентом Фуггеров, а сам Фуггер сделается их советником и важнейшей финансовой опорой. Отношения между банкирами и Габсбургами никогда не были простыми и несколько раз почти прекращались. Но все же окончательного разрыва не произошло, и эти связи переросли в величайшее государственно-частное партнерство в истории.

Весной, едва растаял снег на альпийских перевалах, император Фридрих III выехал из Инсбрука и направился с важной дипломатической миссией в Трир на французской границе. Фридрих собирался встретиться с Карлом Смелым, фантастически богатым герцогом Бургундским, и остановился ненадолго в Аугсбурге. Будучи императором, Фридрих также носил титул эрцгерцога Австрии и был патриархом семьи Габсбургов. Габсбурги происходили из Швейцарии, где в одиннадцатом столетии военачальник по имени Радбот из Клетгау построил «замок Ястреба» – «Габсбург» по-немецки[7] – на дороге из Цюриха в Базель. В Европе тогда насчитывались десятки королевских семей, Габсбурги среди них играли второстепенные роли до 1273 года, когда один из Габсбургов, Рудольф, стал королем Германии и неизбежным кандидатом в императоры Священной Римской империи[8]. Три года спустя семья захватила Вену[9], приобретя куда более благозвучный и статусный, так сказать, почтовый адрес, нежели уединенный замок в Швейцарии. Но даже тогда дом Габсбургов оставался слабым в сравнении с великими домами Европы. Рудольф умер, не успев занять трон императора, но, по правде говоря, императорский титул в ту пору мало что значил.

Наполеон якобы сказал, что Священная Римская империя не соответствует своему названию[10]. Она слишком развратна, чтобы считаться священной, слишком немецкая, чтобы считаться римской, и слишком слаба, чтобы считаться империей. Но чтобы оценить деятельность Фуггера, нужно присмотреться к тому, как Якоб использовал сильные и слабые стороны этого мнимого колосса, и понять, зачем императору понадобился банкир. На бумаге империя объединяла христианскую Европу вдоль границ Римской империи, а император выступал как светский аналог и равноправный партнер папы. Практика соответствовала теории всего один срок правления: Карл Великий, первый император, правил всей христианской Европой. После его смерти Европа разделилась на королевства, а те сами раздробились на княжества, герцогства и прочие образования, у которых имелось достаточно военной силы, чтобы отстаивать свою независимость.

К тому времени, когда престол занял Фридрих, границы Священной Римской империи сузились до восточной части владений Карла Великого, но по-прежнему охватывали Германию и достигали Польши, Франции, Нидерландов и Северной Италии. Империя оставалась настолько велика размерами, что пересечь ее пешком заняло бы год. При этом император мог рассчитывать только на доходы со своих собственных владений и потому мог содержать только небольшое войско. В результате его указы зачастую игнорировались, так поступали все, кроме немцев. И даже в Германии, где императора именовали королем, его позиции были слабыми, поскольку, в отличие от централизованных государств наподобие Франции и Англии, сюзерены германских провинций цеплялись за свою независимость. «Должность» императора была выборной, как папство, и при этом за титулом императора стояло меньше, чем за титулом короля. Если бы Франция или османы напали на Германию, немецкие князья могли бы предложить императору возглавить объединенное войско. Но по большей части они были счастливы тем, что император ни во что не вмешивается.

Семеро курфюрстов[11] – князей и епископов, наиболее влиятельных среди территориальных лидеров – выступали локальным подобием конклава кардиналов Ватикана и составляли коллегию выборщиков, которая избирала императора. Когда они предложили «должность» Фридриху, тот не спешил с ответом и согласился, лишь решив, что он в состоянии добиться той степени централизации, которая страшила выборщиков. Великая «игра» эпохи, по-немецки Hausmachtpolitik[12], велась за укрепление опоры королевской семьи. Победителем становился тот, кто присвоил большинство титулов и территорий. Это была кровавая игра, чрезвычайно увлекательная для ее участников. Габсбурги проигрывали другим семействам – тем же Валуа во Франции и Тюдорам в Англии. Даже в немецкоговорящей Европе они уступали таким домам, как саксонские Веттины и баварские Виттельсбахи. Фридрих полагал, что императорская корона, если правильно ею воспользоваться, способна сделать его семью наиболее могущественной в Европе. Он дерзнул считать себя новым Барбароссой – тот в былые времена упадка империи навел порядок в Германии и восстановил императорскую власть в Италии, располагая лишь уверенностью в себе и стремлением к цели. Другие соглашались с Фридрихом относительно потенциала императорской короны. В любом случае громкий титул обеспечивал действиям императора ауру божественной санкции. «Имя его знают повсеместно, – говорил папский посланник. – В стране, разделенной на множество владений, он может добиться многого». Правда, поначалу Фридрих мало что мог. Выборщики отказывались передать ему реальную власть, и вместо того, чтобы самоутверждаться и достигать общего единства, он занялся садоводством и предался чревоугодию. Вольнодумцы звали его Фридрихом Толстым.

Встреча с Карлом Смелым наконец предоставила Фридриху шанс внести вклад в историю. Будучи герцогом Бургундским, Карл владел провинцией Бургундия, а также территорией, в настоящее время охватывающей Нидерланды, Бельгию и Люксембург. Это были богатые, наиболее промышленно развитые земли Европы, а Бургундия фактически установила европейские стандарты роскоши и изысканности своим символом Золотого Руна[13]. Официально оставаясь подданным французского короля, Карл на самом деле вел себя по собственному усмотрению и, опираясь на великолепное войско, мечтал о завоеваниях и о том, чтобы стать новым Александром Великим. Некий английский чиновник назвал Карла «одним из могущественнейших принцев среди тех, кто не носит короны». Более всего Карл грезил о превращении Бургундии в королевство и об отделении от Франции. Именно поэтому Фридрих поехал в Трир. Он мог возвысить Карла, поскольку, будучи императором, обладал древним правом, для осуществления которого не требовалось ни денег, ни армии. По личной прихоти, буквально росчерком пера, он мог создавать королевства и творить монархов. В обмен Карл предложил поженить его единственную дочь, пятнадцатилетнюю Марию Бургундскую, и тринадцатилетнего Максимилиана, сына Фридриха. Это было поистине фантастическое предложение. Максимилиану и его детям суждено в конечном счете стать королями Бургундии, если все пройдет успешно. И Габсбурги перестанут довольствоваться вторыми ролями.

Фридрих остановился в Аугсбурге на пути в Трир, чтобы обновить гардероб. Карл считался главным модником среди европейских принцев. Габсбурги не могли соперничать с его золотом, алмазами и страусиными перьями, но обязаны были попытаться. Проблема заключалась в том, что Фридрих, не имея возможности финансировать достойный императора образ жизни на герцогский доход, постоянно пребывал в долгах, а купцы Аугсбурга, к которым он обращался ранее, отказывались выдавать новый кредит. После некоторых усилий Фридрих убедил Ульриха Фуггера, старшего из братьев Фуггеров, помочь императору. Ульрих выдал Фридриху шелк и шерсть, чтобы портные скроили и сшили парадное платье для встречи.

Маркетинг – весьма древнее ремесло. Римские «промоутеры» развешивали своего рода плакаты с рекламой гонок колесниц, а проститутки Эфеса вырезали свои адреса на мраморных плитах возле храма Артемиды. Кредитуя Фридриха, Ульрих Фуггер воспользовался возможностью, что называется, продать себя. Он не был глупцом; он знал, что император разорен и никогда не погасит долг. Зато он получил за свои услуги нечто нематериальное, однако безусловно ценное – герб. Такого отличия удостаивались не только рыцари, прославившиеся в битвах. Монархи даровали гербы тем, кому они благоволили, в том числе предпринимателям. Изображенный на вывеске лавки, склада или места на ярмарке, герб демонстрировал статус владельца – подчеркивал, что этими товарами пользуется сам король. Королевская милость вполне стоила нескольких отрезов ткани. Вдобавок Ульрих руководствовался личными мотивами: герб позволял свести счеты. Одиннадцать лет назад Фридрих уже даровал герб Фуггерам – представителю другой ветви семейства, потомку Андреаса Фуггера, другого сына Ганса. Наследники Андреаса, носившие прозвище «оленьих Фуггеров» из-за оленьей головы на их гербе, кичились перед Ульрихом своим превосходством. Ульрих ненавидел положение «захудалого» Фуггера. Эти чувства разделял его младший брат Якоб. Отчаянно стремясь получить герб, Ульрих наделил Фридриха всем, о чем тот просил. И однажды Ульриху пришло письмо с изображением трех лилий на куске пергамента. Письмо от императора. В письме сообщалось, что данный герб присваивается семейству Фуггеров за «уважение, искренность и здравомыслие». Все братья Ульриха, Якоб тоже, обретали право использовать этот герб. Теперь они стали «лилейными Фуггерами», как и их потомки.

Вид императора, умоляющего о помощи, наверняка поразил Якоба. Если он до сих пор верил в сверхчеловеческие качества носителя этого титула, такая вера должна была исчезнуть перед лицом факта: простые лавочники – обычные люди, которых встречаешь на улице каждый день, – отказали в кредите самому якобы могущественному носителю светской власти в Европе. Не имеет значения, видел ли Фуггер эту сцену собственными глазами. Урок был усвоен: деньги уравнивают всех. Не важно, что кто-то император, а кто-то простолюдин. Если простолюдин располагает деньгами, он может заставить пресмыкаться любого, даже императора.

Фуггер получил немало весомых почестей за свою долгую карьеру, но именно герб радовал его сильнее всего. Годы спустя он вызвался отремонтировать за свой счет таверну «для избранных», где собирались ради общения, деловых переговоров и выпивки ведущие коммерсанты Аугсбурга. Именовавшееся «Heerentrinkstube», то есть «Таверна для благородных», это заведение располагалось напротив городской ратуши. Свое предложение Фуггер сопроводил требованием разместить три лилии на фасаде здания. Это было вполне разумное условие; Медичи, к примеру, помещали свой герб даже на стены церквей. Но члены клуба проявили больше твердости, чем священники Флоренции. Они отвергли это предложение. Семейная хроника Фуггеров, которую стали вести по настоянию одного из племянников, утверждает, что в 1545 году клуб пожалел о своем решении.

Когда Фуггер заканчивал свое образование в Италии, из дома пришли дурные вести. Умер один из его старших братьев, Маркус. Этот представитель семейства, скончавшийся в возрасте тридцати лет, избрал жизненную стезю, которой посчастливилось избежать Якобу. Он принял священнический обет, получил университетское образование и трудился в Ватикане, надзирая от имени папы за Германией. Чума пришла в Рим в 1478 году и унесла жизнь Маркуса, как раз когда он начал обретать влияние. Семья направила девятнадцатилетнего Якоба в Рим улаживать дела умершего брата. Предположительно поездка имела большое значение. Папа Сикст IV, при котором построили Сикстинскую капеллу, пребывал в расцвете сил. Якоб своими глазами увидел великолепие папского двора и богатство, доступное тем, кто служит Ватикану. Из Рима Якоб вернулся в Аугсбург и начал свою работу в фирме «Ульрих Фуггер и братья». Он много путешествовал, посещал ярмарки и проверял работу филиалов. Путешествия утомляли. Ученый-гуманист Эразм Роттердамский, тоже бывалый путешественник, жаловался на грязные постоялые дворы, грубых хозяев и дурную еду. Но персональные связи виделись едва ли не единственным способом добиться своего. В итоге амбициозным людям, наподобие Эразма и Якоба Фуггера, приходилось много времени проводить в дороге.

После возвращения из Рима Якоб отправился в Австрию, по стопам своего беспокойного деда Франца, дабы изучить перспективы бума горнодобычи. Эта поездка знаменовала важное изменение статуса Якоба. Он ехал в Австрию не как ученик или младший партнер, а как полноправный коммерсант с серьезными обязанностями и полномочиями принимать ответственные решения. Он сполна воспользовался предоставленным шансом. Именно в Австрии Фуггер впервые проявил свою великолепную деловую хватку. Его австрийские сделки показывают умение завлекать клиентов, готовность масштабно рисковать и необыкновенный талант к переговорам.

До этого момента семья Фуггеров занималась исключительно покупкой и продажей текстиля. Но горнодобыча представлялась многообещающим направлением бизнеса и сулила куда более высокие прибыли. Соблазн привел Фуггера в деревню Швац, двадцатью милями ниже по реке Инн от Инсбрука. Большую часть своей истории эта деревня оставалась бедной крестьянской общиной. Вследствие расположения в предгорьях местный климат не способствовал урожайности, да и период вегетации был коротким. Хуже того, река каждые несколько лет выходила из берегов, уничтожая урожай. Все изменилось в 1409 году, когда дочка крестьянина, пасшая корову за деревней, наткнулась на кусок блестящего металла; быстро выяснилось, что это серебро. Находка оказалась как нельзя кстати. Серебро встречалось редко, поэтому цена на него в пятнадцатом столетии достигла своего пика: серебро продавалось максимально близко к цене золота. Монетные дворы требовали серебра для чеканки монет. Богачи желали кушать с серебряной посуды – тарелок, кубков и так далее; для них это была форма сбережений, что-то вроде вложения в недвижимость.

Охотники за удачей наводнили деревню Швац и обеспечили ей кратковременный «золотой век». В лучшие дни население деревни достигало сорока тысяч человек, больше, чем в Аугсбурге; деревня даже стала вторым по численности жителей населенным пунктом в Австрии после Вены. Таверны и постоялые дворы возникали словно из ниоткуда. Горняки из Богемии прибывали в таких количествах, что им пришлось строить собственную церковь. Работы хватало всем. Швац оставался крупнейшим в мире месторождением серебра до открытия месторождений Нового Света в Потоси и Сакатекас столетие спустя. В пору расцвета Швац производил четыре из каждых пяти тонн европейского серебра.

Владел копями местный правитель, эрцгерцог Зигмунд. Он тоже принадлежал к семейству Габсбургов, приходился двоюродным братом императору Фридриху. Если Фуггер намеревался участвовать в разработке тирольского месторождения, ему следовало получить согласие Зигмунда, который повелевал «лоскутным одеялом» герцогств, графств и баронств, что занимали территорию нынешних Тироля, Шварцвальда, Эльзаса и части Баварии. Швац должен был бы безмерно обогатить Зигмунда. Но эрцгерцог обожал роскошь и тратил деньги без оглядки. Он забросил отцовские дворцы – мол, те слишком скучные и стылые – и возвел новые, столь же подвластные сквознякам, зато куда более помпезные. Еще он приказал построить с десяток охотничьих замков – с названиями наподобие Радости Зигмунда, Покоя Зигмунда и Уголка Зигмунда, – где отдыхал после утомительного дня погони за оленем. Набрав многочисленную челядь, поваров, лакеев и дворецких, он пытался подражать великолепию бургундского двора и устраивал пиршества, на которых карлики выпрыгивали из пирогов и боролись с великанами. Зигмунд, отдадим ему должное, оценил привлекательность бургундской культуры, но не сумел разобраться в ее нюансах. Бургундский посланник, отобедав с Зигмундом, ужасался увиденному за столом эрцгерцога в своей записке Карлу Смелому: «Примечательно, что, едва блюда появились на столе, все принялись хватать еду руками». Зигмунд был женат дважды, но все его дети были незаконнорожденными. Он выплачивал всем пятидесяти (!) содержание, чтобы их матери не вздумали надоедать ему притязаниями.

Зигмунд обеспечивал свой образ жизни, фактически обирая подданных. Другие сюзерены делились богатством, прокладывая дороги, осушая болота и учреждая университеты; он же тратил все доходы только на себя и брал займы под выработку копей, продавая серебро со скидкой группе банкиров. Фуггер искал способ войти в эту группу и наконец добился своего в декабре 1485 года. В день, когда внимание эрцгерцога разрывалось между присутствием на мессе и необходимостью рассматривать обвинение в ведьмовстве, Фуггер ссудил Зигмунду 3000 флоринов. Сумма небольшая; малая толика того капитала, каким владела семья Фуггеров, ничтожная по сравнению с займами других банкиров. Однако она превратила Якоба Фуггера в банкира, и эту профессию в последующие сорок лет он вывел на новые высоты. В обмен на деньги Зигмунд предоставил Якобу 1000 фунтов серебра в рассрочку. Фуггер заплатил за серебро по восемь флоринов за фунт – а продал в Венеции за двенадцать.

Некоторое время казалось, что это единственная сделка, какую когда-либо удастся заключить Якобу. У него категорически не получалось проникнуть во «внутренний круг» заимодавцев эрцгерцога. Зигмунд продолжал занимать у итальянцев, с которыми был знаком на протяжении многих лет. Но случилась приграничная стычка с Венецией, которая все изменила.

На суше территория Венецианской республики граничила с тирольскими владениями Зигмунда. Эрцгерцогу и дожам доводилось ссориться из-за некоторых приграничных городков. После очередной распри по поводу торговых привилегий советники рекомендовали направить в спорный район войска и захватить несколько венецианских деревень. Это был глупый совет. Тироль оставался глушью, регулярной армии у Зигмунда не было. Его войско составляли наемники, служившие за звонкую монету. Что касается Венеции, та располагала военной мощью, соответствующей ее богатствам. За высокими кирпичными стенами Арсенала, на верфях которого венецианские корабелы первыми в мире осваивали систему массового производства, республика создавала один из крупнейших военно-морских флотов на планете для защиты своих торговых поселений, что тянулись вереницей вдоль побережья Далмации к берегам Македонии и вплоть до самых отдаленных островов Греции. Сухопутные силы республики были столь же грозными. Если ее достаточно разгневать, Венеции не составило бы труда покорить Тироль, опустошить Инсбрук и заковать Зигмунда в цепи.

По счастью, у Венеции были другие заботы, кроме деревушек в Альпах. Турки взяли Константинополь в 1453 году и с тех пор постоянно нарушали венецианские интересы в греческих водах. Потеря греческого побережья была чревата для Венеции тем, что турки в этом случае могли полностью прервать ее торговлю с Востоком и поставить республику на колени. Зигмунд пытался сыграть на том, что Венеции хватает хлопот и она не станет обращать внимание на утрату нескольких деревень. Когда астролог сообщил, что звезды благоприятствуют затее, Зигмунд направил тысячи наемников к окруженному крепостными стенами городу Роверето и обстрелял тот оружием недавнего изобретения, зажигательными снарядами[14]. Несмотря на бомбардировку, Роверето стойко держался и сдался лишь после сорока дней осады. Победа привела эрцгерцога в восторг. Он стал рассуждать вслух о триумфальном марше по площади Сан-Марко. Мечты, увы, остались мечтами и рассеялись прежде, чем Зигмунд успел дать еще одно сражение. Причина проста – деньги. Когда у Зигмунда не осталось средств, наемники попросту ушли.

Зигмунд требовал новых займов от своих банкиров, но те игнорировали его настойчивость. Они знали, что Венеция считает Роверето и соседние поселения своей первой линией обороны на суше, и отказывались принять участие в столкновении с могущественнейшей силой региона. Судя по всему, Венеция заботилась о деревнях куда сильнее, чем предполагал Зигмунд. Когда до Инсбрука дошла весть, что Венеция готовит контратаку, Зигмунд одумался и запросил мира. Венеция выдвинула весьма суровые условия. Республика соглашалась забыть о войне, только если Зигмунд вернет Роверето, откажется от претензий на другие поселения и выплатит 100000 флоринов в качестве репараций. Это была колоссальная сумма, и Зигмунд снова попытался воззвать к банкирам. Но теперь ему, так сказать, аукнулись годы безудержных трат и бездумного накопления долгов. Не слушая обещаний эрцгерцога, банкиры один за другим отказывали в помощи. Лишь молодой немец, чей дед некогда управлял монетным двором, внес встречное предложение. Он вызвался ссудить Зигмунду необходимую сумму. Это была невероятная по масштабам сделка, намного превосходившая предыдущее соглашение Фуггера с эрцгерцогом. В обмен Фуггер хотел получить не просто долю в серебре из Шваца, но монополию на продажу этого серебра – пока долг не будет возмещен.

Другие банкиры откровенно потешались. Они не могли поверить, что Фуггер готов предоставить такому рискованному заемщику, как Зигмунд, поистине гигантский кредит. Сам Фуггер, возможно, тоже терзался опасениями. Да, если Зигмунд погасит кредит, Фуггер сделает состояние. Но если эрцгерцог откажется платить, с кредитором будет покончено. Ведь Зигмунд был полноправным сюзереном. Подобно всем венценосным особам, он мог отказаться от выплат без малейших последствий для себя. Долговая тюрьма грозила простолюдинам, вельмож туда не сажали. Единственным залогом верности слову была честь – и желание занимать средства и впредь.

Чтобы избежать катастрофы, Фуггер внес в кредитный договор ряд условий и гарантий. В частности, Зигмунду запрещалось даже касаться добытого серебра, управляющие копями также поставили свои подписи на договоре, и еще Фуггер настоял на том, что деньги будут передаваться эрцгерцогу не единовременно, а по частям. Таким образом обеспечивался разумный баланс интересов. Прежде чем подписать договор, Фуггер выдвинул последнее условие: передать ему в управление государственную казну. Безумные траты Зигмунда поставили Тироль на грань банкротства, так было на протяжении многих лет; Фуггер же хотел стабильности и, контролируя казну Тироля, выступал в роли этакого прообраза Международного валютного фонда, сохранял государство в целости, оплачивая его счета. Это привело в восторг тирольских чиновников, которым Зигмунд платил, только когда бывал в настроении. Эрцгерцог безропотно согласился на все условия Фуггера – у него попросту не было иного выбора.

Этот кредитный договор стал поворотным моментом в карьере Фуггера. Это не только крупнейший деловой проект, реализованный Якобом; это и крупнейший проект в истории его семьи. Фуггеры вложили в сделку почти все, что имели, и даже привлекли к финансированию проекта друзей. Мать Якоба, Барбара, позаботилась сделать так, чтобы ее дети заключили выгодные браки. Теперь семейство Фуггеров, если брать целиком, объединяло многие богатые и известные семьи Аугсбурга – среди представителей которых были бургомистры, армейские капитаны[15] и текстильные магнаты. Все они располагали средствами для инвестиций. Братья Фуггер, в том числе Якоб, долгие годы убеждали эту публику в том, что деньги должны работать. В сочетании с собственными средствами Фуггеров и кредитом некоего богатого итальянца сумма оказалась достаточной, чтобы удовлетворить потребности Зигмунда. В самом займе не было ничего инновационного, конкуренты могли предоставить эрцгерцогу кредит с той же легкостью, что и Фуггеры. Якоб лишь вложил средства в рискованного заемщика, на что все прочие не отважились. Проще говоря, он купил, а другие испугались. Он поступал так несколько раз за свою жизнь – и почти всегда делал правильный ход.

Вскоре стало ясно, что Фуггеры заключили выгодную сделку. Когда другие банкиры – те, кто потешался над Якобом, – увидели повозки с серебром Зигмунда, они принялись жаловаться на несправедливость и обвинять Фуггеров в обмане эрцгерцога. Они призывали Зигмунда разорвать соглашение и обсудить новые условия. Но к тому времени Якоб уже успел подружиться с Зигмундом. Зная, что эрцгерцог уязвим для лести, Якоб завоевал место в его сердце действительно большим достижением, нехарактерным для провального в целом правления Зигмунда. Речь о монетах. Пока другие сюзерены – либо управляющие монетными дворами от их имени – чеканили монеты, в которых содержание драгоценного металла сокращалось, Зигмунду богатейшее месторождение в Шваце позволяло выпускать серебряные монеты непревзойденной чистоты. На монетах изображался сам эрцгерцог, со скипетром в руке и с великоватой для его венценосного чела короной на голове. Эти монеты принесли ему славу – и прозвище «Зигмунд, Богатый монетами». Когда купец получал одну из серебряных монет Зигмунда, он заранее знал, что тут нет подвоха. Популярность этих монет – весом шесть четвертаков[16] каждая – вызвала волну подражаний по всей Европе. Германский город Иоахимшталь, например, чеканил монеты аналогичного размера и содержания серебра; их называли талерами. Датчане именовали свой вариант долларами. Три столетия спустя американцы переняли это название валюты у датчан. Зигмунд обожал свои «гульдинеры», и Фуггер дарил ему монеты мешками. Эрцгерцог ценил усилия Якоба и оставался верным своему банкиру. Но эта верность была односторонней – в конце концов Фуггер пошел против него.

Ничто во времена Фуггера не стимулировало городскую экономику сильнее торговых ярмарок, а среди всех городов Германии крупнейшая ярмарка проходила во Франкфурте. Численность населения в городе во время ярмарки возрастала вдвое. Сдавая жилые помещения, домовладельцы зарабатывали за неделю больше денег, чем за год повседневной деятельности. Трактирщики за три недели полностью покрывали затраты на строительство своих заведений. Более важного источника доходов в городе не существовало. Ярмарка обеспечивала средства на все: от подорожных сборов и налогов до податей на взвешивание товара на городских весах.

Франкфурт расположен весьма удачно. Раскинувшийся вдоль реки Майн, крупнейшего притока Рейна, он находится в самом сердце Германии. Сюда легко добраться на лодке из Кельна и Антверпена, отсюда всего несколько дней пути до Аугсбурга, даже в ту эпоху неторопливых перемещений. Подготовка к ярмарке начиналась заблаговременно, за месяцы до события. Солдаты очищали дороги от разбойников. Баржи, груженные пивом и сельдью, шли с Балтийского побережья. Подмастерья распаковывали коробки, сортировали товары и раскладывали по складским полкам. Деревенские девушки стекались в город, обостряя конкуренцию среди проституток. Городские власти перегораживали улицы близ борделей, устраивая «загоны» для ожидающих своей очереди клиентов. Акробаты, танцоры и певцы готовили свои представления. Жонглеры полировали булавы.

Фуггер считал Франкфурт идеальным местом для налаживания связей и сбора информации. Он был частым гостем ярмарки и, когда ярмарка открылась в триста тридцать девятый раз в 1489 году, тоже, разумеется, приехал. Это, возможно, оказалось самой важной ярмаркой в его жизни, потому что именно там, как полагают историки, Фуггер впервые встретил Максимилиана Габсбурга, сына императора Фридриха и человека, который, с помощью Якоба Фуггера, вознес Габсбургов к вершинам власти. К сожалению, не сохранилось воспоминаний о том, что эти двое, родившиеся с разницей в шестнадцать дней в 1459 году, подумали друг о друге при первой встрече. Максимилиан был знаком с другими банкирами и, наверное, увидел в Фуггере очередного кредитора. Якоб же наверняка спрашивал себя, насколько рискованным заемщиком может быть Максимилиан.

Возможно, они вспоминали о событиях шестилетней давности, когда Максимилиан и его отец проезжали через Аугсбург, двигаясь в Трир на встречу с Карлом Смелым. Тот визит закончился катастрофически. Фридрих отказался поверить Карлу и, всего за несколько дней до свадьбы, вместе с Максимилианом пересек Мозель и вернулся в Германию. Но в итоге все сошлось: Максимилиан женился на герцогине Бургундской после смерти Карла. К его огорчению, положение Бургундии к тому времени изменилось. Франция присоединила Дижон и прочие районы самой Бургундии, изрядно сократив приданое жены Максимилиана – до Фландрии, Нидерландов и «клина» в Западной Франции, области Франш-Конте. Да и эти земли едва подчинялись супругу герцогини. Когда он попытался повысить налоги в Генте, разъяренные налогоплательщики бросили Максимилиана в тюрьму, некоторых его слуг обезглавили у него на глазах, а других растянули на дыбе. Максимилиана выпустили, только когда он согласился принять условия, которые существенно ограничивали возможность тратить налоговые поступления из Фландрии. Даже Вена норовила выскользнуть из рук Габсбургов. Венгерский король Матьяш Корвин[17] взял город в 1485 году после длительной осады. Султан Турции поздравил Корвина с этой победой и прислал ему в дар два десятка верблюдов, а Фридрих, отец Максимилиана, бежал в Зальцбург и смирился с потерей. «Счастлив тот, – изрек он, – кто способен забыть о том, чего не возвратить».

Справедливости ради укажем, что Максимилиан владел множеством титулов. Он оставался герцогом, а пока он был в Нидерландах, коллегия выборщиков, которым было все равно, кто считается императором, пока их самих не трогают, избрала его королем Германии и посулила императорскую корону после смерти Фридриха. Но что скрывалось за титулом короля Германии? И тем более за титулом императора? На пороге своего тридцатилетия Максимилиан был близок по возрасту к Генриху VII Английскому и Карлу VIII Французскому. Генрих и Карл были полновластными государями, каким стремился стать и Максимилиан. Они располагали войсками, налоговыми поступлениями, дворцами и, самое главное, правом принимать решения. Максимилиан не обладал ничем из перечисленного, являлся фактически марионеткой семи человек, не заинтересованных в дележе власти. О роли нового Барбароссы не приходилось даже мечтать.

В пользу Максимилиана говорили разве что выдающиеся личные качества, выгодно отличавшие его равно от беззаботных искателей удовольствий, наподобие эрцгерцога Зигмунда, и от рохлей, наподобие Фридриха Габсбурга. Привлекательный, атлетичный, он заслужил у поклонников прозвище последнего рыцаря. Он никогда не чувствовал себя счастливее, чем в броне на рыцарских турнирах или на поле брани. Еще он был чрезвычайно трудолюбив. После дня в седле, когда его капитаны попивали пиво у костров, Максимилиан в своем шатре работал с государственными документами. Конечно, у него хватало и недостатков. Он был капризен, легко отвлекался и имел склонность к непродуманным поступкам. Но это был человек умный, решительный, мужественный, желавший сделать все возможное для величия своей семьи. Фридрих верил, что Габсбургов ждет грандиозное будущее, и потому велел нанести на дворцовую посуду девиз «AEIOU». Как стало известно после его смерти, это означало «Alles Erdreisch ist Цsterreich Untertan» – «Вся Земля принадлежит Австрии»[18]. Фридрих был убежден, что величие не минует Габсбургов. Максимилиан верил в AEIOU не меньше отца и пытался реализовать этот девиз на практике.

Фуггер правильно понял, что Максимилиан, с его врожденным тирольским благородством, при надобности облапошит скудоумного Зигмунда. Максимилиан добился этого уловкой, какую вполне мог бы предложить сам Фуггер, учитывая изобретательность последнего. Максимилиан одолжил Зигмунду денег, но при условии заклада его владений. Если Зигмунд не погасит долг в течение трех лет, эти территории должны перейти к Максимилиану. Разумеется, Зигмунд не выполнил соглашение. Он мог бы справиться, если бы Фуггер предоставил ему новый кредит. Но Фуггер предпочел видеть в своих клиентах амбициозного Максимилиана. Можно сказать, что Фуггер повел себя непорядочно. Однако он знал, что у Зигмунда нет никаких шансов в противостоянии с молодым и талантливым Максимилианом. Поддержать Зигмунда означало проявить бессмысленную преданность.

После заседания государственного совета, на котором вельможи обвинили Зигмунда в измене вследствие его давних заигрываний с баварцами, эрцгерцог, потрясенный до глубины души, подписал отречение в пользу Максимилиана. Тот не отличался мстительностью. Он позволил Зигмунду провести последние годы жизни в счастье и неге, подарил ему замок с челядью и наделил всевозможными охотничьими и рыболовными привилегиями. Фуггер также не остался в стороне. Легенда гласит, что на смертном одре Зигмунд попросил принести мешок серебряных монет, тех самых, с его изображением. Он хотел снова ощутить прохладу металла под своими пальцами. Фуггер доставил этот мешок лично.

Глава 2

Партнеры

Гора Добрач возвышается на 5700 футов (2160 метров) над уровнем моря; этот увенчанный снежной шапкой великан высится среди высокогорных лугов Юго-Восточной Австрии, обозначая пересечение границ Австрии, Италии и Словении. Деревня Арнольдштайн находится у подножия горы. В двенадцатом столетии монахи, ищущие уединения, построили здесь монастырь. Беды не обошли деревню стороной. В 1348 году, в год «Черной смерти», мощное землетрясение спровоцировало оползень, который похоронил под собой дома крестьян. Дальше – больше. В 1478 году турецкие авантюристы напали на монастырь, убили монахов и всех, кого встретили. В 1494 году турки вернулись и захватили в соседней провинции 10000 человек, которых угнали в рабство. Затем, год спустя, тишину в окрестностях Добрача нарушил визг пил, стук топоров и гул от падения на землю древесных стволов. В Арнольдштайн приехал Якоб Фуггер, который решил построить здесь крупнейшую в Европе мануфактуру.

Коммерческий потенциал региона существовал всегда. Старая римская дорога пересекала реку Драва и вела в соседний Филлах. Торговцы осваивали эту территорию в Средние века, однако землетрясение и набеги турок вынудили их обратить внимание на другие области. Фуггеру нравилась идея быть ближе к своим итальянским клиентам. Используя доходы от тирольского предприятия, он приобрел земли неподалеку от монастыря. Это приобретение стало первым шагом «восточной экспансии» Фуггеров, шагом, который отразил готовность Якоба к решительным действиям, бросающим вызов общепринятому мнению. Это был замечательный ход, который для сторонних наблюдателей выглядел столь же безумным, как и гигантский кредит эрцгерцогу Зигмунду. Сам факт того, что Фуггер совершил эту покупку, в очередной раз подчеркнул поразительную независимость его мышления.

В своих записях он именовал мануфактуру «общевенгерским торговым предприятием», и можно признать, что Арнольдштайн оказался его наиболее выгодным вложением. Понадобилось немало политической изворотливости, чтобы затея окупилась, но именно она принесла Якобу удачу. Даже на смертном одре десятилетия спустя он продолжал заниматься «общевенгерской» торговлей.

История началась, когда Максимилиан, едва получив Тироль, попросил у Фуггера денег на возвращение Вены. Фуггер согласился и подготовил кредитный договор с условиями, аналогичными условиям договора с эрцгерцогом Зигмундом. Он обязывался ссудить Максимилиану средства для отвоевания Вены и вдобавок выделял королю Германии ежемесячное пособие на личные нужды. Даже в ту пору Вена была жемчужиной Европы. Университет обеспечивал городу оживленную культурную жизнь. Собор Святого Стефана, начатый в «увесистом» романском стиле и завершенный в воздушной готике, подарил Вене уникальный центр. «Он стоит больше, чем можно собрать со всего королевства», – признавал боснийский посланник. Корвин перенес двор в Вену сразу после того, как захватил город. Венгрия была богатой, но скучная Буда не могла соперничать с австрийской столицей. Корвин умер спустя несколько лет, и студенты Вены восстали против венгров и призвали Максимилиана их освободить. Подойдя к Вене во главе большого, собранного на средства Фуггера войска, Максимилиан убедил городские власти сдаться. Затем он двинулся в Венгрию в поисках сражений. Венгрия не дерзнула воевать одновременно с турками и с императором; она подписала мирный договор, который открыл доступ в Венгрию немецким купцам. Венграм требовались деньги. Венгерские купцы страдали от участившихся турецких набегов. В итоге они различными способами выводили свои средства из страны. Правительство надеялось, что иностранные инвесторы, наоборот, будут вкладывать деньги в местную экономику. Первым таким инвестором стал Фуггер.

Он как раз искал новые возможности для инвестиций. Серебряные копи приносили больше прибыли, чем позволял инвестировать Тироль, а Максимилиану Якоб уже одолжил столько, сколько считал разумным и допустимым. Проще всего казалось и дальше вкладывать деньги в текстильную промышленность. Эта бурно развивавшаяся отрасль вполне могла освоить фуггеровский капитал. Зато в ней царила жестокая конкуренция. Мало что изменилось с тех пор, как Ганс Фуггер покинул свою деревню. Жители Аугсбурга и остальное население Южной Германии делали и продавали ткани. Другим очевидным вложением виделась земля. Но тут доходность была еще ниже, чем в случае с текстилем. Фуггер же хотел таких прибылей, как от «серебряной сделки» в Шваце.

То обстоятельство, что он избегал легкого выбора, говорит о его амбициях. Фуггер присматривался к «дикому» востоку, где его интерес привлекла медь. Медный пояс тянулся вдоль Карпат, от Словакии до Румынии. А Венгрия монопольно контролировала добычу. Подобно спросу на серебро, спрос на медь оставался стабильно высоким. Медь – исключительно полезный металл. Низкая температура плавления облегчает ее ковку, если сравнивать с железом, а при смешивании с оловом получается надежная бронза, идеально подходящая для пушек и мушкетов – оружия, которое радикально изменило баланс сил в эпоху Ренессанса. Сторонники Hausmachtpolitik дорого заплатили за свою приверженность.

Венгерские шахты принадлежали частным владельцам. Фуггер хотел скупить их и обрабатывать медь за границей, в Арнольдштайне. Владение шахтами сулило больше доходов, чем ростовщичество, однако требовался значительный объем первоначальных вложений. Следовало очистить территорию, прокопать шахты и установить под землей крепеж. В Арнольдштайне необходимо было возвести плавильную печь для очистки руды и мануфактуру по производству пушек. Также требовалось проложить дороги, которые свяжут шахты с плавильней. Это огромные расходы – и достаточно рискованные, с учетом набегов турок. А длительная окупаемость этих инвестиций делала их еще более рискованными. Минуют годы, прежде чем удастся получить прибыль, даже если все пройдет гладко. Если же обстоятельства окажутся против Фуггера, он может потерять все. Якоб сознавал опасности. «Ни одно предприятие не разваливается быстрее горнодобычи, – говорил он. – Чаще всего десяток погибает, прежде чем один разбогатеет». Не стоило забывать и о политических рисках. Мирный договор Максимилиана обещал защиту, но никакой договор не являлся стопроцентной гарантией. Такая защита способна обернуться враждой в мгновение ока.

Чтобы обезопасить себя, Фуггер принял одно из важнейших решений в своей жизни. Он согласился взять в партнеры Иоганнеса Турзо. Репутация немцев как нации непревзойденных механиков и инженеров создавалась именно такими людьми. До встречи с Фуггером Турзо уже прославился среди немецких горняков как человек, восстановивший затопленную шахту в Саксонии. Его метод был обманчиво прост. Работники наполняли мешки водой, а колесо, приводимое в движение водным потоком, наматывало веревку и вытягивало эти мешки на поверхность. Там мешки опорожняли и скидывали обратно в шахту. Сложность состояла в том, чтобы заставить систему функционировать бесперебойно.

Турзо обладал и иными талантами. Он отлично разбирался в металлургии и был экспертом по «ожижению» – новому технологическому процессу отделения меди от серебра. Еще важнее для Фуггера была родословная Турзо. Он был австрийцем и говорил по-немецки, но его предки происходили из Венгрии, а значит, он понимал нравы и обычаи местных жителей. Кроме того, он был гражданином Кракова, что делало его кандидатуру терпимой для венгерского короля Владислава (Уласло). Последний, занявший престол после смерти Корвина, принадлежал к династии Ягеллонов, которая правила в Польше. Права на горнодобычу распределял сам король, и происхождение Турзо, в сочетании с опытом, превращало его в идеального «фронтмена», лицо нового предприятия.

Турзо уже участвовал в нескольких проектах в Венгрии, восстанавливая затопленные шахты. Впрочем, нанять его полноценно у владельцев шахт не хватало средств. Да, у них имелись права на разработку едва ли не богатейших рудников Европы, но не было возможности ввести эти рудники в эксплуатацию. С тем же успехом можно было приобретать права на добычу руды с океанского дна. Словом, это была задача как раз для Фуггера, поскольку ее можно было решить при помощи денег. Фуггер отправился в Вену летом 1495 года, чтобы подписать контракт с Турзо. Условия контракта характеризуют значимость фигуры Турзо. Фуггер брал на себя все начальные расходы, однако соглашался поделиться с Турзо половиной прибыли. Ему требовались опыт, знания и контакты инженера. Сделка порадовала обе стороны. Спустя три года Фуггер и Турзо закрепили ее, породнившись: племянница Фуггера вышла замуж за сына Турзо, Георга. Это первый из двух браков между Фуггерами и Турзо. Второй состоялся через шестнадцать лет. Семейная хроника Фуггеров не подразумевала романтики. Браки, говорится в ней, заключались «ради процветания рода Фуггеров».

Располагая деньгами Фуггеров, Турзо арендовал все медные рудники, до которых мог добраться. Это не составило труда, ведь они с Фуггером единственные в Венгрии обладали капиталом и технологиями восстановления. Пока Турзо объезжал рудники, Фуггер налаживал работу мануфактуры в Арнольдштайне. Он строил одновременно мануфактуру и крепость. Памятуя о набегах турок и учиненном ими разорении монастыря, Якоб возвел высокие зубчатые стены в ущелье. Его люди наблюдали за рекой и дорогами с дозорных башен, высматривая врагов, и могли при необходимости обстреливать неприятеля. За стенами рабочие устанавливали печи, чаны и формы для выплавки меди и литья пушек. Сооружение выглядело уродливо, но было вполне функциональным. Местные жители называли его Фуггерау – «владение Фуггера».

Фугеррау подчинял себе деревню. Монахи, которые прибыли сюда в поисках уединения, внезапно очутились в фабричном поселке. Лесорубы валили деревья на мили вокруг, чтобы обеспечить древесиной печи, и оставляли горные склоны голыми и выщербленными. Чтобы подвести воду к мануфактуре, Фуггер велел прокопать новые русла для близлежащих рек, а в старые сбрасывал отходы производства. Монахи жаловались на шум и грязь. Фуггер, вполне в современном духе, заткнул им рты скромным ежегодным «подношением» в размере десяти флоринов, задушив «искры вольнодумства».

Здесь стоит упомянуть о том, что разнообразные интересы и занятия Фуггера способствовали его встречам со многими знаменитыми представителями той эпохи. Даже в Арнольдштайне, на задворках цивилизованной Европы, Фуггер не избежал, похоже, такой встречи. Помимо производства, там было организовано нечто вроде исследовательского центра. Фуггер приглашал алхимиков, дабы те разрабатывали новые методы в металлургии, и нанимал преподавателей для обучения горных инженеров. Одним из преподавателей был швейцарский врач Вильям фон Гогенхайм, чей сын Филипп посещал латинскую школу в Филлахе, а позже изучал химию в Фуггерау. Под именем Парацельса Филипп впоследствии стал отцом современной медицины. Он высмеивал модные тогда древнегреческие представления о медицине, со всеми их рассуждениями о гуморах и желчи, и призывал к наблюдениям и научному анализу. Он придумал слово «цинк» и, основываясь на опыте пяти лет, проведенных рядом с горняками, написал трактат «О горной болезни и других шахтерских заболеваниях», первую книгу по охране труда. Неизвестно, встречался ли Фуггер с Парацельсом. Но если встреча произошла, он, весьма вероятно, утратил интерес к новому знакомому, едва понял, что Парацельса гораздо больше заботят болезни, а не смешивание химических веществ ради получения золота.

Парацельс во многом ошибался. Он верил в астрологию и ведьм и называл свою книгу «Нимфы, гномы и вулканы» практическим пособием. Но относительно горнодобычи он был прав. Это суровое занятие, в особенности в те времена. Используя только кирки и молоты, шахтеры Фуггера дробили стены в узких туннелях с низкими потолками в 500 футах от поверхности. Крепеж часто обрушивался. Шахты часто затапливала вода. Даже при самых благоприятных обстоятельствах работа была поистине каторжной. Вентиляцию обеспечивали несколько отверстий, пробитых в толще скал, да тот свежий воздух, что проникал внутрь через горловину шахты. Вода капала с потолка и сочилась по стенам. В Шваце температура держалась на 54 градусах[19]. Влажность составляла 99 процентов. Лампы на зловонном животном жире чадили, и горняки давились дымом. В результате, как отмечал Парацельс, среди них не были редкостью легочные болезни и язвы желудка. Высокая плата заставляла забывать об опасностях этого занятия. Шахтер зарабатывал втрое больше крестьянина, а если был сметлив и работал упорно, его повышали. Крестьянин Ганс Лютер начинал трудиться в угольных ямах Саксонии, дорос до десятника, а впоследствии стал владельцем рудника. Он заработал достаточно денег, чтобы отправить сына в университет, и радовался тому, что его сын изучает право. Потом молния едва не поразила молодого Мартина в чистом поле, и в благодарность Богу за свое спасение он поклялся принять монашеский обет.

Когда Швац принадлежал Зигмунду, там практиковали «примиренческий» подход к трудовым отношениям. В 1485 году, когда Фуггер выдал эрцгерцогу первый кредит, горняки двинулись на Инсбрук, требуя лучших условий труда. Ужаснувшийся Зигмунд согласился на радикальные уступки: пять недель оплачиваемого отпуска и восьмичасовой рабочий день. Эти уступки, продиктованные паникой, стали известны по всей Европе, столетие спустя добрались до американских рудников и постепенно сделались отраслевым стандартом. Но Максимилиан оказался менее сговорчивым. Рудник Госсенсанс близ перевала Бреннер был среди тех, что снабжали Фуггера сырьем. Горняки перекрыли шахту в 1493 году, требуя лучшего обращения. Вместо переговоров Максимилиан направил солдат, велел арестовать зачинщиков и разогнать толпу с деревенской площади. В Фуггерау и в Венгрии Фуггер принуждал своих работников к труду столь же сурово, как Максимилиан, а на одном руднике как-то казнили «подстрекателя». Судя по некоторым документам, Фуггер порой демонстрировал заботу – так, он обратился к церкви с просьбой даровать шахтерам позволение не соблюдать пост. Но эта забота диктовалась циничными соображениями: ведь только сильные люди способны отработать в шахте полную смену. Горняки часто обвиняли Фуггера в прижимистости. Грубое обращение с рабочими нередко вспоминалось ему позднее.

Информация – основной товар современного торговца. Первый, кто обзаведется важными сведениями, имеет преимущество и может заработать миллионы. Ради честной игры сегодня официально установлено, что все биржевые игроки получают информацию одновременно. Но это не мешает трейдерам искать всевозможные лазейки. Ведь малейший гандикап – минуты, секунды или даже доли секунд – может обернуться колоссальной прибылью.

Точно так же все было в эпоху Фуггера, разве что информация расходилась не мгновенно, а законы, регулирующие ее распространение, отсутствовали. Конкуренты ценили преимущества приоритета не меньше Фуггера. Но Фуггер настолько жаждал вовремя получать сведения о состоянии рынка, что создал систему «раннего оповещения». Фактически он создал первую в мире информационную службу. Сеть курьеров снабжала «аналитический центр» в Аугсбурге рыночной информацией, политическими новостями и свежими сплетнями – всем, что могло обеспечить первенство. Почтовая связь между Аугсбургом и Венецией действовала с четырнадцатого столетия. Аналогичные каналы связывали Аугсбург с Инсбруком и другими имперскими городами. Но почта, куда нанимали городских «мальчиков», была, с точки зрения Фуггера, слишком громоздкой и медлительной. Он желал иметь собственную службу. В последующие годы он узнавал о смертях и результатах важных сражений быстрее Максимилиана, коллегии выборщиков и своих конкурентов. Историки окрестили сводки этого «аналитического центра» «бюллетенями Фуггера». При наследниках Якоба эти «бюллетени» стали более подробными. Содержание по-прежнему составляли донесения «полевых агентов», но в целом «бюллетени» все больше и больше походили на привычные нам газеты. Фуггер со своими «бюллетенями» опередил венецианскую «Notizie Scritte», первую в мире газету, на полвека, благодаря чему попал в историю журналистики. Счета за курьерскую доставку были поистине головокружительными, но он с радостью их оплачивал.

Первый документально зафиксированный факт использования информационной службы относится к событиям сразу после того, как Максимилиан вернул себе Вену. Устранив эту помеху, император был готов к новой войне и обратился мыслями к Бургундии, своему наследию от Карла Смелого. Французы присвоили герцогство после кончины Марии Бургундской, и император хотел возвратить утраченное. Армии у него не было, и он нуждался в наемниках и средствах на войну. Максимилиан попросил у Фуггера очередной кредит и предложил в залог то, что сам считал бесценным, – поручительство Генриха VII, короля Англии. Генрих ненавидел французов ничуть не меньше, чем Максимилиан, и эти двое договорились воскресить договор о сотрудничестве 1479 года: тогда двадцатилетний Максимилиан, финансируемый Генрихом, бился, что шло вразрез с традициями, бок о бок с пехотой, а не верхом на коне, и разгромил французов в битве при Гингейте[20]. На сей раз Генрих предложил императору 200000 флоринов. Они с Максимилианом полагали, что этой суммы более чем достаточно, чтобы взять Дижон. Максимилиан рвался в бой и попросил у Фуггера аванс, обещая все возместить, когда поступят деньги Генриха. Фуггер знал все о битве при Гингейте и о взаимоотношениях двух государей. Он также понимал, что Генрих располагает немалыми средствами налогоплательщиков и обращается с ними не хуже любого европейского монарха. Но еще он знал, что не следует доверять обещаниям, пока не подписан контракт.

Фуггер медлил с ответом, ожидая информации. Его шпионы в Англии должны были сообщить, когда – и если – корабли с золотом покинут английские порты. Довольно быстро пришла весть, что кораблей не будет. И Фуггер отказал в кредите.

Максимилиан был в ярости. Он отказывался верить, что Генрих его обманул, и предполагал, что английские деньги вот-вот поступят. С тем незначительным объемом средств, какой был у него на руках, он двинулся малыми силами в Бургундию. Французы превосходили Максимилиана численностью, но у него было больше пушек, и он победил неприятеля при Дурноне. Дижон уже был в пределах досягаемости, когда стало известно, что Фуггер был прав. Генрих обманул. Позже Максимилиан узнал, что французы заплатили Генриху за нейтралитет. Фуггер сыграл свою роль в заключении перемирия. Чтобы не допустить краха Максимилиана от чрезмерного рвения, Фуггер подкупил французов, и те подписали договор, позволявший императору сохранить завоеванное. Максимилиан на время вынужденно отказался от планов вернуть Бургундию. Разочарованный, но получивший ценный опыт, он обратил свое внимание на то, что виделось наиважнейшим, – на сбор средств.

Летом 1495 года Максимилиан отправился в рейнский город Вормс для участия в одной из грандиознейших церемоний эпохи – в избрании императора. После рыцарского турнира, который он выиграл, шестивековые ритуалы наконец завершились. Он занял свое место на троне, а выборщики встали с обеих сторон. Максимилиан выделялся бы среди собравшихся при любых обстоятельствах благодаря высокому росту – шесть футов – и волнистым локонам, ниспадавшим на широкие плечи. Ради церемонии он надел плащ, застежка которого, отделанная драгоценными камнями, была размером с обеденную тарелку. На коленях императора лежал меч. Один выборщик, коленопреклоненный, преподнес ему державу, другой вручил скипетр, а третий – корону. Сорок князей и семьдесят графов поклялись в верности. Все обращались к нему «Кайзер» («Цезарь» по-немецки). Он обещал править справедливо. Его восхваляли. Много лет назад, когда он стал герцогом Фландрии, некий очевидец едва сдерживал эмоции: «Не ведаю, что заслуживает наибольшего восхищения – красота его юности, храбрость его зрелости или величие его грядущего». В Вормсе Максимилиан произвел на собравшихся схожее впечатление. «Даже Александру Великому не доводилось слышать столько похвал», – заметил современник. Для тридцатишестилетнего австрийца, который всего несколько лет назад сидел в фламандской тюрьме, все происходящее, должно быть, выглядело сном наяву.

После окончания церемонии Максимилиан в качестве императора председательствовал на своем первом имперском сейме. Эти собрания, известные в Германии как «рейхстаг», проходили в разных городах империи и напоминали заседания Конгресса или парламентские сессии, только проводились реже, а их участники получали больше удовольствия от времяпрепровождения. Сеймам предшествовали рыцарские турниры, а сановники-хозяева устраивали в том или ином городе балы и пиры. Выборщики сделали Максимилиана императором после смерти Фридриха. Они предполагали, что Максимилиан будет слаб, как и его отец, который едва ли потревожил их за все пятьдесят три года своего правления. Но церемония настолько подействовала на нового императора, что тот возомнил себя всемогущим. В своем первом выступлении на сейме он заявил, что незачем попусту тратить время, и фактически приказал выборщикам собрать достаточно золота для войны с Францией. Французский король Карл VIII как раз находился в Италии и захватывал территории, которые Максимилиан считал по праву принадлежащими империи. Сильнее всего императором руководило стремление добраться до Рима. По имперским правилам только папская коронация могла подтвердить его избрание. Он опасался, что Карл намерен войти в Рим и присвоить себе императорскую корону. Совсем недавно Карл появился на пиру в мантии, с державой и скипетром в руках. Народ называл Карла императором, а астрологи предрекали ему пышную коронацию, которая якобы в воле звезд.

Максимилиан рвался к короне, поскольку верил, что та наделена магическими свойствами, подобна чудесному мечу короля Артура. Если папа римский его коронует, он получит над всей Европой власть, какой некогда обладал Карл Великий. Император разделял свойственное той эпохе убеждение в значимости символов. Благодаря короне люди признают легитимность его избрания. Без короны же они будут считать избрание фикцией. Затаенной мечтой Максимилиана был новый крестовый поход, он грезил истреблением турок и спасением христианского мира. Такова, он не сомневался, его судьба. Но сначала следовало получить корону. На самом деле, конечно, ему нечего было опасаться французов. Выборщики никогда не приняли бы французского короля, особенно после того, как уже избрали человека, видевшегося им слабым и почти нищим. Тем не менее, Максимилиан желал корону – более страстно, чем желал Бургундию, Венгрию или что-либо еще. Одержимость короной нельзя недооценивать. Она определяла его правление и порождала для Фуггера одну возможность за другой. Не будь этой одержимости, Якоб Фуггер мог бы остаться, подобно своим братьям, «королем деревни».

Автор «Федералиста» Джеймс Мэдисон искал фразу, чтобы описать способность законодательного органа контролировать политику посредством выделения средств либо отказа в их выделении. Он придумал выражение «власть кошелька». Выборщики пользовались этой властью совершенно беззастенчиво. Максимилиан получил первый намек на оппозицию, когда его не допустили на встречу коллегии. Когда двери наконец открылись, выборщики постарались утомить императора рассуждениями. Он мрачнел, капризничал и жаловался, что с ним обращаются как «с каким-то бургомистром». Разве удивительно, что Италия игнорировала императора? Он не представлял никакой угрозы для выборщиков. Франции тоже ничто не угрожало. Франция не собиралась нападать на Германию, понимая, что объединившаяся Германия способна ее раздавить хотя бы по причине огромного перевеса в численности.

Император получил немного денег, лишь согласившись на строгое ограничение своих полномочий. Мысль об отступлении была ненавистна, однако таким образом он хотя бы отчасти поправил расстроенные финансы. Чтобы заплатить, выборщики ввели новый налог – «общий пфенниг»[21]. Налог распространялся на всех граждан империи. Это первый федеральный налог в Германии, по образцу французского и английского. Он неприятно удивил Фуггера. Располагая налоговыми поступлениями, Максимилиан мог решить, что ему больше не нужны банкиры. Император и вправду уволил Фуггера и разорвал контракт на добычу серебра.

Фуггер был в ярости. Как же сделка? Как насчет благодарности? Разве он не поддержал Максимилиана в конфликте с Зигмундом? Разве его брат Ульрих не помог отцу Максимилиана Фридриху, когда тому потребовался новый гардероб? Неужели все это было зря? Фуггер также беспокоился за собственные дела. Его финансы были в плачевном состоянии, поскольку он занял денег на развитие Фуггерау и на строительство второй мануфактуры в Хоэнкирхене (Восточная Германия). Доходы от добычи серебра были необходимы, чтобы оставаться на плаву, иначе предприятие обанкротится. Не в последний раз он понимал выборщиков лучше, чем человека, которого они избрали. Информаторы Фуггера доносили – он сам об этом уже подозревал, – что германские правители склонны забывать о своих обещаниях. Максимилиан, возможно, ощущал угрозу со стороны короля Карла, вторгшегося в Италию, но выборщики, восседая в роскошных дворцах далеко от итальянской границы, оставались равнодушными. Да, «общий пфенниг» лишь отчасти обеспечил ожидаемый доход, и Максимилиан вновь принялся искать финансы. Он сделал единственное, что мог сделать, если хотел завоевать Италию и короноваться в Риме. Он позвал Фуггера обратно, восстановил контракт на добычу серебра – и взял новый кредит.

С деньгами Фуггера и с обещаниями поддержки от Венеции и Милана Максимилиан направился через Альпы в Геную, а там нанял корабль до Пизы[22] на западном побережье Италии. Генуэзский филиал фирмы Фуггера оплатил проезд. Максимилиан направлялся во Флоренцию, где харизматичный священник Савонарола возглавил городской совет после смерти Лоренцо Медичи. Савонарола сулил, что Господь придет покарать богачей. На это Максимилиану было наплевать. Его волновало только то, что Савонарола поддерживает французов. Чтобы добраться до Рима и обеспечить бесперебойное снабжение, небольшому войску императора следовало захватить Флоренцию. Максимилиан встал лагерем у города, потому что Милан и Венеция не смогли прислать обещанное подкрепление. Хуже того, сын Максимилиана Филипп, правивший Фландрией как эрцгерцог и поклявшийся отвлечь Карла во Франции, поддался на искус французских советников и ничего не предпринимал. Испытывая отвращение к происходящему, Максимилиан покинул Италию и вернулся в Тироль. С депрессией он боролся с помощью любимого развлечения – охоты на коз – в горах над Инсбруком.

Разочарования преследовали и ожесточали Максимилиана. Генрих VII, немецкие выборщики, герцог Миланский, дожи Венеции, собственный сын – все они его подвели. Может быть, он прозрел, охотясь на коз, но так или иначе ему стало ясно, что полагаться он может только на Швац и на серебро. Пока у него есть Швац, банкиры наподобие Фуггера будут к его услугам. Сойдя со скал, приободрившийся Максимилиан созвал своих банкиров в Фюссен в предгорьях Альп, чтобы снова попросить денег.

Фуггер ходил в церковь по воскресеньям, чтил семейные ценности и любил своего короля и свою страну. Но не стоит обольщаться: он был радикалом. Он отказывался верить в то, что благородное происхождение делает человека лучше всех прочих. Для него главным в человеке были интеллект, талант и умение работать. Сегодня такие взгляды общеприняты. Но тогда это было настоящее вольнодумство. Европа опиралась на кастовую систему, не менее жесткую, чем в Индии. Общество делилось на три сословия – дворян, священников и свободных простолюдинов. Каждое сословие имело собственную иерархию. Среди простолюдинов выше остальных стояли патриции[23], за ними шли богатые купцы, наподобие Фуггеров, затем ремесленники, крестьяне и нищие. Все носили характерную одежду, все пользовались различными привилегиями и имели различные обязанности. Социальный лифт почти отсутствовал.

Фуггер не соглашался с этим. Пусть общество в целом придерживалось средневековой концепции каждого человека на своем месте, он разделял убежденность своего деда в том, что человек – творец собственной удачи. Альбрехт Дюрер и великие художники эпохи Возрождения в Италии мыслили схожим образом. То же самое верно в отношении гуманистов, писателей и философов, которые порвали с традицией и восхваляли человека, а не Бога. В 1486 году, когда Фуггеру было двадцать семь лет, Пико делла Мирандола выступил с речью о достоинстве человека. Эта речь стала манифестом гуманизма, а сам Мирандола очутился в тюрьме как еретик. В своей речи он утверждал, что человек занимает особое место среди Божьих созданий, ибо обладает свободой воли, и что свободная воля позволяет индивидам избирать собственный путь в жизни. Фуггер не был философом и вряд ли когда-либо слышал о Мирандоле. Но он был человеком своего времени, а времена меняются. Следуя велению собственной воли, он выказывал сочувствие, возможно невольное, еретическим взглядам.

Отношение Фуггера к миру помогло ему правильно оценить свои отношения с императором, увидеть их истинную суть. Это не были отношения хозяина и слуги, господина и раба. Это были отношения кредитора и должника. В подобного рода отношениях именно он, будучи кредитором, обладал полнотой власти. Титулы Максимилиана мало что значили для Фуггера. Да, Максимилиан был королем. Выборщики вручили ему державу и скипетр, а крестьяне трепетали в его присутствии. Благородные дамы прятали его сапоги и шпоры, чтобы удержать подольше при себе. Но Фуггер знал, что до тех пор, пока у него есть деньги, он, Якоб Фуггер, нужен Максимилиану, и императору придется соглашаться на его условия.

Другие банкиры откликнулись на просьбу Максимилиана о встрече, но Фуггер предпочел уклониться. Это был осознанный поступок. Он позволил прочим десять дней вести переговоры с Максимилианом, а сам оставался дома. К нему явился портной императора – Максимилиан прислал портного! – и попросил объяснений; Фуггер сказал, что бросил банкирское ремесло. Продолжая негодовать на решение Максимилиана уволить его после введения «общего пфеннига», Фуггер хотел со всем покончить. Он написал Максимилиану – мол, положение кредитора «не сулит ничего, кроме неприятностей, суеты и неблагодарности».

Несложно понять его мотивы. Он не желал полагаться на милость капризных заемщиков вроде Максимилиана, которые стоят выше закона и с легкостью раздают пустые обещания. Собственный двоюродный брат Якоба допустил такую ошибку с Максимилианом, и Фуггер, возможно, опирался на его пример. Лукас Фуггер, сын дяди Якоба и патриарх «оленьих» Фуггеров, был наиболее уважаемым коммерсантом Аугсбурга. Он вел торговые операции во Франкфурте, Нюрнберге, Венеции, Милане, Брюгге и Антверпене. Когда дела не звали его в дорогу, он исполнял обязанности члена городского совета в Аугсбурге, а также судьи и мастера гильдии. Больше всего Лукас ценил заключение сделок и соперничество с теми, кто стоял выше. В 1489 году он выделил из собственных средств кредит Максимилиану, который выступал как герцог Фландрии. Максимилиан пообещал возвратить заем за счет налоговых поступлений с фламандского города Левен. Однако жители Левена жаждали платить налоги ничуть не сильнее жителей Гента, пятью годами ранее упекших Максимилиана в тюрьму и заставивших смотреть, как убивают его спутников. Кредит был невелик, но отказ в возмещении изрядно подкосил дела Лукаса. Фуггер с братьями могли бы его спасти, но просто наблюдали сложа руки, как Лукас и его семья теряют все. В порыве ярости сын Лукаса напал на отца с ножом. Лукас, которому некогда все завидовали как счастливчику, укрылся в хижине, давным-давно принадлежавшей его деду, в родовом селе Грабен. Фуггер позднее приобрел этот дом за несколько флоринов.

