Джоржетт Хейер

Проверка верности

Глава 1

Не получив доступа к леди Уинвуд, утренняя гостья с некоторым беспокойством осведомилась о мисс Уинвуд, имея в виду любую из молодых леди, носящих это имя. Ее ушей достигли некоторые пикантные слухи, и было бы крайне огорчительно, если бы ни одна из них не пожелала ее принять. Но привратник распахнул перед нею дверь, провозгласив, что мисс Уинвуд дома.

Приказав кучеру своего роскошного городского экипажа ждать, миссис Молфри вошла в сумрачный холл и коротко поинтересовалась:

– Где мисс Уинвуд? О моем приходе докладывать не обязательно, я сама найду дорогу.

Как оказалось, все молодые леди собрались в малой гостиной. Миссис Молфри кивнула и зашагала по коридору под цокот своих высоких каблуков. Пока она поднималась по лестнице, ее юбки из армозина[1], натянутые на очень большие paniers à coudes[2], с шуршанием задевали перила и балясины с обеих сторон. Уже не в первый раз она машинально отметила про себя, что лестница слишком узкая, да и ковер под ногами выглядит унылым и потертым. Ей, например, было бы неловко и стыдно за столь убогую обстановку, но она, хотя и называла себя кузиной, в глубине души признавала, что не принадлежит к семейству Уинвуд.

К малой гостиной, коей привратник именовал небольшую комнату в задней части особняка, предназначенную для молодых леди, вел один лестничный пролет, и эта гостиная была хорошо знакома миссис Молфри. Рукой в перчатке она постучала в одну из створок двери и вошла, не дожидаясь ответа.

Все три мисс Уинвуд собрались у окна, являя собой безыскусную и радующую глаз картину. На софе, обтянутой выцветшим желтым атласом, сидели старшая из мисс Уинвуд и средняя, мисс Шарлотта, обняв друг друга за талию. Сестры были очень похожи, правда, старшая мисс Уинвуд, по всеобщему мнению, отличалась куда большей красотой. Она сидела, обратив к двери классический профиль, но на стук миссис Молфри обернулась, продемонстрировав гостье мягкий взгляд голубых глаз и полные, изящно очерченные губы, удивленно приоткрытые и сложенные буквой «О». Ее лицо обрамлял каскад светлых кудрей, уложенных без пудры и перехваченных лишь голубой лентой, из которого выбивались несколько локонов, в продуманном беспорядке ниспадая на плечи.

Соседство с первой красавицей семейства не шло на пользу мисс Шарлотте, но, будучи урожденной Уинвуд, она тоже обладала знаменитым прямым носом и такими же голубыми глазами. Своими кудрями, не столь золотистыми, как у сестры, она была обязана горячим щипцам, да и глаза ее отливали куда менее сочной голубизной, а цвет лица можно было охарактеризовать как землистый. Тем не менее она считалась очень красивой девушкой.

А вот во внешности мисс Горации не было ничего, что свидетельствовало бы о ее происхождении, за исключением носа. Волосы у нее были темные, глаза – темно-серые, а брови, почти черные и густые, поражали практически идеальной прямотой, придавая лицу серьезное и даже хмурое выражение. И сделать их изогнутыми не было никакой возможности. Она была на полголовы ниже своих сестер и в возрасте семнадцати лет пришла к огорчительному заключению, что вряд ли станет выше.

Когда в комнату вошла миссис Молфри, Горация сидела на низенькой табуретке у софы, подперев подборок скрещенными руками и нахмурясь. «Но, – подумала миссис Молфри, – возможно, все дело в этих нелепых бровях».

Все три сестры надели украшенные вышивкой платья из муслина на небольших обручах, а талии перетянули поясами из шелкового газа. «Какие у них все-таки деревенские манеры», – сказала себе миссис Молфри, с удовлетворением приподняв свою шелковую мантию, отделанную бахромой.

– Мои дорогие! – вскричала она. – Я примчалась, едва только услышала новости! Скажите мне, это правда? Рул действительно сделал предложение?

Мисс Уинвуд, с изяществом и грациозностью поднявшись с места, дабы приветствовать свою кузину, выглядела осунувшейся и бледной.

– Да, – слабым голосом ответила она. – Увы, это правда, Тереза.

Миссис Молфри округлила глаза в благоговейном почтении.

– Ох Лиззи! – выдохнула она. – Рул! Графиня! Я слышала, что его доход составляет двадцать тысяч в год, но смею предположить, что он намного больше!

Мисс Шарлотта пододвинула ей стул, заметив с нотками упрека:

– Мы полагаем лорда Рула достойным всяческого доверия джентльменом. Хотя никто, – добавила она, нежно взяв руки сестры в свои, – каким бы благородным и воспитанным он ни был, не может быть достойным нашей дражайшей Лиззи!

– Господи, Шарлотта! – колко заявила миссис Молфри. – Рул – лучшая добыча на брачном рынке, и тебе прекрасно известно об этом. Это самые хорошие новости, которые я когда-либо слышала. Хотя, следует признать, Лиззи, ты вполне их заслуживаешь. Только подумай о брачном контракте!

– Думать в такую минуту о брачном контракте – бестактно, – возразила мисс Шарлотта. – Мама, вне всякого сомнения, уладит с Рулом этот вопрос, но не можешь же ты ожидать от Лиззи, чтобы она проявляла интерес к столь низменным вещам, как размеры состояния лорда Рула!

Младшая мисс Уинвуд, которая все это время продолжала сидеть, положив подбородок на скрещенные руки, внезапно подняла голову и произнесла сочным голоском, дрожавшим на грани заикания, одно-единственное сокрушительное слово:

– В‑вздор!

На лице мисс Шарлотты появилась болезненная гримаска. Мисс Уинвуд выдавила бледную улыбку.

– Думаю, Хорри права, – печально промолвила она. – Это всего лишь состояние. – Она вновь опустилась на софу и отсутствующим взором уставилась в окно.

И тут миссис Молфри заметила, что ее большие голубые глаза полны слез.

– Лиззи, дорогая! – сказала она. – Можно подумать, тебе принесли черные вести, а не блестящее предложение!

– Тереза! – укоризненно проговорила мисс Шарлотта, обеими руками обнимая сестру. – О чем ты говоришь? Неужели ты могла забыть бедного мистера Херона?

Миссис Молфри начисто позабыла о мистере Хероне. Челюсть у нее слегка отвисла, но она тут же спохватилась и взяла себя в руки.

– Ах да. Разумеется. Мистер Херон, – сказала она. – Все это очень огорчительно, но… Рул, ты же понимаешь! Я не хочу сказать, что мистер Херон – недостойный человек, но он всего лишь лейтенант, дорогая моя Лиззи, и, наверное, его скоро отправят обратно на эту ужасную войну в Америку – об этом не следует забывать, любовь моя!

– Да, – сдавленным голосом сказала Элизабет. – Об этом не следует забывать.

Горация окинула вторую сестру оценивающим взглядом своих темных глаз.

– Думаю, было бы очень хорошо, если бы замуж за Р‑рула вышла Шарлотта, – провозгласила она.

– Хорри! – ахнула Шарлотта.

– Боже, дорогая моя, какие ужасные вещи ты говоришь! – с негодованием заметила миссис Молфри. – Рул хочет жениться только на Элизабет.

Горация яростно помотала головой.

– Нет. Ему нужна всего лишь Уинвуд, – своим привычным напряженным голосом сказала она. – Все было договорено много лет назад. Не верю, что за это время он встречал Лиззи более полудюжины раз. Это не имеет значения.

Мисс Шарлотта отпустила руку сестры и дрожащим голосом произнесла:

– Ничто – ничто на свете – не заставит меня выйти замуж за лорда Рула, даже если он сделает мне предложение! Одна только мысль о супружестве приводит меня в содрогание. Я уже давно решила, что стану поддержкой и опорой для мамы. – Она глубоко вздохнула. – А если какой-нибудь джентльмен все же сумеет убедить меня задуматься о замужестве, то уверяю тебя, моя дорогая Хорри, он будет совсем не похож на лорда Рула!

Миссис Молфри верно истолковала это заявление.

– А мне нравятся худые мужчины, – заявила она. – А Рул к тому же еще и безумно красив!

– Думаю, – упрямо продолжала Горация, – что мама могла бы предложить Шарлотту.

Элизабет повернулась к ней:

– Ты не понимаешь, дорогая Хорри. Мама ни за что не совершила бы столь нелепый поступок.

– Моя тетя выдает тебя замуж против твоей воли, Лиззи? – приятно заинтригованная, осведомилась миссис Молфри.

– О нет-нет! – искренне ответила Элизабет. – Ты же знаешь мамину мягкость. Она само понимание, само сочувствие! И лишь мое осознание своего долга перед семьей заставляет меня сделать… столь разрушительный для моего счастья шаг.

– З‑закладные, – загадочно обронила Горация.

– Пелхэм, полагаю? – понимающе осведомилась миссис Молфри.

– Разумеется, это Пелхэм, – с ноткой горечи откликнулась мисс Шарлотта. – Это он во всем виноват. Нам грозит полное разорение.

– Бедный Пелхэм! – со вздохом сказала Элизабет, имея в виду своего отсутствующего брата. – Боюсь, он слишком экстравагантен.

– Насколько я понимаю, речь идет о его игорных долгах, – предположила миссис Молфри. – Похоже, моя тетя думает, что даже ваше приданое… – Она благоразумно не договорила.

Элизабет покраснела, но Горация сказала:

– Нельзя во всем винить одного Пела. Это у нас в крови. Одна из нас должна выйти замуж за Рула. Лиззи – старшая и самая красивая, но Шарлотта тоже сгодится. А Лиззи помолвлена с мистером Хероном.

– Не помолвлена, милая, – негромко ответила Элизабет. – Мы всего лишь… надеялись, что, если он получит капитанский чин, мама даст нам свое согласие.

– Даже если это действительно случится, – возразила миссис Молфри с большой толикой здравого смысла, – то разве можно сравнивать, я тебя спрашиваю, лейтенанта обычного пехотного полка с графом Рулом? Насколько я слышала, состояние у молодого человека ничтожное, и кто купит ему чин?

Горация бестрепетно ответила:

– Эдвард г‑говорил мне, что если ему повезет принять участие в еще одном бою, то у него может появиться шанс.

Мисс Уинвуд содрогнулась и поднесла ладонь к щеке.

– Не надо, Хорри! – взмолилась она.

– Это не имеет значения, – провозгласила миссис Молфри. – Знаю, ты скажешь, что у меня нет сердца, моя дорогая Лиззи, но так не пойдет. Как, например, вы будете жить на жалованье молодого человека? Все это очень печально, но только подумай, какое положение ты займешь и какие драгоценности станешь носить!

Похоже, подобная перспектива вызвала у мисс Уинвуд явное отвращение, но она ничего не сказала. Общее мнение всех трех сестер выразила Горация.

– Вульгарная! – сказала она. – Вот ты какая, и сама об этом знаешь, Тереза.

Миссис Молфри залилась краской и принялась бесцельно оправлять свои жесткие юбки.

– Разумеется, я знаю, что для Лиззи это ничего не значит, но вы же не станете отрицать, что ей предлагают блестящую партию. А как к этому относится моя тетя?

– С глубокой благодарностью, – сказала Шарлотта. – Как, собственно, должны относиться и все мы, учитывая те стесненные обстоятельства, в которых оказались по милости Пелхэма.

– А где сейчас Пелхэм? – пожелала узнать миссис Молфри.

– Мы не знаем точно, – ответила Элизабет, – но полагаем, что где-то в Риме. Бедный Пел не любит писать письма. Но я уверена, что совсем скоро мы получим от него весточку.

– Что ж, полагаю, ему в любом случае придется вернуться домой, чтобы присутствовать на твоей свадьбе, – сказала миссис Молфри. – Но Лиззи, дорогая, ты должна мне все рассказать! Рул уже признался тебе в своих чувствах? Я ни о чем таком не слышала, хотя, естественно, в курсе, что все было оговорено заранее. Но он был таким… – Она, очевидно, решила, что не стоит произносить вслух то, о чем она только что подумала, и оборвала себя на полуслове. – Но это к делу не относится, и, осмелюсь предположить, из него получится прекрасный муж. Ты уже дала ему ответ, Лиззи?

– Нет еще, – едва слышно прошептала Элизабет. – Я… я ни о чем не догадывалась, Тереза. Я встречалась с ним, разумеется. Он пригласил меня на первые два танца на моем дебютном балу в «Олмаксе»[3], когда Пелхэм был дома. Он был – как и всегда – само дружелюбие, но я и представить себе не могла, что он намерен просить моей руки. А вчера он ждал маму только для того, чтобы… чтобы испросить у нее разрешения признаться мне в своих чувствах. Ты должна понимать, что никакие объявления еще не были сделаны.

– Все в высшей степени пристойно и правильно! – восхитилась миссис Молфри. – Любовь моя, ты опять скажешь, что у меня нет сердца, но только вообрази – Рул изъясняется в своих чувствах! Я бы отдала за это свою правую руку, то есть отдала бы, – поправилась она, – если бы не вышла замуж за мистера Молфри. Как и, – добавила Тереза, – добрая половина всех молодых женщин в этом городе! Моя дорогая, ты не поверишь, какие попытки предпринимались заполучить его!

– Тереза, я должна, я просто обязана попросить тебя более не говорить столь ужасных и неприличных вещей! – вмешалась в разговор Шарлотта.

А вот Горация смотрела на свою кузину с большим интересом:

– Почему ты сказала: «…только вообрази – Рул объясняется в своих чувствах»? Я всегда считала его старым.

– Старым? – переспросила миссис Молфри. – Рул? Ничего подобного, моя дорогая! Готова поставить на кон свою репутацию, что ему ни на день больше тридцати пяти. А какой красавец! Какая обворожительная улыбка!

– А я называю его стариком, – спокойно заметила Горация. – Эдварду всего двадцать два.

После этого говорить им, похоже, было более не о чем. Миссис Молфри, сообразив, что вызнала у своих кузин все новости, которые те склонны были ей сообщить, уже стала подумывать о том, чтобы откланяться. Хотя она и жалела Элизабет, заметив отчаяние, которое вызвала в ней столь великолепная перспектива, понять его она не могла и сочла, что чем раньше лейтенант Херон отправится обратно в свой полк, тем будет лучше для всех. Поэтому, когда отворилась дверь, впуская скромную женщину неопределенного возраста, которая с придыханием в голосе сообщила Элизабет, что внизу стоит мистер Херон и умоляет ее уделить ему малую толику своего времени, она поджала губы и постаралась изобразить на лице все неодобрение, на какое была способна.

У Элизабет на щеках расцвел жаркий румянец, но она поднялась с софы и негромко сказала:

– Благодарю вас, Лэйни.

Казалось, мисс Лэйни разделяет – хотя бы отчасти – то неодобрение, что испытывала миссис Молфри. Она с осуждением взглянула на Элизабет и предположила:

– Моя дорогая мисс Уинвуд, вы полагаете, вам следует видеться с ним? И вы думаете, что вашей маме это понравится?

Элизабет же ответила со свойственным ей мягким достоинством:

– У меня имеется разрешение мамы, дорогая Лэйни, чтобы… чтобы сообщить мистеру Херону о предстоящих переменах в моем положении. Тереза, полагаю, ты не станешь говорить о любезном предложении лорда Рула до тех пор, пока… пока не будет сделано официальное объявление.

– Слишком уж она благородна! – вздохнула Шарлотта, когда дверь мягко закрылась за мисс Уинвуд. – И как горько думать о страданиях, выпадающих на долю нас, женщин!

– Эдвард тоже не избежал их, – заметила практичная Горация. Устремив свой пронзительный взгляд на тетку, она добавила: – Тереза, если ты р‑разболтаешь хоть слово, тебе придется пожалеть об этом. Что-то со всем этим нужно д‑делать.

– Что же здесь можно сделать, если милая Лиззи уже готова принести себя в жертву? – мертвым голосом поинтересовалась Шарлотта.

– Страдания! Жертва! – не выдержала миссис Молфри. – Господи, да вас послушать, так Рул не человек, а людоед какой-то! Ты окончательно лишила меня терпения, Шарлотта. Городской особняк на Гросвенор-сквер[4], а в Миринге[5] – поместье, по слухам, просто потрясающее, с парком на семь миль в окружности и тремя роскошными воротами!

– Она займет высокое положение, – по-прежнему с придыханием согласилась маленькая гувернантка. – Но разве кто-нибудь подходит для него лучше, чем дорогая мисс Уинвуд? Мне всегда казалось, что она самой судьбой предназначена для такого.

– Фу! – презрительно фыркнула Горация и щелкнула пальцами. – Вот что я говорю о высоком п‑положении Рула!

– Мисс Горация, умоляю вас, избавьте нас от неприличных жестов!

Шарлотта пришла сестре на помощь:

– Ты не должна щелкать пальцами, Хорри, но ты, в общем-то, права. Лорду Рулу очень повезло, что он заполучил в невесты представительницу семейства Уинвуд!

Тем временем мисс Уинвуд, приостановившись на лестнице лишь на мгновение, чтобы подавить волнение, вызванное известием о прибытии мистера Херона, спустилась в библиотеку, расположенную на первом этаже здания. Здесь ее поджидал молодой человек в состоянии еще большего нервного возбуждения, чем ее собственное.

Мистер Эдвард Херон, лейтенант Десятого пехотного полка, расквартированного в Америке, был временно откомандирован обратно в Англию и приписан к Вербовочной службе. Он был ранен в битве при Банкер-Хилле[6] и вскоре после этого отправлен на родину, поскольку полученная им рана оказалась достаточно серьезной, чтобы избавить его – по крайней мере, на время – от участия в сражениях за границей. После выздоровления, к его большому сожалению, мистера Херона оставили отбывать службу в метрополии.

Его знакомство с мисс Уинвуд было давним. Младший сын деревенского эсквайра, поместья коего граничили с владениями виконта Уинвуда, он был знаком всем трем мисс Уинвуд чуть ли не с момента своего появления на свет. Родом он происходил из благородной, но обедневшей семьи и, обладай он бóльшим состоянием, мог бы считаться подходящей, пусть и не самой желанной, партией для Элизабет.

Когда мисс Уинвуд вошла в комнату, он поднялся со своего места у окна и бросился к ней с тревожно-вопросительным выражением лица. Это был красивый молодой человек, в своей ярко-алой военной форме он выглядел весьма представительно: высокий, с широкими плечами и открытым, приятным лицом, все еще бледным от перенесенных страданий. Левую руку он держал чуть на отлете и пользовался ею с некоторым трудом, но уверял, что прекрасно себя чувствует и готов вернуться в полк.

Одного взгляда на лицо мисс Уинвуд ему хватило, чтобы понять: тревога, вызванная ее краткой запиской, не была ложной. Крепко сжав ее руки в своих, он взволнованно воскликнул:

– Что случилось, Элизабет?! Что-то ужасное?

Губы у девушки задрожали. Она отняла у него руки и оперлась одной о спинку стула.

– О Эдвард, самое худшее, – прошептала она.

Он побледнел еще больше:

– Твоя записка встревожила меня. Господи милосердный, что же все-таки случилось?

Мисс Уинвуд прижала платочек ко рту.

– Вчера к маме приходил лорд Рул и они беседовали – в этой самой комнате. – Она умоляюще взглянула на него. – Эдвард, все кончено. Рул приходил просить моей руки.

В полутемной комнате воцарилась мертвая тишина. Мисс Уинвуд, склонив голову, стояла перед мистером Хероном, слегка опираясь на спинку стула.

Мистер Херон не пошевелился, но все-таки нашел в себе силы хрипло спросить:

– И ты сказала… – Но это был не вопрос; он проговорил эти слова механически, зная, что она могла ответить.

Она безнадежно всплеснула руками:

– Что я могу сказать? Ты прекрасно знаешь, как обстоят наши дела.

Он отступил от нее на шаг и принялся расхаживать по комнате.

– Рул! – произнес он наконец. – Он очень богат?

– Очень, – безутешно ответила она.

Слова теснились у мистера Херона в горле, жгучие, злые и страстные, но он не мог произнести ни одного из них. Жизнь нанесла ему самый жестокий удар, и он мог лишь пробормотать голосом, настолько тусклым, что даже ему самому он показался чужим:

– Понимаю. – Он вдруг заметил, что Элизабет молча плачет, подбежал к ней, взял ее за руки и увлек к софе. – Любовь моя, не плачь! – надтреснутым, срывающимся голосом произнес он. – Быть может, еще не слишком поздно: мы можем, мы должны придумать что-нибудь!

Но Эдвард и сам не верил своим словам, потому что знал, что ему нечего было противопоставить состоянию Рула. Он обхватил Элизабет руками и прижался щекой к ее локонам, а слезы девушки падали на его ярко-алый мундир.

Спустя некоторое время она отпрянула.

– Я делаю несчастным и тебя, – прошептала она.

При этих словах молодой человек опустился на колени и спрятал лицо в ее ладонях. Она не сделала попытки убрать их, но сказала:

– Мама была очень добра. Я получила разрешение рассказать тебе обо всем сама. Это… это должно стать нашим прощанием, Эдвард. У меня не хватит сил продолжать и дальше видеться с тобой. О, быть может, это неправильно – сказать тебе, что ты навсегда останешься в моем сердце… навсегда!

– Я не могу позволить тебе уйти! – страстно вскричал он. – Все наши надежды… наши планы… Элизабет, Элизабет!

Она ничего не ответила, и вскоре он поднял голову, раскрасневшийся и осунувшийся.

– Что я могу сделать? Неужели ничего?

Девушка жестом показала ему на место на софе рядом с собой.

– Ты думаешь, я не пыталась что-либо придумать? – печально спросила она. – Увы, мы и сами всегда знали, что все наши планы – лишь мечты, осуществить которые невозможно.

Он вновь присел, уперся локтями в колени и стал смотреть на носки своих сапог.

– Это все твой брат, – сказал он. – Долги.

Она кивнула:

– Мама рассказала мне многое из того, о чем я не знала. Все куда хуже, чем я представляла. Имущество заложено и перезаложено, а ведь надо думать еще и о Шарлотте с Горацией. За один вечер в Париже Пелхэм проиграл пять тысяч гиней.

– Неужели Пелхэм никогда не выигрывает? – с отчаянием в голосе пожелал узнать мистер Херон.

– Не знаю, – ответила она. – Он говорит, что ему ужасно не везет.

Он поднял голову:

– Элизабет, прости меня, если тебе больно это слышать, но приносить себя в жертву бездумному, эгоистичному Пелхэму…

– О, тише! – взмолилась она. – Ты же знаешь о роковой склонности в характере Уинвудов. Пелхэм ничего не может с этим поделать. Как и мой отец! Когда Пелхэм вступил в права наследования, то обнаружил, что наследовать уже нечего. Мама все это мне объяснила. Ей очень жаль, Эдвард. Мы плакали с нею вдвоем. Но она полагает, и я не могу с нею не согласиться, что мой долг перед семьей состоит в том, чтобы принять предложение лорда Рула.

– Рул! – с горечью вскричал Херон. – Он на пятнадцать лет старше тебя! Мужчина, достойный своей репутации. Ему достаточно было лишь швырнуть перчатку к твоим ногам, и ты… О боже, мне невыносима одна только мысль об этом! – Он взъерошил свои напомаженные кудри, приведя их в совершеннейший беспорядок. – Ну почему он остановил свой выбор на тебе? – простонал молодой человек. – Разве мало ему других?

– Думаю, – неуверенно сказала девушка, – он ищет союза с нашей семьей. Говорят, он очень горд, и наше имя… тоже очень гордое. – Поколебавшись, она добавила, краснея: – Это будет брак по расчету, какие сейчас в моде во Франции. Лорд Рул не станет… делать вид, будто любит меня, как и я его. – Элизабет подняла голову, когда золотые часы на каминной полке отбили удар. – А теперь я должна проститься с тобой, – с ужасающим спокойствием сказала она. – Я обещала маме – всего полчаса. Эдвард… – И вдруг она прижалась к нему и обняла. – Любовь моя, помни меня! – всхлипывая, пролепетала она.

Три минуты спустя дверь библиотеки с грохотом захлопнулась за мистером Хероном, шагающим по холлу к выходу. Волосы его были всклокочены, а перчатки и треуголку он сжимал в руке.

– Эдвард! – донесся с верхней площадки лестницы встревоженный шепот.

Он поднял голову, позабыв о том, как дико выглядит.

Самая младшая из мисс Уинвуд перегнулась через перила, приложив к губам пальчик:

– Эдвард, п‑поднимись! Я должна поговорить с тобой!

Он заколебался, но повелительный жест Горации заставил его подойти к подножию лестницы.

– В чем дело? – коротко бросил он.

– П‑поднимайся! – нетерпеливо повторила Горация.

Он медленно поднялся по лестнице. Его схватили за руку и втянули в большую гостиную, окна которой выходили на улицу.

Горация заперла дверь.

– Г‑говори потише! За стеной – спальня мамы. Что она сказала?

– Я не видел леди Уинвуд, – с тяжелым вздохом ответил мистер Херон.

– Глупец! Л‑Лиззи!

Сдавленным голосом он ответил:

– Она попрощалась.

– Этого не будет! – решительно заявила Горация. – П‑послушай, Эдвард! У меня есть п‑план!

Он взглянул на нее сверху вниз, и в глазах у него затеплился огонек надежды.

– Я сделаю все, что угодно! – сказал он. – Я весь внимание!

– Тебе ничего не придется делать, – заявила Горация. – Я в‑все сделаю сама!

– Ты? – с сомнением протянул он. – Но что ты можешь сделать?

– Еще н‑не знаю, но обязательно п‑попробую. Имей в виду, я вовсе не уверена в том, что у меня все получится, но очень н‑надеюсь на это!

– Но в чем состоит твой план? – настаивал он.

– Не скажу. Я рассказала тебе о нем только потому, что ты выглядел очень ж‑жалко. Доверься мне, Эдвард.

– Уже верю, но…

Горация подтащила его к зеркалу над каминной полкой.

– Тогда приведи себя в порядок, – строго сказала она. – Т‑ты только посмотри на себя. И треуголку свою ты всю скомкал. Вот так-то лучше! А т‑теперь иди, Эдвард, пока мама не услышала тебя.

Мистер Херон обнаружил, что его выталкивают за дверь. Он обернулся и схватил Горацию за руку:

– Хорри, не знаю, что ты можешь сделать, но если ты сумеешь уберечь Элизабет от этого брака…

На щеках у девушки появились две чудесные ямочки, а в серых глазах мелькнула улыбка.

– Знаю. Ты б‑будешь м‑моим самым покорным слугой. Ладно, согласна!

– Это я согласен на все! – с жаром выпалил он.

– Тише, мама услышит! – прошептала Горация и вытолкала его из комнаты.

Глава 2

Родственники считали, что мистеру Арнольду Гисборну, недавнему выпускнику Куинз-колледжа[7] в Кембридже, очень повезло в том, что он сумел заполучить место секретаря при графе Руле. Сам он тоже был доволен этим, хотя и не совсем: работа в благородном доме была заметной ступенькой на пути к карьере общественного деятеля, но, будучи серьезным молодым человеком, он предпочел бы службу, более тесно связанную с государственными делами. Милорд Рул, когда его удавалось уговорить, время от времени появлялся на своем месте в Верхней палате[8], подавая свой приятный, с ленцой голос в поддержку какого-либо запроса или предложения, но министерской должности у него не имелось, и он не выражал ни малейшего желания заниматься политикой. Если Рулу предстояло выступление, мистер Гисборн получал просьбу подготовить речь, что досточтимый секретарь проделывал с энергией и энтузиазмом, мысленно вслушиваясь в слова, которые проговаривал в своем воображении собственным бодрым голосом. Милорд проглядывал стопку листов, исписанных четким почерком секретаря, и ронял:

– Превосходно, мой дорогой Арнольд, просто превосходно. Но не совсем в моем стиле, вы не находите? – И мистер Гисборн с сожалением наблюдал за тем, как ухоженная рука его светлости вычеркивает пером наиболее удачные пассажи.

Милорд же, прекрасно зная об этой скорби, поднимал голову и произносил с одной из своих редких очаровательных улыбок:

– Сочувствую вам, Арнольд, поверьте, очень сочувствую. Но я претенциозный хлыщ, как вам, должно быть, известно. Лорды будут повергнуты в шок, если услышат, как я тут ударился в сантименты. А это уже никуда не годится.

– Милорд, будет ли мне дозволено сказать, что вам нравится, когда вас считают претенциозным хлыщом? – со строгостью, смягченной уважением, спросил мистер Гисборн.

– Разумеется, Арнольд. Можете говорить все, что вам заблагорассудится, – дружелюбно ответствовал его светлость.

Несмотря на разрешение, мистер Гисборн ничего не добавил. Это было бы напрасной тратой времени. Милорд мог запросто осадить кого угодно, сохраняя при этом выражение легкого изумления в своих утомленных серых глазах, и самым что ни на есть благовоспитанным образом. Мистер Гисборн удовлетворялся тем, что представлял себе собственное будущее, содержа дела своего патрона в безукоризненном порядке. Он не одобрял образа жизни графа, поскольку сам был сыном настоятеля собора и воспитывался в строгости. Тот же факт, что милорд предпочитал занимать себя такими порочными образчиками женской красоты, как оперная певичка La Franciola или некая леди Мэссей, вызывали у него неодобрение, поначалу смешанное с презрением, которое потом, после двенадцати месяцев службы у милорда секретарем, сменилось сожалением.

Впервые увидев графа, он и представить себе не мог, что сможет когда-либо не то что любить, а хотя бы терпеть этого ленивого, неуловимо насмешливого денди, но в конце концов оказалось, что он без труда способен и на то, и на другое. Уже к концу первого месяца он обнаружил, что украшенные кружевами, надушенные наряды его светлости скрывают чрезвычайно сильное и физически развитое тело, а его ленивый взгляд из-под тяжелых век может стать столь же острым, сколь и неафиширующий себя ум.

Вот так он и пал жертвой обаяния милорда, научившись принимать его капризы если не с одобрением, то, по крайней мере, с терпимостью.

Но намерение графа стать женатым человеком застало его врасплох. Он и не подозревал о наличии у своего патрона таких устремлений до тех пор, пока два дня назад его светлость не нанес визит леди Уинвуд на Саут-стрит. И вот, когда он сидел за своим столом в библиотеке, туда после позднего завтрака небрежной походкой вошел Рул и, завидев в руке своего верного секретаря перо, пожаловался:

– Вы всегда так чертовски заняты, Арнольд. Неужели я нагружаю вас таким количеством работы?

Мистер Гисборн поднялся со своего места за столом:

– Вовсе нет, сэр. Скорее, ее недостаточно.

– Вы ненасытны, мой дорогой мальчик. – Заметив пачку бумаг в руках мистера Гисборна, милорд вздохнул. – Что теперь? – с отвращением осведомился он.

– Я полагал, сэр, что вы захотите взглянуть на эти отчеты из Миринга, – предположил мистер Гисборн.

– Ни в малейшей степени, – ответствовал его светлость, прислонясь широким плечом к камину.

– Очень хорошо, сэр. – Мистер Гисборн отложил бумаги в сторону и неуверенно продолжил: – Вы не забыли, что сегодня в парламенте состоятся дебаты, в которых вы примете участие?

Казалось, его светлость не обратил на эти слова никакого внимания: он с сосредоточенным видом созерцал в монокль, подвешенный на длинной ленте, один из своих ботфортов (поскольку был одет для верховой езды), но уже в следующий миг с легким изумлением поинтересовался:

– В которых я приму что, Арнольд?

– Я побеспокоился о том, чтобы вы приняли участие в них, милорд, – сказал ему мистер Гисборн, защищаясь.

– Боюсь, вы перебрали накануне, дорогой мой. А теперь скажите-ка, не обманывают ли меня глаза: на лодыжке появился первый намек – совсем ничтожный – на то, что, боюсь, называется провисанием?

Мистер Гисборн весьма поверхностно оглядел сверкающий ботфорт его светлости.

– Ничего не вижу, сэр.

– Ну же, Арнольд, перестаньте! – мягко сказал граф. – Уделите мне толику своего внимания, умоляю вас!

Мистер Гисборн уловил насмешку в глазах милорда и невольно улыбнулся.

– Сэр, я полагаю, вам следует пойти. Дело важное! В Нижней палате…[9]

– Иногда я испытываю легкое неудобство, – задумчиво пробормотал граф, по-прежнему разглядывая собственную ногу. – Решено: придется вновь менять сапожника. – Он выпустил из рук монокль, закачавшийся на ленте, и повернулся, чтобы теперь обозреть в зеркале свой шейный платок. – Кстати! Напомните мне, Арнольд, что в три пополудни я должен быть у леди Уинвуд. Это довольно важно.

На лице мистера Арнольда не дрогнул ни один мускул.

– Слушаюсь, сэр!

– Да, довольно важно. Думаю, подойдет новый наряд – двубортный сюртук красновато-коричневого цвета. Не слишком мрачно для такого случая? Знаете, голубой бархат кажется мне более подходящим. И парик «лисий хвост»?[10] Помню, вы предпочитаете catogan[11], но вы ошибаетесь, мой дорогой мальчик, несомненно ошибаетесь. Волосы, уложенные волнами спереди, придают ощущение тяжести. А я уверен, вам бы не хотелось, чтобы я выглядел тяжеловесно. – И он щелчком встряхнул пену кружев у себя на запястье. – Кстати, я ведь ничего вам не сообщил, не так ли? Так вот, Арнольд, знайте, что я рассматриваю возможность сочетаться браком.

Мистер Гисборн застыл как громом пораженный.

– Вы, сэр? – тупо переспросил он.

– А почему бы и нет? – осведомился его светлость. – Или у вас имеются возражения?

– Возражения, сэр? У меня? Я всего лишь удивлен.

– Моя сестра, – счел своим долгом пояснить его светлость, – считает, что мне пора обзавестись супругой.

Мистер Гисборн питал большое уважение к сестре графа, но ему еще предстояло уяснить, что наконец хоть какой-то из ее советов был принят им во внимание.

– Действительно, сэр, – сказал он и неуверенно добавил: – Это мисс Уинвуд?

– Мисс Уинвуд, – милостиво согласился граф. – Теперь вы понимаете, почему так важно, чтобы я не забыл явиться на Саут-стрит к… я сказал к трем часам?

– Непременно напомню вам об этом, сэр, – сухо откликнулся мистер Гисборн.

Дверь отворилась, и вошел привратник в голубой ливрее.

– Милорд, вас желает видеть дама, – неуверенно произнес он.

Мистер Гисборн обернулся и уставился на слугу с немым удивлением, потому что, сколь бы обширны ни были способы развлечения Рула, его inamoratas[12] никогда не навещали его на Гросвенор-сквер.

Граф приподнял брови:

– Боюсь, очень боюсь, что вы – как бы это сказать деликатнее? – совершили маленькую глупость, друг мой. Но, быть может, вы все-таки ответили, что меня нет дома?

На лакея жалко было смотреть, но он собрался с духом и выпалил:

– Дама поручила мне передать вашей светлости, что мисс Уинвуд просит уделить ей несколько минут вашего времени.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Мистер Гисборн с некоторым трудом сдержал уже готовое сорваться с губ восклицание, а сейчас старательно делал вид, будто приводит в порядок бумаги на столе.

Глаза его светлости, совсем недавно, к вящему ужасу привратника, напоминавшие узкие бойницы, вновь стали пустыми и невыразительными.

– Вот как! – заметил он. – И где же сейчас находится мисс Уинвуд?

– В малой гостиной, милорд.

– Очень хорошо, – произнес его светлость. – Вы можете идти.

Лакей поклонился и вышел. Милорд вперил задумчивый взгляд в профиль мистера Гисборна.

– Арнольд, – негромко окликнул он его.

Мистер Гисборн поднял голову.

– Вы умеете молчать, Арнольд? – осведомился его светлость.

Почтенный секретарь, не дрогнув, встретил его взгляд.

– Да, сэр. Разумеется.

– Я никогда в вас не сомневался, – заметил граф. – Быть может, вы даже иногда страдаете глухотой?

Уголки губ мистера Гисборна дрогнули.

– Иногда случаются приступы полной глухоты, сэр.

– Можно было и не спрашивать, – отозвался граф. – Вы – король секретарей, дорогой мой.

– Вы очень любезны, сэр. Но вам действительно можно было не спрашивать.

– Мне очень неловко за свою бестактность, – пробормотал его светлость и вышел.

Он пересек широкий, выложенный мраморными плитами холл, мимоходом отметив, что на краешке прямого стула сидит молодая женщина, явно служанка, испуганно сжимая в руках ридикюль. Выходит, мисс Уинвуд пожаловала к нему с соблюдением некоторых правил приличия.

Один из лакеев поспешно распахнул перед ним массивную дверь красного дерева, и милорд вошел в малую гостиную.

Спиной к двери стояла дама, совсем не такая высокая, как он ожидал, и, похоже, рассматривала картину маслом, висевшую на дальней стене. На звук его шагов она быстро обернулась, продемонстрировав ему лицо, явно не принадлежащее мисс Уинвуд. Он замер на мгновение, с некоторым удивлением глядя на нее.

На лице под соломенной шляпкой, в свою очередь, тоже отразилось изумление.

– Вы и есть л‑лорд Р‑Рул? – осведомилась дама.

Удивление перешло в изумление.

– До сих пор я полагал себя таковым, – ответил он.

– А я‑то д‑думала, что вы старик! – бесхитростно сообщила ему незнакомка.

– Это, – заявил его светлость, старательно сохраняя на лице прежнюю серьезность, – было очень нелюбезно с вашей стороны. Вы пожаловали ко мне, дабы… э‑э… удовлетворить свое любопытство относительно моей внешности?

Дама залилась жарким румянцем до корней волос.

– П‑простите м‑меня! – ужасно заикаясь, взмолилась она. – С м‑моей с‑стороны это б‑было очень г‑грубо, но, к‑как в‑вы с‑сами в‑видели, р‑растерялась я лишь на м‑мгновение.

– Если вы, мадемуазель, и впрямь растерялись, то мне остается лишь почувствовать себя глубоко польщенным, – заявил граф. – Но если вы пришли не для того, чтобы взглянуть на меня, то, быть может, сумеете сообщить мне, чем я могу служить вам?

Блестящие, ясные глаза девушки решительно уставились на него.

– Р‑разумеется, вы не знаете, кто я такая, – сообщила незваная гостья. – Б‑боюсь, мне пришлось прибегнуть к невинному обману. Я опасалась, что вы, поняв, что я не Л‑Лиззи, не примете меня. Но в том, что я назвалась м‑мисс Уинвуд, никакой лжи нет, – взволнованно добавила она. – Потому что я т‑тоже Уинвуд. Меня зовут Хорри Уинвуд.

– Хорри? – повторил он.

– Горация, – пояснила девушка. – Ужасное имя, не правда ли? Меня назвали так в ч‑честь мистера Уолпола[13]. Он мой крестный.

– Прекрасно, – заметил его светлость. – Простите мне мое слабоумие, но – вы не поверите! – я до сих пор пребываю в полном неведении.

Горация поспешно отвела глаза.

– Все… остальное объяснить вам не так-то легко, – призналась она. – Полагаю, вы ужасно шокированы. Но я привела с собой с‑служанку, сэр.

– Что ж, от этого положение становится куда менее шокирующим, – одобрительно заметил его светлость. – Но не будет ли вам легче объяснить мне этот ужасно запутанный вопрос, если вы присядете? Позвольте принять у вас накидку.

– Б‑благодарю вас, – сказала Горация, сбрасывая ее с плеч, и одарила хозяина дружелюбной улыбкой. – Впрочем, на самом д‑деле все не так трудно, как я думала поначалу. Но перед т‑тем, как вы вошли, я совсем пала духом. Понимаете, моя мать даже не п‑подозревает о том, что я здесь. Но ничего иного я придумать не смогла. – Она сцепила руки и сделала глубокий вздох. – Все из‑за Л‑Лиззи – моей сестры. Вы сделали ей предложение, верно?

Застигнутый врасплох, граф поклонился, а Горация поспешно выпалила:

– Н‑не могли бы вы… вы не очень в‑возражали бы против того… чтобы ж‑жениться на мне?

Граф сидел в кресле напротив, рассеянно помахивая моноклем, и с выражением вежливой скуки смотрел на нее. Но вдруг монокль перестал вращаться и упал. Горация, с тревогой глядевшая на него, заметила в его глазах ошеломленное недовольство и поспешила пояснить:

– Р‑разумеется, я понимаю, что это должна быть Шарлотта, поскольку она – средняя, но она заявила, что ничто на свете не заставит ее в‑выйти за вас.