Но не страх удерживал Фуггера от поездки в Фюссен. Он уклонился от встречи по тактическим соображениям. Как показали первые сделки с Зигмундом, Якоб Фуггер был искусным переговорщиком. Он знал, что Максимилиан возжелает вернуть его, особенно столкнувшись с противодействием. Другие банкиры могли предоставить императору лишь часть средств, какими располагал Фуггер, и Максимилиану понадобится его помощь, как бы ни суетились прочие. Рассуждая подобным образом, он, возможно, ожидал, что император рано или поздно смирит гордыню. Впрочем, на сей раз Якоб просчитался. Убедившись, что Максимилиан в их распоряжении, остальные банкиры начали интриговать против Фуггера, которого называли не иначе как выскочкой. В итоге император вовсе не торопился пресмыкаться перед Фуггером. Вместо этого он стал слушать тех, кто пытался очернить Якоба.

Соперники Фуггера носили имена словно из волшебной сказки – Херварт, Баумгартнер и братья Госсемброт. Последние пользовались наибольшим влиянием. Зигмунд Госсемброт был бургомистром Аугсбурга, а его брат Георг являлся казначеем при Максимилиане. Они происходили из древнего рода и ненавидели Фуггеров, посмевших вторгнуться на их территорию. Еще они жаждали получить контракт на добычу серебра и потому уговаривали Максимилиана конфисковать Фуггерау – это могло бы обанкротить Якоба. Максимилиан в конце концов послушался и вновь повелел разорвать все отношения короны с Фуггером.

У немцев есть поговорка: чтобы добиться успеха, нужен витамин В. Под последним подразумеваются Beziehungen, то есть связи. У Фуггера витамина В было в избытке, и он воспользовался своими запасами, чтобы сохранить активы. Несмотря на молодость – ему было всего тридцать, – он уже располагал рядом могущественных покровителей, которых успешно кредитовал. Первым и самым важным был епископ Бамберга, который, собственно, и продал Якобу тот участок земли, где построили Фуггерау. Епископ по-прежнему контролировал эту часть Австрии. Фуггер поведал ему о попытках Максимилиана присвоить рудники и захватить Фуггерау. Затем Якоб отправился в Саксонию, чтобы сообщить тамошнему герцогу, что, когда император завладеет Фуггерау, он, несомненно, двинется на Саксонию и попытается забрать другую плавильню, в Хоэнкирхене, то бишь во владениях герцога. Напуганные этими «покушениями» на их суверенитет, епископ и герцог Саксонский отправили послов в Инсбрук и потребовали от Максимилиана отступить. Епископ, более того, обратился к имперскому суду.

Решающий удар был нанесен, когда Фуггер попросил другого заимодавца императора, Мельхиора фон Мекау, отозвать кредит и финансово надавить на Максимилиана. Фон Мекау был епископом Бриксена, города к югу от Инсбрука, и владел собственными серебряными копями, а потому располагал некоторым излишком свободных средств и баловался ростовщичеством. Они с Фуггером часто обменивались услугами. Когда фон Мекау уведомил Максимилиана о необходимости вернуть заем, император выяснил, что Фуггер – единственный, кто готов поделиться с ним деньгами немедленно. В общем, вместо того чтобы избавиться от Фуггера, император лишь усугубил свою задолженность перед ним.

Возможно, тогда это не бросалось в глаза, но Фуггер постепенно делал себя незаменимым. Максимилиан злился на методы и требования Фуггера, но не мог отрицать, что Фуггер полезен. У императора было несколько банкиров, но только на Фуггера можно было полагаться в экстренных случаях. Эта незаменимость обеспечила Фуггеру успех и приумножение богатства: как мы увидим, она неоднократно оборачивалась особыми отношениями с власть предержащими. Фуггер знал, что император не выживет без него, и прилагал все усилия, чтобы так оставалось и впредь.

Само собой разумеется, что монополисты получают максимальные прибыли. Контролируя поставки, они заламывают любую цену, получают умопомрачительный доход, который вкладывают в иные предприятия, и зарабатывают еще больше денег. Вот почему Вандербильт хотел доминировать в сфере железнодорожных перевозок, а Рокфеллер – на рынке нефти. И вот почему Фуггер хотел доминировать на рынке металлов. Он никогда не стал бы богатейшим человеком на планете, случись ему делить этот рынок с другими. Он должен был быть монополистом.

Так произошло в Венгрии. Будучи одним из немногих регионов добычи меди в Восточной Европе, Венгрия превратила Фуггера фактически в единственного поставщика этого металла в Данциг и другие города на севере. Но совсем иначе обстояли дела в Венеции, где другие немцы – тоже заключившие контракты с Максимилианом – соперничали за каждую сделку.

Конкуренты были те же самые, что строили козни в Фюссене. Баумгартнер, Херварт и братья Госсемброт не терпели соперничества в той же мере, в какой не выносил его Фуггер. Чтобы положить конец противостоянию, они предложили Якобу создать картель и зафиксировать цены. Они объясняли, что это будет выгодно всем, поскольку клиенты не смогут приобретать товар ни у кого другого. Предложение поступило всего через несколько месяцев после попытки уничтожить Фуггера в Фюссене. Возможно, конкуренты считали, что Фуггер непомерно алчен – либо наделен нетипичной склонностью прощать. Насчет последнего они ошибались.

Фуггер воспринял предложение с изрядной долей скептицизма. Проблема заключалась не только в том, что другие банкиры были его недругами. Он, помимо прочего, старался избегать партнерств в принципе. В отличие от Медичи и других итальянских банковских домов, которые регулярно приглашали людей со стороны, распределяя риски и увеличивая капитал, Фуггер шел на партнерство, лишь когда к тому вынуждали обстоятельства. Он хотел всех денег, до каких мог дотянуться, и сама мысль о необходимости делиться прибылью и принимать решения совместно была ему отвратительна. Родные братья, конечно, олицетворяли особый случай. Якобу принадлежали двадцать девять процентов доли в фирме «Ульрих Фуггер и братья», и этого было вполне достаточно, пока Ульрих и Георг оставляли его в покое. Что касается партнерства с Турзо, Фуггеру требовался человек, знакомый с ситуацией в Венгрии. Но предложение о создании медного картеля он не мог принять – тут не было ни родственных связей, ни насущной потребности. Тем не менее Якоб согласился.

Сегодня подобное соглашение было бы незаконным; фиксация цен давным-давно запрещена ради защиты прав потребителей. Но в 1498 году такие законы еще не действовали, существовало лишь понимание, что честные предприниматели должны обращаться с клиентами справедливо и «по-христиански». Для подстраховки аугсбургские коммерсанты решили получить одобрение императора. Выяснилось, что этот картельный сговор не соответствует интересам Максимилиана. Единственная причина, по которой у Фуггера еще имелись конкуренты, состояла в том, что Максимилиан намеренно допустил к медному «пирогу» нескольких банкиров, таким образом гарантируя честность Фуггера. Любые попытки уменьшить конкуренцию – пусть Максимилиан продолжал продавать медь нескольким покупателям – сокращали императорскую свободу маневра. Впрочем, банкиры дали понять, что готовы ссудить еще больше денег, если император позволит им получать больше прибыли. Иными словами, они подкупили Максимилиана очередным кредитом. Он согласился одобрить создание картеля.

Тут история совершила неожиданный поворот. Оказалось, что картель имел врага внутри – в лице Якоба Фуггера. Да, Фуггер мог продавать свою медь по более высоким ценам благодаря участию в картеле. Но он хотел большего, нежели быстрая прибыль. Он увидел в картельном соглашении способ уничтожить своих соперников и покончить с их бизнесом. План был прост: вместо того, чтобы отправлять венгерскую медь в Данциг, он собирался доставить ее в Венецию, наводнить рынок, обрушить цены – и расправиться с теми, кто был слишком слаб, чтобы уцелеть. Разумеется, здесь таилась опасность для самого Фуггера, потому что другие могли пожаловаться императору, а тот мог вмешаться и даже покарать Якоба за нападение на аугсбургских коммерсантов. Пускай остальные, возможно, были менее полезны Максимилиану, чем Фуггер, но император нуждался во всех деньгах, какие только мог получить, поэтому чем больше вокруг было банкиров, тем лучше. Вдобавок не было никакой гарантии, что сам Фуггер уцелеет, когда цены начнут падать. Может быть, карманы других глубже, чем ему казалось. Может быть, он в конечном счете обанкротится, если не будет осторожен. Но он не сомневался в своем плане и был готов рискнуть. Не ведая страха, он расставил ловушку. Жестокой игре предстояло закончиться – так или иначе.

Едва первые обозы с товарами картеля двинулись из Австрии в Венецию, за ними покатили обозы из Венгрии. Как только медь оказалась в городе, Фуггер велел своему венецианскому агенту вывалить на рынок полный объем товара, независимо от цены. Продавай за столько, сколько дадут. Просто избавься от товара. Венеция мгновенно столкнулась с избыточным предложением. Там никогда не видели столько меди. Цены рухнули. Ошеломленные внезапным коллапсом рынка, прочие участники картеля придерживали свою медь на складах. Они не желали продавать на падающем рынке. При этом им приходилось платить за аренду, и так не могло продолжаться вечно. Фуггер же не останавливался, цены все падали, и весь картель терпел убытки.

Если Фуггер надеялся обанкротить прочих, это ему не удалось. Все участники картеля уцелели. Их вложения в общее предприятие были сравнительно невелики, что позволило справиться с ситуацией. Но прежнее влияние полностью было не восстановить – зато Фуггер укрепил свое положение на рынке. Он тоже быстро компенсировал потери. Когда другие отказались торговать в Венеции, он ограничил поставки меди, поднял цены и вернул рынок к привычному состоянию. Жертвы потребовали от Максимилиана наказать Фуггера. Они обвиняли Якоба в действиях, «неподобающих собрату-христианину». Эти слова могли бы озадачить Фуггера. Разве не его жертвы сами все затеяли, пытаясь очернить его в глазах императора и уничтожить? Как бы то ни было, обвинения приклеились к нему, как ярлык. До конца жизни недруги упрекали Фуггера в том, что он ведет себя не по-братски и не по-христиански.

Максимилиан не стал предпринимать ничего против Фуггера, поскольку в Швейцарии как раз случился кризис, который приковал к себе внимание императора. Швейцария являлась частью империи, но стремилась освободиться, подобно Италии. Ободренная военными успехами своих наемников, она отказалась платить «общий пфенниг». Максимилиан на заем от медного картеля вторгся в Швейцарию и заставил ее покориться. К сожалению для него, затем швейцарские отряды разгромили войско императора при Дорнахе[24]. Формально Швейцария обрела независимость в 1648 году, но фактически она завоевала свободу именно при Дорнахе, в 1499 году. С тех пор Фуггер требовался Максимилиану сильнее прежнего. Поэтому, вместо наказания за обман партнеров по картелю, Максимилиан публично восхитился хитроумием Фуггера и попросил того стать деловым партнером короны. Фуггер, как уже говорилось, не любил партнерства – и вежливо отказался.

Глава 3

Три брата

Январским утром в разгар «битвы за медь» Фуггер побрился, надел свой лучший камзол, взял золотистый берет и отправился в церковь. Он по-прежнему жил в том доме, где родился, в доме, который делил с матерью вплоть до ее смерти в прошлом году во внушительном возрасте восьмидесяти семи лет. Его братья жили дальше по той же улице. Их семейства обитали в большом доме напротив церкви Святой Анны. Фуггер по-прежнему оставался холостым. Большинство мужчин в Германии эпохи Возрождения женились сразу после двадцати. Братья Якоба задержались: Ульрих вступил в брак в тридцать восемь лет, Георг в тридцать шесть. Якоб их превзошел: ему уже исполнилось тридцать девять. Теперь все должно было измениться. Войдя в церковь, он встал у алтаря в ожидании невесты.

Ренессанс оказался поворотным пунктом матримониальной истории человечества. Отныне пары начали заключать браки по любви. В сельской местности, разумеется, практиковали сговоры, потому что это позволяло увеличить семейные наделы. Но в городах фортуна вела себя переменчиво, и бракам требовалось более надежное подкрепление, чем свидетельство о венчании. Такое подкрепление сулила любовь. Наверное, можно сказать, что именно любовь привела Фуггера к Сибилле Артц, бойкой восемнадцатилетней блондинке. Картины той поры изображают ее то на балу, то катающейся по городу в санях. Впрочем, Фуггером вряд ли руководила любовь. Он был человеком старой школы – и увидел шанс получить через брак социальную и коммерческую выгоду.

Сибилла происходила из одной из самых могущественных семей города. Ее родители принадлежали к крупнейшим землевладельцам Аугсбурга. Дядя некоторое время служил бургомистром. Наиболее старинные семейства Аугсбурга смотрели на Фуггеров свысока, как на нуворишей, однако мать Сибиллы, устроившая этот брак, избавилась от снобизма ради денег Фуггера. Якоб же добивался статуса. Род Артцев обеспечивал ему власть и влияние, а сам союз олицетворял успех. Все это было просто замечательно для бизнеса. Что касается политического влияния, Артцы владели двумя местами в городском совете. То есть Фуггер мог действовать через них на правах сводного родича и вмешиваться в местные дела из-за кулис.

Молодой аугсбургский художник по имени Ганс Бургкмайр написал свадебный портрет. Свою мастерскую он открыл буквально накануне свадьбы. Учитывая, что в Аугсбурге проживал также Ганс Гольбейн Старший, лучший художник Германии до расцвета таланта Дюрера, выбор живописца кажется странным. Но картина Бургкмайра, яркая и подробная, безусловно, является работой мастера. Пара стоит рука под руку, а китчевая на вид надпись гласит: «В 1498 году, девятого января, мы воистину слились в одно целое». Ни жених, ни невеста не улыбаются. Фуггер, в берете, очевидно торопится покончить с условностями. Сибилла кажется растерянной. На голове у нее венок, символизирующий девственность. Талия платья завышена, это подчеркивает живот и намекает на плодородие.

Записей о празднестве не сохранилось. Однако сама дата свадьбы способна кое-что поведать. Среди высшего класса было принято заключать браки зимой, поскольку холода позволяли подавать к столу экзотические деликатесы, тех же устриц и омаров. Свадебные пиршества, на которые собирались сотни гостей, длились несколько дней. Князья и епископы поздравляли молодых в один день, а друзья и родственники – в другой. Если какой-либо сановник присылал вместо себя «заместителя», семья относилась к такому человеку так, словно это был сам вельможа, и сажала его на почетное место. Городской совет Аугсбурга ввел ограничение на количество гостей на свадьбе, пытаясь бороться с роскошью и демонстрируя стремление к поддержанию социального равенства. Но Фуггер, как обычно, игнорировал правила и безропотно платил штрафы. Для него свадьба, которую нельзя назвать грандиозной, была бы попросту постыдна. Вильгельм Рем, работник Фуггера, позже присутствовал на бракосочетании Урсулы, племянницы Фуггера. Его неприятно поразило, что Урсула не скрывает лицо под вуалью, как подобает женщине из третьего сословия, но выступает с непокрытой головой, будто благородная. Рем осудил «непомерную гордыню» семейства Фуггеров и в своем тексте долго брюзжал, что другие семьи последуют их примеру.

Фуггер и Сибилла переехали в дом матери новобрачной. Вполне возможно, они провели в этом доме свою первую ночь вместе. По закону им следовало «закрепить» брак, чтобы тот признали легитимным. Братья Фуггера и их друзья, возможно, дожидались на улице, подбадривая молодых громкими советами, как опять-таки было принято. Фуггер хотел детей – хотя бы ради того, чтобы обзавестись наследниками. Его братья уже имели многочисленное потомство, а у Турзо, партнера Якоба по венгерскому предприятию, сыновей было столько, что он посвятил церкви сразу троих. Каждый из них, благодаря влиянию отца и Фуггера, достиг епископского сана. Фуггер задумался о преемственности еще в начале карьеры; увы, брак с Сибиллой не принес ему наследников.

Тем не менее, бездетным его не назвать. Однажды он встретил женщину по имени Мехтхильда Бельц, которая стала его любовницей. Они прижили общего ребенка. Позднее Мехтхильда, возможно, по настоянию Фуггера, вышла замуж за врача и вместе с мужем воспитывала дочь Фуггеров, тоже Мехтхильду. Общество той поры не слишком порицало прелюбодеяние, и девочка, когда выросла, вышла замуж за Грегора Лампартера, ректора Тюбингенского университета, старейшего и наиболее престижного высшего учебного заведения Германии. Существуют определенные сомнения относительно отцовства Фуггеров, но ничем иначе не объяснить щедрую финансовую поддержку Лампартера со стороны Якоба. Когда Лампартер пять лет служил советником императора Максимилиана – эту должность обеспечил ему Якоб, – Фуггер платил приемному отцу своей дочери 8000 флоринов в год. Когда некий рыцарь похитил Лампартера, Фуггер внес за него выкуп. Герцог Вюртембергский также пытался задержать Лампартера и использовать его в качестве заложника в споре с Максимилианом. Лампартер ускользнул от герцога, но сам факт, что герцог планировал его захватить, свидетельствует о необычно тесных отношениях Лампартера с Фуггером. Императору было наплевать на Лампартера, но вот Фуггера он ценил.

Мы не знаем, имел ли Фуггер других любовниц, но известно, что любовник был у Сибиллы. Конрад Релингер, аугсбургский купец и друг семьи, часто бывал в доме Фуггеров. Когда Фуггеру требовался свидетель сделки, он обычно звал Релингера. Портрет Релингера и его девяти детей, кисти Бернхарда Штригеля, висит в Старой Пинакотеке в Мюнхене. Сибилла вышла замуж за Релингера через несколько недель после кончины Фуггера.

Наиболее известным – печально известным – современником Фуггера был Чезаре Борджа, кровожадный сын папы Александра VI. Пока Фуггер в Аугсбурге приумножал прибыли, Борджа в Риме убийствами прокладывал себе путь наверх. Он далеко не единственный прибегал к убийствам как способу «карьерного роста». Эта практика была широко распространена в эпоху Возрождения. Смерть Мирандолы, поборника гуманизма, произошла от яда. Распространенность данной практики побудила великого историка семейства Фуггеров, Готфрида фон Пельница, который посвятил изучению семейных архивов больше времени, чем кто-либо еще, задаться вопросом, а не прибегал ли сам Фуггер к услугам наемных убийц. В 1502 году умер Зигмунд Госсемброт, наиболее опасный соперник Фуггера. Он скончался всего через несколько месяцев после смерти своего брата и партнера Георга. Смерть настигла их, как раз когда они снова принялись убеждать Максимилиана уволить Фуггера. Они утверждали, что смогут обеспечить императора деньгами в тех же объемах, что и Фуггер, но на более выгодных для заемщика условиях. Прежде чем Максимилиан успел принять решение, оба Госсемброта оказались мертвы. У Фуггера, конечно, был мотив: Госсемброты не давали ему покоя. Но все доказательства фон Пельница опираются на факт отсутствия официальных документов о кончине братьев. Это ничего не доказывает. Даже оставляя в стороне то обстоятельство, что убийство было тяжким преступлением и подразумевало колоссальный риск для убийцы, Фуггер в подобные игры не играл. Ему не требовалось ради собственного успеха убивать людей наподобие Госсембротов. Он мог одолеть их силой своего интеллекта. После кончины Зигмунда Госсемброта Фуггер вовсе не радовался. Он предполагал, что дети Зигмунда продолжат отцовскую войну, и сказал: «Хотя Госсемброт мертв, он посеял завистливые семена».

В том же году к Фуггеру прибыли трое коммерсантов из швейцарского Базеля. Они торговали драгоценностями и из своих источников узнали, что Фуггер интересуется этими товарами. Он часто покупал украшения для Сибиллы, в том числе приобрел во Франкфурте кольцо, достаточно крупное для того, чтобы все в Аугсбурге его обсуждали. «Она носила золотые украшения и драгоценные камни, достойные принцесс», – писал друг семьи.

Коммерсантов Фуггер принимал в своем кабинете. Расположенный в доме его братьев, этот кабинет находился в задней части, выходил окнами не на оживленную улицу, а на тихую аллею. Этот кабинет обрастал легендами по мере того, как увеличивалось влияние Фуггера. Посетители называли его Комнатой, где считают золото. Слуги проводили коммерсантов внутрь. Камней и украшений гости не привезли, только эскизы. Но этого было достаточно, поскольку продавцы торговали самыми лучшими драгоценностями Европы, и рисунки краской на пергаменте, развернутом перед Фуггером, производили ошеломительное впечатление. Один изображал «перышко», украшенную драгоценными камнями заколку для шляпки. С другого взирала Белая Роза, рубин в форме сердца, окруженный алмазами. На третьем буквально искрилась бриллиантами подвязка, некогда принадлежавшая Эдуарду III Английскому. Нетрудно представить, что «изюминку» швейцарцы приберегли напоследок; предъявив последний рисунок, они не стали ничего говорить, ибо изображение было красноречивее слов. На рисунке был изображен один из крупнейших алмазов в мире. Ювелир придал ему прямоугольную форму, поместил в золотую оправу и окружил тремя рубинами, что напоминали три луча солнца, исходящих из сердца камня. Швейцарцы именовали это украшение Тремя Братьями. Позднее оно попало в Англию, королева Елизавета носит его на «Горностаевом портрете»[25]. Вместе с пышным кружевным воротником, кринолином и рукавами в оборку Три Брата на этом портрете олицетворяют богатство и власть.

Прежде чем Фуггеру показали рисунки, всеми четырьмя предметами владел Карл Смелый, который взял драгоценности с собой в свой злополучный швейцарский поход двадцатью шестью годами ранее. Подобно Максимилиану с его верой в магию императорской короны, Карл верил в чародейную силу предметов – и в то, что Господь дарует великие вещи великим людям. Еще он был убежден в справедливости утверждения, что чем больше предметов соберет человек и чем они ценнее, тем такой человек окажется могущественнее. Вот почему он также взял в Швейцарию серебряное блюдо, золотые кувшины, украшения из слоновой кости, инкрустированные драгоценными камнями мечи, резные кресла, святые мощи, кровать с балдахином, золоченые страусиные яйца и свою коллекцию обуви, включая стильные башмаки с невероятно длинными мысками. Возможно, у турецкого султана сокровищ было больше, но в Европе точно никто не мог сравниться с Карлом. А если коллекции нет равных, значит, нет равных и ее владельцу, в том числе во власти и могуществе. Карл в итоге считал себя непобедимым. Ведь его силу составляли все эти предметы.

Швейцарцы удивили Карла близ Женевского озера, в битве при Мора[26], и ворвались в его стан прежде, чем он успел увезти имущество. Качество этих предметов, не говоря уже о самом их изобилии, поразило швейцарских полководцев. Они распорядились предавать смерти каждого, кто осмелится присвоить хоть одну вещь. Распоряжение запоздало. Наиболее ценные предметы, в частности мелочи вроде драгоценных камней, уже исчезли в карманах и заплечных мешках солдат. Некий свидетель описывал, как один солдат нашел самый крупный из бриллиантов под колесами телеги. Солдат уступил этот камень за флорин – столько получал наемник в месяц – швейцарскому епископу, а тот, в свою очередь, продал камень городу Базель.

Такие драгоценности пользовались большим спросом. Монархи приобретали их, чтобы похваляться своим богатством и властью. Коммерсанты же покупали их как форму сбережений, рассчитывая при необходимости продать – или забрать с собой, если вдруг придется бежать. В сундуках бриллианты, конечно, не приносили дохода, зато они не были подвержены инфляции. Кроме того, они отлично подходили в качестве подарков. Впрочем, швейцарцы обнаружили, что от бургундской добычи не так-то просто избавиться. Спустя десять лет после битвы при Мора они попытались продать одно из сокровищ, вероятнее всего, Трех Братьев, и лучшее предложение, которое им поступило, равнялось 4000 флоринов – малой толике реальной цены. Проблема заключалась в том, что все эти предметы были украдены. Во всяком случае, так считали Максимилиан и остальные Габсбурги, наследники герцогства Бургундского. Если какой-либо предмет появлялся на рынке, Габсбурги были вправе требовать его возвращения.

Карл Смелый был мертв уже восемнадцать лет к тому времени, когда швейцарцы обратились к Фуггеру, но все операции по-прежнему осуществлялись в тайне. Рисунки сподвигли Фуггера на действия. После переговоров, длившихся больше года, он купил полный комплект за 40000 флоринов, потратив изрядную часть своего капитала. И, подобно городским старшинам Базеля, поместил сокровища в хранилище, ни перед кем не похваставшись.

Фуггер вовсе не был идеалистом или фантазером. Ссужая средства Зигмунду или Максимилиану, он понимал, что кредит обеспечивает руда в землях этих владык. Когда он строил плавильную печь, стабильный спрос на медь гарантировал прибыль от инвестиций. Когда он покупал драгоценности, цена сделки компенсировалась рисками продажи.

Но даже хладнокровный, если верить портретам, Фуггер был подвержен страстям своей эпохи. Открытие Америки Колумбом, открытие Амазонки Америго Веспуччи и путешествия Васко да Гамы в Индию взволновали даже население сухопутного Аугсбурга. Охваченная «лихорадкой первооткрывателей», публика коллекционировала кокосы, перья попугаев и другие экзотические сувениры. Фуггер тоже подхватил эту лихорадку и в 1505 году оплатил португальскую экспедицию за пряностями в Индию. Португалия сражалась с Испанией за господство над морями. Португалия была глухоманью, затерянной на краю Западной Европы. Безнадежно бедная страна грезила великими свершениями. Испанцы сосредоточились на Америке, а португальцы усердно искали способы обогнуть Африку и открыть океанский маршрут в Индию. Они намеревались покончить с венецианской монополией на торговлю пряностями в Европе. После успешного возвращения да Гамы король Мануэль стал собирать средства на новое путешествие за перцем. Фуггер откликнулся на королевский призыв. Эти вложения вовлекли его в яростную торговую войну и принесли плоды, которых он не мог предвидеть.

Фуггер знал, что океанское путешествие, особенно в практически неизведанных водах за мысом Доброй Надежды, чревато множеством опасностей. Соглашаясь на участие в проекте, он трезво оценивал риски и перспективы. Он потеряет все свои инвестиции, если корабли погибнут на скалах. Но станет просто безмерно богат, если они возвратятся в Лиссабон, нагруженные перцем. Еще он опасался уступить соперникам, если откажется участвовать в финансировании проекта. Главным конкурентом был Антон Вельцер, еще один аугсбургский банкир. Его семья, как и семейство Фуггеров, сколотила начальный капитал на производстве тканей. Вместо интереса к горнодобыче, свойственного другим аугсбургским «жирным котам», Вельцеры со временем начали инвестировать в исследовательские экспедиции. Антон Вельцер узнал о планах короля Мануэля раньше Фуггера и открыл представительство в Лиссабоне. Он уже договорился с королем, когда Фуггер отправил своего человека в Португалию с наказом подписать договор о финансируемом немецкими купцами торговом плавании.

Переговоры растянулись на месяцы. Когда договор наконец был подписан, Вельцер обязался ссудить 20000 флоринов, а Фуггер – всего 4000 флоринов. Возможно, Фуггер попросту не желал рисковать большей суммой. Но предпринятые им усилия – так, он заменил своего агента в Португалии на нового, когда первый не добился успеха в переговорах с королем, – заставляют думать, что он был совсем не прочь увеличить ставку. Немцы наняли три корабля в Антверпене. Два аугсбургских писца взошли на борт, чтобы фиксировать все события плавания. Корабли двинулись в Лиссабон и там присоединились к португальскому военному флоту. Бургомистр Аугсбурга Конрад Пойтингер выразил общие чувства горожан, желая экспедиции удачи: «Мы, жители Аугсбурга, чрезвычайно горды тем, что станем первыми немцами, которые отправятся в Индию».

Португальцам требовались пушки, поскольку за перец предстояло сражаться. Арабы контролировали большую часть портов на морском пути в Индию. Они покупали перец в Индии и доставляли пряность на берега Красного моря, где ее грузили на верблюдов, караваны которых шли в Александрию и Дамаск, откуда через Средиземное море перец переправляли в Венецию. Арабы и их венецианские партнеры торговали подобным образом на протяжении сотен лет. Но если удастся обезопасить морской торговый путь, португальцы получат ряд преимуществ. Фуггер знал, что огромные португальские карраки с квадратными парусами имеют вместительные трюмы, способные принять столько перца, сколько не перевезти никакому каравану верблюдов. Проделав весь путь от Лиссабона и обратно по воде, португальцы тем самым избегали головокружительных пошлин, которыми турецкий султан обусловливал прохождение караванов по территории Османской империи. Не стоило забывать и о том, что Лиссабон ближе Венеции к Испании и к рынкам Северной Европы. Покупатели из Германии, Франции и Испании охотнее станут приобретать товар в Португалии, поскольку та способна предложить более низкие цены. Португальский автор Гвиду Детти восторгался планами превзойти надменных венецианцев: «Когда они лишатся своей торговли с Востоком, им придется снова ловить рыбу». Сама Венеция тоже страшилась катастрофы. Венецианский банкир Прулли писал: «Я предвижу в этом разорение Венеции».

Король Мануэль поручил командовать флотом амбициозному дворянину по имени Франсишку Алмейда. Король хотел, чтобы он договорился о безопасном плавании с городами на пути экспедиции – и захватил или даже уничтожил те порты, которые откажутся от сотрудничества. Мануэль посулил Алмейде грандиозную перспективу – пообещал назначить того вице-королем Индии, если все пройдет удачно. В качестве вице-короля Алмейда располагал бы всей полнотой власти, правил бы заморскими владениями Португалии как диктатор.

Алмейда и его флот покинули Лиссабон в марте. После легкого перехода вдоль западного побережья Африки корабли обогнули мыс Доброй Надежды – и угодили прямиком в бурю, которая ломала мачты и корежила рули. Путешественники выжили, но столкнулись с еще более серьезными неприятностями в Момбасе. Этот город располагался на острове в Индийском океане – который португальцы называли Варварским заливом, – точно напротив, если смотреть по карте, от индийских портов. Сегодня это второй по величине город Кении. Тогда же Момбаса была крупнейшим поселением Восточной Африки и принадлежала арабским купцам. Шейх, управлявший Момбасой, обитал во дворце внутри городских стен, с садами и фонтанами. Остальной город представлял собой лабиринт улочек, настолько узких, что на них едва могли разойтись два человека. Балконы нависали над улицами, будто потолок. Перец был не единственным источником дохода – местные также пополняли свои кошельки работорговлей. Шейх регулярно отправлял своих воинов в набег и на материк и продавал захваченных рабов на базарах Алеппо, Александрии и Каира. Алмейде следовало занять Момбасу, чтобы обезопасить маршрут. Все предприятие зависело от успеха этой затеи. Пока Момбаса не завоевана или хотя бы не нейтрализована, португальским кораблям угрожали нападения пиратов.

Флот Алмейды – королевский флаг реет над мачтами, борта щетинятся пушками – наверняка производил внушительное впечатление. Корабли вошли в бухту, бросили якоря и стали демонстративно готовиться к атаке. Но шейх отказывался вести переговоры. Он был вполне доволен своим бизнесом и не видел причин допускать к тому португальцев. Пушки Алмейды нисколько его не напугали. Несколько лет назад да Гама уже попытался захватить Момбасу, но шейх успешно отразил нападение и даже потопил один корабль неприятеля. Словом, он чувствовал себя в безопасности за крепостными стенами. Из португальской же пушки, поднятой из воды после стычки с да Гамой, арабы выстрелили по флоту Алмейды. Португальцы открыли ответный огонь. Над гаванью загремели залпы, перекрывая крики солдат. Памятуя о неудаче да Гамы, Алмейда доставил к Момбасе достаточно огневой мощи. В городе вспыхнули пожары. Алмейда высадил десант на берег; после столкновения с двумя слонами, которых шейх выпустил на врагов, стало понятно: оборона города изрядно ослаблена и можно приступать к наземной операции. Португальцы высадились следующим утром. Пока основные силы сражались на городских улицах, «диверсионный отряд» Алмейды без труда проник во дворец. Шейх, что называется, подоткнув мантию, бежал со своими воинами в джунгли. Рабы, женщины и дети остались защищать город. Португальцы убивали всех, кого встречали. Довольный результатом, Алмейда поднял красно-белый королевский флаг над дворцом. Бальтазар Шпренгер, один из аугсбургских писцов, возблагодарил Господа. «Произошедшее не могло осуществиться без милости Божией, – писал он. – Когда бы ни Господь, многие бы пали. Мы возобладали, и по всему городу отныне восславляют Вседержителя». Свергнутый шейх предупреждал правителя соседней области: «Великий вождь прибыл с такой силой и в таком гневе, что лишь немногим посчастливилось спастись. В моем городе столь омерзительно воняет мертвечиной, что я не могу вернуться». Португальцев погибло пятеро. Шейх потерял полторы тысячи человек. С тех пор Момбаса больше не угрожала португальским кораблям.

Когда все западное побережье Африки оказалось под контролем португальцев, Алмейда велел похитить арабского лоцмана, чтобы тот проложил курс через океан в Индию. Между тем в самой Индии экспедицию – и инвестиции Фуггера – ожидали новые опасности. К этому времени у арабов появился новый союзник – Венецианская республика. Папа римский уже давно запретил Венеции вести какие-либо дела с неверными. Однако, пусть мусульмане были язычниками для понтифика, венецианцы видели в них собратьев – ведь на кону стояли деньги. В Венеции даже ходило присловье: «Прежде всего венецианцы, а уже потом христиане». Мнимость веры наглядно проявилась, в частности, в контактах с арабскими торговцами пряностями.

Венеция рассматривала два варианта действий. Первый подразумевал следование примеру древнего персидского царя Дария, который прокопал канал между Средиземным и Красным морями[27]. Наличие такого канала позволило бы направить в Красное море боевые венецианские галеры. Но проект оказался чрезвычайно дорогостоящим, и потому Венеция лишь направила судостроителей из своего Арсенала в Александрию, чтобы они строили корпуса, шпангоуты и мачты, которые египтяне затем, как камни для пирамид, доставили бы через пустыню на побережье, в Суэц. Эти корабли с египетскими экипажами доходили до Диу в Гуджарате, там планировалось объединить силы с заморином из Каликуты[28], могучим индийским владыкой, и напасть на Алмейду. Однако Алмейда нанес удар первым. Он разгромил египтян, стреляя по ним из пушек в упор, и разослал по египетским городам головы казненных пленных – в назидание и устрашение. После этого сражения и нескольких последующих стычек Алмейда загрузил столько перца, сколько мог взять, и двинулся обратно в Лиссабон.

Корабли привезли в Европу столько перца, что цены мгновенно упали, едва флот успел бросить якоря. Вельцер и Фуггер хотели продать товар немедленно. Они по-прежнему могли получить немалую прибыль, несмотря на падение цен. Но король Мануэль воспротивился, конфисковал груз и положил перец на свои склады. Немцы обвинили короля в воровстве и три года спорили в суде, добиваясь возвращения товара. Все закончилось благополучно. Когда Вельцер и Фуггер наконец сумели вернуть свой перец, они продали его по такой цене, что трижды окупили вложения.

Это путешествие разожгло купеческий аппетит Вельцеров. Лукас Рем, их человек в Лиссабоне, утверждал, что португальцы не заслуживают доверия и что торговля пряностями чревата большими рисками, но Вельцеры финансировали все новые плавания и заработали на этих экспедициях столько, что, оставаясь простолюдинами, выдали одну из женщин своего клана замуж за эрцгерцога. Что же касается Фуггера, он решил, что с него довольно. Мошенничество короля Мануэля лишило Якоба интереса к финансированию плаваний. Он предпочитал вести бизнес ближе к дому. Кроме того, он нашел другой способ получать доход с пряностей – ведь можно было, как выяснилось, неплохо пополнить кошелек, выступая посредником, то есть покупая перец у португальцев и продавая его в Германии.

Оптовой торговлей может заниматься любой, но у Фуггера имелось преимущество, вынуждавшее португальцев принимать его услуги: металл. Португальцы оценили значимость металла, когда да Гама отправился в Индию в 1498 году и попытался соблазнить заморина европейским медом и модными шляпами. Арабские торговцы лишь посмеялись, когда увидели эти товары, а заморин воспринял такое предложение как оскорбление. Дружественный купец из Туниса предупредил да Гаму в следующий раз привезти золото. «Если капитаны сойдут на берег, им отрубят головы. Так местный король расправляется с теми, кто приходит к нему без золота». Алмейда столкнулся с теми же проблемами. Никому не были нужны его мед и шляпы. Португальцы поняли, что не обойдутся одними пушками, если хотят торговать перцем. Серебро и медь Фуггера, конечно, не были золотом, но в этих металлах Индия также нуждалась. Вскоре Португалия сделалась основным «металлическим» клиентом Фуггера. Он отправлял обозы с серебром и медью из Венгрии в Антверпен, где металл грузили на корабли и доставляли в Лиссабон. Португальцы расплачивались перцем, благодаря чему Якоб стал одним из крупнейших в Европе оптовиков по пряностям. Недруги прежде называли Фуггера спекулянтом, монополистом и евреем (даже так). Экспедиции за пряностями принесли ему другое прозвище – Перечный Мешок. Эти сделки вдобавок обеспечили Фуггеру больше известности, чем горнодобыча. Многие вообще считали торговлю перцем его основным занятием.

Как и опасался банкир Прулли, успех Португалии разорил Венецию. Город сменил статус экспортера перца на статус импортера. В 1512 году венецианский дипломат жаловался султану Египта на проблемы с финансами. В 1514 году Венеция усугубила собственное унижение, став клиентом Португалии. Эпоха процветания республики завершилась. В последнем усилии она переориентировала экономику с торговли на производство. Стекло, мыло, шелка и шерсть вытеснили судоверфи с позиции ведущих отраслей местной промышленности. Но былое рвение и былая трудовая этика сгинули, и Венеция вступила в полосу упадка. Держа нос по ветру, Фуггер перенес центр своей внешнеэкономической деятельности в Антверпен. Что касается Португалии, она доминировала в торговле пряностями до следующего столетия, когда ее господство низвергли голландцы.

Фуггер, среди прочего, стремился иметь на своем содержании государственных чиновников, в том числе нескольких бюрократов, служивших Максимилиану. Забавно, что Максимилиан не только был осведомлен об этом, но и мирился с ситуацией, поскольку таким образом он экономил средства имперской казны. Зачем платить чиновникам, если тем уже платит Фуггер? Лукас Рем, агент Вельцеров в Лиссабоне, находил финансовую наивность Максимилиана невероятной. В своем дневнике Рем восхвалял Максимилиана как благочестивого и достойного правителя, но корил императора за финансовую неосторожность: «Его советники суть паразиты, и он полностью им подчиняется. Почти все они весьма богаты, сам же император беден». Макиавелли, тогда состоявший в городском совете Флоренции[29], придерживался схожих взглядов. Он называл Максимилиана «великим полководцем», который терпелив и милостив к своим подданным, но совершенно не умеет обращаться с деньгами. «Сама его благородная натура побуждала к обману. Друг императора поведал мне, что всякий может обмануть его, а он ничего не заподозрит».

Выгода подкупа чиновников стала очевидной после малоизвестных событий, вошедших в историю как война за наследие Ландсхута[30]. В сентябре 1504 года Максимилиан выступил в поход не на французов, итальянцев или швейцарцев, но против одного из собственных «боссов»-выборщиков – Филиппа Виттельсбаха, курфюрста Пфальцского. Филипп объявил войну мюнхенской ветви своей семьи ради присоединения части территории Баварии. Остальные выборщики попросили Максимилиана стать посредником, а император воспринял эту просьбу как призыв к оружию. Схватка взволновала деловое сообщество Аугсбурга, поскольку их клиенты сражались между собой в нескольких милях от города. В некий особенно опасный момент – можно представить чувства Фуггера, когда он узнал об этом – богемский наемник свалил Максимилиана с коня и пошел на него с пикой. Соратник помог императору уцелеть, после чего Максимилиан выиграл битву и на мирных переговорах сумел выторговать себе Куфштайн, города ткачей Кирхберг и Вайссенхорн, а также серебряные копи в Раттенберге.

Последнее приобретение особенно воодушевило банкиров. Максимилиан уже заложил им буквально каждый кусочек своей добычи. Теперь, благодаря Раттенбергу, у него в распоряжении появился новый заклад. Фуггер претендовал на него, подобно всем заимодавцам Германии. Однако ему предстояло немало потрудиться, ибо Максимилиан гневался на Якоба. Император внезапно осознал, что Фуггер продает ему медь – из собственных императорских рудников – по завышенным ценам. «От нашей казны до нашего арсенала в Инсбруке от силы тридцать шагов, – писал Максимилиан. – Неужели медь за эти тридцать шагов становится настолько дороже? Нам все еще приходится платить за медь столько, сколько платят иноземцы, словно эта медь не принадлежит нам, и подобное непозволительно».

Будь жив Зигмунд Госсемброт, прежний финансовый советник Максимилиана, он или кто-то другой из конкурентов Фуггера мог бы победить в схватке за Раттенберг. Но сменивший Госсемброта Пауль фон Лихтенштайн смотрел на мир иначе. Это была любопытная фигура. Позднее Лихтенштайны служили Габсбургам столь умело и искусно, что получили в дар горную область на границе Австрии и Швейцарии, нынешнее княжество Лихтенштейн. Но Пауль фон Лихтенштайн был верен прежде всего Фуггеру, потому что именно Фуггер платил ему жалованье – кругленькую сумму в размере 2000 флоринов в год. Лихтенштайн не собирался вредить своему благодетелю. Фуггер предложил Максимилиану 60000 флоринов за разрешение добывать серебро в Раттенберге в течение трех лет. Лихтенштайн одобрил сделку, и Максимилиан согласился.

Июльским днем 1509 года Фуггер занял место в карете, запряженной двадцатью пятью лошадьми и направлявшейся в швабскую деревню Шмихен. Когда карета тряслась по грунтовой дороге, он заметил в поле крестьянина, подозвал того и дал ему монету. Приступ щедрости продолжился и в деревне. Фуггер одарил деньгами крестьян и их жен. Он раздавал деньги слугам и служанкам. Мальчик с конюшни получил два крейцера – вдвое больше первого крестьянина. Судебный пристав получил 15 крейцеров. Все траты аккуратно занесены в учетную книгу.

Щедрость Фуггера объяснялась ощущением собственной значимости: Якоб воспринимал себя как феодала. Аугсбург давно избавился от феодальной зависимости и теперь не подчинялся никому, кроме императора. Но Шмихен все еще был связан старинными феодальными отношениями. Люди, которые их соблюдали, не были свободными, подобно жителям Аугсбурга. Они были сервами, крепостными, обязанными повиноваться своему господину. Они платили оброк, а господин выступал как своего рода племенной вождь. Он защищал этих людей от нападений. «Ты наш герцог, – гласила голландская поговорка. – Так сражайся за нас в наших войнах».

Господином Шмихена был не кто иной, как сам Фуггер. Это было его владение. В Аугсбурге к нему обращались «герр Фуггер». Но в Шмихене крестьяне, конюшие и прочие крепостные именовали его дворянским титулом. Для них внук деревенского ткача был графом Фуггером.

Фуггер ворвался в ряды дворянства благодаря веренице знаменательных событий, начало которым было положено более десяти лет назад в далекой Испании. В некоторой степени в этих событиях сыграли свою роль ресурсы Фуггера, его хитроумие и бравада. Но основу составили взлеты и падения его клиентов-Габсбургов. В 1496 году, когда Фуггер плотно занимался Венгрией, король Испании Фердинанд – тот самый, что вместе с королевой Изабеллой отправил Колумба открывать Америку, – воевал с французами и искал помощи Максимилиана. Чтобы заручиться поддержкой императора, он предложил свою дочь Иоанну (Хуану) в жены Филиппу, сыну Максимилиана. Император согласился, поскольку Филипп тем самым оказывался среди наследников испанского трона. Разумеется, о прямом наследовании речь не шла: у Иоанны имелись старший брат и старшая сестра, лишь после смерти которых Филипп мог претендовать на престол. Но звезды сошлись так, что они умерли молодыми и после кончины королевы Изабеллы пару лет спустя с пути Филиппа исчезли последние препятствия – он стал королем Кастилии. Ему также предстояло унаследовать от Фердинанда Арагон, вторую половину Испании. Это был поистине невероятный каприз судьбы. Всего поколение назад Габсбурги являлись малозначительной династией со скромными притязаниями. Даже Вена принадлежала иноземцам. Но теперь, когда Филипп утвердился в Испании, Габсбурги владели Австрией, Нижними графствами[31], Кастилией и постоянно прираставшими владениями Кастилии в Новом Свете. Грезы Фридриха о AEIOU – «вся земля во власти Австрии» – внезапно стали реальностью. Мир постепенно подчинялся гористой, лишенной выхода к морю и безнадежно малой Австрии.

Но когда Габсбурги, и Фуггер заодно с ними, приготовились к еще более великим свершениям, небеса вдруг потемнели: брюшной тиф забрал жизнь Филиппа и поставил под угрозу мечту Габсбургов. Филипп умер в двадцать восемь лет, пробыв королем всего три месяца. К счастью для Габсбургов, Хуана оставалась на троне и ее дети – дети Габсбургов – могли претендовать на королевские регалии. Однако Фердинанд, отец Хуаны, не собирался мирно отдавать Испанию Габсбургам. Последний в своем роду, он, пока дышал, отчаянно сражался за привилегии семейства Трастамара. В пятьдесят два года, лишившись мужской силы, он, тем не менее, вступил в новый брак и начал пить некий отвар для восстановления «мужественности», рассчитывая породить нового наследника и вернуть Испанию своему семейству. Если все получится, дети Трастамара, а не Габсбургов унаследуют Испанию.

Опасность потерять Испанию ввергла Максимилиана в панику и предоставила очередную возможность Фуггеру. Королева Хуана в Испании пыталась укрепить власть Габсбургов, совершая макабрическое путешествие по Кастилии с телом своего супруга. Она предполагала таким образом напомнить подданным о себе и подтвердить законность притязаний ее сыновей – тем было шесть лет и три года соответственно – на испанский престол. Но это путешествие лишь вызвало сомнения в ее душевном здоровье – так родилось прозвище Хуана Безумная – и дало Фердинанду повод поместить дочь под неусыпный надзор. Максимилиан в ответ возобновил свои попытки добраться до Рима и получить из рук папы императорскую корону. Он был убежден, теперь сильнее, чем когда-либо ранее, что именно корона придаст ему сил.

Фон Лихтенштайн уведомил императора о реальном положении дел. Чтобы попасть в Рим, нужно проскользнуть мимо французского войска в Милане, а затем справиться с венецианцами, которые справедливо подозревали, что Максимилиан не прочь вспомнить былые претензии на их владения. Математика заставляла задуматься. Лихтенштайн подсчитал, что Максимилиану требуется 30000 солдат. Даже если выборщики согласятся прислать несколько отрядов, императору все равно придется привлекать наемников, на что нужно 120000 флоринов. Лихтенштайн посоветовал Максимилиану забыть о коронации. Империя не может этого себе позволить. Максимилиан, впрочем, не прислушался к совету и велел фон Лихтенштайну найти деньги. Выбей из Фуггера, уточнил император.

Лихтенштайн встретился с Фуггером в Инсбруке и попросил у того кредит, ссылаясь на поддержку англичан. Генрих VII только что скончался, и Лихтенштайн уверял, что его сын, Генрих VIII, явно настроенный продолжать антифранцузскую политику отца, готов поделиться деньгами. Фуггер доверял новому Генриху ничуть не больше, чем прежнему, и потому отклонил просьбу. Фон Лихтенштайн, вероятно, ожидал подобной реакции, поскольку после отказа выдвинул иное, более интересное, хоть и необычное предложение. Он посулил продать Фуггеру два стремительно развивающихся текстильных города, Кирхберг и Вайссенхорн, которые император приобрел благодаря войне за Ландсхут. К этим городам Лихтенштайн прибавил их сельские окрестности, в том числе все замки, какие там найдутся. Кроме того, Фуггеру доставались все налоговые поступления; он вправе «выдавливать» из подданных каждый грош. А еще эта сделка позволяла присоединиться к земельному дворянству и вывести семью на более высокую социальную орбиту.

Любой человек со средствами мог купить город. Правда, при одном условии: покупатель должен быть благородного происхождения. Фуггер, напомним, был простолюдином. Несмотря на свое богатство, герб и «старые деньги» жены, он с точки зрения кастовой системы являлся не более чем преуспевшим крестьянином. Вдвоем с Максимилианом они могли это обойти. Точно так же, как старый Фридрих мог превратить Карла Смелого в короля одним мановением скипетра, Максимилиан был в состоянии сделать Фуггера нобилем. Да, существовали политические препятствия, младшие дворяне – рыцари – наверняка этому воспротивятся. И придется убедить, если понадобится, силой. Тут фон Лихтенштайн обещал помочь. Фуггер тщательно обдумал предложение. Кирхберг и Вайссенхорн находились достаточно близко к Аугсбургу, чтобы лично их контролировать. Правда, налоговые доходы были невелики. Фуггер зарабатывал гораздо больше своими инвестициями.

Пока Лихтенштайн уговаривал Фуггера, Максимилиан вел переговоры с выборщиками. Снова этот наследник Карла Великого, который именовал себя кесарем, обратился к имперскому сейму и попросил денег. Совет проходил в Констанце, городе на берегу озера, недалеко от швейцарской границы. Максимилиан заявил, что ему необходима корона, чтобы узаконить свою власть. Давний противник императора, еще со времен «общего пфеннига», Бертольд из Майнца, апологет слабой империи, к тому времени скончался. Новый курфюрст Майнца, Якоб Баденский, приходился Максимилиану родственником и оказался сговорчивее Бертольда. Курфюрсты выделили Максимилиану 9000 пехотинцев и 3000 человек конных. Лишних солдат не бывает, но императору требовалось гораздо больше; значит, не обойтись без дополнительной помощи, чтобы проложить путь в Вечный город.

Кверини, венецианский посланник при имперском сейме, написал дожам, что Венеции не о чем беспокоиться. Никакого имперского вторжения не ожидается, потому что сейм фактически не дал Максимилиану войск. Однако Кверини поспешил с выводами. Ситуация изменилась, когда Фуггер согласился на предложение императора и выкупил Кирхберг и Вайссенхорн за 50000 флоринов. Сделку превратили в шоу. Вместо того чтобы привезти деньги на поле боя и заплатить наемникам, Фуггер отправил обоз с золотыми монетами, охраняемый его собственной небольшой армией, прямиком в Констанц. Обоз выехал на центральную городскую площадь, как бы показывая, насколько велики ресурсы императора. Конечно, это была фикция, но ее могло оказаться довольно, чтобы напугать Венецию и вынудить ту беспрепятственно пропустить императора.

Постановка себя оправдала. Кверини тут же переполошил дожей, а по империи поползли слухи, что у Максимилиана есть банкир, способный в мгновение ока, словно из воздуха, предоставлять императору колоссальные суммы. Макиавелли в те дни путешествовал по Швейцарии и столкнулся с двумя коммерсантами из Генуи. Те сообщили, что Максимилиан навестил Фуггера в Аугсбурге и получил 100000 флоринов. Цифры преувеличены, но суть передана верно.

Максимилиан подписал бумаги, объявлявшие Фуггера владыкой ряда городов и тысяч людей. В первый день нового, 1508 года жители Вайссенхорна, крупнейшего из фуггеровских городов, собрались, чтобы принести клятву верности своему господину. Подробности этого события утрачены. Но записи об аналогичной церемонии в австрийском городе Карнберг, недалеко от мануфактуры Фуггера в Арнольдштайне, позволяют составить общее представление о происходившем. Вот крестьянин сидит на круглом камне, украшенном резным гербом территории. Вот новый господин в крестьянской одежде подходит к камню. Они называют друг другу свои имена, потом настоящий крестьянин поворачивается к толпе зевак, указывает на господина и спрашивает: «Справедливый ли он судья? Будет ли он заботиться о благополучии нашей земли и ее свободе? Будет ли он защищать христианскую веру, помогать вдовам и сиротам?» Народ кричит: «Да, будет! Всегда будет!» Крестьянин возносит символическую молитву небесам и клянется господину в верности. Мы не знаем, участвовал ли Фуггер в подобной церемонии. Но известно, что жители Вайссенхорна передали Фуггеру ключи от своего города – этими ключами на самом деле запирали городские ворота – и прочитали клятву: «Сим обещаю и клянусь, что отдаю Фуггеру свое послушание, верность и службу». Жители Шмихена, деревни, пополнившей «коллекцию» Фуггера год спустя, сделали то же самое.

Вскоре после приобретения Вайссенхорна Фуггер написал письмо, в котором защищал капитализм и с невиданной прежде откровенностью излагал свое мировоззрение. Сегодня его аргументы воспринимаются столь же привычно, как те, которые можно услышать в любой торгово-промышленной палате. Но в те дни капитализм только прокладывал себе дорогу, и, хотя коммерсанты занимались своими делами на протяжении столетий, большой бизнес был в новинку. Доводы Фуггера шокировали его адресатов, поскольку они слышали подобное впервые.

Фуггер приводил свои аргументы в жалобе Максимилиану на последнюю попытку собрать средства. Императора тревожило то обстоятельство, что ему по-прежнему не хватает денег на войну с Венецией, даже после «взноса» Фуггера, и потому он решил собрать больше средств при помощи финансового инструмента, придуманного венецианцами. С 1171 года Венеция продавала обращаемые финансовые сертификаты, предлагавшие фиксированную процентную ставку. Так рождался рынок облигаций, ныне оцениваемый в 80 триллионов долларов. Эта часть истории хорошо известна. Зато мало кто знает, что инвесторы покупали облигации буквально под угрозой меча. Венецианские банкиры и купцы обладали достатком, на который правительство имело собственные виды. Вместо повышения налогов правители Венеции попросту обязали коммерсантов покупать облигации.

Максимилиан велел подготовить указ, согласно которому Фуггеру и прочим банкирам Аугсбурга, Нюрнберга и других имперских городов предстояло приобретать облигации. С точки зрения банкиров, уже достаточно плохо было то, что Максимилиан навязывал им подобный дополнительный «налог». Хуже того, обеспечением этих облигаций служило только обещание Максимилиана заплатить – ничего более. Где он возьмет деньги на выполнение своего обещания – об этом оставалось лишь догадываться. Максимилиан обосновывал свои действия рассуждениями о справедливости: мол, Фуггер и остальные, возможно, думают, что добились всего сами, однако правда в том, что они преуспевают благодаря своему положению граждан имперского города и подданных императора. Империя гарантирует им безопасность. Защита, которую предоставляет император, позволяет купцам вести мирную жизнь и делать деньги, не опасаясь вторжений и оккупаций.

Фуггер не принял этих объяснений. «Его величеству просто хочется залезть ко мне в карман», – сформулировал он. Для него намерение императора означало введение нового налога. Но ведь он уже заплатил налог на имущество. Фуггер, подобно прочим аугсбургским собственникам, ежегодно платил один процент от стоимости принадлежавшей ему недвижимости. Сколько можно?

Свое письмо Фуггер начал с того, что констатировал очевидное: фирмы вроде той, в которой он сам состоит, чрезвычайно полезны для общества – они обеспечивают рабочие места и создают богатство. Бизнес способен творить волшебство, только если правительство оставляет его в покое. Если политики начинают громоздить препятствия и убивают потенциальную прибыль, у бизнеса нет ни единого шанса. Купцы и банкиры – добропорядочные граждане, писал Фуггер. В отношениях друг с другом и с клиентами они всегда честны. Конечно, ими движут личные интересы. Но они знают, чем чреват обман клиентов. Репутация – это все, необходимость в доверии уничтожает желание солгать, обмануть или украсть. Намекая на привлекательность «налоговых гаваней» (до швейцарской границы было всего 60 миль), Фуггер указывал, что другие страны проявляют больше уважения к предпринимателям. А далее он обрушился на тех, кто осуждал торговлю и предпринимательство. Эти люди не понимают, что торговля «ведется ради общего блага и королевству на пользу, если на его территории находятся уважаемые, смелые и честные фирмы». Они вовсе не губители родины, а истинные жемчужины, и «славно то королевство, где такие фирмы есть». Заканчивалось письмо скрытой угрозой: «Разумные люди это осознают и здраво оценивают последствия».

Кто знает, что конкретно он имел в виду этой последней строчкой. Впрочем, возможно, сама «размытость» смысла была призвана сыграть определенную роль. Фуггер, быть может, таким образом «подстегивал» воображение императора, позволяя тому проявить полет фантазии. Максимилиану оставалось гадать – то ли Фуггер намекает, что больше не даст кредитов, то ли собирается перебраться в Швейцарию, то ли готовится финансировать врагов императора. Эта последняя строчка также примечательна завуалированным оскорблением. Из нее следует, что Фуггер не считал императора разумным человеком. Подобная дерзость, думается, поразила современников.

Максимилиан добился своего – банкиры выделили ему очередной заем. Но сумма была меньше той, которой ждал император, а Фуггер «откупился» минимальным взносом. Дерзость Фуггера тоже принесла свои плоды: Максимилиан поклялся никогда впредь не прибегать к силе для получения кредита.

Толковые бизнесмены, как правило, политически нейтральны. Зная, что сегодняшний соперник может завтра оказаться полновластным монархом, они играют на обе стороны и дружат со всеми. Для Фуггера в 1508 году «разделительная полоса» проходила по итало-австрийской границе. Желание Максимилиана короноваться в Риме поставило Якоба в почти безвыходное положение. Венеция и Ватикан были его лучшими клиентами, и никто из них не хотел, чтобы голодная, жадная до добычи наемная армия императора вторгалась в Италию. Венеция опасалась за свои материковые владения. Ватикан, чьи светские амбиции в ту пору взлетели весьма высоко, боялся лишиться собственной территории. Фуггер ловкими действиями сумел остаться друзьями со всеми, назначил сам себя миротворцем и добился наилучшего, с его позиции, результата – пата.

Фуггер мог себе позволить раздражать Венецию. Когда Португалия одержала победу в войне пряностей и доля Венеции в торговле перцем почти сошла на нет, Фуггер настолько открыто пренебрегал Венецией, что открыл филиал в Генуе – главном конкуренте республики. При этом Венеция по-прежнему желала торговать медью Фуггера, пусть сам Якоб делал бизнес с ее врагом.

С Ватиканом пришлось действовать осторожнее. С годами Фуггер фактически монополизировал бизнес перевода денег из Германии в Рим. Это были пожертвования и сборы от приходских церквей. Рим жил на эти деньги. Прежде переводами ведали итальянские банкиры. Но Фуггер доказал, что способен переводить деньги эффективнее и безопаснее, чем другие. Масштабы сети филиалов фирмы позволили ему создать своего рода замкнутый контур, где он списывал средства с одного счета и помещал их на другой, так что ни одна монета в процессе не переходила из рук в руки. Это снискало ему благосклонность Ватикана, поскольку папа тем самым мог получать свои деньги без риска, что разбойники захватят их при перевозке. Подобно оператору кредитных карт, берущему мзду за каждый шаг, Фуггер брал свои три процента со всякого перевода.

Якоб Фуггер был не просто человеком Ватикана в Германии. Он был «Божьим банкиром», главным финансистом Рима. Он распространил систему переводов на Восточную Европу, Швецию и некоторые области Франции. Он взял на себя оплату швейцарских наемников, которые охраняли папу, положив начало традиции швейцарской стражи в Ватикане. Он внес 4000 дукатов (5600 флоринов) в «предвыборную кампанию» Юлия II и раздавал взятки кардиналам, чтобы обеспечить его избрание. В день, когда Юлий надел тиару, торжественная процессия прошла перед филиалом фирмы Фуггера в Ватикане. Работники размахивали флагами с синими и белыми лилиями – эмблемой коммерсанта, – как бы напоминая Юлию, насколько велико могущество Фуггера. Юлий отблагодарил Фуггера, наградив того контрактом на чеканку папских денег – дзекка[32]. До сих пор это занятие являлось исключительной прерогативой флорентийцев. Юлий разорвал действующий пятилетний договор и заключил пятнадцатилетний контракт с Фуггером. Тот в итоге служил семи папам и чеканил монеты для четверых из них, ставя букву «F» или семейный символ трезубца.

Чтобы удержать Максимилиана от похода на Рим, Юлий направил в Аугсбург Бернардино Каравахаля, своего верховного представителя в Германии. Папа наказал Каравахалю передать императору его возражения. Аугсбург к тому времени стал финансовой столицей Европы. Помимо Фуггера, важные дела вели Вельцеры, Хохштеттеры и другие. Разумеется, конкуренты попытались завладеть вниманием кардинала, пока он в городе, и переманить Ватикан от Фуггера. Преисполненный решимости доказать, что он богаче всех и является наиболее ценным для Рима, Фуггер устроил кардиналу в первый же вечер торжественный прием с двенадцатью переменами блюд, музыкой и танцами. На прием собрались все аугсбургские «шишки», а также самые красивые женщины города.

Каравахаль наслаждался, но не забывал о делах. Он сказал Фуггеру, что Юлий хочет, чтобы Максимилиан оставался дома, и что Якобу следует «придержать» финансирование, если он дорожит расположением папы. Фуггер понимал, что для него наилучшим будет сохранять нейтралитет и дождаться, пока страсти поутихнут. Но это стало невозможным после того, как совет снова отказал Максимилиану. Чтобы умиротворить императора, Фуггер дал ему столько денег, сколько требовалось для начала похода.

Максимилиан пересек Альпы с 10000 солдат – всего третью того количества, которое полагал необходимым фон Лихтенштайн. Он добрался до Тренто, города к северу от Вероны, и там у него закончились деньги. Но Максимилиан не собирался сдаваться. Он заявил, что пойдет дальше с менее многочисленным войском, даже если это сулит гибель. Лучше умереть, чем отказаться от имперской короны. Упрямство Максимилиана раздражало его советников. «Преграда трудностей, которая стоит перед нами, столь же тверда, как голова императора, – писал один советник, – и все же он бросается вперед, не надевая шлема». Советники в итоге придумали план, как оставить императора в живых и не лишиться средств к существованию, Что, если провести коронацию прямо здесь, без папы? Пусть церемонию проведет друг Максимилиана Маттеус Ланг, епископ Зальцбурга. В казне достаточно средств, чтобы организовать шествие по главной улице и выковать замену римской короне. Ланг в подобающей обстановке возложит эту замену на голову Максимилиана, а папа санкционирует коронацию из своего далека. План нарушал все традиции – до сих пор именно папы короновали императоров. Но советники знали, что Венеция будет сражаться, если Максимилиан вступит на ее территорию. В результате император может кончить, как его тесть Карл Смелый, который вскоре после утраты драгоценностей потерял и жизнь – погиб в бою, и его едва опознали, потому что псы изгрызли тело.

Разум взял верх. Ланг короновал Максимилиана в соборе Тренто. Был устроен парад. Небо осветилось фейерверком. Императорский монетный двор в Галле – тот самый, которым когда-то управлял дед Фуггера Франц, – отчеканил монеты с изображением Максимилиана и словом «Кесарь». Эти монеты пошли в обращение, возвещая миру о величии императора.

Но что-то терзало Максимилиана: как он может быть велик, если согласился на коронацию среди приземистых фахверковых домов Тренто, а не в главном ватиканском храме? Какой он кесарь, если друг, облаченный в епископский пурпур, а не в папскую белизну, вручил ему корону? Максимилиан сразу пожалел о проведенной церемонии и объявил ее фарсом. В конце концов, он теперь выглядит слабым. Едва Ланг протянул ему корону, Максимилиан повел свое войско дальше на юг – в битву. Он был настроен решительнее, чем когда бы то ни было, лично увидеть папу. Фуггер, которого наверняка злило упорство императора, никак не финансировал продолжение похода.

Венецианцы встретили Максимилиана и его солдат на границе. Как и его дядя Зигмунд в своем первом сражении с Венецией, Максимилиан удивил всех и победил. Он потребовал с Фуггера еще денег, чтобы идти дальше. Иными словами, Фуггер, как и перед мнимой коронацией, оказался вынужден выбирать между клиентами. Он снова ссудил императору достаточно, чтобы к нему больше не приставали, но не столько, чтобы разозлить дожей или, что важнее, папу Юлия. Четырех тысяч флоринов было слишком мало, чтобы определить исход, и, когда к венецианцам пришло подкрепление, удача покинула Максимилиана. Венецианцы убили его лучшего полководца и заставили императора отступить. А потом последовали за ним в Австрию. Война коснулась Фуггера напрямую, когда венецианцы напали на Фуггерау – на мануфактуре ведь отливали пушки для императора. Стража Фугеррау могла сопротивляться баронам-разбойникам, турецким налетчикам и, возможно, даже венецианской армии. Но Фуггер не видел смысла в ссоре с республикой. Одно дело выдавать кредиты врагам Венеции. И совсем другое – поднять против нее оружие. Фуггерау сдался. Фуггер как раз прикидывал, каким образом можно вернуть мануфактуру, когда фон Лихтенштайн вновь попросил у него денег. «Господь нам поможет, – писал он Фуггеру, – иного не дано».

Бог не стал вмешиваться, зато вмешался Фуггер. Чтобы спасти Максимилиана, Фуггер выделил ему четвертый – и самый крупный – кредит на войну с Венецией. Сумма в 20000 флоринов предоставлялась на двух условиях. Во-первых, Максимилиан больше не вправе обращаться к Вельцеру или к кому-то еще – Фуггер остается единственным кредитором короны. Во-вторых, император должен немедленно подписать мирный договор. Все эти походы, перестрелки, пальба пушек и марши туда-сюда через Альпы дурно сказываются на бизнесе. Если Максимилиан хочет больше денег, он должен договориться с Венецией. На сей раз деньги помогли, и Максимилиан прогнал венецианцев обратно в Италию. Мир был восстановлен, комбатанты подписали соглашение, а Фуггер вернул себе Фуггерау вместе с драгоценной плавильней и ковочными молотами.

Глава 4

Банковские игры

Если Фуггеру требовалось, что называется, перевести дух, он всегда мог отправиться в «Таверну для благородных», питейное заведение аугсбургской коммерческой элиты. Средний немец во времена Фуггера выпивал в день восемь кружек пива. Сваренное по строгим правилам «законов о чистоте»[33], пиво, безусловно, вредило печени, но все-таки было полезнее воды из заполненных экскрементами рек и ручьев. Внутри таверны мужчины сидели за длинными столами и пересказывали друг другу байки о соблазненных служанках и приключениях на Франкфуртской ярмарке или, если они были для этого достаточно богаты, хвастались личными зоопарками и золотыми солонками.

Другие, возможно, были лучшими рассказчиками, нежели Фуггер, но сложно представить человека, который превосходил бы Якоба в богатстве «фактического материала». Только Фуггер мог именовать своим другом императора или жаловаться, что вынужден снова обедать с папским легатом. Посетители таверны были отнюдь не прочь узнать секреты его успеха. Впрочем, это были не такие уж секреты; проблема состояла в том, что мало кто мог повторить действия Фуггера.

Якоб обладал замечательным талантом к инвестированию. Он лучше остальных ловил предоставлявшиеся возможности и понимал, куда вкладывать деньги с наибольшей прибылью при наименьшем риске. Он знал, как вести бизнес, как обеспечить развитие фирмы и как получить максимальную отдачу от работников. Он умел обнаруживать слабости и играть на них, а также добиваться переговорами максимально выгодных условий. Но, пожалуй, важнейшим его достоинством была способность находить деньги, необходимые для инвестиций. Своим, назовем это так, неодолимым очарованием он убеждал кардиналов, епископов, герцогов и графов одалживать ему колоссальные суммы. Без этой поддержки Фуггер добился бы, конечно, богатства, но был бы не богаче любого другого коммерсанта в «клубе». Подобное умение привлекать средства – дополненное готовностью рисковать попаданием в долговую тюрьму, если кредит не будет погашен, – объясняет, почему он вошел в историю под именем Якоба Богатого. Финансовый рычаг вознес его к самым вершинам.

Он заимствовал наиболее очевидным способом, какой только можно вообразить, – предлагал клиентам сберегательные счета. В те дни банковские конторы встречались буквально на каждом городском углу. Они охотно открывали счета всякому, кто заходил внутрь. Но вот сберегательные счета были тогда в новинку. Прежде чем эти счета появились, банкиры обеспечивали обязательства и прочие вложения собственными деньгами – и приглашали партнеров, если требовалось больше денег. Да, приходилось жертвовать единоначалием, но другого выхода не было. Самый простой способ собрать деньги – ростовщичество – был невозможен вследствие церковного запрета на взимание процентов по долгу. Церковь полагала любые проценты – даже ничтожные проценты по сбережениям – ростовщическими.

Венеция жила в соответствии с девизом «Прежде всего венецианцы, а уже потом христиане». Она предпочитала зарабатывать деньги, а не угождать Богу. Она игнорировала церковный запрет – и изобрела банковские депозиты. Венецианские инвесторы могли положить свои деньги в банк, вернуться год спустя и получить больше, чем вложили. Депозиты обеспечили банкам новую возможность роста, а банковским клиентам предоставили простой способ заставить деньги работать. Все были счастливы – кроме церкви. Тем не менее, остальная Италия быстро оценила удобство сберегательных счетов и тоже начала предлагать такие услуги. Немцы уважали закон больше, чем итальянцы, и соблюдали запрет на ростовщичество более строго, но и они в конце концов поддались.

Современник Фуггера, аугсбургский банкир Амброз Хохштеттер, использовал для депозитов «розничный» подход. Он принимал деньги от сельскохозяйственных работников, горничных и всех, кто имел лишнюю монету за душой. «Достучаться» до всех этих людей было непросто, однако Хохштеттер все равно сколотил свой миллион флоринов. Фуггер же выбрал более оперативный, но и более рискованный путь – принимать средства от крупных вкладчиков. Если какой-нибудь крестьянин снимал деньги со своего счета в банке Хохштеттера, сам банкир этого не замечал. Если некий герцог закрывал счет в банке Фуггера, последнему грозило банкротство – если в его распоряжении не найдется денег, чтобы ликвидировать внезапную брешь в балансе. Оба этих банкира наверняка восприняли бы современную банковскую систему, скажем деликатно, как любопытную. Их точно бы поразило, что банкир может довести собственное предприятие до ручки – и все-таки сохранить свой дом, не говоря уже о свободе. Они бы долго чесали в затылках, узнав о страховании вкладов, хотя им бы понравилась идея, что риски безрассудного заемщика оплачивает кто-то другой. Еще больше их «восхитила» бы наша валютная система, в которой ценность денег обеспечивается лишь верой в правительство, а не золотом и не серебром. Фуггер и Хохштеттер прилагали достаточно усилий, чтобы удостовериться в надежности вкладываемых монет. Сама мысль о деньгах, обеспеченных исключительно обещаниями, показалась бы им нелепой. Возможно, они заметили бы, что вера хороша в церкви, но не в финансовых вопросах. Для них банковское дело ничем не отличалось от прочего бизнеса. Банкир вкладывал собственные деньги, инвесторы тоже приносили свои накопления. Обе стороны принимали возможность катастрофического исхода. Фуггер обещал платить вкладчикам 5 процентов годовых. Подобный интерес выглядел привлекательным для вкладчиков – безусловно, более привлекательным, чем покупка земли или серебряной посуды в шкаф. Свою долю Фуггер планировал в пределах 20 процентов. Его прибыль составляла те самые 15 процентов – разницу между доходом с инвестиций и интересом клиентов.

Сберегательные счета позволили Фуггеру предоставить самый крупный из всех кредитов, какие он когда-либо выдавал Максимилиану. После фарса с коронацией в Тренто и организованного Фуггером мирного соглашения с Венецией Максимилиан воспользовался конфликтом венецианцев с Римом (Венеция претендовала на часть папских территорий, а Юлий в ответ предал город анафеме) и разорвал мирный договор. Император вновь решил предпринять поход на Рим. Он находился в таком отчаянии, что даже обдумывал прежде немыслимый союз с Францией.

Прежде чем император сделался одержимым идеей папской коронации, его мысли занимала Франция. Покойная жена Максимилиана Мария Бургундская умерла после падения с лошади в 1482 году. Эту женщину он единственную когда-либо любил, их любовь – одна из величайших и наиболее трагических в истории. Максимилиан писал трогательные письма, восхищаясь красотой Марии. Он позволял ей держать охотничьих соколов в супружеской спальне и носил птиц с собой в церковь. Прежде чем жениться, он подарил своей нареченной кольцо с бриллиантами, в настоящее время, если верить веб-сайту «Дебретт»[34], считающееся первым в мире обручальным кольцом. Мария нежно поблагодарила его за подарок. Когда она умерла, император потребовал от приглашенного чародея призвать ее дух, а когда Франция захватила Бургундию, объявил французам войну и попытался вернуть утраченное в память о супруге. Но со временем императорская корона стала для него важнее Бургундии; чтобы получить ее, было необходимо пройти по территории Венеции. Максимилиан мог преуспеть, только если его поддержит Франция со своей многочисленной армией. Вопреки советам ясноглазой Маргариты, его дочери, которая предрекала неизбежное предательство французов, император заключил сделку с давним, заклятым врагом. Стороны договорились «рассечь» венецианские владения на суше. Франция получала Брешию и Кремону на севере, а Максимилиану доставались Верона, Падуя и то, чего он так добивался, – беспрепятственная дорога на Рим. Папа и король Фердинанд Арагонский, жаждавшие присвоить венецианские территории на юге Италии, присоединились к этому союзу.

Фуггеру план понравился, ведь победа казалась практически неизбежной. Разве этакая объединенная сила способна потерпеть поражение? Именно тогда он выделил Максимилиану свой крупнейший кредит – согласился ссудить императору 300000 флоринов, чего было достаточно для годовой оплаты труда 25000 сельских работников. Взамен Фуггер хотел получить продление контракта на добычу металла в Тироле на несколько лет. Все сделки Фуггера были так или иначе рискованными, но эта представлялась откровенно сумасбродной. Ведь с Максимилианом в битве может случиться что угодно, и кто знает, какие испытания уготовила императору судьба? Не менее опасным для Фуггера был тот факт, что императорский кредит оставлял его самого с минимальным запасом наличности. Если какой-либо крупный вкладчик вдруг пожелает забрать из банка свои деньги, это будет катастрофой. Фуггеру придется продать свои владения, бургундские драгоценности и дворец, чтобы набрать необходимую сумму. Если же все закончится совсем печально, ему, как и его двоюродному брату Лукасу, будет грозить банкротство, и, возможно, придется бежать с позором в деревню, откуда некогда пришел в Аугсбург его дед. Глядишь, один из племянников, подобно сыну Лукаса, тоже нападет на него с ножом…

Благодаря отделениям фирмы в Антверпене и Лионе Фуггер обрабатывал денежные переводы из Франции с такой скоростью, что за ним закрепилась репутация финансового чудотворца. Словом, все было готово к тому, чтобы сокрушить Венецию. Республика понимала, что она не в состоянии сражаться с четырьмя противниками одновременно, и потому незамедлительно уступила спорные территории на юге папе с Фердинандом, сосредоточившись на противостоянии Максимилиану и французам. Последние разгромили венецианцев под Миланом и взяли город. Максимилиан тоже покорил все земли, на которые претендовал. Венеция спаслась, использовав аналог «ядерного удара» шестнадцатого столетия – она пригрозила призвать в Италию турок и позволить тем вдоволь порезвиться. Этого никто не хотел. Когда мир был восстановлен, французы, как и предсказывала Маргарита, потеряли интерес к Максимилиану и не сделали ничего, чтобы помочь ему добраться до Рима. Лишившись поддержки Франции, Максимилиан вынужден был оставить Падую и все прочие завоеванные венецианские города, за исключением Вероны. А долг Фуггеру рано или поздно следовало выплатить.

Стоит упомянуть и еще об одной стороне случившегося. Накануне войны императорский суд, учрежденный Максимилианом во имя реформ, наложил бойкот на торговлю с Венецией. Советник императора успел предупредить Фуггера об этом бойкоте буквально в последнюю минуту. Фуггер ухитрился распродать серебро со своих венецианских складов, прежде чем Венеция попыталась его присвоить. Вместо денег он принял в оплату бриллианты, что для него было равнозначно. Заодно с остальными коммерсантами Аугсбурга он позднее лоббировал отмену бойкота. Вследствие особых отношений Фуггера с императором Якоб одним из первых немецких купцов возобновил торговлю с республикой.

Когда война с Венецией близилась к завершению, Фуггер получил тревожные новости: скончался кардинал Мельхиор фон Мекау. Этот человек был крупнейшим вкладчиком Фуггера. Он хранил в банке Фуггера 200000 флоринов, и теперь, с учетом процентов, Якобу предстояло возместить наследникам Мекау 300000 флоринов. Беда была в том, что такой суммой Фуггер не располагал.

Фон Мекау происходил из знатной семьи, проживавшей в саксонском городе Майссен. После учебы в Лейпциге и Болонье он стал священником и внес установленную плату, чтобы сделаться епископом Бриксена – ныне это Брессаноне в итальянской части Тироля. Несмотря на сан, он не брезговал светскими обязанностями – Максимилиан был слишком занят, чтобы управлять Тиролем, и передоверил это занятие фон Мекау.

Подобно Швацу, в Бриксене имелись серебряные копи. Тамошняя добыча не шла ни в какое сравнение с добычей Шваца, однако месторождение было довольно богатым. Владела этим месторождением епархия, а это означало, что фактически копи принадлежали самому Мекау. Будучи епископом, он мог продавать серебро и, пожелай обмануть прихожан, вносить вырученные средства на собственный банковский счет. Именно так он и поступал. У него было два лицевых счета – один в Венеции, а другой в Нюрнберге. После знакомства с Фуггером он перевел свои деньги в банк последнего, выяснив, какие тот предлагает проценты и насколько ловко управляет деньгами.

Они с Фуггером сблизились и практиковали обмен услугами. Незадолго до смерти папы Александра VI – за двое предстоятелей до Юлия II – в 1503 году этот понтифик возвысил ряд епископов до кардинальского сана. Фон Мекау оказался единственным немцем, удостоенным повышения. Его кандидатуру утвердили после того, как агент Фуггера в Риме Иоганнес Цинк (подробнее о нем чуть ниже) дал папе взятку в размере 20000 флоринов. Со своей стороны, фон Мекау регулярно расхваливал Фуггера в Риме и убедил нескольких сановников церкви последовать своему примеру и стать вкладчиками банка Фуггера. Также фон Мекау заступался за аугсбургского банкира. В разгар памятного инцидента несколькими годами ранее, когда Максимилиан разгневался на Фуггера и вознамерился отобрать у Якоба Фуггерау, фон Мекау приложил немало усилий к тому, чтобы император смягчился. Фуггер в известной степени стал зависимым от фон Мекау. Он одалживался у епископа всякий раз, когда ему срочно требовались деньги. Отношения с фон Мекау вдобавок выделяли Фуггера среди череды местных банкиров. Никто из конкурентов не имел столь богатого и важного покровителя, как фон Мекау.

Смерть епископа спровоцировала охоту за наследством. Советники и помощники знали, что копи приносят изрядную прибыль, но деньги исчезают, прежде чем кто-либо успеет их заметить. Но ведь они должны где-то быть! Через два дня после смерти фон Мекау монахи, разбиравшие вещи покойного в епископском дворце Бриксена, нашли вексель. Из документа следовало, что, вместе с процентами, фон Мекау хранил 300000 флоринов в банке Фуггера. Сумма потрясала воображение.

Еще монахи обнаружили завещание. Фон Мекау распорядился передать свое имущество братству Святой Души, церковному ордену в Риме, в котором он состоял. Точные суммы в завещании не указывались, но монахам вполне хватило векселя. Братство потребовало от Фуггера немедленной выплаты 300000 флоринов. По соседству, в Ватикане, папа Юлий услышал об этом требовании и выдвинул встречное предложение: Фуггер должен отдать деньги Святому Престолу. С точки зрения Юлия, завещание не имело силы по церковным законам. Все, принадлежащее кардиналу, принадлежало церкви, а Юлий, как папа, олицетворял церковь.

Фуггеру предстояло выбирать из немногих вариантов. Он мог попытаться собрать деньги и заплатить папе из средств прочих вкладчиков. Но это грозило еще более серьезными долговыми обязательствами. Также он мог продать свои активы. Но на это было необходимо время. А если продавать по бросовым ценам, пойдут слухи, что у него неприятности. Допустить подобные слухи все равно что совершить самоубийство. Они вызовут панику, другие вкладчики сразу же начнут требовать возврата своих средств. С ним будет покончено. Даже если найдется возможность заплатить Юлию, денег на то, чтобы рассчитаться со всеми вкладчиками одномоментно, взять негде. Фуггера ожидал крах. Снова перед его взором замаячил призрак долговой тюрьмы.

Фуггер утверждал, что никогда не изнывал от беспокойства. «Когда я ложусь в постель, – сказал он однажды, – ничто не мешает мне засыпать. Вместе с одеждой я сбрасываю все дневные заботы и треволнения». Кризис имени фон Мекау не заставил его изменить своим привычкам. Сознавая, что доверие к банкирам легко разрушить, он продолжал вести дела, как обычно, давал ссуды конкурентам и демонстрировал иные признаки финансового здоровья. Именно в те дни он предпринял «дарительный» выезд в Шмихен. У него были деньги – во всяком случае, он хотел, чтобы окружающие так думали.

Но невозможно притворяться бесконечно. Время поджимало, варианты виделись один хуже другого, поэтому Фуггер обратился к своему человеку в Риме, Иоганнесу Цинку, зная, что тот способен все уладить. Подобно самому Фуггеру, Цинк родился в Аугсбурге. Он зарабатывал на жизнь, перебирая бумаги в монастыре, когда Фуггер нанял его в 1501 году и поручил вести дела в Риме. Цинк справлялся великолепно, однако методы, которыми он добивался успеха, оставили несмываемое пятно на репутации Фуггера и превратили Якоба в очевидную мишень для социальных реформаторов, в том числе для Мартина Лютера. Фуггер многие годы пытался ликвидировать итальянскую монополию на банковский сектор Ватикана, но преуспел, лишь когда появился Цинк. Этот агент прибегнул к подходу, принципиально отличному от подхода его предшественников. Он перестал рассуждать о финансовых выгодах и превосходном сервисе. Вместо этого он расположил к себе ватиканских чиновников посредством взяток и подарков. Причем сумел проникнуть на самый верх, инвестируя в папские избирательные кампании и выполняя грязную работу (например, выбивая долги для фон Мекау). Фуггер сделался ведущим банкиром Ватикана всего через несколько лет после прибытия Цинка в Рим. Это не случайность: Цинк посодействовал.

Трудясь на благо Фуггера, Цинк не забывал и о собственном благе. Среди множества коррупционных практик в церкви эпохи Возрождения выделялась покупка и продажа церковных должностей. Эти должности являлись пожизненными и сулили надежный, не облагаемый налогами доход. Высокий спрос превращал продажу должностей в аукционы, где наличные значили больше профессионального опыта. Ватикан активно «осваивал» эти средства, сторонние наблюдатели язвительно именовали данную порочную практику «симонией», намекая на Симона Волхва, одного из первых христиан, который попытался приобрести за деньги апостольское благословение[35]. Цинк скупил больше должностей, чем кто-либо еще. Он оценил необходимые расходы, сопоставил их с возможной прибылью, удовлетворенно потер руки – и приступил к покупкам. В итоге он приобрел 56 должностей с обширной географией – от Кельна на западе до Бамберга на востоке. Он числился писцом в одном городе, нотариусом в другом и папским рыцарем в третьем. Фактическую работу он делегировал подчиненным, поскольку сам редко – если вообще – появлялся в этих городах. В одном только Аугсбурге у него было пять должностей.

Фуггер никогда не покупал должностей для себя, но, при помощи Цинка, благодетельствовал другим. Когда освободилась должность в городе Шпейер, священник по имени Эберхард фон Нойенхаузен предложил Фуггеру, который надзирал за аукционами в Германии, 48 флоринов. Фон Нойенхаузен был старшим каноником собора в Аугсбурге. Он происходил из знатной семьи и имел влиятельных друзей, а потому был вправе ожидать этой должности и надеяться на деньги и связи, которые к ней «прилагались». К его изумлению, Фуггер уступил должность тринадцатилетнему семинаристу. Это вызвало скандал. Победитель был не просто невероятно молод – назначение выглядело неприемлемым чисто технически, ибо должность подразумевала степень по богословию.

Фон Нойенхаузен понял, почему проиграл, когда услышал имя победителя. Семинарист Маркус Фуггер, племянник Якоба Фуггера. В ответ на жалобы фон Нойенхаузена Фуггер сообщил, что в Риме обычная ставка – 780 флоринов. Те крохи, которые предложил фон Нойенхаузен, и рядом не стояли с этой суммой. Фуггер не просто отказал фон Нойенхаузену, когда тот пообещал заплатить больше, – он добился от Рима официального отказа, своего рода запретительного судебного приказа. Тогда фон Нойенхаузен обвинил Фуггера в симонии перед Максимилианом и городским советом Аугсбурга. Его проигнорировали.

Среди многочисленных должностей Цинка всерьез он воспринимал всего одну – агента Фуггера. Он был в Риме по делам Фуггера, когда умер фон Мекау, и ему выпало спасать Фуггера от банкротства. Папа обладал немалым могуществом, но даже он вынужден был следовать правилам и прояснить вопрос с завещанием, прежде чем завладеть деньгами. Выигрывая время, Цинк сознательно запутывал ситуацию, распространял слухи о нескольких завещаниях. Затем они с Фуггером убедили выступить истцом императора Максимилиана. Епархия фон Мекау в Бриксене, как и все владения церкви, подчинялась церковным законам. Но также она находилась в географических границах империи. Почему императора лишают его территорий и доходов? Максимилиан заявил, что ни о какой передаче средств не может быть и речи, пока не улажены эти противоречия. К тому моменту раздраженный Юлий понял, что тяжба будет длиться вечно. Цинк предложил Юлию 36680 флоринов за то, что папа отзовет свои притязания, и пообещал внести деньги на личный счет папы, а не на счет Ватикана. Юлий согласился. Фуггер был спасен. Он в очередной раз убедился, что у каждого папы есть своя цена.

Глава 5

В северных морях

В ноябре 1510 года голландский корабль отправился из Данцига с 200 тоннами венгерской меди, принадлежащей Фуггеру. Корабль бороздил воды близ полуострова Хель, когда его взяла на абордаж команда другого судна, присвоившая себе груз. Нападение организовал Ганзейский союз, самая могучая коммерческая структура на планете. Ганзейцы полностью контролировали Балтийское и Северное моря и сурово карали всех «посторонних», кто осмеливался заплывать в эти воды[36]. Нападение на корабль Фуггера положило начало длительной схватке, в которой наглядно проявил себя стратегический гений Якоба и которая показала его готовность отстаивать свое до последнего. В борьбе с Ганзой он использовал тактические маневры, дипломатию высокого уровня и упорство на грани упрямства. Он был неумолим. К тому времени, когда пыль битвы осела, «эпоха Ганзы», когда предприимчивые купцы правили морями и вели переговоры на кулаках, сменилась новой – той, которую историк Рихард Эренберг называет «эпохой Фуггера», когда мир стали покорять люди, восседающие за столами. Падению Ганзы способствовало несколько факторов, но именно Фуггер, ничуть не устрашенный масштабами задачи, нанес союзу решающий удар и обрек его на гибель.

Германские города Любек, Гамбург, Бремен и Кельн учредили Ганзейский союз ради прибыли и защиты торговли. Они были малыми поселениями в сравнении с Венецией. Никто из них не мог себе позволить самостоятельно обеспечивать безопасность побережья в целом. Они объединили ресурсы и предоставили друг другу торговые привилегии. Данциг и Брюгге вскоре присоединились к ним, и так же поступили все портовые города на севере Германии. Далекий Лондон на Темзе разрешил Ганзе возвести окруженный стеной торговый пост возле Лондонского моста – со складами, казармами и пивной, что конкурировала с местными пабами, предлагая гамбургский эль и рейнские вина. На правила союза в значительной степени опиралось английское морское право. От названия общей монеты ганзейских городов – остерлинг – произошло английское слово «стерлинг», а слово «Ганза» впоследствии вошло в состав названия немецкой авиакомпании «Люфтганза» (дословно «воздушная Ганза»).

В пору наивысшего могущества союз объединял 90 городов. Ганза обладала такой властью, что не подчинялась даже королям. Неофициальная столица союза располагалась в Любеке, поблизости от которого сливаются Северное и Балтийское моря, и оттуда Ганза навязывала силой свою торговую монополию. Когда король Швеции посадил в тюрьму немецких купцов за «чрезмерную дерзость», Ганза захватила шведский флот. Когда Норвегия сделалась слишком уж зависимой от английских торговцев, пираты, науськиваемые Ганзой, разграбили Берген, а союз затем занял городской порт и построил там торговый пост, аналог лондонского. Дисциплина имела для Ганзы первостепенное значение. В Бергене ганзейский филиал действовал как сеть малых «ячеек»; хусбондам, то есть домовладельцам, вменялось в обязанность поддерживать порядок и следить за тем, чтобы ганзейцы соблюдали обет безбрачия. Возжелав промысловые участки Скании, Ганза нанесла поражение Дании и обрела монополию на торговлю сельдью. Это было важно, поскольку сельдь составляла основу европейского пищевого рациона, что подтверждается, например, «рыбными днями» в церковном календаре. Без сельди из датских проливов Европа была обречена на голод. Ганза отпраздновала победу над Данией, взяв своим символом изображение трех сушеных рыбин.

К суровости ганзейских купцов вынуждала общая ситуация. Чтобы отсеивать слабаков среди новобранцев и укреплять «командный дух», капитаны кораблей союза протаскивали новичков через нагретые дымоходы или бросали их за борт – и били, когда они выплывали. Других раскладывали на алтарях и колотили до полусмерти деревянными кольями. Таков был «учебный лагерь» Ганзы, олицетворение воинственной сути этой организации. С посторонними же Ганза и вовсе не церемонилась. Иноземные купцы, в том числе из Южной Германии, могли сэкономить, отправляя товар на кораблях, не принадлежавших Ганзе. Однако они рисковали затоплением или похищением своих грузов. В 1399 году Ганза красноречиво предупредила Нюрнберг, который осмелился поставлять медь во Фландрию без одобрения союза: «Если таковое будет продолжаться, вам и вашим людям грозит урон, о коем мы заблаговременно сожалеем». Другие города не получали предупреждений – их корабли попросту уничтожались.

Фуггер хранил свою деятельность на ганзейской территории в тайне, поскольку не сомневался, что союз примется мстить, если узнает, что его товары проходят через их порты. Он был слишком крупной угрозой, чтобы его проигнорировали. Ганза диктовала цены добытчикам мехов и рыбакам. Тем приходилось избавляться от добычи в ближайшем порту. С Фуггером было иначе. Высокий спрос на серебро и медь делал Якоба столь привлекательным бизнес-партнером, что он мог фактически натравливать ганзейские города друг на друга. Некоторые даже выражали готовность выйти из союза, только бы Фуггер продавал им металл. Но сначала было необходимо подсадить потенциальных клиентов на крючок. Ради этого он привлекал подставных лиц, и так продолжалось многие годы. Насколько ведала Ганза, деятельность Фуггера на севере ограничивалась церковными делами и денежными переводами. Мало кто знал, что всего за один 1503 год сорок один караван с венгерской медью – медью Фуггера – отправился из Данцига в Антверпен. Когда же тайное наконец стало явным, Ганза поспешила напасть.

Тот факт, что Фуггер дерзнул бросить вызов Ганзе, говорит о его храбрости – и о закате могущества некогда полновластной организации. Упадок начался с 1425 года, когда сельдь внезапно, по неведомой причине, покинула датские проливы и ушла на нерест к берегам Голландии, где влияние Ганзы было меньше. Затем река Звин во Фландрии заилилась, обрекая на умирание оплот союза – Брюгге – и содействуя возвышению независимо настроенного Антверпена. В России Василий III, отец Ивана Грозного, тоже устал от Ганзы. В тот же день 1494 года, когда братья Фуггер признали Якоба своим полноправным партнером, царь Иван изгнал ганзейцев из Новгорода, которым Ганза фактически правила. Новгород продолжал торговать с ганзейскими купцами, но теперь город мог свободно продавать свои меха и воск всем желающим, включая Фуггера.

Когда Ганза конфисковала его медь, Фуггер отреагировал яростной дипломатической атакой, каковая отражала его пристальное внимание к северным торговым маршрутам и убежденность – по крайней мере, на данный момент – в собственной способности определять европейскую экономическую политику из Аугсбурга. Португалия по-прежнему рассчитывала на его металлы, а сам Фуггер рассчитывал на португальский перец. Поэтому ему требовалась свобода мореплавания в северных водах. Через Цинка Якоб призвал папу Юлия отомстить – дескать, воинственность Ганзы мешает ему, Фуггеру, собирать церковные деньги и переправлять их в Рим. Юлий уже не так давно предал анафеме Венецию. Возможно, он согласится сделать то же самое с Любеком? Еще Фуггер сообщил Максимилиану, что Ганза препятствует ему и далее выдавать кредиты. Мол, если он не сможет продавать металл на север, у него не будет денег на финансирование дальнейших планов императора. Быть может, стоит ввести в империи запрет на торговлю с Ганзой?

Ганза достигла своих высот не благодаря тому, что склонялась перед власть предержащими; вдобавок у нее, как и у Фуггера, были влиятельные друзья и покровители. Конечно, папа не стал предпринимать никаких действий против союза, а Максимилиан отважился лишь на полумеры: он распорядился конфисковать ганзейские товары, но не настаивал на выполнении своего указа. Даже в Аугсбурге купцы продолжали торговать с Ганзой. По их общему мнению, пусть Фуггер сам разбирается со своими проблемами, остальных это не касается.

Ганза же обрушила на Фуггера всю свою мощь. Северная Германия была такой же частью империи, как и Южная, а Любек формально считался имперским городом. В этом качестве он был подвластен имперским законам и имел своего представителя в имперском сейме. В обращении к имперскому прокурору в Нюрнберге город заявлял, что Фуггер – опасный монополист, доказательством чему служат рост цен на перец и единоличная торговля тирольским серебром. Максимилиан возглавил оборону Фуггера. Он направил в Нюрнберг письмо, где говорилось, что деятельность Фуггера «должна быть признана разумной, честной и ни в коей мере не монополистической». Не отвечая прямо на обвинения в монополизме, император отмечал, что Фуггер рисковал собственными деньгами и заслужил каждый грош из получаемой прибыли, потому что риски велики и вполне могли его уничтожить. Также Максимилиан не преминул указать, что недруги Фуггера искажают факты, ибо они отождествляют Якоба Фуггера со всеми другими Фуггерами, которые занимались бизнесом, то есть с двоюродными братьями, дядями и племянниками. Да, Фуггеры нередко ведут совместный бизнес. Но самостоятельно Якоб Фуггер участвует всего в нескольких проектах, нельзя превращать его, так сказать, в жупел. В завершение Максимилиан сформулировал свою позицию по тирольской горнодобыче. Полагая, возможно, что никто не посмеет его опровергнуть, император отрицал, что Фуггер торгует тирольской рудой, и откровенно обманывал, утверждая, что все серебро с этих копей находится в ведении короны: «Никакая торговля из этих копей не ведется ни с кем на земле».

Имперскому сейму вскоре предстояло собраться в Кельне, и Ганза бомбардировала прокурора требованиями расследовать деятельность Фуггера и подготовить законопроект об ограничении аппетитов крупного бизнеса. Для Фуггера, фигурально выражаясь, запахло жареным. Даже если Максимилиан наложит вето на законопроект, расследование может повредить репутации Якоба – как скоропалительными обвинениями, так и нежелательной публичностью. Следовало незамедлительно уладить конфликт. Фуггер решил этот вопрос точно так же, как обычно решал все вопросы, – деньгами. Чтобы утихомирить Ганзу, он заплатил Любеку, выкупив похищенную медь. Никто не назвал это взяткой, но на деле это была именно взятка. В ответ Любек отозвал свои обвинения.

Фуггер позволил Ганзе победить в одном сражении, но продолжил войну, используя противоречия между участниками союза. Его современник Макиавелли советовал бороться с сильными соперниками, разобщая последних: «Капитану следует всемерно стремиться разделить силы противника». Фуггер никогда не встречал Макиавелли, однако он инстинктивно усвоил эту концепцию. Данциг был самым крупным городом союза, в него стекалось все зерно из богатой польской глубинки. При поддержке польских князей, которые ненавидели Ганзу, Фуггер заключил сделку с Данцигом – теперь товары Якоба свободно вывозились через этот порт. Балтийские города Рига и Дерпт быстро последовали примеру Данцига. Россия была их важнейшим торговым партнером. Лишившись металла Фуггера на продажу в Россию, они рисковали уступить свой «кусок пирога» Данцигу. Даже Гамбург, один из основателей союза, предоставил Фуггеру ряд привилегий. Ганза по-прежнему существовала, хотя бы по названию, но только Любек был готов вести борьбу. Город радовался, когда в 1513 году пираты захватили пару кораблей Фуггера с тремя сотнями тонн меди. Но это уже не имело значения. Сельдь, речной ил и Иван III радикально ослабили Ганзу. Фуггер же сломал ей хребет. Годы спустя Фуггер инвестировал в испанскую торговую экспедицию к индонезийским Островам пряностей и отправил корабли из Данцига в Испанию, где собирался флот. Преемник Максимилиана, император Карл V, настоятельно рекомендовал Любеку не мешать этому плаванию. Оставьте корабли в покое – или пеняйте на себя.

Среди многочисленных услуг, оказанных Фуггером Максимилиану, особняком стоит спасение Максимилиана от него самого. Якобом руководила не лояльность императору, а шкурный интерес. Он хотел сохранить выгодного клиента и дальше «доить» его, находя новые возможности для денег и милостей. Одна такая возможность возникла в 1511 году, когда лихорадка сразила папу Юлия. Болезнь почти семидесятилетнего папы затягивалась, и казалось, что смерть совсем близко. У Максимилиана родилась очередная блестящая идея. Он изыскал способ элегантно решить вопрос с коронацией – надо самому стать папой. Будучи одновременно папой и императором, он возложит императорскую корону на собственную голову и получит власть, как он считал, над всем христианским миром.

В письме к дочери Маргарите, в ту пору регенту Нидерландов, Максимилиан подробно изложил схему. Он убедит больного папу назвать императора своим наследником, «дабы после его кончины все могли быть уверены в соблюдении заветов и наставлений и дабы он был объявлен блаженным, а потом и святым, как и сам я, после моей смерти, когда всем придется почитать меня, и я обрету многую славу». Он оплакивал то обстоятельство, что больше никогда не «увидит обнаженную женщину», но радовался тому, что окончит дни святым человеком. Свое письмо он подписал так: «Твой добрый отец и будущий папа».

Это была совершенно безумная идея. Франция, Венеция и прочие державы ни за что не позволили бы Максимилиану совместить титулы императора и папы. Да, конечно, император обладал ограниченными полномочиями, а светская власть папы существовала лишь в границах Рима и Папской области. Но ведь папа-император вполне мог попытаться захватить всю Италию. Не стоит забывать и о духовном авторитете Святого престола. Кто знает, какое зло способен причинить Максимилиан, присвой он этот авторитет?

На подобные «мелочи» император не обращал внимания. Излагая Маргарите свою «предвыборную программу», он обещал сделаться лучшим примером, чем блудливый Александр, который собирал проституток в Ватикане и устроил знаменитую массовую оргию, и чем воинственный Юлий, который в доспехах вел войска в битву. Эти папы заслуживали порки за свое поведение, не подобающее христианам, писал Максимилиан. Он предполагал собрать достаточно денег, чтобы подкупить кардиналов и добиться своего. Разве епископы получают назначения не благодаря деньгам? Разве сам Юлий, отчасти на деньги Фуггера, не «подмазывал» кардиналов ради своего избрания? Император оценил расходы в 300000 дукатов. Он послал фон Лихтенштайна к Фуггеру и велел сделать все возможное. «Пускай Фуггер будет отказывать тебе снова и снова, не отступайся, покуда не исполнишь мое слово» – так он напутствовал посланца.

Фон Лихтенштайн к тому моменту, возможно, устал от всего этого. С Максимилианом всегда бывало одно и то же. Император изобретал себе приключения, а Лихтенштайну требовалось искать средства на их оплату. Максимилиан уже обещал Фуггеру доходы от горнодобычи на ближайшие несколько лет, равно как и прибыль от соляной шахты и других императорских активов. Вдобавок он продал Фуггеру достаточно городов, чтобы тот сделался одним из крупнейших землевладельцев Южной Германии. Предлагать в залог было почти нечего, и фон Лихтенштайн осмелился покуситься, как говорят, на святое – на налоговые поступления от нескольких владений Габсбургов и на драгоценности короны. После этого незаложенными оставались бы разве что Вена и Инсбрук. Драгоценности короны, нужно отметить, оценивались дороже налоговых поступлений. За годы правления Габсбурги приобрели, среди прочего, отделанный драгоценными камнями королевский венец Венгрии и инкрустированную бриллиантами мантию Карла Смелого, а также иные ценности, хранившиеся в сундуках в родовой сокровищнице. Лихтенштайн ничтоже сумняшеся намекнул Фуггеру, что все это может достаться Якобу.

К предложению прилагался «бонус». Если Максимилиан станет папой, он сделает Фуггера папским казначеем. Пусть Фуггер уже считается ведущим банкиром Ватикана – должность казначея сулит невиданные перспективы и подразумевает, кроме того, монополию на продукцию квасцовых копей в окрестностях Рима. В текстильном производстве квасцы использовались в качестве красящего пигмента, а под Римом находилось чуть ли не единственное их месторождение в Европе. Агостино Киджи, папский казначей при Юлии, сколотил целое состояние, крупнейшее в Риме, на добыче квасцов. Все вместе – налоговые поступления, драгоценности короны и контракт на квасцы – выглядело поистине фантастическим предложением. Фуггер наверняка испытывал соблазн согласиться. Но он разбирался в политике, а потому медлил с решением. Тем временем Юлий поправился. Когда папа все же скончался в следующем году, Максимилиан уже сосредоточился на других проектах.

Когда Фуггеру перевалило за пятьдесят, он начал задумываться о своих жилищных условиях. Он родился в богатой семье. Даже в молодости, проживая в доме матери на Еврейском холме, Якоб выглядел человеком со средствами. Он носил золотые береты и меховые воротники, бросая вызов тогдашним законам о роскоши[37]. Ездил в экипаже. Входил в «Таверну для благородных», и охранник у дверей не пытался его остановить. Дистанция между ним и остальной частью общества делалась все более заметной по мере умножения его достатка. Он начал ездить со свитой, устраивал празднества, поражавшие своей экстравагантностью. При этом у них с женой не было собственного крова. Они жили в красивом фахверковом доме рядом с Винным рынком, но этот дом принадлежал его теще. Якоб оставался там, потому что дом ему нравился. Вдобавок ему не приходилось платить налог на недвижимость. Возможно, играли роль и иные соображения. Так, Якоб был основным «движителем» фирмы «Ульрих Фуггер и братья», владел важными связями в Инсбруке и Риме, однако на табличке у двери красовалось имя Ульриха. С точки зрения семейных отношений неправильно жить в доме больше, чем у старшего брата.

Но когда Ульрих умер, уже ничто не ограничивало устремления Якоба. Фуггер выкупил дом, где проживал, заодно с двумя соседними зданиями – и снес их подчистую. На этот месте он возвел массивное четырехэтажное здание с арками вдоль фасада, железными прутьями на окнах и фресками Буркгмайра на стенах. Дворец Фуггера, как стали называть это здание, был самым большим в городе и занимал участок земли, который соперничал у горожан в популярности с аугсбургским собором. Дворец служил резиденцией, складом и штаб-квартирой крупнейшей компании в Европе.

Во дворце имелись часовня, стойла для лошадей и удобство, ошеломлявшее посетителей, – проточная вода. «Там повсюду фонтаны, – писал один из них, – даже в комнатах, и воду качает особое устройство». Шиферные крыши[38] соседних домов были серыми и скучными, зато свой дворец Фуггер покрыл дорогой листовой медью из собственных шахт. Остальные вставляли в окна промасленный пергамент, он же вставил стекло, добытое через торговых партнеров в Венеции. В эпоху, когда сохранить тепло зимой было почти невозможно, он обогревал почти все помещения отлично сложенными каминами и печами. Множество слуг следили, чтобы огонь не гас. Особое внимание уделялось Damenhof, «Дамскому двору» – так назывался внутренний двор с фонтаном в центре и колоннадами по периметру. Это была первая архитектурная конструкция эпохи Возрождения к северу от Альп. Плитка, арки и фрески – она словно перенеслась сюда из Флоренции. Клеменс Зендер, аугсбургский хронист, уверял, что Фуггер открыл часть дворца для нищих. Потребность в благотворительности тогда, безусловно, существовала, бедность была повсюду. Но не приходится сомневаться в коммерческой ориентированности этого здания. Обозы с товарами ежедневно въезжали в грузовые ворота, шириной едва уступавшие городским.

Полвека спустя два гостя Маркуса, внучатого племянника Якоба Фуггера, делились своими впечатлениями. «Во дворце Фуггеров пищу принимают в зале, где золота больше, чем любого цвета, – писал дворецкий заезжего герцога. – Мраморный пол скользкий, будто стекло. Стол в приемной зале отделан венецианским стеклом, каковое стоит больше тонны полновесного золота. Господин Фуггер показал моему хозяину весь дом, который столь велик, что и сам император поместился бы здесь со своим двором». Французский гуманист Мишель де Монтень отзывался еще более восторженно: «Нам позволили увидеть два помещения во дворце. Одно просторное, с высоким потолком и с мраморными полами; другое с древними и современными медальонами, и к нему примыкает маленький кабинет. Это самые великолепные помещения, какие я когда-либо видел».

Находясь внутри и глядя сквозь оконное стекло наружу, Фуггер, должно быть, испытывал чувство удовлетворения. Теперь он проживал в самом большом доме города, который его усилиями превратился в финансовую столицу Европы. Он мог видеть из окна рыночные прилавки, где жители Аугсбурга – города, некогда прозябавшего в сельской Швабии, – могли купить парчу из Франции, перец из Индии и шелк из Китая, к импорту которых сам Якоб как минимум приложил руку. Он взирал сверху вниз на тех, кому в жизни повезло меньше, – на пьяных солдат, что размахивали мечами, на ремесленников, монахов и нищих, которые делили улицу со свиньями, козами и курами. В праздничные дни мимо дворца проходили торжественные шествия. Справа Фуггер мог рассмотреть шпили собора Святых Ульриха и Афры, готического шедевра, где три столетия спустя выступал Моцарт. Слева он мог видеть еще более высокое здание, часовую башню Перлах, чьи размеры показывали, что именно коммерсанты, а никак не церковь владеют городом.

А люди на улице могли разглядывать дворец и задаваться вопросом, почему Фуггеру досталось так много, а им – так мало.

Год 1512-й близился к завершению, и Фуггер собрал у себя всю семью. Рождество – счастливое время; в Аугсбурге этот праздник отмечали пиршествами, музыкой и мистериями. Но Фуггер не интересовался празднованиями; его заботил бизнес. Старший брат Ульрих умер три года назад, второй брат, Георг, покоился в могиле шестой год. У самого Якоба детей не было, зато оба брата оставили большие семьи. Когда родственники собрались вместе сразу после Рождества, Фуггер сообщил, что хочет привлечь племянников к семейному предприятию. Способ, каким он это устроил, выдает в Фуггере беспринципного человека. Подобно многим плутократам, шедшим по его стопам, он пожертвовал справедливостью в погоне за выгодой.

Все началось еще десять лет назад, когда он переподписал исходное партнерское соглашение с братьями. Это соглашение 1494 года позволяло наследникам занимать место любого из умерших братьев. Наследники имели право обналичить долю или, если они выберут участие в семейном бизнесе, высказываться по принимаемым решениям. Навязанные Якобом изменения 1502 года запрещали наследникам продавать свою долю. Также они лишались права участвовать в процессе принятия решений. Вся власть оставалась в руках того брата, который переживет остальных. Якоб был младшим среди братьев, и вероятность того, что последним окажется именно он, была весьма высока. Так и произошло, и после кончины Георга и Ульриха он взял предприятие под свой полный контроль. Но к 1512 году сыновья его братьев подросли и Якоб осознал необходимость привлечь их к семейному бизнесу.

Фуггер сказал родственникам, что фирма отныне будет называться «Якоб Фуггер и племянники». Но название не должно вводить в заблуждение. Он намеревался сохранить власть исключительно в собственных руках. Якоб показал новое соглашение о партнерстве. Документ пестрел местоимением «я» и упоминаниями о «моей торговле». Племянники оставались ширмой. «Они должны делать только то, что одобрено мною и на что я дал свое разрешение, – говорилось в документе. – Если я прикажу кому-либо из них что-то сделать, а затем займусь этим лично, они не должны оспаривать мои распоряжения». Документ требовал от племянников быть всегда честными с дядей, отчитываться перед ним во всех расходах и вести семейный бизнес Фуггеров «в полной секретности и никого в него не посвящать». Им запрещалась любая самостоятельность, на каждый шаг следовало получать согласие дяди. Фуггер же обладал правом уволить любого из них по любой причине и в любое время. Племянники и прочие родственники по-прежнему могли претендовать на семейный капитал – Фуггер вовсе его не отбирал, – но этот капитал подлежал инвестированию.

Самая возмутительная часть соглашения позволяла Фуггеру произвольно изменять условия договора, не ставя никого в известность: «В случае, если я изменю один или более из перечисленных выше пунктов или статей и сформулирую его иначе или добавлю что-либо, имеющее отношение к нашему делу… таковые исправления являются обязательными к исполнению для моих племянников и их наследников». В завершение встречи Фуггер положил на стол Библию – и заставил каждого родственника поклясться на Библии, что они будут соблюдать новый договор.

Глава 6

Ростовщик

Первую половину своей карьеры в бизнесе Фуггер зарабатывал деньги. Вторую половину он посвятил сохранению заработанного.

На первом этапе он одержал ряд замечательных коммерческих побед. Например, получил контракт на добычу серебра в Тироле, построил горнодобывающую мануфактуру в Венгрии и объединил разрозненную дистрибьюторскую сеть, чтобы продавать свою продукцию клиентам по всему континенту. Он вкладывал прибыль от Тироля и венгерских рудников в новые возможности. Тем самым он создавал могучую машину генерации средств, которая год за годом приумножала его капитал. Это был предел его мечтаний. Он никогда не стремился «совместить» свои владения воедино и стать, допустим, герцогом Швабским. Точно так же он не желал становиться бургомистром Аугсбурга. Но не хотел останавливаться на достигнутом. По всем признакам, он был счастлив, заключая сделки и изучая собственные бухгалтерские книги. Ничто не доставляло ему большей радости, чем операции, и дальше умножавшие богатство.

Фуггеру наверняка хотелось, чтобы так продолжалось до конца его дней. В общем-то, эта «линейная последовательность» осуществилась. Он пополнял свою «кубышку» каждый год и превратился из просто богатого купца в богатейшего человека на земле. Но он был вынужден уделять немало внимания отражению нападок со стороны уязвленной широкой общественности и тех, кто притворялся его соратниками. С этими противниками он сражался с той же энергией, с какой выступал против коммерческих конкурентов. Никаких колебаний, никакой нерешительности – даже когда проливалась кровь. Фуггер был безоговорочно убежден в правоте своих действий: Господь послал его на землю, чтобы зарабатывать деньги. Ничто не должно мешать исполнению Божьей воли.

Нынешний Фуггер сильно отличался от того тридцатилетнего предпринимателя-сорвиголовы, который отважился рискнуть всем ради кредита герцогу Зигмунду и который верхом объезжал рудники, дабы удостовериться, что венгерская «карта» не окажется битой. Ныне ему исполнилось пятьдесят шесть лет, он прожил четверть века в браке и продолжал заниматься бизнесом. В хрониках нет ни единого указания на то, что женитьба изменила его образ жизни или отвлекла от зарабатывания денег. Наиболее значимая перемена состояла в том, что он, нравилось ему это или нет, стал политиком, оставаясь, разумеется, бизнесменом. Сами масштабы его деятельности неизбежно втягивали Фуггера в дела сильных мира сего и превращали в важного игрока на политической арене. Возможно, он искренне наслаждался этой игрой на высшем уровне, но необходимость управления крупнейшим коммерческим предприятием Европы все чаще виделась обузой. Кредиторы, клиенты и поставщики постоянно требовали внимания. Короли и епископы по всей Европе жаждали его денег. Лишь император отличался разнообразием интересов. Аугсбургский художник Йорг Брой в эти годы написал портрет Фуггера. Коммерсант выглядит утомленным, его взгляд устремлен в небеса. В образе легко читается страх Фуггера перед неминуемой смертью.

Именно в этот поздний период своей деловой карьеры он внес весомый вклад в мировую историю. Томас Карлейль[39], формулируя свою теорию великих личностей, рассуждал о королях, пророках и поэтах, но пренебрег предпринимателями. В чем величие последних? Они просто находят деньги для тех, кто добивается величия. И тем самым изменяют мир. Фуггер, наверное, не прошел бы «тест» Карлейля, однако он изменил мир в достаточной степени, чтобы заслуженно претендовать на титул самого влиятельного бизнесмена в истории. Рокфеллер и Ротшильд не обладали большим влиянием на политические дела своего времени.

Основного успеха Фуггер добился с Габсбургами. Первое свершение датируется 1514 годом, когда он фактически заставил Максимилиана создать Австро-Венгерскую империю – политический колосс, который просуществует четыреста лет и будет определять ситуацию в Европе вплоть до своего «последнего вздоха» в Первой мировой войне. Вторым свершением – от 1519 года – считается эпизод, когда Фуггер ссудил деньгами юного короля Карла V и тем самым сохранил немецкоязычную Европу в руках семейства Габсбургов, обеспечив устойчивость империи, что охватила позднее большую часть земного шара.

В достижениях Фуггера, равно коммерческих и политических, современного человека смущает то, что случились они давным-давно и представляются имеющими крайне мало влияния на нынешнюю жизнь. Уничтожение медного картеля и удар, нанесенный Ганзейскому союзу, сегодня значимы лишь постольку, поскольку из этих событий можно извлечь полезные уроки. Важность выявления уязвимостей конкурентов и мотивации потребителей; преимущества собственной незаменимости для клиентов; необходимость сохранять присутствие духа в критической ситуации – вот уроки Фуггера, действенные в любую эпоху. Что касается его политических достижений, они оставались значимыми во время Наполеона и даже Бисмарка и Вудро Вильсона, но сегодня таковыми не выглядят. Ныне Испанию с Германией объединяет Европейский союз, а не королевская семья. Испания утратила свои позиции в Латинской Америке, Австрия лишилась контроля над Венгрией. Влияние Габсбургов в этих регионах сохранилось – например, оно проявляется в том, что почти 400 миллионов латиноамериканцев говорят на испанском языке; однако границы на карте Европы, прочерченные при помощи Фуггера, давно стерлись.

При этом еще одно свершение Фуггера изменило мир таким образом, что данное изменение ощущается до сих пор. Речь о его роли в снятии церковного запрета на ростовщичество – взимание процентов с выданного кредита. В той степени, в какой вообще допустимо благодарить единственного человека за возможность свободно занимать деньги на покупку дома или открывать накопительный счет с процентами, наша благодарность достается Якобу Фуггеру.

«Антифуггеровское» движение, которое началось с протестов Ганзы, нарастало в прямой зависимости от увеличения известности Фуггера. Якоб не скрывал своего богатства. Герб обеспечил ему доверие важных клиентов, а обоз с золотом, продемонстрированный в Констанце, стал своего рода сигналом, что свойственно для эпохи, когда общественные отношения определялись молвой. Однако слава означала также пристальное внимание – и поношения. В 1513 году успехи Фуггера заинтересовали группы нюрнбергских интеллектуалов. Возмущенные его богатствами и методами, какими он достиг своего положения, эти люди воспользовались церковным запретом на ростовщичество как поводом для атаки на Фуггера, имея вдобавок намерение покончить в целом с социальной практикой, ныне именуемой капитализмом. Возглавлял группу священник по имени Бернард Адельман, который возненавидел Фуггера, когда тот отказался продать ему должность епископа Аугсбурга. Его поддерживал ученый-гуманист Виллибальд Пиркхаймер. Этот гуманист дружил с Дюрером и снискал столь почтенную репутацию как ученый, что Эразм называл его «главным светочем Германии». Сегодня кажется неизбежным, что, по мере развития коммерции и технологий, феодализм с его владетелями, сервами и самодостаточными хозяйствами, должен уступить место рыночной модели, то есть экономике, которая распределяет ресурсы на основании возможности их оплатить, а не на основе потребностей. Но в дни Фуггера считалось, что первые «рыночники» попросту присваивают себе все, до чего способны дотянуться.

Единственным формальным препятствием для Фуггера являлась церковь, в более широком контексте – христианская вера. Иисус неоднократно осуждал богачей. Фуггер мог отмахиваться от невнятных рассуждений наподобие «Не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6:24), однако должен был следовать правилу «взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лк. 6:35), поскольку Рим толковал эти строки как запрет на ростовщичество. Словари определяют ростовщичество как взимание чрезмерно высоких процентов с одолженной суммы. Церковь же следовала словам Иисуса буквально, полагая ростовщическим любое условие процентов, независимо от размера. То есть всякий, кто брал проценты, считался лихоимцем, ростовщиком. Таким людям грозили всевозможные кары, кроме, разве что, казни: отлучение, отказ в отпущении грехов и отказ в христианском погребении. Каждое из этих наказаний превращало преступника в социального парию. Суровость устоев напоминала христианам, что Господь покарает, даже если получится скрыться от церкви. Ведь Бог всеведущ, он опознает ростовщиков и ввергнет тех в адское пламя.

Отлучения Фуггер нисколько не опасался. Если церковь отлучит его, тогда клирикам придется отлучить и всех прочих христиан-заимодавцев. А это немыслимо; подобных людей попросту слишком много. Обвинений в ростовщичестве он тоже не страшился. Одной из сильных сторон Фуггера была абсолютная уверенность во всем, за что он брался. Компенсация усилий и рисков виделась ему совершенно справедливым условием. Для него слова Иисуса «взаймы давайте, не ожидая ничего» означали, что Спаситель призывает к благотворительности – не более того.

Однако Фуггеру пришлось озаботиться этими обвинениями, потому что к ним прислушивались его вкладчики, внимавшие речам клириков. Всякий раз, отдавая деньги Фуггеру, вкладчики, как и банкиры, ожидали получить проценты. Им полагалось 5 процентов, но они ощущали себя заклейменными. Нюрнбергская группа распространяла памфлеты о ростовщичестве после Кельнского сейма – в надежде добиться запрета банковских депозитов и уничтожить фуггеровскую машину сбора средств. Это был удар в самое сердце. Если Фуггер лишится возможности собирать деньги, он не сможет далее выдавать кредиты. А если такое произойдет, его бизнес изрядно сократится, а влияние исчезнет. Нападки становились все ожесточеннее, и Фуггер решил, что церкви пора перестать противиться прогрессу. Он хотел, чтобы церковь недвусмысленно легализовала проценты, и предпринял ряд действий, чтобы реализовать это намерение. Пожалуй, Фуггер единственный был достаточно силен для того, чтобы вступить в борьбу. Последовавшая схватка отразила переход от феодальной экономики к рыночной.

Споры о ростовщичестве длились веками. Первым выступил Аристотель, утверждавший, что деньги должны способствовать товарообмену, сами они не могут быть бизнесом. Другие мыслители отмечали, что кредитование отличается от прочих коммерческих операций, ведь долг способен погубить жизнь. Они приводили примеры, когда наивный заемщик терял все, имея дело с недобросовестным заимодавцем.

Споры поутихли в «темные века», поскольку тогда коммерческая деятельность фактически сошла на нет. Но с оживлением торговли в одиннадцатом столетии кредитование вновь сделалось востребованным, и число жертв ростовщиков начало расти. Церковь преследовала виновных – как утверждалось, ради их же блага, ведь они подвергали опасности собственное спасение. Второй Латеранский собор 1139 года осудил ростовщичество, но не стал характеризовать его как преступление. Папа Урбан III продолжил поход. Ссылаясь на слова из Евангелия от Луки, он объявил ростовщичество смертным грехом в 1187 году. Тем не менее, кредиты множились, торговля требовала финансирования, и жертв все прибавлялось. В «Божественной комедии» гневливый Данте поместил ростовщиков в одном круге ада с содомитами и самоубийцами[40]. Фома Аквинский учил забывать о коммерческой выгоде. Ему казалось вполне логичным обменивать деньги на пшеницу или лошадь. Покупатель получает нечто взамен по справедливой стоимости. Но почему человек должен возвращать больше денег, чем взял в долг? Это неравноправная сделка, следовательно, она несправедлива. Аквинат настаивал на более строгом соблюдении церковных установлений, а ростовщичество полагал настолько неприемлемым, что приравнивал ростовщиков к убийцам. Большинство разделяло его чувства. В 1310 году городской совет Майнца обязал кладбища провести эксгумацию недавно погребенных ростовщиков. Разложившиеся тела с дурным запахом, покрытые личинками, червями, пауками и прочими «демоническими пособниками», якобы доказывали греховность покойников. В следующем году папа Климент V, по настоянию Фомы Аквинского, подтвердил запрет на ростовщичество и отменил светские законы, которые легализовывали кредитование. Церковные карательные органы активизировались. Епархиальные суды – сотни таковых – в среднем проводили три «ростовщических» процесса в год в четырнадцатом столетии. Намного больше дел рассматривалось во внесудебном порядке.

Преследования лишь способствовали «обособлению» заимодавцев. Христиан не щадили, зато евреям попустительствовали. Церковь имела сложные отношения с евреями, запрещала последним заниматься сельским хозяйством и ремеслами, однако позволяла ссуживать деньги. С одной стороны, церковь не разрешала евреям конкурировать с христианами за «почтенные» рабочие места. С другой стороны, она допустила, чтобы евреи монополизировали занятие, которое могло оказаться еще более прибыльным. Пока займы выдавали те, кто не принадлежал к христианам, церковь хранила молчание. И не принимала никаких мер против другой стороны кредитных сделок: христиане по-прежнему могли свободно брать взаймы. Подход противоречивый, но таким образом Рим выполнял свою обязанность по спасению душ. Кроме того, кого заботит, если еврейский торговец придет в деревню и ссудит пару монет крестьянину? Что в этом дурного?

Масштабы коммерции расширялись, спрос на кредиты увеличивался, и христиане со временем вернулись к этому занятию – да так, что стали крупнейшими заимодавцами. Богатые венецианцы и флорентийцы на словах осуждали ростовщичество и облегчали свой грех, именуя взимание процентов иными названиями, будь то пени, сбор за работу, дар или сбор за потерю. Конкретное название не имело значения, главным было даже не заикаться о процентах. Другая уловка заключалась в маскировке процентов сложными финансовыми операциями. Но результат был тем же самым: они давали деньги в долг, рассчитывая вернуть больше. Как ни называй, но деньги «больше вложенного» – это проценты. Самыми известными банкирами были Медичи. Однако и прочие итальянцы от них не отставали. Они давали взаймы друг другу, кредитовали своих правителей и даже пересекли Ла-Манш, чтобы ссудить денег английской короне. Они кредитовали пап, кардиналов и епископов. Словом, действовали так, будто запрета на ростовщичество не существовало.

В Германию перемены пришли век спустя. Стремясь догнать итальянцев, ослепленные ставками в 43 процента, немецкие города принялись расчищать территорию «под себя». Аугсбург изгнал евреев в 1438 году и использовал надгробные плиты с еврейского кладбища для постройки нового здания магистрата. Торговец тканями по имени Ганс Мойтинг стал первым жителем Аугсбурга, который пытался кредитовать в крупных масштабах. Он выделил немалую сумму эрцгерцогу Зигмунду Тирольскому, обеспеченную, как и более поздний кредит Фуггера, продукцией серебряных копей в Шваце. Прочие горожане последовали примеру Мойтинга, заменяя собой еврейских кредиторов в больших и малых сделках. Немецкий сатирик Себастиан Брант писал об этом в своем бестселлере «Корабль дураков» (1494): «Берешь взаймы десять – должен одиннадцать. Они зловреднее евреев. Те уже не занимаются прежним делом, потому что им занялись евреи из христиан»[41]. Фуггер сумел вывести кредитование на новый уровень, но и ему, подобно итальянцам, приходилось маскировать получение процентов. За тирольские рудники он брал серебром вместо наличных, таким образом «превращая» выплаты по кредиту в покупку.