Уголки его губ дрогнули.

– В таком случае, – заметил он, – мне очень повезло, что я не искал руки мисс Шарлотты в браке.

– Да, – согласилась Горация. – Мне очень жаль говорить такие вещи, но, как мне представляется, Шарлотта п‑приходит в ужас от того, чтобы п‑пойти на такую жертву даже ради Л‑Лиззи.

Плечи его светлости вздрогнули.

– Я с‑сказала что-нибудь н‑не то? – с сомнением осведомилась Горация.

– Напротив, – ответил он. – Беседа с вами действует на меня самым благотворным образом, мисс Уинвуд.

– Вы смеетесь надо мной, – обвиняющим тоном заявила Горация. – Осмелюсь п‑предположить, что вы полагаете меня г‑глупой, сэр, хотя д‑дело очень серьезное.

– Я думаю, вы восхитительны, – сказал Рул. – Но, очевидно, здесь происходит какое-то недоразумение: у меня сложилось впечатление, что мисс Уинвуд была… э‑э… склонна принять мои ухаживания.

– Да, – согласилась Горация. – Она склонна, разумеется, но это делает ее глубоко несчастной. В‑вот почему я и пришла. Надеюсь, вы не в‑возражаете.

– Ничуть, – сказал его светлость. – Но могу ли я узнать: перед всеми ли членами вашей семьи я предстаю в столь невыгодном свете?

– О нет! – пылко вскричала Горация. – М‑мама чрезвычайно вами довольна, да и я сама не нахожу вас ни в малейшей степени неприятным. А если в‑вы еще согласитесь сделать предложение м‑мне вместо Лиззи, я вообще полюблю вас.

– Но почему, – спросил граф, – вы хотите, чтобы я сделал предложение вам?

Брови Горации сошлись в одну линию над переносицей.

– Мне все это представляется весьма странным, – призналась она. – Видите ли, Лиззи должна в‑выйти за Эдварда Херона. Вероятно, вы его не знаете?

– Полагаю, что не имею такого удовольствия, – ответил граф.

– С‑словом, он наш старинный и добрый друг и очень любит Л‑Лиззи. Вот только вам наверняка известно, как это бывает с младшими сыновьями, а бедный Эдвард еще даже не стал капитаном.

– Должен ли я понимать вас так, что мистер Херон служит в армии? – осведомился его светлость.

– О да, в Десятом пехотном полку. И, не с‑сделай вы предложение Л‑Лиззи, я уверена, что м‑мама в конце концов дала бы согласие на их брак.

– Достойно сожаления с моей стороны, – мужественно признал граф. – Но, по крайней мере, я могу исправить ошибку.

Горация с нетерпением воскликнула:

– Значит, вы женитесь на м‑мне?

– Нет, – со слабой улыбкой ответил Рул. – Я этого не сделаю. Но не стану жениться и на вашей сестре. Не стоит предлагать мне замену, мое бедное дитя.

– С‑стоит! – с горячностью вскричала Горация. – Одна из н‑нас обязательно должна в‑выйти за вас!

Несколько мгновений граф молча смотрел на нее, а затем в своей небрежно-изящной манере поднялся на ноги и оперся о спинку кресла.

– Полагаю, вы должны объяснить мне все, – сказал он наконец. – Похоже, сегодня утром я глупее обыкновенного.

Горация нахмурилась, отчего брови вновь сошлись у нее на переносице.

– Что ж, я п‑попытаюсь, – сказала она. – Понимаете, мы ужасающе бедны. Шарлотта говорит, что во всем виноват П‑Пелхэм, и я склонна согласиться с нею, но его винить бесполезно, п‑потому что он ничего не может с собой поделать. Азартные игры! Вы играете?

– Иногда, – ответил его светлость.

Серые глаза сверкнули.

– Я тоже, – неожиданно провозгласила она. – Н‑не по-настоящему, разумеется, а с Пелхэмом. Он научил меня. Шарлотта говорит, что это неправильно. Понимаете, она т‑такая, она очень р‑резка с бедным П‑Пелом. Д‑должна признать, что сегодня и я была резка на его счет, особенно когда поняла, что придется пожертвовать Лиззи. Маме тоже очень жаль, н‑но она г‑говорит, что мы все должны б‑быть благодарны. – Горация покраснела и неожиданно резко добавила: – Это вульгарно – обсуждать брачный договор, но вы ведь очень богаты, верно?

– Очень, – невозмутимо согласился его светлость.

– Да, – кивнула Горация. – Т‑теперь п‑понимаете?

– Понимаю, – согласился граф. – И теперь этим жертвенным агнцем должны стать вы?

Она застенчиво взглянула на него:

– Для в‑вас ведь н‑нет никакой разницы, не так ли? Разве что я не такая красавица, как Л‑Лиззи. Зато у меня есть фамильный нос, сэр.

Граф внимательно осмотрел вышеозначенный объект.

– Вне всякого сомнения, он у вас имеется, – подтвердил он.

Очевидно, Горация одним махом решила признаться во всех своих недостатках:

– Б‑быть может, вы сможете привыкнуть и к моим бровям?

В глазах у графа заплясали смешинки.

– Думаю, это будет довольно легко.

Она сказала с грустью:

– Изгибаться ведь они уже не будут. И еще я должна сказать вам, что мы уже потеряли надежду на то, что я подрасту.

– Будет очень жаль, если это случится, – сказал его светлость.

– В‑вы так думаете? – Горация изрядно удивилась. – Для меня рост – сущее наказание, уверяю вас. – Сделав глубокий вдох, она с трудом продолжила: – И еще в‑вы м‑могли з‑заметить, что я… заикаюсь.

– Да, заметил, – мягко ответил граф.

– Если вы с‑сочтете, что для вас это слишком, я пойму, сэр, – еле слышным голосом добавила Горация.

– Оно мне нравится, – сказал граф.

– Что очень странно с вашей стороны, – неуверенно заявила Горация. – Вероятно, в‑вы г‑говорите это для того, чтобы успокоить м‑меня?

– Нет, – возразил граф. – Я сказал так потому, что это правда. Вы скажете мне, сколько вам лет?

– Это имеет з‑значение? – тревожно спросила Горация.

– Да, думаю, имеет, – ответил его светлость.

– Этого я и б‑боялась, – призналась она. – М‑мне исполнилось с‑семнадцать.

– Исполнилось семнадцать! – повторил его светлость. – Моя дорогая, я не могу этого сделать.

– Я еще молода?

– Вы еще слишком молоды, дитя мое.

Горация с мужеством отчаяния задрала подбородок.

– Я ведь стану старше, – отважно заявила девушка. – Н‑не хочу оказывать д‑давление на вас, но меня находят вполне благоразумной.

– А вы знаете, сколько лет мне? – поинтересовался граф.

– Н‑нет, но моя кузина, миссис М‑Молфри, говорит, что вы ни на д‑день не старше тридцати пяти.

– А вам я разве не кажусь слишком старым? – предположил он.

– Немножко д‑да, но, г‑глядя на вас, этого не скажешь, – любезно сообщила ему Горация.

Он коротко рассмеялся в ответ на ее слова:

– Благодарю вас, – и поклонился. – Но мне кажется, что тридцатипятилетний мужчина будет очень неподходящим мужем для семнадцатилетней девушки.

– П‑прошу вас, не д‑думайте об этом! – искренне взмолилась Горация. – Уверяю вас, что д‑для м‑меня это не имеет никакого значения. С‑собственно говоря, т‑теперь мне кажется, что я бы с удовольствием вышла за вас.

– Неужели? – удивился он. – Вы оказываете мне большую честь, мадемуазель. – Он подошел к ней, и она встала. Граф взял ее руку и на мгновение поднес к своим губам. – Так чего же вы все-таки от меня хотите?

– Есть одна очень важная вещь, – призналась Горация. – Я бы не с‑стала просить вас о ней, но ведь мы с вами з‑заключили сделку, разве нет?

– В самом деле? – осведомился его светлость.

– Но ведь так оно и есть! – воскликнула Горация. – Вы же х‑хотите через ж‑женитьбу войти в нашу семью, не так ли?

– Я начинаю думать, что хочу, – заметил его светлость.

Горация нахмурилась:

– Но, насколько я поняла, именно ради этого вы и сделали предложение Л‑Лиззи.

– Вы совершенно правы, – заверил он ее.

Девушка выглядела удовлетворенной.

– И вы не х‑хотите, чтобы жена вмешивалась в ваши д‑дела. Так в‑вот, я могу пообещать, что н‑не буду.

Его светлость вперил в собеседницу загадочный взгляд.

– А что взамен?

Она придвинулась ближе.

– Не м‑могли бы вы с‑сделать что-нибудь для Эдварда? – взмолилась она. – Я решила, что с‑спасти его может только одна вещь – п‑покровитель!

– И я… э‑э… должен буду им стать? – полюбопытствовал его светлость.

– А в‑вам этого очень н‑не х‑хотелось бы?

У графа вновь чуть приподнялись уголки губ, но лишь легкая дрожь в голосе выдавала его истинные чувства:

– Я буду счастлив помочь вам, мадемуазель, насколько это в моих скромных силах.

– Б‑большое вам с‑спасибо, – совершенно серьезно ответила Горация. – Понимаете, тогда они с Лиззи смогут п‑пожениться. А маме вы скажете, что предпочитаете взять в жены меня, не так ли?

– Быть может, не в таких выражениях, – сказал граф, – но я постараюсь донести до нее эту мысль. Но я пока не вижу, как могу предложить такой обмен, не раскрыв факта вашего визита ко мне.

– О, об этом м‑можно не б‑беспокоиться! – жизнерадостно воскликнула Горация. – Я с‑сама ей обо всем расскажу. Но с‑сейчас мне пора уходить. Никто не знает, где я, и они могут н‑начать беспокоиться.

– Но сначала мы должны выпить за нашу сделку, вы не находите? – сказал граф, поднял маленький позолоченный колокольчик и позвонил в него.

В ответ на призыв вошел лакей.

– Принесите мне… – граф скосил взгляд на Горацию, – миндального ликера и два бокала, – сказал он. – И мой экипаж пусть ждет у дверей через десять минут.

– Если… если экипаж д‑для меня, – сказала Горация, – то отсюда до Саут-стрит рукой подать, сэр.

– Но я бы предпочел, чтобы вы позволили мне сопровождать вас, – сказал его светлость.

Дворецкий лично принес миндальный ликер и поставил тяжелый серебряный поднос на стол. Его отпустили коротким кивком, и он с сожалением ушел. А ему так хотелось собственными глазами увидеть, как милорд выпьет бокал миндального ликера.

Граф наполнил два бокала и протянул один девушке.

– За нашу сделку! – провозгласил он и сделал героический глоток.

Глаза Горации озорно блеснули.

– У м‑меня такое ч‑чувство, будто мы здорово п‑поладим! – ответила она и поднесла бокал к губам.

Пять минут спустя его светлость вновь вошел в библиотеку.

– А, Арнольд, – сказал он. – Я тут нашел для вас кое-что.

– Да, сэр? – вставая, произнес мистер Гисборн.

– Вы должны приобрести для меня капитанский чин, – сказал граф. – Капитанский чин… в Десятом пехотном полку, по-моему, но я уверен, что вы разберетесь.

– Капитанский чин в Десятом пехотном? – эхом откликнулся мистер Гисборн. – Но для кого, сэр?

– Как же его зовут? – задумался его светлость. – Ястреб… Выпь… Нет, Херон![14] Да, именно так – Херон. Для мистера Эдварда Херона. Вы знакомы с мистером Эдвардом Хероном?

– Нет, сэр, не знаком.

– Увы, – вздохнул граф, – я тоже. Для нас все выглядит неловко, но я твердо верю в вас, Арнольд! Вы разузнаете все об этом Эдварде Хероне.

– Я постараюсь, сэр, – ответил мистер Гисборн.

– Боюсь, что доставил вам массу хлопот, – повинился его светлость, уже готовясь уходить. У самой двери он оглянулся. – Кстати, Арнольд, полагаю, вы пребываете в некотором заблуждении. Честь принять мое предложение руки и сердца мне оказывает младшая мисс Уинвуд.

Мистер Гисборн был поражен и не стал этого скрывать:

– Мисс Шарлотта Уинвуд, сэр? Младшая же мисс Уинвуд, насколько мне известно, едва успела закончить пансион для девочек.

– Совершенно определенно это не мисс Шарлотта Уинвуд, – заявил граф. – Из первых уст мне доподлинно известно, что ничто на свете не заставит мисс Шарлотту выйти за меня замуж.

– Господи помилуй, милорд! – только и смог пробормотать окончательно сбитый с толку мистер Гисборн.

– Благодарю вас, Арнольд. Вы меня утешили, – отозвался его светлость и вышел из комнаты.

Глава 3

Свидетельницами возвращения младшей мисс Уинвуд на Саут-стрит стали обе ее старшие сестры, следившие за нею из окна гостиной. Ее отсутствие не осталось незамеченным, но поскольку привратник сообщил взволнованной гувернантке, что мисс Горация ушла в сопровождении своей служанки, то особой тревоги никто не испытывал. Поступок Горации был сочтен странным и весьма своевольным, но потом все решили, что она выскользнула тайком, дабы купить ярко-красные ленты, увиденные ею в витрине лавки продавца галантерейных товаров, или отрез набивного ситца на платье. Во всяком случае, такова была версия Элизабет, каковую она изложила своим мягким, умиротворяющим голосом. Это вполне удовлетворило леди Уинвуд, возлежащую на софе с флаконом нюхательной соли в руке.

Посему появление городского экипажа, запряженного парой великолепных гнедых лошадей в сверкающей сбруе, поначалу удостоилось лишь пары мимолетных взглядов, пока не стало очевидным, что сия роскошная карета намерена остановиться как раз у двери дома под номером двадцать.

Шарлотта воскликнула:

– Боже, кто бы это мог быть? Мама, к нам посетитель! – Прижавшись носом к стеклу, она продолжала: – На дверце имеется герб, но отсюда я не разберу… Лиззи, по-моему, это лорд Рул!

– О нет! – пролепетала Элизабет, прижимая ладонь к сердцу.

К этому времени лакей на запятках уже спрыгнул на землю и распахнул дверцу экипажа. От изумления глаза у Шарлотты полезли на лоб.

– Это же Хорри! – ахнула она.

Леди Уинвуд в отчаянии стиснула свой флакон с нюхательной солью.

– Шарлотта, мои нервы! – умирающим голосом простонала она.

– Но, мама, это правда! – настаивала средняя дочь.

Элизабет тем временем охватили дурные предчувствия.

– Боже, что она могла натворить? – прошептала она, опускаясь в кресло и заливаясь смертельной бледностью. – Надеюсь, ничего… ужасного!

На лестнице раздались торопливые шаги, дверь распахнулась от сильного толчка, и перед ними предстала Горация, разрумянившаяся и ясноглазая, размахивавшая шляпкой, которую она небрежно держала за ленты.

Руки леди Уинвуд нащупали мягкий круглый платок, покрывающий ее голову.

– Милая, сквозняк! – простонала она. – Моя бедная голова!

– Хорри, пожалуйста, закрой дверь! – сказала Шарлотта. – Разве можно врываться столь бесцеремонно и шумно, зная, какие расшатанные у мамы нервы?

– Ой, простите меня! – сказала Горация и осторожно притворила за собой дверь. – Я забыла. Л‑Лиззи, все устроилось, и ты выйдешь з‑замуж за Эдварда!

Леди Уинвуд села на софе.

– Господи помилуй, она бредит! Горация, что ты… чем ты занималась?

Горация небрежно отшвырнула в сторону накидку и с размаху опустилась на низенькую табуретку подле софы матери.

– Я была с визитом у лорда Рула! – провозгласила она.

– Так я и знала! – голосом Кассандры[15] откликнулась Элизабет.

Леди Уинвуд, со стоном смежив веки, откинулась обратно на подушки. Шарлотта, глядя на пугающую неподвижность матери, завизжала:

– Бессердечная девчонка! Неужели у тебя совсем не осталось сострадания к нашей дорогой мамочке? Лиззи, нашатырный спирт!

Нашатырный спирт, нюхательные соли и венгерская вода[16], втираемые в виски леди Уинвуд, вернули ее к жизни. Она открыла глаза и даже нашла в себе силы спросить:

– Что говорит это дитя?

Шарлотта, ласково поглаживая исхудавшую руку матери, сказала:

– Мама, умоляю, не стоит волноваться!

– Т‑тебе и впрямь н‑не о чем волноваться, м‑мама, – покаянно поддакнула Горация. – Я действительно виделась с лордом Рулом, но…

– В таком случае все кончено! – с трагичной покорностью судьбе провозгласила леди Уинвуд. – Теперь нам остается разве что ждать, когда нас поведут в долговую тюрьму. Сама я против этого ничуть не возражаю, поскольку дни мои сочтены, но вот моя красавица Лиззи, моя милая Шарлотта…

– М‑мама, в‑выслушай же меня, в к‑конце концов! – не выдержала Горация. – Я все объяснила л‑лорду Рулу и…

– Боже милостивый! – воскликнула Элизабет. – Только не Эдвард!

– Да, Эдвард. Разумеется, я рассказала ему об Эдварде. И он н‑не ж‑женится на тебе, Лиззи, зато он п‑пообещал стать вместо этого п‑покровителем Эдварда…

Леди Уинвуд вновь пришлось прибегнуть к укрепляющему воздействию нюхательных солей, после чего она слабым голосом потребовала, чтобы ей сказали, чем она заслужила столь суровую кару.

– И еще я объяснила ему, ч‑что ничто на с‑свете не заставит Шарлотту в‑выйти за него замуж, и он, как мне показалось, н‑ничуть не обиделся.

– Теперь мне остается, – со спокойной решимостью провозгласила Шарлотта, – лишь умереть со стыда!

– О Хорри, дорогая моя! – всхлипнула Элизабет, смеясь сквозь слезы.

– А потом я спросила его, – с торжеством закончила Горация, – не хочет ли он жениться на м‑мне. И он ответил с‑согласием!

На мгновение ее родственники лишились дара речи. Очевидно, леди Уинвуд решила, что ситуация вышла из-под контроля ее флакончика с нюхательной солью, позволив тому выскользнуть из ее пальцев на пол, а сама в немом замешательстве уставилась на младшую дочь.

Первой обрела голос Шарлотта:

– Горация, ты хочешь сказать, что имела нескромность, неприличие и… и дерзость просить лорда Рула взять тебя в жены?

– Да, – твердо ответила Горация. – Имела.

– И… и… – Шарлотте явно не хватало слов, – он согласился… жениться на тебе вместо Лиззи?

Горация кивнула.

– Он не мог, – заявила Шарлотта, – не заметить заикания.

Горация гордо выпятила подбородок:

– Я п‑первой заговорила с ним о з‑заикании, и он сказал, что оно ему н‑нравится!

Элизабет поднялась со своего кресла, обняла Горацию и прижала ее к своей груди:

– А почему нет? Милая моя, дорогая сестричка, я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты пожертвовала собой ради меня!

Горация покорно вытерпела объятия.

– Знаешь, говоря по правде, Лиззи, я с радостью в‑выйду за него замуж. Но я все время с‑спрашиваю себя: ты уверена, что не х‑хочешь этого сама? – Девушка напряженно вглядывалась в лицо сестры. – Т‑ты и в‑вправду любишь Эдварда с‑сильнее?

– Ох, любовь моя!

– Тогда я тебя не п‑понимаю, – заявила Горация.

– Не следует полагать, – решительно заявила Шарлотта, – будто лорд Рул принял все за чистую монету. Можете мне поверить, он счел Хорри взбалмошным ребенком.

– Н‑нет, не с‑счел! – мгновенно ощетинилась Горация. – Он г‑говорил совершенно искренне и н‑нанесет маме в‑визит сегодня, в три часа пополудни.

– Не ожидаете же вы, что я смогу встретиться с лордом Рулом лицом к лицу? – трагическим голосом осведомилась леди Уинвуд. – Я готова провалиться сквозь землю!

– А придет ли он вообще? – пожелала узнать Шарлотта. – И какой непоправимый вред могла нанести нескромность Хорри? Мы должны спросить себя, а захочет ли лорд Рул породниться с семьей, один из членов которой оказался настолько глух к женской скромности и чести?

– Шарлотта, не говори так! – с непривычной строгостью одернула сестру Элизабет. – Что еще он мог подумать, кроме того, что наша милая Хорри – всего лишь порывистый и непосредственный ребенок?

– Только на это нам и остается уповать, – с тяжким вздохом заключила Шарлотта. – Но, если она разболтала о твоей привязанности к Эдварду Херону, боюсь, все кончено. Мы знаем и любим нашу дорогую Хорри, не замечаем ее недостатков, но разве найдется джентльмен, готовый взять ее в жены вместо первой красавицы семейства?

– Я и сама об этом думала, – призналась Горация. – Он г‑говорит, что легко п‑привыкнет к моим ужасным бровям. И в‑вот что я тебе еще скажу, Шарлотта! Он заявил, что будет очень ж‑жаль, если я подрасту еще хоть немного.

– Как унизительно сознавать, что лорд Рул мог просто потешаться над Уинвудами! – сказала Шарлотта.

Но оказалось, что лорд Рул и не думал шутить. Ровно в три часа пополудни он поднялся по ступеням дома под номером двадцать по Саут-стрит и осведомился, сможет ли леди Уинвуд принять его.

Несмотря на свой пафосный отказ видеться с графом, леди Уинвуд нашла в себе силы ожидать его в гостиной, для чего ей пришлось подкрепиться нюхательными солями, а прибытие от портнихи нового платья со вставками из шелка в мелкий рубчик окончательно предотвратило нервный срыв.

Ее беседа с его светлостью длилась полчаса, по истечении каковых ливрейный лакей прибыл к мисс Горации с уведомлением о том, что ее присутствие желательно.

– Ага! – вскричала Горация, метнув победный взгляд на Шарлотту, и вскочила на ноги.

Элизабет схватила ее за руки:

– Хорри, еще не поздно! Если эта договоренность тебе неприятна, ради всего святого, не молчи, а я отдамся на милость лорда Рула!

– Неприятна? В‑вздор! – заявила Горация и была такова.

– Хорри, Хорри, дай я тебе хотя бы пояс на платье поправлю! – выкрикнула ей вслед Шарлотта.

– Слишком поздно, – сказала Элизабет, молитвенно сложив руки перед грудью. – Ах, если бы я могла быть уверена в том, что это не самопожертвование на алтарь сестринской любви!

– Если хочешь знать мое мнение, – заметила Шарлотта, – то Хорри весьма довольна собой.

Горация, распахнув дверь гостиной, неожиданно обнаружила мать на ногах, а флакончик с нюхательными солями – забытым на столике с резными вставками из позолоченной бронзы. В центре комнаты, лицом к двери, стоял лорд Рул, одной рукой, на которой красовался перстень с огромным квадратным сапфиром, опираясь на спинку кресла. Он выглядел куда как авантажнее и неприступнее в голубом бархате с золотой тесьмой, чем давеча в костюме для верховой езды, и на мгновение Горация приостановилась, с сомнением глядя на него. Но потом она заметила его улыбку и вновь воспрянула духом.

К ней подплыла леди Уинвуд и обняла.

– Моя милая! – проворковала она, явно обуреваемая чувствами. – Милорд, услышьте ответ моего дорогого ребенка из ее собственных уст. Горация, милая моя, лорд Рул оказывает тебе честь и предлагает свою руку и сердце.

– Я же г‑говорила тебе, что он ничуть не ш‑шутил, м‑мама! – заявила неисправимая девчонка.

– Горация! Умоляю тебя! – взмолилась многострадальная мамаша. – Где твой реверанс, любовь моя?

Горация послушно присела в реверансе. Когда же она выпрямилась, граф взял ее руку и изящно склонился над нею, после чего сказал, глядя на нее смеющимися глазами:

– Мадемуазель, я могу оставить эту маленькую ручку себе?

Леди Уинвуд подавила трепетный вздох и смахнула со щеки платочком непрошеную слезу.

– М‑мило! – одобрительно заметила Горация. – М‑можете, сэр. С вашей стороны очень любезно – доставить мне удовольствие и сделать предложение.

Леди Уинвуд, предчувствуя недоброе, принялась озираться по сторонам в поисках своих солей, но, видя, что его светлость смеется, передумала.

– Дитя мое, – ласково начала она. – Вы сами видите, милорд, какая она неиспорченная.

Она не оставила вновь помолвленную пару наедине, и вскоре граф откланялся, строго следуя тем же правилам приличия. Не успела входная дверь захлопнуться за ним, как леди Уинвуд заключила Горацию в материнские объятия.

– Мое милое дитя! – сказала она. – Тебе очень-очень повезло! Такой замечательный мужчина! Такая изысканная утонченность!

В дверь просунула голову Шарлотта:

– Можно нам войти, мама? Он действительно сделал Хорри предложение?

Леди Уинвуд вновь промокнула глаза платочком:

– В нем есть все, чего я только могла бы желать мужу своей дочери! Такая утонченность! Такая порода!

Элизабет завладела рукой Горации, но Шарлотта оказалась куда более практичной, заметив:

– А вот мне представляется, что он страдает старческим слабоумием. И, как ни отвратительна мне мысль о брачном контракте, я полагаю…

– Он – сама щедрость! – вздохнула леди Уинвуд.

– В таком случае позволь пожелать тебе радости и счастья, Хорри, – сказала Шарлотта. – Хотя я должна заметить, что полагаю тебя слишком юной и ветреной для замужества. И я буду молиться о том, чтобы у Терезы Молфри достало чувства такта не трезвонить на каждом углу об этом щекотливом деле.

Поначалу и впрямь складывалось впечатление, что миссис Молфри ни за что не сумеет удержать язык за зубами. Едва только стало известно об обручении, как она тотчас же примчалась на Саут-стрит, в чем ее кузины ничуть не сомневались, горя нетерпением услышать все подробности истории из первых уст. Впрочем, она отнюдь не удовлетворилась тщательно отредактированной Элизабет версией о досадной «ошибке» и потребовала, чтобы ей рассказали всю правду. Положение спасла леди Уинвуд, в кои-то веки принявшая на себя удар и заявившая, что вопрос был улажен к ободному удовольствию ею и его светлостью, который влюбился в Горацию с первого взгляда.

Этим миссис Молфри и пришлось довольствоваться. Выразив свои соболезнования Элизабет за то, что та упустила графа, дабы получить взамен всего лишь лейтенанта, а Шарлотте посочувствовав, что ее обошла на повороте зеленая выпускница пансиона для девочек, отчего она рискует остаться старой девой, миссис Молфри удалилась, оставив после себя резкий запах фиалок. Все вздохнули с облегчением.

Шарлотта мрачно заметила, что из столь скандально устроенного брака Горации не выйдет ничего хорошего.

Но в своем пессимизме она оказалась одинока. Сияющий мистер Херон крепко стиснул Горации руки и поблагодарил от всего сердца, пожелав ей счастья. Мистер Херон уже имел честь свести знакомство с лордом Рулом на званом вечере для избранных, устроенном на Саут-стрит, и его светлость снизошел до того, что отвел молодого человека в сторонку, дабы побеседовать с ним о его будущем. Мистер Херон без колебаний заявил, что граф – добрейшей души человек, и воздержался от дальнейших комментариев по поводу его репутации или весьма зрелого возраста. Элизабет, которой тоже пришлось собраться с духом и предстать перед своим бывшим женихом, обнаружила, что не так страшен черт, как его малюют. Милорд поцеловал ей руку и, отпуская ее, произнес, изящно растягивая слова:

– Могу я надеяться, мисс Уинвуд, что отныне перестал быть людоедом?

Элизабет вспыхнула и опустила голову.

– О Хорри! – вздохнула она, и по губам ее скользнула улыбка. – Право же, милорд, вы никогда им не были.

– Но я должен извиниться перед вами, мадемуазель, – торжественно молвил он, – за то, что готов был сделать вас «ужасно несчастной».

– Если уж мы заговорили об извинениях, сэр… Вы, кто был сама доброта! – Она подняла глаза и попыталась поблагодарить его за все, что он собирался сделать для мистера Херона.

Очевидно, он решил, что дело не стоит благодарности, и отмел ее с ленивой насмешкой, так что девушка почему-то не могла продолжать далее. Он провел в ее обществе еще несколько минут, и она могла без спешки понаблюдать за ним. После чего Элизабет совершенно серьезно сообщила мистеру Херону, что, по ее мнению, Хорри может быть с ним вполне счастлива.

– Хорри уже счастлива, – коротко рассмеявшись, заявил мистер Херон.

– О да, но, видишь ли, дорогой, Хорри совсем еще ребенок. И, не стану скрывать, мне за нее тревожно. Лорд Рул далеко не мальчик. – Она озабоченно нахмурилась. – А Хорри вытворяет такие ужасные вещи! Ах, если бы только он был нежен с нею и терпелив!

– Любовь моя, – с мягкой улыбкой отозвался мистер Херон, – не думаю, что тебе есть о чем волноваться. Его светлость – воплощенная нежность, и я не сомневаюсь, что и терпения у него вдоволь.

– Воплощенная нежность, – повторила она. – Безусловно, и все-таки… знаешь, Эдвард, иногда мне кажется, что я боюсь его. У него есть странная манера так сжимать губы – очень редко, правда, – при этом лицо его теряет… как бы точнее выразиться… всякую подвижность, что ему совершенно несвойственно. Ах, если бы только он полюбил Хорри!

Но более никто, за исключением мисс Уинвуд, не предавался подобным размышлениям, и меньше всего – леди Уинвуд, купавшаяся в зависти всех своих знакомых. Ее спешили поздравить, потому что признавали ее триумф заслуженным. Даже мистер Уолпол, остановившийся в это время на Арлингтон-стрит, нанес ей утренний визит в надежде разузнать кое-какие подробности. На лице у мистера Уолпола играла одобрительная улыбка, хотя в глубине души он сожалел о том, что его крестница выходит замуж за тори[17]. Но, несмотря на то что сам мистер Уолпол оставался ярым вигом[18], даже он признавал, что леди Уинвуд поступила правильно, презрев политические взгляды Рула. Сложив пальцы домиком, он скрестил обтянутые атласными чулками ноги и стал благовоспитанно слушать новости, сообщаемые ему леди Уинвуд. Миледи высоко ценила мистера Уолпола, которого знала на протяжении вот уже многих лет, однако особых откровений с ее стороны не последовало. Этот худощавый и чуткий джентльмен обладал не только добрым сердцем, но и весьма чутким носом, способным уловить малейшие признаки любого скандала, а также владел бойким сатирическим пером. Стоило ему разнюхать хоть что-либо об эскападах Хорри, и уже со следующей почтой леди Оссори и леди Айлзбери получили бы всю историю целиком.

К счастью, слухи о том, что Рул изначально предлагал руку и сердце Элизабет, не успели достичь Твикенхема[19], так что, помимо удивления, вызванного тем, что леди Уинвуд поспешила выдать Горацию замуж прежде божественной Элизабет (которая была его любимицей), он не выразил более ничего, способного встревожить и без того обеспокоенную мать. Поэтому леди Уинвуд по секрету сообщила ему, что, хотя об этом еще ничего не было объявлено, следующей покинуть родительское гнездышко должна была как раз Элизабет. Мистер Уолпол выказал было живейший интерес, но потом поджал губы, услышав о мистере Эдварде Хероне. Что ж, молодой человек из хорошей семьи (кому, как не мистеру Уолполу, знать об этом!), но он бы желал своей маленькой Лиззи кого-нибудь более выдающегося. Мистеру Уолполу очень нравилось, когда его юные друзья составляли замечательные партии. И впрямь, чувство удовлетворения, вызванное известием об обручении Горации, заставило его забыть один злополучный день в Твикенхеме, когда Горация проявила неблагодарность, после того как ей была оказана великая честь заглянуть к нему в маленький готический замок. Но тогда он лишь похлопал ее по руке и пригласил в следующий раз выпить сливок, взбитых с вином и сахаром, в его Земляничном коттедже[20]. Горация, которой строго-настрого наказали не быть farouche[21] («…потому что ему уже за шестьдесят, милая, и живет он очень уединенно, но при этом его доброе мнение значит очень много!»), сдержанно поблагодарила. Но при этом она выразила надежду, что ей более не потребуется восхищаться его ужасной маленькой собачонкой Розеттой, крайне избалованной и невоспитанной настолько, что того и гляди укусит гостя за пятки.

Мистер Уолпол заметил, что она еще слишком юна, чтобы думать о замужестве, на что леди Уинвуд ответила согласным вздохом: увы, она теряет свою малютку еще до того, как успела представить ее при дворе.

А вот это замечание оказалось неблагоразумным, поскольку дало повод мистеру Уолполу предаться воспоминаниям – что он делал неизменно – о том, как отец отвел его поцеловать руку Георгу Первому, когда он был еще ребенком. Горация потихоньку выскользнула вон, когда Уолпол не дошел еще и до половины, предоставив матери и далее изображать на лице живейший интерес.

В другом же квартале, расположенном, впрочем, буквально в двух шагах от Саут-стрит, известия о помолвке Рула вызвали совершенно противоположные эмоции. Там, на Хартфорд-стрит, располагался изящный особняк, где держала свой двор некая симпатичная вдовушка, но местечко это было не из тех, которые когда-либо посещала леди Уинвуд. Каролина Мэссей, вдова состоятельного торговца, сумела достичь своего нынешнего положения тем, что предала забвению связи покойного сэра Томаса с Сити[22], положившись на собственное респектабельное рождение и очаровательную внешность. Подспорьем в этом ей стало и состояние сэра Томаса, хотя и нажитое весьма предосудительным способом, зато весьма обширное. Оно позволяло его вдове жить в славном домике в лучшей части города, развлекать гостей и развлекаться самой, не стесняя себя в средствах, и даже обзавестись покровительством некоей патронессы, которая оказалась настолько беззаботной, что представила ее обществу. Впрочем, леди Мэссей давно перестала нуждаться в услугах сей дамы. Каким-то образом, лучше всего (как утверждали негодующие блюстительницы морали) известным ей самой, она ухитрилась превратиться в важную персону. Ее можно было встретить где угодно, и, даже если двери некоторых домов упорно отказывались открываться перед нею, она пользовалась достаточным успехом, чтобы делать вид, будто не обращает на это внимания. То, что признание ей обеспечивали, главным образом, поклонники-мужчины, похоже, ничуть ее не беспокоило; она не принадлежала к числу женщин, добивающихся дружеского расположения представительниц своего пола, хотя с нею и проживала постоянно некая увядшая и одинокая леди, очевидно кузина. Присутствие мисс Джанет было данью приличиям, и не более того. Тем не менее отнюдь не моральные устои леди Мэссей стали костью в горле у некоторых ее недоброжелательниц из числа аристократок. У каждой могут быть свои affaires[23], и если злые языки и поговаривали о слишком тесной дружбе красавицы Мэссей с лордом Рулом, то, пока она проворачивала своим амурные делишки с осмотрительностью и благоразумием, лишь такие записные моралистки, как леди Уинвуд, могли в ужасе заламывать руки. Вечное и несмываемое клеймо Сити навсегда закрыло доступ леди Мэссей в самые высшие слои общества. Она просто была не bon ton[24], не принадлежала к их кругу. Об этом говорили безо всякой желчи или злобы, иногда даже с сожалеющим пожатием породистых плеч, но это было проклятие, вечное и неизбывное. Леди Мэссей прекрасно знала о нем, но ни разу – ни словом, ни делом – не дала понять, что ощущает его тяжкое и почти невидимое бремя, и даже одинокая кузина не догадывалась о том, что стремление войти в круг избранных превратилось для нее почти что в навязчивую идею.

Всего один-единственный человек угадал эту ее слабость, находя в ней какое-то сардоническое удовольствие. Звали этого человека Роберт, барон Летбридж. Недостатки окружающих вкупе с их пороками имели обыкновение развлекать его.

Вечером третьего дня после повторного визита графа Рула к Уинвудам леди Мэссей давала прием с карточной игрой на Хартфорд-стрит. Подобные вечеринки неизменно пользовались популярностью, поскольку здесь можно было найти серьезную игру и прелестную хозяйку, чей подвал (благодаря стараниям непрезентабельного, зато ловкого сэра Томаса) всегда славился своими запасами.

Гостиная на первом этаже являла собою превосходные апартаменты, которые лишь оттеняли красоту их владелицы. Недавно она приобрела в Париже несколько предметов мебели, отделанных позолотой, после чего повелела снять всю старую драпировку и заменить ее шелком соломенного цвета, так что комната, прежде бывшая бледно-розовой, теперь лучилась всеми оттенками светло-желтого и палевого. Сама же она надела платье из атласной парчи с огромными корзинами-обручами и нижнюю юбку, расшитую гирляндами. Волосы ее были уложены в высокую прическу pouf aux sentiments[25] с закрученными перьями, за каждое из которых она отдала по пятьдесят луидоров у Бертен[26], и благоуханными розами, искусно размещенными здесь и там в этом высоком напудренном сооружении. Подобная прическа моментально стала предметом жгучей зависти нескольких честолюбивых дам, а миссис Монтегю-Дамер[27] заставила позеленеть от злости. Она тоже решила следовать французской моде и справедливо рассчитывала на всеобщее восхищение. Но по сравнению с великолепной pouf aux sentiments ее собственная прическа chien couchant[28] выглядела жалкой и нелепой, испортив признанной красавице все удовольствие от вечера.

Публика в гостиной собралась изящная и утонченная: тем, кто одевался дурно или старомодно, не было места в доме леди Мэссей, хотя двери его всегда были распахнуты настежь для таких оригиналок, как леди Амелия Придхэм, полнотелой и острой на язык дамы, которая уже сейчас выстраивала перед собой столбиками золотые монеты. Находились и те, кто недоумевал, отчего она бывает на Хартфорд-стрит, но леди Амелия, помимо исключительного добродушия, отличалась еще и истинной страстью к бассету[29].

Нынче вечером играли как раз в бассет, и за большим круглым столом свободно разместились человек пятнадцать. Банк держал лорд Летбридж, и именно он сделал столь поразительное объявление. Выплачивая выигрыш очередному счастливчику, он произнес с едва уловимой зловещей ноткой в голосе:

– Что-то я не вижу сегодня Рула. Очевидно, новоиспеченный жених ходит на задних лапках на Саут-стрит.

Сидящая напротив леди Мэссей быстро подняла глаза от карт перед собой, но ничего не сказала.

Один из макарони[30], молодец в огромном ступенчатом парике, щедро посыпанном синей пудрой, с тонким, нездорового цвета лицом, вскричал:

– О чем это вы?

Лорд Летбридж на мгновение задержал взгляд своих жестких карих глаз на лице леди Мэссей. Затем он чуть повернулся, чтобы взглянуть на озадаченного макарони, и с улыбкой заметил:

– Вы хотите сказать, что до сих пор ничего не знаете, Кросби? Уж кому-кому, а вам полагалось бы быть в курсе дела.

Его обтянутая атласом рука лежала на столе, а крепкие пальцы сжимали колоду карт. Свет свечей в огромном канделябре, висевшем над столом, искорками отражался в драгоценных камнях, утопавших в пене кружев у лорда на шее, отчего глаза его жутковато поблескивали.

– Что вы имеете в виду? – пожелал узнать макарони, приподнявшись со своего места.

– Рула, мой дорогой Кросби! – ответил Летбридж. – Вашего кузена Рула, кого же еще.

– И что насчет Рула? – полюбопытствовала леди Амелия, с сожалением толкая от себя через стол один из своих монетных столбиков.

Взгляд Летбриджа вновь скользнул по лицу леди Мэссей.

– Ничего особенного, кроме того, что он вознамерился стать женатым человеком, – ответил он.

Его слова пробудили у собравшихся очевидный интерес. Кто-то сказал:

– Господи милосердный! А я уж думал, что он так и останется холостяком. Клянусь честью! И кто же счастливая нареченная, Летбридж?

– Счастливой нареченной является младшая мисс Уинвуд, – сказал Летбридж. – Любовь с первого взгляда. Как мне представляется, она едва успела окончить пансион.

Макарони, мистер Кросби Дрелинкурт, машинально поправил невообразимый галстук, который повязал вместо шейного платка.

– Фу, вот это новость! – с тревогой протянул он. – И откуда вы узнали об этом?

Летбридж выразительно приподнял свои тонкие, загибающиеся к вискам брови.

– О, мне рассказала об этом малышка Молфри. Завтра объявление о помолвке будет опубликовано в «Лондон газетт».

– Что ж, все это очень интересно, – проворчал дородный джентльмен в камзоле винно-красного бархата, – но игра, Летбридж, игра!

– Игра так игра, – поклонился его светлость и окинул взглядом разложенные на столе карты.

Леди Мэссей, выигравшая предыдущий кон, внезапно протянула руку и постучала ногтем по даме, лежащей перед ней.

– Paroli![31] – нетвердым голосом быстро произнесла она.

Летбридж перевернул две карты и одарил ее насмешливым взглядом.

– Туз бьет даму, – сказал он. – Удача отвернулась от вас, миледи.

Она коротко, неуверенно рассмеялась:

– Уверяю вас, я не обращаю внимания на такие вещи. Сегодня проигрываешь, завтра выигрываешь – такова жизнь, то вверх, то вниз.

Игра продолжалась. И только много позже, когда гости встали из‑за стола и разбились на несколько групп, угощаясь изумительными легкими закусками и напитками, разговор вновь зашел о помолвке Рула. Леди Амелия, подкатившись к Летбриджу с бокалом горячего глинтвейна в одной руке и сахарным печеньем – в другой, обратилась к нему в свойственной ей безапелляционной манере:

– Вы собака, Летбридж. Кто тянул вас за язык с вашими новостями?

– Почему нет? – прохладно откликнулся его светлость. – Мне показалось, что всем будет интересно.

Леди Амелия допила свой глинтвейн и посмотрела на хозяйку, стоявшую в дальнем конце комнаты.

– Забавно, – заметила она. – Она и впрямь рассчитывала заполучить Рула?

Летбридж пожал плечами:

– Почему вы спрашиваете об этом меня? Я не принадлежу к числу конфидентов миледи.

– Гм! Вы всегда все знаете, Летбридж. Глупое создание. Рул не такой дурак. – Она стала высматривать мистера Дрелинкурта и в конце концов отыскала его, стоящего в одиночестве и задумчиво дергающего себя за нижнюю губу. Миледи захихикала:

– Это стало для него ударом, а?

Лорд Летбридж проследил за ее взглядом.

– Признайтесь, я доставил вам несколько приятных минут, миледи.

– Господи, да вы сущий гнус, дорогой мой.

Миледи заметила, что рядом с нею выжидающе замер невысокий мистер Паджет, и игриво ткнула его под ребра сложенным веером.

– Что вы теперь скажете о шансах Кросби?

Мистер Паджет захихикал:

– Или нашей красавицы хозяйки, мадам?!

Миледи пожала своими массивными белыми плечами.

– Ну, если вам так хочется совать нос в дела глупой женщины… – проворчала она и двинулась прочь.

Мистер Паджет перенес свое внимание на лорда Летбриджа:

– Клянусь честью, милорд, она прямо побледнела под слоем румян!

Летбридж взял из табакерки понюшку.

– Это было жестоко с вашей стороны, милорд, право слово!

– Вы так думаете? – проговорил его светлость со сладчайшей улыбкой.

– Безусловно, сэр, безусловно! У меня нет сомнений, что она питала надежды на Рула. Но у нее ничего бы не вышло. Полагаю, граф чересчур горд для этого.

– Даже слишком, – откликнулся Летбридж столь сухим тоном, что у мистера Паджета возникло неприятное чувство, будто он сказал нечто неприличное.

Он настолько уверился в этом, что вскоре поведал о состоявшемся разговоре сэру Мармадьюку Хобану, который лишь фыркнул в ответ и заявил:

– Чертовски неприлично! – после чего отошел, чтобы вновь наполнить свой бокал.

Мистер Кросби Дрелинкурт, кузен и предполагаемый наследник[32] милорда Рула, был явно не склонен обсуждать услышанные новости. Он ушел с вечеринки непривычно рано и отправился к себе на квартиру на Джермейн-стрит, снедаемый самыми дурными предчувствиями.

Он провел беспокойную ночь, вскочив ни свет ни заря, и сразу же потребовал подать ему «Лондон газетт». Его камердинер принес газету вместе с чашкой шоколада, которой мистер Дрелинкурт обыкновенно баловался первым делом после пробуждения. Мистер Дрелинкурт выхватил у него из рук свежий номер и раскрыл его дрожащими пальцами. Объявление о помолвке глянуло ему в лицо с неопровержимой угрозой.

Мистер Дрелинкурт уставился на него, словно зачарованный, не замечая, что ночной колпак съехал ему на лоб.

– Ваш шоколад, сэр, – равнодушно напомнил ему камердинер.

Мистер Дрелинкурт очнулся от своего секундного замешательства.

– Заберите эту дрянь с глаз моих долой! – взвизгнул он и швырнул газету на пол. – Я одеваюсь!

– Слушаюсь, сэр. Вы наденете голубой утренний костюм?

Мистер Дрелинкурт обругал его, уже не владея собой.

Камердинер, привыкший к дурному нраву мистера Дрелинкурта, остался безучастным, но при первой же возможности, пока его хозяин натягивал чулки, заглянул уголком глаза в «Лондон газетт». То, что он там прочел, вызвало у него легкую язвительную улыбку, после чего он удалился, дабы приготовить бритву, коей собирался побрить мистера Дрелинкурта.

Известие о помолвке потрясло мистера Дрелинкурта до глубины души, но привычка оказалась сильнее, и, когда с бритьем было покончено, он овладел собой настолько, чтобы уделить самое пристальное внимание собственному туалету. Результат потраченных усилий оказался потрясающим. Когда он наконец счел себя готовым к выходу, то был одет в голубой сюртук с длинными фалдами и огромными серебряными пуговицами, из-под которого виднелся очень короткий жилет, и в полосатые бриджи, перехваченные у колен розетками. Галстук заменил ему шейный платок, чулки он предпочел шелковые, а башмаки с огромными застежками имели такие высокие каблуки, что ему приходилось семенить, чтобы не упасть. Парик его имел зачесанный надо лбом hérisson[33], расходился над ушами ласточкиными крыльями, а на затылке заканчивался длинной косичкой, упрятанной в черный атласный мешочек. Довершала наряд маленькая черная шляпа вкупе с разнообразной коллекцией брелоков и брошей; в руке он держал трость из волнистой древесины, щедро украшенную кисточками.

Хотя утро выдалось чудесным, мистер Дрелинкурт кликнул портшез и назвал адрес своего кузена на Гросвенор-сквер. Он осторожно сел в носилки, пригнулся, чтобы не задеть макушкой парика верх, носильщики взялись за ручки и понесли свою драгоценную ношу в северном направлении.

По прибытии на Гросвенор-сквер мистер Дрелинкурт расплатился с носильщиками и заковылял вверх по ступенькам к огромной входной двери особняка Рула. Привратник впустил его, хотя выглядел при этом так, словно с куда большей охотой захлопнул бы дверь перед носом этого посетителя. Мистер Дрелинкурт не пользовался особой любовью у домашних лорда Рула, но, будучи в некотором роде персоной привилегированной, он мог приходить и уходить, когда ему вздумается. Привратник сообщил ему, что милорд завтракает, на что мистер Дрелинкурт ответил небрежным взмахом своей лилейно-белой ручки. Привратник передал его ливрейному лакею, с удовлетворением отметив про себя, что утер нос этому сморчку.

Наведываясь в гости к кузену, мистер Дрелинкурт редко лишал себя удовольствия полюбоваться просторными и соразмерными комнатами особняка, равно как и изяществом, с коим они были меблированы. В каком-то смысле он привык считать имущество и владения Рула своими собственными и, входя в этот дом, всякий раз представлял себе тот день, когда он станет принадлежать ему одному. Сегодня, однако, он без труда отогнал от себя эти сладкие грезы и последовал за ливрейным лакеем в небольшую столовую в задней части особняка, не испытывая никаких чувств, кроме глубочайшей обиды.

Милорд, в халате парчового атласа, сидел за столом. Перед ним стояла высокая кружка эля и блюдо с жареной говядиной. Здесь же был и его секретарь, пытавшийся, судя по всему, разобраться с многочисленными приглашениями, поскольку, вступая неестественно важной походкой в комнату, мистер Дрелинкурт услышал, как тот безнадежно заметил:

– Но, сэр, вы же обещали появиться сегодня вечером у ее светлости герцогини Бедфорд!

– Мне бы хотелось, – печально заявил в ответ Рул, – чтобы вы выбросили эту идею из головы, Арнольд. Не представляю, где вы ее взяли, и не припоминаю ничего более неприятного. Доброе утро, Кросби. – Он поднес к глазу монокль, чтобы лучше рассмотреть пачку писем в руке мистера Гисборна. – Вон то, в розовом конверте, Арнольд. У меня пристрастие к письмам, написанным на розовой бумаге. Что это?

– Карточная вечеринка у миссис Уолчестер, сэр, – тоном глубочайшего неодобрения отозвался мистер Гисборн.

– Чутье меня еще никогда не подводило, – удовлетворенно заявил его светлость. – Значит, пусть будет розовое. Кросби, вам совершенно ни к чему стоять столбом. Вы уже завтракали? Арнольд, не уходите, прошу вас.

– Если не возражаете, Рул, у меня к вам приватный разговор, – сказал мистер Дрелинкурт, приветствуя секретаря едва заметным поклоном.

– Ну же, не скромничайте, Кросби, – добродушно укорил его граф. – Если речь идет о деньгах, то Арнольд просто обязан знать все.

– Отнюдь нет, – раздосадованный донельзя, заявил мистер Дрелинкурт.

– С вашего позволения, сэр, – сказал мистер Гисборн и направился к двери.

Мистер Дрелинкурт отложил трость и шляпу, придвинул себе стул и сел.

– И завтрак мне тоже не предлагайте, благодарю! – сварливо заявил он.

Граф терпеливо наблюдал за ним.

– Итак, в чем же тогда дело, Кросби? – осведомился он.

– Я пришел, – начал мистер Дрелинкурт, – я пришел, чтобы поговорить с вами об этом… этой помолвке.

– Не вижу здесь ничего приватного, – заметил Рул, вновь принимаясь за холодную жареную говядину.

– Еще бы! – воскликнул Кросби, даже не потрудившись скрыть нотки негодования в голосе. – Значит, это правда?

– О да, полная и совершеннейшая правда, – согласился его светлость. – Так что вы можете без опаски поздравить меня, мой дорогой Кросби.

– Что до этого – разумеется, поздравляю и желаю вам счастья! – произнес обескураженный Кросби. – Но вы ни словом не обмолвились мне о своих планах, так что объявление стало для меня сюрпризом. И мне это представляется чрезвычайно странным, кузен, учитывая природу наших отношений.

– Природу чего? – Милорд, похоже, пребывал в некоторой растерянности.

– Полноте, Рул! В качестве вашего наследника я имею некоторое право знать о ваших намерениях.

– Примите мои извинения, – покаянно сказал его светлость. – Вы точно не хотите позавтракать, Кросби? Что-то вы на себя не похожи, дорогой мой. Собственно говоря, я бы хотел порекомендовать вам пудру другого тона для волос, а не эту, голубую, которую вы предпочитаете. Очаровательный оттенок, Кросби: не думайте, что она не заслуживает восхищения, вот только она подчеркивает нездоровую бледность вашего лица…

– Если я и выгляжу бледным, кузен, то винить в том следует экстраординарное объявление в сегодняшней «Лондон газетт». Оно повергло меня в шок; да, не стану отрицать – оно буквально повергло меня в шок!

– Но, Кросби, – жалобно заметил его светлость, – почему вы так уверены, что переживете меня?

– При естественном ходе событий этого следует ожидать, – ответил мистер Дрелинкурт, слишком раздраженный и разочарованный, чтобы следить за своими словами. – Я младше вас на десять лет, не забывайте.

Рул покачал головой.

– На вашем месте я бы не рассчитывал на это, – сказал он. – Я ведь происхожу из породы долгожителей, милый мой.

– Истинно так, – согласился мистер Дрелинкурт. – Это счастье для всех ваших родственников.

– Теперь и я это вижу, – угрюмо заметил его светлость.

– Не поймите меня неправильно, Маркус! Право же, не думайте, будто ваша безвременная кончина способна вызвать во мне иные чувства, кроме глубокой скорби, но ведь должен же я думать и о своем будущем.

– Весьма отдаленном! – парировал его светлость. – Такие мысли навевают на меня меланхолию, мой дорогой Кросби.

– Все мы надеемся, что оно будет отдаленным, – заявил Кросби, – но вы же не могли не заметить, сколь преходяща жизнь человеческая. Вспомните хотя бы молодого Фриттенхэма, погибшего в пору расцвета юности из‑за того, что его коляска перевернулась! Сломал шею, как вам известно, и все ради того, чтобы выиграть пари.

Граф отложил нож и вилку, с веселым изумлением глядя на родственника.

– Подумать только! – повторил он. – Признаюсь вам, Кросби, ваши слова добавят… э‑э… пикантности следующим скачкам, в которых я приму участие. Я начинаю понимать, что ваше наследование моего имущества, включая сапоги… Кстати, кузен, вы знаток в таких вещах, умоляю, скажите мне, что вы думаете о них? – И он выставил свою ногу на обозрение мистера Дрелинкурта.

Мистер Дрелинкурт отреагировал безошибочно:

– Ботфорты а ля д’Артуа, от Жубера. Сам я их не ношу, но они очень хороши – нет, в самом деле, очень хороши.

– Какая жалость, – заметил его светлость, – поскольку теперь я понимаю, что вы в любой момент можете оказаться на моем месте.

– Ну это вряд ли, Рул! Вряд ли! – добродушно запротестовал мистер Дрелинкурт.

– Но подумайте о том, сколь изменчива человеческая жизнь, Кросби! Вы сами говорили об этом минуту назад. Меня ведь в любой момент может выбросить из коляски.

– Я уверен, что не имел в виду ничего…

– Или, – меланхолично продолжал Рул, – я могу пасть жертвой одного из тех головорезов, которыми, как мне говорят, город просто кишит.

– Безусловно, – натянуто согласился мистер Дрелинкурт. – Но я не предполагаю…

– А ведь есть еще грабители с большой дороги, – вовсе уж уныло продолжал его светлость. – Вспомните хотя бы беднягу Лейтона, который получил пулю в плечо на Хьюстон-Хит всего какой-то месяц назад. А ведь на его месте мог оказаться я, Кросби. И все еще могу.

Кипя от негодования, мистер Дрелинкурт вскочил на ноги.

– Я вижу, вам угодно шутить на эту тему. Господь свидетель, я вовсе не желаю вашей смерти! Мне будет очень неприятно услышать об этом. Но ваше неожиданное решение сочетаться браком, когда положительно все уже перестали надеяться на это, застало меня врасплох, клянусь честью! Да еще с такой молодой леди, насколько я понимаю.

– Мой дорогой Кросби, почему не сказать прямо – с молоденькой леди? Я уверен, вы знаете, сколько ей лет.

Мистер Дрелинкурт презрительно фыркнул:

– Признаюсь, кузен, что не придал этому особого значения. Мисс едва окончила пансион, тогда как вам уже далеко за тридцать! Как бы вам не пришлось пожалеть об этом.

– Вы уверены, – осведомился его светлость, – что не хотите кусочек этой превосходной говядины?

Его кузен непритворно содрогнулся.

– Я никогда – слышите, никогда – не ем мясо об эту пору! – выразительно воскликнул мистер Дрелинкурт. – Оно вызывает у меня отвращение. Разумеется, вы должны понимать, что ваша странная женитьба вызовет насмешки и кривотолки. Семнадцать и тридцать пять! Клянусь честью, я подумал бы дважды, прежде чем отважиться на такую нелепость! – Он сердито засмеялся и язвительно добавил: – Что до молодой леди, то тут нечему удивляться. Все прекрасно знают, что такое эти Уинвуды. Уж ей-то жалеть ни о чем не придется!

Граф откинулся на спинку стула, сунув одну руку в карман бриджей, а другой поигрывая моноклем.

– Кросби, – мягко сказал он, – если вы когда-нибудь повторите свои слова, боюсь – очень боюсь, что ваша смерть окажется безвременной и наступит намного раньше моей.

За столом воцарилось напряженное молчание. Мистер Дрелинкурт в замешательстве уставился на кузена и вдруг заметил, что глаза Рула под тяжелыми веками больше не смеялись. Напротив, они сверкали очень неприятным блеском. Мистер Дрелинкурт откашлялся – отчего-то у него перехватило горло – и продолжал высоким, срывающимся голосом:

– Мой дорогой Маркус! Уверяю вас, я не имел в виду ничего подобного! Как вы поспешны в своих суждениях!

– Вы должны простить меня, – почти не разжимая губ, произнес граф.

– О, разумеется! Можете быть совершенно покойны на этот счет, – заявил мистер Дрелинкурт. – Считайте, что ничего и не было вовсе, а что до моих слов, то вы поняли меня превратно, уверяю вас.

Граф несколько мгновений молча смотрел на Кросби, а затем черты его лица разгладились, и он вдруг рассмеялся.

Мистер Дрелинкурт подхватил свою шляпу с тросточкой и встал, собираясь уходить. В этот момент дверь резко распахнулась и в комнату вошла женщина. Она была среднего роста и одета в платье из яблочно-зеленого батиста в белую полоску в стиле, известном под названием vive bergère[34], а на голове у нее красовалась чудесная соломенная шляпка с лентами, которая очень ей шла. Через локоть был переброшен шарф, и довершал туалет зонтик от солнца с очень длинной ручкой, в руках вошедшая держала, как сразу же определил мистер Дрелинкурт, свежий экземпляр «Лондон газетт».

Женщина была очень красива, с исключительно выразительными глазами, в равной мере пронзительными и теплыми, и, кроме того, с графом ее роднило поразительное сходство.

На пороге она остановилась и окинула быстрым взглядом мистера Дрелинкурта.

– О… Кросби! – протянула она, даже не пытаясь скрыть своего неудовольствия.

Рул поднялся из‑за стола и взял ее за руку.

– Моя дорогая Луиза, ты тоже пришла разделить со мной завтрак? – насмешливо осведомился он.

Она поцеловала его на сестринский манер и энергично ответила:

– Я позавтракала два часа назад, но ты можешь предложить мне кофе. Я вижу, вы уже уходите, Кросби. Умоляю, не стоит задерживаться из‑за меня. Но, дорогой вы мой, чего ради вы опять вырядились, словно пугало огородное? Да и этот парик вам совершенно не идет, право слово!

Мистер Дрелинкурт, чувствуя, что удалиться, сохранив достоинство, после встречи с кузиной уже не удастся, поспешно поклонился и пожелал ей доброго утра. Едва он, смешно перебирая ножками, выскочил из комнаты, как леди Луиза Куэйн швырнула раскрытый экземпляр «Лондон газетт» на стол перед Рулом.

– Можно не спрашивать, зачем сюда приходила эта отвратительная маленькая жаба, – заметила она. – Но, мой дорогой Маркус, это уж слишком вызывающе! Допущена нелепая ошибка! Ты сам видел объявление?

Рул стал наливать ей кофе в собственную, еще чистую, чашку.

– Дорогая Луиза, ты хоть понимаешь, что еще нет одиннадцати часов утра, а у меня уже побывал Кросби? Когда это я мог успеть прочитать «Газетт»?

Она приняла у него чашку, заметив мимоходом, что не понимает, как он может пить за завтраком эль.

– Тебе придется дать второе объявление, – сообщила она ему. – Не представляю, как они могли сделать такую глупую ошибку. Дорогой мой, они перепутали имена сестер. Вот, смотри сам: «Досточтимая Горация Уинвуд, младшая дочь…» Право, это было бы смешно, не будь так досадно! Но как, во имя всего святого, они могли напечатать «Горация» вместо «Элизабет»?

– Видишь ли, – извиняющимся тоном сказал Рул, – объявление в газету посылал Арнольд.

– Ни за что не поверю, что мистер Гисборн – такой болван! – провозгласила ее светлость.

– Пожалуй, я должен объяснить тебе, что он лишь выполнял мое поручение, – еще более извиняющимся тоном сказал его светлость.

Леди Луиза, рассматривавшая объявление в «Лондон газетт» со смешанным чувством отвращения и изумления, выронила ее из рук и резко развернулась на стуле, с недоумением глядя на брата.

– Господи, Рул, что ты хочешь этим сказать? – пожелала узнать она. – Ты не можешь жениться на Горации Уинвуд!

– Именно это я и собираюсь сделать, – преспокойно ответствовал его светлость.

– Рул, ты сошел с ума? Ты же сам мне рассказывал о том, что сделал предложение Элизабет!

– У меня такая плохая память на имена! – скорбно пробормотал милорд.

Леди Луиза с размаху ударила по столу раскрытой ладонью.

– Вздор! – сказала она. – Твоя память ничуть не хуже моей!

– Дорогая моя, мне бы не хотелось так думать, – заявил граф. – Временами твоя память слишком хороша.

– Ого! – воскликнула миледи, с подозрением глядя на него. – Ты что, и впрямь намерен жениться на этой девочке?

– Во всяком случае, она твердо вознамерилась выйти за меня замуж, – ответил его светлость.

– Что? – ахнула леди Луиза.

– Видишь ли, – пояснил граф, садясь на прежнее место, – это должна была быть Шарлотта, но та не намерена приносить такую жертву даже ради Элизабет.

– Кто-то из нас двоих определенно сошел с ума! – уверенно заключила леди Луиза. – Я не знаю, о чем ты говоришь и как собираешься жениться на Горации, которая, кажется, еще даже не окончила пансион, в чем я не уверена, поскольку в глаза ее не видела, вместо божественной Элизабет…

– Да, но я рассчитываю привыкнуть к ее бровям, – перебил ее граф. – Кроме того, у нее есть нос. Фамильный.

– Рул, – с угрожающим спокойствием сказала ее светлость, – не доводи меня до греха. Где ты мог познакомиться с этой девочкой?

Он смотрел на нее с тонкой улыбкой на губах.

– Если я скажу тебе, Луиза, то ты, скорее всего, откажешься мне верить.

Она вскинула на него глаза.

– А когда это тебе пришла в голову мысль жениться на ней? – спросила она.

– О, она не приходила, – ответил граф. – Да и мысль была вовсе не моя.

– А чья?

– Горации, дорогая моя. Мне казалось, я все тебе доходчиво объяснил.

– То есть ты хочешь сказать мне, Маркус, что девчонка предложила тебе жениться на ней? – с нескрываемым сарказмом осведомилась леди Луиза.

– Вместо Элизабет, – согласно кивнул его светлость. – Видишь ли, Элизабет должна выйти замуж за мистера Херона.

– Кто, во имя всего святого, этот мистер Херон? – вскричала леди Луиза. – Клянусь тебе, что еще никогда в жизни не слышала подобной ахинеи! Признавайся, что водишь меня за нос.

– Вовсе нет, Луиза. Ты просто не понимаешь сложившегося положения. Одна из них должна выйти за меня замуж.

– Как раз в это я готова поверить, – сухо заметила она. – Но только не во весь этот вздор насчет Горации. Где здесь правда?

– Правда заключается в том, что Горация предложила мне себя вместо сестры. Можно не говорить, что об этом не должен узнать никто, кроме тебя.

Леди Луиза не имела привычки изумляться на ровном месте, не стала она и сотрясать воздух бессмысленными восклицаниями.

– Маркус, эта девчонка – блудница?

– Никоим образом, – заверил ее брат. – Она совсем не такая, Луиза. Напротив, я склонен полагать ее героиней.

– Разве она не хочет выйти за тебя замуж?

Глаза графа озорно сверкнули.

– В общем, я ведь уже пожилой человек, хотя, глядя на меня, этого не скажешь. Но она уверила меня, что не отказалась бы выйти за меня замуж. Если мне не изменяет память, она предсказала, что мы с нею недурно поладим.

Леди Луиза, пристально глядя на него, неожиданно спросила:

– Рул, ты что, влюбился в нее с первого взгляда?

Он выразительно приподнял брови, глядя на нее с легким изумлением:

– Моя дорогая Луиза! В моем-то возрасте?

– В таком случае женись на красавице, – решительно заявила она. – Уж она-то поймет тебя лучше.

– И вновь ты ошибаешься, дорогая моя. Горация все прекрасно понимает. Она обещает не докучать мне.

– В семнадцать-то лет! Глупости, Маркус. – Она встала и накинула шарф на плечи. – Я хочу посмотреть на нее.

– Пожалуйста, – радушно откликнулся он. – Полагаю, хотя и могу показаться тебе предубежденным, что она тебе понравится. Очень.

– Если ты так о ней думаешь, – сказала миледи, и глаза ее смягчились, – я полюблю ее, несмотря на ее косоглазие!

– Это не косоглазие, – поправил сестру его светлость. – Заикание.

Глава 4

На языке у леди Луизы Куэйн вертелся вопрос, который она, впрочем, так и не задала: «А как же Каролина Мэссей?» Отношения брата с красавицей Мэссей были ей прекрасно известны, да и разговор начистоту ее, в общем-то, не пугал. Она успокоила себя тем, что никакие ее слова и доводы не повлияют на поведение брата, но признала, что ей недостает мужества затронуть эту тему. Леди Луиза справедливо полагала, что пользуется доверием Рула, но он никогда не обсуждал с нею свои амурные похождения и вполне мог сделать ей крайне неприятный выговор, рискни она ступить на запретную территорию.

Хотя она не льстила себе мыслью о чрезмерной значимости собственного влияния, но именно она убедила брата всерьез задуматься о женитьбе. Луиза заявила, что единственное, чего не сможет вынести, так это перспективы увидеть Кросби на месте Рула. И именно она посоветовала ему остановить свой выбор на мисс Уинвуд как многообещающей невесте. Элизабет ей понравилась, и Луиза быстро оценила не только неземную красоту девушки, но и ее покладистый и мягкий нрав. И уж наверняка наличие столь очаровательной жены заставит Рула порвать с этой отвратительной Мэссей. Но сейчас ей казалось, что Рулу абсолютно все равно, на ком жениться, а это сулило крайне неприятные перспективы его супруге в свете будущего влияния на него. Да еще семнадцатилетней девчонке! Вряд ли можно было подыскать более неподходящую партию.

Леди Луиза отправилась с визитом к леди Уинвуд, где и познакомилась с Горацией, но уезжала она с Саут-стрит в уже совсем ином расположении духа. Эта чернобровая девочка совсем не походила на глупую зеленую мисс, едва выпорхнувшую из пансиона. «Боже! – думала ее светлость. – Да она устроит ему веселенькую жизнь!» Словом, все оказалось намного лучше, чем она представляла. Мягкость и покорность Элизабет далеко не так хорошо отвечали своему назначению, как бурный темперамент Горации. «Что ж, – сказала себе Луиза, – теперь у него не будет ни минуты покоя и уж точно не найдется времени на эту постылую Мэссей».

Казалось маловероятным, что Рул предвидит ожидающее его беспокойное будущее. Он продолжал бывать на Хартфорд-стрит, и ни единого намека на расставание не слетело с его губ.

Леди Мэссей приняла Рула в своем серебристо-розовом будуаре через два дня после объявления о его помолвке. На ней был атласный пеньюар, отделанный кружевами, и она полулежала на парчовой софе. Слуги не докладывали о его прибытии; он вошел в комнату как человек, имеющий на это полное право, и, закрывая за собой дверь, с юмором заметил:

– Дорогая Каролина, у вас новый привратник. Это вы приказали ему захлопнуть дверь у меня перед носом?

Она протянула ему руку.

– А он действительно пытался это сделать, Маркус?

– Нет, – ответил его светлость. – Нет. Меня еще не постигла столь постыдная участь.

Он взял ее руку и поднес к своим губам. Она сомкнула пальчики вокруг его кисти и привлекла его вниз, к себе.

– А я уж было подумал, что мы ведем себя чересчур официально, – с улыбкой заметил он и поцеловал ее.

Все еще не отпуская его руки, она сказала насмешливо-печально:

– Быть может, нам стоит вести себя официально – теперь, милорд.

– Значит, вы все-таки приказывали привратнику захлопнуть передо мною дверь? – вздохнул его светлость.

– Нет. Но ведь вы женитесь, разве нет, Маркус?

– Женюсь, – признался Рул. – Но еще не завтра, к вашему сведению.

Она улыбнулась, но улыбка ее быстро увяла.

– Вы могли бы предупредить меня, – сказала она.

Граф открыл табакерку и сунул в нее большой и указательный пальцы.

– Мог, конечно, – сказал он и завладел ее рукой. – Новая смесь, моя дорогая, – пояснил он, просыпал понюшку на ее снежно-белое запястье и втянул ее носом.

Миледи отняла у него руку.

– Разве не могли вы предупредить меня заранее? – повторила она.

Он закрыл табакерку и посмотрел на нее сверху вниз, все еще добродушно, но в глубине его глаз вспыхнули огоньки, при виде которых ей вдруг стало зябко. А потом ее охватил гнев: она прекрасно понимала его молчание – он не собирался обсуждать с ней свою женитьбу. Нарочито небрежным голосом она произнесла:

– Полагаю, вы скажете, что меня это никоим образом не касается.

– Я не настолько груб, Каролина, – мягко возразил его светлость.

Она почувствовала себя одураченной, но все-таки сумела выдавить улыбку.

– Действительно. Я слышала, что вас называют самым сладкоречивым мужчиной в Англии. – Протянув руку к свету, она залюбовалась своими перстнями. – Но я не знала, что вы подумываете о женитьбе.

Миледи окинула его мимолетным взглядом и торжественно-насмешливым тоном произнесла:

– Видите ли, я думала, что вы любите меня, меня одну!

– Хотел бы я знать, – заметил его светлость, – какое отношение к этому имеет моя женитьба? Я весь у ваших ног, дорогая. Самых красивых, надо отметить, какие я когда-либо видел.

– А повидали вы их немало, готова держать пари, – суховато отозвалась миледи.

– Дюжины, – жизнерадостно подтвердил его светлость.

Она не собиралась говорить того, что сказала в следующее мгновение, но слова эти невольно сорвались у нее с языка:

– Однако при том, что вы у моих ног, Маркус, предложение вы сделали другой женщине.

Граф поднес к глазу монокль, разглядывая фигурку паяца дрезденского фарфора, стоявшую на каминной полке.

– Если вы купили ее как Кендлера[35], любовь моя, то, боюсь, вас обманули, – заметил он.

– Ее мне подарили, – нетерпеливо бросила она.

– Какой кошмар! – сказал его светлость. – Я пришлю вам вместо нее превосходную пару танцоров.

– Вы чрезвычайно любезны, Маркус, но мы говорим о вашей женитьбе, – сердито заметила она.

– Это вы о ней говорите, – поправил он. – Я же пытался… э‑э… сменить тему.

Она поднялась с софы и нетерпеливо шагнула к нему.

– Полагаю, – затаив дыхание, проговорила она, – что прекрасная Мэссей недостойна такой чести?

– По правде говоря, дорогая, скромность не позволяет мне надеяться, что прекрасная Мэссей… э‑э… всерьез задумалась бы о браке со мной.

– Быть может, и нет, – ответила она. – Но, думаю, причина не в этом.

– Видите ли, – задумчиво протянул его светлость, – брак – очень скучная и утомительная штука.

– В самом деле, милорд? Даже брак с благородным графом Рулом?

– Даже со мной, – согласился его светлость. Он посмотрел на нее со странным выражением в глазах, которое никак нельзя было принять за улыбку. – Видите ли, дорогая моя, говоря вашими же словами, вам пришлось бы любить меня – меня одного.

Миледи была настолько поражена, что лишилась дара речи. Даже под слоем румян стало заметно, что на щеках у нее расцвел жаркий румянец. Неловко рассмеявшись, она отвернулась и принялась бесцельно переставлять розы в одной из ваз.

– Это действительно было бы очень скучно, – сказала она и искоса взглянула на него. – Или вы ревнуете, милорд?

– Никоим образом, – безмятежно откликнулся граф.

– А если бы я была вашей женой?

– Вы так очаровательны, дорогая моя, что мне наверняка пришлось бы ревновать, – с поклоном ответил его светлость.

Миледи была слишком умна, чтобы и далее продолжать разговор на эту тему. Она и так опасалась, что зашла слишком далеко, и, какую бы досаду ни вызывала у нее его женитьба, она вовсе не хотела оттолкнуть его от себя или, паче чаяния, нажить в его лице врага. Одно время она вынашивала надежду стать графиней Рул, хотя и прекрасно сознавала, что общество сочтет такой союз скандальным. Сейчас она вдруг поняла, что Рул озадачил ее. Она уловила блеск стали и догадалась, что под беззаботной внешностью скрывается нечто неуловимое и весьма неожиданное. Она-то воображала, что сможет обвести его вокруг пальца; и вот впервые ее посетили сомнения, и она поняла, что должна вести себя крайне осмотрительно, если не хочет навсегда потерять его.

А этого ей уж никак не хотелось. Покойный сэр Томас, в свойственной ему эгоистичной манере, распорядился своим капиталом таким образом, что ей вечно недоставало свободных денег. Сэр Томас не испытывал сострадания к женщинам, обожавшим фараон[36] или бассет. К счастью, граф Рул не разделял его предубеждений и ничуть не возражал против того, чтобы оказать денежную помощь леди, оказавшейся в стесненных обстоятельствах. Он никогда не задавал неприятных вопросов по поводу азартных игр, и его кошелек всегда был к ее услугам.

Но сегодня он удивил и даже напугал ее. Она и подумать не могла, что он догадывается о существовании соперника; как оказалось, он прекрасно осведомлен о нем, и не исключено, что знал обо всем с самого начала. Ей придется быть осторожной; а уж ей ли не знать, как обстоят дела между ним и Робертом Летбриджем!

Никто и никогда не говорил об этом в открытую, никто не подозревал о том, откуда просочились слухи, но все знали, что некогда Роберт Летбридж страстно добивался руки леди Луизы Дрелинкурт. Ныне Луиза благополучно была замужем за сэром Хэмфри Куэйном, ее репутация оставалась безупречной, но в ее молодости были и такие деньки, когда весь город буквально гудел сплетнями и пересудами о ней. Всей истории целиком не знал никто, зато всем было известно, что Летбридж влюбился в нее без памяти и даже просил ее руки, в чем получил отказ, но не от самой леди, а от ее брата. Факт сей изрядно удивил общество, поскольку, несмотря на свою отвратительную репутацию («первый повеса на весь город, любовь моя!»), никто и предположить не мог, что именно Рул решительно воспротивится этому союзу. Тем не менее он, очевидно, настоял на своем. Об этом знали все. А вот того, что случилось потом, в точности не знал уже никто, хотя каждый готов был поделиться своими соображениями на этот счет. Скандал замяли со всей тщательностью, концов было уже не найти, но в свете поговаривали о похищении. Кое-кто утверждал, что это было вовсе не похищение, а сознательное бегство на север, к границе, в сторону Гретны[37]. Все могло быть действительно так, вот только беглецы не добрались до Гретны-Грин – в упряжке графа Рула всегда ходили быстроногие лошади.

Одни говорили, будто двое мужчин сошлись на дуэли где-то на Большой северной дороге[38]; другие уверяли, будто в руках у Рула была не шпага, а хлыст, но последнее представлялось маловероятным, поскольку Летбридж, несмотря на свое далеко не безгрешное поведение, лакеем не был. Жаль, конечно, что никто не знал всей правды, но эта история имела замечательно скандальный привкус. Но ни один из трех участников драмы никогда не упоминал о ней, и даже, как говорили, если леди Луиза и бежала с Летбриджем однажды ночью, то ровно сутки спустя она благополучно оказалась в гостях у своих родственников в Грэнтаме. Правдой было и то, что Роберт Летбридж пропал из виду на несколько недель, но затем вновь объявился, как ни в чем не бывало, ничуть не напоминая отвергнутого возлюбленного. Город сгорал от нетерпения увидеть, как они с Рулом поведут себя при встрече, каковая непременно должна была состояться рано или поздно, но любителей скандалов вновь ожидало разочарование.

Ни один из них не проявил ни малейшей вражды по отношению к другому. Они мирно обменялись ничего не значащими репликами. Если бы не мистер Гарри Кру, который собственными глазами видел, как Рул вылетел из города на своей скаковой двуколке в крайне неурочное время – за два часа до полуночи, то даже самые закоренелые сплетники вынуждены были бы признать, что вся эта история – не более чем чья-то досужая выдумка.

Но леди Мэссей не разделяла всеобщего заблуждения. Она была знакома с лордом Летбриджем настолько хорошо, что готова была заложить все до единого свои великолепные бриллианты, чтобы утверждать – его отношение к графу Рулу было приправлено чем-то бóльшим, нежели обычное нерасположение.

Что до Рула, то он ничем не проявлял своих чувств, но она отнюдь не намеревалась потерять его, слишком явно и благосклонно принимая ухаживания Роберта Летбриджа.

Закончив составлять букет, она обернулась, и в глазах у нее блеснули искорки горького юмора.

– Маркус, дорогой мой, – беспомощно сказала она, – у меня есть заботы и поважнее! Я проиграла пятьсот гиней в мушку[39], и эта гадкая Селестина назойливо требует от меня уплаты долга! Что мне делать?

– Пусть такие мелочи вас не беспокоят, моя дорогая Каролина, – сказал его светлость. – Пустяковый заем, и дело улажено.

Она была настолько тронута, что воскликнула:

– О, как вы добры! Я жалею… Я очень жалею о том, что вы женитесь, Маркус. Нам с вами было хорошо, но у меня такое чувство, будто вскоре все изменится.

Если она имела в виду их товарно-денежные отношения, то у нее могли быть резоны для сожалений. В самом ближайшем будущем у лорда Рула наверняка появятся новые претенденты на его кошелек. Виконт Уинвуд возвращался домой, в Англию.

Виконту, получившему в Риме известие о скорой свадьбе младшей сестры, пришлось подчиниться желанию родительницы и немедленно отправиться в обратный путь, причем со всей возможной скоростью. Задержавшись на несколько дней во Флоренции, где он случайно наткнулся на пару своих закадычных приятелей, да проведя неделю в Париже по делам, имеющим прямое касательство к игре, он наконец направился домой и наверняка прибыл бы в Лондон не позже чем через три дня после срока, к которому его ожидала любящая мать, если бы в Бретейле не встретил сэра Джаспера Миддлтона. Сэр Джаспер, держа путь в столицу[40], остановился на ночлег в гостинице Святого Николая и как раз в одиночку расправлялся с обедом, когда в залу вошел виконт. Очевидно, такова была воля Провидения, поскольку сэру Джасперу смертельно прискучило собственное общество, да вдобавок он уже много дней жаждал расквитаться с Пелхэмом за партию в пикет[41], сыгранную в Лондоне за несколько месяцев до этого.

Виконт был счастлив оказать ему такую услугу. Они просидели за картами всю ночь, а утром Пелхэм, вне всякого сомнения, вследствие недосыпания сел в карету сэра Джаспера и покатил обратно в Париж. Игра продолжалась и в экипаже, и виконт не замечал никаких несообразностей до тех пор, пока они не прибыли в Клермон, а поскольку отсюда до Парижа оставалось всего семь или восемь почтовых застав, то не понадобилось особых усилий, дабы убедить его продолжить путь.

Когда он в конце концов прибыл в Лондон, там уже полным ходом шли приготовления к свадьбе Горации; он выразил удовлетворение брачным контрактом, оценивающим взглядом окинул акт учреждения семейного имущества, поздравил сестру с выпавшей на ее долю удачей и отправился засвидетельствовать свое почтение графу Рулу.

Разумеется, они были знакомы и до этого. Правда, поскольку Пелхэм был лет на десять младше графа, то вращались оба в разных кругах, и потому знакомство было шапочным. Но данное обстоятельство никоим образом не смущало жизнерадостного виконта: он приветствовал Рула с развязным дружелюбием, которое обычно приберегал для своих приятелей, после чего, заставив того ощутить себя полноправным членом семьи, непринужденно попробовал взять у него взаймы денег.

– Не возражаю против того, чтобы сообщить вам, старина, – откровенно признался он, – что если я должен появиться на вашей свадьбе, то мне придется что-нибудь сунуть своему портному. Не годится появляться там в обносках, понимаете? Девочкам это не понравится.

Виконт, в общем-то, не был пижоном и щеголем, но меньше всего его туалету подходило слово «обноски». Хотя галстук постоянно сбивался у него на сторону, но одежду ему поставлял лучший портной в городе, да еще из первосортного материала, украшенного к тому же обильным золотым шитьем. В настоящий момент он развалился в одном из кресел Рула, вытянув перед собой ноги, а руки засунув в карманы желтовато-коричневых бриджей. Бархатный сюртук его был небрежно расстегнут, обнаруживая жилет, украшенный вышивкой в виде экзотических цветов и певчих птиц. В пене кружев у ворота утопала булавка с превосходным сапфиром, а его чулки были из шелка со стрелками.