Нюрнбергский «кружок» ловко использовал споры вокруг кредитования как способ «приструнить» самого Фуггера и заодно новую экономику, которую тот помогал создавать. Они знали, что нет более надежного способа остановить Якоба, чем перекрыть поток наличности. Нюрнберг расположен в девяноста милях к северо-востоку от Аугсбурга. Подобно Аугсбургу, это коммерческий город, который не подчинялся никому, кроме императора. В Нюрнберге жили Дюрер, изобретатель карманных часов Петер Генлейн[42] и изобретатель глобуса[43] Мартин Бехайм. Однако в Аугсбурге был Фуггер, а также Вельцер и Хохштеттер, и Аугсбург опережал Нюрнберг в капиталистическом «забеге» благодаря своей близости к Италии и Инсбруку. Нюрнберг откровенно завидовал. Гражданское соперничество отчасти объясняет, почему нюрнбергский директор школы Антон Кресс вскоре после того, как Фуггер заплатил «выкуп» Ганзе, сочинил язвительный трактат, осуждающий ростовщичество. Используя доводы, которые Фуггеру доводилось слышать неоднократно, Кресс называл кредитование делом, что ведется не по-братски и не по-христиански. Адельман заявил, что лично слышал, как Фуггер хвастается тем, что «папа и император у него в кармане». По просьбе Адельмана Пиркхаймер «выпалил» в Фуггера переводом с греческого на латынь фрагмента из Плутарха с осуждением ростовщичества: «Злонамеренные лихоимцы… доводили бедняков до нищеты и раздевали донага». На случай, если смысл оставался непонятным, цитату дополняла ссылка на Гомера, заемщики сравнивались с уязвимыми греческими богами, а заимодавцы – со стервятниками, что «рвали печень… и терзали когтями утробу»[44].

Перевод Пиркхаймера, длиной всего в несколько страниц, сегодня воспринимается как подзатыльник – вовсе не как апперкот. Он всего лишь перевел маловнятный текст с языка, на котором никто не говорил, на язык, на котором говорили немногие. Но в шестнадцатом столетии этот перевод прозвучал как трубный глас. Интеллектуалы и другие властители общественных дум поклонялись всему античному и приветствовали всякую форму умственной стимуляции в мире, где было слишком мало книг. Они быстро создали, выражаясь современным языком, информационную волну. Фуггеру пришлось реагировать. При его поддержке аугсбургский учитель Себастьян Илльзунг написал трактат в защиту кредитования, сосредоточившись на узкой теме – «аугсбургском контракте», то есть юридическом соглашении, которое Фуггер заключал с вкладчиками, гарантируя тем пять процентов дохода. Илльзунг утверждал, что контракт действителен, если кредитор, подобно заемщику, рискует банкротством. Некий молодой богослов по имени Иоганнес Экк привлек внимание Фуггера тем, что повторил доводы Илльзунга в университетской лекции. Фуггер попросил Экка написать диссертацию об «аугсбургском договоре» и устроить публичные дебаты – общественное обсуждение, судьями на котором выступали ученые.

Фуггер рисковал, выбирая этот путь. «Аугсбургский контракт» мог быть признан как соответствующим церковным законам, так и попирающим оные. Однако им широко пользовались, и сам Фуггер с его помощью собирал средства. Если Экк проиграет в дебатах и судьи признают контракт ростовщическим, вкладчики Фуггера откажутся нести ему деньги. Это будет катастрофой. Одно дело – работать в «серой зоне», и совсем другое – практиковать занятие, официально объявленное еретическим. Фуггер то ли чувствовал себя загнанным в угол, то ли был чрезмерно уверен в себе, чтобы пойти на такой риск. Впрочем, его вдохновляли прецеденты. После богословского диспута о ренте – своего рода пенсионных схемах с процентным доходом, к которым города прибегали для сбора денег, – папа одобрил эту практику. Возможно, папа Лев, сменивший воинственного Юлия II в начале года, одобрит и «аугсбургский контракт». Фуггер имел определенные надежды. Лев происходил из банкирской семьи Медичи. Одобрение контракта было в его личных интересах. Кроме того, сам Лев многие годы занимал у Фуггера. Якоб требовал как минимум «Обезьяньего процесса» – по принципу «все или ничего», только в центре внимания оказалась не теория эволюции, а деньги[45].

Экк преподавал в университете Ингольштадта. Позже он печально прославился тем, что донес о ереси Лютера в Рим и способствовал отлучению «отца Реформации» от церкви. Диспут вполне мог положительно повлиять на его ученую карьеру в случае победы, но грозил насмешками и недоверием, если верх возьмет противная сторона. Закончив диссертацию, Экк представил ее в университет и попросил ректора устроить дебаты в университетских стенах. Как правило, университеты охотно соглашались на подобные предложения, особенно если те поступали от их собственных сотрудников. Но члены нюрнбергской группы опасались победы Экка – и потому прибегли к превентивным мерам: Адельман обвинил Экка в том, что тот является марионеткой Фуггера, и после этого епископ Ингольштадта отменил публичный диспут. Другие немецкие университеты тоже отказались: тема выглядела слишком острой, никому не хотелось быть замешанным в обсуждении потенциально еретических взглядов.

Фуггер не сдавался; когда Экк составил письмо к папе Льву с просьбой обязать Ингольштадт провести дебаты, Якоб подписал этот текст. Ответа не последовало, и тогда Фуггер с Экком переключились на Италию, где, благодаря Венеции и Флоренции, университеты весьма вольно трактовали вопрос о законности кредитования. Союзники нашлись в университете Болоньи, старейшем высшем учебном заведении Европы и одном из самых престижных. Среди выпускников этого университета были Томас Бекет, Эразм, Коперник и Мирандола. По пути в Болонью Экк заглянул в Аугсбург, и Фуггер снабдил его переводчиком и иными помощниками. Другой житель Аугсбурга, доминиканский священник Иоганн Фабри, также отправился в Болонью, намереваясь отстаивать интересы противников Фуггера. Насколько можно судить, Якоб его спонсировал – это виделось надежным способом обеспечить нужный результат. Но для стороннего наблюдателя Фабри представлялся человеком, действующим по личной инициативе.

Двенадцатого июля 1515 года Экк и Фабри встретились в болонской базилике Святого Петрония, огромном храме четырнадцатого столетия. Двери распахнулись в четыре часа дня. Ожидая красочного зрелища, студенты и преподаватели университета хлынули внутрь; им пришлось пройти мимо громадного изображения Люцифера с двумя пастями – наглядного напоминания об участи, уготованной еретикам. Организаторы диспута позаботились о развлечениях для публики, зрителям дозволялось шуметь, свистеть, хлопать – словом, во всеуслышание выражать свое отношение к происходящему. Экк и Фабри спорили пять часов подряд. Экк избегал ссылок на Библию и сосредоточился на намерениях. Лишь дурные намерения могут превратить сделку в ростовщическую, заявил он. Кредитор повинен в ростовщичестве, если замышляет причинить урон заемщику. Но он в своем праве, если соблюдает законные деловые интересы. Фабри, когда пришла его очередь высказаться, припомнил старые доводы Аристотеля, Фомы Аквинского и прочих мыслителей. Экк счел, что победил. Три профессора среди публики согласились с ним. Но судьи усмотрели правоту в аргументах обеих сторон, а потому отказались назвать победителя. Диспут завершился ничьей, которая не удовлетворила никого.

Фуггер, наверное, ощущал разочарование, но мог утешаться тем, что судьи не признали «аугсбургский контракт» еретическим. Фактически они его молчаливо одобрили. Экк с Фабри вывалили на публику множество доводов в пользу и против начисления процентов на одолженные деньги и предоставили судьям идеальный шанс подтвердить слова апостола Луки. Но судьи отказались это сделать – и тем самым избавили Фуггера от необходимости уходить из бизнеса. Более того, вскоре выяснилось, что письмо Фуггера к папе Льву все-таки достигло адресата и имело последствия. Лев проигнорировал вопрос о месте дебатов, но в булле того же года признал, в противовес мнению Аристотеля и прочих древних авторитетов, законность начисления процентов. «Ростовщичеством следует считать исключительно выгоду или прибыль, полученную от такового занятия, само же оно по своей природе не подлежит осуждению, ибо порочна только прибыль, обретаемая без труда, расходов или риска». Это папское утверждение вторило доводам Экка. Да, ростовщичество есть грех. Но что такое ростовщичество? Согласно новой доктрине церкви, начисление процентов ростовщичеством уже не считалось. Лихва – это взимание процентов, когда кредитор не трудится, не несет расходов и не рискует. Но какой кредит не подразумевает хотя бы одного из этих трех условий? Пока действует этот несложный «тест», заимодавцам ничто не грозит. Лоббистские усилия Фуггера окупились самым замечательным образом. Отныне он и прочие банкиры были в полном праве облагать процентами заемщиков и платить проценты вкладчикам, благо имели благословение церкви. Булла Льва, подкрепленная решениями Пятого Латеранского собора, знаменовала наступление капитализма. Долговое финансирование развивалось, современная экономика обретала очертания.

Фуггер и Экк поддерживали связь после дебатов; как мы увидим, Фуггер позднее пытался сделать Экка аугсбургским клириком. Кроме того, Фуггер оплатил Экку перевод некой книги о Восточной Европе (эта тема была близка Якобу вследствие его интереса к Венгрии). Макиавелли посвятил своего «Государя» (1513) Медичи в надежде получить должность при дворе. Эразм посвятил сочинение на схожую тему, «Воспитание христианского государя» (1516), Карлу V – по той же причине; когда стало понятно, что чаяния не оправдались, он переиздал свой трактат с посвящением Генриху VIII. Впрочем, последний его тоже не облагодетельствовал. Экк же посвятил свой перевод Фуггеру, что подтверждает догадку: он был ставленником Якоба. Как уже упоминалось, впоследствии Экк успешно убедил папу римского отлучить от церкви Мартина Лютера и выдать ордер на его арест; если бы арест состоялся, Лютера, вполне возможно, сожгли бы на костре. Современники шептались, что Экк отправился в Рим по приказу Фуггера. Неоспоримых доказательств этому нет, но известно, что Фуггер был противником Лютера и стремился защищать папство – и свой бизнес в Риме. И часто поручал Экку грязную работу.

После дебатов о ростовщичестве на Фуггера обрушились новые напасти, на сей раз в Венгрии. Фуггер преуспевал в Венгрии потому, что безраздельно владел тамошними активами. Прочие немецкие купцы сочли Якоба глупцом, когда он купил свой первый венгерский медный рудник. Они говорили, что, если даже рудник не отберут венгерские националисты, это сделают турки. Для них Венгрия – где трансильванский граф Дракула истреблял турок поколением ранее и насаживал их головы на пики – была слишком дикой и непредсказуемой для инвестиций. Но скептики ошибались, и за двадцать лет Фуггер сделал состояние на добыче венгерской меди и ее продаже по всему миру. Долю, которую не экспортировал как сырье, он превращал в оружие и продавал князьям и папам.

Фуггеру принадлежало несколько шахт на венгерской территории. Самый большой рудник находился в словацком Нойсоле, в 130 милях к северо-востоку от Братиславы. Ни один из венгерских рудников по отдельности не мог сравниться в выработке с Швацем. Однако вместе они обеспечили полтора миллиона флоринов прибыли за те годы, на протяжении которых Фуггер ими владел. Эту сумму принесла одна только медь. Фуггер, возможно, заработал не меньше на серебре, но цифры по последнему, к сожалению, утрачены. Также доходы шли от продажи пушек, изготовленных в венгерских литейных мастерских. Эти деньги позволяли ему кредитовать Максимилиана и других владык. За свою карьеру Фуггер заработал в Венгрии больше денег, чем благодаря остальным инвестициям.

Ситуация осложнилась в 1514 году, когда активизировались турки. Они разграбили многие поселения, захватывали девушек и угоняли в рабство. Чтобы остановить турок, венгры поручили румынскому воителю Дьердю Дожа[46] возглавить крестьянское ополчение. Турки жестоко обращались с местными крестьянами, поэтому недостатка в добровольцах Дожа не испытывал. Но, собрав армию, он забыл о турках и повел своих солдат против венгерской знати – сам захотел стать королем. Крестьяне ненавидели дворян даже сильнее, чем турок, а потому охотно поддержали призыв нападать на богатых. Дожа сумел захватить замок Чанад и «передал привет» Дракуле, посадив на кол местного епископа. Все выглядело так, что скоро Дожа подчинит себе страну.

Фуггер из Аугсбурга пытался защитить свои венгерские активы. Он приказал Цинку подкупить венгерских священников, дабы те успокоили крестьян. Он посылал подарки венгерским вельможам, дабы заручиться их благосклонностью. Но ничего другого он предпринять не мог. Перелом внес Янош Запольяи, крупнейший землевладелец Венгрии, который наконец собрал свое войско. Он пленил Дожу и казнил того с беспримерной жестокостью, в назидание остальным бунтовщикам. Таковы были садистские практики эпохи: Дожу усадили на раскаленный трон, надели ему на голову раскаленную же корону, а в руки вставили раскаленный скипетр; затем еще живого Дожу бросили в костер, а его сторонникам предоставили выбор – погибнуть или съесть кусок плоти своего вождя. «Псы!» – вопил Дожа, когда с его тела срезали обгоревшую плоть.

Запольяи победил, но ситуация в Венгрии оставалась нестабильной. Турки продолжали бесчинствовать, крестьяне тоже не успокаивались, и вложениям Фуггера грозила серьезная опасность. Помимо прочего, раскол среди венгерского дворянства был чреват войной между соперничающими фракциями. Фуггеру требовался постоянный мир, и к тому же стремилась венгерская королевская семья. На протяжении многих лет она обсуждала с Максимилианом брачный союз, рассчитывая тем самым получить покровительство Габсбургов. Но Максимилиан был слишком занят в Италии, чтобы уделять внимание Венгрии. Теперь, когда «драгоценность» Фуггера оказалась под угрозой, императору пришлось вникнуть в венгерские дела. Якоб поставил Максимилиану ультиматум: либо соглашение с Венгрией, либо никаких новых кредитов. Фуггер никогда раньше не пытался манипулировать Максимилианом столь откровенно. Обычно, если Фуггеру нравился тот или иной план Максимилиана, вроде имитации имперской коронации, он проявлял щедрость. А если он чего-либо не одобрял – например, желания императора сделаться папой, – то просто медлил до тех пор, пока проект не терял актуальность. Сам он никогда ничего не начинал – до сего дня. Слишком многое стояло на кону, чтобы придерживаться привычной тактики.

Угроза подействовала. Чтобы утешить Фуггера, Максимилиан направил в Венгрию своего посланника и поручил договориться о браке; этот союз подразумевал, в конечном счете, переход Венгрии под власть Габсбургов. Не имело значения, что венгерский народ может быть против Габсбургов, что подобное соглашение сулит глобальное изменение политической карты Европы (ведь возникал гигантский политический конструкт, будущая Австро-Венгерская империя). Фуггер нуждался в том, чтобы Габсбурги захватили Венгрию, он не видел иного способа защитить свои владения.

Для обсуждения подробностей договора Максимилиан согласился встретиться с королем Венгрии Владиславом и его старшим братом Сигизмундом, королем Польши. Первоначально планировалось встретиться в Любеке, поскольку тот находился близко к Польше, а Польша играла ключевую роль в организации союза. Словно детишки менялись фантиками: Максимилиан собирался отдать Сигизмунду в обмен на Венгрию императорские владения в Пруссии, вотчине немецкого религиозного ордена тевтонских рыцарей.

Фуггер отверг идею встречи в Любеке, ведь там властвовала Ганза. Предполагая, что ганзейцы будут клеветать на него, пользуясь присутствием монархов в городе, он назвал в качестве альтернативы Вену. Якоб намеревался участвовать во встрече, а до Вены не составляло труда добраться на корабле вниз по течению Дуная. Предложение Фуггера одобрили. В 1815 году, ровно через триста лет, великие европейские державы встретились в том же городе, чтобы заключить мирный договор, который обеспечил Европе десятилетия спокойной жизни и ввел в употребление термин «баланс сил». Эта встреча вошла в историю как Венский конгресс, но правильнее называть ее Вторым Венским конгрессом. Первый состоялся в 1615 году, когда Максимилиан, Владислав и Сигизмунд встретились в Вене, чтобы обсудить будущее Венгрии и, среди прочего, судьбу медных рудников Фуггера.

Исход встречи в немалой степени зависел от личного расположения, и, к восторгу Фуггера, Максимилиан и Сигизмунд нашли общий язык. Максимилиан именовал Сигизмунда великим князем, а тот пригласил императора поохотиться в Польше. Они заключили сделку, результат которой полностью соответствовал ожиданиям Фуггера. Венгрия немедленно становилась австрийским «доминионом», а Габсбурги получали венгерскую корону сразу после исчезновения линии Владислава. Польше доставалась Пруссия; кроме того, Максимилиан пообещал не поддерживать Россию, которая тогда воевала с поляками. Сделку закрепили договоренностями не об одном, а о двух браках. Внуку Максимилиана Фердинанду предстояло жениться на Анне, дочери Владислава, а внучка Максимилиана Мария должна была выйти замуж за Лайоша (Людвика), сына Владислава.

Свадьбы – дорогое удовольствие, в особенности двойные бракосочетания королевских семей. Фуггер снабдил Максимилиана необходимыми средствами. В письме, написанном в Аугсбурге, Максимилиан объяснял Тирольскому совету предельно искренне, почему вынужден глубже – и самостоятельно, и как глава государства – залезать в долги:

«Мы не в состоянии сделать это [захватить Венгрию] без надлежащего займа от Фуггеров. Без указанных средств мы не в силах двигаться далее, нам придется отказаться от всех вышеперечисленных отношений с обоими королями и отвергнуть планы сочетать браком наших детей, а также отменить все приготовления, что, вероятно, обернется осуществлением всех опасений и угроз, обсуждению коих была посвящена наша встреча с оными государями. Если бы имелся любой другой способ финансирования, мы были бы только рады избавить вас от данного бремени, но таковой способ нам неведом».

После урегулирования финансовой стороны вопроса Фуггер и 10000 других гостей собрались в Вене. Фуггер, подобно Карлу Смелому в швейцарском походе, привез с собой свои драгоценности. Габсбурги желали выглядеть бургундцами и нуждались в сокровищах Фуггера, чтобы создать иллюзию семейного богатства. Максимилиан отнюдь не располагал даже подобием средств, какими владел его щеголеватый тесть Карл, однако радениями Фуггера мог хотя бы на день предстать во всем императорском великолепии. В присутствии Фуггера органист Максимилиана в соборе Святого Стефана исполнил громогласное «Te Deum», а венгерские музыканты играли боевые марши. Секретарь Максимилиана, уязвленный «чрезмерной воинственностью» венгров, назвал их «конеедами».

Изящные буквы брачного договора маскировали сложность брачных контрактов шестнадцатого столетия. Принц Фердинанд был слишком молод, чтобы жениться на Анне, но их брак являлся жизненно необходимым для сделки. Чтобы обеспечить договоренности, вдовец Максимилиан женился на Анне по доверенности и согласился полноценно взять принцессу в жены, если Фердинанд умрет до своего совершеннолетия. Максимилиану исполнилось 55 лет – он был ровно впятеро старше невесты, – но выглядел он пожилым, ибо страдал от новой инфекционной напасти Европы, сифилиса. Кортес привез сифилис из Нового Света в 1504 году, и вскоре Максимилиан, Эразм и прочие заразились, как это тогда называли, «французской болезнью». Сифилис настолько изуродовал внешность Чезаре Борджа, что тот стал носить маску, выходя на люди. Лютер жаловался на эпидемию сифилиса в монастырях. Опасаясь смерти, Максимилиан повсюду возил за собой шкатулку с государственными бумагами. «Моли Господа о моем здравии», – сказал император Анне у алтаря. Он возложил ей на голову корону и объявил Анну императрицей. Лайош и Мария бракосочетались следом. Фуггер убедился, что его венгерские инвестиции теперь надежно защищены.

Будучи в Вене, Фуггер присматривался к возможностям для бизнеса. Вместо того чтобы завлекать вкладчиков повышением процента, он дарил алмазы, рубины и сапфиры, вешал дамам ожерелья и вручал мужчинам золотые кольца. Эти дары составляли затраты на ведение бизнеса. Из его записей следует, что он потратил на поездку 9496 флоринов, 18 шиллингов и 5 рейнских геллеров, включая транспортные расходы. Расходы окупились сторицей, когда Дьердь Сатмари, архиепископ Грана[47], один из самых богатых людей Венгрии, стал вкладчиком Фуггера.

С точки зрения Hausmachtpolitik, этот «конгресс» оказался выгодным для всех. Королю Владиславу, слишком слабому, чтобы сохранить за собой венгерский престол без посторонней помощи, соглашение помогло обрести силу и принесло союзника в борьбе с турками. Король Сигизмунд Польский избавил себя от войны на два фронта с империей и Россией. Максимилиан, «опекун» Анны до тех пор, пока она не выйдет замуж за его внука, сделал Венгрию сателлитом Австрии.

Римский поэт Овидий называл героя Троянской войны Протесилая человеком, который более заслуживал любви, чем войны. Матьяш Корвин, венгерский король, отнявший Вену у императора Фридриха, переиначил слова Овидия применительно к Габсбургам. «Bella gerant alii, tu felix Austria nube» – «Пусть другие воюют, ты же, счастливая Австрия, брачуйся»[48]. Эти слова стали девизом семьи. Фуггер принял участие в четырех свадьбах Габсбургов. Вместе с братьями он одел Фридриха перед встречей с Карлом Смелым, которая обернулась браком Максимилиана и Марии Бургундской и принесла Габсбургам Нижние графства. Позднее кредит Фуггера вознес Максимилиана и превратил его сына Филиппа в наиболее привлекательного жениха для Хуаны Кастильской; этот союз подарил Габсбургам Испанию. Теперь же старания Фуггера завершились двойной свадьбой и передачей Габсбургам Венгрии.

Венский триумф Габсбургов был в той же мере триумфом Фуггера. Венгрия вряд ли могла стать полностью «его» территорией, но, по крайней мере, он заручился поддержкой сильных мира сего. Он, вероятно, чувствовал себя героем, общаясь с богатыми и могущественными в Вене. Его усилия объединили два королевства и выстроили христиан единым фронтом против турок. Видя свои драгоценности на Габсбургах, Якоб наверняка думал, что гости гадают, каких еще высот он способен достичь благодаря своим деньгам.

После свадьбы Фуггер заключил с Максимилианом сделку, что отражает обстоятельства возвышения Фуггера: капитализм развивался быстрее, чем способность общества его воспринять. Коммерция неудержимо росла в масштабах, но демократические институты, призванные обуздать «эксцессы развития», утверждались намного медленнее, что позволяло людям с обилием нужных связей, наподобие Фуггера, реализовывать свои планы, пренебрегая мнением общества. По возвращении из Вены Фуггер дал императору 100000 флоринов за аренду плавильни. Это была вполне законная сделка – за одним исключением: император уже передал эту плавильню Хохштеттеру, пионеру розничной банковской деятельности в Германии.

Тирольский совет, группа дворян – советников Максимилиана в Инсбруке, пришел в ярость, узнав об этой сделке. Члены совета утверждали, что расторжение договора с Хохштеттером вызовет «недовольство, оскорбления и насмешки». Сознавая, что Максимилиан глубоко в долгах, совет рекомендовал императору сохранять добрые отношения с Хохштеттером, не пугать других кредиторов и не усугублять свою зависимость от Фуггера. Максимилиан, как и в тот раз, когда просил разрешения на кредит для двойной свадьбы, молил совет не вмешиваться. «Не искушайте нас в час нужды, – писал он. – Само наше благополучие под угрозой». Эта мольба фактически представляла собой вежливый завуалированный приказ. Совет, разумеется, подчинился.

Положение совета показывает, чем чревато убеждение, что сильный правитель лучше слабого. Погоня Зигмунда за сексом и роскошью на заемные деньги сделала герцогство уязвимым, тогда как агрессивная внешняя политика Максимилиана обеспечила его могущество. Дворяне могли разыграть всего одну карту, если бы посмели возражать императору, – они могли взбунтоваться и попробовать свергнуть Максимилиана. Но они по-прежнему верили в него. Да и плавильня Хохштеттера едва ли стоила бунта. Поэтому дворяне уступили, и плавильня досталась Фуггеру.

Фуггер был в своем дворце, когда в двери постучалась группа советников Максимилиана. Новый кризис заставил императора просить очередной заем. Пока Фуггер и Максимилиан веселились в Вене, Людовик XII Французский умер, а его двоюродный брат Франциск, примерив корону, повел армию в Италию и отвоевал Милан у швейцарцев. Франциск обожал женщин, много пил и имел склонность к безрассудствам, которая однажды чуть не погубила его во время агрессивной игры в салки. Макиавелли называл швейцарцев лучшими воинами на земле. Разгромив этих бойцов, Франциск приобрел громкую славу, заодно уничтожив швейцарскую репутацию. Утратив ореол непобедимости, Швейцария заняла позицию политического нейтралитета – и сохраняет ее по настоящее время. Утрата Милана способствовала также оформлению последнего кредита Фуггера Максимилиану. Обсуждение этой сделки позволяет оценить фуггеровскую тактику ведения переговоров.

После захвата Милана французами первым желанием Максимилиана было двинуться на город и прогнать Франциска. Он поручил приближенным занять в Аугсбурге средства на кампанию. Фуггер объяснил советникам императора, что лично ему это не интересно, однако он выслушает их из вежливости. Когда они стали перечислять свои условия, Фуггер принялся приводить один довод за другим: Максимилиан уже слишком глубоко погряз в долгах, обеспечение кредита видится сомнительным, а еще – это наверняка побудило советников изумленно выгнуть брови – сама идея кредитования порочна, ибо данное ремесло близко к ростовщичеству. Даже когда от имени императора были предложены дополнительные контракты на добычу меди, Фуггер отмахнулся. Он сказал, что уже располагает медью в чрезмерных количествах. И добавил, что чувствует себя старым и усталым. Вполне возможно, он умрет прямо сейчас, в ходе переговоров, и уж вряд ли переживет войну. Кроме того, у него нет детей. Он подумывает о продаже активов и разделении фирмы.

Фон Лихтенштайн, после многих лет верной службы императору и его банкиру, умер еще до Первого Венского конгресса. Его сменила новая поросль советников, не знакомых с Фуггером и фуггеровской тактикой ведения переговоров. Они никогда не слышали клятву Фуггера зарабатывать деньги «покуда живу». Они не смогли понять, что видят очередную версию спектакля времен после фиаско политики «общего пфеннига», когда Фуггер жаловался, что кредитование доставляет чересчур много неприятностей, а затем продолжил выдавать займы с удвоенной энергией. Лихтенштайн заметил бы знакомые ходы: жалоба на усталость как способ увеличить залог, угроза ликвидировать бизнес как указание на более высокий процент. Возможно, Фуггер и вправду устал. Но настолько, чтобы отказываться от денег? Никогда и ни за что.

Фуггер, разумеется, испытывал понятные сомнения по поводу кампании. Глупо связываться с французами после того, что они учинили в Милане против грозных швейцарцев. Он сомневался, что наемники Максимилиана справятся с этой задачей. Советники императора зафиксировали точные слова Якоба. Фуггер, записали они, назвал предложенный императором план лобовой атаки «нелепым и оставляющим желать лучшего». Когда Максимилиан выдвинул новый план, Фуггер отреагировал коротко: «Еще хуже».

Якоб, так сказать, навострил уши, только когда к конфликту проявил интерес Генрих VIII Английский. Победа французов уязвила Генриха. Его злило, что иностранные послы славят военный гений Франциска. Генрих сам грезил великими победами, но после шести лет на троне еще не совершил ничего значительного. Стремясь проявить себя и умалить достижения французов, Генрих направил на континент своего посланника с предложением профинансировать Габсбургов. Английская делегация побывала в двух городах. В Инсбруке они проинформировали Максимилиана. А в Аугсбурге встретились с Фуггером. Генрих опасался, что император нападет на Венецию вместо Франциска, если дать ему денег напрямую, и передал средства Фуггеру. Тот решал подобные вопросы профессионально, и ему можно было доверять. Генрих перечислил 100000 крон в антверпенское отделение фирмы Фуггера, и Якоб начал оплачивать военные счета.

Он вложил в эту затею и собственные деньги. Максимилиан отплатил ему очередной услугой – позволил Фуггеру, заодно с обкраденным Хохштеттером, создать нечто вроде былого медного синдиката. Фуггер уничтожил первый синдикат двадцать лет назад, поскольку желал разорить своих конкурентов. На сей раз он действовал иначе, потому что обладал всей полнотой контроля. На пару с единственным конкурентом в торговле медью он мог заламывать бешеные цены.

С наступлением весны Максимилиан повел в Италию 30000 солдат под знаменами с орлом Габсбургов. Это была самая многочисленная армия, какой он когда-либо командовал, такая, какой он всегда хотел командовать. Он надеялся, что этот поход станет прообразом будущего марша на Иерусалим. Французы и венецианцы осаждали Брешию. Максимилиан заставил их отступить. Его превосходящее численностью войско мнилось обреченным на победу. Англичане ожидали разгрома французов и хорошей прибыли от вложенных короной 100000 крон. Но Максимилиан, человек, жаждавший боя, необъяснимо медлил. Англичане были в бешенстве и подозревали французов во взятках. Сам император винил во всем недостаток провианта, приход зимы и слабость конницы. Для Фуггера, впрочем, причины провала не имели ни малейшего значения: он взял комиссию с Генриха – и занялся другими делами.

Глава 7

Грош в сундуке

В 1514 году Фуггер ссудил деньгами Альбрехта Гогенцоллерна, отпрыска семейства, которое правило территориями вокруг Берлина. Схема погашения этого кредита в определенной мере спровоцировала одно из важнейших событий в истории человечества – протестантскую Реформацию. Конечно, у Реформации было множество причин: коррупция в Ватикане, похоть священников, вмешательство церкви в светские дела… Все вместе это привело к восстанию против официального католицизма. А Фуггер, так сказать, спалил предохранитель. Он был причастен к созданию печально знаменитого фонда Святого Петра, выдававшего индульгенции за наличные и подтолкнувшего Мартина Лютера к составлению девяноста пяти тезисов.

Фуггер кредитовал Альбрехта ради приобретения очередной церковной должности. На сей раз речь шла не о должности приходского священника или диакона. В центре внимания оказалась одна из наиболее значимых позиций в Германии – должность архиепископа Майнца. Среди семи курфюрстов Священной Римской империи архиепископ Майнца считался самым влиятельным, поскольку именно он созывал и проводил имперские сеймы. Да, у него, подобно остальным, был всего один голос, зато он предлагал повестку дня. Это давало ему больше полномочий, чем кому-либо в Германии, за исключением императора. Английским «аналогом» этой должности был пост лорда-канцлера. Правда, король Генрих сделал кардинала Уолси[49] фактически рабом своих прихотей, а вот император не мог коснуться курфюрста Майнцского даже пальцем. Майнц был единственным городом, кроме Рима, имевшим право называть себя городом Святого престола. В 1514 году Уриэль фон Гемминген скончался – третий курфюрст Майнца за десять лет. Город занял колоссальную сумму, чтобы купить фон Геммингену эту должность. Долг подорвал финансовую состоятельность Майнца. Потенциальному преемнику фон Геммингена следовало искать иные источники финансирования.

Три человека выставили свои кандидатуры. Курфюрст Пфальца поддерживал своего младшего брата. Максимилиан желал видеть архиепископом своего племянника. Альбрехт Гогенцоллерн предложил сам себя. Несмотря на молодость (ему было 24 года) и недостаток опыта (он не имел университетской степени), а также вопреки традициям и правилам (он уже занимал должности епископа в Магдебурге и Хальберштадте, хотя официально разрешалось занимать всего одну), Альбрехт обладал наилучшими шансами на успех. Почему? Потому что за ним стоял Фуггер. То есть Альбрехт мог не считаться с расходами.

Папе Льву, тому самому, который легализовал взимание процентов с кредита, предстояло выбрать победителя. Это был коррумпированный папа из коррумпированной эпохи. Урожденный Джованни де Медичи, Лев был вторым сыном Лоренцо Великолепного. Лоренцо говорил о трех своих сыновьях, что один хорош, другой глуп, а третий строптив. Последнее относилось как раз к Джованни. Лоренцо растил его как будущего папу. Он заплатил, чтобы сделать Джованни священником в семь и кардиналом – в четырнадцать лет. Делясь отеческими наставлениями, Лоренцо учил Джованни разумно распоряжаться деньгами и следить за здоровьем. Джованни отчасти прислушивался – он любил охотиться, чтобы бывать на свежем воздухе. Но вот экономить средства он так и не привык и потому, став Львом X, растратил папскую казну на самые экстравагантные развлечения, какие когда-либо видел Рим. Он раздавал деньги по своему капризу и устраивал приемы, на которых проститутки прислуживали кардиналам, а еду приносили на подносах из чистого золота. Он писал своему брату: «Господь даровал нам папство. Насладимся же этим даром». Для него желание Альберта сделаться архиепископом Майнца выглядело непреодолимым соблазном, так как сулило немалый доход.

Альбрехт одолжил у Фуггера 20000 флоринов на необходимые расходы. Побывав в Аугсбурге и забрав кредитные документы, люди Альбрехта отправились в Рим, чтобы получить деньги в ватиканском филиале фирмы Фуггера и заручиться одобрением папы Льва. Возглавлял группу доктор Иоганнес Бланкенфельд. Помимо того, что представлял интересы Альбрехта в Риме, он и прочие не преминули воспользоваться возможностью и приобрели в коридорах Ватикана церковные должности для самих себя.

Все шло гладко до тех пор, пока Маттеус Ланг, епископ Зальцбурга, не выступил против Альбрехта – мол, тот занимает чересчур много должностей. Будучи одним из близких советников Максимилиана, Ланг, напомним, в свое время короновал императора в Тренто. Протест Ланга дал папе Льву повод повысить цену. Тут начались странности. Бланкенфельд позже вспоминал, что некий человек обратился к нему в Ватикане и изложил условия папы. Лев хотел получить 10000 дукатов (один дукат равнялся 1,4 флорина), и эти деньги следовало поместить на личный банковский счет папы, а не на счет Ватикана.

Таинственным посредником был, вероятно, человек Фуггера – известный нам Цинк; только Цинк, среди всех тамошних чиновников, одинаково хорошо разбирался в немецкой политике и в хитросплетениях папского двора, чтобы выступать надежным посредником. Цинк мог особо попросить Бланкенфельда не упоминать его имени – все-таки это дело, что называется, попахивало. В любом случае, Бланкенфельд поразился сумме, но не тому, что с него потребовали денег.

На последующей встрече неизвестный посредник увеличил сумму до 12000 дукатов, пошутив, что полагается по тысяче за каждого из апостолов. Бланкенфельд не задержался с ответом – предложил 7000 дукатов, поскольку Христос установил семь таинств[50]. В итоге сошлись на первоначальных 10000 дукатов. В пересчете сумма составляла 34000 флоринов, ровно вдвое больше того, сколько Майнц заплатил за назначение предшественника Альбрехта, фон Геммингена. Фуггер положил деньги на счет папы. Когда это препятствие удалось преодолеть, Альбрехт задумался над тем, как вернуть долг Фуггеру. Его люди нашли способ – они предложили практику финансирования деятельности церкви, получившую название практики индульгенций.

Верующие считали папу наследником святого Петра и представителем Бога на земле. Как таковой он был вправе отпускать грехи[51]. Своим благословением папа мог спасти закоренелого грешника, обеспечить тому место на небесах и уберечь от чистилища. Вера в «искупительные способности» укрепляла власть пап. В одиннадцатом столетии папа Урбан II использовал эту веру для привлечения воинов к Первому крестовому походу. Он обещал крестоносцам спасение и подтверждал свое обещание письмами, написанными на латыни и украшенными папской печатью. Такие письма получили название индульгенций, потому что Рим соблазнял ими творить зло[52]. Папа Урбан привлекал к походу не только воинов, но и финансовых доноров. Стремясь избежать проклятия, люди платили щедро. Идею подхватили. Епископы торговали индульгенциями ради строительства соборов. Фридрих Мудрый, курфюрст Саксонии, совместно с церковью продавал индульгенции, чтобы восстановить мост через Эльбу.

Папа Лев сразу оценил план Альбрехта по торговле индульгенциями, осознал, какие возможности финансирования этот план открывает. Он сформулировал свою точку зрения в красноречивой фразе: «Сколь выгодно жизнеописание Христово!» Но папе и Альбрехту следовало соблюдать осторожность. Верующие достаточно охотно оплачивали крестовые походы или строительство храмов, однако даже самые наивные среди них возмутились бы необходимости гасить долг перед банкиром. Нужна была маскировка. И таковой стала базилика Святого Петра.

Император Константин в четвертом столетии возвел первоначальную церковь Святого Петра на том месте, где когда-то стоял цирк Нерона. Карл Великий короновался в этой церкви в 800 году. К шестнадцатому столетию старинная деревянная постройка окончательно обветшала. Папа Юлий II одобрил возведение храма из мрамора, призванного превзойти своим великолепием все прочие архитектурные чудеса. Но средства закончились, и проект «заморозили». Папа Лев счел этот храм идеальным прикрытием для практики индульгенций. Петр был мучеником Христовым, одним из апостолов и основателем церкви. Кто посмеет возражать, что такому человеку требуется достойное место упокоения? Папа собирался публично заявить, что средства от продажи индульгенций пойдут на достройку собора Святого Петра. Но на самом деле деньги предназначались Фуггеру. За стенами дворца Фуггера папа и Якоб намеревались поделить заработанное – половина пойдет на строительство собора, а Фуггер получит остальное.

Когда Фуггер договорился с Римом о цене и план начал реализовываться, пухленький саксонский священник, весь в черном, устроил торжественное шествие в шахтерском городке Аннаберг близ чешской границы. Священника звали Иоганнес Тецель, и он был величайшим в мире продавцом индульгенций. Он и его люди ходили по стране с библиями, крестами и большим деревянным ящиком с замками на боках и изображением сатаны на крышке. Священник обычно держал в руках бархатную подушечку с золотой тесьмой. К этой подушечке был прикреплен папский указ об индульгенциях. Следом за священником двигались агенты Фуггера. В Аннаберге городские нобили встретили шествие зажженными свечами. Чем ближе процессия подходила к церкви, тем увереннее торжественность сменялась волнением. Зазвонили колокола. Горожане, от престарелых до школьников, бросали свои дела и бежали к храму. В Аннаберге мало что происходило, и местные были рады любому зрелищу. Вдобавок церковники привезли с собой – об этом знали все – драгоценнейший дар Господа, обещание спасения. Внутри церкви волнение переросло в безумие. Орган раскатисто гудел, прихожане громко распевали гимны. Новоприбывшие тем временем подняли над головами гигантский крест, увенчанный папским стягом, как если бы в Аннаберг приехал сам понтифик. «Даже Господь не удостоился бы более радушного приема», – писал очевидец.

Убедив прихожан успокоиться, Тецель начал говорить. Он не спешил, излагал общие соображения и перечислял факты. Они прибыли собрать деньги. Папа – представитель Бога на земле – строит грандиозный храм в честь святого Петра. И просит жителей Аннаберга о помощи. Тецель объяснил суть индульгенций и рассказал, что эти бумаги отменяют все грехи. Украл у вдовы? Убил ребенка? Обесчестил Деву Марию? Индульгенция освобождает от любой провинности. Далее Тецель озвучил «прогрессивную шкалу» цен. Короли, королевы и епископы должны платить по 25 флоринов. Графы, бароны и деканы соборов платят по 20 флоринов, купцы – по три, простые работники – по одному флорину. За тех, кто не в состоянии заплатить, помолятся. Он поведал, что прихожанин может приобрести индульгенцию для себя, для жены и даже для умерших родственников. Тецель тонко играл на чувстве вины и на корысти. «Слушайте все, – вещал он. – Слушайте, что отец говорит сыну, что мать говорит дочери. “Мы породили вас, выкормили, воспитали, вывели в люди, оставили вам кров, а вы столь жестоки и упрямы, что не желаете сделать даже малости, чтобы нас освободить. Неужто вы позволите нам сгинуть в адском пламени?”» Свою речь он завершил поговоркой: «Грош в сундуке звенит – душа прямо в рай бежит».

Тецель сказал многое в тот день. Он сулил не только спасение, но и богатство. Рудники Аннаберга, уверял он, заполнятся серебром, если горожане помогут церкви. Но, разумеется, он ни словом не упомянул об Альбрехте Гогенцоллерне и Фуггере. Насколько было ведомо жителям Аннаберга, Тецель трудился исключительно на благо церкви и собора Святого Петра. Агенты Фуггера, сидевшие за импровизированным столом из винной бочки, были осведомлены намного лучше. Один из них открыл ящик с сатаной на крышке и приготовился принимать взносы. Этот ящик стоял у его ног – для пущей сохранности.

Тецель и агенты Фуггера странствовали по сельской глубинке месяцами, проводили церемонии в Берлине, Брауншвейге, Герлице, Ютенборге и других городах. Нигде не было безопасно. Лауинген, городок неподалеку от Аугсбурга, удостоился двух визитов. В Саксонии Тецель встретил сопротивление. Когда он попытался вернуться в родное княжество, его остановили на границе. Саксонский герцог Фридрих Мудрый считал, что индульгенции на строительство собора Святого Петра изымают средства из его собственной схемы сбора денег с населения. Фридрих «делал бизнес» на реликвиях. В своем дворце в Виттенберге он собрал богатейшую в мире коллекцию из 19000 предметов, к числу которых относились зуб, якобы принадлежавший святому Иерониму, ветка неопалимой купины и кусок хлеба с Тайной вечери. Церковь обещала прощение всем, кто соглашался увидеть эту коллекцию. Поэтому паломники стекались в Виттенберг и платили герцогу за лицезрение чудес. Реликвии были ценным товаром, подделки встречались повсюду. Фуггер сам порой приторговывал подделками, изготовленными в Италии. Впрочем, были реликвии Фридриха подделками или нет, не имело значения. Церковь удостоверила все его шипы, зубы и кости как подлинные. Этого было достаточно для паломников, которые стремились их увидеть.

В Саксонии проживал тридцатитрехлетний ученый из семьи горняков, некогда пытавшийся учиться на юриста. Некто позже оценил его навыки ведения диспутов и назвал «философом». Другие отмечали ясность его стиля и именовали «виттенбергским соловьем». В девятнадцатом столетии Карлейль поставил его рядом с Наполеоном и Шекспиром и объявил «великим человеком». Но пока это был скромный ученый-богослов, известный всему Виттенбергу по имени Мартин Лютер.

Лютер услышал о Тецеле от саксонцев, которые специально ездили покупать индульгенции. Не допущенный в герцогство, Тецель не растерялся и стал продавать спасение по другую сторону границы, в тюрингском Ютенборге. Итак, новости об этом достигли Лютера, Мартин Лютер возмутился, и последствия его негодования потрясли Европу до основания. Лютер видел в индульгенциях именно то, чем они, по сути, и являлись, – придуманный Римом мошеннический способ наживаться на распространенном страхе перед проклятием. Индульгенции же «во имя Святого Петра» показались ему тем более оскорбительными, что они предназначались сугубо для немцев. Продавцы индульгенций избегали появляться во Франции, Испании и других странах, ибо правители этих стран были достаточно сильны для того, чтобы противостоять Риму. Они не пускали людей, подобных Тецелю, в пределы своих владений, особенно если доходы от «душеспасения» предполагалось выводить из страны. Зато Германия была раздроблена, не имела сил сопротивляться церковникам и позволяла Риму действовать, как тому заблагорассудится. В Германии уже давно процветали наихудшие из римских злоупотреблений и пороков, и Лютер не желал этого терпеть. Разгневанный услышанным об индульгенциях Тецеля, он составил 95 доводов против индульгенций – знаменитые девяносто пять тезисов. Довод 67-й гласит без околичностей: «Индульгенции, которые, как возглашают проповедники, имеют “высшую благодать”, истинно таковы, поскольку приносят прибыль»[53].

Лютер приурочил публикацию тезисов ко Дню всех святых, единственному дню в году, когда Фридрих открывал доступ к своей коллекции реликвий для широкой публики. В этот день в Виттенберге будет полным-полно паломников, жаждущих увидеть святые зубы, кости и шипы. Желая, так сказать, произвести впечатление, Лютер прибил копию своего сочинения к дверям Виттенбергского собора в ночь накануне церковного праздника[54]. Он рассчитывал, что так тезисы увидят и смогут прочесть все паломники. Еще он отправил копии высокопоставленным сановникам, включая – вот ирония! – архиепископа Альбрехта Майнцского. Лютер не ведал о роли Альбрехта в схеме индульгенций и потому надеялся убедить архиепископа в необходимости прекратить деятельность Тецеля. Это письмо показывает наивность Лютера. Удивительно льстивое по стилю, оно свидетельствует вдобавок о низком социальном статусе отправителя и отражает тогдашние правила этикета.

«Отец мой во Христе и пресветлейший князь, – так начинается письмо, – молю простить меня, ничтожнейшего, что осмелился обратиться к Вашей возвышенной милости. Господь Иисус мне свидетель, что я сознаю свою малость и всю свою недостойность. Да снизойдет Ваше высочество к лепету песчинки праха земного и услышит мою мольбу». Упомянув о «превратных выводах» доверчивых простолюдинов, Лютер, впрочем, избавляется от самоуничижения. Он советует Альбрехту «удостоить творящееся отеческого попечения» и просит «всецело искоренить» порочную практику индульгенций. Альбрехт не ответил. Но переслал письмо Лютера папе.

Глава 8

Выборы

Сидя на первом ряду скамей в церкви Святого Маврикия, в окружении аугсбургской элиты, Фуггер кипел от ярости. Его раздражало, что священники скороговоркой бормочут отрывки из Священного Писания и мямлят плохо подготовленные проповеди. В письмах к друзьям он жаловался, что священники проводят слишком мало месс и зажигают слишком мало свечей. А в итоге случается, что некоторые святые дни попросту не празднуются.

Фуггеру задача священства виделась чересчур важной, чтобы доверять ее исполнение любителям. Он, как и его современники, считал священников «агентами» искупления, способными преобразовать жизнь земную в жизнь после смерти. Тогда верили, что священники, служа мессы, принимая исповеди и читая молитвы, могут приблизить людей к небесам. Но священники были людьми, и многим из них недоставало квалификации для такой работы. Они предавались чревоугодию и сластолюбию и, что оскорбляло прихожан сильнее всего, пренебрегали обязанностями представителей Господа.

Одно дело – если в священниках разочаровывался какой-нибудь кузнец или крестьянин. И совсем другое – если в них разочаровывался человек вроде Фуггера. Якоб Фуггер не любил разочаровываться – и имел возможность наказать тех, кто его разочаровывал. Стремясь изменить в лучшую сторону качество проповедей, он затеял своего рода мини-реформацию, которая обернулась конфронтацией с епископом, вовлечением папы и, если верить утверждениям слуги Якоба, едва не стоила ему жизни.

«Битва за церковь Святого Маврикия» – не просто прихоть богача, привыкшего всегда и везде добиваться своего. В первую очередь это битва за спасение душ. Фуггер, безусловно, выглядит узнаваемым персонажем в наших глазах. Он производил продукцию, давал взаймы деньги, подписывал контракты и воевал с конкурентами. Если забыть о примитивных технологиях тех лет, Фуггер похож на русского олигарха, на латиноамериканского телевизионного босса или на американского железнодорожного барона-разбойника девятнадцатого столетия. Но такое впечатление от личности Фуггера смазывается тем обстоятельством, что он жил в эпоху, когда люди строили свою жизнь вокруг церкви, а миссия человека заключалась в служении Господу и стремлении к небесам. Фуггер и его современники не просто верили, что Бог создал человека, что Христос воскрес из мертвых и что грешники будут гореть в аду. Они также верили в «формалистический подход» к спасению. Если молиться, исповедоваться в грехах и, да, успеть «подстраховаться», оплатив индульгенцию, насчет адского пламени можно не волноваться. Вот откуда интерес Фуггера к церкви Святого Маврикия: он хотел спасти себя.

Вообще в дела местного прихода Фуггер оказался вовлечен при иных обстоятельствах. Еще когда были живы его братья, настоятель церкви Святой Анны, другого аугсбургского храма, посетовал на тесноту. Разве не стоит пристроить к церкви часовню, достаточно красивую, чтобы почтить Спасителя, и достаточно просторную, чтобы вместить всех прихожан? Братьев эта идея вдохновила; Якоб реализовал ее уже после смерти Георга и Ульриха – возвел погребальную часовню в их память.

Эта часовня предоставила ему шанс публично заявить о своем величии социально приемлемым образом. Помышляя о бессмертии, он нанял знаменитого мастера по органам, привлек к сотрудничеству известного торговца скобяными изделиями, а наиболее важную работу – внутреннее убранство – поручил фавориту Максимилиана Альбрехту Дюреру. Для часовни Фуггера Дюрер сделал три гравюры – воскресение Христово и два изображения Самсона. Фуггер полагал, что творения Дюрера нуждаются в защите, и настоял на железной двери перед ними; эта дверь открывалась в ходе мессы, а в остальное время оставалась закрытой. Ключи были только у самого Якоба и у священников.

«Битва за церковь Святого Маврикия» началась в 1511 году со спора по поводу места хранения священных реликвий. Фуггер в компании прочих лидеров общины возвел реликварий позади церкви. По какой-то причине люди, управлявшие церковью – эта группа состояла исключительно из священников, – возражали. Фуггер и другие прихожане сочли себя оскорбленными и лишили церковь Святого Маврикия своих пожертвований. Напряженность усилилась, когда священник, который возглавлял эту клерикальную группу, ушел на покой и появилась возможность обновить клир и само богослужение. Фуггер хотел, чтобы церковью руководил богослов, а не «ремесленник», и лоббировал кандидатуру Иоганнеса Экка, своего представителя на диспуте о ростовщичестве. Клирики отчаянно противились. Они признавали заслуги Экка на ниве богословия, но считали его дерзким и высокомерным; кроме того, им не нравилось подчиняться Фуггеру. Впрочем, Экк не горел желанием занять эту должность и взял самоотвод; тогда Фуггер пригласил другого богослова, Иоганнеса Шпайзера. Тот поначалу отказался, но согласился, когда Фуггер пообещал платить ему столько же, сколько платит сама церковь.

Можно сказать, что подыскать кандидата было легко. Но теперь Фуггеру предстояло убедить клириков. Это сулило сложности, поскольку клерикальная группа не нуждалась в деньгах Якоба и, в отличие от императора, вполне могла обойтись без Фуггера благодаря крупным земельным владениям, которые гарантировали им финансовую независимость. Не желая сажать Фуггера себе на шею, священники решили, что им не нужны ни новая ризница, ни новая часовня, ни вообще что-либо от Якоба. Шпайзера они в церковь допускали, однако позволяли проповедовать лишь днем. Это было очередное оскорбление; ведь днем церкви практически пустовали. Фуггер пришел в ярость и удвоил усилия по назначению Шпайзера главой этой группы.

В самый разгар схватки Фуггер сел в карету и отправился в городок Диллинген, в тридцати двух милях к западу от Аугсбурга, на северном берегу Дуная. Он собирался пообедать с Кристофом фон Штадионом, епископом Аугсбургским. Фон Штадион обитал в замке высотой с десятиэтажный дом и с круглым куполом, построенном в одиннадцатом столетии. После обеда Фуггер свалился с лихорадкой – настолько сильной, что помощники, его сопровождавшие, всерьез опасались за жизнь хозяина. Они тоже заболели, но один нашел в себе силы отнести Фуггера в карету и доставить обратно в Аугсбург. Врачи провели у постели Фуггера всю ночь, а наутро Якоб выздоровел. Годы спустя один из слуг, сопровождавших Фуггера в этой поездке, приписал болезнь отравлению. Фуггер считал фон Штадиона своим союзником, потому что поддержал того, когда он метил в епископы. Но, видимо, фон Штадион примкнул к противникам Якоба; во всяком случае, Фуггер вслух осудил «неблагодарность и предательство».

Было ли это в самом деле покушение или нет, не имеет значения; важно то, что символизирует данный эпизод. У Фуггера были враги, и некоторые из них, возможно, ненавидели Якоба достаточно сильно для того, чтобы попытаться его убить. Наверняка известно лишь, что с тех пор Фуггер не находил добрых слов для фон Штадиона.

Якоб продолжил «продавливать» кандидатуру Шпайзера. Он велел Цинку поставить вопрос перед папой. Для Льва год выдался бурным. Он собирал крестовый поход, провел избрание тридцати одного нового кардинала (рекорд) и следил вполглаза за судом над заговорщиками, которые замышляли его убить. Но, подобно политику, всегда готовому угодить своему финансисту, папа вовсе не стремился огорчать Фуггера. Он приказал священникам не мешать Фуггеру. Священники обратились к церковному суду, но и здесь Фуггер одержал победу. Шпайзер возглавил совет церкви Святого Маврикия. Вернувшись на скамью в первом ряду, Фуггер теперь внимал речам эрудированного богослова, произносившего ученые проповеди. Возможно, он позволил себе улыбнуться. Получив то, чего добивался, он обрел дополнительную уверенность в собственном спасении; насчет пламени чистилища можно было не тревожиться.

Примерно тогда же Фуггер нанял в качестве бухгалтера девятнадцатилетнего жителя Аугсбурга по имени Маттаус Шварц. Тот верно служил Фуггеру и его наследникам до конца своих дней. Этот человек стал важным «винтиком» предприятия Фуггера, однако для истории значимы не столько его собственные достижения, сколько воспоминания о Фуггере, которые он оставил. Мы знаем многое о Шварце, потому что он заказывал множество портретов, и те последовательно отражали изменения в его жизни. На одном он изображен обнаженным, на другом облачен в доспехи, на третьем сидит в фуггеровской Комнате, где считают золото, с пером в руке. Шварц сидит за рабочим столом, а Фуггер, возвышаясь над ним, явно отдает распоряжения. На заднем фоне виден шкаф с ящиками, на каждом – названия филиалов компании Фуггера. Шварц, поклонник моды, одет в зеленый камзол с косой чертой на рукавах. Он выглядит ярким контрастом Фуггеру, который носит черную блузу с капюшоном. Единственное яркое пятно в облике Фуггера – его золотистый берет. Картина выполнена грубыми мазками и производит карикатурный эффект, который наверняка ужаснул бы Дюрера. Но она весьма важна: никакие другие изображения не показывают нам Фуггера за работой.

Литературные опыты Шварца охватывают два направления – моду и управление фирмой. Шварц составил также учебник по бухгалтерскому учету, который демонстрирует, сколько внимания Фуггер уделял точности записей. Шварц, подобно Фуггеру, обучался в Венеции. Он изучал бухгалтерию, но, цитируя, «усвоил чуть больше, чем ничего»; с таким багажом он и пришел к Фуггеру. Близкое рабочее знакомство с Якобом заставило его осознать глупость конкурентов Фуггера, которые верили, что способны обойтись без точных цифр: «Эти глупые людишки ведут записи о сделках в рассыпающихся книгах или черкают на листках бумаги, которые прилепляют к стенам, либо пишут и считают на подоконниках». Фуггер, напротив, держал писцов и клерков в каждом из филиалов. Они отслеживали подробности всякой операции и не упускали из виду ни единой мелочи. Полагалось обновлять цифры каждую неделю и закрывать книги в конце года; никаких исключений не предусматривалось. Когда эта работа завершалась, управляющие филиалов отсылали копии записей в Аугсбург, где сотрудники Фуггера переводили цифры в рейнские флорины, а также сводили отчеты всех филиалов в общую ведомость. Итальянские банки тоже вели учет по каждому отделению, но никогда не пытались оценить ситуацию в целом. Фуггер, благодаря таким порядкам, обладал представлением об общей картине. Точно зная собственное положение на конкретный момент времени, он всегда четко понимал, сколько именно вынужден одолжить и где необходимо умерить аппетиты. Он всегда знал, что накопил чрезмерный товарный запас или что у него слишком мало наличности. Знал, сколько может потратить на пополнение коллекции драгоценностей и на мануфактуры. И был осведомлен, до последнего крейцера, сколько он стоит. Шварц с презрением писал, что другие не следят за цифрами и потому лишь воздевают в недоумении руки, когда оказываются банкротами.

Еще Шварц описывал новаторскую практику Фуггера – использование аудиторов (позднее эту практику переняли итальянцы) – и строгое распоряжение хозяина привлекать трех человек к подготовке отчета, чтобы не допускать мошенничества. «Крайне редко трое людей разделяют одни и те же взгляды, когда дело касается дурных намерений. Тем самым хозяин защищает себя от обмана, а слуги остаются честными, даже против своей воли». Главным аудитором фирмы был сам Фуггер. Изучая отчеты по Нойсолу, своему крупному руднику в Словакии, он разгневался, когда обнаружил, что управляющий тратит слишком много на питание и размещение работников. «Не понимаю, что тут происходит», – гласила приписка Фуггера на полях.

Шварц предназначал свое сочинение молодым немцам, интересующимся бизнесом, и давал читателям своего «учебника» инвестиционный совет – возможно, надиктованный самим Фуггером. Деловой человек, писал Шварц, должен держать треть своих активов в наличных средствах, другую треть вкладывать, а на третью закупать товар – и быть готовым к риску и немалым потерям в любой миг. Само собой разумеется, что коммерсант должен лично владеть недвижимостью. Инвестициям свойственно прогорать, наличность дешевеет вследствие инфляции, но земля всегда в цене.

В «Исследовании о природе и причинах богатства народов» Адам Смит утверждал, что капитализм обеспечивает возможности для всех – или, по крайней мере, дает шанс ухватить такую возможность. Это происходит благодаря таинственной силе, которую Смит назвал «незримой рукой». Человек, желающий стать номером один в каком-либо деле, ведом «невидимой рукой… к цели, которая совсем и не входила в его намерения». Смит добавлял: «Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это». Другими словами, люди ради прибыли делают больше для общего блага, чем государства, якобы это благо отстаивающие. Такова теория. В реальности же преследование собственных интересов, если не вмешаться вовремя, может породить систему кланового капитализма, когда власть вступает в сговор с горсткой богатых бизнесменов ради личного благополучия – и плюет на остальных. Частные лица, а не государство, по-прежнему владеют собственностью. Но богатство сосредоточено в руках немногих. А отсутствие конкуренции «замораживает» активность незримой руки, призванной облагодетельствовать всех.

Фуггер не воспринимал себя как противника общего блага. Он мог бы указать на тысячи рабочих, что трудились на его шахтах, складах и мануфактурах. Также он мог упомянуть о своих платежах поставщикам: эти деньги позволяли последним нанимать еще тысячи работников. Без этих рабочих мест многие, если не большинство работников, остались бы безземельными крестьянами – либо сделались бы нищими. Вот почему Фуггер именовал бизнес «драгоценнейшей жемчужиной». Бизнес заботится о людях. Кроме того, Фуггер вовсе не возражал против процветания для всех. Он просто поступал так, как поступают бизнесмены. Подобно всякому в аналогичной ситуации, он использовал все доступные преимущества, чтобы зарабатывать деньги. Фуггер выставил бы себя глупцом, пренебреги он случаем установить особые отношения с императором и откажись он от мысли использовать эти отношения, особенно в те дни, когда иного пути к истинному богатству, кроме связей в венценосных кругах, попросту не существовало. Он был не столько двуличен, сколько сугубо практичен.

Однако тирольский совет считал иначе. Совет был убежден, что тесные отношения Фуггера с императором препятствуют экономическому развитию региона и, что более важно, угрожают герцогству банкротством и делают его уязвимым перед нападениями извне. С целью оценить нанесенный урон члены совета суммировали цифры последнего договора Фуггера с императором – и сформулировали «обвинительное заключение»: сделка откровенно выгодна лишь одной стороне. Фуггер ссудил императору 130000 флоринов, но заработает на своем кредите 466000 флоринов. Как и в предыдущих случаях, император будет гасить кредит, отдавая Фуггеру права на добычу серебра и меди. Но ценность того, что Максимилиан получает по этой сделке, намного ниже той, которая достается кредитору. Едва выведя добытый металл на открытый рынок, Фуггер заработает в несколько раз больше вложенной суммы. Не желая подобного исхода, тирольцы потребовали от имперского сейма расследовать эту историю и разорвать контракт.

Совет принялся изучать бухгалтерские книги вследствие того, что государственные закрома оказались исчерпаны. Продукция серебряных копей в Шваце, крупнейшего серебряного рудника на земле, могла существенно облегчить тирольское финансовое бремя. Но вместо того Максимилиан брал кредиты под будущие доходы и связывал себя по рукам кабальными обязательствами. Император, принимая венец, клялся в том числе блюсти бюджетную дисциплину. Теперь-то ясно, что Максимилиан ничуть не лучше Зигмунда. Разница лишь в том, что Зигмунд тратил деньги на любовниц, а Максимилиан разорял герцогство войнами. Зигмунд содержал несколько любовниц и десятки незаконнорожденных детей. Максимилиан брал в долг, чтобы платить наемникам и покупать оружие, чтобы, если коротко, воевать с Венецией. Разница в целях расходов в действительности не имела значения. Герцогство разорялось в любом случае; как и в дни Зигмунда, не было средств на осушение болот или постройку мостов, не говоря уже об обеспечении двора дочери Максимилиана Марии, будущей королевы Венгрии, или Анны Венгерской, супруги его внука Фердинанда.

Нельзя сказать, что Фуггер и Максимилиан изобрели саму концепцию суверенного долга, но они добавили этой концепции масштабности. Благодаря их партнерству Тироль оказался участником эксперимента по определению допустимых пределов государственных заимствований. В наши дни правительства обычно занимают средства на срок до тридцати лет. Инвесторы предполагают, что расплата при наступлении срока будет произведена из денег налогоплательщиков. Но в эпоху Фуггера почти все кредиты были краткосрочными. Фуггер превзошел своих предшественников, выдавая ссуды на срок до восьми лет. Он полагал, что Швац и серебряный рудник обеспечат его финансами на много лет вперед. Да, предположение оправдалось, но позднее инвесторы, включая наследников Фуггера, получили суровый урок королевских финансов – ближе к концу столетия прапраправнук Максимилиана Филипп II Испанский неоднократно отказывался возмещать кредиты, на которые он собирал Непобедимую армаду и вел войну с Англией.