Виконт, среднего роста и среднего же телосложения, благородно поддержал фамильную традицию Уинвудов приятной внешностью. Он очень походил на свою сестру Элизабет: обоих отличали золотистые кудри и яркие голубые глаза, прямой красивый нос, изящно очерченные губы. Но вот небесного спокойствия сестры брату недоставало. Подвижное лицо виконта уже испещрили морщины, а глаза непрестанно перебегали с места на место. Он выглядел добродушным малым, коим и был на самом деле, и, похоже, взирал на мир со здоровым юношеским цинизмом.

Рул с невозмутимым спокойствием принял предложение заплатить за свадебный наряд будущего шурина. Он взглянул на своего гостя сверху вниз с некоторым изумлением, но ответил в своей ленивой манере:

– Разумеется, Пелхэм.

Виконт с одобрением уставился на него.

– Есть у меня подозрение, что мы прекрасно поладим, – заметил он. – Не то чтобы у меня была привычка брать взаймы у друзей, но я считаю вас членом семьи, Рул.

– И приобщаете меня к ее привилегиям, – на лице у графа не дрогнул ни один мускул. – Сделайте же еще один шаг и предоставьте мне список своих долгов.

На мгновение виконт опешил.

– Как вы сказали? Что, всех? – Он покачал головой. – Дьявольски любезно с вашей стороны, Рул, но это невозможно.

– Вы меня пугаете, – сказал граф. – Они вне моих ресурсов?

– Все дело в том, – доверительным тоном сообщил ему виконт, – что я не знаю, насколько они велики.

– Мои ресурсы или ваши долги?

– Проклятье, старина, долги! Я не упомню и половины. Нет, давайте не будем спорить. Несколько раз я пытался подсчитать их. Думаешь, что вот наконец закончил, а потом, откуда ни возьмись, вновь всплывает какой-нибудь давно забытый счет многолетней давности. Так я ни разу и не дошел до конца. Лучше оставить все как есть. Живи по средствам – вот мой девиз.

– В самом деле? – с легким удивлением осведомился Рул. – Никогда бы не подумал.

– Я имею в виду, – пустился в объяснения виконт, – что когда какой-нибудь кредитор пускает, образно говоря, по вашему следу судебного пристава, приходит время рассчитаться с ним. Но чтобы уплатить все мои долги в одночасье – проклятье, о таком я даже не мечтаю! Нет, так не годится.

– Тем не менее, – заявил Рул, подходя к своему письменному столу, – полагаю, вы должны сделать мне такое одолжение. Ваш арест за долги, да еще в тот самый момент, когда вы будете вручать мне руку своей сестры в браке, расстроил бы меня несказанно.

Виконт ухмыльнулся:

– Неужели? Ну, пока они еще не могут упрятать пэра за решетку. Разумеется, я сделаю так, как вы просите, но предупреждаю – я увяз довольно глубоко.

Рул окунул кончик пера в чернильницу.

– Если я выдам вам вексель на своих банкиров на пять тысяч? Или, скажем, округлим эту сумму до десяти?

Виконт настолько опешил, что даже выпрямился в кресле.

– Пять, – решительно заявил он. – Раз уж вы настаиваете, я не возражаю против того, чтобы остановиться на пяти тысячах, но отдать десять тысяч своре торговцев я не могу и не хочу. Проклятье, мои предки перевернулись бы в своих гробах!

Он смотрел, как перо Рула скользит по бумаге, и качал головой.

– В этом есть что-то нечестивое, – сказал он. – Ничего не имею против того, чтобы тратить денежки, но меня с души воротит, когда их выбрасывают на ветер! – Он вздохнул. – Знаете, Рул, я мог бы найти им лучшее применение.

Граф стряхнул песок с бумаги и протянул ему вексель.

– Почему-то я уверен, что вы не станете этого делать, Пелхэм, – сказал он.

Виконт изящно выгнул бровь.

– Вот так, значит? – пробормотал он. – Что ж, отлично! Но все равно мне это не нравится. Решительно не нравится.

Не понравилось это и его сестрам, когда они узнали о случившемся.

– Он дал тебе пять тысяч фунтов для оплаты долгов? – вскричала Шарлотта. – Никогда не слышала ни о чем подобном!

– И я тоже, – согласился Пелхэм. – Мне даже показалось, что старина повредился рассудком, но он выглядел вполне нормальным.

– Пел, думаю, ты мог бы и подождать, – с упреком сказала Элизабет. – Это… почти неприлично.

– И ты все спустишь за игорным столом, – добавила Шарлотта.

– Как бы не так, мисс! Много ты знаешь, – без обиды откликнулся виконт.

– Почему бы и н‑нет? – напрямик поинтересовалась Горация. – Обычно т‑так и б‑бывает.

Брат одарил ее презрительным взглядом:

– Проклятье, Хорри, если человек дает тебе пять тысяч на оплату твоих долгов, то здесь больше не о чем говорить.

– Полагаю, – язвительно заметила Шарлотта, – лорд Рул пожелает увидеть твои оплаченные счета.

– Вот что я тебе скажу, Шарлотта, – заявил сестре виконт, – если ты не научишься держать язык за зубами, то никогда не выйдешь замуж.

В разговор поспешно вмешалась Элизабет:

– Этого хватит на все, Пел?

– Отгонит кровопийц на время, – ответил его милость и кивнул Горации. – Смею надеяться, он будет тебе хорошим мужем, но будь с ним осторожна, Хорри!

– А‑а, – отмахнулась Горация, – ты ничего не п‑понимаешь, П‑Пел! Мы не станем вмешиваться в дела друг друга! Это б‑будет французский брак по р‑расчету.

– Я не хочу сказать, что такой расчет неудобен, – заявил виконт, глядя на выписанный графом вексель, – но послушай моего совета и не выкидывай никаких штучек с Рулом. Подозреваю, ты можешь сильно пожалеть об этом.

– У меня тоже такое чувство, – подхватила Элизабет, и в голосе ее прозвучали тревожные нотки.

– В‑вздор! – провозгласила Горация, на которую их слова не произвели ни малейшего впечатления.

Глава 5

Свадьба графа Рула и мисс Горации Уинвуд прошла вполне пристойно, даже обыденно, и не сопровождалась шумными скандалами, как-то: арестом брата невесты за долги, сценой, устроенной любовницей жениха (на что надеялись самые рьяные), или чем-либо подобным. Граф прибыл вовремя, чем изрядно удивил всех, включая своего вымотанного до предела секретаря; невеста, похоже, пребывала в прекрасном расположении духа. Немедленно отыскались злые языки, утверждавшие, что ее настроение было даже слишком радужным для столь торжественного события. Внимательные наблюдатели не заметили, чтобы она пролила хотя бы слезинку. Однако подобный недостаток чувствительности с лихвой компенсировало поведение леди Уинвуд. Весь ее облик в точности соответствовал самым строгим правилам приличия. Опираясь на руку сына, она проплакала всю церемонию. Старшая мисс Уинвуд и мисс Шарлотта в роли подружек невесты выглядели восхитительно и вели себя соответственно; острые глазки мистера Уолпола не пропускали ни единой мелочи; леди Луиза Куэйн держалась с большим достоинством, но обратилась за помощью к своему носовому платочку, когда милорд взял руку Горации в свою; мистер Дрелинкурт надел новый парик, и на лице у него было написано смирение и покорность судьбе; виконт же сыграл свою роль с непринужденным изяществом.

Было решено, что после нескольких дней, проведенных в деревне, новобрачные отправятся в Париж – выбор места назначения в свадебном путешествии принадлежал невесте. Элизабет сочла его весьма странным для медового месяца, но Горация заявила:

– Фи! Мы совсем не похожи на тебя с Эдвардом и не с‑собираемся заниматься любовью ц‑целыми д‑днями напролет! Я хочу посмотреть город, побывать в В‑Версале и к‑купить себе н‑наряды п‑получше тех, что носит Тереза Молфри!

По крайней мере, эта часть ее программы была выполнена в точности. Спустя шесть недель свежеиспеченная пара вернулась в Лондон, и один только багаж новобрачной, по слухам, занимал целый экипаж.

Бракосочетание младшей дочери стало чересчур тяжелым испытанием для хрупкой леди Уинвуд. Сильные эмоции и переживания вызвали у нее череду обмороков, а осознание того, что ее сын отпраздновал свадьбу сестры, поставив пятьдесят фунтов на гусиные бега в Гайд-парке, стало последней каплей, окончательно подорвавшей ее здоровье. В сопровождении двух оставшихся дочерей (с одной из которых, увы, ей вскоре тоже предстояло расстаться) она удалилась в родовое поместье Уинвудов, где и принялась укреплять расшатанное здоровье диетой из яиц, взбитых сливок и камфарной настойки опия, а также созерцанием брачного контракта.

Шарлотта, которая уже в самом начале жизни убедилась в бренности мирских удовольствий, заявила, что вполне удовлетворена сложившимся положением, а вот Элизабет, хотя и подумать не смела, чтобы противоречить бедной больной мамочке, предпочла бы оказаться в Лондоне к моменту возвращения Хорри из свадебного путешествия. И это при том, что мистер Херон, не слишком обремененный воинскими обязанностями, с удовольствием проводил бóльшую часть своего времени в родном доме, расположенном неподалеку от поместья Уинвудов.

Разумеется, Хорри приехала в Гемпшир, дабы навестить их, но она прибыла одна, без графа, каковое обстоятельство лишь усугубило беспокойство Элизабет. Она прикатила в собственной карете, подрессоренном экипаже с огромными колесами и роскошной обивкой голубого бархата; ее сопровождали горничная, два форейтора и несколько верховых грумов. Поначалу сестрам даже показалось, что она изменилась до неузнаваемости.

Очевидно, дни скромного муслина и дешевых шляпок безвозвратно канули в прошлое, потому что небесное создание, сидевшее в карете, было облачено в платье полосатого плетеного атласа поверх огромного обруча, а шляпу, лихо сидящую на темных кудрях, уложенных в прическу «а ля каприз», украшал пышный плюмаж.

– Боже милосердный, неужели это наша Хорри? – ахнула Шарлотта, неуверенно отступая на шаг.

Но вскоре стало ясно, что перемены, происшедшие с Хорри, коснулись лишь ее нарядов. Она едва дождалась, пока форейтор опустит ей лесенку, чтобы сойти на землю из кареты, и с разбегу бросилась в объятия Элизабет, не обращая ни малейшего внимания на безжалостно сминающийся жесткий шелк платья или сбитую на затылок невообразимую шляпу. Отпустив Элизабет, она тепло обняла Шарлотту, захлебываясь словами от восторга. О да, перед ними была прежняя Хорри, теперь в этом не было сомнения.

В поместье новобрачная провела всего одну ночь, что, как заметила Шарлотта, пришлось очень кстати для мамы, состояние здоровья которой все еще внушало слишком большие опасения, чтобы она могла легко переносить шум и суету.

Как прошел медовый месяц? О, просто великолепно! Только представьте, она побывала в Версале, где разговаривала с самой королевой, о которой говорят чистую правду, что она потрясающе красива и элегантна и потому задает тон моде. Видите, сейчас на ней туфельки cheveux à la Reine![42] А кого еще она там видела? О, да всех на свете! А какие там рауты, вечерние приемы и фейерверки на балу в Тюильри!

И только когда они улеглись в постели, у Элизабет появилась возможность пошептаться с сестрой наедине. Едва Горация увидела входящую в комнату сестру, как она отправила горничную восвояси, забралась с ногами на софу и, свернувшись клубочком, прижалась к Элизабет.

– Я так р‑рада, что ты п‑пришла, Л‑Лиззи, – доверчиво пробормотала она. – Шарлотта ужасно не одобряет ни моего п‑поведения, ни вида, верно?

Элизабет улыбнулась:

– Я уверена, что тебе в высшей степени все равно, одобряет она тебя или нет, Хорри.

– Ну, в общем, д‑да. Зато мне очень хочется, чтобы ты поскорее в‑вышла замуж, Л‑Лиззи. Ты даже не п‑представляешь, как это здорово!

– Мы надеемся, что теперь уже скоро. Но мама чувствует себя неважно, и я пока не загадываю наперед. А ты… ты-то счастлива, милая?

Горация энергично затрясла головой.

– О да! Вот только иногда я не могу отделаться от ч‑чувства, будто украла М‑Маркуса у тебя, Лиззи. Но ведь ты по-прежнему предпочитаешь Эдварда, не так ли?

– Да, – смеясь, ответила Элизабет. – Ты считаешь, что у меня дурной вкус?

– Что ж, п‑признаюсь, я не п‑понимаю тебя, – откровенно заявила Горация. – Но, п‑пожалуй, это оттого, что ты не настолько любишь светский шик, к‑как я. Л‑Лиззи, пусть это дурно с м‑моей стороны, но должна сказать тебе, что это очень здорово, когда можешь иметь все, что захочешь, и п‑поступать соответственно.

– Пожалуй, – с некоторым сомнением согласилась мисс Уинвуд. – Наверное, ты права. – Она искоса взглянула на профиль Горации. – Лорд Рул… разве не мог он сопровождать тебя в этой поездке?

– Если н‑на то п‑пошло, – призналась Горация, – он бы поехал, вот только я х‑хотела побыть с вами наедине, поэтому он и отказался от этой идеи.

– Понимаю, – сказала Элизабет. – Но разве тебе не кажется, милая, что вам было бы лучше приехать вдвоем?

– О нет, что ты, – уверила ее Горация. – Он все понимает. И, как мне представляется, муж с женой, если они светские люди, почти ничего не делают вместе.

– Хорри, милая, – с трудом подбирая слова, заговорила мисс Уинвуд, – не хочу уподобляться Шарлотте, но я слыхала, что когда… когда их жены чрезмерно увлекаются светской жизнью… джентльмены иногда начинают искать развлечения на стороне.

– Я знаю, – с умудренным видом кивнула Горация. – Но, видишь ли, я пообещала, что не стану вмешиваться в дела Рула.

Беспокойство Элизабет ничуть не уменьшилось, но она не стала более говорить ничего. На следующий день Горация вернулась в город, и известия о ней Уинвуды получали посредством почты и «Лондон газетт». Письма ее, однако же, были не слишком содержательными, но было очевидно, что она от всей души наслаждается жизнью, полной светских событий и увеселений.

Элизабет получила более подробную весточку о сестре от мистера Херона, когда тому случилось в очередной раз навестить ее.

– Хорри? – переспросил мистер Херон. – Ну да, я видел ее, но уже довольно давно, любовь моя. Она прислала мне приглашение на прием у нее дома, который состоялся во вторник на прошлой неделе. Все было просто великолепно, но ты же знаешь, что я не любитель шумных празднеств. Тем не менее я побывал там, – добавил он. – Мне показалось, что Хорри была в ударе.

– Счастлива? – взволнованно поинтересовалась Элизабет.

– Вне всякого сомнения! Милорд тоже буквально лучился дружелюбием.

– Он выглядел… по нему было видно, что он увлечен ею? – продолжала расспросы Элизабет.

– Любовь моя, – рассудительно заметил мистер Херон, – вряд ли можно было ожидать, чтобы он открыто проявлял свои чувства на людях. Он был таким, как всегда. Разве что улыбался чуточку больше обычного, как мне показалось. Видишь ли, Хорри, похоже, произвела в городе настоящий фурор.

– О боже! – воскликнула мисс Уинвуд, обуреваемая самыми дурными предчувствиями. – Только бы она не натворила чего-нибудь! – Бросив взгляд на лицо мистера Херона, она вскричала: – Эдвард, ты что-то слышал! Умоляю, расскажи мне немедленно!

Мистер Херон поспешил успокоить ее:

– Нет-нет, ничего особенного, любовь моя. Просто до меня дошли слухи, что Хорри, кажется, унаследовала роковую страсть к игре. Но сейчас играют почти все, сама знаешь, – он пожал плечами с самым равнодушным видом.

Но мисс Уинвуд ничуть не успокоилась, да и неожиданный визит миссис Молфри, которая явилась в гости на следующей неделе, не развеял ее опасений.

Миссис Молфри остановилась в Басингстоке вместе со свекровью, а к Уинвудам прикатила утром, дабы засвидетельствовать свое почтение. И она изъяснялась куда как откровеннее мистера Херона. В гостиной она уселась в кресло лицом к софе, на которой возлежала леди Уинвуд, и, как впоследствии отметила Шарлотта, тому, что с нею не случилось припадка, мама была обязана собственной силе духа, а не заботе и предупредительности, каковые должна была проявить гостья.

Вскоре стало ясно, что визит миссис Молфри имел совершенно конкретную цель. Шарлотта, неизменно старавшаяся сохранять объективность, сказала:

– Готова биться об заклад, что Тереза попыталась взять Хорри под свое крылышко. Вы знаете, что она всегда действует исподтишка. Откровенно говоря, у меня язык не поворачивается винить Хорри за то, что она осадила ее, хотя я далека от того, чтобы оправдывать излишества Хорри. Горация, такое впечатление, стала притчей во языцех для Лондона.

Леди Уинвуд, услыхав об этом, самодовольно припомнила те дни, когда сама была некоронованной королевой высшего света.

– Королевой! – вскричала миссис Молфри. – Да, тетя, и в этом нет ничего удивительного, но Хорри далеко не красавица, и если она королева, о чем я еще не слышала, то совсем иного рода.

– Мы, например, считаем Хорри очень милой, Тереза, – с мягким укором заметила мисс Уинвуд.

– Конечно, милочка, но вы лица заинтересованные, как и я, кстати. Никто не любит Хорри больше меня, а я списываю ее поведение на детскую незрелость, можете не сомневаться.

– Мы прекрасно знаем, – заявила Шарлотта, напряженно сидевшая в кресле, словно аршин проглотила, – что наша Хорри совсем еще ребенок, но нам трудно поверить, что ее поведение может быть настолько достойным порицания, чтобы прибегать к оправданиям подобного рода.

Пристыженно выслушав столь суровую отповедь, миссис Молфри принялась бесцельно перебирать завязки своего ридикюля, после чего с неуверенным смешком заметила:

– О, конечно, дорогая моя! Но я собственными глазами видела, как Хорри сорвала с руки браслет во время вечеринки с картами у леди Доллаби – жемчуга и бриллианты, потрясающая штучка! – и швырнула его на стол, чтобы сделать ставку, потому что все деньги к тому времени она уже проиграла. Только представьте себе: джентльмены, вечно такие безрассудные, да к тому же несколько человек принялись подзадоривать ее, ставя перстни и заколки для волос против ее браслета, и все остальное в том же духе.

– Пожалуй, Хорри поступила не слишком умно, – сказала Элизабет. – Но я не думаю, что случилось нечто столь уж из ряда вон выходящее.

– Должна заметить, – заявила Шарлотта, – что питаю глубочайшее отвращение к азартным играм в любом их виде.

Совершенно неожиданно в разговор вступила леди Уинвуд.

– Азартные игры всегда были нашим слабым местом, – заметила она. – Ваш отец питал к ним нездоровое пристрастие в любом виде. Да и сама я, когда здоровье позволяет, с большим удовольствием играю в карты. У меня сохранились самые теплые воспоминания о тех чудесных вечерах в Ганнерсбери, когда мы играли в серебряного фараона с принцессой. И мистер Уолпол тоже был с нами! Мне не нравится твое предубеждение, Шарлотта: это невежливо по отношению к памяти вашего отца, вот что я тебе скажу. А сейчас азартные игры снова в моде, к чему я отношусь вполне одобрительно. Но я должна сказать, что удача никогда не была на стороне Уинвудов. И не говори мне, что это злой рок теперь преследует мою маленькую Горацию, Тереза! Она проиграла браслет?

– Что до этого, – неохотно признала миссис Молфри, – то его в конце концов сняли с кона. В игральную комнату вошел Рул.

Элизабет метнула на нее быстрый взгляд.

– Да? – сказала она. – Он остановил игру?

– Н‑нет, – с неудовольствием протянула миссис Молфри. – Ничуть не бывало. В свойственной ему манере он этак негромко заметил, что оценить стоимость безделушки будет затруднительно, и забрал его со стола, надев обратно Хорри на запястье, после чего поставил вместо него столбик золотых монет. Я не стала задерживаться, чтобы посмотреть, что будет дальше.

– О, какой ловкий ход с его стороны! – вскричала Элизабет, у которой заалели щеки.

– И впрямь, можно утверждать, что он повел себя очень умно и с большим достоинством, – снизошла до похвалы графу и Шарлотта. – И если это все, что ты можешь рассказать нам о поведении Хорри, Тереза, то должна признать, что ты лишь зря потратила время.

– Прошу тебя, Шарлотта, не надо думать, будто я сую нос не в свое дело! – взмолилась кузина. – К тому же это еще далеко не все. Из первых уст мне доподлинно известно, что она – без сомнения, иначе как безрассудством это и назвать-то нельзя! – управляла кабриолетом молодого Дашвуда на пари в скачках по Сент-Джеймскому парку![43] Прямо под окнами «Уайта»![44] Не поймите меня неправильно: уверена, все считают ее лишь взбалмошным ребенком, она очень увлекающаяся девочка, и люди полагают ее выходки чрезвычайно забавными, но я спрашиваю вас, подобает ли такое поведение графине Рул?

– Если оно подобает Уинвуду – чего, однако, я утверждать не стану, – высокомерно заявила Шарлотта, – значит, оно наверняка подобает и Дрелинкуртам!

Столь сокрушительная отповедь окончательно лишила миссис Молфри присутствия духа, и, поскольку сказать ей больше было нечего, она вскоре распрощалась с Уинвудами. После себя она оставила гнетущее ощущение тревоги и неловкости, которое в конце концов достигло кульминации в предложении, робко высказанном Элизабет: леди Уинвуд пора подумать и о возвращении на Саут-стрит. На что леди Уинвуд умирающим голосом заявила, что никто и никогда не думал о ее вконец расшатанных нервах, что если когда-нибудь и выходило что-нибудь хорошее из вмешательства в дела мужа и жены, то она об этом не слышала.

Впрочем, письмо от мистера Херона поставило последнюю точку в этом споре. Мистер Херон получил-таки чин капитана, и теперь воинский долг призывал его отправиться на службу в графства, расположенные к юго-западу от Лондона. Он желал взять Элизабет в жены безо всякой дальнейшей отсрочки и предлагал немедленно сыграть свадьбу.

Элизабет предпочла бы устроить скромное торжество в поместье. Однако мама, не желавшая, чтобы ее оглушительный триумф – удачное замужество двух дочерей в течение трех месяцев – остался незамеченным, через силу восстала со своей кушетки и заявила, что никто и никогда не посмеет упрекнуть ее в небрежении долгом перед своими дорогими и любимыми.

Свадьба, разумеется, получилась далеко не такой роскошной, как у Горации, но все прошло очень мило и торжественно, и если невеста и выглядела бледной, то это лишь оттеняло ее небесную красоту. Жених был потрясающе элегантен в парадной форме. Церемонию почтили своим присутствием граф и графиня Рулы, причем последняя ради такого случая надела платье, при виде которого остальные дамы позеленели от зависти.

Посреди всех этих спешных приготовлений и суеты Элизабет безуспешно пыталась выкроить время для конфиденциального разговора с Горацией, и в тот единственный раз, когда она осталась с сестрой наедине, с болью в сердце поняла, что Горация старательно уходит от ответов на слишком уж интимные вопросы. Так что ей оставалось лишь надеяться, что таковая возможность представится позже, когда Горация приедет, как и обещала, в Бат[45], минеральные воды которого привлекли капитана Херона, и он избрал его своей штаб-квартирой.

Глава 6

– Если хочешь знать мое мнение, – строго заявила леди Луиза, – хотя я уверена, что такого желания у тебя нет, то ты глупец, Рул!

Граф, проглядывавший какие-то бумаги, которые за несколько минут до прихода сестры принес ему мистер Гисборн, рассеянно сказал:

– Я знаю. Но пусть это тебя не беспокоит, дорогая.

– Что это за бумаги? – пожелала узнать ее светлость, которую легкомыслие брата выводило из себя. – Впрочем, можешь не отвечать. Как выглядит счет, мне прекрасно известно!

Граф сунул бумаги в карман.

– Если бы все понимали меня так же хорошо, как ты, – вздохнул он. – И уважали мою… э‑э… органическую нелюбовь отвечать на вопросы.

– Девчонка тебя погубит, – сказала его сестра. – А ты не предпринимаешь ничего – ровным счетом ничего, дабы предотвратить катастрофу!

– Можешь мне поверить, Луиза, – отозвался Рул, – чтобы предотвратить именно эту катастрофу, как ты выражаешься, у меня достанет и сил, и энергии.

– Хотела бы я посмотреть, как у тебя это получится! – заявила она. – Хорри мне нравится. Да, она мне нравится и всегда нравилась, но если у тебя осталась хоть капля мозгов, Маркус, то ты возьмешь розги и хорошенько выпорешь ее!

– Это было бы так утомительно! – вздохнул граф.

Она одарила его презрительным взглядом.

– Я хотела, чтобы она заставила тебя помучиться, – без обиняков заявила миледи. – Мне казалось, тебе это пошло бы на пользу. Но я и представить себе не могла, что она станет притчей во языцех, а ты будешь безучастно стоять рядом и наблюдать за происходящим.

– Видишь ли, я не люблю резких движений, – повинился Рул.

Леди Луиза наверняка ответила бы ему какой-нибудь колкостью, но в этот момент в коридоре раздались быстрые шаги и дверь отворилась, впуская в комнату легкую на помине Горацию.

Она была уже одета для выхода на улицу, но шляпку держала в руке, словно только что сняла ее. Швырнув ее на кресло, она вежливо обняла сестру мужа.

– Мне очень жаль, что меня не было дома, Л‑Луиза. Я навещала м‑маму. Она чувствует себя очень подавленной из‑за того, что лишилась Л‑Лиззи. А сэр Питер Мейсон, который, как она надеялась, с‑сделает предложение Шарлотте, поскольку л‑легкомыслие и ветреность в девушках ему не н‑нравятся, в конце концов обручился с мисс Лаптон. Маркус, как ты думаешь, Арнольд с‑согласится жениться на Шарлотте?

– Ради всего святого, Хорри, – вскричала леди Луиза, – не вздумай спрашивать его об этом!

Прямые брови Горации сошлись на переносице.

– Н‑нет, р‑разумеется, не стану. Но, пожалуй, я п‑попробую свести их вместе.

– Умоляю, – сказал его светлость, – только не в этом доме.

Серые глаза с немым вопросом устремились на него.

– Если ты возражаешь, то, конечно, не буду, – покладисто согласилась Горация. – Я п‑просто так спросила, если хочешь знать.

– Очень рад, – сказал его светлость. – Подумай о том, какой удар получит мое чувство собственного достоинства, если Шарлотта согласится отдать Арнольду руку и сердце.

Горация улыбнулась.

– Вам м‑можно не беспокоиться на этот счет, сэр, потому что Шарлотта говорит, что собирается п‑посвятить свою жизнь маме. О, вы уже уходите, Луиза?

Леди Луиза поднялась на ноги и накинула на плечи шарф.

– Дорогая моя, я проторчала здесь уже целую вечность, хотя приходила только затем, чтобы поговорить с Маркусом накоротке.

Горация явственно напряглась.

– П‑понятно, – сказала она. – Ж‑жаль, что я зашла так не вовремя.

– Хорри, ты глупая девчонка, – сказала леди Луиза и потрепала ее по щеке. – Я говорила Рулу о том, что ему следовало бы выпороть тебя. Но, по-моему, он слишком ленив для этого.

Горация присела перед миледи в вежливом реверансе и чопорно поджала губы.

Граф проводил сестру к выходу из комнаты, а потом и по коридору.

– Временами ты ведешь себя не слишком умно, Луиза, ты не находишь? – заметил он.

– Не только временами, а очень часто, – со вздохом ответила сестра.

Посадив миледи в экипаж, граф в некоторой задумчивости вернулся в библиотеку. Горация, беззаботно помахивая шляпкой, уже направлялась по коридору к лестнице, но остановилась, когда Рул заговорил с нею.

– Хорри, ты не могла бы уделить мне несколько минут? – попросил он.

Она все еще хмурилась.

– Я с‑собиралась отобедать с леди М‑Мэллори, – сообщила она ему.

– Обедать еще рано, – заметил он.

– Да, но мне нужно переодеться.

– Конечно, это – очень уважительная причина, – согласился граф.

– Вы совершенно правы, – вспылила она.

Граф распахнул перед женой дверь в библиотеку. Горация воинственно задрала подбородок.

– С‑сообщаю вам, сэр, что с‑сердита на вас, а в таком состоянии я не разговариваю ни с к‑кем.

Граф взглянул ей в глаза с противоположного конца коридора.

– Хорри, – ласково сказал он, – ты знаешь, как я ненавижу напрягаться. Не заставляй меня применять силу.

Подбородок чуточку опустился, а в мечущих искры глазах промелькнул слабый интерес.

– Отнесешь м‑меня с‑силой? И ты осмелишься?

По мрачному челу графа скользнула тень веселого изумления.

– Ты хочешь сказать, что сомневаешься в том, что я на это способен? – осведомился он.

Дверь в дальнем конце коридора, ведущая на половину слуг, отворилась, и оттуда вышел ливрейный лакей. Горация метнула торжествующий взгляд на графа, поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, поколебалась, а потом развернулась и направилась обратно в библиотеку.

Граф закрыл за нею дверь.

– Во всяком случае, ты играешь честно, Хорри, – заметил он.

– Р‑разумеется, – отозвалась девушка, усаживаясь на подлокотник кресла и вновь отбрасывая в сторону многострадальную шляпку. – Я в‑вовсе не собиралась проявлять невежливость, но не люблю, когда ты обсуждаешь меня со своей сестрой.

– А ты не слишком торопишься с выводами? – предположил Рул.

– Но ведь она сама п‑призналась, что посоветовала тебе выпороть меня, – сообщила Горация, постукивая каблуком по ножке кресла.

– Она весьма здравомыслящая особа, – согласился его светлость. – Но, несмотря на ее советы, я пока еще не выпорол тебя, Хорри.

Смягчившись, новобрачная заметила:

– Нет, но я д‑думаю, что, когда она говорит обо м‑мне всякие гадости, вы должны защищать м‑меня, сэр.

– Видишь ли, Хорри, – многозначительно сказал его светлость, – ты существенно усложняешь мне эту задачу.

В библиотеке повисла напряженная тишина. Горация вспыхнула до корней волос и, страшно заикаясь, выпалила:

– М‑мне очень ж‑жаль. Я в‑вовсе не с‑собиралась вести себя н‑неподобающим образом. Что я н‑натворила на сей р‑раз?

– Ничего совсем уж страшного, дорогая моя, – уклончиво ответил граф. – Но, быть может, ты все-таки сумеешь удержаться от того, чтобы не предъявлять дикое животное высшему обществу?

Она весело захихикала, но тут же взяла себя в руки.

– Я боялась, что ты узнаешь об этом, – призналась девушка. – Но это в‑вышло случайно, уверяю тебя, и… очень з‑забавно.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – откликнулся Рул.

– Н‑нет, правда, Маркус. Она вспрыгнула на плечо Кросби и с‑сорвала с него парик. Но н‑никто не возражал, за исключением Кросби. Боюсь, что эту обезьянку плохо дрессировали.

– Думаю, что так, – сказал Рул. – Меня уже посещали подобные подозрения, когда давеча утром я обнаружил, что она… э‑э… раньше меня побывала за завтраком.

– О боже! – покаянно воскликнула Горация. – Мне очень жаль. Но у Софии Коулхэмптон есть маленькая обезьянка, и она повсюду берет ее с собой, вот я и п‑подумала, что хорошо бы завести такую и себе. Хотя, по п‑правде говоря, она мне не очень п‑понравилась, поэтому я не стану оставлять ее. Это все?

Он улыбнулся.

– Увы, Хорри, это – только начало. Думаю… Да, пожалуй, ты должна мне объяснить, что это такое. – Вынув из кармана пачку счетов, он протянул их ей.

Сверху лежал листок, исписанный аккуратным почерком мистера Гисборна. Цифры, цифры… Горация в тревоге взглянула на общую сумму.

– Это… это все мои? – запинаясь, спросила она.

– Все твои, – невозмутимо подтвердил его светлость.

Горация проглотила комок в горле.

– Я не с‑собиралась тратить с‑столько. Откровенно говоря, я не п‑понимаю, откуда взялась такая сумма.

Граф забрал у нее пачку счетов и начал переворачивать их один за другим.

– Да, – согласился он, – меня тоже всегда удивляло, что счета имеют свойство накапливаться. И, в конце концов, человеку нужно же во что-то одеваться.

– Да-да, – с надеждой подхватила Горация. – Как хорошо, что ты все п‑понимаешь, п‑правда, Маркус?

– Безусловно. Но, прости мне мое любопытство, Хорри, неужели обязательно платить по сто двадцать гиней за каждую пару туфелек?

– Что? – возмущенно возопила Горация.

Граф показал ей счет. Она с ужасом уставилась на него.

– О! – выдавила она. – Т‑теперь припоминаю. Понимаешь, Маркус… у них каблуки усыпаны изумрудами.

– Что ж, в таком случае мне действительно все понятно, – заявил его светлость.

– Да. Я надела их на свой первый бал в «Олмаксе». Они называются venez-y‑voir[46].

– Это объясняет, вне всякого сомнения, – согласился Рул, – присутствие троих молодых джентльменов, коих я застал… э‑э… помогающими тебе облачаться давеча вечером.

– Н‑но в этом нет ничего такого, Рул! – запротестовала Горация, поднимая понуро опущенную головку. – Это вполне прилично – впускать в будуар джентльменов после того, как ты надеваешь чехол под платье. Я знаю, что так всегда делает леди Стоукс. Они с‑советуют, куда прикреплять м‑мушки, а куда цветы и какими д‑духами воспользоваться.

Если графу Рулу и показалось забавным, что новоиспеченная супруга наставляет его в искусстве обольщения, то он постарался не подать виду, и лишь уголки губ у него предательски дрогнули.

– Ага! – Он с улыбкой взглянул на нее сверху вниз. – Тем не менее мне представляется, что в этих вопросах я могу оказать тебе куда бóльшую помощь.

– Н‑но ты – мой муж, – справедливо заметила Горация.

Он вернулся к счетам.

– Это, безусловно, существенный недостаток, – признал он.

Горация, очевидно, сочла вопрос закрытым. Она заглянула ему через плечо.

– Ты н‑нашел еще что-нибудь столь же ужасное? – полюбопытствовала она.

– Дорогая моя, разве не сошлись мы с тобой на том, что тебе нужно во что-то одеваться? Я не ставлю под сомнение твои расходы – хоть, признаюсь, туфельки пробудили во мне любопытство. А вот что, скажем так, приводит меня в легкое недоумение…

– Знаю, – перебила она, с преувеличенным вниманием глядя себе под ноги. – Ты х‑хочешь знать, п‑почему я не оплатила их сама.

– У меня очень любознательная натура, – извиняющимся тоном пробормотал граф.

– Я не могла, – мрачно призналась Горация. – Вот п‑почему!

– Чрезвычайно уважительная причина, – мирно согласился его светлость. – Но мне казалось, я выделил тебе достаточное содержание. Должно быть, память меня опять подводит.

Горация стиснула зубы.

– М‑может, я и з‑заслуживаю такого обращения, но, прошу тебя, не издевайся надо мною. Ты прекрасно знаешь, что принял все меры к моему обеспечению.

Он отложил счета в сторону.

– Фараон, Хорри?

– О н‑нет. Н‑не только, – с готовностью пояснила она, радуясь тому, что может представить смягчающие обстоятельства. – Б‑бассет!

– Понимаю.

Нотки веселого изумления куда-то пропали из его голоса, и когда она отважилась поднять глаза, то увидела выражение явного неодобрения на его лице.

– Ты очень с‑сердишься? – выпалила девушка.

Чело графа разгладилось.

– Гнев – очень утомительное чувство, дорогая моя. Я раздумывал над тем, как лучше и надежнее излечить тебя.

– Излечить м‑меня? У т‑тебя ничего не выйдет. Это у нас в к‑крови, – откровенно призналась Горация. – Даже мама не имеет ничего п‑против азартных игр. П‑поначалу я не очень хорошо разобралась в правилах и, пожалуй, именно п‑поэтому проиграла.

– Очень может быть, – снизошел до согласия Рул. – Мадам супруга, я вынужден сообщить вам – сообразно моей роли разгневанного мужа, что не одобряю чрезмерного увлечения азартными играми.

– П‑пожалуйста, – взмолилась Горация, – не заставляй меня обещать, что отныне я буду лишь раскладывать п‑пасьянсы или играть в серебряного фараона! Я не в‑выдержу! Я б‑буду осторожна и прошу прощения за эти возмутительные счета! Боже милосердный, только п‑посмотри, к‑который час! П‑положительно мне нужно идти, нет, уже бежать!

– Не стоит беспокоиться, Хорри, – посоветовал жене граф. – Опоздание всегда выглядит эффектно.

Но его слова канули в пустоту. Горация уже исчезла.

Проделки его супруги, невзирая на беспокойство, которое они причиняли леди Луизе, вызывали у других людей совершенно разные чувства. Мистеру Кросби Дрелинкурту, мир которого окрасился в унылые серые тона с того момента, как он узнал о помолвке своего кузена, начало казаться, что сквозь черные тучи пробивается лучик света. А леди Мэссей подмечала все до единой экстравагантные выходки графини, терпеливо ожидая своего часа. Визиты Рула на Хартфорд-стрит стали редкими и нерегулярными, но она была слишком умна, чтобы упрекать его, и во время их нечастых встреч старалась выглядеть как можно очаровательнее. Она уже успела познакомиться с Горацией – благодаря любезности мистера Дрелинкурта, который специально представил ее графине на балу, – но не стремилась углубить знакомство, ограничиваясь короткими реверансами и вежливыми приветствиями при случайных встречах. Рул отличался способностью подмечать все, не прилагая к тому усилий, и вряд ли он стал бы спокойно наблюдать за крепнущей дружбой между женой и любовницей.

А мистер Дрелинкурт, похоже, добровольно взвалил на себя заботу расширить круг знакомых своей новой кузины. На каком-то приеме в Ричмонде он даже представил ей Роберта Летбриджа. Его светлости не было в городе, когда граф и графиня Рулы вернулись из свадебного путешестви, и новобрачную он увидел впервые, когда она – по меткому выражению молодого мистера Дашвуда – уже «взяла город штурмом».

В первый раз лорд Летбридж увидел ее на приеме, одетую в атласное платье фасона soupirs étouffés[47] и с диадемой на голове. Посреди щеки у графини красовалась мушка под названием «галантная», и она окружила себя ворохом трепещущих лент à l’attention[48]. Горация действительно выделялась в толпе присутствующих, посему неудивительно, что она завладела вниманием и барона Летбриджа.

Он стоял у дальней стены салона, разглядывая новобрачную со странным выражением в глазах. Мистер Дрелинкурт, наблюдавший за ним издалека, подошел и остановился рядом, после чего со смешком заметил:

– Восхищаетесь моей новой кузиной, милорд?

– Глубоко и искренне, – отозвался Летбридж.

– Что до меня, – пожал узкими плечами мистер Дрелинкурт, никогда не делавший секрета из своих чувств, – то из‑за этих нелепых бровей я не могу назвать ее красавицей. Нет, не могу.

Взгляд Летбриджа скользнул по его лицу, а губы едва заметно изогнулись в улыбке.

– Вы должны восторгаться ею, Кросби, – сказал он.

– Позвольте мне в таком случае представить вас этому образчику необычной красоты, – недовольно скривившись, заявил Кросби. – Но спешу предупредить: она ужасно заикается.

– И играет напропалую, и гоняет в кабриолетах, – добавил его светлость. – Большего и желать невозможно.

Мистер Дрелинкурт метнул на него острый взгляд.

– Что?.. Почему?..

– Вы – глупец, Кросби, – сказал Летбридж. – Представьте меня!

– Право слово, милорд! И как я должен воспринимать ваши слова?

– У меня нет ни малейшего желания изображать загадочность, – язвительно ответил Летбридж. – Познакомьте меня с этой прелестной новобрачной.

– Вы в дьявольском расположении духа, милорд, и я протестую, – пожаловался Кросби, но двинулся в сторону группы, центром которой была Горация. – Кузина, вы разрешите? Могу я представить вам человека, который умирает от желания познакомиться с вами?

Горация отнюдь не горела желанием знакомиться с приятелями мистера Дрелинкурта, которого презирала всей душой, а потому повернулась к нему с явной неохотой. Но стоявший перед нею мужчина ничуть не походил на обычных спутников Кросби. Его отличала элегантность, не изуродованная излишествами макарони. Одет он был с потрясающей роскошью и к тому же был намного старше мистера Дрелинкурта.

– Лорд Летбридж, миледи Рул! – произнес Кросби. – Только представьте, он тот самый человек, жаждущий свести знакомство с леди, о которой говорит весь город, дорогая кузина.

Горация, расправившая юбки в вежливом реверансе, покраснела, потому что слова мистера Дрелинкурта сочились ядом. Грациозно выпрямившись, она протянула руку. Лорд Летбридж принял ее на свое запястье и склонился над нею с непередаваемым изяществом. В глазах Горации вспыхнули искорки пока еще слабого интереса: в его светлости чувствовался истый аристократ.

– Наш бедный Кросби умеет выбирать выражения, – пробормотал Летбридж и заслужил улыбку с ямочками на щеках. – А, то, что нужно! Позвольте проводить вас вон к той софе, мадам.

Она оперлась на его руку, и они двинулись по салону.

– К‑кросби меня ненавидит, – доверительным шепотом сообщила девушка.

– Это вполне естественно, – ответил его светлость.

Горация недоуменно нахмурилась:

– Это не очень-то в‑вежливо, сэр. Что я ему сделала?

От удивления брови у него взлетели на лоб, он одарил ее критическим взглядом и рассмеялся:

– О, потому что у него отвратительный вкус, мадам!

Горации показалось, что имел он в виду нечто совсем другое, и она уже собралась продолжить расспросы, когда он переменил тему.

– Наверное, можно не спрашивать, мадам, не раздражают ли вас до невозможности вот такие развлечения? – взмахом руки Летбридж обвел собравшихся.

– Н‑нет, ничуть, – ответила Горация. – Мне здесь н‑нравится.

– Восхитительно! – улыбнулся его светлость. – Ваш неподдельный энтузиазм заразителен даже для таких пресытившихся натур, как я.

Она с сомнением взглянула на него. То, что он говорил, выглядело и звучало очень вежливо, но чувствовалась в его словах некая скрытая насмешка, которая одновременно и сбивала ее с толку, и интриговала.

– П‑пресытившиеся натуры обычно ищут карточный стол, сэр, – заметила она.

Он бережно обмахивал ее веером, который взял у нее из рук, но вдруг остановился и спросил, устремив на нее пронзительный взгляд:

– Да, но так иногда поступают и восторженные энтузиасты, не так ли?

– Иногда, – признала Горация. – В‑вы уже с‑слышали обо мне?

– Ни в коем случае, мадам. Но когда мне говорят о леди, которая не отказывается от пари, я, вполне естественно, желаю познакомиться с ней поближе.

– Я очень н‑неравнодушна к азартным играм, – с сожалением констатировала Горация.

– Когда-нибудь вы сыграете со мной, – предрек Летбридж, – если, конечно, захотите.

Позади них прозвучал чей-то голос:

– Никогда не играйте с лордом Летбриджем, мадам, вот вам мой совет!

Горация обернулась. В салон через занавешенный арочный проем вошла леди Мэссей и остановилась позади них, положив руку на спинку софы.

– Вот как? – сказала Горация, глядя на Летбриджа со вновь вспыхнувшим интересом. – Он обдерет меня как липку?

Леди Мэссей рассмеялась:

– Мадам, неужели вы не знаете, что разговариваете с самым искусным игроком нашего времени? Будьте осторожны, умоляю вас!

– Вот вы к‑какой, – протянула Горация, глядя на Летбриджа, который встал при появлении леди Мэссей и теперь смотрел на нее со странной улыбкой на губах. – В т‑таком случае, я очень х‑хочу сыграть с вами, уверяю вас!

– Вам понадобятся железные нервы, мадам, – добродушно заметила леди Мэссей. – Если бы лорда Летбриджа здесь не было, я бы рассказала вам несколько шокирующих историй о нем.

В этот момент в дверях показался лорд Уинвуд. Заметив теплую компанию у софы, он целеустремленно направился к сестре. Леди Мэссей он приветствовал поклоном, а Летбриджа удостоил коротким кивком.

– Мое почтение, мадам. Приветствую, Летбридж. А я ищу тебя, Хорри. Пообещал одному приятелю представить его тебе.

Горация поднялась на ноги.

– Х‑хорошо, но…

Виконт взял ее под руку и многозначительно сжал ей пальцы. Сообразив, что брат хочет сказать ей нечто важное, Горация коротко присела в реверансе перед леди Мэссей и, обращаясь к лорду Летбриджу, заявила:

– П‑пожалуй, мы с вами обязательно сыграем к‑как-нибудь, милорд.

– Буду счастлив, – поклонился тот.

Виконт решительно отвел ее подальше, туда, где никто не мог их слышать.

– Ради всего святого, Хорри, что все это значит? – требовательно спросил он, руководствуясь самыми благими намерениями, но демонстрируя при этом полное отсутствие такта. – Держись подальше от Летбриджа: он опасен. Черт возьми, тебя так и тянет в дурную компанию!

– Я н‑не буду д‑держаться от него п‑подальше, – сообщила брату Горация. – Леди М‑Мэссей говорит, что он заядлый игрок!

– Так оно и есть, – неблагоразумно подтвердил виконт. – Позволь заметить, Горация, что ты не наивная простушка, которую он может обобрать до нитки.

Горация отняла у него руку, и глаза ее яростно сверкнули.

– П‑позволь заметить тебе, П‑Пел, что теперь я – замужняя леди и ты не смеешь п‑помыкать мною!

– Замужняя! Ну да, конечно, стоит только Рулу проведать о том, что здесь происходит, и ты дорого заплатишь за беспечность! А тут еще эта Мэссей! Клянусь честью, такую дурочку, как ты, еще поискать!

– Л‑ладно, а что ты имеешь п‑против леди М‑Мэссей? – поинтересовалась Горация.

– Что я… О господи! – Виконт в отчаянии поправил шейный платок, заколотый бриллиантом, словно тот душил его. – Полагаю, ты ничего… нет, довольно. А теперь будь хорошей девочкой и перестань терзать меня дурацкими вопросами. Пойдем и выпьем со мной по стаканчику глинтвейна.

Все еще стоя у софы, лорд Летбридж смотрел вслед брату и сестре, после чего повернулся к леди Мэссей.

– Благодарю вас, моя дорогая Каролина, – сладчайшим тоном проговорил он. – Это было очень любезно с вашей стороны. Вы специально это сделали?

– Неужели вы считаете меня дурочкой? – парировала она. – Когда эта вишенка упадет в подставленную вами ладонь, не забудьте поблагодарить меня.

– И заботливого Уинвуда заодно, – заметил его светлость, угощаясь понюшкой табаку. – А вы хотите, чтобы эта вишенка упала в мою ладонь, моя дорогая?

Взгляды, которыми они обменялись, были достаточно красноречивы.

– Нам с вами ни к чему ломать копья, – решительно заявила леди Мэссей. – Вы преследуете свои цели, и, быть может, я даже догадываюсь какие. Мои, насколько я могу судить, вам тоже известны.

– Думаю, что так, – усмехнулся Летбридж. – Прошу простить меня, дорогая, но, хотя я и рассчитываю достичь своих целей, готов биться об заклад на что угодно, что вас ждет неудача. Видите, я честен с вами. Вы ведь сами сказали, что нам с вами незачем ломать копья, не так ли?

Она подобралась, настороженно глядя на него.

– И как прикажете вас понимать? Будьте любезны объясниться.

– Все очень просто, – ответил Летбридж, со щелчком захлопывая эмалевую крышку табакерки. – Я не нуждаюсь в вашей помощи, дорогая моя. Я играю своими картами ради собственного удовольствия, а не для того, чтобы сделать приятное вам или Кросби.

– Полагаю, – сухо возразила она, – что все мы желаем одного и того же.

– Вот только самыми чистыми, – любезно заметил его светлость, – остаются именно мои мотивы.

Глава 7

Леди Мэссей, хладнокровно выслушав высокомерную отповедь Летбриджа, без особого труда истолковала ее тайный смысл. Гнев, вспыхнувший было у нее в душе, вскоре уступил место циничному изумлению. Она не принадлежала к тем особам, кто способен хладнокровно спланировать уничтожение жены только ради того, чтобы отомстить мужу, но она вполне была способна оценить коварное изящество подобного плана, и цинизм замысла, пусть и ужасающий, изрядно позабавил ее. Было во всем этом нечто дьявольское, а именно дьявол в Летбридже всегда привлекал ее. Тем не менее, будь Горация супругой любого другого мужчины, а не Рула, она сочла бы позором для себя оказаться хотя бы отчасти замешанной в столь грязной интриге. Но леди Мэссей, еще до встречи с Горацией смирившаяся с неизбежным, вдруг передумала. Она льстила себе, говоря, что хорошо знает Рула, а кто из обладающих подобным знанием мог хотя бы на миг усомниться в том, что столь неподобающий союз способен окончиться чем-либо иным, кроме полного краха? Он женился ради того, чтобы обзавестись наследником и хозяйкой дома, а не для того, чтобы терзаться страхами и пожинать последствия диких выходок и эскапад Горации.

Она не могла забыть слов, сказанных им однажды, – они запали ей в душу. Его супруга должна думать и заботиться только о нем – о нем одном. Тогда она уловила в нем блеск стали, неумолимой и безжалостной настолько же, насколько и неожиданной.

Рул, невзирая на свою кажущуюся беззаботность, никоим образом не походил на покладистого мужа, и, если этот брак по расчету, в котором не было и не могло быть места для любви, распадется, что ж, развод в наши дни не такая уж редкость. Если его способна пережить герцогиня, то что уж говорить о какой-то там графине? Освободившись от своей неуправляемой супруги с ее мальчишескими выходками и порочной страстью к игре, он с облегчением вернется к той, что не устраивает сцен и в точности знает, как доставить удовольствие мужчине.

Коварный замысел Летбриджа должен был сыграть на руку леди Мэссей, но она не желала оказаться к нему причастной; в конце концов, дело было грязным, и провокационная реплика, с которой она обратилась к Горации, была скорее следствием минутного порыва, чем спланированной попыткой бросить ее в объятия Летбриджа. Но, оказавшись неделей позже рядом с Горацией в Воксхолл-Гарденз[49] и увидев, как Летбридж небрежным взмахом руки отверг приглашение светловолосой красавицы в одной из лож, она не смогла удержаться и воскликнула:

– Увы, бедная Мария! Безнадежная задача – пытаться покорить Роберта Летбриджа! Мы все прошли через это – и потерпели неудачу!

Горация промолчала, но в глазах ее, устремленных на Летбриджа, вспыхнули азартные огоньки.

Не требовалось содействия леди Мэссей, чтобы возбудить в ней интерес. Летбридж, с его ястребиным профилем и изящными манерами, с самого начала привлек ее, уже изрядно пресыщенную лестью молодых шалопаев. Он был аристократом до мозга костей, к тому же умудренным жизненным опытом, а слава опасного человека лишь добавляла ему привлекательности. Во время первого знакомства с ним Горации показалось, будто он восхищается ею. Вырази Летбридж свое преклонение перед нею более явно при второй встрече, его очарование неизбежно поблекло бы. Но он этого не сделал. Прошла добрая половина вечера, прежде чем барон подошел к ней, обменялся несколькими ничего не значащими любезностями и двинулся дальше. Они встретились за игорным столом в доме миссис Делани. Летбридж держал банк в фараоне, и она сорвала его. Он поздравил ее с успехом, но в голосе его звучали насмешливые нотки, словно он по-прежнему отказывался воспринимать ее всерьез. Тем не менее, когда два дня спустя Горация гуляла по Гайд-парку в обществе миссис Молфри, он, проезжая мимо, остановил коня, легко спрыгнул на землю и подошел к ним, ведя своего скакуна в поводу, и довольно долго шел рядом с нею, словно был чрезвычайно рад встрече.

– О‑ля-ля, дитя мое! – вскричала миссис Молфри, когда Летбридж наконец откланялся. – Будь осторожна! Он знатный сердцеед, дорогая моя! Предупреждаю тебя, не вздумай в него влюбиться!

– В‑влюбиться? – презрительно отозвалась Горация. – Я всего лишь х‑хочу сыграть с ним в к‑карты!

Он был на балу у герцогини Куинсберри и даже не подошел к ней. Самолюбие Горации было задето, но ей и в голову не пришло списать его невнимание на присутствие Рула. Но, когда она посещала Пантеон вместе с гостями на приеме у леди Амелии Придхэм, Летбридж, появившийся в самый разгар вечера, тотчас же разыскал ее и был так внимателен, что она уже решила, что они наконец-то стали друзьями. Но стоило приблизиться к ней какому-то молодому джентльмену, как Летбридж без сожаления покинул ее и вскоре удалился в игорную комнату. Поведение его иначе как вызывающим назвать было нельзя; для любой женщины этого было бы достаточно, чтобы она загорелась желанием покорить его и увидеть у своих ног, и роскошный прием потерял для Горации все свое очарование. Да и вечер, говоря откровенно, не задался с самого начала. Да, Пантеон, новенький и сверкающий, со всеми его колоннами, лепниной на потолке и стеклянным куполом, разумеется, производил прекрасное впечатление, но леди Амелия, следуя какой-то своей, извращенной логике, не пожелала играть в карты. А во время одного из контрдансов мистер Лаксби, неуклюжий увалень, наступил ей на шлейф платья из прозрачного батиста, недавно доставленного прямиком из Парижа, и подол оторвался так, что уже не подлежал починке. В довершение ко всему на следующий день ей пришлось отказаться от пикника в Юэлле из‑за того, что она пообещала съездить в Кенсингтон (такую-то дыру!), чтобы навестить свою старую гувернантку, которая жила там со своей вдовой сестрой. Она рассчитывала, что на пикнике будет и Летбридж, и уже всерьез подумывала о том, чтобы предать мисс Лэйни полному забвению. Однако, представив себе разочарование Лэйни, Горация отказалась от столь крайней меры и ответила решительным отказом на настойчивые уговоры своих друзей.

Несколько часов, благопристойно и с осознанием долга проведенные ею в Кенсингтоне, оказались такими же скучными, как она и предполагала, а Лэйни, горевшая желанием узнать обо всех подробностях ее жизни и с жадностью внимавшая самым последним сплетням, не позволила ей уехать так рано, как ей того хотелось. Была уже почти половина пятого, когда она наконец села в свой экипаж. К счастью, сегодня вечером она ужинала дома, после чего должна была вместе с Рулом отправиться в оперу, так что ее опоздание особого значения не имело. Но Горацию не покидало ощущение, что день выдался просто отвратительным, и единственным утешением – эгоистичным, надо признаться, – послужило то, что погода, такая ясная и солнечная с утра, к вечеру безнадежно испортилась, став совершенно неподходящей для пикника. Уже к обеду небо покрылось облаками, а к четырем часам пополудни на горизонте заклубились тяжелые грозовые тучи. Когда она садилась в экипаж, над головой раздался гулкий удар грома, и мисс Лэйни немедленно возжелала, чтобы она осталась и переждала непогоду. К счастью, кучер выразил уверенность, что гроза начнется еще не скоро, так что Горация была избавлена от необходимости принимать приглашение. Правда, бедняга опешил, получив приказание от хозяйки гнать лошадей во весь опор, поскольку она, дескать, ужасно опаздывает. Он прикоснулся к шляпе жестом неохотного согласия и подумал, что скажет граф, когда узнает, что его жену примчали в город галопом.

Экипаж быстро покатил в восточном направлении, но вскоре небо впереди прорезал зигзаг молнии, коренная лошадь[50] испугалась и понесла, так что кучеру пришлось потрудиться, прежде чем он сумел успокоить коней, а заодно и снизить скорость, поддерживать которую лошадям стоило немалых усилий. И впрямь, кони у него были выносливые, но скорость передвижения не относилась к числу их достоинств.

Дождя все еще не было, но молнии сверкали все чаще, а гром так и вовсе рокотал почти непрерывно. Тяжелые тучи висели над головой, затмевая дневной свет, отчего кучер спешил миновать кенсингтонскую дорожную заставу как можно скорее.

Вскоре после «Хафуэй-Хаус», придорожной гостиницы, расположенной как раз на полпути между Найтсбриджем и Кенсингтоном, взорам обоих мужчин на облучке предстала крайне неприятная картина: в небольшой купе деревьев сбоку от дороги притаились трое или четверо всадников. Они находились чуть впереди, и в неверном дневном свете трудно было разглядеть, чем они заняты. На землю упали первые тяжелые капли дождя, и вполне вероятно, что всадники просто укрывались под деревьями от непогоды. Но местность вокруг пользовалась дурной славой, и, хотя час был еще ранний, чтобы грабители открыто вышли на большую дорогу, кучер принялся нахлестывать лошадей с намерением миновать опасное место галопом, посоветовав сидевшему рядом груму взять мушкетон наизготовку.

Сей достойный муж, с тревогой вглядываясь в пространство, признался, что не счел нужным брать с собой оружие, поскольку свойство нынешней поездки не предполагало настоятельной в том необходимости. Кучер, стараясь удерживать экипаж на середине дороги, попытался утешиться тем соображением, что ни один разбойник не рискнет напасть на честных путников средь бела дня.

– Укрываются от дождя, только и всего, – проворчал он и весьма непоследовательно добавил: – Как-то видел парочку негодяев, повешенных в Тайберне[51]. Грабили почтовые дилижансы, ехавшие из Портсмута. Отчаянная публика, эти ребята.

Они оказались уже на расстоянии окрика от таинственных всадников. К ужасу обоих мужчин, группа разделилась, и трое всадников рассыпались по дороге манером, не оставлявшим места для сомнений в их намерениях.

Кучер выругался себе под нос, но, будучи не робкого десятка, принялся усиленно нахлестывать лошадей, заставляя их ускорить бег, в надежде проскочить сквозь редкую цепь на дороге. Прозвучал выстрел, и над головой у него просвистела пуля, отчего он испуганно поежился, и в следующий миг грум, побелев от страха, ухватился за вожжи и изо всех сил потянул их на себя. Второй выстрел напугал лошадей, те понесли, а пока кучер и грум вырывали друг у друга вожжи из рук, парочка одетых в грубые шерстяные накидки бандитов подскакала к лошадям и взяла их под уздцы, вынудив экипаж остановиться.

Третий головорез, крупный мужчина в маске, закрывавшей все лицо целиком, подскакал вплотную к карете с криком: «Кошелек или жизнь!» – и, нагнувшись, распахнул настежь дверцу кареты.

Горация удивленно воззрилась на него, ничуточки не испугавшись. В лицо ей смотрело дуло огромного седельного пистолета, рукоятку которого сжимала грязная лапища. Ее изумленный взгляд скользнул выше, к сплошной маске, и она воскликнула:

– Б‑боже милосердный! Г‑грабители!

В ответ на ее восклицание раздался грубый смех, и мужчина с пистолетом прорычал пропитым голосом:

– Конные чистильщики, красавица! Мы тебе не какая-нибудь пешая шантрапа! Давай-ка сюда свои побрякушки, да поживее!

– Не дам! – решительно заявила Горация, обеими руками вцепившись в свой ридикюль.

Казалось, бандит даже растерялся от неожиданности, но, пока он колебался и раздумывал, второй грабитель в маске оттеснил его в сторону и рванул ридикюль на себя.

– Хо-хо, жирная попалась добыча! – радостно завопил он, вырывая сумочку из рук девушки. – И славное колечко на пальчике! А теперь тихо, тихо!

Горация, скорее не испуганная, а разгневанная тем, что у нее отняли сумочку, попыталась вырвать у него руку, а когда это ей не удалось, залепила грабителю оглушительную пощечину.

– Как вы смеете, жалкое ничтожество! – выкрикнула она.

Своим поведением она добилась лишь нового взрыва грубого хохота и уже начала тревожиться, как вдруг чей-то голос прокричал:

– Шухер! Сваливаем живее или сейчас спалимся! Всадник на дороге!

В следующий миг прогремел выстрел, и издалека донесся топот копыт. Грабитель отпустил Горацию, раздался еще один выстрел, вокруг зазвучали крики, поднялась суматоха, и бандиты галопом умчались в темноту. Не прошло и нескольких секунд, как к карете подскакал всадник на прекрасной гнедой лошади и так резко натянул поводья, что бедное животное встало на дыбы и попятилось.

– Мадам! – резко выкрикнул вновь прибывший, после чего тоном, в котором сквозило невероятное удивление, добавил: – Миледи Рул! Святой боже, мадам, вы не ранены?

– К‑как, это вы! – вскричала Горация. – Н‑нет, я н‑ничуточки не ранена.

Лорд Летбридж спрыгнул с седла и легко вскочил на подножку экипажа, взяв руку Горации в свои.

– Слава богу, что я успел вовремя! – сказал он. – Вам более нечего бояться, мадам. Эти негодяи бежали.

Горация, несостоявшаяся героиня, весело ответила:

– О, я н‑ничуть не испугалась, сэр! Это с‑самая замечательная история, в которую я когда-либо п‑попадала! Но я должна с‑сказать, что считаю их большими т‑трусами, раз они сбежали от одного ч‑человека.

Плечи его светлости затряслись от беззвучного смеха.

– Пожалуй, они убежали от моих пистолетов, – предположил он. – А теперь, раз вы не ранены…

– О н‑нет! Но как вы оказались на этой дороге, м‑милорд?

– Я навещал друзей в Брентфорде, – пояснил он.

– А я думала, что вы отправились на пикник в Юэлл, – сказала она.

Он взглянул ей прямо в глаза.

– Я собирался, – ответил он, – но миледи Рул не присоединилась к компании.

Тут она сообразила, что он по-прежнему держит ее за руку, и отняла ее.

– Я н‑не думала, что в‑вас это заботит, – сказала она.

– В самом деле? В таком случае вы ошибаетесь.

Девушка несколько мгновений смотрела на него, а потом застенчиво проговорила:

– Вы н‑не могли бы вернуться обратно в‑вместе со мной?

Он, похоже, колебался; на губах его играла странная улыбка.

– В ч‑чем дело? – спросила Горация.

– Собственно, никакой причины нет, мадам, – отозвался он. – Если таково ваше желание, то, разумеется, я поеду с вами.

Он сошел с подножки на дорогу и подозвал грума, приказав тому сесть на его гнедую кобылу. Грум, которому явно было стыдно за свое недавнее столкновение с кучером, поспешно повиновался. Лорд Летбридж влез в экипаж, дверца захлопнулась – и через несколько мгновений карета покатила в сторону Лондона.

А внутри экипажа Горация с откровенностью, которую ее семья полагала убийственной, заявила:

– Я б‑была уверена, что вы м‑меня недолюбливаете.

– В самом деле? Но с моей стороны это было бы проявлением очень дурного вкуса, – сказал его светлость.

– Но ведь вы п‑положительно избегаете меня при встрече, – возразила Горация. – И н‑не отпирайтесь, вы сами з‑знаете, что это так!

– Увы! – ответил его светлость. – Но это не потому, что вы мне не нравитесь, мадам.

– Тогда п‑почему? – прямо спросила Горация.

Он повернулся к ней.

– Неужели вас никто не предупреждал, что Роберт Летбридж – слишком опасный человек, чтобы водить с ним знакомство?

Ее глаза сверкнули.

– Предупреждали, п‑причем неоднократно. Как вы д‑догадались?

– Здесь нет никакого секрета. Полагаю, все мамаши предостерегают своих дочек от знакомства с хитроумными мерзавцами. А я натура отчаянная и безрассудная, смею вас уверить.

Горация рассмеялась.

– Ну, если я не в‑возражаю, то почему вы не д‑должны этого делать?

– Это разные вещи, – ответил Летбридж. – Понимаете, вы – с вашего позволения – еще очень молоды.

– В‑вы хотите сказать, что я еще очень молода, чтобы быть вашим другом?

– Нет, я имею в виду совсем не это. Вы слишком молоды для того, чтобы позволить себе совершать… неблагоразумные поступки.

Она пытливо взглянула на него.

– Это будет неблагоразумно, если я п‑попытаюсь узнать вас п‑поближе?

– В глазах света – естественно.

– Мнение с‑света меня совершенно не волнует, – откровенно заявила Горация.

Он взял ее руку и поцеловал пальчики.

– Вы очаровательны, – сказал он. – Но если мы с вами станем друзьями, то свет заговорит об этом, а он не должен говорить о миледи Рул.

– Почему люди говорят и думают о вас такие гадкие вещи? – с негодованием вопросила Горация.

Он тихонько вздохнул:

– К несчастью, мадам, я создал себе шокирующую репутацию, а когда такое случается, от нее уже не избавиться. Я, например, совершенно уверен в том, что ваш достойный брат посоветовал вам держаться подальше от Летбриджа. Я прав?

Она покраснела.

– О, н‑никто не обращает ни м‑малейщего внимания на П‑Пела! – заверила она его. – А если вы п‑позволите мне быть вашим другом, я б‑буду им, кто бы что ни говорил!

И вновь он, похоже, заколебался. Теплая ручка в очередной раз сжала его ладонь.

– П‑пожалуйста, п‑позвольте мне! – взмолилась Горация.

Он сжал ее пальчики.

– Почему? – спросил он. – Только из‑за того, что вы хотите сыграть со мной? Вы поэтому предлагаете мне свою дружбу?

– Н‑нет, хотя п‑поначалу мне этого очень х‑хотелось, – призналась Горация. – Но теперь, п‑после ваших слов, у меня п‑появились другие чувства, и я не стану одной из тех ужасных особ, которые во всем видят только плохое.

– Ага! – сказал он. – Но, боюсь, у графа Рула на этот счет иное мнение, дорогая моя. Должен вам сказать, что он не принадлежит к числу моих доброжелателей. А жена, знаете ли, должна повиноваться своему мужу.

У нее вертелась на языке отповедь, что мнение Рула ее не волнует, но в последний момент она сообразила, что это будет уже верхом неприличия, поэтому ограничилась тем, что сказала:

– Уверяю вас, сэр, что Рул н‑не указывает мне, с кем дружить, а с к‑кем нет.

К этому времени они подъехали к гостинице «Геркулесовы столбы» у Гайд-парка, откуда до Гросвенор-сквер оставалось совсем недалеко. Дождь разошелся не на шутку и барабанил в стекла кареты, так что дневной свет померк окончательно. Горация с трудом различала в полумраке лицо его светлости, но вновь сжала его руку и спросила:

– Значит, мы с вами договорились, не так ли?

– Вполне, – ответил его светлость.

Она отняла свою руку.

– Я буду н‑настоящим другом и высажу вас у в‑вашего дома, сэр, потому что дождь слишком сильный для того, чтобы ехать верхом. П‑пожалуйста, назовите моему кучеру свой адрес.

Десять минут спустя карета въехала на улицу Хаф-Мун-стрит. Горация подозвала своего грума и приказала ему отвести кобылу его светлости в конюшню.

– А в‑ведь я так и не п‑поблагодарила вас за спасение, милорд! – сказала она. – Я чрезвычайно вам обязана.

Летбридж ответил:

– И я тоже признателен вам, мадам, за то, что вы предоставили мне такую возможность. – Он склонился над ее рукой. – До завтрашнего утра, – сказал он и ступил на залитый потоками воды тротуар.

Карета покатила вперед. Летбридж еще мгновение постоял под дождем, глядя, как она свернула на улицу Карсон-стрит, потом пожал плечами, развернулся и взбежал по ступенькам собственного дома.

Привратник распахнул перед ним дверь и почтительно заметил:

– Прескверная погода, милорд.

– Чрезвычайно, – коротко ответил Летбридж.

– Должен сообщить вашей светлости, что к вам приходил один… один человек. Он прибыл незадолго до вашей светлости, и я оставил его внизу, чтобы присматривать за ним.

– Пришлите его наверх, – распорядился Летбридж и вошел в комнату, которая выходила окнами на улицу.

Через несколько мгновений появился посетитель, которого ввел в комнату враждебно настроенный к нему привратник. Им оказался коренастый мужчина, одетый в грубошерстную накидку и шляпу с широкими опущенными полями, которую он сжимал в руке. При виде Летбриджа он ухмыльнулся и приложил палец ко лбу.

– Надеюсь, все в ажуре, ваша честь, и леди не пострадала.

Летбридж не ответил. Достав из кармана ключ, он отпер один из ящиков письменного стола, вынул оттуда кошель и швырнул его гостю со словами:

– Берите и проваливайте. И не забывайте, друг мой, держать язык за зубами.

– Хороший совет, и пусть не опрокинуть мне больше ни одного стаканчика, если я расколюсь! – с негодованием ответил джентльмен в грубой накидке.

Он высыпал содержимое кошеля на стол и принялся пересчитывать монеты.

Летбридж презрительно скривился.

– Не трудитесь. Я плачу то, что обещал.

Мужчина понимающе ухмыльнулся.

– Да, вы малый не промах, это точно. А я, когда имею дело с такими хитрецами, предпочитаю не рисковать. – Пересчитав все монеты, он сгреб их в огромную ладонь и ссыпал в карман, добродушно добавив: – Все верно, и досталось легко. А теперь я исчезаю. Не надо меня провожать, я знаю дорогу.

Летбридж вышел вслед за ним в узкий коридор.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – Но я доставлю себе удовольствие и выпровожу вас вон.

– Господь с вами, за кого вы меня принимаете? – возмутился посетитель. – Ваша милость, обчистить нанимателя в его берлоге – последнее дело! – С этими словами он сошел со ступенек в темноту и, сгорбившись, зашагал в сторону Пиккадилли.

Лорд Летбридж закрыл за ним дверь и еще некоторое время, нахмурившись, постоял на пороге. Из задумчивости его вывел камердинер, который поднялся по лестнице из людской, чтобы прислуживать ему, и озабоченно заметил, что дождь промочил сюртук его светлости.

Нахмуренное чело барона разгладилось.

– Очевидно, что так, – сказал Летбридж. – Но, я полагаю, игра стоила свеч.

Глава 8

Было уже начало шестого, когда Горация прибыла на Гросвенор-плейс и, услышав от привратника, который час, отчаянно взвизгнула и бросилась вверх по лестнице. В коридоре второго этажа она едва не налетела на Рула, уже одетого для выхода в оперу.

– Ой, милорд, со мной случилось такое приключение! – переводя дыхание, выпалила она. – Я ужасно опаздываю, иначе р‑рассказала бы о нем прямо сейчас. Умоляю п‑простить меня! Я быстро!

Рул смотрел ей вслед, пока она не скрылась в своей комнате, после чего продолжил путь и спустился вниз. Очевидно, совершенно не полагаясь на представления собственной супруги о времени, он распорядился, чтобы обед задержали на полчаса, и отправился в одну из гостиных, дабы дождаться появления Горации. Тот факт, что опера начиналась в семь часов, похоже, ничуть не беспокоил его, и, даже когда стрелки золотых часов, стоявших на каминной полке, показали без четверти шесть, он не проявил ни малейших признаков нетерпения. Зато повар, взволнованно метавшийся внизу между индейкой на вертеле и крабами в масле, призывал самые черные проклятия на головы женщин.

Но без пяти минут шесть графиня, являя собой воздушное видение в прозрачной кисее, кружевах и плюмаже, заняла свое место за обеденным столом напротив супруга и с торжествующей улыбкой объявила, что она, дескать, опоздала не очень-то и сильно.

– А если дают Г‑Глюка, то я не возражаю вообще п‑пропустить часть, – сообщила она. – Но я д‑должна рассказать тебе о своем приключении. Только п‑представь себе, Маркус, на меня напали разбойники!

– Напали разбойники? – с некоторым удивлением повторил граф.

Горация, рот которой был набит крабами в масле, энергично закивала головой.

– Мое дорогое дитя, когда и где?

– О, это случилось у «Хафуэй-Хаус», когда я возвращалась домой от Лэйни. Они напали на меня средь бела дня и отобрали кошель. В нем было совсем немного денег.

– Какое счастье, – заметил граф. – Но, очевидно, я чего-то не понимаю. Неужели мои храбрые слуги не оказали никакого сопротивления этим отчаянным грабителям?

– Видишь ли, Джеффрис не захватил с собой пистолеты. Так пояснил мне потом кучер.

– Ага! – сказал граф. – В таком случае, будем надеяться, что он окажется настолько любезен, чтобы повторить свои объяснения мне.

Горация, которая в этот момент накладывала себе на тарелку артишоки, быстро подняла на него глаза и сказала:

– П‑прошу тебя не устраивать сцен, Рул. Это я виновата в том, что так долго задержалась у Лэйни. Не думаю, кстати, что Джеффрис мог с‑сделать что-нибудь, даже будь у него с собой мушкетон, п‑потому как их было несколько и все они п‑палили из пистолетов!

– Вот как! – прищурился Рул. – А сколько именно их было?

– В общем, т‑трое.

Его светлость удивленно приподнял брови:

– Хорри, твой рассказ становится чрезвычайно интересным. На тебя напали три человека…

– Да, и все они б‑были в масках.

– Что ж, этого следовало ожидать, – заметил его светлость. – И ты хочешь сказать, что единственное, чего ты лишилась, был твой кошель?

– Да, но один из них попытался стащить у меня с п‑пальца кольцо. Осмелюсь предположить, они забрали бы все, что у меня было, если бы в этот самый момент ко мне не п‑пришло спасение. Ну разве это не р‑романтично, сэр?

– Безусловно, – согласился граф. – Могу я поинтересоваться, кем были эти молодцы, что совершили столь галантный поступок?

– Это был лорд Л‑Летбридж! – ответила Горация, с некоторым вызовом произнося имя своего спасителя.

Несколько мгновений граф хранил молчание. Затем он потянулся за графином кларета[52] и вновь наполнил свой бокал.

– Понимаю, – сказал он наконец. – Значит, он тоже был в Найтсбридже? Какое счастливое совпадение!

– Да, не п‑правда ли? – согласилась Горация, радуясь тому, что ее слова не вызвали у графа яростного неприятия.

– Прямо-таки ниспосланное самим Провидением. И что же, он в одиночку обратил в бегство этих вооруженных грабителей?

– Да, именно т‑так. Он галопом п‑подскакал к нам, и разбойники бросились наутек.

Граф склонил голову с выражением вежливого интереса на лице.

– И что же было дальше? – мягко поинтересовался он.

– О, потом я спросила его, не согласится ли он вернуться домой вместе со мной, и должна сказать тебе, Рул, что п‑поначалу он вовсе не склонен был принять мое п‑приглашение, но я настаивала, и он с‑сдался. – Она глубоко вдохнула. – И еще я должна с‑собщить тебе, что мы с ним решили стать друзьями.

Глаза их встретились.

– Я польщен таким доверием, дорогая. Ты ждешь от меня комментариев по этому поводу?

Горация выпалила:

– В общем, лорд Летбридж сказал мне, что тебе это не п‑понравится.

– А, он так сказал? – пробормотал его светлость. – А он не назвал причину моего возможного неудовольствия?

– Нет, но он с‑сказал, что знакомство с ним может вызвать п‑пересуды. Тогда мне с‑стало его жаль, и я ответила, что буду дружить с ним, а что г‑говорят люди, мне все равно.

Граф легонько промокнул губы салфеткой.

– Понимаю. А если, предположим, я буду настроен резко отрицательно по отношению к этой дружбе?

Горация изготовилась к битве:

– П‑почему бы это, сэр?

– Полагаю, что редкая проницательность его светлости позволила ему сообщить тебе мои резоны, – суховато ответил граф.

– Мне они п‑показались очень глупыми и – да! – жестокими, – провозгласила Горация.

– Этого я и боялся, – сказал Рул.

– И, – воодушевленно продолжала Горация, – бесполезно говорить мне, что я не д‑должна разговаривать с лордом Летбриджем, поскольку я все равно сделаю так, как р‑решила!

– В таком случае имеет ли смысл просить тебя – очень мягко, ты понимаешь – не дружить с Летбриджем?

– Нет, – отрезала Горация. – Он мне нравится, и я не н‑намерена прислушиваться к гадким п‑предрассудкам.

– В таком случае, если ты покончила с обедом, любовь моя, нам пора отправляться в оперу, – невозмутимо заявил граф.

Горация поднялась из‑за стола с таким чувством, словно у нее выбили почву из-под ног.

В итальянской опере, одним из покровителей которой был его светлость, давали «Ифигению в Тавриде». Это сочинение пользовалось шумным успехом в Париже, где и было впервые поставлено на сцене. Граф и графиня Рул прибыли в середине первого акта и заняли свои места в одной из зеленых лож. Театр был залит ярким светом и переполнен светскими щеголями; одни, не питая особой любви к музыке, собрались здесь, чтобы не отстать от моды, другие – чтобы себя показать, а третьи, коих было совсем мало, подобно графу Марчу, внимательно рассматривали в монокли сцену в надежде отыскать какую-нибудь танцовщицу необыкновенной привлекательности. Среди пышно – и безвкусно – разодетой публики попадались и virtuosi[53], самым известным среди которых оказался мистер Уолпол, уютно устроившийся в ложе леди Харвей. В партере собрались молодые джентльмены, большую часть времени рассматривавшие дам в ложах. Макарони были представлены мистером Фоксом, который выглядел явно невыспавшимся, что было совсем неудивительно, поскольку до трех часов пополудни он играл в кости в «Олмаксе» с милордом Карлайлом, чью юношескую внешность самым причудливым образом украшала мушка в форме кабриолета. Разумеется, был здесь и мистер Кросби Дрелинкурт с огромной бутоньеркой в петлице сюртука и подзорной трубой, приделанной к длинной трости в качестве набалдашника. Макарони, передвигавшиеся мелкими шажками, самодовольно и глупо улыбавшиеся и то и дело подносящие к носу хрустальные флакончики с духами, являли собой разительный контраст с самцами, молодыми денди, которые, в противовес своим расфранченным современникам, ударились в другую крайность. Этих джентльменов не отличала экстравагантность нарядов, если не считать таковой намеренный беспорядок туалета. Их развлечения носили грубый, даже первобытный характер, не в пример утонченным забавам макарони. Этих молодых людей можно было встретить на любом боксерском поединке или на петушиных боях, а когда подобные потехи им приедались, то они запросто могли нарядиться вечером разбойниками, вселяя ужас в мирных обывателей. Лорд Уинвуд, весь первый акт ожесточенно обсуждавший шансы своего любимца-боксера по прозвищу Эльф в противостоянии с протеже мистера Фарнаби, гордо именовавшимся Тигром Блумсбери (поединок должен был состояться следующим вечером на арене «Броутон Амфитеатр»), сам в некотором роде принадлежал к самцам и всю прошлую ночь провел в арестантской, где в компании беззаботной молодежи боксировал со стражей. В результате столь интенсивных физических упражнений у его светлости красовался внушительный синяк под глазом, каковое обстоятельство заставило мистера Дрелинкурта исторгнуть вопль ужаса при встрече с виконтом.

Когда по окончании первого акта опустился занавес, вечер начался по-настоящему. Дамы принялись одаривать благосклонными взглядами и кивками кавалеров, которые потянулись в ложи засвидетельствовать им свое уважение, и в зале зазвучал оживленный гул голосов.

Очень скоро ложу Рула заполонили друзья Горации, и его светлость, которого оттеснил от супруги пылкий мистер Дашвуд, подавил зевок и отправился прогуляться в поисках более подходящей компании. Вскоре его можно было увидеть в амфитеатре, смеющимся над чем-то, что нашептывал ему на ухо мистер Сельвин, но, уже собираясь отойти к группе мужчин, звавших его, он вдруг заметил в одной из лож нечто привлекшее его внимание и изменившее его планы. Три минуты спустя он вошел в ложу леди Мэссей.

Со времени своей женитьбы он не заговаривал с нею на людях, так что сейчас она с удивлением, к которому примешивалось торжество, протянула ему руку.

– Милорд, полагаю, вы знакомы с сэром Уиллоугби? И с мисс Клоук, разумеется? – спросила она, кивая на своих спутников. – Как вам понравилась «Ифигения», сэр? Мы с лордом Летбриджем сошлись во мнении, что Мариццона, как это ни печально, сегодня не в голосе. А вы что скажете?

– Говоря по правде, – ответил он, – когда я прибыл, она уже уходила со сцены. – Он обернулся. – А, Летбридж! – произнес он в свойственной ему мягкой и даже сонной манере. – Какая удачная rencontre![54] Боюсь, я перед вами в долгу, не так ли?

Леди Мэссей резко обернулась, но граф отошел к заднему ряду ложи, где стоял Летбридж, и теперь его загораживала массивная фигура сэра Уиллоугби Монка.

Летбридж склонился перед графом в глубоком поклоне.

– Я был бы счастлив думать так, милорд, – с изысканной вежливостью ответил он.

– О, но ведь это очевидно! – настаивал Рул, небрежно крутя в пальцах монокль. – Меня буквально очаровала история – как бы выразиться точнее? – вашего рыцарского подвига, совершенного буквально несколько часов назад.