В борьбе с советом Фуггер мог бы возразить, что заслуживает высокой прибыли, поскольку император выглядит рискованным заемщиком. Как государь, Максимилиан стоял выше закона. Лишь угроза революции и желание сохранить свое доброе имя могли побудить его погашать долги. Современник Фуггера кратко и емко подытожил ситуацию: «Правители поступают так, как им заблагорассудится». Риск усугублялся колебанием цен на серебро. За восемь лет могло случиться всякое. Если цены на серебро упадут, Фуггер получит убыток вместо прибыли. Но есть прибыли справедливые и прибыли смехотворные, и тирольский совет утверждал, что запросы Фуггера тяготеют к последним. Члены совета провели расследование и выяснили, что другие банкиры ссужают императору средства под 10 процентов. Фуггер же брал более 50 процентов. Максимилиан, возможно, не разбирался в цифрах, но тягчайшие условия кредита заставляли подозревать, что дело не просто в арифметических ошибках. Эти условия намекали на мошенничество. Совет не мог поверить, чтобы кто-либо, тем более император с его советниками, в здравом уме отважился принять столь жесткие условия, зная содержание контракта. Выходит, Фуггер всех обманул.

В отчете приводились и другие красноречивые факты. Было установлено, что Фуггер иногда платил императору за медь меньше цены добычи. Другими словами, Максимилиан терял деньги на каждой лопате руды. Еще один факт был таков: Фуггер и прочие торговцы часто кредитовали императора в обесцененной валюте либо поставляли шерсть и шелк, которые придворные императора не могли разумно оценить. Максимилиан, возможно, был уверен, что получил 40000 флоринов – монетами или товарами. На деле же он получал гораздо меньше.

В докладе немало ошибок и преувеличений. Тем не менее, этот документ был чреват неприятностями для Фуггера. Если Максимилиан согласится с советом и повернется к банкиру спиной, с ним вполне может быть покончено. Никто не называл вслух имени Жака Кера, некогда основного банкира Карла V Французского. Но Фуггер, возможно, вспоминал об этом человеке. Кер был богатейшим человеком во Франции. Его дворец в Бурже конкурировал роскошью с королевским и сделал его мишенью для зависти дворян. Король ценил Кера – тот финансировал его военные походы и обеспечивал победы, – но в дворянах он нуждался сильнее, чем в банкире. Поддавшись давлению, Карл заключил Кера в тюрьму и захватил его владения и имущество. Кер бежал, подкупив тюремщиков, но не сумел вернуть благосклонность короля. Он умер в изгнании в Италии. Некоторые члены тирольского совета явно желали аналогичной участи Фуггеру.

Совет утверждал, что контракты Фуггера с императором являются недействительными, ибо кредитор злоупотребил доверием императора. Кроме того, Фуггер подкупал тирольских чиновников и манипулировал ценами на медь, наводняя рынок металлом со своей мануфактуры в Фуггерау. Члены совета предложили Максимилиану 400000 флоринов из собственных средств – эта сумма равнялась доходам от Шваца за несколько лет, – если император порвет с банкиром.

К сожалению для них, для императора Фуггер стоил намного дороже. Совет может оставить свои деньги себе, ответил Максимилиан. После чего император закрыл заседание имперского сейма и вернулся к повседневным делам. Он был готов рискнуть мятежом, потому что находился у порога величайшего свершения своей жизни. Этот проект в случае успеха надежно утвердит гегемонию Габсбургов в Европе. Чтобы все состоялось, необходим Фуггер.

Если бы история выборов императора содержала некую универсальную истину, она была бы следующей: предоставленные сами себе, многие политики готовы бесконечно «доить» своих финансовых спонсоров. Почему бы и нет? Ведь, если пришел к власти, цель в том, чтобы у этой власти оставаться. Чем больше денег у политика, тем больше он может потратить на частную армию, телевизионные рекламные ролики, вброс бюллетеней или на что угодно еще.

Избирательная кампания началась в 1517 году, когда Максимилиан, усталый телом и духом, прибыл в Нидерланды и молил своего внука Карла стать его преемником. Максимилиан считал титул императора лучшей, если можно так выразиться, работой на земле. Он был убежден, что обладатель короны Карла Великого может править всей Европой. Но отпущенный ему срок близился к концу. Пятидесятивосьмилетний император заживо гнил от сифилиса; вдобавок несчастный случай на прогулке верхом обернулся сильным повреждением ноги, причинявшим невыносимую боль. Требовалось, что называется, подготовить почву для будущего, прежде чем станет слишком поздно. Семнадцатилетний Карл, по сути, еще подросток, только учился быть королем. Но, будучи правителем Испании и Нидерландов, он уже представлял, каково бремя короны. Перспектива присоединить к своим владениям Германию его откровенно страшила. Карл вовсе не разделял романтических воззрений своего деда на императорство и потому медлил с ответом. Максимилиану пришлось воззвать к семейной чести, чтобы заставить Карла согласиться.

Золотая булла[55], конституция Священной Римской империи, обязывала проводить выборы, но общее безразличие делало эти выборы фактически бессмысленными. Фридрих в свое время передал корону Максимилиану, а Максимилиан полагал, что сможет передать ее Карлу. Кроме того, пока Максимилиан не возродил престиж этой короны своими грандиозными планами, хитростью и деньгами Фуггера, никто о ней не вспоминал. Поколением ранее курфюрстам пришлось умолять Фридриха, отца Максимилиана, принять императорскую корону. Фридрих тянул с ответом несколько месяцев, прежде чем согласиться, потому что реальных полномочий почти не было, а польза бремени виделась сомнительной.

Новые выборы должны были отличаться от предыдущих – впервые в истории имелась конкуренция. Французский король Франциск, лихой авантюрист, который ошеломил Европу, разгромив грозных швейцарцев, опасался Карла. Он знал, что Карл, став императором, обложит его, Франциска, со всех сторон. Карл воспользуется своим влиянием в Германии, чтобы напасть на французов в Италии, а затем наверняка обратит взор на саму Францию. Значит, его надо остановить и стать императором самому. Рассуждая подобным образом, Франциск выставил свою кандидатуру. «Мною движет стремление помешать испанскому королю сделаться императором», – признавался он.

Франциск представлялся наилучшей кандидатурой. На несколько лет старше своего соперника, он, по мнению Макиавелли и прочих мыслителей-современников, был могущественнейшим и наиболее дееспособным государем Европы; когда придет день, именно ему следует возглавить поход против турок. Тот факт, что он был французом, а империя считалась немецкой, не являлся препятствием. В булле никак не оговаривалась национальность императора; кроме того, Карл – такой же немец, как и Франциск. Возможно, как шутили остряки, Карл разговаривал по-немецки со своим конем, но при дворе изъяснялся по-французски.

Кандидаты знали, что все решают деньги, то есть, учитывая алчность курфюрстов, выборы будут аукционом. Снова – почему бы нет? Выбор между богатым королем Испании и богатым королем Франции обещал курфюрстам отличную возможность из разряда тех, какие выпадают раз в жизни. Максимилиан предупреждал Карла не скупиться в расходах. «Если желаешь владеть человечеством, придется играть по высоким ставкам, – говорил он. – Будет прискорбно, если после стольких усилий по возвеличиванию нашего дома и нашего потомства мы потерям все из-за некоего ничтожного упущения или неразумного пренебрежения». Франциск мыслил схожим образом. Когда один из советников предложил действовать уговорами, Франциск высмеял его наивность: «Если бы мы имели дело с людьми благородными и добродетельными, ваш совет, несомненно, был бы разумен. Но в такие времена, как сегодня, когда человек грезит о папстве, империи или о чем-либо еще, не менее возвышенном, он вынужден добиваться своего исключительно силой или подкупом».

Короче говоря, обоим кандидатам требовались источники финансирования. Фуггер представлялся наиболее очевидным банкиром Карла. Он долгое время служил Габсбургам и располагал непревзойденным набором ресурсов. Но Якоб не строил никаких планов. Карл никогда не бывал в Германии, никогда не встречался с Фуггером, читал, вполне вероятно, сокрушительный отчет тирольского совета и имел собственных банкиров в Испании. Среди этих банкиров были несколько итальянцев, а также жители Аугсбурга и соперники Фуггера, те самые Вельцеры, которые вели дела в Испании вследствие участия в португальской торговле пряностями. Карл мог обратиться к любому из них. Но Фуггер не собирался позволить кому-либо, меньше всех Вельцерам, обойти его в этом предприятии.

Едва выборы начались, Фуггер, выражаясь современным языком, запустил маркетинговую кампанию. Людовик Арагонский, итальянский кардинал, прибыл в Аугсбург в рамках утомительной поездки, длившейся девять месяцев, за которые он посетил сорок восемь городов в восьми странах и встретился в том числе с Леонардо да Винчи. Людовик желал завершить свое путешествие встречей с Карлом в Нидерландах. Уверенный, что кардинал сообщит молодому Габсбургу обо всем услышанном по пути, Фуггер позаботился принять Людовика как особу королевской крови[56]. Когда кардинал прибыл, Якоб устроил ему «экскурсию» по своему дворцу, показал часовню Фуггеров в церкви Святой Анны и устроил пиршество. Кардинал наслаждался увиденным. «Эти Фуггеры развлекали моего господина танцами и компанией множества прекрасных дам в своем саду», – писал Антонио де Беатис, секретарь Людовика в этом путешествии. Фуггер похвастался кардиналу, что погребальная часовня обошлась ему в 23000 флоринов и что он ссужал деньгами каждого епископа в Германии.

Продуманная атака Фуггера произвела надлежащее впечатление; де Беатис размышлял над увиденным и услышанным: «Эти Фуггеры, без сомнения, принадлежат к числу величайших торговцев христианского мира, ибо они без посторонней помощи способны предоставить 300000 дукатов наличными и не лишиться при этом даже толики своей собственности, по любым меркам преизрядной». Далее он хвалил Вельцеров, но прибавлял, что «оных ни в коем случае нельзя сравнивать с Фуггерами».

Так случилось, что заседания имперского сейма в том году проходили именно в Аугсбурге. Прежде всего обсуждался поход на турок; папа Лев хотел, чтобы курфюрсты профинансировали набор войска, и направил в Германию своего легата, чтобы ускорить процесс. Папа пребывал в панике с тех самых пор, как турки захватили Белград в 1521 году, открыв себе дорогу в Венгрию, а оттуда – в другие страны Европы. Лев опасался, что Рим падет, подобно Константинополю, а если это произойдет, с ним исчезнет сама христианская вера. Но курфюрстов наступление турок заботило меньше, чем насущные заботы – выборы императора и неизбежные расходы. Трое курфюрстов – Богемский, Пфальцский и Саксонский – склонялись к кандидатуре Карла. Сохраняя честность в отношениях с этими правителями, Карл мог рассчитывать на их голоса. Трое других выборщиков – курфюрсты Трирский, Кельнский и Майнцский (клиент Фуггера Альбрехт) – поддерживали Франциска. Если французский король не пожадничает, они проголосуют за него. Впрочем, до оглашения результатов выборов оставалось, как обычно, лишь гадать об исходе. Но к началу заседания сейма в Аугсбурге казалось, что каждый из кандидатов вправе полагаться на три голоса.

Седьмым курфюрстом был Иоахим Бранденбургский. Он стоял во главе дома Гогенцоллернов, к которому принадлежал Альбрехт Майнцский (позднее этот дом подарил Германии кайзеров Вильгельма I, который вместе с Бисмарком объединил страну, и Вильгельма II, который правил вГермании в годы Первой мировой войны). Иоахим шутил, что его в этой жизни интересует только соколиная охота, однако на деле он был добросовестным правителем – учредил университет, провел реформу законодательства и административную реформу в своих владениях. Умело обращавшийся с финансами, он, наряду с Фуггером, ранее спонсировал Альбрехта. Теперь же он использовал свои знания и опыт, чтобы «выдоить» досуха Максимилиана и Франциска. Представитель Габсбургов на переговорах в Аугсбурге Макс фон Бергес называл Иоахима «дьяволом в денежных делах». Французский посланник уверял, что Иоахим «ослеплен алчностью».

Франциск попытался сыграть на опережение и сделал весьма щедрое предложение. Помимо денег он посулил свою племянницу, принцессу Рене. Искушение было велико, ведь Гогенцоллерны – средние игроки в игре Hausmachtpolitik – никогда прежде не заключали столь выгодных браков. Они могли жениться на герцогинях Померании и графинях Мекленбурга, но по-настоящему великие дома, такие как Валуа, их игнорировали. Однако, что показало возвышение Альбрехта, Гогенцоллерны постепенно набирали силу. Брак с Валуа обещал отличные перспективы. Увы, Рене нарушила эти планы – она осмелилась выступить против Франциска и вышла замуж за французского герцога.

Прежде чем Франциск успел подыскать другую принцессу, Карл предложил Иоахиму собственную сестру, испанскую принцессу Екатерину. Ее приданое составляло 300000 флоринов. Предложение Иоахиму понравилось – родство с Габсбургами было столь же значимым, как и родство с Валуа, – и он согласился. Но настаивал, чтобы Карл выплатил треть суммы авансом. Как и предполагал Фуггер, наличных средств Карлу недоставало. Лишь Фуггер мог найти необходимую сумму в срок, и Карл был вынужден обратиться к банкиру. Фуггер предоставил деньги, но попросил письменных гарантий. Он требовал, чтобы на переговорах в первую очередь составили брачный контракт.

Прямо в ходе сейма оба семейства устроили «предварительную» свадьбу, на которой присутствовал только жених. Свадьба без невесты выглядела несколько странной, однако Аугсбург все равно гулял три дня. Горожане считали, что союз Габсбургов с Гогенцоллернами полезен для бизнеса и хорош для безопасности Аугсбурга. Фуггер, всегда готовый организовать праздник, провел костюмированный бал.

Когда Иоахим переметнулся к Карлу, Франциск лишился поддержки. Другие курфюрсты оценили «добычу» Иоахима и тоже потребовали того, что им обещали в обмен на голоса. Папский легат призывал громы и молнии на головы курфюрстов, не способных сосредоточиться на крестовом походе против турок, а Максимилиан тем временем обсуждал с ними размеры взяток. На эту встречу император пригласил особого гостя – Фуггера. С самого сейма в Констанце, где Фуггер поразил всех обозом с золотом, имя Якоба звучало как магическая формула: никто не сомневался, что он оплатит посулы Карла. Не сохранилось записей о том, что конкретно Фуггер говорил выборщикам. Возможно, он вообще молчал, для них было достаточно его присутствия. Как бы то ни было, все семь курфюрстов согласились избрать Карла.

Золотая булла гласила, что выборы должны проходить во Франкфурте. Голосуя в городе франков, империя чтила память Карла Великого, который, прежде чем стать императором, был королем франков. Курфюрсты ждали денег, и Фуггеру пришлось решать сложные логистические задачи. Требовались лошади, повозки и вооруженная охрана, чтобы доставить мешки с золотом во Франкфурт. Понадобились подарки для подкупа всех правителей, границы чьих владений будет пересекать обоз. И следовало разобраться с еще одной проблемой. Пусть Якоб публично хвастался, что в любой миг готов выложить 300000 дукатов, на самом деле под рукой, что называется, денег не было. Их необходимо было отыскать. Уж в этом-то он не знал себе равных. Как доказывала давняя история с герцогом Зигмундом, когда Якоб убедил друзей и родных одолжить ему нужную сумму, даже не располагая нынешней репутацией, он умел соблазнить инвесторов. Тридцать лет спустя Фуггер имел лучший «послужной список» среди европейских банкиров. Существуй тогда телефоны, ему пришлось бы сделать всего несколько звонков. В тогдашних обстоятельствах деньги добывались в переговорах лицом к лицу с участниками сейма. Крупнейшее пожертвование внес герцог Георг Бранденбургский. Сорокашестилетний Георг, родственник Фридриха Мудрого, познакомился с Фуггером в ходе этого сейма. Он владел рудными месторождениями недалеко от границы с Богемией и разделял интерес Фуггера к горнодобывающей отрасли. После знакомства Фуггер писал Георгу до конца своих дней. Эти письма, напоминающие те, что директора компаний пишут каждый год акционерам, относятся к немногим сохранившимся бумагам Фуггера. В них Якоб придерживался официального тона, однако не скрывал своих мыслей и чувств по поводу религии, социальных волнений и привыкших платить с задержками Габсбургов. Эти письма – одни из самых важных исторических документов, имеющих отношение к Фуггеру.

Все было готово для «умасливания» курфюрстов, когда пришли шокирующие новости из Испании: Карл вознамерился привлечь других банкиров и расстаться с Якобом. Видимо, Фуггер слишком рьяно отстаивал собственные преференции и тем побудил Карла искать альтернативу подешевле. Подробности неизвестны, но можно предположить, что Фуггер потребовал действительно ценный залог. Никто из прочих банкиров, по крайней мере, поодиночке, не мог ссудить королю Испании требуемую сумму, но коллективно они могли это сделать. Эти банкиры были итальянцами, за единственным исключением – Вельцеров, извечных соперников Фуггера. Советники Максимилиана были ошеломлены не меньше Якоба, потому что только Фуггер пользовался доверием курфюрстов. Те могли возмутиться, если Карл обратится к Вельцерам. Один из советников назвал Вельцеров бесполезными: «Мы никогда не получали от Вельцеров ни единого медяка, поэтому всегда приходилось обращаться к Фуггеру». Сам Фуггер наверняка пришел в ярость. Курфюрсты согласились выбрать Карла не потому, что их уговорил Вельцер. Нет, они согласились, потому что их убедил Фуггер. Карл попытался успокоить Фуггера, бросил, так сказать, кость – поручил Якобу контролировать денежные переводы и хранить сопроводительные документы. Казалось бы, легкие деньги; но Фуггер мечтал о кредите. Прибыль по кредиту была намного выше предложенной королем «в утешение». Эту прибыль следовало вернуть.

Пока курфюрсты выпрашивали себе взятки, Альбрехт Дюрер взял мольберт, кисти и штампы и отправился в Аугсбург. Величайший немецкий художник того времени был вдобавок неплохим бизнесменом. Он уловил возможность заработать, рассчитывал, что богатые сановники примутся выстраиваться в очередь за портретами. Дюрер специализировался на ксилографиях, поскольку гравюры можно было выпускать массово, то есть продавать одно изображение несколько раз. На каждую гравюру он ставил свою подпись, чтобы избежать подделок. Но ему было хорошо известно, что сановники не любят портреты ксилографией. Они предпочитают быть запечатленными маслом на холсте. Того же самого хотел и Фуггер. Когда пришла его очередь, Дюрер усадил Якоба и попросил чуть повернуть голову влево, чтобы точнее прорисовался профиль. Затем Дюрер, заправив золотистые локоны под шапочку, начал набрасывать контуры лица углем. Так Фуггер сможет быстро вернуться к делам, а краски художник нанесет позднее.

Фуггер позировал на протяжении жизни для нескольких портретов, но картина кисти Дюрера, выполненная в Аугсбурге, несомненно, лучшая из них. Фуггер в золотом берете и плаще с меховым воротником выглядит разительным контрастом портрету Максимилиана, сделанному в те же дни. Император кажется усталым. Многочисленные драгоценности не способны спрятать приближение смерти. Дочь Максимилиана Маргарита, которой Дюрер пытался продать портрет, отказалась от покупки. Фуггер был ровесником императора, однако он смотрится куда бодрее. Взгляд спокойный, умный, взгляд человека, достойного доверия. Ныне этот портрет висит в городском музее Аугсбурга.

Едва сейм завершился, у городских ворот Аугсбурга появился Мартин Лютер. Папа хотел, чтобы он отрекся от своей ереси, и велел прибыть в Аугсбург и публично покаяться. Папа обещал не арестовывать его, но Лютер наверняка задумывался об участи Яна Гуса, чешского реформатора, сожженного на костре за ересь в 1415 году. Гусу тоже сулили безопасность и защиту. Лютер готовился к худшему. «Теперь я должен умереть», – говорил он.

В своих девяноста пяти тезисах Лютер поставил под сомнение возможность папы избавлять от грехов и тем самым покусился на основы папской власти и могущества. Кардинал Каэтан, который еще находился в городе, желал силой заставить Лютера отречься от своих заявлений. Доминиканец Каэтан сделал себе имя, когда дискутировал с Мирандолой перед арестом последнего[57]. Хотя Каэтан публично защищал папскую власть, он сам в известной степени олицетворял реформы и выступал против «экстравагантности» Ватикана. Воочию эту экстравагантность ему довелось наблюдать в Аугсбурге, где он гостил во дворце Фуггера. Лютер встретился с Каэтаном во дворце и удивил кардинала своим упорством. Вместо извинений Лютер оспаривал Священное Писание и, несмотря на угрозы, не захотел отрекаться от тезисов. Третья и последняя встреча между ними закончилась тем, что разгневанный Каэтан велел Лютеру убираться прочь. Лютер остановился на монашеском подворье при церкви Святой Анны. Тамошние монахи ценили самого Мартина и то, о чем он вещал. Они опасались, что Лютера схватят и даже убьют, если он попробует покинуть город через главные ворота. Ему показали тайный проход в городской стене. По другую сторону стены ждала лошадь. Лютер не любил лошадей, но требовалось бежать как можно скорее. Словом, он ускользнул из Аугсбурга незамеченным.

Хотя Лютер бывал в его дворце, Фуггер, возможно, не сталкивался с ним. С точки зрения Якоба, это был маленький человек, а сам Фуггер беспокоился за курфюрстов, а вовсе не за какого-то монаха из Восточной Германии. Что касается Лютера, тому не требовалось лично встречаться с Фуггером, чтобы составить впечатление. Достаточно было походить по дворцу и послушать рассказы о Фуггере монахов церкви Святой Анны. Так или иначе, Лютер сформулировал собственное мнение и покинул Аугсбург, имея перед собой новую цель. В ближайшие годы он не оставит Фуггера в покое.

Встреча с Лютером завершила тяжкие испытания кардинала Каэтана. Когда папский легат наконец убедил сейм обсудить поход на турок, ему пришлось выслушать немало обвинений против Рима. Курфюрсты еще не сделались лютеранами, но даже прежде, чем учение Мартина Лютера обрело широкую популярность, немцы были недовольны Римом. Торговля индульгенциями, продажа церковных должностей, ленивые и развратные священники – многие немцы, в том числе некоторые курфюрсты, не желали с этим мириться. Общественное недовольство Римом вскоре стало угрожать благополучию Фуггера.

Максимилиан вознес свою семью на вершины власти, но не располагал ничем, чтобы поддержать новый статус финансово. Фуггер делал деньги, а Максимилиан плодил только долги. Император жаловался, что не имеет за душой ни гроша и вынужден одалживаться у Фуггера, просто чтобы прокормить себя. Он чувствовал себя загнанным в угол и, едва сейм завершился, взял горсть монет и уехал в Инсбрук, город, где ему хотелось умереть. Будучи молодым и предаваясь мечтам, он возвел памятник себе и наиболее известную достопримечательность Инсбрука – «Золотую крышу»[58]. Это балкон с золоченым балдахином, отделанный яркой медью и смотрящий на центральную городскую площадь. Отсюда император наблюдал за рыцарскими турнирами. Балкон украшен гербами тирольских земель и несколькими резными картинами. На одной довольный Максимилиан вместе с канцлером смеется над проказами придворного шута. На другой император предстает рядом с любимой супругой Марией Бургундской. Когда Максимилиан добрался до Инсбрука, внезапно выяснилось, что ему в городе не рады. Владельцы постоялых дворов отказывались принять императора из-за прежних неоплаченных счетов. Не найдя пристанища, он направился в Вельс, городок на полпути между Инсбруком и Веной. Максимилиан любил певчих птиц, слуги принесли ему нескольких птах. Быть может, птицы напомнили ему о Марии и ее соколах. Он умер, слушая, как они поют.

Смерть Максимилиана аннулировала обещания курфюрстов, данные Карлу, и предоставила шанс попытаться получить от монархов-соперников больше денег. Это событие, кроме того, освободило Фуггера. Теперь, когда его давний клиент и защитник упокоился в гробнице, Фуггер избавился от уз лояльности. Богатейший банкир Европы отныне мог преследовать собственные интересы, пускай даже те не совпадали с интересами Габсбургов. Если Карлу его услуги не нужны, значит, так тому и быть. Он найдет других клиентов.

Глава 9

Победа

Когда банкиры осознают, что кредитная сделка под угрозой, они порой прибегают к тактике, известной как «суперповышение». Клиенту выставляется настолько высокая цена, что никакой другой претендент не в состоянии ее перебить. Причем ставка может быть так велика, что ставит клиента на грань банкротства. Но это не имеет значения. Важно то, что банкир выигрывает – и получает свой процент. Фуггер не изобретал тактику «суперповышения». Но смерть Максимилиана предоставила ему возможность использовать эту тактику – быть может, впервые в истории человечества.

Едва Максимилиан скончался, Фуггер отправил гонца с новостями в Париж. Он хотел снискать расположение короля Франциска, оказаться первым, кто сообщит французскому монарху о случившемся. Тем самым Фуггер давал понять, что открыт для сотрудничества и готов помочь французской короне выиграть выборы. Конечно, сам Фуггер предпочел бы победу Карла. Он сделался богатейшим человеком Европы, финансируя Габсбургов в маленькой Австрии. Перспективы финансирования династии в Испании и Новом Свете манили и ослепляли. Но он слишком усердно добивался хороших условий и возбудил чрезмерное недоверие к себе среди австрийской знати. Он слишком верил в Максимилиана и приложил слишком мало усилий, чтобы «обаять» Карла персонально. Теперь, когда выборы вновь приобрели актуальность, он столкнулся с реальной опасностью очутиться вне игры. Нет, что бы там ни думали курфюрсты, Фуггер по-прежнему в деле, ибо он – единственный банкир, которому доверяют все вельможи.

Юный король Испании желает бросить его на обочине? Что ж, Фуггер этого не допустит. В конце концов, он был выдающимся финансистом. Подобный исход не только уязвлял самолюбие, но, что было бесконечно хуже, ставил под угрозу его финансовую империю. Габсбурги могли разорвать все контракты, если он поддержит Франциска. Карл вполне способен отобрать у него контракт на добычу серебра и передать права на металл, скажем, тому же Вельцеру. В результате к Якобу выстроится очередь обеспокоенных вкладчиков, требующих своих денег. Как и в жуткие дни после смерти фон Мекау, он не сможет удовлетворить всех единовременно. Перед глазами снова замаячил призрак долговой тюрьмы.

Прикинув все за и против, Фуггер решил воспользоваться своим основным преимуществом – масштабом. Он мог предложить кандидату намного больше денег, чем кто-либо еще. Напомнив курфюрстам о своих возможностях – «рекламную кампанию» Якоб начал с приема в саду в честь Людовика Арагонского и продолжал до самого дня выборов, – он может задрать цену победы столь высоко, что никто не сумеет с ним конкурировать. Соперники отпадут один за другим, и он останется единственным «уцелевшим» банкиром. Надо ставить на амбиции соперничающих королей, рассчитывать, что они не перестанут торговаться – и таким образом вынудят банкиров-конкурентов отступить ввиду чрезмерно высокой цены.

Чтобы план удался, следовало продемонстрировать Карлу, в чьих руках козыри. Именно тут пригодился Франциск. Фуггер хотел, чтобы Карл усвоил простую истину: если он не выберет Фуггера, Фуггер не станет страдать, но предложит свои ресурсы – наиболее крупный свободный капитал Европы – королю Франции. Ничего личного. Якоб хотел, чтобы Карл понял: не курфюрсты решают, кому быть императором, и если Франция получит деньги Фуггера, Габсбурги потеряют Священную Римскую империю – крупнейшее политическое образование Европы – заодно с надеждами на мировое господство. Да, поддержка Франциска принесет дополнительные проблемы, ведь Фуггеру все равно придется вести дела с Габсбургами. Но не важно, всерьез ли Фуггер помышлял переметнуться на сторону Франции. Важно, поверят ли Габсбурги в подобное развитие событий, опасаются ли они такого «предательства» с его стороны. Вот почему Фуггер отправил гонца в Париж. Вот почему он продолжал сообщать Франциску последние новости несколько недель подряд. Вот почему он дал указание своему племяннику Антону, который сменил постаревшего Цинка в Ватикане, поддерживать контакты с людьми Франциска в Риме. Фуггер не мог, разумеется, сделать Франциску прямое предложение о кредите – иначе Габсбурги бы разъярились. Но можно было устроить все так, чтобы Франциск сам пришел к нему. Своими якобы невинными действиями Фуггер пытался добиться именно этого.

Тем временем ситуация складывалась так, что у Фуггера появился еще один шанс доказать Габсбургам свою незаменимость. В Вюртемберге, немецком княжестве неподалеку от французской границы, ряд городов принадлежал не местному правителю, князю Ульриху, а империи, и ими управляли наместники Габсбургов. Это бесило Ульриха, поскольку указанные города платили налоги в имперскую казну, оставляя княжескую ни с чем. Когда Максимилиан умер, Ульрих воспользовался моментом и ввел свои гарнизоны в эти города. Однако он недооценил Габсбургов. Пусть Максимилиан ушел, созданная им структура управления сохранилась. Габсбурги намеревались вернуть свое силой – если найдут денег, чтобы набрать войско. Фуггер не упустил возможность: он предоставил Габсбургам 113000 флоринов на наемников.

Сохранился набросок Дюрера – военная сценка. Рисунок отражает подавляющее превосходство войска, нанятого на деньги Фуггера, над силами противника. На переднем плане – линия пушек с невероятно длинными стволами, нацеленными на замок. Солдаты Габсбургов возле пушек выглядят уверенными в победе. Один явно жалеет защитников замка, которым суждено пасть. Рисунок не оставляет сомнений в конечном триумфе Габсбургов, и этот триумф состоялся. Победа имела немалое значение для Габсбургов, она принесла не только города, но княжество целиком, включая Штутгарт, стратегически важный оплот, учитывая его близость к Франции.

Этот эпизод снова доказал, что Фуггера стоит иметь в друзьях. Чуть позднее раздраженная Маргарита, тетка и наставница Карла в этой кампании, попросила племянника перестать валять дурака и взять кредит у Фуггера, пока не оказалось слишком поздно. Умолчав об очевидном (что у Фуггера денег больше, чем у других банкиров), она прибегла к этическому обоснованию: «Он оказал нам столько услуг и сделал столько полезного, что долг сюзерена побуждает с ним сотрудничать».

Время было на исходе. Сообразив прежде Карла, что победит тот, кого поддержит Фуггер, Франциск направил посланника в Аугсбург – как и ожидал Якоб. Король Франции полагал, что они с Карлом находятся в равных условиях в битве за финансы. За Карлом стояли Вельцеры и итальянцы, за Франциском – лионские банкиры и другие итальянцы, плюс французская казна пополнилась средствами от продажи королевских земель и присвоенным, от имени государства, имуществом министра финансов. Однако Франциск понимал, что ему недостаточно, используя терминологию карточной игры, ответить на ставку Карла. Он должен облегчить выбор курфюрстам, не просто отвечая Карлу, но изрядно перебив ставку последнего. Мысля подобным образом, он запросил у Фуггера кредит в размере 300000 экю, что соответствовало 369000 флоринов. Франциск постарался сделать свое предложение максимально привлекательным для банкира. Он обещал скорейшее погашение кредита за счет французских налоговых поступлений и посулил комиссию в размере 30000 экю. Если Фуггер согласится, Франциск вдвое увеличит ставку Карла. С такими суммами король Франции не мог проиграть. Независимо от того, сколько банкиров войдут в «консорциум» Карла, король Испании будет не в состоянии сопротивляться Франциску и Фуггеру. Тактика «суперповышения» последнего строилась именно на этом. При любых раскладах Франциск получал не перевес в голосах, а все семь голосов курфюрстов. Иными словами, у него возникал шанс объединить Францию и Германию под властью Валуа.

Фуггер позволил сведениям о предложении Франциска просочиться в стан Габсбургов. Фон Бергес, представитель Габсбургов в Аугсбурге, умолял Маргариту вразумить Карла. Он твердил, что Карл обязан взять кредит у Фуггера, иначе все напрасно. «Что касается Фуггера, мадам, королю придется сотрудничать с ним, хочет он того или нет, – писал фон Бергес. – Курфюрсты полагаются на слово Фуггера, прочие для них не существуют». Он добавлял, что Карлу следовало бы призвать Фуггера с самого начала: «Если бы мы поступили так изначально, это немало бы способствовало королевскому успеху и благополучному завершению дела». На Карла давили буквально со всех сторон. Чиновники, отвечавшие за проведение выборов, писали королю, что курфюрсты «не верят никаким купцам, письмам и печатям, кроме Фуггера».

Между тем аппетиты курфюрстов росли. Годом ранее в Аугсбурге Иоахим Бранденбургский получил за поддержку Карла невесту из дома Габсбургов и 300000 флоринов. Ныне, в разгар торгов, он нарушил свое обещание. Иоахим заявил Фуггеру, которому он, по собственным словам, «необыкновенно доверял», что поддержит того, кого выставит Фуггер, и особо уточнял, распространяются ли личные гарантии Фуггера исключительно на Карла – или равно применимы к Франциску.

За Ла-Маншем, в Англии, Генрих VIII правил уже десятый год; в возрасте двадцати девяти лет он был по-прежнему силен и привлекателен. Четырнадцать лет спустя он разведется с Екатериной Арагонской и разругается с Римом. Но пока он дружил со Святым престолом. Папа Лев сделал английскому королю следующее предложение: пусть Генрих тоже примет участие в выборах, ведь ему предоставляется возможность стать первым англичанином со времен графа Корнуолла (1256 год)[59], который будет императором Священной Римской империи.

Лев страшился Карла и Франциска, видел в них обоих угрозу Ватикану. Франциск уже захватил Милан. Если он станет императором и утратит необходимость соперничать с Габсбургами, Франция без труда оккупирует весь полуостров и займет Рим. Карл же виделся еще большей угрозой. Он контролировал практически всю Южную Италию, а значит, мог собрать войско в Неаполе и атаковать Рим с юга.

Льву требовался защитник – кто-то достаточно сильный и достаточно надежный в финансовом отношении, чтобы успешно конкурировать с другими претендентами. Первоначально Лев собирался поддержать Фридриха Мудрого, курфюрста Саксонии. Другим курфюрстам эта кандидатура нравилась, и Фридриху даже намекнули на возможность избрания. Но когда настала пора объявлять о своем решении, он отказался. Мол, он «предпочитает быть полновластным князем, а не слабым королем». Оставался только Генрих. Папа Лев мог рассчитывать на Генриха в случае избрания и на то, что имперская мощь выступит «буфером» между Римом и любой континентальной державой, что попытается напасть на Рим. Теперь следовало убедить Генриха участвовать в выборах.

Уже не в первый раз Генриху предлагали стать императором. Шесть лет назад, еще при жизни Максимилиана, последний осознал, что может не прожить достаточно долго для того, чтобы увидеть, как Карл займет имперский трон. Поэтому он обратился к Генриху, сообщил, что готов того усыновить – и убедить курфюрстов сделать правильный выбор. Тогда Генрих отшутился[60], но вот просьбу папы он воспринял всерьез. «Запертый» на острове у побережья Европы, он завидовал Карлу и Франциску. Он жаждал такой же власти и такого же могущества. Именно это сулил титул императора. Генрих полагал, что, если немецкие князья поддержат его деньгами и оружием, он сделается наиболее могучим сувереном Европы. Идея выглядела заманчивой, и он согласился. Лев направил королю Англии письмо, обещавшее всемерную поддержку.

Исключительно ловкий ход папы грозил Фуггеру значительными неприятностями. Если курфюрсты одобрят эту кандидатуру, новичок может победить – и оставить Фуггера с убытками. С другой стороны, больше кандидатов – это больше денег на подкуп выборщиков. Значит, и ставки выше (а такие ставки способен обеспечить только он). То есть третий кандидат может окончательно убедить всех в ценности Фуггера.

Посланник Генриха Ричард Пейс прибыл в Германию, чтобы провести переговоры с курфюрстами. Пейс разбирался в немецких делах. Именно он вел переговоры с Фуггером, когда Генрих спонсировал Максимилиана на последнюю итальянскую кампанию. Впрочем, нынешняя миссия была более деликатной. Генрих желает сохранить добрые отношения с другими кандидатами, сказал Пейс, и потому согласится на избрание, только если курфюрсты сами назовут его кандидатуру. Если так случится, Пейсу надлежало упомянуть, что Генрих имеет «германское происхождение», хотя, конечно, король по-немецки не говорил. Еще следовало не скупиться на взятки. Генрих, не представляя объема необходимых расходов, верил, что ганзейские союзники в Любеке ссудят его любой суммой.

Франкфурт в том году страдал из-за небывалой жары. Пейс заболел в пути. Только преданность Генриху заставляла его двигаться дальше. В Кельне он встретил первого курфюрста – городского епископа. Эта встреча придала ему оптимизма, и он написал Генриху, что Кельн, вероятно, поддержит английского короля. В Майнце Пейс встретился с Альбрехтом. Тот требовал секретности, а сам – момент словно из кинематографа – спрятал за куртиной посланника короля Франциска. Затем состоялась встреча Пейса с проницательным и жадным Иоахимом. Он тоже посулил Генриху свою поддержку. Епископ Трира, четвертый курфюрст, также согласился одобрить кандидатуру Генриха. Пейс был в восторге. Казалось, что все складывается чрезвычайно удачно. Он послал Генриху новое письмо – дескать, ваше величество, готовьтесь выехать в Германию. Голоса у вас в кармане.

Когда курфюрсты начали съезжаться во Франкфурт, стан Габсбургов забеспокоился и принялся распускать слух, что Франциск вторгнется в Германию, если победит на выборах. Золотая булла допускала избрание императоров-иноземцев, но общественность, приученная ненавидеть Францию столетиями войн, не желала терпеть «власть французов». Слух был подхвачен, простолюдины искали французов везде, чтобы прикончить на месте. Опасаясь того, что его ошибочно примут за француза, Пейс бежал из Франкфурта в Майнц. Разжигая страсти слухами о неминуемом вторжении, Габсбурги использовали – с поправкой на эпоху, разумеется – тактику запугивания избирателей. Они хотели, чтобы курфюрсты сочли, что толпа непременно их повесит, если они проголосуют за Франциска.

Голосование проходило в соборе Франкфурта. Построенный из розового песчаника, этот собор, где хранился череп святого Варфоломея, стоял на берегу реки Майна. Такое месторасположение позволяло курфюрстам прибывать в собор на лодках, избегая уличного хаоса. Внутри следовало пройти сорок шагов в направлении алтаря, повернуть направо и миновать помещение, в стене которого была деревянная дверь. Эта дверь была настолько мала и столь хорошо спрятана, что непосвященный вряд ли мог ее отыскать. Она вела в часовню, где и проводились выборы. Лишь курфюрсты имели право входить туда. Им приходилось склонять головы и протискивать свои дородные, раздобревшие от добытой на охоте и затем поглощенной дичи тела в узкий проем. Несколько ступенек вводили в часовню со сводчатым потолком, каменным полом и крохотным оконцем над крестом. Курфюрсты обладали наибольшей силой в Германии и отличались невероятно раздутым эго и роскошнейшим образом жизни. Они жили во дворцах размерами с современные торговые центры. Но ради выборов они собирались в помещении размером с придорожный магазинчик и оставались там, пока не приходили к единому мнению (на что порой требовались недели). Они вынужденно спали на циновках, испражнялись в ведра и питались тем, что приносили слуги. Булла устанавливала, кстати, что, если решение не принято за тринадцать дней, дальнейшее пропитание сводилось к хлебу и воде.

Когда отзвонили колокола, курфюрсты в алых одеждах заняли свои места в часовне и приступили к голосованию. Провели мессу, Альбрехт принял у всех присягу. Размышляя о том, как проголосовать, они клялись совершить выбор, неподвластный чужому влиянию и подкупу. «Свой голос на сих поименованных выборах я отдаю вовне всякой прежней договоренности, обещанной платы, назначенной цены или данного обещания, а также вовне любого принуждения. И да помогут мне Господь и все святые заступники». Снаружи между тем ожидала толпа. На случай, если Франциск и вправду отважится напасть, люди Карла привлекли наемников во главе с рыцарем Францем фон Зикингеном. Этот человек был самым могущественным рыцарем Германии. Он собирал войска с той же легкостью, с какой Фуггер собирал деньги. Предложив ему контракт раньше Франциска, Габсбурги тем самым удостоверились, что он не доставит им никаких проблем.

Курфюрсты вели переговоры до последнего. Хотя Альбрехт на словах поддержал Пейса, он, подобно Иоахиму Бранденбургскому, отказывался верить обещаниям, если те исходили не от Фуггера. Курфюрст Пфальца Людовик попросил Фуггера лично заверить обязательство. Поскольку все курфюрсты высказывались за Фуггера, Карл окончательно лишился возможности сопротивляться. Он согласился взять кредит у аугсбургского банкира. Это предопределило результат. Конечно, в часовне могло произойти что угодно, но если курфюрсты желали и далее работать с Фуггером, они должны были голосовать за испанского короля. Через две недели после того, как выборщики съехались во Франкфурт, они вышли из собора, щурясь от дневного света, и объявили, что императорская корона достается Карлу единогласным решением всех курфюрстов.

Сторонники Карла встретили новость по-разному. Во Франкфурте устроили грандиозную попойку, завершившуюся уличными беспорядками. Антверпен провел рыцарский турнир. В Аугсбурге Фуггер предложил организовать многодневный праздник. Городские чиновники не пошли навстречу. Они хотели сохранить спокойствие в городе и вместо празднеств ограничились скромным фейерверком. Генрих Английский тоже радовался, несмотря на свой проигрыш, – все лучше, чем победа французов. В Лондоне состоялась торжественная месса; узнав, сколько денег Карл израсходовал на взятки, король поведал герцогу Саффолку, что счастлив своему поражению: «Когда его королевское величество осведомили о точных суммах, обилии денежных средств и уроне, понесенном вышеозначенным королем латинян во имя обретения указанного достоинства, его величество подивился услышанному и сказал, что воистину рад тому, что ему не пришлось нести оные траты».

Фуггер, сведя окончательный баланс, тоже, возможно, пожелал, чтобы эту затею финансировал кто-то другой. «Обилие денежных средств» на взятки выразилось в сумме 852000 флоринов, включая, что забавно, 600 флоринов Лампартеру, ректору университета, который был женат на внебрачной дочери Фуггера Мехтхильде. Итальянцы внесли пятую долю от общей суммы. Вельцеры – всего шестую. Доля Фуггера составила 544000 флоринов, значительно больше, чем просил Франциск. То есть Якоб выдал самый крупный кредит в мире. На сей раз ссуду не обеспечивала никакая горнодобыча; залогом послужило обещание Карла все оплатить.

Фуггер всегда предоставлял кредиты, обеспеченные надежным залогом – серебряными копями, городами, налоговыми поступлениями. Именно так он гарантировал себе безопасность. Но ради выборов императора он поступился своими принципами, потому что должен был выиграть – либо лишиться почетного статуса среди европейских финансистов. Вдобавок он понимал, что Карл, в отличие от своего терзаемого нищетой деда, по-настоящему богат. Минуло двадцать семь лет с тех пор, как Колумб высадился в Америке. Золото и серебро из Нового Света – контролируемого Габсбургами – уже поступало в Европу. Если взглянуть на дела ближе к дому, Габсбурги владели Испанией и Нидерландами, двумя богатейшими странами Европы. Тем не менее, одно дело быть богатым на бумаге и совсем другое – располагать наличными. В любом случае, Фуггер теперь зависел от милости девятнадцатилетнего заемщика, сидевшего в Испании, в 1200 милях от Аугсбурга.

Хуже того, имперский сейм незамедлительно потребовало от Карла предать Фуггера. Члены сейма опасались, что Карл поставит собственные интересы выше интересов Германии, и подготовили договор – тридцать четыре пункта, – призванный держать нового императора в узде. Договор обязывал Карла защищать империю и церковь; не начинать войн за рубежами без согласия сейма; использовать немецкий язык и латынь в официальных документах; нанимать на должности имперских чиновников исключительно тех, кто говорит по-немецки. Пункт 19 касался коммерции: императору предлагалось расследовать деятельность Фуггера и прочих богатых банкиров. «Мы должны всемерно изучить способы и средства ограничить произвол крупных торговых предприятий, которые по сей день управляются собственными деньгами и действуют в собственных интересах, причиняя ущерб, усугубляя урон и обременяя собой империю, ее граждан и подданных ростом цен».

Посланники Габсбургов подписали этот документ от имени Карла спустя неделю после голосования. Кроме того, Карл начал расследование в отношении человека, который добыл ему императорскую корону.

Карл обликом походил больше на лакея, чем на короля, – тонкий в кости, нескладный, наделенный проклятием Габсбургов – тяжелой нижней челюстью. Смущаясь тем, что на него смотрят за едой, он предпочитал принимать пищу в одиночестве и вообще был тихим и сдержанным человеком. Он выращивал гвоздики и брал с собой в путешествия императорский хор. Ему недоставало лихости Франциска и здоровой энергичности Генриха. Максимилиан считал облик племянника отталкивающим, но наверняка оценил бы интеллект Карла, доведись им провести больше времени вдвоем. «Его затылок выражает больше, нежели лицо», – писал папский чиновник. Подобно Максимилиану, Карл допустил ожидаемую ошибку – предположил, что избрание автоматически наделяет его полномочиями диктатора: «Нам видится, что прежняя империя имела не многих хозяев, но одного, и мы намерены, чтобы так оставалось и впредь». После выборов он созвал кортесы – кастильский парламент – и потребовал повышения налогов для расчета с Фуггером за предвыборные долги. Кортесы сопротивлялись: их депутаты не видели причин оплачивать строительство империи Карла и не понимали, почему Испания должна возмещать долги короля его немецкому банкиру. Испания тут ни при чем, утверждали депутаты. Германию не назовешь новым многообещающим владением, вроде Кубы или Мексики. Она не сулит испанцам никаких богатств, более того, дела с нею чреваты конфликтами с Францией и Италией. В итоге кортесы, пусть неохотно, но все же одобрили повышение налогов – однако лишь после того, как Карл пошел на компромисс. После избрания Карл отправился в Германию для коронации в качестве монарха этой страны и поручил своему бывшему наставнику, кардиналу-книжнику Адриану Утрехтскому, править Испанией в свое отсутствие.

Ткачи Сеговии, возмущенные нововведенными налогами, восстали, захватили городскую ратушу и пленили городских чиновников. Местному прокурору затянули веревку на шее, избили деревянными кольями и затем повесили за ноги. Это был первый акт восстания комунерос, испанской гражданской войны шестнадцатого столетия, спровоцированной в том числе настоятельной просьбой Фуггера погасить кредит. Толедо, Тордесильяс и Вальядолид последовали примеру Сеговии. В Мадриде ополчение примкнуло к повстанцам. Большая часть Кастилии после пяти месяцев восстания оказалась в руках мятежников. Во всеуслышание обсуждалось свержение короля. Агент Фуггера в Испании исправно информировал Аугсбург о происходящем. Одно из его донесений можно считать шедевром преуменьшения: «В Испании не слишком благополучно».

Карл остался в Германии, предоставив епископу Адриану подавлять восстание. Тринадцать кастильских городов признали власть мятежников к тому дню, когда Карл склонил голову перед курфюрстами в кафедральном соборе Ахена и поклялся защищать церковь, слабых и невинных. Фуггер, уже шестидесятидвухлетний, на церемонию не пошел. Зато присутствовал его племянник Ульрих, воочию видевший, как Карл принимает корону, державу и меч. Можно предположить, что Ульрих общался с самим Карлом или с его советниками. Можно также предположить, что он изложил императору последствия «дефолта» Габсбургов и сообщил, что подобное, во-первых, уничтожит репутацию императора, а во-вторых, сделает новые заимствования невозможными. Эти предположения обоснованны, ибо известно, что Карл постоянно помнил о Фуггере. Он писал епископу Адриану из Германии, требуя изыскать способ собрать налоги и доставить деньги в Аугсбург.

Требование шокировало Адриана. Неужели Карл забыл, что Мадрид и другие важные города принадлежат повстанцам? Епископ просил Карла мыслить реалистично. «Ваше величество совершает серьезную ошибку, если полагает, что мы в состоянии собрать налоги и исполнить его пожелание. Ни один город королевства, равно как Севилья с Вальядолидом или любой другой город, не хотят платить ни единого гроша». Адриан выражал сожаление, что бывший ученик вообще заговорил об этом: «Все гранды и члены совета поражены тем, что Ваше величество полагалось на платежи из этих средств».

Фуггер, возможно, спрашивал себя, как он позволил такому произойти. Ведь он всегда был чрезвычайно осторожен. А ныне он рисковал оказаться в том же положении, что и вторая ветвь семейства, «оленьи Фуггеры», которые потеряли все, когда налогоплательщики Левена отказались оплачивать счета Максимилиана. Якоб Фуггер очутился в той же самой ловушке.

Фактически отмахнувшись от вежливых упреков Адриана, Карл велел епископу мобилизовать армию и арестовать и казнить главарей мятежа. Адриан, который позже стал папой, подчинился королевскому приказу. Габсбурги возвращали себе мятежные города один за другим, после взятия Толедо война завершилась. Среди проигравших был и Фуггер. Ради мира Карл согласился отменить повышение налогов. Это означало, что испанский народ уже не заставить оплачивать предвыборные долги монарха. Если Фуггер не задавался этим вопросом раньше, теперь было самое время спросить себя, почему он сглупил, не взяв залог.

В некий момент в разгар выборов императора рабочие повесили табличку на высокой кирпичной стене на восточной окраине Аугсбурга. Табличку украшал текст на латыни, засвидетельствовавший важнейшее достижение рода Фуггеров – еще более важное, чем возведение Карла Испанского на трон Карла Великого. Вероятно, Якоб Фуггер сам сочинил этот текст. Признавая заслуги своих братьев, он попытался соблюсти подобающую скромность, но затем впал в самовосхваление. «Братья Ульрих, Георг и Якоб Фуггеры из Аугсбурга, убежденные в том, что они родились, чтобы служить этому городу, и ощущая себя обязанными вернуть достояние, полученное от всемогущего и справедливого Господа, из благочестия, с открытыми сердцами и в качестве примера для подражания проявили щедрость, передав городу в полновластное владение 106 домов со всем имуществом внутри на благо прилежных и трудолюбивых, но бедных сограждан».

Эта табличка обозначала Фуггерай, жилищный проект для расселения низкооплачиваемых жителей Аугсбурга. Район до сих пор, пятьсот лет спустя, используется по назначению, служит жильем для бедняков. Разница лишь в том, что теперь сюда заезжают туристические автобусы. Это главная достопримечательность Аугсбурга. Гости из таких далеких стран, как Япония и Бразилия, приезжают посмотреть, как жили люди в эпоху Фуггера. Они заходят в дома, гуляют по аккуратно проложенным дорожкам и фотографируют свершение великого аугсбургского банкира и филантропа.

Фуггер начал этот проект, купив четыре небольших дома в нижней части улицы Еврейский холм, у ручья, который впадал в реку Лех. Эти дома ему продали Вельцеры, но вряд ли они сами бывали здесь сколько-нибудь часто. Эту малопривлекательную территорию населял грубый рабочий класс. Если какой-либо район Аугсбурга мог считаться враждебным к банкирам, это было именно тут. Фуггер добился налоговых льгот, указав, что заслуживает поощрения, поскольку будет оплачивать содержание домов.

Рабочие очистили территорию и построили ряд двухэтажных домов с крохотными садиками за каждым. Еще построили больницу для ухода за местными хворыми, стену для защиты от уличной шпаны и трое ворот, чтобы впускать и выпускать жителей. Официальные документы именовали территорию «домами на улице Доброго дела», но уже к открытию этот район получил прозвище Фуггерай. Подобно названию одноименной мануфактуры Фуггеров в Австрии, это название можно перевести как «Место Фуггера» или «Владение Фуггера».

В тогдашней Европе не было ничего подобного. Лейден славился богадельней Святой Анны, в Брюгге имелся Godshuisen[61] для пожилых людей. В Аугсбурге действовало несколько приютов для бездомных. Но нигде число домов не превышало двенадцати. Фуггерай предложит беднякам сразу 106 домов для проживания. Если ориентироваться на цифру пять человек на один дом, Фуггерай был способен вместить более 500 человек, то есть каждого шестидесятого жителя города.

Строил Фуггерай Томас Кребс. Это был его второй проект по заказу Фуггера. Еще он построил ризницу в церкви Святого Маврикия. В Фуггерай он изящно сочетал форму и функциональность. Верхний этаж каждого дома имел отдельный вход, так что семья наверху не доставляла неудобств семье внизу. Каждый этаж, площадью 450 квадратных футов, располагал четырьмя помещениями – двумя спальнями, гостиной и кухней. В кухне имелась печь, которая также служила для обогрева; окно в гостиной позволяло матерям присматривать за играющими на улице детьми. В качестве туалетов использовались ночные горшки, содержимое которых предполагалось выливать в ручей, протекавший через район. Ценя приватность, Кребс, с одобрения Фуггера, не стал планировать центральную площадь. Они с Фуггером хотели, чтобы поселение стало убежищем от суеты общественной жизни, а не имитацией такого убежища.

В конце жизни Дюрер написал несколько книг по художественной теории и, пораженный городской схемой мексиканского Теночтитлана, высказал свои взгляды на планировку города. Он отвергал причудливую «случайность» средневековых городков с их извилистыми улочками и смешением стилей и ратовал за симметрию, единство и пропорциональность. Кребс явно разделял эти взгляды. Он сделал крыши домов Фуггерай вровень с окружающей стеной, а улицы между домами проложил под прямым углом. Одинаковость домов порождала ощущение порядка – и снижала расходы на строительство благодаря единообразию дизайна; правда, все дома в результате похожи друг на друга, как близнецы. Кребс решил эту проблему, пронумеровав каждый дом и тем самым присвоив каждому собственный адрес. Исполненные готическим шрифтом, это были первые номера домов в Аугсбурге. Следуя тому же принципу, Кребс повесил у двери каждого дома уникальный дверной молоток – где с завитками, где квадратный, где в форме якоря; это позволяло жителям находить свою дверь на ощупь в темноте. Фасады домов Кребс оживил фронтонами, что копировали фронтоны на домах богачей Аугсбурга. Неброская элегантность Фуггерай вдохновила подражателей. Рядные дома схожих пропорций появились в самом Аугсбурге и в других городах в последующие годы.

Если Фуггер хотел воздвигнуть себе памятник, способный пережить века, были, конечно, более изысканные варианты, чем жилье для бедных. Он мог построить еще одну часовню или учредить стипендию для священника, наподобие той, которую платил Шпайзеру. А что касается благотворительности, он мог бы предоставить финансирование церкви и поддержать последнюю в попытках накормить нуждающихся. Подобные действия вполне соответствовали характерным для шестнадцатого столетия взглядам на благотворительность. В своем завещании кельнский коммерсант Иоганн Ринк говорит от лица своего сословия, когда признается: «Коммерция ожесточает совесть и душу». Безусловно, жертвователей также мотивировали соображения собственной известности – и уж наверняка такие соображения двигали Фуггером. Его окружали враги, и он искал проект, призванный показать всем тороватого и заботливого человека. Он хотел, чтобы люди, проходя через ворота Фуггерай, видя аккуратные домики и сады, наблюдая детишек, играющих у фонтана, вспоминали Якоба Фуггера как человека с большим сердцем, который, несмотря на свое богатство, не пренебрегал заботой о бедных.

Фуггер никогда не объяснял, что именно побудило его заняться жилой застройкой. Внутренняя документация Фуггерай отражает только его желание «восхвалить и почтить Господа, оказав помощь поденщикам и рабочим». Шаблонная фраза, из которой ничего не следует. Однако правила допуска в Фуггерай позволяют, так сказать, заглянуть за шаблон и показывают, как богачи – что тогда, что теперь – не сомневались в своем праве решать, что лучше для бедняков. Прежде всего, Фуггер отказался селить людей в свои дома бесплатно. Арендатору полагалось платить один флорин в год, иначе его изгоняли из Фуггерай. Это была выгодная цена, лишь четверть рыночной ставки. Тем не менее, простому ткачу приходилось работать шесть недель подряд, чтобы обзавестись нужной суммой. Если кто-либо хотел переселиться в «место Фуггера», ему требовалась работа, поскольку в противном случае он не мог позволить себе платить арендную плату.

Другое условие отсекало нищих. Аугсбург полнился представителями этого ремесла. Некоторым жителям города нравилось их присутствие: они видели в милостыне способ дешево спасти душу. Но Фуггер подозревал в нечестности любого, кто просил денег. Он считал, что бедные делятся на две категории – на достойных и недостойных. Поденщики, что перебиваются случайными заработками, могут прозябать в нищете, но они заслуживают сочувствия и помощи. А вот «профессиональные» нищие, проникающие в Аугсбург каждое утро, едва открываются городские ворота, были недостойными. Не пуская нищих в Фуггерай, Якоб исходил из принципа: все должны работать.

Городской совет был с ним согласен. При жизни Фуггера совет принял несколько суровых законов против попрошаек. Первый закон запрещал попрошайничать под дверями и спать на церковном крыльце. Второй обязывал нищих получать лицензию и носить свинцовый медальон. Третий закон запрещал попрошайничество как таковое. Но нищие пробирались в город каждое утро, несмотря на законы. Наверное, их можно было бы переловить, возникни такое желание, но город не имел возможности задерживать всех попрошаек подряд. А Фуггерай, город в городе, с этим справлялся – его охранники исправно отлавливали нищих.

Фуггер еще настаивал на «комендантском часе». Подобно городским воротам самого Аугсбурга, ворота Фуггерай запирались на ночь. Тем, кто являлся слишком поздно, приходилось платить. Эти штрафы исключали из населения Фуггерай пьяниц и проституток. Пьяницы после вечера в таверне попросту не имели денег, чтобы заплатить, а проститутки, заработок которых составлял обычно ничтожную сумму за вечер, обыкновенно искали жилье, даже более дешевое, чем Фуггерай. Сам Якоб Фуггер вел размеренную и дисциплинированную жизнь. И ожидал того же самого от своих арендаторов.

Одно правило особенно примечательно. Арендаторам полагалось молиться за Якоба Фуггера, его племянников и его покойную мать. Молитвы, даже вознесенные, скажем так, посторонними, считались пропуском на небеса. Фуггер, безусловно, желал спасения. Но он просил малого в сравнении с другими. Так, обитатели богадельни Святого Антония в Аугсбурге были вынуждены проводить в церкви час в день и произносить две молитвы – «Отче наш» и хвалу Деве Марии – пятнадцать раз каждое утро и каждый вечер. Еще от них требовали трех других молитв до и после каждой еды. Если в часовне при богадельне служили мессу, от них требовалось пятьдесят раз произнести «Отче наш» и столько же – хвалу Богородице. Несоблюдение этих требований влекло за собой изгнание. Фуггер настаивал всего на трех молитвах в день и, соблюдая приватность частной жизни, принимал на веру, что арендаторы действительно молятся. Наверное, он думал, что, если в сутки за него молятся пятьсот человек, трех молитв в день с каждого вполне достаточно.

Фуггер учредил фонд пожертвований на Фуггерай, чтобы это начинание не погибло после его кончины. В учредительном письме он распорядился, чтобы фонд существовал, «покуда живы имя и мужская линия рода Фуггеров». На протяжении многих лет ткачи, пивовары, изготовители игрушек и художники называли Фуггерай своим домом. Известно, что там же проживал как минимум один мясник. Стол для разделки туш стоял прямо перед его домом. Самый известный житель Фуггерай – прадед Моцарта Франц. Он жил в доме номер 14 по Миттелерегассе с 1681 года до своей смерти в 1694 году.

Восемнадцать поколений спустя род Фуггеров по мужской линии продолжается, а Фуггерай по-прежнему существует. Теперь это место жительства пожилых католиков. Семья Фуггеров платит за содержание домов, продавая древесину с тех земель, которые Максимилиан некогда отдал Якобу. Плата за проживание до сих пор составляет один флорин в год – в пересчете на современные деньги 85 евроцентов. Если бы известность Якоба благодаря Фуггерай ограничивалась одним Аугсбургом, уже этого было бы достаточно для долгой памяти. А поскольку этот район известен всему миру, о лучшем вложении средств Фуггер вряд ли мог бы мечтать.

Глава 10

Ветер свободы

В 1891 году президент Стэнфордского университета решил, что учебному заведению требуется девиз. Ему вспомнились слова немецкого писателя шестнадцатого столетия Ульриха фон Гуттена. Этот человек всю свою жизнь боролся за социальную справедливость и настойчиво призывал к революции. В Пало-Альто Дэвид Старр Джордан обнаружил параллели между ситуацией фон Гуттена и собственной борьбой за свободу академической деятельности. Одна фраза из сочинений фон Гуттена особенно импонировала президенту – Die Luft der Freiheit weht, «ветер свободы веет». С 1906 года эта загадочная немецкая фраза окружает стэнфордское дерево на эмблеме университета[62].

До выборов императора врагами Фуггера являлись конкуренты-коммерсанты, члены различных государственных советов и отдельные гуманисты, озабоченные хищническим характером крупного бизнеса. После выборов к ним присоединилась широкая общественность. Фуггер стал мишенью для всех, кого пугали перемены, сотрясавшие Европу. Подобно Джордану в Стэнфорде, эти люди обращались в поисках мудрости к фон Гуттену. Тот опубликовал серию памфлетов, направленных против Фуггера. Для Фуггера фон Гуттен стал кем-то вроде Иды Тарбелл для Джона Д. Рокфеллера[63]. Именно он превратил Фуггера во врага общества.