Летбридж обнажил зубы в ослепительной улыбке.

– И только, милорд? Уверяю вас, это совершеннейшие пустяки.

– Но я положительно восхищаюсь вами, можете мне поверить, – продолжал Рул. – Справиться сразу с тремя – ведь их было трое, не так ли? – отчаянными головорезами в одиночку! Это подразумевает недюжинную смелость. Или, я должен сказать, безрассудство? Ведь вы всегда отличались безрассудством, не так ли, мой дорогой Летбридж? Словом, от вашей безрассудной храбрости перехватывает дыхание.

– Добиться того, – все еще улыбаясь, парировал Летбридж, – чтобы у вашей светлости перехватило дыхание, дорогого стоит.

– Увы! – вздохнул Рул. – Но вы пробудили во мне дух соперничества, мой дорогой Летбридж. Если вы и далее будете поражать меня своими безрассудными подвигами, то мне придется всерьез задуматься о том, нельзя ли… перехватить дыхание и у вас.

Рука Летбриджа поползла к поясу, словно в поисках рукояти шпаги. Никакой шпаги там, естественно, не было, но граф, наблюдая за его движением в монокль, самым дружеским образом заметил:

– Вот именно, Летбридж! Как хорошо мы понимаем друг друга!

– Тем не менее, милорд, – ответил Летбридж, – позвольте предупредить вас, что задача может оказаться не из легких.

– Но мне почему-то представляется, что она мне вполне по силам, – обронил его светлость и отвернулся, дабы засвидетельствовать свое почтение леди Мэссей.

В ложе напротив толпа начала редеть, и в ней остались лишь леди Амелия Придхэм, мистер Дашвуд и виконт Уинвуд. Мистер Дашвуд составил виконту компанию во вчерашней проделке, и леди Амелия бранила обоих, когда в ложу вошел мистер Дрелинкурт.

Мистер Дрелинкурт желал побеседовать со своим кузеном Рулом и был изрядно раздосадован, обнаружив, что его там нет. Его негодование только возросло вследствие озорного поведения миледи Рул, каковая, почувствовав, что ей представилась возможность свести с ним счеты, негромко пропела:

Муза ходит гоголем,

Что за чудеса!

В крошечной шляпке

И с завитыми волосиками…[55]

Мистер Дрелинкурт покраснел, что было заметно даже под слоем румян, и прервал ее, не дав допеть до конца:

– Я пришел повидаться со своим кузеном, мадам!

– Его здесь нет, – сказала Горация. – Кросби, ваш парик в точности такой, как в последнем куплете. Ну, вы помните: «…они носят на затылке фунтов пять чужих волос, чем приводят дам в восторг…» Вот только нас это в восторг не приводит.

– Очень смешно, мадам, – визгливо откликнулся мистер Дрелинкурт. – Мне показалось, я только что видел Рула рядом с вами, в этой самой ложе.

– Да, н‑но он вышел п‑прогуляться, – ответила Горация. – О, да вы носите при себе веер! Леди Амелия, только взгляните! У мистера Дрелинкурта веер намного красивее моего!

Мистер Дрелинкурт со щелчком сложил веер.

– Вышел прогуляться, говорите? Клянусь честью, кузина, вас просто используют, а ведь вы – жена! – Он принялся рассматривать в подзорную трубу на набалдашнике своей трости ложи напротив и противно захихикал. – Интересно, какая же чаровница привлекла его внимание на сей раз… Святой боже, это же леди Мэссей! О, прошу прощения, кузина, – мне не следовало так говорить! Шутка. Это всего лишь невинная шутка, уверяю вас! У меня и в мыслях не было… О‑ля-ля, вы только взгляните на эту фею в лиловом атласе!

Виконт Уинвуд, до слуха которого донеслись обрывки их пикировки, начал приподниматься с кресла, грозно нахмурившись, но его остановила леди Амелия, которая бесцеремонно ухватила его за фалды сюртука и потянула обратно. Тяжеловесно выпрямившись, она ринулась вперед.

– А, это вы, Кросби? Вы можете дать мне руку и проводить обратно в мою ложу, если только она достаточно сильна, чтобы я могла на нее опереться.

– С величайшим удовольствием, мадам! – мистер Дрелинкурт поклонился ей и весело засеменил рядом.

Мистер Дашвуд, заметив на лице новобрачной выражение озадаченного любопытства, откашлялся, обменялся взглядами с виконтом и почел за благо удалиться.

Горация, недоуменно нахмурившись, отчего брови сошлись у нее на переносице, повернулась к брату.

– Что он имел в в‑виду, П‑Пел? – спросила она.

– Имел в виду? Кто? – виконт усиленно делал вид, что ничего не понимает.

– Как кто? Кросби, к‑конечно! Разве ты не слышал, что он сказал?

– Этот маленький червяк! Господи, да ничего особенного! Что он мог иметь в виду?

Горация взглянула на ложу напротив.

– Он сказал, что не должен был ничего говорить. А ты говорил – не далее как давеча – о леди Мэссей…

– Ничего я не говорил! – поспешно перебил ее виконт. – Ради всего святого, перестань задавать дурацкие вопросы, Хорри!

Глаза Горации сердито блеснули, и она заявила:

– Рассказывай, П‑Пелхэм!

– Здесь нечего рассказывать, – виконт мужественно старался увильнуть от ответа. – За исключением того, что репутация у Мэссей такова, что не стоит упоминания. Ну и что с того?

– Очень х‑хорошо, – ответила Горация, упрямо сжав губы. – Я спрошу Рула.

Угроза настолько встревожила виконта, что он поспешил сказать:

– Нет, не делай этого! Будь я проклят, здесь не о чем расспрашивать, говорю тебе!

– В таком случае, меня п‑просветит Кросби, – заявила Горация. – Я спрошу его.

– Не смей ни о чем расспрашивать эту жабу! – распорядился виконт. – От него ты не услышишь ничего, кроме подлой лжи. Оставь его в покое, вот тебе мой совет.

Взгляд невинных серых глаз устремился на его лицо.

– Рул в‑влюблен в леди Мэссей? – напрямик спросила Горация.

– О, ничего подобного! – заверил ее виконт. – Видишь ли, эти маленькие интрижки не имеют ничего общего с любовью. Черт возьми, Хорри, Рул – светский человек! В этом нет ровным счетом ничего, дорогая моя девочка, – они бывают у всех!

Горация вновь отыскала взглядом ложу леди Мэссей, но графа там уже не было. Она проглотила комок в горле, прежде чем ответить:

– З‑знаю. П‑пожалуйста, не думай, будто я возражаю, п‑потому что это не так. Вот только я д‑думаю, что меня м‑можно было бы п‑предупредить.

– Говоря по правде, я думал, что ты и сама знаешь, – сказал Пелхэм. – Об этом знают все, да и, в конце концов, ты ведь вышла замуж за Рула вовсе не по любви.

– Да, – согласилась Горация, но голос ее прозвучал жалко и неубедительно.

Глава 9

Лорду Летбриджу и леди Рул было нетрудно продолжить свою недавно завязавшуюся дружбу. Оба принадлежали к высшему обществу, оба бывали в одних и тех же домах, встречались, пусть и случайно, в Воксхолле, Марилебоне[56], даже в театре «Эстлиз Амфитеатр», куда Горация затащила упирающуюся мисс Шарлотту Уинвуд посмотреть на новую диковинку – цирк.

– Но, – заявила Шарлотта, – признаюсь, что не вижу ничего забавного или возвышенного, когда благородные лошади танцуют менуэт, и не стану скрывать от тебя, Горация, что в том, как дикое животное имитирует движения человека, есть нечто отталкивающее.

На мистера Арнольда Гисборна, который вызвался сопровождать их, подобное замечание, похоже, произвело глубокое впечатление, и он выразил мисс Уинвуд свое горячее одобрение и поддержку.

В это самое мгновение лорд Летбридж, который совершенно случайно решил этим вечером заглянуть в «Амфитеатр», вошел в ложу и после короткого обмена приветствиями с мисс Уинвуд и мистером Гисборном опустился на свободное место рядом с Горацией и увлек ее разговором.

Под рев фанфар, возвестивших о выходе на арену исполнителя, который, как следовало из программы, должен был прыгать через ленту, натянутую на высоте пятнадцати футов от земли, и одновременно палить из пистолетов, Горация сказала с упреком:

– Я присылала вам приглашение на мою вечеринку с дождем[57], но вы не сочли нужным прийти, сэр. П‑по-моему, это не очень дружеский п‑поступок, вы не находите?

Он улыбнулся.

– Не думаю, что лорд Рул приветствовал бы мое появление в своем доме, мадам.

Горация насупилась, но ответила легко и беззаботно:

– О, об этом м‑можете не беспокоиться, сэр. Милорд не в‑вмешивается в мои дела, к‑как и я в его. Вы будете на балу в «Олмаксе» в пятницу? Я пообещала маме, что возьму с собой Шарлотту.

– Счастливица Шарлотта! – обронил его светлость.

Любая молодая девушка, пребывающая в здравом уме и твердой памяти, непременно согласилась бы с его словами, вот только мисс Шарлотта в этот самый миг поверяла мистеру Гисборну свою нелюбовь к фривольным развлечениям.

– Должен признать, – согласился мистер Гисборн, – что нынешняя мода на танцы переходит всяческие границы, но «Олмакс», на мой взгляд, очень благопристойный клуб, и тамошние балы ни в коей мере не являются предосудительными, как, например, в Ренела[58] или Воксхолл-Гардензе. Откровенно говоря, после Карлайл-Хауса[59] развлечения стали гораздо приличнее.

– Я слыхала, – сказала Шарлотта и покраснела, – о маскарадах и вечерах музыки и танцев, лишенных всяческой утонченности и благопристойности… Но более я ничего не скажу.

К счастью для мисс Уинвуд, ни один бал в «Олмаксе» не был омрачен не то чтобы отсутствием правил приличия, а даже просто пренебрежением ими. Клуб, располагавшийся на Кингс-стрит, был своего рода боковым побегом «Олмакса» на Пэлл-Мэлл. Он считался настолько элитарным, что никто из тех, кто обретался на задворках общества, не мог рассчитывать попасть внутрь. Его создал coterie[60] дам, возглавляемый миссис Фицрой и леди Пемброк, и за сумму в десять гиней, представлявшую собой очень скромный членский взнос, раз в неделю на протяжении трех месяцев здесь давали бал и ужин. За столами прислуживал сам Олмакс со своим шотландским акцентом и париком с косой в сетке, а миссис Олмакс, в своем лучшем платье, широком и свободном, готовила чай для благородного собрания. Клуб получил неофициальное наименование «Брачный базар», каковое обстоятельство и подвигло леди Уинвуд убедить Шарлотту принять приглашение сестры. Пошатнувшееся здоровье не позволяло ей самой сопровождать среднюю дочь на светские приемы, на коих должна была присутствовать молодая леди, совершающая свой первый выход в свет. Так что леди Уинвуд лишний раз возблагодарила судьбу за то, что успела благополучно выдать Горацию замуж.

В качестве кавалеров Горация остановила свой выбор на лорде Уинвуде и его друге, сэре Роланде Поммерое, утонченном молодом денди. Сэр Роланд заявил, что счастлив оказанной ему честью, а вот виконт повел себя куда менее вежливо.

– Черт возьми, Хорри, я ненавижу танцы! – возразил он. – Вокруг тебя увивается куча молодых повес, готовых на все ради возможности пригласить тебя на танец. Чума и мор, для чего я тебе понадобился?

Но по причинам, ведомым только ей самой, именно он оказался нужен Горации. Предупредив сестру, что никоим образом не намерен скакать козлом вечер напролет и что, скорее всего, закончит тем, что засядет в игорной зале, виконт сдался. Горация честно заявила, что не имеет ничего против, чтобы он играл в карты: она не сомневалась, что и без него не останется без партнеров. Знай виконт о том, какого именно партнера она имеет в виду, он, пожалуй, не уступил бы ей с такой легкостью.

Как бы там ни было, он сопроводил обеих сестер на Кингз-стрит и выполнил свой долг, к вящему собственному удовлетворению, пригласив Горацию на первый менуэт, которым открывался бал, после чего станцевал контрданс с Шарлоттой. Засим, видя, что сестры благополучно оказались в окружении привычного двора Горации, он удалился на поиски освежающих напитков. Не то чтобы он рассчитывал получить удовольствие от посещения игорной залы – гвоздем программы были танцы, а отнюдь не карты, вследствие чего ставки будут невысокими, а компания за столом, скорее всего, не слишком опытной. Однако сразу же по прибытии он разглядел в толпе своего друга Джеффри Кингстона и потому не сомневался, что мистер Кингстон будет счастлив перекинуться с ним в пикет.

Лишь спустя некоторое время в бальной зале все-таки появился Роберт Летбридж, выглядевший элегантно и привлекательно в костюме из голубого атласа, и мисс Уинвуд, заметив его, сразу же узнала в нем того угрюмого джентльмена, который присоединился к ним в театре «Эстлиз». Когда наконец он подошел к Горации и мисс Уинвуд обнаружила, в каких дружеских, если не сказать интимных, отношениях он пребывает с сестрой, ее мгновенно охватили самые черные подозрения. Она испугалась, что фривольность Горации уже не ограничивается экстравагантным платьем, огромный обруч которого и ворох лент и кружев вызвали у нее стойкую неприязнь. Она попыталась взглядом выразить Горации свое неодобрение в то самое мгновение, когда сестра отправлялась с Летбриджем на второй танец подряд, опираясь на его руку.

Горация предпочла проигнорировать этот взгляд, хотя он и не остался незамеченным бароном, который сказал, выразительно приподняв брови:

– Чем я провинился перед вашей сестрой? Она смотрит на меня с явным неодобрением.

– В‑видите ли, – совершенно серьезно ответила Горация, – это было невежливо с вашей стороны не п‑пригласить ее сейчас на танец.

– Но я никогда не танцую, – сообщил Летбридж, кружа ее под музыку.

– Глупый! Сейчас вы танцуете, – укорила его Горация.

– Да, с вами, – ответил он. – Это совсем другое дело.

Движения танца разделили их, но не раньше, чем Летбридж с удовлетворением отметил, что на щеках Горации выступил жаркий румянец.

Она явно не выглядела недовольной. Летбридж действительно почти не танцевал, и она знала об этом. Горация поймала несколько завистливых взглядов, провожавших ее в танце. Она была еще слишком молода, чтобы не ощутить торжества. Рул, конечно, мог предпочитать зрелую красоту Каролины Мэссей, но миледи Рул покажет ему и всему свету, что и сама способна завоевать ценный приз. Помимо простой симпатии, которую она, несомненно, питала к Летбриджу, он идеально подходил для ее замысла. Легкие победы над мистером Дашвудом или молодым Поммероем для этой цели не годились совершенно. Летбридж, с его подпорченной репутацией, едва уловимым высокомерием и предположительно каменным сердцем, был тем самым пленником, обладанием которым можно было бы гордиться. А если Рулу это не понравится – что ж, тем лучше!

Летбридж, прекрасно осведомленный о столь коварных планах, разыгрывал свою партию с большим искусством. Он был слишком умен для того, чтобы выказывать пыл, который, в чем он не сомневался, лишь отпугнет Горацию, и потому обращался с нею с восхищением, изрядно приправленным насмешкой, причиняя ей неизъяснимые страдания. Он неизменно вел себя как человек, умудренный жизненным опытом; откровенно дразнил, отказываясь играть с нею в карты; истязал ее добрую половину вечера, делая вид, что не замечает, посвящая все внимание какой-нибудь благодарной леди.

Когда они сблизились вновь, он произнес со своей обезоруживающей внезапностью:

– Миледи, мушка!

Палец ее невольно коснулся черного пятнышка в уголке глаза.

– Ч‑что с нею не так, сэр?

– Ничего, – сказал он, качая головой. – Но только не «убийственная», умоляю вас. Так не пойдет.

Глаза графини озорно блеснули, и, вновь готовясь разойтись, она обронила через плечо:

– Какая же тогда?

– «Кокетливая», – ответил Летбридж.

Когда танец закончился и она собралась присоединиться к Шарлотте и сэру Роланду, он взял ее под руку и направился к комнате, в которой подавали освежающие напитки.

– Поммерой вас забавляет? Меня – нет.

– Нет, но с ним Шарлотта, и она может…

– Прошу прощения, – твердо заявил Летбридж, – но меня не забавляет и Шарлотта. Позвольте угостить вас миндальным ликером.

Он вернулся через мгновение, протягивая ей маленькую рюмку. Остановившись рядом с ее креслом, он потягивал кларет, глядя прямо перед собой, погрузившись в собственные мысли.

Горация подняла на него глаза, в который раз спрашивая себя, отчего это он вдруг утратил к ней всякий интерес.

– Почему «кокетливая», милорд?

Он взглянул на нее сверху вниз.

– Кокетливая?

– Вы сказали, что я должна носить «кокетливую» мушку.

– Так и есть. Я думал кое о чем.

– Вот как! – ответила Горация, уязвленная.

Неожиданная улыбка осветила его глаза.

– Я думал о том, когда же вы наконец перестанете столь церемонно величать меня милордом, – сказал он.

– В самом деле? – Горация воспрянула духом. – И как же п‑прикажете вас называть?

– У меня есть имя, дорогая моя. Как и у вас. Ласкательное имя, которым я воспользуюсь, с вашего позволения.

– Не д‑думаю, что вам так уж нужно мое п‑позволение! – заявила Горация.

– Не очень, – признался его светлость. – Ну, давайте закрепим сделку рукопожатием, Хорри.

Она заколебалась, увидела, что он смеется, и улыбнулась в ответ, отчего на щеках у нее заиграли ямочки.

– О, очень хорошо, Р‑Роберт!

Летбридж наклонился и поцеловал ладошку, которую она вложила в его руку.

– Я поражен тем, что до этого мгновения не представлял, как очаровательно может звучать мое бедное имя, – сказал он.

– Фи! – сказала Горация. – Не сомневаюсь, что до меня его произносили многие женщины.

– Но ни одна из них не называла меня Р‑Робертом, – пояснил его светлость.

Тем временем виконт, отлучившись ненадолго из игорной залы, вынужден был повиноваться мисс Уинвуд, которая подозвала его к себе. Он пересек комнату и небрежно осведомился:

– Да, Шарлотта, в чем дело?

Шарлотта взяла его под руку и направилась к одному из оконных проемов.

– Пелхэм, я хочу, чтобы ты не возвращался обратно в игорную залу. Я беспокоюсь о Хорри.

– Что еще натворила эта несносная девчонка? – без особого интереса полюбопытствовал виконт.

– Думаю, что это ее обычное легкомыслие, которое нам, увы, так хорошо знакомо, а не что-либо иное, – честно призналась Шарлотта. – Но танцевать два раза подряд с одним и тем же джентльменом, после чего гулять с ним под ручку… Все это выглядит очень странно, чего, я уверена, не одобрили бы ни мама, ни милорд Рул.

– Рул не настолько нетерпим. С кем же ушла Хорри?

– С джентльменом, которого мы встретили в театре «Эстлиз» вчера вечером, – ответила Шарлотта. – Его зовут лорд Летбридж.

– Что? – вскричал виконт. – Этот малый здесь? Этого еще не хватало!

Мисс Уинвуд обеими руками схватила его за руку.

– Значит, мои опасения небезосновательны? Мне не хотелось бы отзываться дурно о человеке, которого я совсем не знаю, но с момента первого знакомства с его светлостью я питаю к нему недоверие, которое его поведение нынче вечером ничуть не рассеяло.

Виконт озабоченно нахмурился.

– Недоверие, говоришь? Это не мое дело, но я предупреждал Хорри, и если Рул не проявит твердость в самом скором будущем, значит, он не тот человек, кем я его полагал, так и передай Хорри.

Мисс Уинвуд растерянно заморгала.

– И это все, что ты намерен сделать, Пелхэм?

– А что еще я могу сделать? – пожелал узнать виконт. – Или ты предлагаешь мне подойти к Летбриджу, пригрозить ему шпагой и увести Хорри силой?

– Но…

– И не надейся, – решительно заявил виконт. – Для этого он слишком хорошо фехтует. – С этими словами, которые ничуть не удовлетворили его сестру, он отправился прочь, оставив мисс Уинвуд в некотором беспокойстве и большом негодовании.

Она могла счесть виконта бессердечным, но, тем не менее, он решил затронуть эту щекотливую тему в разговоре со своим зятем, проделав это, как ему представлялось, самым что ни на есть деликатным образом.

Выходя из игорной залы в «Уайте», он едва не налетел на Рула, после чего радостно воскликнул:

– Черт побери, какая удача! Вы тот самый человек, который мне нужен!

– Сколько, Пелхэм? – устало полюбопытствовал его светлость.

– По правде сказать, я искал кого-нибудь, кто сможет ссудить меня некоторой суммой, – признался виконт. – Но разрази меня гром, если я знаю, как вы об этом догадались!

– Интуиция, Пелхэм, всего лишь интуиция.

– Что ж, в таком случае, одолжите мне пятьдесят фунтов, и завтра вы получите их обратно. Удача непременно вернется ко мне.

– Что заставляет вас так думать? – поинтересовался Рул, передавая виконту банкноту.

Молодой человек сунул ее в карман.

– Премного обязан. Клянусь, вы славный малый. Мне не везло на протяжении всего последнего часа, а неудача не может длиться вечно. Вот, кстати, Рул, я как раз собирался сказать вам кое-что. Ничего особенного, разумеется, но вы же знаете, каковы они, женщины, дьявол их забери!

– Еще бы, – согласился его светлость. – Так что можете преспокойно предоставить это дело мне, мой дорогой Пелхэм.

– Чтоб меня разорвало, вы, похоже, читаете мои мысли! – пожаловался виконт. – Имейте в виду, я с самого начала предупреждал Хорри о том, что он опасен. Но женщины – такие дуры!

– Не только женщины, – пробормотал Рул. – Окажите мне услугу, Пелхэм.

– Все, что угодно! – с готовностью вскричал виконт. – С превеликим удовольствием!

– Это сущий пустяк, – сказал Рул. – Я буду считать себя в долгу перед вами, если вы воздержитесь от того, чтобы… э‑э… и дальше предостерегать Хорри.

Виконт во все глаза уставился на него.

– Как скажете, разумеется, но мне не нравится, что этот малый, Летбридж, обхаживает мою сестру, так и знайте!

– Эй, Пелхэм!

Виконт, который уже развернулся, собираясь возвратиться в игорную залу, остановился и оглянулся.

– И мне тоже, – меланхолично заметил его светлость.

– Ого! – вырвалось у виконта, на которого вдруг снизошло озарение. – Не хотите, чтобы я вмешивался, да?

– Видите ли, мой мальчик, – с извиняющимся видом проговорил его светлость, – на самом деле, я не такой дурак, каким вы меня полагаете.

Виконт ухмыльнулся, пообещал не путаться под ногами и вернулся в игорную залу наверстывать упущенное. Он сдержал слово и явился на Гросвенор-сквер на следующее же утро и широким жестом выложил на стол перед Рулом стопку банкнот на сумму в пятьдесят фунтов. Удача, похоже, и в самом деле вернулась к нему.

Никогда не упуская удобного случая, он всю неделю шумно наслаждался выпавшим на его долю редким везением. Не менее пяти его ставок стали рекордными в «Уайте»: за один вечер он выиграл четыре тысячи в фараона, проиграл шесть в очко в среду, в четверг вернул потерянное и еще сверх того, а в пятницу вошел в игорную залу «Олмакса» и занял свое место за столом для игры в кости.

– Пел? А я думал, что ты проигрался в пух и прах! – воскликнул сэр Роланд Поммерой, который был свидетелем его катастрофы в среду.

– Проигрался? Черта с два! – ответил виконт. – Удача вернулась ко мне. – Он надел на запястья два кожаных нарукавника, чтобы защитить кружевные манжеты. – Во вторник я побился об заклад с Финчем на двадцать пять фунтов, что Салли Данверс к понедельнику разродится мальчиком.

– Клянусь богом, ты сошел с ума, Пел! – сказал мистер Фокс. – У нее уже есть четыре девочки!

– Сошел с ума, как же! – отозвался виконт. – По дороге сюда я получил хорошие новости. Я выиграл.

– Неужели она наконец подарила Данверсу наследника? – вскричал мистер Болби.

– Наследника? – презрительно скривился виконт. – Двоих сразу! Она родила двойню!

После столь поразительного сообщения уже никто не сомневался в том, что фортуна повернулась к виконту лицом. А один осторожный джентльмен даже предпочел перейти в комнату для игры в очко, где за столами сидели игроки с масками на лицах, дабы скрыть предательские эмоции; перед ними высились столбики золотых монет.

Вечер продолжался, и удача виконта, которая поначалу вела себя, как капризная девица, наконец остепенилась. Он начал с того, что неудачно метнул кости три раза подряд, каковое обстоятельство заставило мистера Фокса высказаться в том духе, что ростовщики, или лихоимцы, как он их окрестил, ожидающие в Иерусалимской палате[61], пока он разбогатеет, вместо этого обретут в его лице клиента. Однако же виконт вскоре справился с этой неудачей, сняв сюртук и вновь надев его вывернутым наизнанку, каковая перемена немедленно принесла свои плоды. Он беззаботно двинул в центр стола три столбика монет, заявил, что повышает ставку в пять раз, и выиграл. К полуночи его выигрыш, составленный из золотых монет, банкнот и долговых расписок, занял все свободное пространство на столике подле его локтя, а мистер Фокс, который проигрывал партию за партией, потребовал третью бутылку вина.

В комнате для игры в кости стояли два стола, оба круглые и достаточно большие для того, чтобы за ними разместилось до двадцати человек. За одним правила требовали, чтобы перед каждым игроком было не меньше пятидесяти гиней, за другим ставки были более скромными – не более двадцати гиней. Рядом с каждым игроком стоял небольшой столик с круглой подставкой для бокала или чашки чая, а также деревянная чаша для золотых монет. Комната освещалась свечами в висячих канделябрах, и свет их был настолько ярок, что многие игроки, включая виконта, надели кожаные козырьки, чтобы уберечь глаза. Другие, среди которых выделялся мистер Дрелинкурт, горячечно делавший ставки за столом в двадцать гиней, предпочитали соломенные шляпы с очень широкими полями, преследовавшими двойную цель – они защищали глаза и не давали парикам сбиться набок. Шляпу мистера Дрелинкурта украшали цветы и ленты, и прочие макарони полагали ее настоящим произведением искусства. Вместо своего любимого голубого сюртука он надел шерстяное пальто и теперь являл собой крайне любопытное зрелище – сидя за столом, попеременно потягивал чай и бросал кости. Однако, поскольку в последнее время игорная мода требовала именно шерстяных пальто и соломенных шляп, даже самые строгие критики не нашли в его внешности ничего, достойного осуждения.

Тишину нарушал лишь стук костей да монотонные возгласы крупье, объявляющих ставки, хотя иногда доносились и бессвязные обрывки разговоров. Вскоре после часа ночи за столом со ставками в двадцать гиней раздался возглас одного из игроков, которому вздумалось наудачу сменить кости. Пока их не принесли, кто-то затронул весьма интересную тему последних скандалов, и взрыв смеха неприятно резанул по ушам лорда Честона, очень нервического игрока, отчего во время броска рука у него дрогнула – и фортуна отвернулась от него.

– Пятерка и семерка против тройки и двойки! – бесстрастно объявил крупье.

Шум ставок и движение монет заглушили разговор за соседним столом, но, когда вновь воцарилась тишина, а лорд Честон взял в руки стаканчик, до стола со ставками в пятьдесят гиней вдруг с сокрушительной ясностью долетел голос мистера Дрелинкурта:

– Нет, милорд, я протестую! Готов биться об заклад, что милорд Летбридж добьется своего от супруги-заики моего кузена!

Виконт, уже изрядно разгоряченный вином, как раз подносил бокал ко рту, когда это неуместное замечание достигло его ушей. В его блестящих голубых глазах, уже слегка затуманенных винными парами, но еще остающихся удивительно зоркими, вспыхнула жажда убийства, и, прорычав: «Дьявол и преисподняя!», он вскочил на ноги, с грохотом отодвинув кресло, прежде чем кто-либо успел остановить его.

Сэр Роланд Поммерой схватил его за руку:

– Пел, послушай меня! Уймись!

– Боже, да он пьян как сапожник! – заметил мистер Болби. – Ну, сейчас начнется! Пелхэм, ради всего святого, опомнись!

Но виконт, стряхнув Поммероя, словно назойливую муху, уже целеустремленно направился ко второму столу и, похоже, ничуть не сомневался в том, что делает. Мистер Дрелинкурт, оглядевшись по сторонам, с ужасом увидел, кто к нему приближается, и челюсть у него отвисла самым постыдным образом. А в следующее мгновение его светлость выплеснул ему в лицо содержимое своего стакана.

– Получи, проклятая маленькая крыса! – проревел виконт.

На мгновение в комнате воцарилась ошеломляющая тишина, по лицу мистера Дрелинкурта стекало вино, капая с кончика носа, а сам он глядел на взбешенного виконта так, словно не понимал, что происходит.

Мистер Фокс, подбежав к ним от соседнего стола, схватил виконта за локоть, а мистеру Дрелинкурту сурово заявил:

– Вам бы лучше извиниться, Кросби. Пелхэм, опомнись! Так нельзя, право слово, нельзя!

– Опомниться? – гневно вскричал виконт. – Ты слышал, что он сказал, Чарлз! Или ты думаешь, что я буду сидеть сиднем и позволю этому ублюдку…

– Милорд! – перебил его мистер Дрелинкурт, поднимаясь из‑за стола и вытирая лицо дрожащей рукой. – Я… Я сознаю причину вашего негодования. Уверяю, ваша светлость меня неправильно понял! Если я сказал что-либо… что показалось вам…

Мистер Фокс горячо зашептал на ухо приятелю.

– Оставь его в покое, Пел! Ты не можешь драться за честное имя сестры, не устроив скандала.

– Черт бы тебя побрал, Чарлз! – сказал виконт. – Я поступлю по-своему. Мне не нравится шляпа этого малого!

Мистер Дрелинкурт поспешно отступил на шаг, кто-то фыркнул, давясь смехом, а сэр Роланд благоразумно заметил:

– Вот это – совсем другое дело. Тебе не нравится его шляпа. Дьявольски умно, клянусь честью! Должен заметить, что и мне она тоже не нравится!

– А мне она не нравится категорически, – провозгласил виконт, налитыми кровью глазами глядя на предмет спора. – Клянусь богом, розовые розы, надо же такое придумать! Проклятье, они оскорбляют мой вкус!

Мистер Дрелинкурт воинственно выпятил грудь.

– Господа, призываю вас всех быть свидетелями того, что его светлость пьян!

– Ага, пошел на попятный? – заявил виконт, отталкивая мистера Фокса в сторону. – Нет, ты больше никогда не будешь носить эту шляпу! – С этими словами он сорвал соломенное произведение искусства с головы мистера Дрелинкурта, швырнул ее на пол и принялся топтать ногами.

Мистер Дрелинкурт, покорно стерпевший бокал вина, выплеснутый ему в лицо, взвизгнул от ярости и обеими руками схватился за голову.

– Мой парик! Моя шляпа! Боже мой, это переходит все границы! Вы мне ответите за это, милорд! Обещаю вам, вы сполна ответите мне за это!

– К вашим услугам! – воскликнул виконт, покачиваясь с носка на пятку и сунув руки в карманы. – Где угодно, когда угодно, на пистолетах или шпагах!

Мистер Дрелинкурт, побледнев от ярости, потребовал, чтобы его светлость назвал своих друзей. Виконт, аристократически выгнув бровь, взглянул на сэра Роланда Поммероя.

– Пом? Честон?

Оба джентльмена кивками выразили согласие быть его секундантами.

Мистер Дрелинкурт сообщил им, что его секунданты встретятся с ними утром и, отвесив шаткий поклон, вышел из комнаты. Виконт, гнев которого, вызванный оскорблением в адрес Горации, несколько поутих после столь удачной ответной выходки, вернулся к своему столу и в самом приподнятом расположении духа просидел за ним до восьми часов утра.

Где-то около полудня, когда он еще сладко почивал в постели, сэр Роланд Поммерой навестил его в квартире на Пэлл-Мэлл. Не обращая ни малейшего внимания на протесты камердинера, он вломился в комнату милорда и грубо растолкал его. Виконт сел на постели, зевнул, вперил взгляд опухших глаз в своего друга и потребовал, чтобы ему сообщили, что, черт возьми, здесь происходит.

– Ничего особенного! – ответствовал сэр Роланд, присаживаясь на краешек постели. – Мы обо всем договорились к обоюдному удовлетворению.

Виконт сдвинул ночной колпак на затылок и постарался собраться с мыслями.

– О чем договорились? – заплетающимся языком пожелал узнать он.

– Господи, приятель, да о твоей дуэли! – ответил шокированный сэр Роланд.

– Дуэли? – Виконт просветлел. – Я что, вызвал кого-нибудь? Да это славно, черт меня побери!

Сэр Роланд, окинув опытным взглядом своего подопечного, встал, подошел к умывальнику и намочил в холодной воде одно из полотенец его светлости. Выжав его, он молча протянул полотенце виконту. Тот с благодарностью принял и обмотал им себе раскалывающуюся голову. Похоже, мозги у него после этого немного прояснились:

– Я поссорился с кем-то, верно? Проклятье, голова сейчас лопнет! Дьявольское зелье, это бургундское!

– Скорее, бренди, – мрачно заметил сэр Роланд. – Ты выпил его чертовски много.

– В самом деле? Подожди, я что-то припоминаю насчет шляпы – этакая дьявольская штуковина с розовыми розами.

Виконт обхватил голову обеими руками, а сэр Роланд вновь присел на кровать и принялся меланхолично ковыряться в зубах.

– Клянусь богом, вспомнил! Я вызвал на дуэль Кросби! – внезапно вскричал виконт.

– Нет, – поправил его сэр Роланд. – Это он вызвал тебя. Ты вытер ноги об его шляпу, Пел.

– Да, помню, но дело не в этом, – проворчал виконт, и чело его вновь омрачилось.

Сэр Роланд вынул изо рта золотую зубочистку и исчерпывающе заявил:

– Вот что я тебе скажу, Пел: пусть лучше это будет шляпа.

Виконт согласно кивнул.

– Дьявольски неприятная история, – уныло заключил он. – Ты должен был остановить меня.

– Остановить тебя! – воскликнул сэр Роланд. – Ты выплеснул бокал вина этому малому в лицо прежде, чем кто-либо понял, что происходит.

Виконт надолго задумался, а потом вдруг резко сел на постели.

– Клянусь честью, я рад, что сделал это! Ты слышал, что он сказал, Пом?

– Он был пьян, скорее всего, – предположил сэр Роланд.

– В этом нет ни слова правды, – угрюмо заявил виконт. – Ни единого слова, Пом, слышишь?

– Господи, Пел, да никто и не думал иначе! Или тебе мало одной драки?

Виконт глуповато ухмыльнулся и откинулся на спинку кровати.

– Так что это будет? Шпаги или пистолеты?

– Шпаги, – ответил сэр Роланд. – Мы не хотим, чтобы дело дошло до смертоубийства. Дуэль состоится в Барн-Элмз, в понедельник, в шесть утра.

Виконт кивнул, но было видно, что он думает о чем-то своем. Отшвырнув в сторону мокрое полотенце, он задумчиво взглянул на своего друга:

– Я был пьян, Пом, вот в чем вся штука.

Сэр Роланд, возобновивший свои манипуляции с зубочисткой, от удивления выронил ее и выдохнул:

– Тебе не удастся пойти на попятный, Пел!

– Пойти на попятный? – переспросил виконт. – Отказаться от драки? Чтоб тебя черти взяли, Пом, не знай я тебя как облупленного, то вбил бы эти слова тебе в глотку!

Сэр Роланд смиренно принял негодование своего друга и покаянно попросил прощения.

– Я был пьян, – повторил виконт, – и мне не понравилась шляпа Кросби… Будь я проклят, для чего ему понадобилось цеплять на нее розовые розы? Ты можешь мне объяснить?

– То же самое я сказал себе, – подтвердил сэр Роланд. – Если кто-либо хочет носить шляпу в «Олмаксе» – пусть его. Я сам иногда надеваю ее. Но розовые розы – это уже слишком.

– В общем, говорить больше не о чем, – решительно заключил виконт. – Пусти слух, что я был пьян. Будем стоять на этом.

Сэр Роланд согласился, что так будет лучше всего, и подхватил свою трость и шляпу. Виконт приготовился возобновить прерванный сон, но, когда сэр Роланд подошел к двери, он приоткрыл один глаз и попросил его не забыть заказать завтрак в Барн-Элмз.

Раннее утро понедельника выдалось ясным, и холодная роса с легким туманом обещали чудесный солнечный день. Мистер Дрелинкурт, которого сопровождали его секунданты, мистер Фрэнсис Паклтон и капитан Форд, прибыл в Барн-Элмз еще до назначенного срока, причем такая излишняя пунктуальность объяснялась тем, что часы капитана шли неправильно.

– Но это не имеет значения, – заявил капитан. – Хлопнем по стаканчику коньяку и осмотрим территорию, а, Кросби?

Мистер Дрелинкурт благодарно кивнул и ответил вымученной улыбкой.

Это была его первая дуэль. Хотя он ежедневно упражнялся в язвительных речах, но до сих пор не испытывал ни малейшего желания скрестить шпагу с кем-либо. Увидев, как рванулся к нему виконт в «Олмаксе», он пришел в ужас и уже готов был взять обратно свои слова, из‑за которых и разгорелся весь сыр-бор, не соверши лорд Уинвуд надругательство над его шляпой и париком. Мистер Дрелинкурт привык ставить свой внешний вид превыше всего, так что подобная безрассудная жестокость пробудила в нем поистине героическую храбрость. В тот момент он искренне желал насадить виконта на кончик своей шпаги, и, схватись они тогда прямо на месте, он не сомневался, что проявил бы себя с самой лучшей стороны. К несчастью, этикет не допускал подобного нарушения правил, и ему пришлось провести в ожидании два томительных дня. Следует признать, что, когда его гнев поутих, он уже со страхом предвкушал неизбежное наступление утра понедельника. Бóльшую часть уикенда он упорно штудировал наставление по фехтованию известного мастера Анджело, после чего едва не лишился мужества окончательно. Он, разумеется, изучал искусство владения шпагой, но при этом подозревал, что фехтовальная рапира с затупленным концом весьма отличается от дуэльного оружия. Капитан Форд поздравил его с выбором достойного противника в лице виконта, который, по его словам, хотя и отличался некоторым безрассудством, все же не был полным неумехой. Уинвуд уже дрался на двух дуэлях, но одна состоялась на пистолетах, и этим оружием он владел мастерски. Так что мистеру Дрелинкурту оставалось лишь возблагодарить Небо за то, что сэр Роланд выбрал шпаги.

Капитан Форд, который, похоже, с мрачным удовлетворением предвкушал предстоящую схватку, порекомендовал своему подопечному пораньше отправиться в постель воскресным вечером и ни в коем случае не злоупотреблять горячительными напитками. Мистер Дрелинкурт в точности последовал его совету, но провел беспокойную ночь. Пока он без сна ворочался в постели, в голову ему лезли самые дикие идеи насчет того, чтобы отправить своих секундантов уладить дело миром. Размышляя о том, как провел ночь виконт, он тешил себя надеждой, что тот напился допьяна. Ах, если бы с Уинвудом приключилось что-нибудь – болезнь или несчастье! Или если бы легкое недомогание подкосило его самого! Но с первыми лучами холодного рассвета он вынужден был расстаться с мыслью об этом. Он не был храбрецом, но своя гордость у него имелась: отказаться от дуэли просто так было решительно невозможно.

Утром первым из его секундантов прибыл мистер Паклтон. Пока Кросби одевался, он сидел на стуле и обеспокоенно грыз набалдашник своей длинной трости, меланхолично и с некоторым даже восхищением наблюдая за другом.

– Форд захватит с собой оружие, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь, Кросби?

Внизу живота у мистера Дрелинкурта поселился предательский холодок, но ответил он бодро:

– О, прекрасно! Как нельзя лучше, уверяю тебя.

– Что до меня, – продолжал мистер Паклтон, – то я полностью полагаюсь на Форда. Говоря по правде, Кросби, я еще никогда не выступал в роли секунданта. И не согласился бы на это больше ни для кого, кроме тебя. Я не выношу вида крови, знаешь ли. Но я захватил с собой флакон с нюхательной солью.