Фон Гуттен писал страстно, убежденно и смело. Если другой социальный критик, Эразм Роттердамский, использовал свое перо, как классический пианист, предназначая блеск своего интеллекта и идеальную латынь для элиты, фон Гуттен, так сказать, громко играл на трубе для всех и каждого. Он родился в 1488 году в рыцарской семье в замке в окрестностях Франкфурта. Его отец быстро осознал, что юному Ульриху никогда не стать воином, и отослал его в школу изучать латынь и читать классиков. Постоянно скрываясь от кредиторов, фон Гуттен сменил много университетов, прежде чем избрать стезю бродячего интеллектуала. Он привлек внимание публики своим стихотворением, которое мелкий скандал по поводу аренды раздувало до глобального конфликта между варварством и современностью. Максимилиан ценил его сочинения и сделал фон Гуттена поэтом-лауреатом[64] в 1517 году. Церемония прошла в Аугсбурге, поблизости от штаб-квартиры Фуггера. Позднее Альбрехт Майнцский, которому был нужен человек с острым умом для дипломатической миссии, нанял молодого фон Гуттена своим советником.

Подобно Максимилиану, Эразму и Чезаре Борджа, фон Гуттен страдал от сифилиса, и данная болезнь побудила его метнуть первую стрелу в Фуггера. Речь о трактате – считается, что это первая в мире история болезни, – в котором фон Гуттен уподобляет свое чрево «желудю, из коего сочится вонючая слизь». Обычное лекарство тех лет, ртуть, забирало не меньше жизней, чем спасало. В Аугсбурге фон Гуттен узнал, что туземцы Вест-Индии используют безопасное лекарство из коры гваякового дерева. Он объявил это лекарство чудодейственным и, слегка отвлекшись на защиту овсянки и осуждение повального увлечения немцев острой пищей, обвинил Фуггера в росте цен на перец. Наверняка фон Гуттен был вне себя от ярости, когда позднее Фуггер добился монополии на импорт гваякового дерева и увеличил продажи в том числе за счет «рекламы» в трактате Ульриха. Пионер современной медицины Парацельс, который учился у алхимиков из Фуггерау, позже развенчал целительные свойства гваякового дерева[65]. Племянники Фуггера ответили ему язвительными памфлетами.

Фон Гуттен, будучи советником курфюрста, имел неплохой доход, но ощущение великой миссии, которая ему выпала, заставляло жертвовать комфортом. Он присоединился к Лютеру в нападках на папство и обличал Фуггера за соучастие в грехах Святого престола: «Фуггеры заслужили право именоваться вождями всех куртизанов… Они… выступают в роли перекупщиков: покупают у папы по дешевке, чтобы потом перепродать втридорога… Легче всего приобрести должность, если ты друг Фуггеров… они единственные, через кого можно добиться в Риме чего угодно»[66].

Сполна фон Гуттен обрушился на Фуггера в диалоге под названием «Разбойники» (1519). Прибегая к известной со времен древних греков практике вкладывать вымышленные речи в уста реальных людей, он вывел своим героем Франца фон Зикингена, того самого рыцаря, которого Габсбурги наняли обеспечивать безопасность на выборах императора. Фон Зикинген, выражаясь современным языком, обладал харизмой, лидерскими качествами и способностью, благодаря ряду успешных кампаний, привлекать добровольцев-наемников к участию в прибыльных приключениях. Он владел несколькими замками и усадьбами, жил в роскоши и, не чуждый любознательности, приглашал к себе поэтов, музыкантов и художников. Фон Гуттен был его любимцем. Рим требовал арестовать фон Гуттена за то, что тот назвал папу антихристом. В поисках укрытия фон Гуттен обратился к фон Зикингену и нашел спасительный приют.

Будучи рыцарями, фон Зикинген и фон Гуттен принадлежали к умирающему сословию. Слово «рыцарь» характеризовало не только ремесло, но и социальную принадлежность. Рыцари считались самыми «простыми» из дворян, но все-таки были дворянами, то есть располагали привилегиями, которых не имели простолюдины, – например, правом носить меч. Простолюдинам полагалось уступать рыцарям дорогу, иначе они рисковали быть поколоченными за дерзость. Да, фон Зикинген был богат и могуществен, однако дни рыцарской славы постепенно уходили в прошлое. Уже повсюду применялись пушки, вследствие чего личный героизм в битве утрачивал значимость. Монархи все больше ценили пехоту, отдавая ей предпочтение перед рыцарскими конем и мечом.

Лишившись привычной службы, вынужденные оплачивать феодальные повинности из доходов от своих поместий, рыцари взялись за разбой. Они не видели в этом ничего аморального. Ведь они были дворянами и потому верили, что обязаны превосходить простолюдинов в образе жизни. Если приходится грабить и убивать во имя этой цели, то так тому и быть. Рыцари даже попытались закрепить свои права на разбой в имперском законодательстве – впрочем, эта попытка провалилась. Фуггер ненавидел рыцарей, поскольку разбой на дорогах вредил торговле и внушал людям страх перед путешествиями. Сам он до сих пор не подвергался нападениям, но вот его двоюродные братья, зять и несколько знакомцев оказались жертвами разбойников.

В своем диалоге фон Гуттен сводит фон Зикингена с купцом из фирмы Фуггера. Что полезного совершил Фуггер? – спрашивает фон Зикинген. Он не пашет в поле, не возводит стен. Одалживая деньги, он вообще ничем не рискует. Купец может остаться с нераспроданным товаром на руках и потерять все. Но банкиру за его столом ничто не грозит. Если заемщик не в силах погасить долг, банкир забирает его имущество и продает ради прибыли.

Человек Фуггера возмущается, что его и ему подобных называют ворами. Ведь настоящие разбойники – это рыцари, «от их сословия все беспорядки в Германии». Они должны «целиком исчезнуть с лица земли». На это обвинение фон Зикинген приводит довод, способный переубедить только рыцаря. Одно дело отнимать деньги насилием. Это «честные разбойники». А вот занятие Фуггера, присваивание денег обманом, куда более преступно. «Плутни и надувательство – вот неотчуждаемая ваша собственность!» Гнев фон Зикингена перерастает в отвращение, когда он берется изучать, как Фуггер обзавелся дворянством. Рыцари завоевывают титулы, проливая кровь во славу своих сюзеренов. Они воистину благородны. А Фуггер занимается исключительно тем, что облапошивает невинных. Фон Гуттен выражает свои чувства в гневном обобщении: «Все остальные разбойники в Германии, кроме тех жалких неудачников, о которых мы уже упомянули, грабят бесстыдно, беззастенчиво и так самоуверенно, словно какое-то разрешение получили, словно выполняют свой долг, – ничего не боятся и ни с кем не считаются. Мало того – никто не корит этих людей за их злодеяния, напротив, они окружены почетом, владеют богатствами и не отказывают себе ни в чем…» Это «попы», крючкотворы (писцы), «докторишки» (юристы) и купцы, а «самые подлые из всех… Фуггеры».

Фон Гуттен был неумолим и неутомим. После «Разбойников» он опубликовал трактат, призывавший императора Карла «истребить меркантильные монополии» и «остановить утечку денег в Рим от Фуггеров». В другом трактате он утверждал, что Фуггер однажды пытался его подкупить: «Деньги Фуггеров не заставят меня замолчать, ибо дело касается свободы Германии». Нападки фон Гуттена пришлись по душе широкой публике, и печатники в своих мастерских охотно воспроизводили его сочинения. Во многом благодаря фон Гуттену Фуггер сделался этаким олицетворением угнетения германского народа.

Способ, каким фон Гуттен предлагал избавиться от Фуггера и прочих бед Германии, сводился к единственному слову: «революция». Фон Гуттен призывал уничтожить старый порядок и создать централизованную структуру власти – император наверху, рыцари вместо епископов и князей в качестве региональных администраторов. Он настаивал на необходимости чисто немецкой церкви, опирающейся на принципы лютеранства. Он требовал ликвидировать фирму «Якоб Фуггер и племянники» заодно с остальными гигантскими банкирскими домами. Не желая останавливаться, он звал к казни глав этих домов. Банкиры, по его словам, «заслуживают виселицы». Фон Гуттен клялся совершить революцию и отдать за нее жизнь: «Я не успокоюсь, пусть даже они придут за мною».

Лютер жаждал перемен не меньше фон Гуттена, однако отвергал призывы последнего к насилию. Он пытался убедить фон Гуттена в действенности мирных усилий. «Видите, чего хочет Гуттен, – писал Лютер другу, комментируя призыв фон Гуттена к оружию. – Я не хочу, чтобы мы сражались за Священное Писание огнем и мечом. Я написал ему об этом». В год публикации «Разбойников» Лютер предпринял собственную атаку на крупный бизнес – в речи против ростовщичества. Фон Гуттен предлагал убивать богатых купцов, а «технократ» Лютер считал необходимым контролировать их деятельность посредством регулирования цен. Лютер утверждал, что купец не должен брать больше издержек и «малых расходов» на заработок производителя. Чтобы осуществить это, нужно саморегулирование, ибо, и здесь его сарказм вполне оправдан, правительственные чиновники бесполезны. «Мы, немцы, слишком заняты другими делами, – говорил он. – Мы слишком много пьем и пляшем». Но дальше этого пацифизм Лютера не распространялся. Если правительство выявит откровенного преступника, того следует повесить.

«Рецепты» Лютера демонстрируют безнадежное непонимание человеческой природы и мотивации. Ни один разумный бизнесмен не построит фабрику и даже не купит ткацкий станок ради того, чтобы просто платить заработную плату. Однако перечень злоупотреблений: ценовой сговор, монополии, мошенничество с весами – показывает, что Лютер обладал некими знаниями о реальном мире. Купцы пользуются этими «опасными и порочными мерами», дабы «остригать» своих покупателей. Лютер не называл конкретных имен, но вполне мог подразумевать Фуггера. Купец, который обрушивает цены, чтобы выдавить соперников из бизнеса? Фуггер. Купец, который стремится монополизировать рынок? Снова Фуггер. Человек, который «не заботится о ближнем своем»? Фуггер наверняка отрицал бы этот упрек, но его соседи-бедняки, несмотря на Фуггерай, возможно, ожидали от него большей щедрости. В том же году в открытом письме христианскому дворянству немецкой нации Лютер умолял государей покончить с крупным бизнесом. На сей раз он отказался от обиняков и прямо нападал на Фуггера: «Есть необходимость в том, чтобы обуздать Фуггеров».

Даже не будь этих откровенных нападок, Лютер все равно привлек бы внимание Фуггера. Все дело в том, что провозвестник Реформации охотно пользовался сравнительно новой технологией – книгопечатанием. Гутенберг изготовил первый печатный станок в 1450 году, однако активное применение этой технологии началось именно в 1520-х годах. В значительной степени это было связано с деятельностью Лютера. Его популярность и немалое количество сочинений, написанных к тому же на немецком языке, обеспечивали печатников работой. В 1513 году печатные мастерские по всей Германии выпустили всего 35 книг на немецком языке. Семь лет спустя было напечатано уже 208 сочинений, из которых 133 были написаны Лютером. Проповеди, памфлеты и размышления Мартина Лютера обретали печатный вид – и существенно пополняли ряды его сторонников. Казалось, вся Германия его поддерживает. Папский посланник в Германии сообщал в Рим: «Девять из десяти человек одобряют Лютера, а десятый ненавидит папу». Фуггеру снова выпал случай повстречаться с Лютером в 1521 году. Имперский сейм предстояло провести в Аугсбурге. Но из-за соображений транспортного удобства курфюрсты перенесли собрание в город Вормс на Рейне. Более опытный политик, возможно, оценил бы настроения в обществе и заключил бы перемирие с монахом. Однако император Карл, проживавший в Испании и ничуть не обеспокоенный торговлей индульгенциями и продажей церковных должностей, ожидаемо видел в Лютере еретика. Кроме того, папа требовал головы Лютера, а Карл нуждался в папе как в союзнике против Франции. Поэтому Карл велел Лютеру предстать перед императором и курфюрстами и публично отречься от своих «заблуждений».

Фон Гуттен, несмотря на выданный Святым престолом ордер на его арест, пробрался в Вормс, чтобы увидеться с Лютером в ночь накануне первого слушания. Он умолял Лютера возглавить революцию и обещал следовать за ним до конца. Теперь или никогда. Народ любит императора, говорил фон Гуттен, и ненавидит князей. А также ненавидит Рим и богатых купцов. Если крестьяне объединятся с рыцарями – маловероятная коалиция, учитывая сословные барьеры и снобизм рыцарей, – Германия окажется в их руках и они очистят страну «от скверны». Лютер отказался. Он не хотел воевать с князьями. Ему было важно, чтобы те присоединились к борьбе против Рима.

Появление Лютера в Вормсе ознаменовало начало Реформации. Презрев опасность ареста и гибели на костре, «достойной еретика», он предстал перед Карлом, императорскими советниками и битком набитым залом заседаний. Точно так же, как и во дворце Фуггера четыре года назад, в ходе «спарринга» с кардиналом Каэтаном, он отказался отречься. Совесть, сказал он, не позволяет поступить по-иному. Далее он произнес фразу, которая принесла ему бессмертие. «На сем стою и не могу иначе», – заявил он императору[67].

Огромная толпа снаружи ожидала появления Лютера. Когда он наконец вышел, люди окружили его со всех сторон. Курфюрст Фридрих Мудрый протолкался ближе и вручил Лютеру серебряную кружку с пивом. Фридрих наслаждался моментом – его «мальчик» показал себя. Впрочем, у других курфюрстов, как и у Фуггера, имелись все основания встревожиться. На стенах домов в Вормсе появились изображения кожаного башмака. Это был символ Bundschuh[68], крестьянского революционного движения. Рисунок служил своего рода последним предупреждением элите. Лютер призывал отказаться от насилия, но крестьяне, которых вдохновляли его проповеди, были неистовее фон Гуттена. Если простой монах вроде Лютера способен противостоять власть предержащим и победить, значит, они могут добиться того же самого. Лютер проигнорировал фон Гуттена, когда тот стал призывать к оружию, потому что он хотел мирной революции. Но для сторонников Bundsсhuh фраза «На сем стою и не могу иначе» означала не переговоры, а сигнал к атаке.

Племянник Якоба Ульрих представлял фирму Фуггеров в Вормсе. По сравнению с драмой Лютера действия Ульриха на сейме видятся пустяковыми. Но они сильно заботили Фуггера. Понимая, что на испанские налоги надежды почти нет, Якоб велел Ульриху попробовать согласовать другие способы погашения кредита. Ульрих заключил сделку с Габсбургами, но не столь выгодную, как надеялся Якоб. Император Карл признал долг в размере 600000 флоринов за избрание (и другие долги); он не отрицал, что обязан погасить кредит. Увы, вместо того чтобы рассчитаться, он переписал 400000 флоринов, две трети своих обязательств, на девятнадцатилетнего брата, эрцгерцога Фердинанда. Тот правил Австрией и согласился погасить братский кредит за счет продления прав Фуггера на горнодобычу еще на несколько лет. Карл ни словом не обмолвился о том, как он намерен возместить оставшиеся 200000 флоринов, только обронил, что помнит о долге. Это соглашение, разумеется, не порадовало Фуггера, но оно сдвинуло дело с мертвой точки – и избавило от опасений по поводу участи, постигшей его кузенов.

Карл вдобавок поручил Фуггеру новое дело. Печатными мастерскими в Аугсбурге владели частные лица. Сознавая угрозу бесконтрольного тиражирования, Карл скупил эти мастерские и назначил Фуггера ими руководить. Император полагал, что с помощью Фуггера сможет лишить доступа к печатным станкам Лютера, фон Гуттена и прочих критиков. Но, как им с Фуггером предстояло выяснить, контроль за мастерскими не утихомирил оппозицию.

Воодушевленный событиями в Вормсе, фон Гуттен желал перейти от критики к реальным делам. Он требовал действий и после отказа Лютера стал активно «обрабатывать» фон Зикингена, могучего рыцаря, убеждая того возглавить революцию. Фон Зикинген не мог похвастаться отличным образованием, но сама идея его привлекала. Вечерами они с фон Гуттеном долго беседовали при свечах, и фон Гуттен читал рыцарю сочинения Лютера или собственные труды. Поначалу фон Зикингена забавляла «мятежная болтовня» фон Гуттена. Однако мало-помалу фон Гуттен превратил своего собеседника в революционера. Их вечерние разговоры шли уже не о том, надо или не надо сражаться, а о том, как именно сражаться. Фон Зикинген приглашал к себе в замок других рыцарей. Не располагая доходами и владениями фон Зикингена, эти рыцари даже острее ощущали собственную обделенность и потому охотно согласились готовиться к войне. Фон Гуттен, враг Фуггера, наконец-то получил то, чего добивался, а именно – шанса победить силой.

Современники именовали постепенно разгоравшийся конфликт войной рыцарей. Последние сражались не за территории и не за Hausmachtpolitik, но за идеи и систему. Это была классовая война, подвергшая угрозе всю структуру власти. Некий советник писал герцогу Георгу Бранденбургскому, что минули столетия с тех пор, как он и другие немецкие принцы сталкивались со столь серьезной опасностью. Для Фуггера война рыцарей возвестила новый этап карьеры. Прежде Якоб финансировал военные кампании своих клиентов. Теперь он давал деньги на солдат не только ради других, но и ради себя. Фуггер олицетворял ту систему, которую фон Гуттен стремился низвергнуть. Если система падет, с нею вместе рухнет и Фуггер. Следовательно, ее нужно защищать.

Рыцари выбрали своей первой целью Трир. Город рядом с Люксембургом, Трир принадлежал одному из курфюрстов, епископу фон Грайффенклау. Фуггер познакомился с епископом на выборах императора. Епископ присутствовал на том знаменательном совещании, когда Фуггер от имени Максимилиана предлагал курфюрстам щедрые взятки ради избрания Карла. За голос фон Грайффенклау Фуггер заплатил 40700 флоринов. Выступая против епископа, который одновременно являлся курфюрстом, фон Зикинген нападал сразу на папских и светских угнетателей. Он считал Трир уязвимым. Другие курфюрсты-церковники – Альбрехт Майнцский и Герман Кельнский – представлялись очевидными союзниками фон Грайффенклау, но не спешили воевать. Фон Зикинген полагал, что Трир окажется вынужден биться в одиночку.

Фон Зикинген также рассчитывал на помощь изнутри. Он верил, что горожане Трира, возбужденные речами Лютера и фон Гуттена, примкнут к рыцарям, достаточно лишь, что называется, запалить искру. Исполненный уверенности, он планировал разжечь войну во всей Рейнской области после взятия Трира. А дальше революция охватит Германию целиком. Требовались ресурсы, соответствующие этим амбициям, и он отправил фон Гуттена за деньгами в Швейцарию, где были сильны антиватиканские настроения.

Рыцарское войско численностью 10000 человек с легкостью захватывало города на пути к Триру. Сам Трир виделся серьезным препятствием. Нападая, фон Зикинген мог выбирать сроки, но никак не условия схватки. Рыцари предпочитали атаковать противника конными в чистом поле. Приближался день святого Михаила, и ничто на данный момент не привлекало фон Зикингена сильнее, чем возможность выступить в роли архангела Михаила, который победил сатану в битве. Будет идеально, если они сойдутся с фон Грайффенклау в рыцарском поединке до смерти. Весь мир увидит, кто заслуживает того, чтобы жить, а кто должен умереть. Увы, поход на Трир сулил осаду, а не поединок в чистом поле. Исход зависел не от силы удара и надежности щита, а от количества пушек и боеприпасов. Пушки отправили рыцарей на свалку истории, приходилось с этим считаться.

Подойдя к Триру, фон Зикинген обстрелял город, как Алмейда обстрелял Момбасу, – но с меньшим успехом. Фон Зикинген обнаружил, что недооценил епископа-курфюрста. Подобно воинственному папе Юлию II, фон Грайффенклау был больше воином, чем священником. Ожидая осады, он осматривал башни и стены и проверял оружие, произносил воодушевляющие речи и сменил епископское одеяние на доспехи. Когда осада началась, он встал рядом с солдатами, приказывая, когда стрелять. Фон Зикинген забрасывал Трир письмами, предлагавшими горожанам восстать. Они проигнорировали эти письма и сплотились вокруг епископа. Вскоре у фон Зикингена закончился порох, и он отступил обратно в Эбернбург – переждать зиму и набраться сил для нового нападения.

Фуггер и его союзники действовали быстрее. Фуггер ссудил денег Швабской лиге[69], военной организации, которая хранила мир в Южной Германии, на войну с рыцарями. Лига принялась истреблять мятежников поодиночке в их замках. Когда многие его соратники погибли или оказались в тюрьме, фон Зикинген бежал из Эбернбурга и укрылся в мощной крепости Ландштуль. Фон Грайффенклау последовал за ним и разнес крепостные стены залпами своих пушек. Взрывом фон Зикингена швырнуло в развалины дома и ранило осколком в бок. В итоге фон Зикинген, поэтически скошенный огнем, удостоился той встречи с фон Грайффенклау, о которой столько грезил, но уже на пороге смерти; епископ разворошил груду щебня, чтобы принять капитуляцию. «Что побудило тебя, – спросил курфюрст, – учинить этакое разорение и нанести этакий урон мне и моим бедным подданным?» Фон Зикинген уже едва дышал и с трудом нашел силы для ответа: «Слишком долго объяснять, но я выступил не без причины. А теперь я предстану перед Господом».

Он умер в тот же день. Его смерть ослабила сословие рыцарей и окончательно сделала достоянием истории эту гордость Средневековья. Правители повсеместно изгоняли рыцарей из их замков и бдительно следили за тем, чтобы они не вернулись. В Швабии и Баварии было захвачено 26 замков, и те из них, которые не были нужны правителям, предали огню. В пламени исчез замок Абсберг. Пороховые заряды обрушили толстые восьмифутовые стены замка Кругельштайн. Капитан городской стражи Аугсбурга повел своих людей в лес, чтобы взорвать старый замок Вальдштайн. Для Фуггера победа в войне рыцарей означала устранение непосредственной угрозы – дни славы фон Гуттена-агитатора миновали. Три месяца спустя фон Гуттен все еще находился в Швейцарии, и тут «фуггеровская» древесная кора его подвела. Он умер от сифилиса, оставив в наследие только свое перо. Впрочем, призывы к насильственной борьбе нашли отклик в сердцах многочисленной и куда менее предсказуемой силы, что ненавидела Фуггера и его приятелей не меньше фон Гуттена. Речь об огромной массе нижних слоев общества и сторонников Bundschuh. Прежде всего о крестьянах, гнев которых грозил вот-вот выплеснуться.

Ренессанс вызвал к жизни новую породу профессионалов, которая мгновенно удостоилась презрения общественности. Народ ненавидел их надменность и вычурные одежды, злился на заумную латынь и велеречивую аргументацию. Фон Гуттен называл их «пустыми мешками». Другой автор сравнивал их с саранчой: «Они множатся, подобно саранче, год за годом». Третий отмечал их способность сеять хаос: «В моем доме такой человек всего один, и все же его козни приводят в смятение всю округу. О, сколько бед сулят нам эти изверги!»

Кем были эти «пустые мешки», саранча и «изверги»? Разумеется, речь о юристах. Вырвавшись из болота церковной юриспруденции, законники, так сказать, дебютировали на светском поприще именно при жизни Фуггера. Их появление связано с развитием капитализма и ростом торговли, что требовало нового, современного свода законов, а также людей, в этих законах разбирающихся. Прежняя правовая система, известная как обычное право, опиралась на здравый смысл в разрешении споров – и на пытки как способ получения признания. Она в целом подходила для отправления правосудия в феодальных владениях, где все друг друга знали, но не поспевала за изменениями в обществе, что претерпевало переход от Средневековья к современности. Не разрабатывая нового права, общество пыталось адаптировать существующую систему, которая казалась достаточно удобной для коммерции и соответствовала привязанности Ренессанса ко всему античному. Имеется в виду римское право, свод законов императора Юстиниана I, кодифицированный в 529 году; эти законы распространялись на всю империю и действовали от Египта до Англии.

Римское и обычное право оценивали права собственности противоположным образом. Обычное право, основанное на христианских ценностях, считало собственность общей. Насколько человек вообще чем-либо владел, он был обязан делиться. Крестьяне, пахавшие земли своего господина, могли охотиться в его угодьях и ловить рыбу в его реках. Все принадлежало всем. Римское право, с другой стороны, чтило отдельную личность выше общества и подчеркивало не столько обязанности, сколько привилегии владения собственностью. По римским правилам господин платил крестьянину за работу, а если крестьянин хотел поохотиться в господских угодьях, с него взимали плату. Римская система поддерживала капитализм, поскольку она признавала частную собственность. Князьям римское право нравилось, ибо оно позволяло присваивать собственность и наделяло большими владениями, чем прежде. Богатые купцы ценили римское право, потому что обнаружили, что хороший адвокат способен хитроумными доводами обойти здравый смысл и добиться успеха там, где обычное право сулило одни убытки. Амбициозные родители одобряли римское право, поскольку юридическая карьера представлялась дорогой к богатству для их сыновей. Они мечтали, что сыновья однажды станут имперскими советниками, магистратами или наемными стряпчими к услугам богачей вроде Фуггера. Немецкие университеты кишели студентами, изучающими юриспруденцию. Но простые люди ненавидели новую систему. Крестьяне, шахтеры и ремесленники в городах воспринимали римское право как систему, призванную обеспечить не правосудие, но кабалу, как закон, не подходящий для тех, кто желает жить свободно. Они считали римское право законом для рабов и их хозяев.

На имперском сейме в Нюрнберге в 1522 году вновь обсуждали Лютера – in absentia, заочно. Фридрих Мудрый отказался выдать его для суда. Он прятал монаха в замке Вартбург в Тюрингии, там Лютер скрывался под именем Георга Юнкера и отрастил бороду для маскировки. Карл сожалел, что годом ранее имел возможность задержать Лютера, но не стал нарушать обещание не трогать его, если он прибудет на заседание.

Пока император беспокоился относительно ереси Лютера, собрание учредило специальную комиссию для расследования деятельности Фуггера и прочих банкиров. Комиссия пошла по пути, проторенному ганзейским скандалом многолетней давности, и предложила поправки к законодательству, призванные «образумить» плутократов. Фуггер сомневался, будет ли император его защищать. Максимилиан был у него в кармане, зато Карл упорно не желал приручаться. Они с Фуггером даже никогда не встречались лично. Не в силах предсказать, как поведет себя Карл, Фуггер вступил в схватку с комиссией, используя ее собственные методы, – то есть привлек законников.

«Антимонопольный комитет» Нюрнбергского сейма составляли именно юристы. Они точно знали, каково отношение Рима к монополиям. Раздражая педантичностью, они открыли слушания по делу банкиров ссылкой на греческие корни слова «монополия» – monos (один) и polonia (торговля). Юридические аргументы постепенно уступили место обмену обвинениями. Комиссия заявила, что финансисты губят экономику «усерднее всех разбойников и воров, вместе взятых». В качества примера привели историю Бартоломеуса Рема, аугсбургского банкира, который несколькими месяцами ранее разграбил обоз, принадлежавший сопернику Фуггера Хохштеттеру. Когда власти арестовали Рема, тот подкупил тюремщиков и сбежал. Комиссия утверждала, что этот случай – хрестоматийный пример поведения финансистов. Сначала те нарушают закон, а потом деньгами прокладывают себе путь на волю. Не имело значения, что жертвой нападения стал Хохштеттер, один из крупнейших банкиров Германии, и что закон уже предусматривал меры против преступников наподобие Рема. Банкиров надлежало остановить, и точка.

Фуггер нанял Конрада Пойтингера, лучшего юриста, какого смог отыскать. Пойтингер получил ученую степень по юриспруденции в Болонье и исполнял обязанности бургомистра Аугсбурга. Прежде он обеспечивал юридическую поддержку Госсемброту и другим участникам злополучного медного картеля. Также он время от времени работал на императора Максимилиана. Задолго до того, как фон Гуттен увлекся призывами к революции, Пойтингер был среди тех, кто помог ему стать поэтом-лауреатом. Дочь Пойтингера возложила лавровый венок на чело фон Гуттена. В свободное время Пойтингер обследовал окрестности Аугсбурга в поисках древнеримских надписей. Его коллекция артефактов включала так называемую «карту Пойтингера», уникальную схему пятого столетия, изображавшую построенную римлянами трансъевропейскую систему дорог.

Пойтингер сообщил сейму, что высокие цены на перец достойны сожаления, однако несправедливо обвинять в этом банкиров. Вина лежит на короле Португалии, который намеренно ограничивает поставки. Он напомнил депутатам, что перец вообще не поступал бы в Германию, откажись купцы нести необходимые расходы. Что касается высоких цен на металлы, они идут на благо обществу, потому что позволяют владельцам шахт платить высокую заработную плату работникам. Пойтингер посоветовал собранию оставить банкиров в покое, поскольку рыночные отношения – материя сложная и плохо поддается регулированию. Кто знает, какими непредвиденными последствиями способен обернуться тот или иной закон? Но комиссия была непреклонна. Опираясь на буквальное толкование слова «монополия», она считала, что банкиры нарушают закон.

Политика тоже сыграла свою роль. Депутаты от Аугсбурга, Франкфурта, Кельна и других бенефициаров крупного бизнеса разделяли точку зрения Пойтингера и отстаивали сохранение статус-кво. Но им не хватало голосов в комиссии, где доминировали интересы малого бизнеса. Комиссия предложила законопроект, который ограничивал капитал коммерческого предприятия 50000 флоринов и запрещал иметь более трех филиалов. Если проект будет одобрен, Фуггеру – чей капитал превышал два миллиона флоринов, а филиалы насчитывали добрую сотню – предстояло вернуться к торговле тканями в комнатушке при доме.

Фуггер пытался бороться честно, нанимая Пойтингера. Когда выяснилось, что это бесполезно, он обратился к проверенным методам и подкупил ряд влиятельных членов сейма. Он рассчитывал уладить спорный вопрос раз и навсегда. Частично он преуспел; собрание завершило заседания, не приняв окончательного решения. Но, к разочарованию Фуггера, главный имперский прокурор Каспар Март продолжил расследование. Ссылаясь на римское право, Март вызвал банкиров в суд. Прокурор проживал в Нюрнберге и находился под влиянием того самого нюрнбергского «кружка», который не так давно затеял диспут о ростовщичестве. Повестку Фуггеру Март велел прибить к двери аугсбургской ратуши. Он хотел напугать банкира. Это был, так сказать, суд по пресс-релизу.

Действия Марта настолько разозлили Фуггера, что Якоб утратил обычную сдержанность. Он пребывал в «крайне дурном настроении», делился наблюдениями имперский чиновник. Тот факт, что Карл по-прежнему был должен ему денег, усугублял ситуацию. Возможно, именно дурным настроением объясняется шаг, предпринятый Фуггером. Продолжая воевать с Мартом весной 1523 года, Якоб направил Карлу весьма резкое напоминание о долге. Фуггер не мог заставить Карла заплатить, никакой суд тут не являлся подспорьем, ибо Карл был сам себе судья. Фуггеру оставалось лишь взывать к достоинству императора – и поддерживать свою репутацию среди кредиторов. Учитывая возраст и статус Карла как наиболее могущественного человека на земле, письмо Фуггера поражает своей прямотой. Фуггер следует протоколу, но в его письме нет и намека на то лизоблюдство и подхалимство, которое присуще, например, письму Лютера к архиепископу Альбрехту. Тон Фуггера предполагает: Карл понимает, что ему необходимо блюсти интересы банкира. Но все равно императору требуется крепкий подзатыльник.

«Наисветлейший, всемогущий римский император и всемилостивейший повелитель!

Ваше королевское величество, несомненно, хорошо осведомлено о том, в какой степени я и мои племянники всегда служили и служим королевскому дому Австрии и прилагаем всемерные усилия к его процветанию и благосостоянию. По этой причине мы сотрудничали с прежним императором Максимилианом, предком Вашего императорского величества, и, будучи верноподданными его величества, предоставили императорскую корону для Вашего императорского величества, дав обязательства некоторым государям, каковые осчастливили меня таким доверием, которого, возможно, не испытывают больше в отношении кого-либо.

Мы также, когда назначенные Вашим императорским величеством представители прибыли для завершения вышеуказанного предприятия, ссудили значительную сумму, каковая была собрана не только мною и моими племянниками, но и некоторыми моими добрыми друзьями с должным тщанием, дабы благородные дворяне преуспели в своем начинании ради величия и благополучия Вашего императорского величества.

Не менее также хорошо известно, что Ваше величество без моей помощи вряд ли могло бы получить императорскую корону, в чем я могу заверить на основании письменного свидетельства всех представителей Вашего императорского величества. Во всех этих делах я не искал собственной выгоды. Ведь если бы отказал в поддержке Австрийскому дому и встал бы на сторону Франции, я получил бы намного большую прибыль и намного больше денег, каковые и предлагались мне в означенное время. Коими неприятными последствиями была бы чревата для Австрийского дома такая сделка, Ваше величество, полагаю, вполне способно вообразить благодаря присущей Вам проницательности.

Принимая во внимание все вышесказанное, с надлежащим уважением прошу Ваше императорское величество милостиво признать мою смиренную и верную службу, посвященную преумножению благосостояния Вашего императорского величества, и распорядиться, чтобы деньги, которые я заплатил, наряду с полагающимися процентами, были начислены и выплачены без дальнейшего промедления. Обязуюсь и впредь хранить подобающую верность и сим предаю себя всемерной пользе Вашего императорского величества.

Вашего императорского величества покорный слуга Якоб Фуггер»

Реакция на письмо последовала мгновенно. Карл предписал прокурору Марту прекратить расследование в отношении Фуггера и других банкиров. Он стал лукавить: «Ни в коем случае я не допущу привлечения купцов к ответственности».

Покровительство, предложенное Карлом, давало понять следующее: если коммерсант становится настолько ненавидимым, что реформаторы принимаются требовать его голову, ему следует заручиться поддержкой «наверху». С точки зрения общества, было бы справедливо, заключи Март «окаянного Фуггера» в тюрьму; однако император вмешался и не допустил этого. Фуггера спасла его незаменимость. Максимилиан нуждался в Фуггере столь отчаянно, что порой было непросто решить, кто на самом деле правит государством. Карл тоже со временем осознал, что Фуггера хорошо иметь в друзьях. Увы, покровительство императора не могло спасти Фуггера от всего на свете. Некоторые схватки ему приходилось вести самостоятельно.

Шестого августа 1524 года, менее чем через год после того как Карл «отозвал своих псов» в Нюрнберге, Аугсбург проснулся в пять утра, вместе с восходом солнца. В восемь часов Фуггер, вероятно, уже сидел у окна, наблюдая за группой людей у городской ратуши. Это были рабочие, которые в этом богатом городе прозябали на грани нищеты. В тот день на площадь вышли тысяча триста человек – каждый двадцатый горожанин, – и все они злились на Фуггера.

Протестующие пребывали в уверенности, что у Фуггера есть все, тогда как у них – ничего; что они питаются впроголодь овсянкой, а он кушает фазанов; что он укутывает тело мехами, а они ходят в рванье. Они соглашались с обвинениями фон Гуттена, утверждавшего, будто Фуггер разбогател, истязая бедняков. Впрочем, этих людей заботило вовсе не абстрактное социальное равенство. Поводом к возмущению стала попытка Фуггера избавиться от местного священника и реформатора-популиста по имени Иоганнес Шиллинг. Когда об этом стало известно, люди двинулись к ратуше.

Шиллинг проповедовал в церкви Босоногих монахов[70], францисканском храме для городской бедноты. Среди множества аугсбургских священников, симпатизировавших Лютеру, Шиллинг был самым решительным. Он призывал паству не слушать, что говорит Рим, и искать слова правды в Библии. Такие речи находили отклик в сердцах слушателей, ибо Шиллинг предлагал им более надежный путь к спасению, нежели дорога индульгенций, реликвий и молитв Богородице. Подстрекаемые священником, прихожане стремились порвать с Римом и заодно сокрушить городскую власть. Встревоженный Фуггер настаивал на изгнании Шиллинга из города.

Священника поддерживали сотни людей, ведь бедняки и люди малого достатка составляли почти девяносто процентов горожан. Но бургомистр и другие чиновники прислушивались к мнению Фуггера и прочих богачей. Они проявили непреклонность: священник должен покинуть город. На следующий день протестующие снова собрались у ратуши, теперь – с ножами, мечами и вилами. Напряжение нарастало, и Фуггер оказался перед непростым выбором. Он мог бы отсидеться в своем дворце, уповая на то, что толпа сюда не полезет; или мог бежать в замок Бибербах, ближайшее из тех укреплений в окрестностях города, которыми он владел. Бегство представлялось рискованным из-за разбойников. Конечно, можно было попробовать тех подкупить, однако с отчаявшихся грабителей вполне станется устроить засаду, обобрать Фуггера и его карету, а самому банкиру перерезать горло. Еще одной причиной остаться дома виделись тяготы путешествия. К тому времени шестидесятипятилетний Фуггер изрядно страдал от возрастных хворей и болячек. Он пережил всех шестерых братьев и один из немногих в городе был достаточно стар, чтобы помнить мир до глобусов, карманных часов и сифилиса. Утомительное путешествие могло его убить; и разбойников не понадобится. Тем не менее, риск того стоил, ибо за толстыми стенами замка Бибербах ему уж точно не грозила никакая опасность. Против этих стен нужны пушки, а пушками распоряжается исключительно правительство. Когда на улице стало совсем шумно, Фуггер схватил берет, велел запрягать лошадей и направился к своей карете.

Пойтингер, бургомистр Аугсбурга и адвокат Фуггера, вступил в переговоры с протестующими. Ему уже доводилось бывать в подобной ситуации. Три года назад городской совет изгнал другого «босоногого», Урбана Региуса, за публичное одобрение ереси Лютера. Ныне Пойтингер добивался компромисса: он предложил вернуть Региуса, если люди забудут о Шиллинге. Но протестующие не соглашались и требовали оставить Шиллинга. Региус был интеллектуалом, тогда как Шиллинг, что называется, вещал сердцем. Прихожане чувствовали, что он – один из них; слишком умный Региус такого чувства у них не вызывал. По настоянию Шиллинга они принялись кощунствовать – солили освященную воду и раздирали на страницы священные книги. Пойтингер вынужден был уступить – и дал согласие на то, чтобы Шиллинг продолжал проповедовать.

Впрочем, это был не более чем ловкий трюк. С его помощью Пойтингер лишь убедил людей разойтись. Три дня спустя бургомистр пришел в ратушу в доспехах, а городской совет отказался от обещания, данного протестующим. Подобно диктатору, что захватывает телевидение, чтобы контролировать поток информации, совет поручил стражникам занять башню Перлах и удостовериться, что бунтовщики не смогут послать сигнал своим союзникам за воротами. Также были усилены караулы у арсеналов, а некоторых вожаков протеста арестовали. После быстрого суда двое ткачей из числа протестующих были признаны виновными в государственной измене и приговорены к смерти.

Место для казни находилось сразу за городскими воротами. Обычно горожан приглашали насладиться повешениями и обезглавливаниями. Публичные казни выполняли важную социальную функцию. Они наглядно демонстрировали последствия преступного поведения. Такие события всегда привлекали множество людей. Но в данном случае совет испугался открытого мятежа, и потому казнь провели втайне. Ткачей тихо обезглавили на площади перед ратушей под покровом ночи и смыли кровь прежде, чем кто-либо из горожан успел хоть что-то заметить. Фуггер вернулся домой, когда город успокоился, и написал письмо своему клиенту, герцогу Георгу Бранденбургскому. Банкир подробно описал случившееся и похвалился тем, как городской совет и он сам защитили истинный свет Христовой веры.

Историки любят изучать сражения, потому что битвы знаменуют поворотные моменты истории. Ватерлоо, Саратога, Геттисберг, Сталинград – каждое из этих сражений изменило мир. Фуггер сыграл определенную роль в одной из подобных схваток. Битва при Павии в 1525 году стала переломным событием итальянских войн, бушевавших более тридцати лет. Победа Габсбургов при Павии, профинансированная Фуггером, укрепила господство Австрийского дома в Европе.

Ни один город при жизни Фуггера не переходил из рук в руки чаще Милана. Им поочередно владели французы, Габсбурги и швейцарцы, а порой даже сами миланцы обретали контроль над своим городом. Милан среди поселений на севере Италии уступал размерами и значимостью только Венеции. Это был центр итальянской торговли тканями и «ворота» в остальную Италию. Расположение на равнине, по которой протекала река По, делало город весьма уязвимым перед нападением. Максимилиан считал Милан настолько важным стратегически, что своей второй женой избрал дочь миланского герцога.

Карл отнял Милан у французов в 1521 году; теперь, спустя четыре года, король Франциск лично возглавил армию, желавшую вернуть город. Франциск застал врасплох имперских наемников, стоявших гарнизоном в Милане, заставил их бежать и преследовал вплоть до города-крепости Павия, где они укрылись. Приближалась зима, и Франциск счел, что голод и холод справятся с осажденными лучше его солдат. Провиант подходил к концу, наемники роптали, не получая обещанной платы, и даже подумывали о капитуляции, но тут подоспели деньги – из средств Фуггера. Эти деньги сохранили империи достаточно боеспособных сил, и военачальник Карла, маркиз Пескара, отважился на решительную вылазку.

Двадцать четвертого февраля, в день, когда Карлу исполнилось двадцать пять лет, Франциск было повел за собой конницу – но обнаружил, что далеко оторвался от собственной артиллерии. Столетие назад король Карл VI потерпел страшнейшее поражение в истории Франции, когда англичане из своих луков прикончили трех герцогов, восемь графов, виконта и епископа в битве при Азенкуре. При Павии жертв было меньше, зато они оказались титулованнее – солдатам императора удалось пленить самого Франциска. В игре Hausmachtpolitik это означало мат. Победу принесла дерзость Пескары, а не деньги Фуггера. Но если бы не Фуггер и его финансы, никакого сражения попросту бы не состоялось.

Фуггер ссудил Карла после того, как император одарил банкира новой милостью – передал ему в аренду месторождение ртути в местечке Альмаден в горах Центральной Испании. Металлурги использовали ртуть для извлечения из руды золота и серебра. Горы Маэстрасагос, где находилось месторождение – одно из двух в Европе и крупнейшее на земле, – принадлежали религиозному ордену. Когда папа Лев умер в 1521 году, новым понтификом стал Адриан Утрехтский, бывший наставник Карла V и регент, подавивший восстание комунерос. Адриан, принявший имя Адриана VI, забрал рудник у ордена и отдал императору, а Карл, в свою очередь, заключил с Фуггером трехлетний договор аренды за огромную сумму – 560000 флоринов. Именно на эти средства осуществлялось финансирование маркиза Пескары.

Арендовав рудник, Фуггер отправил в Испанию немецких горных инженеров, которым поручил увеличить выработку. Но рудник приносил весьма скромный доход, несмотря на их усилия. Возможно, Фуггер заработал бы больше, не будь у него конкурентов. Помимо месторождения в Маэстрасагос Карл владел ртутными шахтами в словенской Идрии, и этот рудник, как бы обуздывая аппетиты Фуггера, император отдал Хохштеттеру. Фуггер и Хохштеттер вместе добывали серебро, но конкурировали в добыче ртути.

Тем не менее, Фуггер был доволен, поскольку этот договор погасил кредит, предоставленный им на выборы императора. Только половина суммы в 560000 флоринов была выложена из кармана самого Фуггера. Вторую половину зачли как погашение остатка долга Карла. Финансирование выборов стоило Фуггеру немало крови и пота. Но в итоге все завершилось именно так, как он надеялся. С источниками дохода по всему земному шару и с подданными, число которых составляло сорок процентов населения Европы, Карл, как и предвидел Фуггер, оказался надежным заемщиком.

Кредит на миланскую кампанию принес Фуггеру и другую выгоду. Карл пребывал в своем дворце в Вальядолиде, когда пришла весть о пленении Франциска. В тот же день император подписал указ, вероятно подготовленный Пойтингером; этот указ разрешал монополии в металлообрабатывающей промышленности. Более того, Карл распорядился прекратить все расследования в отношении крупного бизнеса – те самые расследования, которые обещал провести, став императором. Он уведомил имперский сейм, что его комиссары не выявили «неподобающего или преступного завышения цен в Германии или в других местах». Карл похвалил семейство Фуггеров за «честную, порядочную, христианскую и богобоязненную жизнь» и одобрял Фуггера за противостояние «лютеранской ереси». Теперь Фуггер мог нисколько не опасаться сейма или прокуроров.

В своем приснопамятном письме Карлу Фуггер напоминал о «неприятных последствиях… для Австрийского дома», если бы он в свое время поддержал Франциска. Возможно, Карл не задумывался об этих последствиях прежде, но после Павии ему просто-напросто пришлось оценить иронию судьбы. Пленный Франциск, который ожидал отправления в Испанию, вероятно, терзался схожими мыслями.

В 1525 году, пока король Франциск томился в тюрьме, Карл предложил Фуггеру план, как ликвидировать монополию Португалии на торговлю пряностями. Идея состояла в том, чтобы добраться до Азии не вокруг Африки, подобно Васко да Гаме, а вокруг Южной Америки, по следам Магеллана (тот три года назад первым в мире совершил кругосветное путешествие). Испания, таким образом, сможет достичь Островов пряностей – ныне это Индонезия – с востока и избежит контролируемых португальцами вод Индии.

Фуггер согласился принять участие в этой затее и загрузил медью в Любеке пять кораблей. Эти корабли ушли в Испанию и присоединились к флоту под командованием капитана Гарсия Хофре де Лоайсы. Капитан собирался обменять медь на мускатный орех, гвоздику и прочие пряности, какие удастся найти. К сожалению для Фуггера, буря уничтожила флот, лишь один корабль сумел достичь островов. Португальцы узнали об экспедиции и захватили этот корабль. Фуггер потерял все свои вложения в императорское предприятие.

Интереснее всего в этом эпизоде то обстоятельство, что он косвенно намекает на причастность Фуггера к экспедиции Магеллана. Официально считается, что плавание оплатили император Карл и фламандский предприниматель Кристоф де Аро. Но согласно иску, позже выдвинутому племянниками Фуггера, де Аро был не более чем «маской» для Фуггера. Иск гласил, что де Аро должен Фуггерам 5400 дукатов – ровно столько, сколько фламандец якобы вложил в финансирование экспедиции Магеллана. Сам де Аро отрицал долг и утверждал, что взял деньги из собственных сундуков. Не приходится сомневаться, что Фуггер и де Аро сотрудничали; Фуггер нанял де Аро в качестве агента в экспедиции Лоайсы. Но других доказательств причастности Фуггера к экспедиции Магеллана не существует, посему о реальной подоплеке событий остается лишь гадать. Отсутствие документов легко объяснимо. Португалия, которая ненавидела Испанию, являлась одним из лучших клиентов Фуггера; Якоб вовсе не стремился оттолкнуть такого прибыльного клиента. Становится ясным, кстати, и то, почему сохранились только немецкие документы о финансировании экспедиции Лоайсы – и ни одного испанского: Фуггер не желал «стравливать» своих клиентов между собой.

Глава 11

Крестьяне

В 1525 году в Германии вспыхнуло крупнейшее народное восстание, какое когда-либо видела Европа. Ставшее впоследствии известным как крестьянская война в Германии, это восстание оставило после себя десятки, сотни, тысячи выжженных полей, спаленных дотла деревень и разоренных монастырей. Погибли около ста тысяч человек. Жестокость и варварство противников ужасали, а опустошение, принесенное войной, было столь велико, что надолго отпугнуло следующие поколения от самих мыслей о бунтах. Минуло три с половиной столетия, прежде чем европейский рабочий класс – в годы французской революции – набрался решимости снова взяться за оружие. Фридрих Энгельс, соратник Карла Маркса, написал книгу об этой войне[71] и утверждал, что она послужила прообразом конфликта между капитализмом и коммунизмом. «Пора снова показать немецкому народу неладно скроенные, но крепко сшитые фигуры Великой крестьянской войны», – писал Энгельс в предисловии, ибо «противники, с которыми приходится сражаться, большей частью те же самые».

Фуггер вряд ли нашел бы общий язык с Энгельсом. Как покажут события, Фуггер до последнего защищал частную собственность. Энгельс же захватил бы все, чем владел Фуггер, и раздал народу. Впрочем, оба они трактовали восстание как экономический катаклизм. Именуя крестьян «невежественным сбродом», Фуггер – это весьма забавно – был уверен, что они думают только о деньгах. Он отвергал их жалобы на лишение права ловить рыбу, на продажных священников и несправедливое правосудие. Для него эти жалобы и страдания являлись «дымовой завесой», за которой крестьяне норовили спрятать свои истинные цели – добиться прощения долгов и перераспределить богатство. Строительство жилых домов в Фуггерай свидетельствует о том, что Якоб уважал людей, готовых честно работать. Но взбунтовавшиеся крестьяне к таким людям не относились. Для него они были ленивыми паразитами, жаждущими подачек. «Они хотят стать богатыми, не работая», – писал Фуггер своему клиенту, герцогу Георгу Бранденбургскому. Вообще-то Фуггер был не просто сторонним наблюдателем. Фактически он оказался катализатором крестьянской войны. Для вождей бунтовщиков он олицетворял гнет и принуждение. Многие были бы не прочь убить его. Вынужденный примкнуть к «консерваторам», Фуггер принял деятельное участие в подавлении восстания.

Начала эту войну графиня фон Лупфен, проживавшая в замке в Шварцвальде. Она увлекалась вязанием и использовала раковины улиток в качестве катушек, чтобы наматывать пряжу: легкие, нужного размера, эти раковины вдобавок выглядели намного симпатичнее обычных деревяшек. Осенью 1524 года раковины у графини закончились, и она велела крестьянам отложить все повседневные заботы и набрать еще раковин. Казалось бы, типичная просьба взбалмошной графини, ничего особенного. Но графиня не учла, что крестьяне занимались уборкой урожая и им было не до глупых поручений. Обозленные крестьяне побросали инструменты своего труда и устроили забастовку. Некий очевидец, шокированный тем, что обыкновенно смиренные крестьяне посмели возражать графине, писал, что выглядело все так, будто колосья попросили влаги или коровы потребовали корма. Преувеличение, конечно, – ведь протесты случались и ранее. Однако столкновение в Лупфене быстро вышло за пределы Шварцвальда, и вскоре крестьяне по всей Германии последовали примеру своих лупфенских собратьев.

В Меммингене, в шестидесяти милях от Аугсбурга, около десяти тысяч крестьян собрались в полях за городом. Скорняк по имени Себастьян Лотцер один из немногих в этой толпе умел читать и писать. Он составил петицию к Швабский лиге – военизированной региональной организации, которую Фуггер финансировал в войне рыцарей. Письмо Лотцера стало манифестом восставших. Некоторые требования «меммингенских статей» – налоговые льготы, право на охоту и рыбалку – были просто прогрессивными. Другие – ликвидация частной собственности и крепостного права, возможность самостоятельно выбирать священников – представлялись поистине революционными.

Эрцгерцог Фердинанд был наиболее влиятельным членом Швабской лиги. Он обратил внимание на крестьян после того, как изгнанный герцог Ульрих попытался заручиться их поддержкой, чтобы вернуть себе утраченные владения. Ульрих рассчитывал на крестьянскую массу и потому сулил им всевозможные льготы, если они помогут ему прогнать «оккупантов»-Габсбургов из Штутгарта. Фердинанд решил вмешаться, прежде чем еще больше крестьян примкнет к восстанию. Но лига зависела от наемников, а те по-прежнему не спешили возвращаться из-под Павии. Кроме того, у лиги не было средств на оплату услуг наемников. Фердинанд приказал военачальнику лиги, Георгу фон Трухзессу, повременить с выступлением, пока ищутся деньги. Хохштеттер, аугсбургский банкир, который иногда сотрудничал с Фуггером, только хмыкнул и отказался. Город Ульм усомнился в правильности действий эрцгерцога. Но в итоге Фердинанд отыскал финансы. Он писал фон Трухзессу: «Извещаю, что договорился о займе от Фуггера».

Фуггер не тратил времени на размышления, не прибегал к привычным тактическим уловкам, не притворялся старым и усталым и не выторговывал наилучшие условия. Он понимал необходимость оперативных действий – и стал самым щедрым спонсором Швабской лиги. Он сознавал, что его бизнес и сама жизнь будут под угрозой, если фон Трухзесс не разгромит бунтовщиков; те вполне способны вторгнуться в Аугсбург и изловить банкира. Но, разумеется, о коммерческой стороне сделки Якоб тоже не забывал. Купцы Аугсбурга накупили товара на сотни тысяч флоринов на весенней Франкфуртской ярмарке. Вследствие бунта дороги сделались небезопасными, следовательно, купленные товары никак не могли попасть в Аугсбург. Фуггер желал разогнать «мятежную чернь» и получить свою собственность.

Георг фон Трухзесс принадлежал к мелкопоместным дворянам. Он, среди нескольких прочих, выдвинулся и прославился благодаря этой войне, и его никак не назвать «неладно скроенной, но крепко сшитой фигурой» вроде тех, какими восторгался Энгельс. Он выглядел весьма внушительно – могучий торс, волнистые локоны, аккуратно подстриженная борода… В последующие месяцы он оказывался буквально везде, демонстрируя доблесть, хитроумие и целеустремленность, и никто из крестьянских вожаков не мог с ним сравниться. Фуггеру повезло, что именно этот человек возглавил армию лиги. Фон Трухзессу и раньше доводилось усмирять крестьян. В 1514 году он командовал войсками, подавлявшими мятеж «Бедного Конрада»[72]: почти две тысячи мятежников подверглись пыткам и тюремному заключению. В Меммингене, где умами владел манифест Лотцера, он мастерски тянул время. Когда крестьяне предъявили свои требования, он попросил уточнить отдельные положения. Когда это было сделано, он попросил новых разъяснений. Он назначал встречи ради того, чтобы договориться о будущих встречах. Так продолжалось несколько недель, и крестьяне постепенно раздражались. Однако Лотцер, сведущий в Писании, но ничего не знавший о двуличии благородных, все больше поддавался на обещания, которыми его «кормил» фон Трухзесс. Он составил конституцию, учреждавшую «христианское братство» во главе с крестьянами взамен принцев, епископов и банкиров. Разговоры о братстве побудили Леонгарда фон Экка, алчного канцлера Баварии, пошутить: «Крестьян с их братской любовью мне не нужно… Но я бы не отказался от толики любви Фуггеров».

Фуггер не испытывал желания делиться любовью. Отколовшаяся от основной массы в Меммингене группа крестьян расположилась у ворот Вайссенхорна, крупнейшей вотчины Якоба. У них были пушки, и городские стены подвергались обстрелу.

Возглавлял крестьян священник из маленького городка Лейпгейм по имени Якоб Вее. Он устал от пустой болтовни в Меммингене и был уверен, что переговоры и манифест Лотцера не принесут крестьянам желаемого. На собранные приходом средства Вее набрал шестьдесят повозок снаряжения и три тысячи бойцов и двинулся на север. Он шел к Ульму, оплоту Швабской лиги и центру региональной власти. Ткацкие станки Ульма производили даже больше текстиля, чем станки Аугсбурга; в городе вдобавок находилась самая высокая церковь в мире, местный кафедральный собор, и захват Ульма виделся чрезвычайно важной победой для крестьян. Но сначала, чтобы раздобыть оружие, Вее сосредоточился на малых целях. Дорога привела его в самое сердце владений Фуггеров – к замку Бибербах, где Фуггер укрывался в дни аугсбургского бунта. Замок сдался без боя, как и Пфаффенхорн, другая вотчина Фуггера. Следующим был Вайссенхорн.

Фуггер любил Вайссенхорн. Он щедро тратил на город с тех самых пор, как получил его от императора Максимилиана в 1507 году. Он ремонтировал дома, выделял средства на приобретение ткацких станков и проведение торговой ярмарки. Население Вайссенхорна насчитывало всего несколько тысяч человек. Но при содействии Фуггера Вайссенхорн сделался соперником Ульма, и новые жители прибывали туда каждый день. Тем не менее восставшие нашли сочувствие внутри городских стен. Гильдии поддерживали существующий порядок, но вот рабочие были за крестьян – по той же причине, по какой сами крестьяне собрались в Меммингене: они считали, что их беспощадно эксплуатируют, и хотели отомстить и добиться «лучшей жизни». На старой городской стене сегодня можно увидеть изображение: бургомистр встречает Вее у ворот. Священник озвучил простой выбор – сдаться или погибнуть. Бургомистр не испугался угроз и отказался сдаться. Вее вернулся к своему отряду и приказал выкатывать пушки. Едва крестьяне начали стрелять, гарнизон города открыл ответный огонь. При обычных обстоятельствах защищать Вайссенхорн было бы некому. Но когда крестьяне стали стекаться в Мемминген, Фуггер воспользовался затянувшимися переговорами, нанял солдат и отправил их в Вайссенхорн. Вскоре Вее сообразил, что Вайссенхорн не намерен следовать примеру Бибербаха и Пфаффенхорна. Наоборот, город отчаянно сопротивлялся. Пальба длилась целый день, но и к ночи крестьяне ничего не достигли. Их сторонники внутри сбрасывали со стен еду для мятежников. Но крестьянам требовалась не еда, а пушки помощнее. Не желая тратить боеприпасы впустую, они сняли осаду.

На следующий день Вее обрушился на соседнее аббатство Роггенбург. Случившееся в Роггенбурге свидетельствовало о неорганизованности крестьянского восстания. Аббатство принадлежало богатому епископу. Однажды тот попытался изменить русло местной реки, чтобы пустить воду в обход Вайссенхорна и помешать грандиозным планам Фуггера. Епископ бежал, не дожидаясь прихода Вее, и оставил аббатство без присмотра. Крестьяне разорили церковь и уничтожили орган, разграбили имущество и опустошили винный погреб. Пьяный крестьянин надел епископскую шапку и встал перед алтарем, а его товарищи склонились перед ним в шутливом поклоне.

Когда аббатство оказалось в руках восставших, самые сметливые принялись искать оружие и сокровища. Прочие рыскали по винным погребам и кладовым. Набрав добычи, они подожгли аббатство. Гобелены, картины, книги в библиотеке – все сгорело дотла во имя социальной справедливости. Та же участь постигла страну в целом, а большинство поджигателей постоянно ходили пьяными. «Более пьяного и сытого народа едва ли доводилось видеть», – писал очевидец. Если бы не кровопролитие, вполне можно было усомниться, «взаправдашняя ли это война… война ли это крестьян или война выпивох».

Фон Трухзесс, располагая деньгами Фуггеров, избрал Вее и его отряд своей первой целью. Они напали на Фуггера. Теперь он сам состоял на содержании у Фуггера, а потому, прежде чем подавлять восстание в других местах, должен отомстить за эту дерзость. Узнав, что Вее вернулся в Лейпгейм, фон Трухзесс захватил город. Его псы обнаружили Вее в тайном подземном укрытии в задней части церкви. «Было бы лучше для всех, коли ты проповедовал бы слово Божье, а не призывал к восстанию», – сказал фон Трухзесс.

«Ты ошибаешься, – возразил Вее. – Я как раз и проповедовал слово Божье».

«Мне говорили другое», – коротко ответил фон Трухзесс. Солнце садилось над Лейпгеймом, когда солдаты отвели Вее на казнь. Священник прочитал молитву и покорно положил голову на плаху.

Фуггер, возможно, не хотел казни. Но он мог обосновать ее необходимостью в самозащите. Много таких людей, как Вее, желали перерезать банкиру горло. Так что голова Вее, посмевшего напасть на владения Фуггера, покатилась по траве, а Якоб получил свою первую жертву. Фуггер обвинял в раздувании войны Лютера, писал герцогу Георгу, что этот монах «есть зачинщик и главная причина восстания, беспорядков и кровопролития на немецкой земле».

Кровь лилась повсюду. История графини Маргарете фон Хельфенштайн показывает, какие драмы тогда разыгрывались и насколько была оправданной озабоченность Фуггера личной безопасностью. Графиня была внебрачной дочерью Максимилиана. Когда Фердинанд велел ее мужу оборонять замок Вайнсберг, она решила, что с супругом ей будет надежнее, чем дома, и тоже отправилась в замок. Граф Хельфенштайн истреблял всех крестьян, которых встречал на пути. Крестьяне преследовали его до замка и окружили укрепление утром пасхального воскресенья. Графу очевидно недоставало набранного на средства Фуггера войска. Крестьяне сумели перебраться через стены и захватили самого графа и его жену. Когда графиня взмолилась о пощаде, вожак мятежников, пекарь по имени Йаклейн Рорбах, прижал ее к земле. «Вот, братья, – сказал он, – Йаклейн Рорбах придавил коленом дочку императора». Граф предложил крестьянам выкуп – 60000 флоринов. Рорбах посмеялся и приказал прогнать графа сквозь строй, а графиню заставил смотреть, как ее мужа колют копьями. Наконец цыганка, примкнувшая к крестьянам, нанесла Хельфенштайну удар, оборвавший жизнь. Рорбах вынудил графиню надеть крестьянское платье и посадил на телегу с навозом, что направлялась в близлежащий город Хайльбронн. «Ты прикатила в золотой колеснице, а уезжаешь на телеге с навозом, – сказал он. – Передай это своему императору». Графиня прижала к груди малолетнего сына и принялась молиться. «Я много грешила, и такова моя кара», – бормотала она. Ее сын вырос священником, а сама она умерла в монастыре. Эрцгерцог Фердинанд поклялся отомстить: «Это злодеяние подлежит справедливому возмездию».

Рорбах отослал графиню в Хайльбронн, поскольку этим городом владели крестьяне. Они заняли город еще в начале восстания, вожаки восставших с удобствами расположились в ратуше. Прикидывая свои дальнейшие действия, они обнаружили, что «меммингенские статьи» совершенно бесполезны. Например, манифест ничего не говорил о крупном бизнесе. Крестьяне Хайльбронна считали, что крупный бизнес угнетает их ничуть не меньше церкви и князей. Они вознамерились «исправить» это упущение самостоятельно. «Торговые компании, такие как дома Фуггеров, Хохштеттеров и Вельцеров, должны быть распущены», – гласила предложенная поправка.

Не зная, когда мятежники могут прийти за ними – и придут ли вообще, – Фуггер оставался в Аугсбурге. Сельская местность пылала, Бибербах пал, и потому не было места безопаснее собственного дома. Он присоединился к магистратам, обсуждавшим, как защитить город. Подобно Вайссенхорну, Аугсбург призвал наемников. Впрочем, меры предосторожности не гарантировали безопасности. Лучшим примером тому служила Австрия, где жители Зальцбурга взбунтовались против Маттеуса Ланга, епископа, который короновал Максимилиана в Тренто и который, как бы обнажая тонкую грань между церковью и государством, управлял Тиролем и надзирал за исполнением контрактов Фуггера в Шваце. Ланг происходил из богатой аугсбургской семьи, был жаден и жесток. Купив место епископа, он отменил старинные привилегии и повысил налоги для горожан и крестьян. Угроза «ереси Лютера» обеспечила предлог забрать силой то, что не удавалось взять уговорами. «Прежде всего покончу с бюргерами[73], – говорил он, – а там дойдет дело и до селян». Подобно папе Юлию II и трирскому епископу фон Грайффенклау, он был клириком с сердцем полководца. Он покинул город, чтобы набрать войско, и вернулся готовым к битве, на белом коне и с четырьмя отрядами солдат. Когда Ланг казнил крестьянина, который освободил осужденного священника-лютеранина, крестьяне присоединились к горожанам, жаждавшим мести. Они напали на людей Ланга с серпами и вилами и преследовали вплоть до замка на вершине холма. Замок имел толстые двойные стены и был возведен на скалистом утесе. Пушки не могли его уничтожить. Однако Ланг очутился в ловушке. Народ Зальцбурга беспрепятственно обстреливал стены и ломал ворота, а Ланг прятался внутри. Прошло четыре месяца, прежде чем фон Трухзесс наконец снял осаду. Эти четыре месяца для Ланга не прошли даром – он впал в безумие.

Среди всех крестьянских вожаков наиболее опасным для Фуггера был Томас Мюнцер. Не потому, что у него было больше всего пушек, но потому, что его популистские речи пользовались громадной популярностью. Священник из Тюрингии, Мюнцер был самопровозглашенным мистиком, верил в общественную собственность и полагал, что только ликвидация частной собственности проложит путь к справедливости. Его последователи радовались, когда он возглашал, что Господь велел убивать богатых. «Если кто хочет по-настоящему реформировать христианство, следует избавиться от спекулирующих извергов, – заявлял он. – Сами вельможи виновны в том, что бедные люди сделались их врагами». Контраст между Фуггером и Мюнцером поистине разительный. Первый – апологет капитализма, второй – ярый коммунист. Оба стали героями своих политических лагерей в годы холодной войны. Западная Германия напечатала портрет Фуггера на почтовой марке, а Восточная Германия поместила портрет Мюнцера на купюре достоинством 5 марок.

Большинство крестьянских вождей решали исключительно локальные вопросы. Мюнцер мыслил глобально и стремился, так сказать, всемерно распространять коммунистический милленаризм. Он проповедовал во Франкфурте, Ганновере и Нюрнберге. После переполоха, устроенного в Фульде[74], он провел некоторое время за решеткой. Если бы ученики не упросили его вернуться домой, Мюнцер, возможно, остался бы в Южной Германии и нашел бы сторонников в Аугсбурге. Пламенный трибун, он говорил настолько убедительно, что ему внимал даже защитник Лютера, Фридрих Мудрый. Выслушав Мюнцера, Фридрих понял, что не знает, кому верить – Лютеру или Мюнцеру.

Лютер нежданно обрел соперника, человека с конкурирующим и не менее убедительным видением будущего. Лютер воспринимал Мюнцера как врага, который мешает реформировать церковь через возвращение к строгому соблюдению Священного Писания. Он соглашался с Мюнцером в том, что ростовщичество и индульгенции суть преступления и что Германии необходимо освободиться от власти Рима. Но Лютер считал, что Библия, а не папа является авторитетом для верующего, тогда как Мюнцер заявлял, что Бог обращается непосредственно к человеку – и приводил в пример себя. Сторонники Мюнцера потешались над Лютером, желали тому неприятностей и звонили в колокольчики, заглушая его проповеди. Осознав угрозу реформаторскому движению снизу, Лютер отказался от своей приверженности мирным действиям. Он стал невольным союзником Фуггера и призывал правителей сделать все возможное, дабы усмирить крестьян. «Давите их, душите, истребляйте, в тайных укрытиях и прилюдно, как если бы преследовали бешеных собак, – писал Лютер. – Убивайте всех, Господь отличит своих». Мюнцер же подстрекал крестьян: «Нападайте, нападайте, куйте железо, пока оно горячо».

Фон Трухзесс был слишком занят в Западной Германии, чтобы ловить Мюнцера на востоке. Посему эту задачу взяла на себя группа правителей, среди которых был клиент и корреспондент Фуггера герцог Георг Бранденбургский. Вместе с герцогами Гессенским и Брунсвикским Георг атаковал силы Мюнцера в Мюльхаузене, городке, который Мюнцер захватил и в котором пытался построить коммунистическую утопию. Предвидя проблемы, Мюнцер велел отлить пушку и приготовиться к битве. Правители загнали Мюнцера и восемь тысяч его последователей на холм над городом. Крестьяне поставили в круг повозки, но это была лишь видимость оборонительной линии. Герцоги предложили мир, если бунтовщики предадут своего предводителя. Некий священник из числа восставших, сознавая неизбежность поражения, предложил Мюнцеру капитулировать. Мюнцер распорядился его обезглавить.

Томас Мюнцер пытался поддержать боевой дух. Он произнес речь, изобиловавшую упоминаниями Гидеона, Давида и других библейских героев, которые с честью выдержали посланное им испытание. Все вместе мятежники пропели гимн «Восхвалим Духа Святого». В небе появилась радуга. Мюнцер объявил ее знаком Господней милости. Когда срок ультиматума миновал, герцоги приказали открыть огонь. Круг повозок был уничтожен. Крестьяне бросились врассыпную, их убивали тысячами. Мюнцер тоже сбежал, обмотав голову тряпьем. Некий слуга наткнулся на него на чердаке и сдал властям, обнаружив в заплечном мешке уличающие документы. Мюнцера пытали, загоняя иглы под ногти, а затем заперли в башне, решая, как его следует казнить. Мюнцер написал в заключении письмо – он признавал, что «соблазнительно и бунтарски проповедовал многие мнения, злоумышления и ошибочные воззрения… направленные против установлений вселенской христианской церкви». На следующий день Мюнцера вывели из башни, и герцог Георг, не менее ревностный католик, чем Фуггер, обвинил Мюнцера в нарушении обета безбрачия. Священники, напомнил он, не должны вступать в брак. После обезглавливания Мюнцера палач насадил его голову на шест и воткнул этот шест в тело. Больше Фуггеру можно было не опасаться.

Чем больше крестьян присоединялось к бунтовщикам, тем более крупные цели восставшие себе намечали. Штутгарт, Франкфурт, Майнц и Страсбург оказались менее подготовленными к обороне, нежели Вайссенхорн, и сдались. Было только вопросом времени, когда крестьяне двинутся на Аугсбург. Самый большой город Швабии, Аугсбург располагал всем, что требовалось мятежникам: золотом, оружием и добычей. Но Аугсбург готовился к бою. Со всякой «внутренней угрозой» расправились, казнив двух «босоногих». Эти казни устрашили прочих недовольных. Подобно Вайссенхорну, как уже говорилось, Аугсбург привлек наемников. Настал день, когда крестьянский отряд подошел к городским воротам и потребовал капитуляции. С зубчатой стены на них взирали солдаты. Ответ был прост – ступайте себе дальше. Жизнь в Аугсбурге продолжалась. Маттаус Шварц, щеголеватый бухгалтер Фуггеров, носил превосходный двуцветный плащ, который позволял ему путешествовать без опаски и исполнять свои обязанности. В городе он носил плащ красной стороной вверх, а за городом – зеленой, чтобы сливаться с растительностью.

Фон Трухзесс миновал Аугсбург по пути к Боблингену, месту решающей схватки в окрестностях Штутгарта; там ожидали крестьяне из Меммингена, с которых все началось. Крестьян было 12000 человек. Войско фон Трухзесса насчитывало 11000 бойцов. Совокупная численность противников заставляла вспомнить о силах, что по велению двух монархов сошлись под Павией. У крестьян имелось 33 пушки, у фон Трухзесса – еще больше, и его войско значительно превосходило крестьянское в организации. Он занял боблингенский замок, а крестьяне расположились за болотом. Сражение началось утром и быстро превратилось в избиение. Фон Трухзесс преследовал разбегавшихся крестьян и истреблял без счета. Бойня длилась несколько часов. Когда крестьяне окончательно смешались, фон Трухзесс двинул на них свою конницу. Всадники не щадили никого. Один из очевидцев утверждал, что крестьянские тела устилали землю на много миль.

Боблинген – поворотный момент в ходе войны, далее война превратилась в «зачистку». Два события заслуживают особого упоминания, они олицетворяют ту жестокость, к которой, посредством выделенных финансов, был причастен Фуггер. Когда пленили Рорбаха, палача императорского зятя, фон Трухзесс приковал его шестифутовой цепью к вязу, обложил дерево ветвями и поджег. Его люди спокойно наблюдали, как Рорбах корчится, умирая в пламени. Еще упомянем последнюю битву этой войны. Самая крупная крестьянская армия насчитывала 23000 человек; она сосредоточилась недалеко от швейцарской границы, в Кемптене. Фон Трухзесс, который шел от Ингольштадта, вновь миновал Аугсбург на своем пути. Его силы уступали в численности, однако он уравнял шансы, подкупив двух командиров противника. Те велели бойцам оставить надежную позицию за болотом и выстроиться на равнине, где их расстреляли и изрубили. Как и многие другие его инвестиции, ставка Фуггера на фон Трухзесса окупилась сполна. Спокойствие возвратилось в Южную Германию. Что касается товаров на 300000 флоринов, закупленных на Франкфуртской ярмарке, те благополучно прибыли в Аугсбург.

Теперь события переместились в Австрию, где появилась другая, цитируя Энгельса, «крепко сшитая фигура». Эрцгерцог Фердинанд называл крестьянского вожака Михаэля Гайсмайра «главным агитатором, вождем и предводителем» австрийских повстанцев. Сам Гайсмайр считал себя «не разбойником и не убийцей», но «благочестивым и честным человеком, который сражается за Священное Писание».

Гайсмайр был сыном владельца шахты. Он ненавидел Фуггеров и остальную элиту. Он говорил, что Иисус возвещал любовь и сострадание, но власть предержащие – люди, которые должны подавать пример и жить по евангельским заповедям, – угнетают простого человека, подобно цезарям Древнего Рима. За Гайсмайра были его связь с народом, организационные таланты и многолетний практический опыт бюрократической деятельности. Опираясь на войско из крестьян и шахтеров, он заставил Фердинанда изучить составленный им проект «земского устройства», новой конституции Тироля. В документе особо оговаривалась участь Фуггера. Тому предстояло лишиться прав на горнодобычу, передать свое имущество государству и понести суровое наказание за неправедное обогащение.

Гайсмайр присоединился к восстанию по просьбе шахтеров Фуггера. Этих шахтеров подстрекали два священника, что трудились в Тироле. Первый, Якоб Штраус, был солидарен с Мюнцером. Пускай папа одобряет кредитование, но Штраус, как и Мюнцер, считал оное пагубным преступлением. С церковной кафедры Штраус назвал Фуггера злостным преступником. Он не упомянул его по имени, но никто не сомневался, кого конкретно он имеет в виду. «Я очень хорошо знаю, о чем говорю, – вещал Штраус. – К великому сожалению, случается так, что многие сильные и могучие обременены долгами до такой степени, чтобы за каждый грош, каковой правитель получает каждый год, ростовщик берет десять. Я не стану называть того по имени, ибо он премного известен по всему миру».

Другой священник, Урбан Региус, тот самый, кого Фуггер и городской совет изгнали из Аугсбурга, а затем пытались вернуть как альтернативу Шиллингу, был монахом-«босоногим», подбивавшим жителей Аугсбурга к бунту. После бегства из города Региус осел в Шваце. Шахтеры и без того злились на Фуггера, уверяли, что тот задолжал им 40000 флоринов заработной платы, и обвиняли его в инфляции. Региус нашел в Шваце благодарных слушателей. В начале 1525 года шахтеры прекратили работу и перекрыли дороги. Когда управляющие потребовали от них вернуться к работе, они ответили так, словно им приказали собирать улиток в разгар страды, – разграбили контору в Галле, на нижнем этаже старинного замка, откуда люди Фуггера управляли тирольским монетным двором. Шахтеры отказывались снова браться за кирки и кайла, пока Фуггер не повысит зарплату и не погасит долги.

До Инсбрука от Шаца меньше одного дня пешком. Эрцгерцог Фердинанд опасался, что шахтеры придут к нему. Вместо этого толпа устремилась на юг, в Бриксен, где некогда служил епископом клиент Фуггера Мельхиор фон Мекау. Бунтовщики разорили аббатство, подвергли издевательствам священников «старой школы» и выгнали их из города. Новый епископ бежал раньше, и толпа обратила свой гнев на его секретаря – эту должность как раз занимал Гайсмайр. Он отказался отпереть железные двери епископского дворца, и тогда бунтовщики принялись их таранить. Но двери устояли, а на следующий день – по невероятному капризу судьбы – крестьяне признали Гайсмайра своим вожаком.

Эрцгерцог был в панике. Он согласился с требованиями созвать сейм и обсудить проект «земского устройства». На предыдущих заседаниях сейма присутствовали только дворяне, священники и богатые купцы. Перепуганный Фердинанд пошел навстречу притязаниям бунтовщиков, не просто позволил крестьянам присутствовать, но и наделил их правом решающего голоса. Гайсмайр расширил «меммингенские статьи» до 62 пунктов, среди которых один обвинял Фуггеров и других банкиров в завышении цен, обесценивании денег и доведении вольных шахтеров до нищеты. Банкиры своими деньгами «проливают людскую кровь». В результате «весь мир страдает от не подобающего христианам ростовщичества, а они обретают княжеские состояния».

Фердинанд сумел вычеркнуть наиболее радикальные требования Гайсмайра – ликвидацию благородного сословия и политической власти духовенства. Но он не возражал, когда сейм одобрил 30 пунктов Гайсмайра и еще 19 принял с поправками. Некоторые условия виделись бесспорными, например, введение в оборот «достойной полновесной монеты, как при герцоге Зигмунде». Другие – контроль цен, ограничение кредитования и перераспределение частной собственности – по сути, были призваны повернуть вспять экономическое развитие. Что касается пункта, нацеленного на Фуггера, собрание его утвердило и даже расширило. Крестьяне добились того, что не смог сделать тирольский совет, – они вынудили эрцгерцога согласиться на «холощение» Фуггера.

Но этот триумф не означал победы в войне. Заседание еще продолжалось, когда Фердинанда известили, что фон Трухзесс разгромил немецких крестьян и готов воевать в Австрии. Тут-то Фердинанд показал себя во всей красе. Он немедленно распустил сейм, отказался от «земского устройства» и велел схватить Гайсмайра; тот бежал в Швейцарию, и за его голову объявили награду. В лесу возле Цюриха Гайсмайр планировал свой следующий шаг. Он возлагал определенные надежды на шахтеров Шваца, видя в них наиболее радикальных революционеров, готовых, скорее всего, бороться до последнего. Но Фердинанд предвидел это и пошел на уступки шахтерам, вследствие чего они вернулись к работе. Гайсмайр в итоге оказался разменной пешкой в грядущих войнах Габсбургов с Венецией. Он организовал два вооруженных нападения на Тироль – безрезультатно – и пережил более ста покушений на свою жизнь; в 1532 году два испанских авантюриста отыскали его убежище в Падуе. Они пробрались внутрь, ткнули Гайсмайра ножом в сердце и отрезали ему голову в доказательство содеянного.

Фон Трухзесс не встретил в Австрии серьезного сопротивления и лишь слегка «запачкал руки», спасая некоего графа Дитрихштайна. Фуггер познакомился с тем в Вене, когда раздавал взятки вельможам. Когда крестьяне Центральной Австрии восстали, Дитрихштайн, что называется, пустился во все тяжкие: отрезал женщинам груди, мечами извлекал младенцев из утроб… Крестьянский отряд застал его врасплох в городке Шламдинг, и Дитрихштайн сдался, спасая свою жизнь. Фон Трухзесс вызволил его из тюрьмы и в отместку предал город огню. Крестьяне, в том числе женщины и дети, пытались бежать, но солдаты заталкивали их обратно в пламя. Так завершилось крестьянское восстание в Австрии. Удовлетворенный Фердинанд назначил фон Трухзесса правителем Вюртемберга и дал ему несколько имений. А Фуггер, австрийским шахтам которого больше ничто не угрожало, обратился к другим проблемам.

В насыщенный событиями 1525 год Фуггер столкнулся с куда худшими неприятностями, нежели крестьянский бунт. На его теле, прямо над пупком, появился некий нарост, причинявший жуткую боль. Врач, известный доктор Адольф Окко, рекомендовал хирургическое вмешательство.

Медицина той поры еще не вышла из периода, когда врачи являлись больше советниками, чем практиками. Опираясь на представления древних греков, они полагали, что хорошее здоровье обеспечивается правильной комбинацией четырех гуморов – черной желчи, желтой желчи, лимфы и крови. Они прописывали пациентам пиявок или принудительную рвоту, но редко вообще прикасались к людям, а хирургию оставляли тем, кто наиболее умело обращался с острыми лезвиями, – цирюльникам.

Пройдет еще триста лет, прежде чем кто-то догадается стерилизовать хирургические инструменты. Операции часто заканчивались смертью от сепсиса. Брат Якоба Ульрих Фуггер скончался именно после операции. Фуггер не собирался рисковать и отказался от хирургии. К тому времени, когда восстала Венгрия, Фуггер уже не вставал с постели. Его изводила лихорадка, донимала слабость, он был не в состоянии есть. Но сражался с болью и выказывал привычную стойкость.

Эта стойкость очень скоро понадобилась – приближались новые испытания. Крестьянская война отгремела как в Германии, так и в Австрии, зато на грани восстания оказалась Венгрия. Король Людвик (Лайош), марионетка Габсбургов на венгерском престоле, совершил типичную ошибку недальновидных правителей – обесценил валюту, чтобы сбалансировать бюджет королевства. Следствием этого стала инфляция, намного превысившая пределы народного терпения. Работодатели, в том числе Фуггер, платили работникам монетами. До «реформы» Людвика эти монеты отливали серебром. Теперь же они сделались черными от железа. Еда и другие предметы первой необходимости подорожали вдвое, тогда как заработная плата осталась прежней. Народ винил в происходящем Фуггера и Алекси Турзо, одного из сыновей Иоганнеса Турзо. Алекси был одновременно партнером Фуггеров и казначеем Венгерского королевства.

Шахтеры с рудника Фуггера в Нойсоле требовали повышения зарплаты, поскольку расходы сильно выросли. Они отказывались работать, угрожали затопить шахты и разграбить склады, если Фуггер не примет их требования. Агент Фуггера на руднике, Ганс Плосс, вел переговоры, но две недели препирательств не помогли вернуть работников в шахты. Прибегая к тактике, успешно освоенной Швабской лигой, Плосс пытался умиротворить забастовщиков обещаниями. Спустя несколько недель он также – по-видимому, с согласия Фуггера – привел на рудник пять сотен солдат. Это решило проблему без единого выстрела. Едва солдаты под барабанный бой прошли парадом по городской площади, напуганные шахтеры сразу присмирели.

Но обстановка в стране накалялась. Янош Запольяи, богатый землевладелец, который «короновал» крестьянского вождя Дожу, обвинял Людвика в некомпетентности и потакании «габсбургским лоялистам». На встрече венгерского дворянства Запольяи вынудил подать в отставку епископа Залкануса, одного из наиболее влиятельных вельмож. Людвик сохранил трон, но теперь Запольяи подбирал королевских советников и заменил собой эрцгерцога Фердинанда в качестве «кукловода» для венгерского короля.

Кризис разразился, когда толпа, ведомая Запольяи, ворвалась в населенный элитой район Буды и схватила Ганса Альберса, ведущего агента Фуггера в Венгрии. Его притащили в городской замок и заставили подписать бумагу, что передавала венгерские рудники – коронные драгоценности империи Фуггера – в собственность Венгерского государства. Фуггер потратил половину жизни на налаживание бизнеса в Венгрии. Именно там в полной мере проявился его организаторский, финансовый и политический гений. Именно там он заработал свое состояние. И Альберс, под страхом смерти, все погубил.

Заместитель Альберса, человек по имени Дерншвамм, не ведал, что случилось с его боссом. Он знал только, что толпа вломилась во дворец епископа по соседству с представительством фирмы Фуггеров, подожгла этот дворец и ищет новых жертв. Дерншвамм велел хватать порох и мушкеты, вынес арсенал на крышу и скомандовал целиться. Запольяи, подстрекавший толпу ломать и грабить, заметил стволы мушкетов; он испугался бойни и распорядился отступать.

Дерншвамм выиграл немного времени. Понимая, что толпа обязательно вернется, он забрал из сейфа все деньги – 40000 флоринов – и переправил их в венгерский «филиал» Святого престола. Это тоже было небезопасно, но все же надежнее, чем держать деньги при себе. Далее Дерншвамм отправил конного гонца на рудник Нойсол с приказом вывезти казну рудника через польскую границу в Краков. Сотрудников своего отделения он также отослал в Краков – там им ничто не угрожало.

Он готовился к собственному бегству, когда пришла весть о предательстве Альберса. Дерншвамм полагал, что затопление шахт будет лучшим прощальным подарком королю Людвику, но все же решил не устраивать диверсию, рассчитывая, что Фуггер сумеет, тем или иным способом, вернуть шахты обратно. Умелый и преданный работник, мечта любого работодателя, Дерншвамм покинул Буду, убедившись, что сделал все возможное. После этого толпа ворвалась в филиал фирмы Фуггера. А король Людвик, завладев шахтами, велел их управляющим отправлять доходы в королевскую казну.

В письме своему краковскому агенту Фуггер вновь винил во всем Лютера. «Новые священники побуждают народ не подчиняться закону. Так поступали и крестьяне, ослушавшись своих господ». Якоб был в отчаянии. «Не знаю, что еще произойдет», – писал он. В письме к Георгу Бранденбургскому Фуггер сравнивал короля Людвика с крестьянами. Мол, Людвик выступил против него потому, что был должен денег.

Да, Фуггер изрядно растерялся, но нельзя сказать, что он ничего не предпринимал. Наоборот, он поспешил задействовать свою «сеть». Папа Климент в письме Людвику хвалил Фуггера и требовал от короля вернуть Фуггеру захваченную собственность. Швабская лига пригрозила Венгрии вторжением. Император объявил бойкот венгерских товаров. Герцог Баварский последовал его примеру, как и герцог Пфальцский. Даже брат Людвика, король Польши Сигизмунд, пообещал не покупать венгерские товары, пока Людвик не возвратит рудник Фуггеру.

Экономические санкции использовались как оружие минимум 2400 лет – если считать с тех пор, как древние Афины ввели торговое эмбарго против своего соседа Мегары[75]. Императорский двор вводил санкции в отношении Венеции в 1508 году. Но бойкот Венгрии отличался прежде всего своим размахом и стал олицетворением кланового капитализма. Все, кто оказывал давление на Людвика, были клиентами Фуггера. Поддерживая своего кредитора, они, безусловно, рассчитывали на его благосклонность в будущем.

Бойкот был не единственной причиной, по которой Людвик задумался о капитуляции. Государства, как правило, плохо управляют бизнесом, и Венгрия не была исключением. Без навыков и знаний инженеров Фуггера рудник приносил убытки. Люди, которых король послал управлять шахтами, ничего не знали о горнодобыче. Работники не слушались, помпы и печи простаивали. Вдобавок «лоялисты» исполняли распоряжение Дерншвамма (от имени Фуггера) и постоянно устраивали мелкие диверсии. Саботаж, бойкот и собственная беспомощность – все было против Людвика. Рудник, приносивший Фуггеру огромные прибыли, для королевской казны стал тяжким бременем.

Тем не менее, Людвик упорствовал. Чтобы оправдать свои действия и преодолеть международное давление, он вынудил по-прежнему остававшегося в заключении Альберса подписать второй документ. Из бумаги следовало, что Людвик ничего не должен Фуггеру – зато Фуггер задолжал венгерской короне значительную сумму, 200000 флоринов. При этом Людвик согласился вернуть Фуггеру некоторые присвоенные ценности и просил обсудить возможность новых займов, но настаивал на том, что шахты и оборудование останутся за Венгрией. Еще он требовал, чтобы Фуггер отказался от своих претензий. Это предложение было бессмысленным, оно не сулило Фуггеру ровным счетом ничего. Фуггер писал герцогу Георгу, что «мысль [короля] пустая, мертворожденная».

Якоб продолжал тянуть за ниточки, чтобы возвратить свои шахты. Он попытался переманить Запольяи, отправил тому в подарок кольцо с бриллиантом и дары жене и дочери. Признавая собственную непопулярность, он попробовал переложить вину на Алекси Турзо – якобы именно тот придумал обесценить валюту. В ноябре имперские представители встретились с советниками из Баварии и Пфальца в Буде, чтобы провести переговоры с Людвиком. Они надеялись на компромисс, но Людвик не пожелал уступить.

Сулейман Великолепный, султан Турции, пребывал в своих садах удовольствия в Адрианополе, когда ему доложили о неприятностях в империи. Янычары, элитные войска Сулеймана, подняли восстание. Это событие неожиданно помогло Фуггеру.

Сулейман был самым опасным человеком Европы. Правнук Мехмеда Завоевателя, султана, который взял Константинополь, Сулейман намеревался расширить турецкие владения в Европе. В 1521 году триста тысяч бойцов Сулеймана выступили к прежде непобедимому Белграду, цитаделью которого не смог завладеть сам Мехмед. Сулейман занял крепость после семидневной осады. Победа обеспечила Турции доступ в Венгрию с юга. Сулейман остановился только потому, что его отвлекли другие события в обширной Османской империи. Потом была битва при Павии и ошеломительное пленение Карлом французского короля Франциска. У Сулеймана появился достойный противник, император Карл V, не менее могущественный, чем султан. С той поры, как Мехмед взял Константинополь, папы в Риме призывали к крестовому походу против турок. Монархии Европы были по отдельности слишком слабыми, чтобы отважиться на подобное. Однако Карл обрел достаточно силы, чтобы бросить вызов султану.

В янычары набирали детей христианских рабов, которых растили солдатами. Султан платил им военной добычей. Нет войны, значит, нечего и нечем платить. Янычарам же обещали, что большая война – с немалыми возможностями для грабежа – будет вестись каждые три года. Они требовали, чтобы Сулейман напал на Карла, прежде чем тот атакует сам. Они хотели нанести удар по Буде, а затем двинуться на Вену. Когда Сулейман удалился в Адрианополь, чтобы поразмыслить обо всем, янычары потеряли терпение и восстали. В Адрианополе, недалеко от греческой границы, были гарем, кедровые рощи и охотничьи угодья. Султан Сулейман любил это место. Но когда янычары взбунтовались, об удовольствиях пришлось забыть. Султан поспешил обратно в Константинополь, казнил предводителя янычар – и пообещал напасть на Буду.

Людвик отчаянно нуждался в деньгах на укрепление обороны. Главный источник финансирования, медный рудник, приносил одни убытки, поэтому король ничтоже сумняшеся предложил Фуггеру вернуть концессию в обмен на кредит в 150000 флоринов. Фуггер не собирался идти на компромисс. Он потребовал от Людвика возместить все потери бизнеса за украденный со складов металл и оплатить издержки по восстановлению работоспособности шахт. Фуггер уточнил, что относительно формы оплаты привередничать не будет: деньги, шелка, земля, драгоценности – все годится, но сумма должна быть покрыта полностью. Еще он хотел больше привилегий. Права на добычу, указал он, едва компенсируют расходы. Пусть Людвик предложит нечто дополнительно – возможно, другой рудник, землю или акциз, – если королю настолько необходим кредит. Людвик счел, что Фуггер желает слишком многого. Несмотря на наступление турок, он притворился, будто сможет победить самостоятельно, – и отверг притязания Фуггера.

Письма, контракты и бухгалтерские книги, где запечатлен исторический «след» Фуггера, раскрывают подробности коммерческой деятельности Якоба, но мало что говорят о его личной жизни. Мы полагаем, что с женой у него были прохладные взаимоотношения, но не знаем этого наверняка. Известно, что Фуггер был дружелюбен с клиентами и суров со своими племянниками. Но это лишь фрагменты истории. Один такой фрагмент показателен; в нем был замешан Иоганнес Цинк, «глаза и уши» Фуггера в Риме. Случай, имевший место примерно в разгар схватки Якоба с королем Людвиком, представляет Фуггера «упертым» и даже бессердечным человеком.

Когда Фуггер послал своего племянника Антона в Рим на смену Цинку, последний вернулся в Аугсбург больным и с многочисленными долгами. Казалось бы, откуда взяться долгам? Фуггер платил ему весьма щедро, а также Цинк, покупками и взятками, приобрел достаточно церковных должностей, чтобы не бедствовать. Но Цинку всегда было мало. Желая стать еще богаче, он часто занимал – и неизбежно терял, когда рушились мошеннические схемы.

В дни венгерского кризиса семья Цинка умоляла Фуггера принять бывшего римского агента, пока не стало слишком поздно. Возможно, Фуггер проявил сентиментальность и захотел попрощаться. Или, возможно, он рассчитывал узнать напоследок что-то важное о римских делах. Так или иначе, Фуггер навестил Цинка, и тот попросил помощи. Мол, его семья лишится всего, если он умрет, не погасив долги.

Фуггер сам был основным кредитором Цинка. Вместо того чтобы прямо попросить Фуггера аннулировать его обязательства, Цинк попытался отдать Якобу ключ от своего дома. Современники истолковали бы этот жест недвусмысленно. Прими Фуггер ключ, он тем самым взял бы на себя долги Цинка. Фуггер отказался, но сделал это столь ласково, что Цинк умер в уверенности – Якоб соблюдет его интересы. Семья усопшего была шокирована, когда вскоре после похорон к ним явился судебный пристав с требованием немедленно оплатить долги. Цинки не имели других источников дохода, кроме одной церковной должности, которую занимал сын Иоганнеса. Дошло до суда, и суд вынес решение в пользу Фуггера. В итоге Фуггер забрал упомянутую церковную должность и, вероятно, ее перепродал. Наверное, он искренне любил Цинка, но сделка есть сделка.

Глава 12

Барабаны умолкают

Декабрьским утром 1525 года небольшая группа людей собралась в часовне дворца Фуггеров. Там присутствовали племянники Фуггера, два нотариуса и несколько близких знакомых, выступавших в качестве свидетелей. Смертельно больной Фуггер ожидал в соседнем помещении. Когда все приехали, дверь открылась и слуга вкатил его кресло. Один из нотариусов изучил текст на пергаменте. Фуггер изменил свое завещание, и нотариусу предстояло озвучить изменения. Слушатели должны были узнать, как Фуггер собирается поделить крупнейшее в мире состояние. Рождество миновало три дня назад – для некоторых чересчур рано.

Это был второй вариант завещания. Первый Фуггер составил четыре года назад, в ходе Вормсского сейма. Он внезапно ощутил бремя возраста и отправил на собрание племянника Ульриха, своего наиболее вероятного преемника. Теперь же Фуггер был по-прежнему жив, а вот Ульрих умер. Он скончался в возрасте тридцати пяти лет, и смерть Ульриха заставила Фуггера изменить завещание и подыскать нового наследника.

Нотариус приступил к чтению. Он не смог скрыть своего изумления. В отличие от первого варианта, новое завещание предусматривало долю для самых надежных сотрудников Фуггера. Перечислялись десять человек «узкого круга», племянникам вменялось в обязанность позаботиться о них и обеспечить им достойную жизнь. Прежде Фуггер утверждал, что платит своим работникам по справедливости и большего они не заслуживают. Что ж, четыре года смягчили его убеждения. Далее из текста следовало, что новое завещание сохранило ту часть первого варианта, где священникам полагалось отслужить мессы по Фуггеру, а крестьянам – молиться за упокой его души (за плату). Не был забыт и жилищный проект Фуггерай: завещание предполагало подарки всем его обитателям – по флорину семьям с детьми и по половине флорина бездетным.

Затем определялось, кто станет распоряжаться деньгами. Племянник Ульрих был мертв, но его брат Иероним, другой сын Ульриха-старшего, вполне здравствовал. Другими кандидатами виделись сыновья Георга Фуггера Раймунд и Антон. По старому завещанию Иерониму полагалась доля Ульриха. Но Фуггер долго наблюдал за Иеронимом и счел того некомпетентным. В новом варианте говорилось, что Иероним «не особенно полезен в семейном деле и в том, каковое ведет самостоятельно. Можно допустить, что ему не по нраву сие занятие». (Доказательством неготовности Иеронима к статусу наследника торговой империи стал случай в следующем году: он напился на свадьбе и отрезал волосы служанке.) В новом завещании Фуггер выделил ему треть доли – и запретил ее продавать. Причем эта доля после смерти Иеронима должна была отойти Раймунду и Антону. Последнее было важно, поскольку касалось не только Иеронима, но и прочих наследников Ульриха-старшего. Им Фуггер завещал символические суммы. В остальном же они ничего не получали. Якоб желал, чтобы сыновья Георга – и никто другой – продолжили семейное дело и распоряжались капиталом.

Фуггер писал, что Антон и Раймунд «по сию пору премного помогают мне в делах». Он давал им различные поручения. Раймунд часто болел, поэтому Фуггер считал его физически непригодным для тягот торговли и поручил управлять имениями и владениями. В итоге Раймун надзирал за Вайссенхорном, Кирхбергом и другими поместьями. Семейный же бизнес, крупнейшее коммерческое предприятие в мире, Фуггер доверил Антону. Текст был сформулирован так, что благодеяние представлялось наказанием: племянники наследовали «бремя, заботы и тяжкий труд».

Тридцатидвухлетний Антон был на четыре года моложе Раймунда, но Фуггер ценил его выше и содействовал его обучению, отправляя «в люди» и позволяя познакомиться с агентами в региональных отделениях и попрактиковаться в управлении. Антон уже успел отличиться, уладил щекотливый вопрос со сделкой по польскому золотому руднику. В Буде он вновь показал свои таланты, выявил подворовывавшего агента и незамедлительно того уволил. Впрочем, Антон не всегда проявлял благоразумие и почти разрушил собственную карьеру. Однажды, будучи в деловой поездке в Риме, он занял денег и сильно задолжал. С помощью дяди (другого) он успел вернуть долг, пока Фуггер не узнал. Он писал своему другу: «Не стоит упоминать об этом, иначе будут неприятности». Этот эпизод его, так сказать, отрезвил. Он наследовал Цинку как представитель фирмы в Риме и успешно сотрудничал с Ватиканом – в частности, убедил папу присоединиться к бойкоту Венгрии.

Помимо племянников, у Якоба были и племянницы. Он выделил им по 5000 флоринов каждой (в первом варианте сумма составляла 1800 флоринов). Даже мысли о том, чтобы передать им активы, у него не возникало. Он считал, что чем меньше людей управляют бизнесом и поместьями, тем лучше и проще. Кроме того, он не хотел, чтобы женщины, в том числе его жена Сибилла, вообще участвовали в управлении. Собственные бабка и мать Якоба проявили себя «бизнес-леди» после смерти мужей. Однако Фуггер полагал, что решения принимают мужчины.

В первом варианте завещания Фуггер проявил щедрость в отношении Сибиллы. Он отписал жене дом, где они жили вдвоем до переезда во дворец. Это было проявление сентиментальности. Также Сибилле полагался большой и роскошный дом по соседству, с садом, часовней и ристалищем для «домашних» рыцарских турниров. Дом недавно отремонтировали, обставили мебелью, украсили гобеленами и драгоценностями. Якоб велел племянникам исправно платить налоги за дома и поддерживать сад. Еще первый вариант завещания возвращал Сибилле 5000 флоринов приданого, предусматривал 5000 флоринов в виде единовременной выплаты для инвестирования в семейный бизнес под 5 процентов и выделял 800 флоринов в год на расходы. Распределяя семейное серебро и ювелирные изделия, Фуггер оставил пометку личного свойства: «большой алмаз и большое блюдо с рубинами, каковые я ей подарил». Одежды у Сибиллы был полный шкаф. Фуггер разрешил ей сохранить лучшие платья, но остальными распорядился поделиться с другими членами семьи. Он также отдал ей супружеское ложе. Кровать имела особое значение для Фуггера. Он вспоминал, как они спали «бок о бок» в этой постели. По завещанию Сибиллу после смерти должны были похоронить рядом с ним в усыпальнице в часовне Святой Анны.

Теперь, спустя четыре года, Фуггер злился на Сибиллу и не таил своей злости. Ее семья перешла в лютеранство, и сама Сибилла тоже прислушивалась к «ереси». Также Фуггеру было известно о ее романе с Конрадом Релингером. Нельзя сказать, что новое завещание выбрасывало ее на улицу. Она сохраняла свое приданое и серебро, но вот дом ей полагался всего один, без недавнего ремонта, сада и ристалища, куда более скромный. Вместо 800 флоринов ежегодно и 5000 флоринов единовременно она получала 20000 флоринов единовременно, причем если она вновь выйдет замуж, эта сумма сокращалась вдвое. Фуггер оставил Сибилле кровать, но вычеркнул из завещания одежду и право быть похороненной рядом с мужем. Увы, о том, как Сибилла восприняла эти изменения, можно только догадываться.

После оглашения завещания Фуггер обсудил отдельно два вопроса с Антоном. Первый касался Венгрии. Ни при каких обстоятельствах Антону не полагалось соглашаться на что-либо, кроме полной реституции. Король Людвик в отчаянии, сказал Фуггер племяннику. Просто прояви терпение. Когда султан подойдет ближе, Людвик сам к тебе прибежит.

Вторым вопросом были похороны. Церковь Святой Анны сделалась лютеранской – священник Урбан Региус, бежав из Шваца, вернулся в Аугсбург и стал ее настоятелем. Он пытался быть хорошим для всех, предлагал богослужение по старому обряду для традиционалистов – и по новому обряду для последователей Лютера. Фуггер ненавидел компромиссы. Для него Региус был ничуть не лучше Лютера. Поэтому он просил Антона подыскать более подходящее место для погребения. Но Антон убедил дядю, что церковь Святой Анны, несмотря на козни Региуса, верна Риму. Это была ложь, но она помогала решить проблему.

Тем времен в Аугсбург ради встречи с местной знатью прибыл эрцгерцог Фердинанд. В его честь был устроен парад. За восемь лет после выборов императора ныне двадцатитрехлетний Фердинанд научился ценить и уважать Фуггера. Крестьянская война сблизила их еще сильнее; эрцгерцог понимал, сколь важен Фуггер для возвышения Габсбургов. Он знал, что Фуггер вот-вот умрет. Когда парадный строй достиг ратуши и дворца Фуггера, Фердинанд приказал трубам и барабанам умолкнуть. Как писал Зендер, хронист Аугсбурга: «Он не желал тревожить умирающего». Советники Фердинанда проявили меньше такта, нежели их господин. Гостя в Аугсбурге, они явились к Фуггеру и выпросили небольшую ссуду.

Двадцать восьмое декабря стало последним рабочим днем Якоба. Своим финальным решением он отклонил просьбу о кредите герцогу Альбрехту Прусскому. Альбрехт недавно оставил пост великого магистра католического Тевтонского ордена, чтобы принять лютеранство. Просьба о кредите предлагала надежное обеспечение, но Фуггер категорически отказывался кредитовать новообращенных. На следующий день Якоб погрузился в глубокий сон, как если бы, писал Зендер, «он вдруг скончался». Доктор Окко прогнал всех посетителей. Другие сами предпочли не появляться. Когда пришла смерть, племянников Фуггера и его жены Сибиллы поблизости не было. Якоб умер в 4 часа утра 30 декабря 1525 года, в возрасте шестидесяти шести лет. Его уход засвидетельствовали сиделка и священник. Точная причина смерти неизвестна, возможно, он умер от инфекционного простатита.

Зендер корил себя за то, что не обращал внимания на знаки. Так, загадочная «черная» радуга встала над Аугсбургом парой месяцев ранее. Теперь-то, прибавлял хронист, смысл знамения очевиден – Господь возвещал о скорой смерти величайшего гражданина Аугсбурга. Не может быть иного объяснения. Его хроника и другие источники умалчивают о похоронах Фуггера, остается лишь гадать о подробностях. Можно предположить, что церемония заняла целый день, лошади влекли катафалк, а дюжина крепких мужчин в черном внесла гроб в усыпальницу. Единственное упоминание о похоронах обнаруживается в книге о моде Маттауса Шварца. Он мимоходом роняет, что был одет в черное. Иллюстрация изображает его самого – и никого больше.

Зендер, похоже, оплакивал Фуггера горше всех прочих. Эти строки его хроники выглядят настоящим панегириком: «Имя Якоба Фуггера и его племянников известно во всех областях, землях и странах. Императоры, короли, князья и правители почитали его как равного. Папа приветствовал его как сына. Кардиналы всегда его поддерживали. Все деловые люди называли его просвещенным. Он был украшением всей Германии».

Критику Зендер приберегал для Сибиллы – повествовал, как она «оставила дом своего благословенного мужа» – надо понимать, с драгоценностями, деньгами и в сопровождении горничной, – чтобы «сойтись с былым поклонником», то есть с Релингером. Родичи Сибиллы в собственной хронике уверяли, что племянники Фуггера вынудили ее выйти замуж за Релингера «насилием и угрозами оружия». Тем самым они уменьшили выплату по завещанию до 10000 флоринов вместо суммы вдвое больше. Споры затянулись и дошли до суда, где победа осталась за племянниками Якоба. Сибилла получила только 10000 флоринов.

Когда Фуггеру было за тридцать, он объявил, что намерен трудиться и получать прибыль, пока держат ноги. Этот обет он исполнил в точности. Примечательно, что Фуггер ушел платежеспособным. Он играл с высокими ставками и, несмотря на многочисленных врагов, сумел победить. Жак Кер, французский банкир, который вел ту же игру, потерял все и умер в изгнании. Флорентийским банкирам, что властвовали в пятнадцатом столетии: Барди, Перуцци и другим – повезло ничуть не больше. Их сокрушило бремя кредитов английской короне. Даже Медичи лишь на краткое время сделались реальной финансовой силой. Семейство являло собой образец финансовой стабильности при Козимо, но его внук Лоренцо Великолепный заботился не столько о бизнесе, сколько о государственном управлении и покровительстве искусству. Банк рухнул через два года после смерти Лоренцо под тяжестью долгов. Как мы видели, неудачу терпели даже некоторые Фуггеры. Двоюродный брат Якоба Лукас Фуггер обанкротился, выдав ссуду тому самому клиенту, Максимилиану Габсбургу, который обеспечил карьеру Якоба. Соперник Фуггера Хохштеттер продолжал вести дела после крестьянской войны, но удача отвернулась от него в 1529 году, когда он попытался присвоить альмаденский рудник и монополизировать рынок ртути. Перед лицом краха он просил «любезного кузена» Антона Фуггера о снисхождении, но тот отказал, и Хохштеттер отправился в долговую тюрьму. Антон, как один из его кредиторов, забрал замок Хохштеттера в Бургвальдене, дом в Шваце и мануфактуру в Йенбахе.

Фуггер уцелел благодаря предельно здравому отношению к вопросам финансового планирования. Несмотря на солиднейший необеспеченный кредит Карлу V, он в целом оперировал по-настоящему крупными ссудами – принимая в залог преимущественно недвижимость – и с годами рисковал все меньше. Тем не менее, прибыль продолжала поступать, причем немалая, о чем свидетельствует бухгалтерский баланс, составленный вскоре после его смерти.

Баланс 1527 года представляет собой наиболее важный документ для тех, кто хочет понять Якоба Фуггера. Поэтому следует охарактеризовать саму суть подобного документа. Да, баланс может показаться скучным и невнятным, но это поразительный свод данных, где отражена вся деятельность фирмы с момента ее создания. Ты словно смотришь на песок на пляже – очертания берега меняются с каждой новой волной. Всякая операция: платеж подрядчику, недельный заработок, обналиченный вексель – умножает или уменьшает целое. Бухгалтерский баланс есть история, сведенная в несколько строк на странице. В подобный документ банки должны заглядывать почаще, прежде чем выдавать кредит (но они почему-то так не поступают). Подобный документ побудил Гете, великого писателя-романтика, заявить, что «двойная бухгалтерия является одним из величайших открытий человеческого разума». Гете сознавал, что баланс превращает простую фиксацию доходов и расходов: суммы поступлений, денежный поток и прочее – из тоскливой отчетности в нечто бесконечно более информативное.

Если бы кто-то попросил Фуггера назвать свое главное достижение, Якоб мог бы упомянуть выборы императора или Фуггерай. Или процитировать баланс фирмы «Якоб Фуггер и племянники». Это олицетворение карьеры, языком цифр излагающее историю королей и королев, пап и епископов, зарубежных поездок и изменчивой фортуны, колебаний цен на ресурсы и приобретений недвижимости в масштабах, привлекающих внимание картографов. Такова история его жизни.

Баланс 1525 года, последнего года жизни Фуггера, к сожалению, утрачен, как и большинство бумаг Якоба. Баланс 1527 года можно считать, вследствие короткой временной дистанции, вариантом предыдущего. На страницах слева перечисляются активы или вещи, принадлежащие Фуггеру. Самые важные среди них – кредиты. Фердинанд должен 651000 флоринов по кредитам, обеспеченным тирольскими рудниками. Карл и королевство Испания должны 500000 флоринов, обеспеченных ртутным месторождением в горах Маэстрасагос. Король Португалии должен 18000 флоринов. Вице-король Неаполя, «вассал» Фердинанда[76], должен 15000 флоринов. Казимир Бранденбургский задолжал 2000 флоринов.

Следующий по значимости и величине пункт – товарные запасы. На складах Фуггера находилось меди и текстиля на 380000 флоринов. Далее недвижимость – 150000 флоринов; баланс оценивал Вайссенхорн и другие поместья Фуггера в 70000 флоринов, недвижимость в Аугсбурге стоила 57000 флоринов, отделение в Антверпене – 15000, а отделение в Риме – 6000 флоринов. Шахты, принадлежавшие Фуггеру, оценивались в 270000 флоринов, предположительно, исходя из вложенных средств, а не по стоимости руды. Прочие активы – наличные, плюс различные кредиты и инвестиции – приближались к 1000000 флоринов.

Тогда не существовало никакой Комиссии по ценным бумагам и биржам, чтобы добиваться от банкиров честности. Отсутствовали также четкие правила оценки активов и фиксации доходов. Фуггер мог вести свою отчетность как ему заблагорассудится. Он избрал путь благоразумия. Он списывал бесполезные активы, а некоторые помечал как сомнительные. Среди последних, например, оказались 260000 флоринов, вложенных в Венгрию, 113122 флорина, ссуженных Алекси Турзо, и 20958 флоринов кредита папе Льву X, который официально одобрил кредитование. Лев умер, но Фуггер сохранил его кольцо – и мог бы попытаться вернуть кредит, если семья папы вдруг захочет получить это кольцо обратно.

На страницах справа перечислялись обязательства, то есть суммы, которые Фуггеры задолжали другим. Из баланса следует, что они были должны 340000 флоринов кредиторам из Испании, 186000 флоринов прочим кредиторам и 290000 флоринов вкладчикам. Вполне разумные суммы, покрываемые активами, и наиболее примечательной стороной баланса 1527 года видятся не сами активы или пассивы, но разница между ними. Эта разница показывает, сколько на самом деле стоит бизнес. Ее можно считать личным состоянием Якоба Фуггера на момент смерти. Племянники владели долями в бизнесе, но Якоб полностью контролировал семейное дело и был вправе решать, как и на что тратить деньги. Когда он писал в своей эпитафии, что никто не превзошел его «в накоплении великого богатства», он имел в виду как раз эту разницу, которая достигала 2,02 миллиона флоринов. Возможно, какой-нибудь бизнесмен до Фуггера «стоил» более миллиона в стандартной европейской валюте, но никто не удосужился зафиксировать такое событие для потомков. Если верить бухгалтерской отчетности Медичи, семейство – по крайней мере, его банк – никогда не располагало более чем 56000 флоринов. Поэтому Фуггер вполне может считаться первым в истории миллионером.

Сравнения баланса 1527 года с более ранними позволяет оценить прибыль от инвестиций. В 1494 году, когда Якоб стал партнером братьев, фирма имела капитал в размере 54385 флоринов. К 1511 году капитал увеличился до 196791 флорина при восьми процентах годовых. К 1527 году капитал достиг 2,02 миллиона флоринов (ежегодный прирост за шестнадцать лет – 16 процентов). Велик соблазн предположить, что прибыль возросла, когда Якоб получил единоличный контроль над фирмой, тогда как в ранний период ему приходилось делить ответственность за принятие решений с братьями. Когда эта помеха исчезла, он обрел свободу инвестировать по собственному выбору. Но рост прибыли на самом деле означает, что Фуггер пожинал плоды прежних вложений. Общий доход Фуггера за тридцать три года карьеры равняется 12 процентам. Он мог бы заработать больше, если бы сильнее рисковал, но баланс доказывает, что с годами он проявлял все больше осторожности. С таким капиталом и с доходами от рудников он мог бы, выражаясь современным языком, пустить баланс в работу – заимствовать деньги и усиленно их инвестировать. Но что ему было делать с этими деньгами? Выгодные инвестиционные идеи оставались в дефиците, особенно для того, кто искал по-настоящему крупные возможности для существенного преумножения своего состояния. Кроме того, чем старше он становился, тем выше ценил сохранение накопленного перед продолжением накопления. Он хотел, чтобы фирма прожила минимум несколько поколений, даже если Габсбурги обанкротятся. Мудрость такого подхода стала очевидной после его смерти, когда Антон ошибочно поставил на олово и не смог монополизировать рынок этого метала в Богемии и Саксонии. Ошибка стоила Фуггерам почти 500000 флоринов, но фирма выжила. Никакой другой бизнес в Европе не выдержал бы подобного удара.

Якоб Фуггер умер, но его бизнес продолжал жить. Якоба, возможно, это бы удивило, но наивысшего расцвета фирма добилась уже после его смерти. Баланс увеличился, филиалы открылись во множестве городов, фирма сделалась поистине транснациональной и сохранила влияние на государственную политику. Она просуществовала еще сто лет и свернула дела только потому, что члены семьи Фуггеров утратили интерес к бизнесу и предпочли жизнь сельских помещиков участи коммерсантов. Некоторые из них меценатствовали и строили библиотеки. Двое обанкротились и вынужденно нанялись на работу. Еще один возвел замок громаднее дворца Фуггеров.

Поскольку бизнес продолжал жить, нужно кратко изложить, чем запомнились два поколения после Якоба, чтобы завершить эту историю. Долговечность бизнеса отражает ту прочную основу, которую заложил Якоб, а также уникальность его навыков и характера. Некоторые его преемники были людьми талантливыми, но отнюдь не в той же степени. Вдобавок они не обладали его целеустремленностью, темпераментом и стальной волей. Неудивительно – статистика уверяет, что великие люди, подобные Фуггеру, рождаются крайне редко. Но не обязательно быть гением, чтобы войти в историю, и наследники Якоба Фуггера оказали влияние на важные события своего времени.

Какое-то время его племянник Антон Фуггер делал все правильно. За исключением фиаско с оловом, он был осторожен и избегал слишком тесных контактов с Габсбургами. Первое его самостоятельное достижение – договоренность с королем Людвиком Венгерским и возвращение шахт. Людвик перестал упрямиться, потому что, как и предсказывал Якоб, ему потребовались деньги на сопротивление туркам. Ободренный французами, Сулейман двинул янычар по степям в направлении Буды. Антон ссудил Людвику 50000 флоринов. Агент Фуггеров позже уточнял, что и сумма вчетверо больше не помогла бы; турок было попросту слишком много. Людвик сам вышел на бой и пал в битве при Мохаче. Его смерть сделала Фердинанда повелителем Венгрии – во всяком случае, той ее области, которая оставалась вне власти турок. Эта «область Габсбургов» включала Нойсол и другие рудники Фуггера. Отношения между Фуггерами и Турзо испортились после венгерского восстания 1525 года. Турзо задолжали столько денег, что Антон подал в суд, добиваясь возврата долга. Когда Турзо согласились уступить 50 процентов доли в партнерстве, Антон отозвал иск и оставил Алекси Турзо представителем фирмы. Турецкая же угроза постепенно стала чрезмерной, и Антон передал венгерскую концессию другому аугсбургскому купцу, Маттиасу Манлиху, который позже обанкротился.

Поначалу Антон соблюдал осторожность и позволял другим банкирам финансировать предприятия императора Карла. Тот поместил своего пленника, короля Франциска, в мадридском дворце. Франциск сулил Карлу герцогство Бургундия, если его отпустят без выкупа. Когда Франциск предложил двух своих сыновей в качестве заложников, Карл его отпустил. Франциск разорвал соглашение, едва он пересек Пиренеи, и в союзе с папой и Генрихом VIII объявил войну Габсбургам, намереваясь выгнать тех из Италии. Антон отказался спонсировать императора, и Карл отправился воевать на деньги, которые занял у других. Это решение имело гибельные последствия. Наемникам Габсбургов перестали платить, и они в отместку разграбили Рим, похитили сокровища города и убили тысячи защитников. Будь эти наемники католиками, они, возможно, избавили бы Рим от столь печальной участи. Однако многие из них были лютеранами – и вдоволь утолили свою ярость в Ватикане. Папа бежал из дворца через потайной ход. Карл не участвовал в разграблении Рима, но этот эпизод больше любого другого сказался на его репутации в истории.

Антон возобновил сотрудничество с Габсбургами в 1530 году, когда Карл решил передать часть своих утомительных обязанностей короля Германии эрцгерцогу Фердинанду. На получение согласия курфюрстов Антон израсходовал 275000 флоринов. Это была хорошая сделка, так как Антон получил взамен права на прибыльные неаполитанские налоги, новые контракты на Швац и еще кое-что из принадлежавшей Габсбургам недвижимости.

Перераспределение полномочий среди монархов открыло новую главу в семейной истории – главу, потенциально способную стать самой захватывающей в и без того уже замечательной истории семьи. Когда Фуггеры спонсировали признание Фердинанда королем Германии, Карл в награду сделал Антону заманчивое предложение – принять участие в колонизации Перу и Чили. Писарро покорил инков в 1532 году, и Карлу требовался человек, который в состоянии наладить товарообмен с заморскими территориями. По императорскому плану Фуггеры становились владельцами большей части Южной Америки. Антон сперва согласился, но быстро передумал. Тем временем Вельцеры приняли аналогичное предложение по Венесуэле. Дальнейшее развитие событий обернулось сплошными убытками. «Вклад» Вельцеров лучше всего запомнился «рабским рейсом» 1528 года, который доставил в колонию четыре тысячи африканских рабов. Два года спустя Карл посетил Аугсбург и остановился во дворце Фуггеров, где возвел в дворянское достоинство Антона, Раймунда и Иеронима. С этих пор они, подобно дяде Якобу, были вправе именовать себя графами. (И тоже, как Якоб, никогда так не поступали.) В ходе этого визита Антон предположительно сжег несколько документов, подтверждавших долговые обязательства императора. На картине Карла Беккера (1866) император изображен восседающим на троне, а рядом Антон кидает бумаги в камин. Картина висит в берлинской Национальной галерее, а сам эпизод официально признан составной частью историографии Фуггеров. Факты же таковы: Антон и вправду аннулировал некоторые обязательства в 1546 году, но неизвестно, что это были за обязательства и почему Антон так поступил. Возможно, этаким способом он давал понять, что отказывается выдавать Карлу новые ссуды.

Швац и Испания продолжали приносить Фуггерам немалый доход. В 1538 году Антон выложил 224000 дукатов за пятилетний контракт на аренду месторождения в горах Маэстрасагос – и заработал на сделке 152000 дукатов. У фирмы появились отделения в Лондоне, Мадриде, Лиссабоне и Флоренции, общее количество филиалов возросло до 70. Прибыль поступала и от добычи и доставки золота в Америке и Индии. Бухгалтерский баланс 1546 года показывает, что именно тогда фирма достигла зенита: активы в размере 7 миллионов флоринов, обязательства всего на 2 миллиона, капитал составлял 5 миллиардов флоринов, то есть увеличивался на 7 процентов в год за девятнадцать лет после смерти Якоба. Достойный, но не поражающий воображение результат. В защиту Антона скажем, что он сражался с законом больших чисел. Проще вырасти с малого, чем с крупной «основы»; Якоб создал крупнейший бизнес на земле, Антон же еще больше увеличил дистанцию между Фуггерами и всеми остальными. Это само по себе замечательно.

Немцы, в том числе несколько курфюрстов, в те годы активно принимали протестантство. Фуггеры и Габсбурги хранили лояльность старой вере, убежденные, что «еретик» Лютер ошибался. Раймунд Фуггер не находил для Лютера оправданий: «Он изничтожил Евангелия». Положение Антона осложнялось по мере того, как усиливалась напряженность между католиками и протестантами. В 1546 году курфюрсты-лютеране восстали против Габсбургов, дабы привести всю Германию к новой вере. Император Карл при поддержке Антона разгромил протестантов в ходе одного из основных конфликтов Реформации, Шмалькальденской войны[77]. Более того, он попытался воспользоваться победой и заставить своих противников вернуться в католичество. Протестанты во главе с курфюрстом Морицем Саксонским отчаянно сопротивлялись и пригрозили пойти на Аугсбург, если Антон не кредитует их столь же щедро, как он кредитовал Габсбургов. Антон солгал – заявил, что свободными деньгами не располагает.

Статус могущественнейшего банкира Европы сказался на Антоне так, как никогда не сказывался на его сдержанном дядюшке. Он никогда не грезил постом руководителя фирмы. Якоб оставил этот пост Антону только потому, что в его планы вмешалась смерть Ульриха-младшего. Антон постоянно жаловался на усталость и плохое самочувствие и всерьез рассматривал возможность ликвидации активов, погашения долгов и распределения богатства между членами семьи. Его сыновья были слишком молоды, чтобы принять бремя руководства, а племянники избегали ответственности. В своем завещании (1550) Антон писал, что намерен «покончить» с фирмой.

Наверное, он исполнил бы свое намерение, если бы не война с протестантами, поставившая под угрозу Аугсбург и безопасность Фуггеров. Карл тратил на войну все средства, какие мог найти. Антон и другие банкиры отвергали его просьбы о новых кредитах. «Кажется, будто купцы договорились мне больше не служить, – говорил Карл. – Ни в Аугсбурге, ни в иных местах не сыскать человека, каковой ссудит меня деньгами, сколько бы прибыли ни обещай». Так или иначе, война продолжалась, и Мориц Саксонский, получив французское золото, захватывал одну твердыню Габсбургов за другой. Он загнал Карла в Инсбрук; там, высоко в горах, императору ничто не угрожало, но у него не осталось ни денег, ни войска. Чувствуя себя в ловушке, император отправил личное письмо Антону, умоляя прибыть в столицу Тироля и обсудить вопросы финансирования: «Этого я в настоящий момент желаю всей душой».

Лояльность короне и перспектива прибылей побудили Антона предпринять путешествие. Переговоры шли тяжело, а Мориц тем временем приближался к Инсбруку. Император вместе с двором бежал в Филлах, городок на итальянской границе, и там к нему присоединился Антон. От Филлаха было подать рукой до мануфактуры Фуггерау, но Антон так и не побывал на собственной плавильне, поскольку Карл уже обсуждал с Морицем условия капитуляции.

То, что случилось далее, является ключевым моментом этой истории. Наемники ожидали решения Антона. Если тот раскроет свой кошелек и заплатит им, у Карла хватит сил победить Морица, прогнать вражеское войско обратно в Саксонию и сохранить хотя бы часть Германии для католицизма. Если Антон откажется, протестанты завладеют всей Германией. Антон, которому перевалило за шестьдесят и который устал от бизнеса, встал перед выбором столь же важным, как тот, что выпал его дяде Якобу накануне императорских выборов 1519 года. Подобно Якобу, Антон остался верен Габсбургам и предоставил Карлу кредит в размере 400000 флоринов. Наемники Карла вынудили Морица отступить в свои владения. Северная Германия в итоге сделалась протестантской, а Южная осталась католической, это разделение актуально по сей день.

Антону удалось продать некоторые активы. Вырученные средства он раздал родственникам; на 1553 год он распределил между ними 2000000 флоринов. Сумма сопоставима с капиталом фирмы на момент смерти Якоба и составляла 40 процентов капитала на пике ее развития под руководством Антона, семь лет назад. Якоб Фуггер никогда не задумывался о ликвидации, частичной или полной. Он дорожил бизнесом. Но это было правильное решение для Антона, ибо таким образом он защищал семейное состояние от возможного банкротства Габсбургов. Антон не отказывался от плана полной ликвидации, но, когда в 1550-х годах в Европе начался экономический бум, он не удержался и вновь приступил к кредитованию. Объем южноамериканского золота, поступавшего в Европу, достигал 330 тонн ежегодно в 1540-х годах и утроился за последующее десятилетие. Убежденный в том, что поставки не иссякнут и бум продолжится, Антон, наряду с прочими финансистами, щедро одалживал и занимал, чтобы выдать как можно больше кредитов. Беда пришла в 1554 году, когда Испания задержала выплаты по процентам. Антону требовались деньги, чтобы погасить кредит. В панике он приказал своему агенту в Антверпене, Маттеусу Эртелю, соглашаться на любую процентную ставку, чтобы собрать средства и избежать дефолта, ибо «мой кредит под угрозой». Репутация Фуггеров была крепка, но один пропущенный платеж мог ее разрушить. Антон это знал: «Я размышляю о превратностях судьбы не меньше, чем о самих деньгах».

Несмотря на «предупредительный выстрел», Антон сохранял энтузиазм, ведь золото из Нового Света продолжало оседать на территории Европы. Он позволил Эртелю одалживать средства от своего имени, и, когда сын Карла Филипп сменил отца на испанском троне, Эртель ссудил тому 1,5 миллиона флоринов на условиях быстрого погашения. Американское золото стоимостью 800000 флоринов было уже на пути в Антверпен, для частичного возмещения долга, но внезапно Филипп приказал конвою развернуться. Деньги понадобились на войну с Францией. Король извинился перед Антоном, но заявил, что не мог поступить иначе. Разгневанный Антон уволил Эртеля: «Дьявол благодарит вас за ваше посредничество». Но винить, по сути, следовало только себя и свою жадность. Снова замаячил призрак дефолта. «Кредиторов много, – писал Антон. – Дрожь пробирает, когда думаешь о них». Он оплачивал свои счета, залезая все глубже в долги. Его самый большой страх сбылся в 1557 году, когда Испания отказалась от всех кредитных обязательств. Это событие привело к банкротству сразу нескольких аугсбургских финансистов. По всем признакам Антон должен был оказаться в их числе, однако его уберегли масштабы деятельности фирмы. Филипп счел, что Антон, возможно, еще ему потребуется, и потому отозвал свои претензии. Другие банкиры по постановлению суда спешно распродавали имущество, дабы собрать деньги и утихомирить кредиторов. Антон же продолжал заниматься делами как ни в чем не бывало.