Затем прибыл капитан Форд, неся длинный плоский ящичек под мышкой. По его словам, лорд Честон пообещал привести с собой доктора, а Кросби лучше поторопиться, потому что им пора выходить.

Утренняя прохлада заставила мистера Дрелинкурта поежиться; он плотнее запахнул полы пальто и забился в угол сиденья, прислушиваясь мрачно к беседе своих спутников. Не то чтобы капитан или мистер Паклтон сразу заговорили о дуэли. Напротив, они болтали о совершенно невинных вещах: о том, что день сегодня будет чудесным, что на улицах непривычно тихо, о приеме, который герцогиня Девонширская давала al fresco[62]. Мистер Дрелинкурт вдруг обнаружил, что ненавидит обоих за явное бессердечие. Но, когда капитан упомянул-таки дуэль, напомнив ему о том, что такому лихому дуэлянту, как виконт, следует противопоставить хладнокровие и твердую руку, он изменился в лице и ничего не ответил.

По прибытии в Барн-Элмз они остановились у гостиницы, расположенной по соседству с местом дуэли, и тут-то капитан обнаружил, что его часы сильно спешат. Бросив многозначительный взгляд на своего бледного как смерть подопечного, капитан предложил пропустить по рюмочке коньяку, после чего прошептал на ухо мистеру Паклтону:

– Иначе, судя по его виду, он не дойдет до поляны.

Бренди не помогло поднять боевой дух мистера Дрелинкурта, но он храбро опрокинул огненную жидкость и, напустив на себя скучающий вид, вместе со своими секундантами обошел гостиницу сзади и зашагал по полю к месту схватки, удобно расположенному на опушке небольшой рощицы. Капитан Форд заявил, что лучшего места для дуэли не сыскать.

– Клянусь честью, я завидую вам, Кросби! – искренне признался он.

После этого они вернулись обратно к гостинице, куда уже подъехал второй экипаж с лордом Честоном и опрятным маленьким человечком в черном, который держал в руке саквояж с инструментами и низко поклонился всем присутствующим. Поначалу он принял капитана Форда за мистера Дрелинкурта, но вскоре понял свою оплошность, вновь отвесил поклон Кросби и рассыпался в извинениях.

– Позвольте заверить вас, сэр, если судьба распорядится так, что вы станете моим пациентом, вам совершенно не о чем беспокоиться. Решительно не о чем. Чистая рана от шпаги разительно отличается от пулевого отверстия, поверьте моему опыту!

Лорд Честон протянул свою табакерку мистеру Паклтону.

– Вам уже приходилось бывать в таких переделках, а, Парви?

– О боже, ну конечно, милорд! – ответил доктор, потирая руки. – Я даже присутствовал при том, как молодой мистер Фоллиотт был смертельно ранен в Гайд-парке. Да, это было еще до вас, милорд. Печальная история – ничего нельзя было поделать. Умер прямо на месте. Ужасно!

– Умер на месте? – эхом откликнулся мистер Паклтон и побледнел. – О, я надеюсь, что ничего подобного… Я уже жалею о том, что согласился выступить секундантом!

Капитан презрительно фыркнул и отвернулся, обращаясь к Честону:

– Где сэр Роланд, милорд? – осведомился он.

– Он приедет с Уинвудом, – ответил Честон, стряхивая крошки табака со своих кружевных манжет. – Осмелюсь предположить, что они подъедут прямо на место. Хотя Пому не помешало бы заехать за Уинвудом, чтобы тот не проспал. Разбудить Пела чертовски трудно, доложу я вам.

В душе мистера Дрелинкурта затеплилась последняя слабая надежда, что сэр Роланд не сумеет доставить своего подопечного к месту дуэли вовремя.

– Что ж, – сказал капитан, глядя на свои часы, – пожалуй, нам пора выдвигаться на опушку. Что скажете, джентльмены?

Маленькая процессия выступила в путь. Возглавлял ее капитан с лордом Честоном, за ними шел мистер Дрелинкурт вместе со своим другом Паклтоном, а доктор замыкал шествие.

Доктор Парви что-то негромко мурлыкал себе под нос, вышагивая по траве, а Честон и капитан обсуждали явные изменения к лучшему, происшедшие в Ренела. Мистер Дрелинкурт несколько раз прочистил горло и наконец пробормотал:

– Если… если он принесет мне извинения, думаю, мне следует их принять, к‑как, по-твоему, Фрэнсис?

– О да, прошу тебя! – содрогнувшись, с готовностью откликнулся мистер Паклтон. – Боюсь, что при виде крови меня стошнит.

– Видишь ли, он был пьян, – воодушевленно продолжал Кросби. – Быть может, мне вообще не следовало обращать на него внимания. Пожалуй, он уже сожалеет о своем поступке. Я… я не стану возражать, если ему предложат извиниться.

Мистер Паклтон покачал головой.

– Он никогда на это не пойдет, – предположил он. – Как мне говорили, он уже дважды дрался на дуэли.

Мистер Дрелинкурт неуверенно рассмеялся дребезжащим смехом.

– Что ж, надеюсь, он не просидел всю сегодняшнюю ночь в обнимку с бутылкой.

Мистер Паклтон склонен был полагать, что даже такой молодой буян, как Уинвуд, воздержится от столь опрометчивого шага.

Когда они вышли на опушку, капитан Форд раскрыл свой зловещий ящичек. На бархатном ложе покоились две сверкающие шпаги, и рукояти их жутковато поблескивали в лучах неяркого утреннего солнца.

– До шести осталось всего несколько минут, – заметил капитан. – Надеюсь, ваш друг не опоздает?

Мистер Дрелинкурт выступил вперед.

– Опоздает? Даю слово, что не собираюсь ждать, когда его светлость изволит прибыть сюда! Если он не появится к шести, я буду считать, что он не намерен встречаться со мной, и вернусь в город.

Лорд Честон окинул его высокомерным взглядом:

– Не волнуйтесь, он прибудет вовремя.

С дальнего конца поляны была видна дорога. Мистер Дрелинкурт смотрел на нее в напряженном ожидании и, по мере того, как шли секунды, преисполнялся робкой надежды.

Но едва только он собрался поинтересоваться у Паклтона, который час (поскольку ему казалось, что время тянется невыносимо медленно), как в поле зрения показался кабриолет, быстро кативший по дороге. Он подъехал к открытым воротам, ведущим на поле, и повернул в них.

– Ага, вот и ваш приятель! – воскликнул капитан Форд. – И сейчас ровно шесть часов!

Все надежды, которые еще лелеял мистер Дрелинкурт, развеялись как дым. Виконт, рядом с которым сидел сэр Роланд Поммерой, сам управлял кабриолетом, и по той ловкости, с которой он обходился с норовистой лошадью, было очевидно, что винные пары не туманят ему голову. Он подъехал к краю поляны и спрыгнул с высокого облучка.

– Я не опоздал, верно? – сказал он. – Ваш покорный слуга, Паклтон. Мое почтение, Форд. Еще ни разу в жизни я не видел такого славного утречка.

– Можно подумать, ты много их видел, Пел, – с ухмылкой заметил Честон.

Виконт расхохотался. Мистеру Дрелинкурту смех его показался дьявольским.

Сэр Роланд вынул шпаги из обитого бархатом ящичка и сейчас внимательно осматривал клинки.

– Обе совершенно одинаковые, – заявил Честон, подходя к нему.

Капитан похлопал мистера Дрелинкурта по плечу.

– Готовы, сэр? Я подержу ваше пальто и парик.

Мистеру Дрелинкурту помогли снять пальто, и он увидел, как виконт, оставшись в одной рубашке, присел на пенек и стал снимать свои высокие сапоги с отворотами.

– Выпьешь капельку коньяку, Пел? – предложил сэр Роланд, доставая из кармана фляжку. – Чтобы согреться?

До слуха мистера Дрелинкурта донесся ясный и звонкий голос виконта:

– Никогда не прикасаюсь к спиртному перед дракой, друг мой. Сбивает глаз.

Он выпрямился, оставшись в одних носках, и стал закатывать рукава рубашки.

Мистер Дрелинкурт, вручив на попечение мистеру Паклтону свой парик, спросил себя, почему он раньше никогда не обращал внимания на то, какие мускулистые у виконта руки. Отвлекшись, он вдруг обнаружил, что лорд Честон протягивает ему на выбор две одинаковые шпаги. Проглотив комок в горле, он потной ладонью ухватился за одну из них.

Виконт взял вторую, согнул ее, словно проверяя на гибкость, и застыл в ожидании, едва касаясь земли кончиком клинка.

Мистера Дрелинкурта подвели к его месту, и секунданты отступили назад. Он остался один на один с виконтом, с которым произошли разительные перемены. Беззаботное добродушие, словно маска, сползло с его лица, глаза обрели жесткость и строгость, а губы сжались в тонкую линию.

– Готовы, джентльмены? – окликнул их капитан Форд. – К бою!

Мистер Дрелинкурт увидел, как шпага виконта сверкнула в приветствии и, сжав зубы, неловко повторил его движение.

Виконт начал схватку прямым и стремительным выпадом в грудь, который мистер Дрелинкурт парировал, но не смог воспользоваться тем, что его противник на мгновение открылся. Теперь, после начала боя, его взвинченные нервы странным образом начали успокаиваться, он вспомнил совет капитана Форда и попытался выстроить надежную защиту. Что касается того, чтобы навязать оппоненту свою тактику, он был слишком озабочен необходимостью выдерживать дистанцию, а потому не думал об этом. Но, едва только представилась возможность, он атаковал из третьей позиции, рассчитывая покончить с противником одним сокрушительным ударом. Но виконт принял его клинок на рукоять и столь быстро нанес ответный выпад, что у мистера Дрелинкурта оборвалось сердце, когда он с величайшим трудом сумел уклониться от лезвия соперника.

Глаза заливал пот, короткое дыхание со свистом вырывалось из груди, но ему вдруг показалось, что он нащупал брешь в защите виконта. Мистер Дрелинкурт совершил отчаянный выпад, и в следующий миг плечо его пронзило ледяным холодом. Он пошатнулся, и тут же шпаги секундантов отбили его блуждающий клинок кверху. Шпага вылетела у него из руки, а он осел на руки мистеру Паклтону, который вскричал:

– Боже мой, он убит? Кросби! О, у него течет кровь! Положительно, я этого не вынесу!

– Убит? Клянусь богом, ничуть не бывало! – презрительно заявил Честон. – Эй, Парви, вот вам сквозная рана в плечо. Надеюсь, вы удовлетворены, Форд?

– Полагаю, что так, – проворчал капитан. – Будь я проклят, если когда-либо видел более скучный бой!

С отвращением оглядев своего простертого на земле подопечного, он поинтересовался у Парви, насколько опасна рана.

Доктор оторвался от работы и, просияв, ответил:

– Опасна, сэр? Ни в коем случае! Небольшая кровопотеря, которая не принесет особого вреда. Прекрасная чистая рана!

Виконт, натягивая пальто, заявил:

– Я собираюсь заморить червячка. Пом, ты заказал завтрак?

Сэр Роланд, совещавшийся с капитаном Фордом, оглянулся на приятеля.

– Пел, неужели ты думаешь, что я способен забыть о таком важном деле? Я спрашиваю Форда, не согласится ли он присоединиться к нам.

– Добро пожаловать! – сказал виконт, встряхивая свои кружевные манжеты. – Что ж, Пом, если ты готов, то и я тоже. Умираю с голоду!

С этими словами он взял сэра Роланда под руку и направился к своему кабриолету, дабы отдать распоряжение груму подогнать экипаж к гостинице.

Мистеру Дрелинкурту перевязали плечо, руку уложили на перевязь, и жизнерадостный доктор помог ему подняться на ноги, заверив, что он получил всего лишь царапину. Он был настолько ошеломлен тем, что остался жив, что несколько мгновений хранил молчание, но потом сообразил, что ужасное испытание наконец закончилось и что его парик валяется на земле у самых его ног.

– Мой парик! – слабым голосом пролепетал он. – Как ты мог, Фрэнсис? Подай мне его немедленно!

Глава 10

Несколько дней после своего поединка с виконтом мистер Дрелинкурт провел в постели, являя собой душераздирающее зрелище находящегося при смерти инвалида. Проникшись неприязнью к доктору Парви, он отверг все рекомендации сего почтенного члена врачебного сословия и вернулся домой в сопровождении одного лишь верного, хотя и потрясенного мистера Паклтона. Они по-братски разделили между собой нюхательную соль, и по прибытии на Джермейн-стрит мистеру Дрелинкурту помогли подняться по лестнице в свою спальню, а мистер Паклтон отправил камердинера с приказанием срочно пригласить к раненому знаменитого – и модного – доктора Хоукинса. Тот моментально проникся всей серьезностью нанесенной его пациенту раны и не только пустил мистеру Дрелинкурту кровь, но и настоятельно порекомендовал ему провести в постели ближайшие несколько дней. После этого он вновь отправил беднягу камердинера с поручением, на сей раз – к Грэхэму, аптекарю, за чудодейственными порошками доктора Джеймса.

Мистера Паклтона настолько расстроило яростное владение шпагой, которое продемонстрировал виконт, равно как и обрадовало то, что он не оказался на месте своего друга, что он стал смотреть на мистера Дрелинкурта как на эпического героя. Он без устали восхищался хладнокровием, с коим Кросби бросил вызов Уинвуду, так что мистер Дрелинкурт и сам поверил в свою неустрашимую отвагу. Умение виконта владеть шпагой произвело на него ничуть не меньшее впечатление, чем на мистера Паклтона, а учитывая прошлый дуэльный опыт его светлости, он вскоре убедил себя в том, что ему противостоял опытный и закаленный в боях бретёр[63].

Увы, столь лестные и благотворные умозаключения развеялись как дым при появлении графа Рула, который нанес визит своему раненому родственнику уже на следующее утро.

В данный момент мистер Дрелинкурт не имел ни малейшего желания встречаться с кузеном и потому отправил вниз спешное уведомление о том, что чувствует себя слишком плохо, чтобы принимать кого бы то ни было. Поздравив себя с проявленным здравомыслием и присутствием духа, он откинулся на груду подушек и возобновил изучение газеты «Морнинг кроникл».

От столь увлекательного занятия его оторвал приятный голос кузена:

– Мне больно слышать, что вы слишком нездоровы, чтобы принять меня, Кросби, – сообщил граф, входя в комнату.

Мистер Дрелинкурт едва не свалился с постели от неожиданности, чего нельзя было сказать о «Морнинг кроникл», которая упала-таки на пол. Выпучив глаза, он уставился на Рула и пробормотал с восхитительной смесью страха и негодования:

– Я же сказал своему слуге, что не принимаю посетителей!

– Знаю, – невозмутимо ответил граф, кладя шляпу и трость на кресло. – Он в точности передал мне ваши слова. Но остановить меня можно было только силой, грубой силой, мой дорогой Кросби.

– Не понимаю, почему вы так стремились увидеться со мной, – сказал мистер Дрелинкурт, спрашивая себя, что известно его светлости.

На лице графа отразилось удивление.

– Но разве может быть по-другому, Кросби? Мой наследник тяжело ранен, а меня нет рядом? Перестаньте, друг мой, вы же не считаете меня настолько бессердечным?

– Вы очень добры, Маркус, но я все еще слишком слаб для долгих разговоров, – сказал мистер Дрелинкурт.

– Должно быть, рана оказалась смертельной, – сочувственно заметил его светлость.

– А что до этого, то доктор Хоукинс отнюдь не считает мое положение критическим. Клинок проник глубоко, и я потерял ужасно много крови, да еще и лихорадка приключилась, но легкое не задето.

– Вы меня успокоили, Кросби. А то я уже начал бояться, что меня призовут заняться организацией ваших похорон. Печальная мысль!

– И преждевременная! – заявил мистер Дрелинкурт, с негодованием глядя на собеседника.

Граф придвинул к себе кресло и сел.

– Видите ли, я имел счастье встретиться с вашим другом Паклтоном, – пояснил он. – И его рассказ о вашем состоянии изрядно меня встревожил. Тому виной моя дурацкая доверчивость, разумеется. Теперь, задним числом, я понимаю, что по его описанию умения Пелхэма владеть шпагой можно было бы догадаться о некотором преувеличении.

– О, – со смущенным смешком признался мистер Дрелинкурт, – не думаю, что могу соперничать с Уинвудом в искусстве фехтования!

– Мой дорогой Кросби, я никогда не считал вас мастером, но, на мой взгляд, вы чересчур скромны!

Мистер Дрелинкурт сухо ответил:

– Насколько мне известно, милорд Уинвуд считается не самым неумелым фехтовальщиком.

– В общем, да, – признал граф после недолгого размышления. – Не думаю, что его можно назвать неумелым. Это будет слишком строго, пожалуй. Я бы оценил его как фехтовальщика посредственного.

Мистер Дрелинкурт дрожащей рукой принялся собирать рассыпавшиеся по полу газетные страницы.

– Очень хорошо, милорд, очень хорошо. Это все, что вы хотите мне сказать? Мне предписан отдых, знаете ли.

– Раз уж вы заговорили об этом, – сказал граф, – припоминаю, что было кое-что еще. Ах да, вспомнил! Скажите мне, Кросби, если вас еще не очень утомил мой визит, разумеется, почему вы вызвали Пелхэма на дуэль? Я буквально сгораю от любопытства.

Мистер Дрелинкурт метнул на него опасливый взгляд.

– Это вполне простительно, и я вас понимаю! Собственно, теперь я думаю, что должен был принять во внимание состояние его светлости. Он был пьян, понимаете ли, пьян до изумления!

– Вы меня огорчаете. Но прошу вас, дорогой кузен, продолжайте!

– Это была несусветная глупость – пьяный приступ злобы, и больше ничего. Его светлости, видите ли, не понравилась моя шляпа, которую я надел за карточным столом. Его поведение иначе как буйным не назовешь. Короче говоря, не успел я сообразить что к чему, как он сорвал у меня с головы шляпу. Согласитесь, мне не оставалось ничего иного, кроме как потребовать удовлетворения.

– Разумеется, – поддакнул граф. – Надеюсь, теперь вы удовлетворены, Кросби?

Мистер Дрелинкурт в негодовании уставился на него. А его светлость небрежно закинул ногу за ногу.

– Странно, как легко ввести человека в заблуждение! – вслух подивился он. – Мне стало известно, причем из заслуживающего доверия источника, что Пелхэм выплеснул стакан вина вам в лицо.

Возникла неловкая пауза.

– Ах, вот вы о чем… Но его светлость был не в себе. Не отдавал отчета в своих поступках, я бы сказал.

– Значит, он все-таки выплеснул вино вам в лицо, Кросби?

– Да, о да! Я же сказал, он разбушевался не на шутку и не соображал, что делает.

– Такое впечатление, что он старательно искал с вами ссоры. Может такое быть? – предположил Рул.

– Я склонен согласиться с вами, кузен. Он совершенно определенно искал ссоры, – пробормотал Дрелинкурт, бесцельно поправляя перевязь, поддерживающую руку. – Если бы вы там были, то сами увидели бы, что остановить его не было никакой возможности.

– Мой дорогой Кросби, если бы я присутствовал там, – мягко сказал граф, – мой благонамеренный, но заблуждающийся молодой родственник не совершил бы столь вопиющего акта вандализма по отношению к вам.

– В с‑самом деле, кузен? – запинаясь, пробормотал мистер Дрелинкурт.

– В самом деле, – ответил Рул и поднялся, подхватив с кресла свою трость и шляпу. – Он бы предоставил это дело мне. А я, Кросби, взял бы в руки палку, а не шпагу.

Мистер Дрелинкурт испуганно вжался в подушки.

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, Маркус!

– Вы желаете, чтобы я объяснил вам? – осведомился его светлость.

– Право, я… право, Маркус, ваш тон… моя рана… Я должен просить вас немедленно оставить меня! Я не в состоянии более продолжать этот разговор, тем паче, что я решительно не понимаю, к чему вы клоните. К тому же я жду своего доктора!

– Не тревожьтесь, кузен, – сказал граф. – Сейчас я не стану пытаться исправить то, чего не доделал Пелхэм. Но на вашем месте я бы возблагодарил Господа за свою рану.

Мило улыбнувшись на прощание, граф вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Мистер Дрелинкурт мог бы утешиться, если бы знал о том, что его оппоненту досталось от графа немногим меньше.

Рул, навестив его перед тем, как нанести визит Кросби, без труда вытянул из виконта всю историю, хотя Пелхэм и пытался поначалу придерживаться той версии, которую позже поведал мистер Дрелинкурт. Однако под взглядом спокойных серых глаз графа, лениво потребовавшего от него рассказать правду, он сбился, запутался и в конце концов без утайки поведал ему о том, что случилось на самом деле. Рул терпеливо выслушал его, ничем не выразив своего отношения, и лишь в самом конце обронил:

– Я, очевидно, должен поблагодарить вас за столь героический поступок, Пелхэм?

Виконт, которого граф застал за завтраком, подкрепился большим глотком эля и небрежно ответил:

– Что ж, не стану отрицать, что действовал поспешно, но я был слегка подшофе.

– Мысль о том, что бы вы сочли себя обязанным совершить, будь вы более, чем слегка, подшофе, приводит меня в содрогание, – заметил граф.

– Проклятье, Маркус, не хотите же вы сказать, будто я должен был сделать вид, что ничего не случилось? – пожелал узнать Пелхэм.

– Нет, что вы! Ни в коем случае! – сказал Рул. – Но вот если бы вы воздержались от поспешных действий на публике, я чувствовал бы себя в неоплатном долгу перед вами.

Виконт положил себе на тарелку кусок говядины.

– Можете не беспокоиться, – заявил он. – Я принял меры к тому, чтобы не начались всякие разговоры. Я сказал Пому, чтобы он пустил слух, будто я был пьян.

– Это было очень предусмотрительно с вашей стороны, – сухо ответствовал Рул. – А вы знаете, Пелхэм, что я очень недоволен вами?

Виконт отложил нож и вилку и покорно проговорил:

– Провалиться мне на этом самом месте, если я понимаю почему!

– Мне очень не нравится, когда меня вынуждают делать что-либо, – любезно пояснил Рул. – Я полагал, мы с вами сошлись на том, что вы предоставите мне… э‑э… самому уладить свои дела, причем так, как мне представляется целесообразным.

– Что ж, это ваше право, – сказал виконт, – и я не стану вам мешать.

– Мой дорогой Пелхэм, вы уже испортили все, что могли. До этого прискорбного происшествия пристрастное отношение вашей сестры к Летбриджу не привлекало… э‑э… ненужного внимания.

– Оно привлекло внимание этого гнусного червяка, – возразил виконт.

– Пелхэм, умоляю, напрягите мозги и постарайтесь думать хоть иногда, – вздохнул его светлость. – Вы забываете, что Кросби – мой наследник. Единственное стойкое чувство, которое он способен проявить, – яростное неприятие моей женитьбы. И он ни от кого не скрывал своего отношения. В сущности, насколько мне известно, он стал едва ли не посмешищем высшего общества. И, если бы не ваше злополучное вмешательство, мой дорогой мальчик, рискну предположить, что его слова сочли бы порожденными завистью и личной неприязнью, только и всего.

– О, – пристыженно пробормотал виконт, – теперь я понимаю.

– На это я и рассчитывал, – сказал Рул.

– Маркус, но им двигала злоба и зависть! Черная зависть!

– Вне всякого сомнения, – согласился Рул. – Но когда брат дамы вспыхивает благородной яростью (не думайте, будто я не сочувствую вам, мой дорогой Пелхэм, напротив, я от всего сердца симпатизирую вам) и заходит так далеко, что навязывает ссору болтуну, а потом и завуалированно предостерегает весь остальной свет (а именно это вы и имели в виду, не так ли, Пелхэм? Да, я уверен в этом!) на тот случай, если кому-либо вздумается повторить скандал, – что ж, это порождает массу слухов и сплетен! И теперь, я полагаю, каждая пара любопытных глаз будет устремлена на Хорри и Летбриджа. За что, Пелхэм, я должен благодарить вас.

Виконт покаянно покачал головой:

– Все так плохо? Я дурак, Маркус, набитый дурак. И всегда был им. Говоря по правде, мне дьявольски хотелось сразиться с тем недоноском. Я должен был заставить его взять свои слова обратно. И, можете мне поверить, так бы оно и случилось.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – согласился Рул. – Однако теперь уже слишком поздно. Впрочем, не расстраивайтесь чрезмерно, Пелхэм: по крайней мере, вы можете утешиться осознанием того, что стали единственным человеком, кому удалось вынудить Кросби драться. Куда вы его ранили?

– В плечо, – ответил виконт с набитым ртом, прожевывая говядину. – Хотя мог убить его не меньше дюжины раз.

– В самом деле? – поинтересовался Рул. – Должно быть, он очень плохой фехтовальщик.

– Хуже не бывает, – с ухмылкой согласился виконт.

Навестив обоих участников дуэли, граф заглянул в «Уайт», чтобы просмотреть журналы. Его появление в одной из комнат, похоже, прервало негромкую беседу нескольких человек, собравшихся в углу. Разговор стих как по мановению волшебной палочки, но почти сразу же возобновился, и на сей раз намного громче. Но граф, сделав вид, что ничего не замечает, ни на миг не усомнился в том, что отнюдь не конские стати были его предметом.

Он пообедал в клубе, после чего направился пешком к себе на Гросвенор-сквер. На вопрос о том, дома ли миледи, он получил ответ, что она у себя в будуаре.

Эта комната, выдержанная, по просьбе Горации, в голубых тонах, находилась в задней части особняка, на втором этаже. Граф взбежал по ступенькам, и лишь легкая тень озабоченности омрачала его чело. Но на полпути его остановил голос мистера Гисборна, донесшийся из холла нижнего этажа.

– Милорд, – сказал мистер Гисборн, – я надеялся, что вы зайдете ко мне.

Граф остановился, положив руку на перила, и посмотрел вниз.

– Как это мило с вашей стороны, Арнольд!

Мистер Гисборн, хорошо знавший его светлость, подавил тяжелый вздох:

– Милорд, умоляю вас уделить мне несколько минут, чтобы просмотреть отчеты, которые я получил!

Граф обезоруживающе улыбнулся.

– Дорогой Арнольд, идите вы к черту! – сказал он, продолжая подниматься по лестнице.

– Но, сэр, без вашего одобрения я ничего не могу сделать! Пришел счет на подрессоренный фаэтон! Его необходимо оплатить!

– Мой дорогой мальчик, разумеется, оплатите его. Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Это не ваш счет, сэр, – сказал мистер Гисборн, строго поджав губы.

– Я знаю, – ответил его светлость, не особенно и удивившись. – Это один из счетов лорда Уинвуда, полагаю. Оплатите его, дорогой мой.

– Очень хорошо, сэр. А как быть с мистером Дрелинкуртом?

Граф, который разглаживал складку на рукаве, поднял голову.

– Вас интересует состояние здоровья моего кузена или что-то еще? – поинтересовался он.

На лице мистера Гисборна отразилось недоумение.

– Нет, сэр. Я имею в виду денежный вопрос. Около недели назад мистер Дрелинкурт написал вам о том, что оказался в затруднительном положении, но вы не пожелали меня выслушать.

– Полагаю, вы считаете меня самодуром, Арнольд? Не спорьте, это очевидно. Пожалуй, мне пора извиниться перед вами.

– Означает ли это, что вы просмотрите счета, сэр? – с надеждой поинтересовался мистер Гисборн.

– Нет, мой дорогой мальчик, не означает. Но вы можете… э‑э… уладить дело мистера Дрелинкурта по собственному разумению.

Мистер Гисборн коротко рассмеялся.

– Если бы я действовал по собственному разумению, сэр, то отправлял бы бесконечные посягательства мистера Дрелинкурта на вашу щедрость в огонь! – без обиняков заявил он.

– Вот и отлично, – кивнул граф и продолжил путь вверх по лестнице.

Будуар благоухал ароматами роз. Они стояли повсюду в больших вазах, красные, розовые и белые. Посреди этого великолепия, свернувшись клубочком на софе, спала Горация, подложив ладошку под щеку.

Граф осторожно прикрыл дверь, подошел, неслышно ступая по толстому обюссонскому[64] ковру, и несколько мгновений постоял, глядя на спящую жену.

Она являла собой очаровательное зрелище. Ее роскошные ненапудренные локоны были собраны в свободную прическу, которую французы называют «гречанка», а из-под вороха кружев выглядывал краешек белоснежного плеча. Солнечный луч, проникающий через одно из окон, касался ее щеки; заметив это, граф подошел к окну и задернул занавеску. Когда он повернулся, Горация пошевелилась и сонно приоткрыла глаза. При виде его они испуганно расширились. Она села на софе.

– Это вы, м‑милорд? Я заснула. Вы х‑хотели меня видеть?

– Хотел, – сказал Рул. – Но я не собирался будить тебя, Хорри.

– О, это не имеет з‑значения! – Она с тревогой взглянула на него. – Ты п‑пришел, чтобы выбранить меня за то, что вчера в‑вечером я играла в м‑мушку? Но ведь я в‑выиграла.

– Моя дорогая Хорри, какой я, должно быть, неприятный супруг! – сказал граф. – Неужели я могу искать тебя только для того, чтобы выбранить?

– Н‑нет, разумеется, но я п‑подумала, что дело в этом. Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного, – сказал Рул. – Так, сущий пустяк, который даже нельзя назвать неприятным. Но он мне прискучил.

– О боже! – вздохнула Горация. Она метнула на него озорной взгляд. – Вы и в‑впрямь скоро станете неприятным мужем, сэр. Да, похоже, что так.

– Нет, – сказал Рул, – но боюсь, что вызову твое недовольство, Хорри. Мой жалкий кузен связывает твое имя с Летбриджем.

– С‑связывает мое имя! – эхом откликнулась Горация. – Что ж, я не зря с‑считаю Кросби с‑сущей маленькой жабой! Что он г‑говорит?

– Нечто очень грубое, – ответил граф. – Я не стану расстраивать тебя, повторяя его слова.

– П‑полагаю, он считает, будто я в‑влюблена в Роберта, – откровенно заявила Горация. – Но это н‑не так, и мне в‑все равно, что он г‑говорит!

– Разумеется, никого не интересует то, что говорит Кросби. К несчастью, он сказал это в присутствии Пелхэма, и тот очень неразумно вызвал его на дуэль.

Горация захлопала в ладоши.

– На д‑дуэль? З‑замечательно! – И вдруг ей в голову пришла тревожная мысль. – М‑Маркус, Пелхэм не ранен?

– Ничуть, ранен как раз Кросби.

– Рада с‑слышать, – сказала Горация. – Он з‑заслуживает того, чтобы ему п‑прищемили хвост. И вы решили, что это д‑доставит мне неприятности?

Он улыбнулся:

– Нет. Но, боюсь, последствия его болтовни могут вызвать твое раздражение и даже причинить неприятности. Отныне тебе придется держать Летбриджа на расстоянии. Ты понимаешь, о чем я говорю, Хорри?

– Нет, – отрезала Горация. – Н‑не понимаю!

– Тогда я попытаюсь объяснить. Ты сделала Летбриджа своим другом – или мне следует сказать, что ты предпочла стать его другом?

– Это одно и то же, сэр.

– Напротив, дорогая моя. Между этими понятиями – огромная разница. Но, как бы там ни было, полагаю, ты часто бываешь в его обществе.

– Здесь н‑нет ничего т‑такого, сэр, – заявила Горация и недовольно нахмурилась.

– Ровным счетом ничего, – безмятежно согласился граф. – Но – прости мне подобную откровенность, Хорри, – поскольку Пелхэм, очевидно, счел вопрос достаточно серьезным, чтобы драться из‑за него на дуэли, то очень немногие поверят в то, что в этом нет ничего такого.

Горация покраснела, но непреклонно заявила:

– Мне в‑все равно, в‑во что п‑поверят другие! Ты сам сказал, что з‑наешь, что в этом нет ничего такого, поэтому р‑раз ты не в‑возражаешь, то и остальные тоже п‑пусть не лезут не в свое дело!

Его светлость слегка приподнял брови.

– Моя дорогая Хорри, мне показалось, что я с самого начала совершенно ясно дал понять, что возражаю.

Горация возмущенно фыркнула, и на лице ее отразилось негодование. Он несколько мгновений смотрел на нее, а потом наклонился, взял за руки и заставил подняться на ноги.

– Ну же, не хмурься, Хорри, – ласково сказал он. – Ты можешь сделать мне одолжение и отказаться от дружбы с Летбриджем?

Она уставилась на него, раздираемая противоположными чувствами. Его руки скользнули к ее плечам. Он улыбался, и в его улыбке сквозила нежность, смешанная с лукавством.

– Хорошая моя, я знаю, что уже стар, к тому же я всего лишь твой муж, но мы с тобой можем ладить куда как лучше.

Перед ее внутренним взором вдруг совершенно отчетливо всплыл образ Каролины Мэссей. Горация высвободилась из его объятий и сказала, сглатывая непрошеные слезы:

– М‑милорд, мы договорились, что не с‑станем вмешиваться в дела друг д‑друга. Вы знаете, что я не д‑докучаю вам. Уверяю вас, у м‑меня нет такого желания. Но я не с‑стану прогонять Р‑Роберта только п‑потому, что вы боитесь людской м‑молвы.

Улыбка в его глазах погасла.

– Понимаю. Кстати, Хорри, а может ли муж приказывать, раз уж его просьбы не принимаются во внимание?

– Если люди с‑сплетничают, то в этом виноват ты! – выпалила Горация, пропустив его слова мимо ушей. – Если бы ты был вежлив с Р‑Робертом и… и вел себя дружески, то н‑никто не с‑сказал бы ни слова!

– Боюсь, это невозможно, – сухо ответил граф.

– П‑почему? – пожелала узнать Горация.

Он задумался, подбирая слова.

– По причине, которая стала… э‑э… давней историей, моя дорогая.

– Очень хорошо, сэр! И что же это за причина? Вы с‑собираетесь назвать мне ее?

Губы его дрогнули в улыбке.

– Ты загнала меня в угол, Хорри. Я не намерен называть ее тебе.

Она вспылила:

– Ах, вот как, м‑милорд? Вы не желаете сказать мне, п‑почему, но требуете, чтобы я п‑прогнала Р‑Роберта?

– Признаю, это немного смахивает на каприз, – с грустью согласился его светлость. – Видишь ли, эта история не только моя. Но, несмотря на то что я не могу открыть тебе причину, она весьма существенна.

– Очень интересно, – заявила Горация. – Жаль, что я не м‑могу судить сама, но должна з‑заметить вам, сэр, что не намерена отказываться от своих друзей только п‑потому, что такое с‑создание, как ваш гадкий к‑кузен, говорит обо мне отвратительные вещи!

– Боюсь, что в таком случае мне придется принять меры, дабы мое распоряжение было исполнено, – невозмутимо ответствовал граф.

Горация окончательно вышла из себя:

– Вы не м‑можете п‑принудить меня п‑повиноваться вам, милорд!

– Какое неприятное слово, дорогая моя! – заметил граф. – Я никого и никогда не принуждаю.

Она даже опешила:

– Что вы имеете в в‑виду, сэр?

– Дорогая Хорри, неужели я не сказал тебе? Я намерен положить конец нежной дружбе между тобой и Робертом Летбриджем.

– В‑вы не с‑смеете! – заявила Горация.

Граф раскрыл табакерку и не спеша взял оттуда понюшку.

– Разве? – с вежливым интересом осведомился он.

– Нет!

Его светлость закрыл табакерку и кружевным платочком смахнул невидимые крошки с рукава.

– Н‑неужели вам б‑больше нечего с‑сказать? – вскричала взбешенная Горация.

– Абсолютно нечего, моя дорогая, – с невозмутимым добродушием отозвался граф.

Горация фыркнула, словно рассерженный котенок, и выскочила из комнаты.

Глава 11

Ни одна сильная духом женщина, разумеется, не смогла бы удержаться от того, чтобы не ускорить ход событий, а Горация была очень сильна духом. Осознание того, что на нее устремлены взоры всего высшего общества, придавало ей вдохновения. Предположение о том, будто она, Хорри Уинвуд, влюбилась в Летбриджа, заслуживало лишь презрения. Да, он нравился ей, но у нее имелась веская причина не влюбляться в него. Причина эта была шести футов ростом, и, грубо выражаясь, ей следовало продемонстрировать: то, что хорошо одному, хорошо и другому. А если графа Рула удастся подвигнуть на активные действия – что ж, тем лучше. После того как ее негодование поутихло, Горация с нетерпением ждала, что же он предпримет. Но он должен понять, что жена не намерена делить его расположение с любовницей.

Итак, руководствуясь похвальным стремлением заставить его светлость ревновать, Горация принялась ломать голову над очередной экстравагантной выходкой.

Ей не понадобилось много времени, чтобы придумать, в чем именно она будет заключаться. В Ренела должен был состояться ridotto[65], попасть на который она, откровенно говоря, уже потеряла всякую надежду, поскольку Рул наотрез отказался сопровождать ее туда. Они даже немного поспорили из‑за этого, но граф положил конец дискуссии, заявив своим обычным мягким тоном:

– Не думаю, что тебе следует там появляться, дорогая. Сие мероприятие, мягко говоря, не слишком приличное.

Горация прекрасно знала, что высший свет полагает публичные вечера музыки и танцев вульгарными маскарадами, посему решение графа не вызвало у нее особого протеста. До нее доходили слухи о всевозможных излишествах, процветающих на таких вечерах, и, если не считать праздного любопытства, у нее не возникало особого желания там побывать.

Но теперь, когда она вступила в открытое противостояние с графом, дело приобрело совершенно иную окраску, и ей вдруг показалось решительно необходимым обязательно побывать на ridotto в Ренела, а сопровождать ее, разумеется, непременно должен Летбридж. Скандала можно было не бояться, поскольку оба будут в масках, а вот единственный, кому необходимо узнать о дерзкой выходке, – это милорд Рул. Уж если и это его не заденет, значит, его не способно расшевелить вообще ничто на свете.

В качестве следующего шага нужно было заручиться согласием лорда Летбриджа. Она боялась, что сделать это окажется не так-то просто (поскольку он стремился любой ценой не бросить тень на ее доброе имя), но все получилось на удивление легко.

– Сопроводить вас на ridotto в Ренела, Хорри? – удивился он. – А зачем?

– П‑потому что я хочу п‑поехать туда, а Рул не хо… не может отвезти меня, – поспешно поправилась она.

В его блестящих глазах притаилась насмешка.

– Как это невежливо с его стороны!

– Н‑ничего страшного, – сказала Горация. – Т‑так вы отвезете меня?

– Всенепременно, – ответил Летбридж, склоняясь над ее рукой.

И вот, пять вечеров спустя, карета лорда Летбриджа остановилась на Гросвенор-сквер и миледи Рул, в вечернем платье, с серым домино[66], переброшенным через руку, и полумаской, свисавшей у нее с запястья на длинных завязках, вышла из дома, сбежала по ступенькам и села в экипаж. Она специально оставила у привратника сообщение для лорда Рула.

– Если его светлость будет спрашивать меня, передайте ему, что я отправилась в Ренела, – беззаботно сообщила она.

При первом же взгляде на Ренела она преисполнилась восторга оттого, что приехала сюда, несмотря на свои первоначальные опасения. Сады освещались тысячами искусно развешанных золотистых фонариков. В воздухе плыли звуки музыки, и толпы веселящихся людей в карнавальных костюмах разгуливали по вымощенным гравием дорожкам. В многочисленных беседках и домиках, разбросанных там и сям, гостей ожидали освежающие напитки и легкие закуски, тогда как в большом павильоне вовсю шли танцы.

Горация, наблюдая за происходящим сквозь прорези в маске, порывисто повернулась к Летбриджу, который стоял рядом в ярко-алом домино, небрежно наброшенном на плечи, и воскликнула:

– Я так р‑рада, что мы п‑приехали сюда! Вам здесь нравится, Р‑Роберт?

– Только потому, что здесь вы, – ответил он. – Хотите танцевать?

– Да, конечно! – с энтузиазмом воскликнула Горация.

В поведении танцоров в бальной зале нельзя было заметить ничего, способного шокировать самого чопорного и ханжески настроенного человека, но Горация широко распахнула глаза при виде возни, возникшей чуть позже, у пруда под террасой, за обладание маской какой-то леди. Та сбежала оттуда, повизгивая от смеха самым неприличным образом, и ее кавалер бросился за ней вдогонку. Горация ничего не сказала, но про себя подумала, что Рул, возможно, был не так уж не прав, отказываясь посещать вместе с супругой общественные вечера музыки и танцев.