На пороге семидесятилетия Антон все чаще болел, и был нужен человек, способный руководить фирмой вместо него. Старший племянник, Ганс Якоб, отказался. Другой племянник, Георг, поведал Антону, что «не справится с работой и предпочитает жить в мире». Не видя иного выхода, Антон убедил Ганса Якоба изменить решение, против воли; племянник согласился управлять бизнесом, «пока все не уладится и покуда торговля не подошла к концу». Антон умер в 1560 году; когда личные долги Ганса Якоба обернулись банкротством три года спустя, старший сын Антона, тридцатичетырехлетний Маркус, взял управление на себя.

Баланс этого года составлял 663229 флоринов. Это по-прежнему значительная сумма, пусть и всего восьмая часть капитала фирмы на пике развития. Генуэзцы и торговцы с антверпенской биржи уже лишили Фуггеров статуса ведущих финансистов Европы. Семья, казалось, неумолимо клонилась к забвению. Но тут произошло нечто странное. Маркус Фуггер, знаток древних языков и автор книги о коневодстве, обнаружил дар к бизнесу, восхитивший бы самого Якоба. Он ликвидировал пассивы, заключил выгодные сделки по испанским месторождениям ртути и стал активно внедрять на рудниках новые методы производства. Его усилия, в сочетании с инфляцией, возвратили капитал фирмы к прежнему уровню. Большую часть дохода Маркус раздавал членам семьи.

Когда он скончался в 1595 году, Фуггеров насчитывалось несколько десятков. Денег, которыми их обеспечили Антон и Маркус, вполне хватало, чтобы не только у их детей, но и у детей их детей никогда не возникало необходимости трудиться. Да, некоторые Фуггеры все же работали и использовали эти деньги, чтобы создавать собственные успешные бизнесы. Другие вели тихую жизнь сельских помещиков и проживали в тех имениях, которые Якоб Фуггер получил от императора Максимилиана. В 1620 году Фуггеры начали упоминать свои дворянские титулы, каковыми их наделил Карл. Якоб и Антон никогда не ссылались на эти титулы, опасаясь упреков настоящих дворян. Новое поколение Фуггеров, уже ставшее «старыми деньгами»[78], это ничуть не волновало. Испанское отделение фирмы Фуггеров, остатки предприятия, созданного Якобом, обанкротилось в 1637 году, но этого никто не заметил. Графы и графини Фуггер располагали средствами. Они продолжали жить дальше. Фирма «Якоб Фуггер и племянники» не умерла, но скромно растворилась в пучине лет.

Эпилог

Триста бомбардировщиков «B-17» вылетели из Англии в направлении Аугсбурга 24 февраля 1944 года. Их целью являлся завод Мессершмитта возле города. Они встретили незначительное сопротивление и обрушили 4300 бомб на крупнейший авиационный завод Европы. Вдвое больше бомбардировщиков вернулось к городу ночью. На сей раз целью служили гражданские объекты. Эта миссия выполнялась в рамках плана, реализованного спустя год при бомбардировках Дрездена: бомбить города, пока Германия не станет молить о пощаде. Гитлер питал слабость к Аугсбургу. Он мечтал возродить былую славу города, развить его промышленность и создать образцовый «город немецких предпринимателей». Дворцу Фуггеров предстояло сделаться музеем торговли.

Если Гитлер и питал такие надежды до английского рейда, ему пришлось от них отказаться. Бомбардировщики сровняли город с землей. Они уничтожили башню Перлах и превратили в пыль городскую ратушу. Дворец Фуггеров, служивший складом, загорелся. Часовня Святой Анны уцелела, однако пожары сильно повредили усыпальницу и работы Дюрера. Фуггерай пострадал еще сильнее. Население укрылось в бомбоубежищах, но одни горожане поспешили выйти – и погибли от взрывов; другие «просто» лишились крова.

Участь Фуггерай постигла и город в целом. Всего 730 горожан погибли под бомбами, но, как и в Фуггерай, остальные лишились крова. Пожары, вызванные фосфорными бомбами, горели ночь напролет. Когда пламя наконец угасло, Аугсбург лежал в руинах. Уроженец Аугсбурга Бертольт Брехт передал ощущения горожан – двери были закрыты, а крыши распахнуты.

На следующий день после бомбежки трое дальних потомков Якоба Фуггера подписали обязательство по восстановлению Фуггерай из собственных средств. Они считали, что, если этого не сделать, род Фуггеров будет забыт. Эти Фуггеры, отстоявшие от Якоба на семнадцать поколений, были далеко не столь богаты, как их предки, но они до сих пор получали доходы от земель, приобретенных Якобом столетиями ранее. Для восстановления поселка они закупали стройматериалы у американских оккупационных сил и следовали оригинальным строительным планам, разве что установили современную сантехнику. А еще увеличили количество домов со 106 до 140.

Один из этих троих, Йозеф Эрнст, граф Фуггер фон Глотт, позднее участвовал в заговоре фон Штауффенберга с целью убийства Гитлера. Он согласился возглавить Немецкое государство Бавария, если заговор увенчается успехом. Нацисты легко нашли его и прочих конспираторов, когда попытка убийства провалилась. Гестапо отыскало Фуггера в его замке в Кирхгайме. Фон Штауффенберга и большинство других заговорщиков казнили, причем некоторых душили струнами от фортепиано, чтобы растянуть процесс. Но Фуггер отделался тюремным заключением. По окончании войны американцы освободили его из нацистской тюрьмы, и он стал депутатом первого послевоенного парламента Германии.

Пока Фуггеры восстанавливали Фуггерай, другие горожане перестраивали центр города. Аугсбург сегодня выглядит как во времена расцвета Фуггеров, но сходство ограничивается фасадами. От дворца Фуггеров сохранились только вход и Дамский двор, там сейчас кафе, и туристы мочат босые ноги в фонтане. Юристы, стоматологи и бухгалтеры занимают помещения, где Фуггеры обедали с императорами и принимали посланцев Ватикана, споривших с Лютером. Дом, где жили братья Фуггер, превращен в универмаг. Эркер на втором этаже обозначает местоположение отдела обуви. Образец стиля эпохи Возрождения, он отмечает былое местонахождение фуггеровской Комнаты, где считают золото. По соседству расположен офис нюрнбергской страховой компании, которая управляет «Частным банком князя Фуггера»; рекламные брошюры уверяют, что банк «привержен принципам, предусмотрительности и энергичности» своего знаменитого основателя. Семья Фуггер владеет небольшим пакетом акций банка. Аугсбург известен как Fuggerstadt, город Фуггера. Упоминания о Фуггерах встречаются везде. В старом городе есть статуя Ганса Фуггера, одного из племянников Якоба и знаменитого мецената. В Фуггерай установлен бюст самого Якоба.

Вайссенхорн также величает себя Fuggerstadt. Помпезное здание конторы Фуггера, на одной площади с ратушей, недавно подверглось реконструкции. Фреска над воротами старого города изображает, как агент Фуггера прогоняет крестьян, что пытались захватить город в 1525 году. Прилавки книжного магазина через дорогу изобилуют «фуггеровскими» сувенирами и книгами, включая сокращенную версию завещания Якоба, и дамскими романами о супружестве Якоба и Сибиллы. В бестселлере Томаса Мильке «Якоб Богатый» Фуггер предстает похотливым старым негодяем: «Якоб был вне себя от ярости. С громким криком он швырнул молодую женщину навзничь, сорвал ночную рубашку с ее юного, усыпанного веснушками тела и силой овладел ею». На соседней полке стоит удостоенный Букеровской премии роман Хилари Мантел «Внесите тела». В сцене, представляющей молодых помощников Томаса Кромвеля, сын Кромвеля Грегори удивляется их сумкам – с такой же сумкой обожал расхаживать бухгалтер Фуггера Маттаус Шварц. «В этом сезоне юноши ходят с сумками мягкой кожи, как у агентов банка Фуггера, которые колесят по всей Европе и задают моду. Сумки в форме сердца, и ему всегда кажется, что молодые люди идут к возлюбленным, но те клянутся, что ничего подобного»[79]. В австрийском Арнольдштайне местный бизнесмен построил башню на руинах мануфактуры Фуггерау в 1864 году, чтобы производить свинцовые гильзы. Теперь она пустует. Там вообще мало что напоминает о Фуггерах. Улица Фуггера ведет через промышленный район. Мемориальная доска в монастыре извещает, что Фуггер купил Фуггерау в 1495 году; рядом, в кафе «1495», туристов потчуют едой под «Дип пепл» и «Форинер». Это кафе названо в честь даты первого розлива местного пива.

Сами Фуггеры разбросаны по всему свету и сохраняют память о Якобе Фуггере, финансируя Фуггерай. Граф Александр Фуггер-Бабенхаузен управляет фондом, который курирует этот жилищный проект и другие семейные предприятия. Окончив Гарвард, он работал в «Морган Стэнли» и в частной инвестиционной компании «Тексас Пасифик груп». Нынешние Фуггеры – потомки, разумеется, братьев Якоба. К числу прямых потомков последнего принадлежат лишь дети, внуки, правнуки и так далее его внебрачной дочери Мехтхильды Бельц. По моей просьбе специалисты в генеалогии провели поиск живых прямых потомков Якоба – и обнаружили шестерых. Это члены благородного семейства Лойтрум фон Эртинген из-под Штутгарта. Один из них банкир, как и его далекий предок. Минуло пять веков; возможно, у Мехтхильды были десятки, если не сотни потомков, но отыскать их крайне сложно, ведь записи о простолюдинах появились намного позже. Лойтрум фон Эртингены нашлись благодаря тому, что некогда вошли в ряды знати.

Еще одна загадка – судьба бургундских сокровищ, драгоценностей, которые швейцарские торговцы продали Якобу Фуггеру. Считается, что Якоб продал «Перышко» Максимилиану за 30000 флоринов. Больше об этом украшении не слышали. В 1545 году Антон Фуггер уступил Генриху VIII «Трех братьев» и ряд других украшений за 60000 фунтов. Тюдоры владели «Тремя братьями» до 1623 года, когда Иаков I отправил украшение в Испанию своему сыну Карлу в качестве свадебного подарка. После этого следы теряются. Бургундские сокровища, как полагают, давно утратили оригинальную форму. Скорее всего, их владельцы извлекли камни из оправ и продали их по отдельности. Но изображения всех четырех драгоценностей сохранились. Эскизы, которые продавцы показывали Фуггеру, экспонируются в историческом музее Базеля.

В 1530 году папа надел на голову Карла V императорскую корону, ту самую, о короновании которой грезил Максимилиан. Карл носил этот венец последним из правителей Священной Римской империи. Последующие императоры нисколько не ценили эту корону и не собирались ради нее отправляться в Рим. Наполеон упразднил Священную Римскую империю в 1806 году, но Габсбурги продолжали оказывать влияние на европейскую политику на протяжении столетий. Императрица Мария Терезия единственная из женщин укрепила могущество Габсбургов. Она правила сорок лет и родила шестнадцать детей, включая Марию-Антуанетту, несчастную королеву Франции. В 1864 году эрцгерцог Максимилиан, названный в честь знаменитого предка, покинул Австрию ради трагически завершившейся трехлетней авантюры и титула короля Мексики. Республиканские повстанцы во главе с Бенито Хуаресом и при помощи Вашингтона, который возражал против вмешательства европейцев в дела Америки, расстреляли Максимилиана. Эрцгерцог Франц Фердинанд – вероятно, наиболее известный Габсбург – вошел в историю тем, что его убийство в 1914 году в Сараево привело к мировой войне. После него Отто фон Габсбург считался наследным принцем, но Первая мировая война покончила с Австро-Венгерской империей. Отто представлял Германию в Европейском парламенте и скончался в 2011 году в возрасте 98 лет.

Фуггер надеялся, что сумел уладить вопрос о ростовщичестве раз и навсегда, однако споры вспыхнули вновь в 1560 году, когда иезуиты-реформаторы в Аугсбурге попытались отлучить от церкви местных кредиторов. «Подлинному ростовщичеству тут предаются открыто… оные ростовщики пренебрегают всякими возражениями, исходящими от людей, сведущих в законах», – писал Петр Канизий, священник-иезуит, позднее причисленный Римом к лику святых. Урсула Фуггер, благочестивая внучатая племянница Якоба, просила иезуитов разобраться в «ростовщических договорах, к коим в немалой степени причастна наша семья». Иезуиты ответили, что Рим ведет расследование. Ватикан очутился в безвыходном положении: лютеране одобряли кредитование, следовательно, Аугсбург мог отринуть католицизм, если Рим выступит против него. Спустя двадцать один год папа Григорий VIII подтвердил буллу папы Льва с одобрением кредитования, и иезуиты согласились со Святым престолом. Сегодня христиане не испытывают сомнений относительно кредитов, зато мусульмане до сих пор считают взимание процентов ростовщичеством, и исламские банки вынуждены прибегать к уловкам наподобие тех, какими пользовались Фуггер и прочие банкиры эпохи Возрождения.

Эта книга началась с утверждения, что Фуггер был самым могущественным бизнесменом всех времен. Данное утверждение легко обосновать, поскольку конкуренты сильно ему проигрывают. Конечно, другие тоже оставили след в истории. До Фуггера Козимо де Медичи, прежде всего банкир, а уже потом государственный деятель, правил Флоренцией и использовал свое влияние, чтобы не пускать Францию и Священную Римскую империю в Северную Италию. После Фуггера Самуил Оппенгеймер служил Габсбургам, носил официальный титул «придворного еврея» и привлек деньги других евреев, чтобы спасти Вену от турок в 1683 году, а также Пфальц от Людовика XIV в 1688 году[80]. В сравнительно недавние времена Фрэнсис Бэринг был советником британских премьер-министров, а в США Джей Пи Морган остановил биржевую панику 1907 года[81].

Среди всех предпринимателей в истории лишь Натан Ротшильд сопоставим с Фуггером в степени влияния на экономику и политику, а его жизнь и карьера как бы повторяют жизненный путь Фуггера. Подобно Фуггеру, Ротшильд происходил из многодетной семьи. Он трудился в партнерстве с братьями и, не будучи старшим, сумел возвысить семейный бизнес благодаря своему интеллекту и дерзости. Ротшильд начал деловую карьеру в Германии с оптовой торговли текстилем и, как Фуггер, бросил ткани ради банковской деятельности. Его клиенты, как и клиенты Фуггера, заимствовали на войну с французами. Ротшильд финансировал Веллингтона при Ватерлоо, а затем устроил пятимиллионный кредит для Пруссии. Он ссужал Габсбургов, и те облагородили его титулом барона. Ротшильд, в точности как Фуггер, никогда сам не пользовался этим титулом, в отличие от наследников. Есть и другое совпадение: Ротшильд заключил договор на аренду месторождения ртути в Маэстрасагос в Испании. Этот рудник по-прежнему доминировал в мировой добыче ртути в восемнадцатом столетии. Опять же Ротшильд, как и Фуггер, высоко ценил своевременную информацию. Вспомним знаменитый эпизод, когда он узнал от своих агентов о победе Веллингтона при Ватерлоо на час раньше других финансистов. Любопытно, что эти двое расходились во взглядах на принципиальный вопрос. Фуггер поклонялся двойной бухгалтерской записи. Ротшильд не обращал на нее внимания, и его небрежность в отчетности сводила братьев с ума. Вероятно, Ротшильд сумел бы сделать намного больше денег, если бы обладал аккуратностью и придирчивостью Фуггера.

Утверждение, что Ротшильд и другие великие финансисты не оказали влияния на историю, равного влиянию Фуггера, вовсе не означает, что мы умаляем их достижения. Просто Фуггеру выпало жить в уникальный момент, когда единственный человек мог изменить все. Правительства по-прежнему живут не по средствам. Они нуждаются в финансировании более чем когда-либо. Но вместо того, чтобы привлекать средства физических лиц, готовых рискнуть личными состояниями, они заимствуют у страховых компаний и пенсионных фондов, что разделяют риск дефолта правительства с налогоплательщиками. Мир больше не нуждается в Фуггерах, потому что мы, имея пожизненные страховые полисы и ИПС[82], сами в некотором смысле стали Фуггерами.

Автор журнала «Роллинг стоун» красочно охарактеризовал в 2010 году компанию «Голдман Сакс» как «гигантского спрута-вампира». Основатель немецкой социалистической партии Фердинанд Лассаль в схожих выражениях описывал Фуггеров: «Теперь все в руках банкиров, они – истинные короли наших дней! Кажется, будто в Аугсбурге крутится гигантская шестерня со щупальцами и эти щупальца раскиданы по всей стране и тянут отовсюду золото».

Не приходится сомневаться, что Фуггер был хищником, безжалостно эксплуатировал работников, запугал собственную семью, воевал с Лютером и спонсировал войну против своего же народа ради сохранения статус-кво. Но также он создавал рабочие места, удовлетворял потребности клиентов и стимулировал прогресс, подобно всем, кто был вовлечен в «творческую ярость» зарождающегося капитализма. Дух, который его вел, был тем самым, что побуждает искать лекарства и вакцины, строить небоскребы и изобретать более мощные компьютеры. В социалистической ГДР, на родине Мюнцера, население ездило на «трабантах», пластмассовых «машинах смерти», что практически не модернизировались за тридцать лет выпуска. В капиталистической Западной Германии, на родине Фуггера, население ездило в «Фольксвагенах», BMW, «Мерседесах» и «Порше». Автомобили не просто ездили быстро, но конкурировали между собой в расходе топлива, мерах безопасности, в надежности и стоимости. Соблазн прибылей провоцировал конкурентную борьбу и творчество, в результате автомобили становились лучше год от года, а заводы обеспечивали работой десятки тысяч людей. Мысль о том, что деньги стимулируют инициативу, вряд ли удивила бы Фуггера. Он был поборником свободного предпринимательства и беспрепятственного перемещения капитала, отстаивал экономическую и личную свободу, сражался за капитализм в критический момент его развития. Осуждать Фуггера за амбиции значит отвергать силу жизненной энергии, освобожденной Ренессансом, и отрицать стимулы поступательного движения человечества.

Возле баварского города Регенсбург, на холме с видом на Дунай, стоит здание, напоминающее Парфенон. Это Вальгалла, немецкий зал славы, названный в честь посмертной обители тевтонских воинов. Здешние «обитатели» отражают изменения в немецком общественном мнении. На первой церемонии в 1842 году король Людвиг I «населил» Вальгаллу монархами и полководцами, включая Максимилиана и победителя крестьян Георга фон Трухзесса. Гитлер «вымостил путь» к аншлюсу, в 1937 году поместив в храме памятник австрийскому композитору Антону Брукнеру. Он наблюдал, как чиновники снимают нацистский флаг с мраморного бюста. Регенсбург находится в 50 милях от границы с Чехией. В 1967 году, за год до «пражской весны», Вальгалла «показала нос» соседям-коммунистам, приветствуя под своими сводами первого (и единственного) бизнесмена. Якоб Фуггер возглашал в своей эпитафии, что был «непревзойден» в накоплении «поразительного богатства» и тем заслуживает места среди бессмертных. Потребовалось почти пять столетий, чтобы так и случилось: с бюста сняли покрывало, и Якоб Фуггер занял подобающее положение в зале немецкой славы.

Благодарности

Впервые я услышал имя Якоба Фуггера в университете, когда профессор истории рассказывал студентам о Вормсском рейхстаге и в красках излагал подробности противостояния императора Карла V и Мартина Лютера. Впоследствии, бывая в Германии, я слышал имя Фуггера столь часто, что поневоле проникся любопытством. Кем был этот Якоб Богатый, что немцы считают его величайшим бизнесменом на планете? Кто таков этот «немецкий Рокфеллер»?

После очередного посещения страны я решил провести кое-какие изыскания, но не нашел ровным счетом ничего в моей местной библиотеке. Поиск по сайту «Амазон» выдал всего одну книгу на английском языке – перевод работы историка Якоба Штридера «Якоб Фуггер Богатый» (1931). Позже я оценил эту непростую, изобилующую авторским мнением книгу, но поначалу мне показалось нелепым, что в ней отсутствуют исторический контекст, тематическое распределение материала и сюжетная линия. Когда я продирался сквозь труд Штридера, меня посетила идея. Кто-то должен написать книгу на английском языке, сделать историю Фуггера доступной для массового читателя. Вспомнив своего старого редактора, который как-то сказал, что я – репортер и мне не следует отдавать другим факты, которые я в состоянии изложить самостоятельно, я прикинул, что мог бы написать такую книгу сам.

Я думал, что это будет легко. В начале своей журналистской карьеры я готовил заметки для «списка богачей» журнала «Форбс». Моя книга будет как эти заметки, только длиннее. Я ошибался, но моя наивность сослужила мне хорошую службу, потому что иначе я отказался бы от проекта. Окончательный вариант рукописи появился через семь лет после моего первого визита в библиотеку. Работа оказалась адски трудной. Я потратил сумасшедшее количество времени на штудирование книг на немецком языке с помощью компьютерной программы для перевода, в основном пока ездил в метро, стиснутый другими пассажирами. Но она также доставляла много удовольствия. Я карабкался по ступеням рыцарского замка близ Саарбрюккена, заглядывал в склепы бургундских герцогов в Дижоне, изучал антикварные инструменты пыток в Генте и пил пиво на берегах рек в Карпатах. Я близко познакомился с Аугсбургом, фактически стал его жителем. Я встретил замечательных людей, в том числе нескольких блестящих ученых, и даже сошелся с парочкой аристократов.

Основным источником для этой книги стала работа барона Гетца фон Пельница, который когда-то руководил архивом Фуггеров, финансируемым на семейные средства научно-исследовательским центром в Диллингене, недалеко от Аугсбурга. Фон Пельниц написал шестнадцать книг о Якобе Фуггере и его племянниках. Он опирался на исследования Штридера, Макса Янсена, Алоиза Шульте и Рихарда Эренберга, чтобы составить, среди прочего, 662-страничный том «Якоб Фуггер» и сопроводительный 669-страничный фолиант примечаний. Эти книги содержат все, что вообще известно о Фуггере, и являются шедевром исследовательского труда. К сожалению, они не переводились на английский язык, и даже ученые находят эту работу многословной и трудной для понимания. Гюнтер Оггер, немецкий автор популярных книг о бизнесе, сделал великолепную выжимку из сочинения Пельница в своем бестселлере о клане Фуггеров, «Kauf Dir Einen Kaiser» (1978). Я пользовался книгой Оггера, чтобы разобраться в работе Пельница. Другой чрезвычайно полезной книгой оказалась работа Марка Хэберлайна «Фуггеры из Аугсбурга», появившаяся на немецком языке в 2006 году, а в английском переводе – в 2012 году. Хэберлайн, профессор университета Бамберга, любезно ответил на мои вопросы и помог мне сформулировать собственные мысли о Фуггере. Рольф Кисслинг и Иоганнес Буркхардт из университета Аугсбурга, Томас Макс Сэфли из университета Пенсильвании и Бернд Рэк из университета Цюриха потратили свое время, рассказывая мне об Аугсбурге эпохи Возрождения. Марта Хауэлл из Колумбийского университета и Хайнц Нофльташер из университета Инсбрука поведали о других особенностях этого периода. Граф Александр Фуггер-Бабенхаузен пустил меня в архив Фуггера, а директор архива Франц Карг показал мне город и назвал наиболее достоверные источники информации.

Утверждение, что Якоб является самым влиятельным бизнесменом в истории, выдвинуто не мною. Джеймс Уэстфолл Томпсон, профессор университета Чикаго на протяжении 37 лет и президент Американской исторической ассоциации, заявил об этом в своей книге «Экономическая и социальная история Европы в позднем Средневековье» (1931). После изучения фактов стало ясно, что Томпсон прав и что это, более всего остального, объясняет, почему Фуггера следует представить массовому читателю. Для подсчета капитала Фуггера я применил методологию, которую почерпнул из статьи 2007 года в «Нью-Йорк таймс». Эта статья, основанная на книге Майкла Клеппера и Роберта Гантера (1996), сравнивала «нетто-стоимость» персоны с размерами экономики, в условиях которой он подвизался, – и называла Джона Д. Рокфеллера богатейшим американцем всех времен. Метод оказался ошибочным. Как указал мне друг, самым богатым человеком в таком случае нужно признать библейского Адама, который вместе с Евой владел всеми богатствами земли. Но сама идея мне понравилась, поскольку она «выравнивает» экономические ландшафты разных эпох. Если оценивать стоимость Фуггера в золоте – этот метод позволяет учитывать инфляцию, – получится, что Якоб «стоил» всего 50000000 долларов, как успешный девелопер или продавец автомобилей с несколькими филиалами. Это ведь неверно, правда?

Отдельно благодарю бывшего профессора университета Колгейт Дирка Хоффманна. Дирк учил меня немецкому более тридцати лет назад, а в ходе работы над книгой помог «расшифровать» Пельница, письма Фуггеров к герцогу Георгу и памфлеты фон Гуттена. Также Дирк неоднократно вносил советы по содержанию книги. Отпечатки его пальцев буквально покрывают страницы рукописи. Морин Мэннинг, Джейн Рид и остальной персонал библиотеки Университетского клуба в Нью-Йорке подбирали мне по четыре книги в день. Я никогда бы не закончил текст без их поддержки. Присцилла Пэйнтон из издательства «Саймон & Шустер» сразу поняла, чем ценна история Фуггера, и часто догадывалась о смысле моих фраз прежде меня самого. Ее острый карандаш избавил текст от множества корявых формулировок. Дэвид Кун – просто идеал литературного агента. Боб Гольдфарб и мои коллеги в компании «Руэйн, Канлифф & Гольдфарб» заставляли меня задуматься своими острыми вопросами.

Читательский круг – Юлия Стейнметц, Арт Стейнметц, Джон Бенше, Роберт Клаймер, Дуг Лавин и Мартин Уле – изучал текст на ранних стадиях и обеспечивал шикарную обратную связь. Тобиас Доуз, Регина Возница и мой кузен Роберт Рихтер помогали с исследованиями. Кэтрин Минеар и Клаудия и Андре Кастайбер проверяли французскую «составляющую». Все оставшиеся ошибки – на моей совести.

Библиография

Ackroyd, Peter. Venice: Pure city. New York: Doubleday & Co., 2009.

Adamski, Margarete. Herrieden Kloster, Stift und Stadt im Mittelalter. Kallmuenz ueber Regensburg: Buchdruckerei Michael Lassleben. 1954.

Andrean, Linda. Juana the Mad: Queen of a World Empire. Minneapolis: University of Minnesota Center for Austrian Studies. 2012.

Aram, Bethany. Juana the Mad. Baltimore, Maryland: John Hopkins. 2006.

Bainton, Roland. Here I Stand. Peabody, Mass: Hendrickson Publishers. 1950.

Ball, Philip. The Devil’s Doctor: Paracelsus and the World of Renaissance Magic and Science. New York: Farrar, Strauss and Giroux. 2006.

Barstow, Anne. Witchcraze. A New History of European Witch Hunts. New York: Harper Collins. 1995.

Baum, Wilhelm. Sigismund der Muenzreiche: Zur Geschichte Tyrols und der habsburgischen Laender im Spaetmittelalter. Bozen, Austria. Verlaganstalt Athesia. 1987.

Baumgartner, Frederic J. France in the 16th Century. New York: St. Martin’s Press. 1995.

Bax, Ernest Belfort. The Peasants War in Germany. London: Swan Sonnenschein & Co. 1899.

Bax, Ernest Belfort. German Society at the Close of the Middle Ages. London: Swan Sonnenschein & Co. 1894.

Beatis, Antonio de. The Travel Journals of Antonio de Beatis. London: The Hakluyt Society. 1979.

Benecke, Gerhard. Maximilian I. London: Routledge & Kegan Paul. 1982.

Blickle, Peter. The Revolution of 1525. Baltimore: John Hopkins University Press. 1985.

Black, Jeremy. A Brief History of Slavery. Philadelphia: Running Press Book Publishers. 2011.

Blanchard, Ian. The International Economy in the “Age of the Discoveries”, 1470–1570.

Blockmans, Wim. Emperor Charles V: 1500–1558. London: Arnold. 2002.

Brotton, Jerry. The Renaissance Bazaar: From the Silk Road to Michelangelo. Oxford: Oxford University Press. 2002.

Brandi, Karl. The Emperor Charles V. London: Jonathan Cape. 1939.

Brant, Sebastian. The Ship of Fools. New York: Dover Publications. 1944.

Bryce, James. The Holy Roman Empire. Oxford: T. & G. Shrimpton. 1864.

Chamberlin, E.R. The Bad Popes. New York: Dorset. 1969.

Chauffeur-Kestner, Victor. Ulrich Von Hutten: Imperial Poet and Orator. Edinburg: T. & T. Clark. 1863.

Cliff, Nigel. Holy War: How Vasco da Gama’s Epic Voyages Turned the Tide in a Centuries-Old Clash of Civilizations. New York: Harper Collins. 2011.

Cosman, Madeleine Pelner. Medieval Holidays and Festivals. New York: Charles Scribner’s Sons. 1981.

Coxe, William. The History of the House of Austria, Volume I. New York: Arno Press. 1971.

Crowley, Roger. Empires of the Sea. New York: Random House. 2009.

Crowley, Roger. City of Fortune: How Venice Rules the Seas. New York: Random House. 2013.

Dauser, Regina and Ferber, Magnus. Die Fugger und Welser. Augsburg: Verlagsgemeinschaft Augsburg. 2010.

Denuce, Jean. Magellan: La Question des Moluques et la Premiere Circumnavigation du Globe. Academie Royale De Belgique. Memoires. Vol. 4. 1908–1911.

Deutsche Reichsakten. Gotha, Germany: F.A. Perthes. 1893.

Gregor, Nagler. Das Wegwerfen ist ja ein Irrglaube: Doblhoff, Raimund von, Architekt zwischen Rekonstruktion und Innovation, Lutz, Werner, editor. Berlin: Dietrich Reimer Verlag. 2009.

Dollinger, Philippe. The German Hansa. Palo Alto, California: The Stanford University Press. 1970.

Donavin, Georgiana, Poster, Carol, Utz, Richard, editors. Medieval Forms of Argument. Eugene, Oregon: Wipf and Stock Publishers. 2002.

Duby, Georges. The Early Growth of the European Economy. Ithaca, New York: Cornell University Press. 1973.

Eberhard Unger, Eike. Die Fugger in Hall. Tuebingen: J.C.B. Mohr. 1967.

Ehrenberg, Richard. Capital and Finance in Age of the Renaissance. New York: Harcourt, Brace & Company. 1923.

Erlanger, Philippe. The Age of Courts and Kings: Manners and Morals, 1558–1715. Garden City. Anchor Books. 1970.

Erlichman, Howard. Conquest, Tribute and Trade: The Quest for Precious Metals and the Birth of Globalization. Amherst, New York: Prometheus Books. 2010.

Fagin, Dan. Toms River: A Story of Science and Salvation. New York: Random House. 2013.

Ferguson, Niall. The House of Rothschild, Penguin, New York, 1998.

Flynn, Thomas. Men of Wealth: The Story of Twelve Significant Fortunes from the Renaissance to the Present Day. New York: Simon & Schuster. 1941.

Frey, Albert Romer. A Dictionary of Numismatic Names. New York: American Numismatic Society. 1917.

Freytag, Gustav. Pictures of German Life in the XVth, XVIth, and XVIIth Centuries, Volume 1. London: Chapman and Hall. 1862.

Frisch, Werner. Ulrich von Wuerttemberg: Herzog und Henker. Erfurt: Sutton Verlag. 2011.

Gaiser, Horst. Jakob Fugger und Lamparter: Wandmalerei, uneheliche Kinder, Zinstreit. Bayern, Schwaben und das Reich. Festschrift fuer Pankraz Fried zum 75 Geburtstag. Augsburg: P. Fassl. 2007.

Garlepp, Hans-Hermann. Der Bauernkrieg von 1525 um Biberach a. d. Riss. Frankfurt: Verlag Peter Lang. 1987.

Geffcken, Peter. Jakob Fuggers frьhe Jahre, Jakob Fugger (1459–1525): Sein Leben in Bildern. Augsburg. 2009.

Geir, Solem. The Historical Price of Silver. http://blog.elliottwavetechnician.com/2010/06/historical-price-of-silver-from.html.

Gies, Frances. The Knight in History. New York: Harper & Row. 1984.

Gies, Joseph and Frances. Life in a Medieval City. New York: Harper & Row. 1969.

Gies, Joseph and Frances. Merchants and Moneymen: The Commercial Revolution, 1000–1500. New York: Thomas Y. Cromwell. 1972.

Gladwell, Malcolm. Outliers: The Story of Success. New York: Little, Brown & Company. 2008.

Goertz, Hans-Juergen, editor. Profiles of Radical Reformers: Biographical Sketches from Thomas Muentzer to Paracelsus. Kitchener, Ontario: Herald Press. 1982.

Greenfield, Kent Roberts. Sumptuary Laws of Nuremberg. Baltimore: John Hopkins University Press. 1918.

Greif, B. Tagebuch des Lucas Rem aus den Jahren 1494–1541. Augsburg: J.N. Hartmann’schen Buchdruckerei. 1861.

Groebner, Valentin. Liquid Assets, Dangerous Gifts, Presents and Politics at the End of the Middle Ages. Philadelphia: University of Pennsylvania Press. 2002.

Haeberlein, Mark. The Fuggers of Augsburg. (1367–1650). Charlottesville, Virginia: University of Virginia Press. 2012.

Haebler, Konrad. Die Geschichte der Fuggerschen Handlung in Spanien. Weimar: Verlag von Emil Felber. 1897.

Haliczer, Stephen. The Comuneros of Castile. Madison, Wisconsin: University of Wisconsin Press. 1981.

Haller, J. The Epochs of German History. New York: Harcourt, Brace and Co. 1930.

Heal, Bridget and Grell, Ole Peter. The Impact of the European Reformation: Princes, clergy and people. Burlington, Vermont: Ashgate Publishing 2008.

Herberger, Theodor. Conrad Peutinger in seinem Verhaltnisse zum Kaiser Maximilian I. Augsburg: F. Butsch. 1851.

Howell, Martha. Commerce before Capitalism in Europe, 1300–1600. New York: Cambridge University Press. 2010.

Howell, Martha C. The Marriage Exchange. Chicago: University of Chicago Press. 1998.

Huemmerich, Franz. Die Erste Deutsche Handelsfahrt nach Indien, 1505/1506: Ein Unternehmen der Welser, Fugger und Andere. Munich: Verlag von R. Oldenburg. 1902.

Huizinga, Johan. The Autumn of the Middle Ages. Chicago: University of Chicago Press. 199.

Hunt, Edwin S. The Medieval Super Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press. 1994.

James, Pierre. The Murderous Paradise: German Nationalism and the Holocaust. Greenwood Publishing Group. 2001.

Jansen, Max. Die Anfдnge der Fugger. Leipzig: Verlag von Duncker & Humboldt. 1907.

Jansen, Max. Jakob Fugger. Leipzig: Verlag von Duncker & Humboldt. 1910.

Jardine, Lisa. Worldly Goods: A New History of the Renaissance. New York: W.W. Norton & Co. 1996.

Johnson, Paul. A History of the Jews. New York: Harper & Row. 1987.

Klassen, Walter. Michael Gaismair: Revolutionary and Reformer. Leiden: E.J. Brill. 1978.

Kellenbenz, Hermann. The Rise of the European Economy: An Economics History of Continental Europe: 1500–1750. New York: Holmes & Meier Publishers. 1976.

Kerridge, Eric. Usury, Interest and Reformation. London: Ashgate. 2002. (Check Ashgate’s location.)

Kiessling, Rolf. Buergurliche Gesellschaft und Kirche in Augsburg im Spaetmittelalter. Augsburg: Verlag H. Muehlberger. 1971.

Klarwill, Victor. The Fugger News-Letters. New York: G.P. Putnam’s Sons. 1926.

Klepper, Michael and Gunther, Robert. The Wealthy 100. Secaucus, New Jersey. Carol Publishing. 1996.

Knecht, R.J. Francis I. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press. 1982.

Kramer, Heinrich and Sprenger, James. The Malleus Maleficarum. New York: Dover Publications. 1971.

Kraus, Victor. Maximilian I: Vertraulicher Briefwechsel mit Sigmund Prueschenk Freiherrn zu Stettenburg. Innsbruck: Verlag der Wagner’schen Universitaets-Buchhandlung. 1875.

Krondl, Michael. The Taste of Conquest: The Rise and Fall of the Three Great Cities of Spice. New York: Ballantine Books. 2007.

Lach, Donald. Asia in the Making of Modern Europe. Chicago: University of Chicago Press.1994.

Lassalle, Ferdinand. Franz von Sickingen. New York: New York Labor News Company. 1904.

Lehrer, Steven. Explorers of the Body: Dramatic Breakthroughs in Medicine from Ancient Times. New York: Doubleday. 1979.

Lieb, Norbert. Die Fugger und die Kunst. Munich: Verlag Schnell & Steiner. 1952.

Luther, Martin. The 95 Theses. http://www.spurgeon.org/~phil/history/95theses.htm. Accessed September 12, 2012.

Lutz, Heinrich. Conrad Peutinger; Beitraege zu einer politischen Biographie. Augsburg: Verlag Die Brigg. 1958. (Check the date.)

Machiavelli, Nicolo. The Prince and Other Works by Niccolт Machiavelli, W.K. Marriott, trans. http://www.gutenberg.org/files/1232/1232-h/1232-h.htm.

Maltby, William. The Reign of Charles V: 1500–1558. New York: Palgrave. 2002.

Mantel, Hilary. Bring up the Bodies. New York: Henry Holt. 2012.

Martin, Marty. Martin Luther. London: Penguin. 2004.

Mathew, K.S. Indo-Portuguese Trade and the Fuggers of Germany. New Dehli: Mahohar. 1997.

Matthews, George. News and Rumor in Renaissance Europe: The Fugger Newsletters. New York: Capricorn Books. 1959.

McNally, Raymond T and Florescu, Radu. In Search of Dracula. New York: Warner. 1973.

Midelfort, H.C. Erik. Witch Hunting in Southwestern Germany 1562–1684. Stanford, California: Stanford University Press, 1972.

Mielke, Thomas. Jakob der Reiche. Cologne: Emons, 2012.

Miskimin, Harry A. The Economy of Later Renaissance Europe 1460–1600. Cambridge: Cambridge University Press. 1977.

Mollat, Michel and Wolff, Philippe. The Popular Revolutions of the Late Middle Ages. London: George Allen & Unwin. 1973.

Moore, T. Sturges. Albert Durer. Bibliobazaar. www.bibliobazzar.com/opensource.

Moxey, Keith. Peasants, Warriors and Wives: Popular Imagery of Reformation. Chicago: University of Chicago Press. 1989.

Nash, E. Gee. The Hansa. New York: Barnes & Noble Books. 1995.

Nagler, Gregor. Raimund Von Doblhoff und der Wiederaufbauder Fuggerei, der Fuggerhaüser, der Fuggerkapelle und des Neuen Baues in Augsburg. Berlin: Dietrich Reimer Verlag. 2009. As found in Lutz, Werner. Raimund von Doblhoff 1914–1993.

Newett, M. Margaret. Canon Pietro Casola’s Pilgrimage to Jerusalem in the Year 1494. Manchester: University of Manchester Publications. 1907.

Noonan, John. The Scholastic Analysis of Usury. Cambridge, Mass.: Harvard University Press. 1957.

Oberman, Heiko. Masters of the Reformation: The Emergence of a New Intellectual Climate in Europe. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press. 1981.

Ogger, Guenther. Kauf dir einen Kaiser: Die Geschichte der Fugger. Munich. Knaur Taschenberg Verlag., 1979.

Palme, Rudolf. Pits and Ore and Tallow Candles. A Short History of Mining at Schwaz. Schwaz: Berenkamp Verlag. 1993.

Payne, Robert. Leonardo. Garden City: Doubleday & Co., 1978.

Pirenne, Henri. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Princeton, New Jersey: Princeton University Press. 1969.

Poelnitz, Goetz von. Die Fugger. Tuebingen: J.C.B. Mohr. 1999.

Poelnitz, Goetz von. Jakob Fugger. Tuebingen: J.C.B. Mohr. 1949.

Poelnitz, Goetz von. Fugger und Hanse. Tuebingen: J.C.B. Mohr. 1953.

Poelnitz, Goetz von. Jakob Fugger Zeitungen und Briefe an die Fьrsten des Hauses Wettin in der Frьhzeit Karls V. 1519–1525. Nachrichten von der Akademie der Wissenscgaft in Gцttingen. Gцttingen: Vanderhoeck & Ruprecht. 1941.

Ranke, Leopold von. The History of the Latin and Teutonic Nations. London: George Bell and Sons. 1887.

Ranke, Leopold von. The History of the Reformation in Germany, Volumes I and II. New York: Frederick Ungar Publishing Co. 1966.

Redlich, Otto Reinhardt. Der Reichstag von Nьrnberg 1522–1523. Leipzig: Gustav Fock.1887.

Reston, James Jr. Defenders of the Faith. New York: Penguin. 2009.

Reyerson, Katherine L. Jacques Coeur: Entrepreneur and King’s Bursar. New York: Pearson Longman. 2005.

Robbins, Rossell. The Encyclopedia of Witchcraft and Demonology. New York: Crown Publishers. 1959.

Robertson, William. The History of the Reign of the Emperor Charles Vol, 2. London. W. and W. Strahan. 1769.

Roeck, Bernd. Geschichte Augsburg. Munich: Verlag C.H. Beck. 2005.

Roover, Raymond de. The Rise and Decline of the Medici Bank 1397–1494. New York, New York. Norton & Co., 1966.

Roper, Lyndal. The Holy Household: Women and Morals in Reformation Augsburg. Oxford. Claredon Press. 1989.

Rublack, Ulinka. Dressing Up. Oxford: Oxford University Press. 172010.

Safley, Thomas Max. Charity and Economy in the Orphanages of Early Modern Augsburg. New Jersey: Humanities Press. 1997.

Scarisbrick, J.J. Henry VIII. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1968.

Scheller, Benjamin. Memoria an der Zeitwende: Die Stiftungen Jakobs Fuggers des Reichen vor und waehrend der Reformation. Berlin: Akademie Verlag. 2004.

Scott, Tom and Scribner, Bob, editors. The German Peasants’ War: A History in Documents. Amherst, N.Y.: Humanity Books. 1991.

Schad, Martha. Die Frauen des Hauses Fugger von der Lilie. Augsburg: J.C.B. Mohr. 1989.

Schulte, Aloys. Die Fugger in Rom: 1495–1523. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1904.

Sender, Clemens. Die Chroniken der Schwaebischen Staedte. Leipzig. Verlag von S. Hirzel. 1894.

Seton-Watson, R.W. Maximilian I, Holy Roman Emperor. London: Archibald Constable & Co. 1902.

Schick, Leon. Jacob Fugger. Paris: S.E.V.P.E.N. 1957.

Sider, Sandra. Handbook to Life in Renaissance Europe. New York: Facts on File. 2005.

Sigerist, Henry. Four treaties of Theophrastus Von Hohenheim, called

Paracelsus. Baltimore: John Hopkins Press. 1941.

Simnacher, Georg. Die Fugger-Testamante des 16. Jahrhunderts. Weissenhorn: Anton H. Konrad Verlag. 1994.

Spufford, Peter. Handbook of Medieval Exchange. London: Royal Historical Society. 1986.

Spufford, Peter. Power and Profit. The Merchant in Medieval Europe. New York: Thames and Hudson. 2002.

Stahl, Alan. Zecca: The Mint of Venice in the Middle Ages. Baltimore: John Hopkins University Press. 2000.

Stayer, James M. The German Peasants’ War. London: McGill-Queen’s University Press. 1991.

Strauss, David-Friedrich. Ulrich Von Hutten, His Life and Times. London: Daldy, Isbister & Co. 1874.

Strauss, Gerhard. Manifestations of Discontent in Germany on the Eve of the Reformation. Bloomington, Indiana: Indiana University Press. 1971.

Strieder, Jacob. Jacob Fugger the Rich. Merchant and Banker of Augsburg, 1459–1525. New York: Archon Books. 1966.

Storck, Thomas. Is Usury Still a Sin? Distributist Review. January 30, 2012.

Sugar, Peter. A History of Hungary. Bloomington: University of Indiana Press. 1994.

Tanner, Marcus. The Raven King: Matthew Corvinus and the Fate of his Lost Library. New Haven: Yale University Press. 2008.

Tarr, Russel and Randell, Keith. Access to History: Luther and the German Reformation 1517–1555 [Third Edition]. London: Hodder Education. 2008.

Thausing, Moriz. Albert Duerer: His Life and Works. London: John Murray. 1882.

Todd, Walker. Progress and Property Rights: From the Magna Carta to the Constitution. Great Barrington: American Institute for Economic Research. 2009.

Unger, Miles. Machiavelli. New York: Simon & Schuster. 2011.

Unger, Miles. Magnifico. The Brilliant Life and Violent Times of Lorenzo de’ Medici. New York: Simon & Schuster. 2008.

Van der Wee, Herman. The Growth of the Antwerp Market and the European Economy. The Hague: Martinus Nijhoff. 1963.

Vaughan, Richard. Charles the Bold: The Last Valois Duke of Burgundy. Woodbridge, U.K.: Boydell. 2002.

Wehr, Gerhard. Thomas Muentzer. Hamburg: Rowolt. 1972.

Wegg, Jervis. Richard Pace. New York: Barnes & Noble. 1932.

Wellman, Sam. Frederick the Wise: Seen and Unseen Lives of Martin Luther’s Protector. Lexington, Kentucky: Wild Centuries Press. 2011.

Wheatcroft, Andrew. The Habsburgs: Embodying Empire. London: Penguin Books. 1996.

Wiesflecker, Hermann. Maximilian I: Die Fundamente des habsburgischen Weltreiches. Vienna: Verlag fuer Geschichte und Politik. 1991.

Whiteway, R.S. The Rise of Portuguese Power in India: 1497–1550. New Delhi: Asian Educational Services. 2007.

Wood, Diana. Medieval Economic Thought. Cambridge, U.K. Cambridge University Press. 2002.

Worden, Skip. Godliness and Greed: Shifting Christian Thought on Profit and Wealth. Lanham, Maryland: Lexington Books. 2010.

Wurm, Johann Peter. Johannes Eck und der Oberdeutsche Zinsstreit, 1513–1515. Mьnster: Aschendorffsche Verlagsbuchhandlung. 1997.

Zimmerling, Dieter. Die Hanse: Handelsmacht im Zeichen der Kogge. Duesseldorf: Econ Verlag. 1984.

Zimmermann, Wilhelm. Der Bauernkrieg von 1525.

Zimmern, Helen. The Hansa Towns. New York: G.P. Putnam & Sons. 1889.

Примечания

1

Вид бухгалтерской отчетности, в которой отражаются одновременно дебет и кредит. – Здесь и далее примеч. ред.

2

В немецких народных сказках Румпельштицхен – демонический карлик, способный ткать золотую пряжу. См. сборник сказок братьев Гримм.

3

Перевод А. Бобовича. См.: Тацит К. О происхождении германцев и местоположении Германии // Сочинения в 2 т. Т. 1: Анналы. Малые произведения. М.: Наука, 1969.

4

Автор обыгрывает идентичность написания фамилии и бранного слова из англо-американского обсценного лексикона; самый «мягкий» перевод слова Fucker во втором случае – «мерзавец».

5

Имеется в виду Ф. Сансовино, сын знаменитого итальянского скульптора Я. Сансовино и автор ряда исторических хроник, в том числе «Истории Венеции, великолепного города, что не похож ни на какой другой» (1581).

6

Букв. «Немецкий склад».

7

Считается, что первоначально замок назывался Габихтсбург – «ястребиный замок». По другой версии, имя «Габсбург» связано со старонемецким словом «Габ», то есть «брод»: замок охранял речную переправу.

8

Императором Священной Римской империи, как правило, «автоматически» становился король Германии.

9

По победоносном завершении войны с королем Чехии Пржемыслом, владения которого охватывали в том числе Австрию, император Рудольф торжественно въехал в Вену и сделал этот город столицей владений Габсбургов.

10

Большинство источников приписывает эту фразу Вольтеру.

11

В Священной Римской империи курфюрсты – имперские князья, с тринадцатого столетия обладавшие правом избирать императора. Титул буквально переводится как «князь-выборщик». В исторической литературе также встречается обозначение «князь-электор».

12

Букв. «домашняя политика», политическая тактика расширения собственных владений, противопоставляется «универсалистской» политике наделения феодалами привилегий в ущерб императорской власти.

13

Считается, что для герцога Бургундии Филиппа руно олицетворяло богатство, принесенное торговлей фландрской шерстью. Впрочем, предания об учреждении ордена Золотого Руна толкуют этот символ и сам выбор герцога весьма широко.

14

Имеются в виду раскаленные пушечные ядра, которые перед выстрелом раскаляли в специальных печках до такой степени, что они начинали светиться.

15

В Средние века капитанами (лат. capitaneus, от caput – «глава») называли командиров городской / замковой стражи и начальников военных отрядов.

16

Имеются в виду монеты США достоинством 25 центов.

17

При этом правителе средневековое Венгерское королевство достигло пика своего могущества.

18

У этой аббревиатуры имелось множество толкований даже во времена самого Фридриха, поскольку тот не раскрыл смысла девиза. В частности, известны варианты «Austria est imperio optime unita» («Австрия есть империя, наилучшим образом объединенная») и «Austria est imperare orbi universo» («Судьба Австрии – править целым миром»). Всего известно более 300 интерпретаций аббревиатуры.

19

По шкале Фаренгейта; около 12,5 градуса по шкале Цельсия.

20

Иначе «битва при Гингате», разгром англичанами и войсками императора Максимилиана французской конницы под Теруаном; также известен как «битва шпор» – французы «убегали так, что только их шпоры и видели», писал хронист.

21

Единый всеобщий прямой налог для граждан империи старше 15 лет.

22

Имеется в виду городок Марина ди Пиза, пизанский порт в 14 км от города Пиза.

23

В средневековых германских городах представители зажиточных бюргерских родов.

24

В этой битве погиб военачальник императора Г. фон Фюрстенберг, а императорская армия обратилась в бегство.

25

Имеется в виду портрет кисти придворного живописца У. Сегара: королева изображена в парадных одеждах, к ней ластится белый горностай в золотом ошейнике.

26

Иначе «битва при Муртене», сражение 1476 года, в котором войска Швейцарской Конфедерации нанесли серьезное поражение армии Карла.

27

Имеется в виду царь Дарий I, который восстановил в 518 году до н. э. прокопанный при фараонах канал от Нила до Суэца длиной 84 км.

28

Титул «заморин» носили правители государства Кожикоде на юге Индийского полуострова.

29

Макиавелли входил в так называемый «Совет восьмидесяти», своего рода консультативный орган при городской праве (синьории).

30

Имеется в виду вооруженный спор (1503–1505) между герцогствами Бавария-Мюнхен и Пфальц за право владеть территориями герцогства Бавария-Ландсхут, правитель которого не оставил наследников.

31

Иначе «Нижние земли», территория нынешнего Бенилюкса – Бельгии, Нидерландов и Люксембурга.

32

Дзекка (итал. zecca) переводится как «монета». В Папской области денежные единицы носили, в разные эпохи, названия «римский флорин», «папский дукат», «гроссо», «папский денарий» и т. д. Во времена Я. Фуггера Святой Престол чеканил «папские дукаты», с 1531 года сменившие название на «папские скудо».

33

Имеется в виду так называемый Райнхайнцгебот («требование к чистоте») – закон, регламентирующий производство пива; первый такой закон был принят в 1351 году и устанавливал, что в пивоварении запрещается применять любые составляющие, кроме ячменя, хмеля и воды. Баварский закон 1516 года впоследствии распространил свое действие на всю территорию Германии.

34

Имеется в виду сайт одноименного справочника о дворянских родах Европы, издающегося с 1769 года.

35

В Деяниях Апостолов рассказывается: «Симон же, увидев, что через возложение рук Апостольских подается Дух Святый, принес им деньги, говоря: дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святого. Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги. Нет тебе в сем части и жребия, ибо сердце твое неправо пред Богом» (Деян., 8:18–21).

36

Фактически Ганза владела монополией на морские торговые перевозки в указанном регионе и определяла правила торговли.

37

Эти сумптуарные (лат. leges sumptuariae, букв. «законы о потреблении») законы требовали, в частности, чтобы люди одевались в соответствии со своим социальным статусом; например, простолюдинам запрещалось носить меха. Существовала и цветовая «дискриминация» – определенные цвета в одежде (багрянец, золото и т. д.) полагались только знатному сословию.

38

Имеется в виду природный шифер – плитки из расколотых сланцевых пород, служившие кровельным материалом.

39

Британский мыслитель и публицист, автор теории «исключительных личностей», согласно которой мировая история вершится героями. Эта теория изложена в работе «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841).

40

Находясь в одном круге ада, эти категории грешников, тем не менее, занимают разные пояса: Лес самоубийц, где страдают насильники над собой (самоубийцы) и насильники над своим достоянием (игроки и моты), лежит во 2-м поясе, а Горючие пески, где истязают насильников над божеством (богохульников), насильников против естества (содомитов) и насильников против искусства (лихоимцев), расположены в 3-м поясе Седьмого круга.

41

В русском стихотворном переводе Л.М. Пеньковского этот фрагмент отсутствует.

42

Как «товарная категория», карманные часы появились в семнадцатом веке. «Нюрнбергское яйцо» (по форме часов) Генлейна представляло собой «потеху», имело всего одну стрелку и показывало приблизительное время.

43

Так у автора. Первый глобус был создан еще в античные времена. Глобус Бехайма «Земное яблоко» – старейший из сохранившихся до наших дней.

44

Одиссея. XI, 577–578. Перевод В.А. Жуковского.

45

Дело «Штат Теннесси против Джона Томаса Скоупса», более известное как «Обезьяний процесс», слушалось а 1925–1926 годах: школьного учителя Скоупса обвиняли в нарушении судебного запрета преподавать «любую теорию, отрицающую сотворение человека Господом».

46

Также его называли Дьердем Сеекем. Этого провинциального дворянина назначили командующим войска куруцев (крестоносцев) – добровольцев, откликнувшихся на призыв папы Льва к крестовому походу против турок. Когда король Владислав, испугавшись, что народное ополчение может взбунтоваться, отменил крестовый поход, произошло именно то, чего опасался монарх, – куруцы восстали и напали на венгерских рыцарей.

47

Гран – немецкое название города Эстергом на южном берегу Дуная, резиденция примаса Венгрии. Город и епископство Эстергомское до восемнадцатого столетия являлись главной церковной провинцией страны.

48

На латыни фраза Овидия звучит так: «Bella gerant alii; Protesilaus amet!» В русском переводе С.А. Ошерова: «Дайте сражаться другим, Протесилаю – любить!» (Героиды, XIII).

49

В отечественной исторической литературе также часто встречается устаревший вариант написания «Вулси».

50

Таинства – священнодействия, установленные самим Христом, в отличие от церковных обрядов. Это крещение, миропомазание (конфирмация), евхаристия (причастие), исповедь, брак и соборование.

51

Католическая церковь допускает только временное освобождение от грехов, в которых человек покаялся (полное отпущение грехов достигается благодаря таинству исповеди).

52

Слово «индульгенция» происходит от лат. indulgeo – «позволять»; от этого же корня образовано английское слово «indugle», в данном контексте означающее «вовлекать, побуждать».

53

Перевод А.И. Рубана. Цит. по: Лютер М. 95 тезисов. Диспут о прояснении действенности индульгенций. СПб., Герменевт, 1996.

54

В 1961 году исследователь Э. Изерло доказал, что история о прибитии тезисов к дверям собора – выдумка ученого-гуманиста Ф. Меланхтона, который занял профессорскую должность в университете Виттенберга в 1518 году. Первая «публикация» тезисов состоялась 31 октября 1517 года – Лютер приложил эти тезисы к письму епископу.

55

Имеется в виду законодательный акт 1356 года, принятый имперским сеймом и утвержденный императором Карлом Люксембургским. Эта булла признавала князей полноправными владыками в границах их территорий, запрещала союзы городов, устанавливала порядок выбора императора семью курфюрстами и даровала последним право чеканить собственные монеты. Название происходит от золотой печати, которой верифицировался документ.

56

Формально Людовик являлся именно такой особой и обладал правами на престол Неаполитанского королевства как представитель рода Трастамара.

57

В 1494 году в Пизе прошел публичный диспут о богословии между П. делла Мирандолой и Томмазо де Вио, будущим кардиналом Каэтаном и магистром ордена доминиканцев; последнему этот диспут принес немалую известность в церковных и светских кругах.

58

Этот балкон украшает дворец эрцгерцогов Тирольских; часто упоминается в транслитерации с немецкого как «Гольденес даль» (букв. «золотая крыша»).

59

Имеется в виду Ричард Плантагенет, сын короля Иоанна Безземельного и трехкратный регент Англии; в январе 1257 года согласился на предложение курфюрстов стать королем Германии и как таковой сделался императором Священной Римской империи; правил до 1272 года.

60

План Максимилиана предусматривал, что его приемный сын вторгнется во владения Франции и дойдет до озера Комо, а оттуда переправится в Милан; там император официально передаст ему во владение герцогство Миланское, и оттуда они вдвоем двинутся на Рим, где проведут совместную коронацию – Генрих будет коронован как наследник, а Максимилиан как император.

61

«Божий дом», богадельня (нидерл.).

62

На эмблеме Стэнфордского университета изображена секвойя вечнозеленая, в честь дерева, у которого в свое время был основан город Пало-Альто; обособленным районом последнего является университетский городок.

63

Ида Тарбелл – американская учительница и журналистка, считается пионером журналистских расследований, с 1902 года публиковала материалы по деятельности компании «Стэндард Ойл», активно критикуя ее владельца Джона Д. Рокфеллера.

64

Автор использует термин, распространенный в Великобритании и США; в германских княжествах и в Священной Римской империи эта должность известна как «придворный поэт».

65

Парацельс предлагал лечить сифилис ртутными мазями.

66

Здесь и далее перевод С.П. Маркиша. Цит. по: Брант С., Роттердамский Эразм, фон Гуттен У. Сочинения. М.: Художественная литература, 1971.

67

Эта фраза, приписываемая Лютеру, была добавлена в ранних изданиях его речи на сейме; в «стенограммах» заседаний сейма она отсутствует.

68

Букв. «башмак на подвязках», тайный союз крестьян Германии, его эмблемой был крестьянский башмак – кусок кожи с ремешками для закрепления на ноге.

69

В отечественной исторической литературе также используется наименование «Швабский союз».

70

Босоногими называли монахов и монахинь, ходивших босиком или в сандалиях (на подметках с ремешками) во имя исполнения аскезы; не являлись самостоятельным орденом.

71

Имеется в виду работа «Крестьянская война в Германии» (1850). Далее цит. по: Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии. М.: Госполитиздат, 1952.

72

Тайное общество «Бедный Конрад» в герцогстве Вюртемберг подняло восстание против герцога Ульриха Вюртембергского; название общества было выбрано по идиоматическому выражению «armer Konrad», которое употреблялось знатью в значении «простолюдин». Эмблема общества изображала крестьянина, лежащего у креста; сверху было написано: «За бедного Конрада».

73

То есть с горожанами.

74

Город в земле Гессен, «оплот немецкого католичества» – здесь находится аббатство, в реликварии которого хранятся мощи «апостола немцев» святого Бонифация. Автор имеет в виду события начала 1525 года, когда Мюнцера арестовали в этом городе за пламенные антикатолические проповеди.

75

Накануне Пелопоннесской войны Мегара отложилась от Афин и примкнула к Спарте и ее союзникам, а также укрывала у себя беглых рабов. В отместку Афины запретили мегарянам под страхом смерти торговать на территории Аттики и земель, подвластных афинянам. Этот запрет, по Фукидиду, уничтожил торговлю Мегары.

76

Имеется в виду Шарль де Ланнуа, наместник Неаполитанского королевства; в исторической литературе верховным правителем этого государства обычно признается не Фердинанд, а Карл – как император Священной Римской империи и наследник Арагонской династии, правившей королевством с середины пятнадцатого столетия (Фердинанд стал императором лишь в 1556 году).

77

Война императора Карла с силами протестантского Шмалькальденского союза; последний князья-протестанты и вольные города заключили в гессенском городке Шмалькальден против религиозной политики императора. Протестанты потерпели решающее поражение в битве при Мюльберге (1547). Примечательно, что на стороне Карла в этой войне сражался протестант Мориц Саксонский, позднее сделавшийся врагом императора.

78

Имеются в виду владельцы семейных состояний, копившихся и приумножавшихся несколькими поколениями членов семьи.

79

Перевод Е.М. Доброхотовой-Майковой, М.В. Клеветенко. Цит. по: Мантел Х. Внесите тела. М.: АСТ, 2013.

80

Имеются в виду события так называемой войны за пфальцское наследство (1688–1697): после смерти курфюрста Пфальцского король Людовик, защищая интересы своего брата герцога Орлеанского, супруга которого приходилась сестрой покойному курфюрсту, ввел армию в Германию; против него выступила Аугсбургская лига во главе с Вильгельмом Оранским и императором Леопольдом.

81

Биржевая паника 1907 года – финансовый кризис, в ходе которого Нью-Йоркская биржа потеряла почти 50 процентов своей капитализации. Джон Пирпонт Морган-старший за счет собственных средств и средств других финансистов сумел остановить развитие кризиса и спасти банковскую систему США.

82

Индивидуальные пенсионные счета.

Content

Грэг Стейнметц
Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил

Пролог

Глава 1 Государственный долг

Глава 2 Партнеры

Глава 3 Три брата

Глава 4 Банковские игры

Глава 5 В северных морях

Глава 6 Ростовщик

Глава 7 Грош в сундуке

Глава 8 Выборы

Глава 9 Победа

Глава 10 Ветер свободы

Глава 11 Крестьяне

Глава 12 Барабаны умолкают

Эпилог

Благодарности

Библиография

Примечания