Следует отдать лорду Летбриджу должное – он старательно избегал показывать своей подопечной низкопробные и шумные забавы, поэтому она от души наслаждалась чудесным вечером, поздравляя себя с правильно сделанным выбором развлечений. За ужином в одной из кабинок она призналась, что никогда еще не получала такого удовольствия от вечеринки и что для полного счастья ей недостает только одного.

– Господи помилуй, Хорри, что еще я упустил из виду? – в шутливом отчаянии осведомился Летбридж.

Она очаровательно улыбнулась, так что на щеках у нее показались ямочки.

– Знаете, Р‑Роберт, нынешний вечер станет для меня самым запоминающимся, если мы с вами сыграем в карты!

– Ах, негодница! – негромко произнес Летбридж. – Вы шокируете джентльмена в соседней кабинке, дорогая.

Горация не обратила никакого внимания на его слова, лишь заметила мимоходом, что готова поставить десять к одному на то, что мужчина им не знаком.

– Р‑Роберт, признайтесь, вы же н‑не любите т‑танцевать! А я хочу испытать на в‑вас свое умение.

– Вы чересчур честолюбивы, Хорри, – поддразнил он ее. – Я играл в карты, когда вы еще вышивали гладью. И я готов биться об заклад, что играл лучше, чем вы вышивали.

– Да, мою вышивку в‑всегда заканчивала Л‑Лиззи, – признала Горация. – Но я играю в к‑карты намного лучше, чем вышиваю, уверяю вас. Р‑Роберт, ну пожалуйста!

– Неужели вы полагаете, что я способен ободрать как липку столь невинную овечку, как вы? – поинтересовался он. – У меня не настолько жестокое сердце.

Она воинственно задрала подбородок.

– Вполне в‑возможно, это я обдеру вас как липку, сэр! – заявила она.

– Вероятно, что и так, но только в том случае, если я поддамся вам, – улыбнулся он. – Что я и должен буду сделать, вне всякого сомнения.

– П‑позволите мне в‑выиграть? – с негодованием переспросила Горация. – Я уже не р‑ребенок, сэр! Если я играю, то играю п‑по-настоящему.

– Очень хорошо, – неожиданно согласился Летбридж. – Я сыграю с вами – по-настоящему.

Она радостно захлопала в ладоши, отчего мужчина в соседней кабинке оглянулся на них.

– П‑правда?

– В пикет – на определенных условиях, – сказал Летбридж.

– Ну р‑разумеется. Я ничуть не возражаю п‑против того, чтобы сыграть по высоким с‑ставкам.

– Мы будем играть не на деньги, дорогая моя, – сообщил ей Летбридж, допивая шампанское.

Она нахмурилась.

– Р‑Рулу не нравится, когда я ставлю на кон драгоценности, – сказала она.

– Боже упаси! Мы сыграем на кое-что подороже.

– Как интересно! – воскликнула Горация. – На что же?

– На прядь – одну драгоценную прядь ваших волос, Хорри, – сказал Летбридж.

Она невольно отпрянула.

– Это глупо, – заявила она. – К‑кроме того, я не могу.

– Так я и думал, – сообщил он. – Прошу прощения, дорогая, но вы сами видите, что вам еще далеко до настоящего игрока.

Горация покраснела.

– Неправда! – заявила она. – Я – игрок! Вот только играть на п‑прядь волос я не могу! Это глупо, и я не стану этого делать. Кроме того, что вы готовы п‑поставить взамен?

Он сунул руку под шейный платок с брабантским кружевом и вытащил очень необычную заколку, которую носил почти всегда. Это была крошечная золотая фигурка Афины со щитом и совой старинного литья. Он положил ее на ладонь и показал Горации.

– Вот уже многие годы она передается в моей семье из поколения в поколение, – сказал он. – Я поставлю ее против пряди ваших волос.

– Это какая-то фамильная ценность? – поинтересовалась она, касаясь заколки кончиками пальцев.

– Почти, – сказал он. – С ней связано красивое предание, и никто из Летбриджей никогда не расставался с нею.

– Вы и вправду готовы п‑поставить ее? – удивленно спросила Горация.

Барон вновь заколол ею шейный платок.

– Против пряди ваших волос – да, – ответил он. – Потому что я – игрок.

– Вы не п‑посмеете утверждать, что я испугалась! – заявила Горация. – Я сыграю с вами на прядь своих волос! И чтобы п‑показать вам, что я настроена с‑серьезно… – Сунув руку в ридикюль, она принялась рыться в нем. – Вот! – Девушка показала ему маленькие ножницы.

Он рассмеялся:

– Как удачно, Хорри!

Она спрятала ножницы обратно в ридикюль.

– Вы п‑пока еще не выиграли, сэр.

– Правильно, – согласился он. – До победы в трех партиях?

– Д‑договорились! – сказала Горация. – Играй или п‑плати! Я уже п‑покончила с ужином и теперь х‑хочу играть.

– Ради бога, – поклонился Летбридж и встал из‑за стола, предлагая ей руку.

Она оперлась на нее, и, выйдя из кабинки, они стали пробираться сквозь толпу, запрудившую свободное пространство, отделявшее их от главного павильона. Горация поинтересовалась со своим характерным заиканием:

– Где мы будем играть, Р‑Роберт? Только не в п‑переполненной игорной зале! Это б‑будет неприлично.

Высокая женщина в яблочно-зеленом домино повернула голову и уставилась вслед Горации, приоткрыв от удивления рот.

– Разумеется, нет, – согласился Летбридж. – Мы сыграем в маленькой комнатке, которая вам так понравилась. Ее дверь выходит на террасу.

Женщина в зеленом домино застыла на месте, то ли от удивления, то ли в раздумьях, и пришла в себя только после того, как чей-то извиняющийся голос пробормотал:

– Прошу прощения, мадам.

Она повернулась и, обнаружив, что загораживает дорогу высокой фигуре в черном домино, быстро отступила в сторону, бормоча извинения.

Хотя из разных уголков сада доносилась музыка, скрипачи в бальной зале решили сделать перерыв. В павильоне было почти пусто, поскольку ужин еще не закончился. Горация пересекла большую комнату, опираясь на руку Летбриджа, и уже собралась выйти на залитую лунным светом террасу, когда столкнулась с кем-то шедшим ей навстречу. Это был тот самый мужчина в черном маскарадном костюме, который, очевидно, поднялся из сада по ступенькам террасы. Оба отпрянули почти одновременно, но каким-то необъяснимым образом мужчина ухитрился наступить на край кружевного чехла под платьем Горации. Раздался громкий треск, за которым последовало восклицание Горации и покаянные извинения мужчины.

– Тысяча извинений, мадам! Умоляю простить меня! У меня и в мыслях не было… Не представляю, как я мог быть настолько неловок!

– Ничего страшного, сэр, – холодно обронила Горация, приподнимая юбку одной рукой и выходя через высокое венецианское окно на террасу.

Мужчина в черном домино отступил в сторону, пропуская Летбриджа, и, вновь рассыпавшись в извинениях, удалился в бальную залу.

– К‑какая досада! – сказала Горация, глядя на безнадежно оторванные оборки. – Теперь мне придется заколоть их булавками. Платье испорчено.

– Хотите, я вызову его на дуэль? – предложил Летбридж. – Клянусь честью, он это заслужил! Как он смел столь беспардонно наступить вам на юбку?

– Бог его знает! – ответила Горация и захихикала. – Он б‑был ужасно расстроен, в‑верно? Где мне искать вас, Р‑Роберт?

– Я буду ждать вас здесь, – ответил он.

– И потом мы сыграем в к‑карты?

– И потом мы сыграем в карты, – согласно кивнул он.

– Я вернусь б‑буквально через минуту, – пообещала Горация и вновь исчезла в бальной зале.

Лорд Летбридж не спеша подошел к невысокому парапету, протянувшемуся вдоль края террасы, и остановился, облокотившись на него и лениво глядя на пруд внизу. Его огибала цепочка ярких огней, а какой-то оригинал собрал вместе несколько кувшинок и укрепил на них крошечные фонарики. Они плавали по поверхности и в самом начале вечера вызвали смех и восхищение у гостей. Лорд Летбридж рассматривал их с презрительной улыбкой на губах, когда вдруг чья-то мускулистая рука обхватила его сзади за шею и кто-то сорвал с его плеч небрежно накинутое домино.

Вздрогнув от неожиданности, он попытался было обернуться, но руки, столь молниеносно избавившие его от маскарадного костюма, словно клещами сдавили ему горло, так что он едва не задохнулся. Он вцепился в чужие пальцы, силясь оторвать их от своей шеи. Чей-то голос, растягивая слова, прошептал ему на ухо:

– На сей раз я не стану убивать вас, Летбридж. Но, боюсь – да, очень боюсь, что вам придется искупаться в пруду. Уверен, вы отнесетесь к этому с пониманием.

Руки у него на горле разжались, но, прежде чем он успел обернуться, сильный толчок в спину заставил его потерять равновесие. Парапет был слишком низок, чтобы удержать его; он перевалился через него и рухнул в пруд со всплеском, погасив фонарики на кувшинках, которые всего минуту назад он с таким презрением разглядывал.

Четверть часа спустя бальная зала вновь стала наполняться гостями и скрипачи принялись за работу. Горация вышла на террасу и обнаружила, что на ней стоят люди, сбившись в небольшие группы. Она стала высматривать ярко-алое домино и через мгновение увидела его сидящим боком на парапете и задумчиво созерцающим пруд внизу. Девушка подошла к нему:

– Я не очень з‑задержалась, верно?

Он обернулся к ней и тут же вскочил на ноги:

– Ничуть. А теперь – в маленькую комнату!

Она уже потянулась, чтобы опереться на его руку, но при этих словах отпрянула. Он сам шагнул к ней вплотную и взял под руку.

– Что-нибудь случилось? – негромко поинтересовался он.

Она застыла в нерешительности.

– У вас изменился голос. Это… это вы, не так ли?

– Разумеется, это я! – отозвался он. – Кажется, за ужином я проглотил косточку и оцарапал горло. Вы идете, мадам?

Она позволила взять себя под руку.

– Д‑да, но вы уверены, что н‑никто не войдет в комнату? Будет очень неловко, если кто-нибудь увидит, к‑как я отдаю вам свою прядь в‑волос – если п‑проиграю, разумеется.

– Кто будет знать, что это вы? – сказал он, отводя в сторону тяжелую черную портьеру, загораживающую проем в конце террасы. – Но вам не о чем беспокоиться. Как только мы опустим занавеску – вот так, сюда никто не войдет.

Горация остановилась у столика в центре комнаты, глядя, как ее спутник в ярко-алом домино задергивает портьеры. Несмотря на свою решимость выкинуть что-либо эпатажное, она вдруг пожалела о том, что ввязалась в эту авантюру. Танцевать с Летбриджем и ужинать с ним на виду у публики – одно дело, но остаться с ним наедине в маленькой комнатке – совсем другое. Внезапно ей показалось, что он изменился. Она украдкой взглянула на его закрытое маской лицо, но свечи, горевшие на столе, оставляли его в полумраке. Затем она метнула взгляд на дверь, из‑за которой доносились звуки скрипок.

– Д‑дверь, Р‑Роберт?

– Заперта, – уверил он ее. – Она ведет в бальную залу. Все еще нервничаете, Хорри? Разве я не говорил вам, что вы – не настоящий игрок?

– Н‑нервничаю? В‑вздор! – преисполнившись отваги, возразила она. – Вы еще убедитесь, что я – не настолько слабый игрок, коим вы меня п‑полагаете, сэр! – Сев за стол, она взяла в руки колоду карт для пикета, лежавшую на нем. – З‑значит, вы все устроили?

– Разумеется, – ответил он, подходя к другому столику, стоящему у стены. – Бокал вина, Хорри?

– Н‑нет, благодарю вас, – отказалась она, напряженно застыв и поглядывая украдкой на занавешенную дверь.

Он вернулся к игорному столику, чуть отодвинул канделябр со свечами и сел, потом начал тасовать колоду.

– Скажите мне, Хорри, – поинтересовался он, – вы пришли сюда для того, чтобы сыграть со мной или досадить Рулу?

Она вздрогнула от неожиданности, а потом рассмеялась:

– Ох, Р‑Роберт, это так на вас п‑похоже! Вы всегда все угадываете правильно.

Он продолжал тасовать карты.

– Могу я узнать, чем он заслужил подобное обращение?

– Нет, – ответила она. – Я не обсуждаю с‑своего мужа даже с вами, Р‑Роберт.

Он поклонился, иронически, как ей показалось.

– Тысяча извинений, моя дорогая. Похоже, вы цените его высоко.

– Очень высоко, – подтвердила Горация. – Начнем?

Она выиграла первую сдачу и, взяв колоду, ловко встряхнула рукой, откидывая тяжелые кружева на запястье. Горация слишком хотела выиграть, чтобы разговаривать за игрой. Взяв в руки карты, она не думала более ни о чем, сосредоточенно глядя на них.

Ее оппонент взял свои карты, мельком взглянул на них и, похоже, без малейших колебаний решил, какие нужно сбросить. Горация, понимая, что ей противостоит очень умелый игрок, не позволила поторопить себя и тщательно обдумывала свой выбор. Решение оставить валета оказалась правильным, что позволило ей набрать первые очки на своей сдаче.

Первую партию она проиграла, но не настолько позорно, чтобы отрыв ее встревожил. Один раз она рискнула, причем безосновательно, о чем тут же пожалела, но в остальном играла здраво и надежно.

– Партия за мной, – сказал ее оппонент в ярко-алом домино. – По-моему, и соотношение выигранных и проигранных очков тоже в мою пользу.

– Ненамного, – заметила она. – Срежете колоду?

Вторую партию выиграла она, после шести быстрых сдач. Горации показалось, что он специально поддался ей, но поскольку ее оппонент неизменно играл с показной небрежностью, то предъявлять ему претензии было бы неуместно. Посему она оставила свои подозрения при себе и стала наблюдать за тем, как он сдает карты в последней партии.

После двух сдач она уже не сомневалась в том, что он намеренно позволил ей выиграть вторую партию. Карты шли ровно им обоим, но теперь у более опытного игрока было преимущество по очкам. Горация впервые ощутила, что села играть с человеком, который на голову превосходит ее. Он не делал ошибок, расчет его неизменно был безупречен, отчего ее собственные промахи выглядели совсем уж нелепо. Она играла неплохо, но при этом понимала, что еще не умеет правильно угадывать карты в прикупе. Он опережал ее примерно на сорок очков, и она отбросила всякую осторожность, надеясь на слепую удачу.

Игра превратилась для нее в упорную борьбу, а ее оппонент обрел черты Немезиды[67]; поднимая со стола карты на последней сдаче, она почувствовала, как дрожат пальцы. Если не произойдет чуда, надежды на выигрыш не было и лучшее, на что она могла рассчитывать, – избежать рубикона[68].

Чуда не произошло. Поскольку они не играли на очки, то не имело значения, сколько именно она наберет, но отчего-то, подсчитав их и убедившись, что их всего девяносто восемь, она едва не расплакалась.

Горация подняла голову и выдавила улыбку:

– Вы выиграли, сэр. И, б‑боюсь, с крупным счетом. Сегодня я играла из р‑рук вон п‑плохо. Вы ведь специально п‑позволили мне выиграть вторую п‑партию, не так ли?

– Может быть, – сказал он.

– Лучше бы вы этого не д‑делали. Мне не н‑нравится, к‑когда со мною обращаются, к‑как с ребенком, сэр.

– Удовлетворитесь тем, дорогая моя, что в мои намерения не входило дать вам выиграть более одной партии. Я твердо решил получить ваш локон. Он мой, мадам.

– Р‑разумеется, – гордо ответила Горация.

Мысленно она спросила себя, что сказал бы Рул, если бы видел ее сейчас, и содрогнулась от ощущения собственного бессилия и глупости. Она вынула ножницы из ридикюля и робко спросила:

– Р‑Роберт, что вы с ним сделаете?

– Это уж мое дело, – ответил он.

– Да, я п‑понимаю. Но… если кто-нибудь узнает об этом… станут г‑говорить ужасные вещи, об этом услышит Рул, а я не х‑хочу, чтобы он узнал… п‑потому что я не должна была так п‑поступать! – выпалила Горация.

– Дайте мне ножницы, – сказал он, – и тогда, быть может, я покажу вам, что намерен с ним сделать.

– Я м‑могу сама отрезать локон, – ответила она, ощутив первый, пока еще мимолетный, укол страха.

Он уже поднялся на ноги и обошел вокруг стола.

– Нет уж, позвольте мне, Хорри, – со смехом сказал он и забрал у нее ножницы.

Она почувствовала, как его пальцы прикоснулись к ее локонам, покраснела и с деланной небрежностью заметила:

– Он будет очень напудренным, Р‑Роберт!

– И очаровательно надушенным, – согласился он.

Она услышала, как щелкнули ножницы, и тут же вскочила на ноги.

– Все! Ради всего с‑святого, не рассказывайте об этом н‑никому, х‑хорошо? – взмолилась она и подошла к окну. – П‑полагаю, теперь вы можете отвезти меня домой. Наверняка уже очень п‑поздно.

– Одну минуточку, – сказал он, подходя к ней. – А вы умеете проигрывать, милочка.

Прежде чем она успела заподозрить, что он задумал, он обнял ее и сорвал с нее маску. Испуганная и разозленная, Горация попыталась вырваться, но быстро осознала свое бессилие. Рука, развязавшая тесемки ее маски, скользнула ей под подбородок и запрокинула его; мужчина в ярко-алом домино наклонился и поцеловал ее в губы, хотя она старательно отворачивалась.

Она вырвалась наконец из его объятий, когда он ослабил хватку. Задыхаясь, вне себя от ярости, дрожа все телом, Горация выкрикнула:

– Как вы с‑смеете? – Поперхнувшись словами, она с силой провела рукой по губам, словно намереваясь стереть его поцелуй. – Как вы п‑посмели прикоснуться ко м‑мне?

Подбежав к двери, она откинула в сторону тяжелую портьеру и исчезла.

Мужчина в ярко-алом домино не сделал попытки последовать за ней, а остался стоять посреди комнаты, небрежно накручивая на палец напудренную прядку волос. На губах у него играла странная улыбка; он бережно опустил локон в карман.

Какое-то движение у окна заставило его вскинуть голову. Там стояла леди Мэссей в яблочно-зеленом домино, скрывавшем платье, а с ее опущенной руки свисала маска.

– Выдумка была не очень удачной, не так ли, Роберт? – злорадно сказала она. – Замечательная сцена, но я удивляюсь, что такой умный человек, как вы, мог сделать такую чудовищную ошибку. Господи, да неужели же вы не заметили, что маленькая дурочка еще не созрела для поцелуев? А я‑то думала, что вы знаете, как обращаться с ней! Теперь вам наверняка понадобится моя помощь, милорд.

Улыбка растаяла на губах мужчины в ярко-алом домино, а лицо его вдруг обрело жесткое и неприятное выражение. Он поднес руку к тесемкам своей маски и развязал их.

– Вы так полагаете? – голосом, ничуть не похожим на голос лорда Летбриджа, осведомился он. – Вы уверены, мадам, что это вы только что не совершили… чудовищной ошибки?

Глава 12

Примерно шесть часов спустя Горация завтракала в постели. Она была слишком молода, чтобы неприятности минувшего дня лишили ее сна, но, правда, всю ночь ее мучили кошмары, и проснулась она с тяжелой головой. Выскочив из игорной комнаты в Ренела, она была вне себя от гнева и не заметила, что маски у нее на лице больше нет. Она налетела на леди Мэссей, тоже без маски, и на мгновение обе замерли, оторопело глядя друг на друга. А потом леди Мэссей улыбнулась так, что кровь бросилась Горации в лицо. Она не сказала ни слова, и Горация, запахнув свое домино, пробежала по террасе и выскользнула в сад.

Домой девушка вернулась в наемном фиакре, который в холодных лучах рассвета высадил ее на Гросвенор-сквер. Она втайне опасалась, что Рул будет ждать ее, но, к ее облегчению, его нигде не было видно. Своей камеристке она сказала, что та может отправляться в постель, и сама последовала ее примеру. Ей хотелось остаться одной, чтобы хорошенько обдумать катастрофические события минувшей ночи. Но, выбравшись из платья и приготовившись ко сну, она вдруг ощутила такую усталость, что не могла больше думать ни о чем и заснула, едва успев задуть свечу.

Проснулась Горация около девяти утра и на мгновение спросила себя, отчего у нее такое угнетенное расположение духа. Но потом она вспомнила все и содрогнулась.

Горация позвонила в серебряный колокольчик, и, когда горничная принесла поднос с горячим шоколадом и сахарным печеньем, она уже сидела в постели. Волосы, все еще со следами пудры, каскадом ниспадали ей на плечи, а на лице было мрачное и хмурое выражение.

Пока служанка собирала разбросанные драгоценности и предметы туалета, Горация машинально потягивала шоколад, размышляя над своими горестями. То, что представлялось невинной шалостью каких-то двенадцать часов тому назад, теперь обрело гигантские размеры непростительной глупости. Во-первых, ее локон. При свете дня Горация никак не могла взять в толк, как она вообще могла согласиться играть на такую ставку. Это было – да, не стоило себя обманывать – вульгарно, и другое слово подобрать было невозможно. Кто знает, что сделает с ним Летбридж? До того как он поцеловал ее, она была вполне уверена в его благоразумии, но теперь он представлялся ей чудовищем, способным на все, даже на похвальбу тем, что выиграл у нее прядь волос. Что же до поцелуя, то она решила, что сама в этом виновата, но утешения ей эта мысль не принесла. Однако хуже всего было то, что она столкнулась с Каролиной Мэссей. Если она видела все, в чем Горация не сомневалась, то к завтрашнему дню о случившемся будет знать весь город. Можно было не сомневаться: даже если она удержится от того, чтобы не разболтать о происшедшем всем и каждому, то уж ему-то она расскажет всенепременно, с радостью воспользовавшись возможностью очернить жену в глазах мужа.

Внезапно она оттолкнула от себя поднос.

– Я собираюсь вставать! – объявила она.

– Да, миледи. Какое платье вы наденете?

– Это не имеет з‑значения, – коротко ответила Горация.

Часом позже она спустилась по лестнице и решительным тоном осведомилась у привратника, дома ли граф.

Ей сообщили, что его светлость только что пришел и в данный момент занят с мистером Гисборном.

Горация глубоко вздохнула, словно готовясь с головой нырнуть в омут, и направилась по коридору в комнату мистера Гисборна.

Граф стоял у стола, спиной к входу, и читал речь, которую подготовил для него верный секретарь. Он явно ездил верхом, потому что на нем были высокие сапоги с отворотами, слегка запыленные, бриджи из оленьей кожи и прекрасного покроя голубой сюртук с серебряными пуговицами. В руке он держал хлыст и перчатки, а шляпа его лежала на стуле.

– Великолепно, мой мальчик, но слишком длинно. Я забуду добрую ее половину, а лорды буду шокированы, положительно шокированы, не сомневайтесь, – проговорил он и отдал бумаги своему секретарю. – И еще одно, Арнольд, – поменьше экспрессии. Вам так не кажется? О да, я так и думал, что вы согласитесь со мной! Я никогда не бываю пылким и страстным.

Мистер Гисборн приветствовал Горацию поклоном; милорд обернулся и увидел ее.

– Тысяча извинений, любовь моя! Я не слышал, как ты вошла, – сказал он.

Горация машинально улыбнулась мистеру Гисборну, который настолько привык к ее обычному дружелюбию, что моментально заподозрил – дело нечисто.

– Вы очень з‑заняты, сэр? – спросила она, устремляя встревоженный взгляд на лицо Рула.

– Арнольд скажет тебе, дорогая, что я никогда не бываю занят, – отозвался тот.

– В т‑таком случае, не могли бы вы уделить мне н‑немного внимания?

– Сколько угодно, – ответил граф и придержал для нее дверь. – Пройдемте в библиотеку, мадам?

– Не имеет з‑значения, куда мы п‑пойдем, – жалобно сказала она. – Но мне нужно п‑поговорить с тобой наедине.

– Дорогая, ты мне льстишь.

– Увы, – скорбно ответила Горация. Она вошла в библиотеку и смотрела, как он закрывает дверь. – Я хотела остаться с тобой без с‑свидетелей, п‑потому что мне нужно кое-что с‑сообщить тебе.

В глазах графа на мгновение вспыхнуло удивление; ей показалось, что он окинул ее проницательным взглядом. Затем он шагнул вперед:

– Почему бы тебе не присесть, Горация?

Она не двинулась с места, обеими руками вцепившись в спинку стула.

– Нет, я лучше п‑постою, – отказалась она. – Маркус, я должна сразу сказать тебе, что с‑совершила нечто ужасное!

При этих ее словах уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Я готов к самому худшему.

– Уверяю тебя, это с‑совсем не смешно, – трагическим тоном заявила Горация и в порыве искренности добавила: – Б‑боюсь, ты ужасно рассердишься, и, должна п‑признать, я этого заслуживаю, даже если ты выпорешь меня вот этим самым х‑хлыстом, хотя я от всей д‑души надеюсь, что ты не станешь этого д‑делать, Маркус.

– Я могу твердо пообещать, что не стану. – Граф положил хлыст и перчатки на стол. – Выкладывай, Хорри, что случилось?

Она принялась водить пальцем по узору на спинке стула.

– В‑видишь ли, я… Маркус, тебе п‑передали мое вчерашнее послание? – Она на мгновение взглянула на него и увидела, что он строго смотрит на нее. – Я хотела, чтобы п‑привратник передал тебе, если… если ты спросишь, что я уехала в Ренела.

– Да, я получил твое послание, – подтвердил Рул.

– Словом… словом, я действительно туда п‑поехала. На ridotto. С лордом Летбриджем.

Воцарилось недолгое молчание.

– Это все? – поинтересовался Рул.

– Нет, – призналась Горация. – Это только н‑начало. Дальше б‑будет хуже.

– В таком случае, я приберегу свой гнев. Продолжай, Хорри.

– Словом, я п‑поехала с лордом Летбриджем и… и оставила сообщение, потому что… потому что…

– Потому что ты хотела, чтобы я понял: ты, скажем так, бросила мне перчатку. Это вполне естественно, – ободряюще сказал Рул.

Горация вновь подняла на него взгляд.

– Да, именно в этом заключалась п‑причина, – призналась она. – Дело не в том, что мне так уж хотелось п‑побыть в его обществе, Рул. И еще я п‑подумала, что, раз все будут в масках, никто ни о чем не узнает, кроме тебя. Таким образом, я лишь п‑позлю тебя, и никакого скандала не будет.

– Теперь мне все предельно ясно, – сказал Рул. – Давай вернемся к Ренела.

– П‑поначалу все было очень мило, и мне там очень п‑понравилось. П‑потом… п‑потом мы поужинали в одной из кабинок и я уговорила Роберта сыграть со мною в к‑карты. Ты должен знать, Маркус, что мне ужасно хотелось с‑сыграть с ним, а он не с‑соглашался. Наконец он сказал, что сыграет, но… но не на деньги. – Брови у нее сошлись на переносице, она о чем-то задумалась и внезапно спросила: – Рул, как, п‑по-твоему, может быть, я выпила слишком м‑много шампанского?

– Надеюсь, что нет, Хорри.

– В общем, я не могу н‑найти иного объяснения, – продолжала она. – Он сказал, что сыграет на п‑прядь моих волос, и – не буду обманывать тебя, Рул, – я согласилась! – Поскольку за ее признанием не последовало взрыва гнева, она лишь крепче стиснула спинку стула и продолжала: – Я п‑позволила ему увести себя в отдельную комнату – собственно, я сама хотела, чтобы она была отдельной, – и мы стали играть в п‑пикет, и… и я п‑проиграла. Должна с‑сказать, – добавила она, – что, хотя он самый отвратительный мужчина из всех, кого знаю, в карты он играет п‑превосходно.

– Полагаю, так оно и есть, – сказал граф. – Можно не спрашивать, разумеется, выплатила ли ты ему выигрыш.

– Я должна была. П‑понимаешь, это же был долг чести. Я п‑позволила ему отрезать один из моих локонов, и… и теперь он у него.

– Прости меня, дорогая, но ты рассказала мне это для того, чтобы я вернул тебе твой локон? – осведомился его светлость.

– Нет-нет! – нетерпеливо ответила Горация. – Ты не с‑сможешь вернуть его обратно, я проиграла его честно. П‑просто п‑потом случилось нечто куда более ужасное – хотя и не самое плохое. Он… он схватил меня, сорвал с меня маску и… поцеловал! Дальше случился настоящий к‑кошмар, Рул! Я забыла о своей м‑маске и убежала, а… а у окна стояла леди Мэссей, и она видела меня. И я знаю, что она т‑тайком наблюдала за происходящим! Теперь ты п‑понимаешь, что я устроила самый в‑вульгарный скандал, и я решила, что единственное, что я могу сделать, – это сразу же рассказать тебе все, п‑потому что, даже если ты на меня рассердишься, ты должен знать. Мне н‑невыносима мысль о том, что кто-нибудь другой расскажет тебе!

Но милорд, похоже, ничуть не разгневался. Он спокойно выслушал ее сбивчивый рассказ, а по его окончании пересек разделявшее их расстояние и, к невероятному изумлению Горации, взял ее руку и поднес к своим губам.

– Мои поздравления, Хорри, – сказал он. – Тебе удалось удивить меня.

Отпустив ее ладошку, граф вернулся к столу, стоявшему у окна, достал из кармана ключ, отпер один из ящиков и выдвинул его. Горация смотрела на него во все глаза, решительно не понимая, что происходит. Он вновь подошел в ней и протянул руку. На ладони лежал напудренный локон.

Горация ахнула, глядя на него. Потом она подняла глаза на графа, ошеломленная, не в силах произнести ни слова.

– Это м‑мой? – запинаясь, вымолвила она.

– Твой, моя дорогая.

– Но я… но… как он к тебе п‑попал?

Он коротко рассмеялся:

– Я его выиграл.

– Выиграл? – непонимающе повторила она. – Но к‑как ты мог? Кто… Рул, у кого ты его в‑выиграл?

– У тебя, Хорри. У кого же еще я мог его выиграть?

Она схватила его за запястье.

– Рул, это… это был ты? – пронзительно вскрикнула она.

– Конечно я, Хорри. Или ты думаешь, что я мог допустить, чтобы ты проиграла Летбриджу?

– О! – всхлипнула Горация. – К‑как я тебе благодарна! – Она отпустила его руку. – Но я все равно н‑ничего не п‑понимаю. Откуда ты узнал? Где ты был?

– В соседней кабинке.

– М‑мужчина в черном д‑домино? Значит… значит, это ты наступил на п‑подол моего п‑платья?

– Видишь ли, мне нужно было удалить тебя со сцены на несколько минут, – извиняющимся тоном пояснил он.

– Да, к‑конечно, – согласилась Горация. – Это б‑было очень умно с твоей стороны. А когда я в‑вернулась и твой голос п‑показался мне странным… это был ты?

– Да. Льщу себе мыслью, что я довольно удачно подражал голосу Летбриджа. Должен признать, что шум, который производили скрипки, сильно помог мне.

Горация вновь нахмурилась:

– Да, но я все равно не п‑понимаю. Р‑Роберт поменялся с тобой костюмами?

В глазах графа заплясали смешинки:

– Это был не совсем равноценный обмен. Я… э‑э… взял себе его костюм, а свой спрятал под стулом.

Горация пристально смотрела на мужа:

– И он не в‑возражал?

– Теперь, когда ты спросила, – задумчиво протянул его светлость, – я припоминаю, что забыл спросить его об этом.

Она шагнула к нему:

– Маркус, ты з‑заставил его отдать тебе к‑костюм?

– Нет, – ответил граф. – Я… э‑э… взял его без спросу.

– Взял без спросу? И он тебе п‑позволил?

– На самом деле у него не было выбора, – пояснил граф.

Она сделала глубокий вдох:

– Ты имеешь в виду, что з‑забрал его силой? И он ничего не сделал? Что с ним с‑стало?

– Полагаю, он отправился домой, – спокойно ответил граф.

– Отправился д‑домой! Никогда не слышала о б‑более трусливом поступке! – с отвращением воскликнула Горация.

– Едва ли он мог сделать что-либо еще, – сказал граф. – Пожалуй, я должен объяснить, что с ним… э‑э… приключилось несчастье и он упал в пруд.

Горация приоткрыла рот от удивления.

– Р‑Рул, это ты столкнул его т‑туда? – затаив дыхание, спросила она.

– Видишь ли, должен же я был как-то от него избавиться, – пояснил его светлость. – Он был de trop[69], а пруд располагался так удачно!

Горация отбросила все попытки сохранить серьезность и залилась звонким смехом:

– О Рул, ты б‑бесподобен! Жаль, что я этого не в‑видела! – Тут ей в голову пришла одна мысль, и она быстро добавила: – А он не в‑вызовет тебя на д‑дуэль?

– Увы, это представляется мне маловероятным, – ответил Рул. – Видишь ли, Хорри, ты – моя жена, и это обстоятельство делает положение Летбриджа двусмысленным и уязвимым.

Но она все еще не была удовлетворена.

– Рул, п‑предположим, он попытается устроить тебе н‑неприятности? – с тревогой спросила она.

– Не думаю, что он преуспеет в этом, – беззаботно отмахнулся Рул.

– Ну, не знаю, но я хотела бы, чтобы ты б‑был осторожен, М‑Маркус.

– Обещаю тебе, что обо мне можно не беспокоиться, дорогая.

На лице ее отразилась некоторая неуверенность, но настаивать она не стала, а потом резко спросила:

– Наверное, ты с‑сказал леди Мэссей, что это с самого начала б‑был ты?

Губы его плотно сжались.

– Леди Мэссей, – неторопливо проговорил он, – не доставит тебе неприятностей никоим образом, Хорри.

Она с трудом выговорила:

– Л‑лучше бы вы рассказали ей обо всем, сэр. Она… она смотрела на меня так, что…

– Мне нет необходимости говорить леди Мэссей что-либо, – отрезал Рул. – Думаю, она ни словом не обмолвится о том, чему стала свидетелем прошлой ночью.

Горация недоверчиво взглянула на него:

– П‑получается, она знала, что это б‑был ты?

Он мрачно улыбнулся:

– Она действительно знала об этом.

– Вот как! – Горация умолкла, обдумывая услышанное. – Ты р‑рассказал бы мне об этом, если бы я ничего не стала г‑говорить тебе? – поинтересовалась она.

– Буду с тобой откровенен, Хорри. Нет, не рассказал бы, – ответил Рул. – Тебе придется простить мою глупость. Я не думал, что ты сама расскажешь мне обо всем.

– Наверное, и не призналась бы тебе, если бы меня не увидела леди Мэссей, – сказала Горация. – И Р‑Роберт ничего не стал бы объяснять, потому что выставил бы себя на п‑посмешище. Но с ним я б‑больше не буду разговаривать. Теперь я вижу, что он, в конце к‑концов, вел себя не так уж п‑плохо, хотя мне п‑представляется, что он не должен был предлагать играть на такую ставку, не так ли?

– Я на его месте этого точно не сделал бы.

– Да. Я не буду д‑дружить с ним, Рул! – послушно сказала Горация. – Но ведь ты не б‑будешь возражать, если я стану вести себя с ним в‑вежливо?

– Ничуть, – ответил граф. – Я и сам веду себя с ним вежливо.

– Столкнуть человека в п‑пруд ты называешь вежливостью? – возразила Горация. Она посмотрела на часы. – О, я обещала Луизе поехать с ней в город! Только взгляни, который час! – Горация повернулась, собираясь уходить. – Есть еще одна вещь, которая меня б‑бесит, – сказала она, хмуро глядя на него. – С т‑твоей стороны было нечестно дать мне выиграть вторую п‑партию!

Он рассмеялся, взял ее за руки и притянул к себе.

– Хорри, может быть, пошлем Луизу к дьяволу? – предложил он.

– Н‑нет, я должна идти, – ответила Горация, внезапно преисполнившись застенчивости. – Кроме того, она еще не видела моего ландо!

Ландо, одно обладание которым делало любую женщину первой модницей, сверкало новеньким лаком и позолотой, ведь его только что доставили из мастерской столяра. Леди Луиза выразила должное восхищение, заявила, что оно очень удобное, и оказалась настолько любезна, что согласилась простить Горации ее опоздание на целых полчаса. Поскольку Луизе необходимо было совершить несколько покупок на Бонд-стрит, кучер получил распоряжение сначала ехать туда, а обе дамы откинулись на подушки и принялись обсуждать ленты, кои полагалось носить с платьем зеленой итальянской тафты, для которого леди Луиза только что приобрела два элла[70] ткани. После того как они сравнили достоинства и недостатки лент à l’instant[71], à l’attention[72], au soupir de Vénus[73] и многих других, экипаж остановился напротив модного галантерейного магазина и дамы вошли внутрь, чтобы выбрать искусственные цветы, которыми леди Луиза намеревалась украсить шляпку, купленную два дня назад, дабы сделать ее пристойной, поскольку она уже вызывала у нее глубокое отвращение.

Естественно, Горация не могла зайти к галантерейщику, не купив что-либо для себя, так что после того, как цветы были выбраны, она примерила несколько шляпок и приобрела огромную шляпу из жесткого серого муслина, которая не без намека именовалась «импозантной претенциозностью». Кроме того, на витрине обнаружился и шарф того же самого восхитительного серого цвета, так что она купила и его. Когда она уже собиралась покинуть лавку, внимание Горации привлек капор à la glaneuse[74], но она решила не добавлять его к числу своих покупок, поскольку у леди Луизы достало здравого смысла убедить ее в том, что в нем она выглядит чопорной старой девой.

Горация немного побаивалась свою свояченицу, поскольку подозревала, что та недолюбливает ее, но леди Луиза вела себя просто и естественно, ни единым взглядом не дав понять, что считает покупку Хорри экстравагантной. Она даже сказала, что шляпа выглядит потрясающе, так что, когда они вновь уселись в ландо, Горация чувствовала себя в обществе Луизы более спокойно и дружелюбно.

Именно этого и добивалась леди Луиза. Когда экипаж покатил вперед, она показала сложенным веером на кучера и спросила:

– Дорогая моя, как много он слышит из того, о чем говорится здесь?

– О, н‑ничего! – заверила ее Горация. – Он глух как тетерев. Вы обратили в‑внимание, что мне п‑приходится кричать ему?

– Боюсь, пройдет целая вечность, прежде чем я привыкну к открытому экипажу, – вздохнула леди Луиза. – Но если он действительно глух… дорогая моя, я должна рассказать тебе кое-что. Это… нет, мне совсем не хочется говорить об этом, но я чувствую, что должна, потому что знаю – Рул никогда даже не заикнется об этой истории.

Улыбка Горации увяла.

– В самом деле? – сказала она.

– Я ненавижу людей, которые лезут не в свое дело, – поспешно заявила ее светлость, – но мне кажется, ты имеешь право знать, почему не должна удостаивать лорда Летбриджа своей дружбой.

– Я знаю, Луиза, – неловко пробормотала Горация. – Его репутация…

– Я не о том, любовь моя. Только он, Рул и я знаем, а Рул не станет никому рассказывать об этом, потому что не выдаст меня никогда, да благословит его Господь!

Горация повернулась к свояченице, глядя на нее круглыми от удивления глазами.

– Не в‑выдаст вас, Луиза?

Леди Луиза понизила голос до доверительного шепота и храбро принялась повествовать невестке о том, что случилось безумной весенней порой семь лет назад.

Глава 13

Примерно в то же самое время, как леди Луиза посвящала Горацию в свое прошлое, лорда Летбриджа принимали в доме на улице Хартфорд-стрит. Отклонив предложение привратника проводить его, он поднялся по лестнице в гостиную, выходившую окнами на улицу, где его нетерпеливо поджидала леди Мэссей.

– Итак, дорогая, – сказал он, закрывая за собой дверь, – я польщен, разумеется, но чему обязан столь срочным приглашением в гости?

Леди Мэссей смотрела в окно, но при появлении гостя обернулась к нему:

– Вы получили мое письмо?

Он приподнял брови.

– Каролина, если бы я не получил его, меня бы здесь не было. Я не привык ходить в гости по утрам. – Он поднес к глазу лорнет и критическим взором оглядел ее. – Позвольте заметить, несравненная моя, что сегодня вы сами на себя не похожи. Что случилось?

Она шагнула к нему.

– Роберт, это случилось вчера ночью в Ренела, – выговорила она на одном дыхании.

Пальцы его судорожно сжались на ручке лорнета, а глаза, превратившиеся в узкие щелочки, впились в ее лицо.

– В Ренела, – повторил он. – Итак?

– О, я была там! – ответила она. – Я слышала, как вы разговаривали с этой маленькой дурочкой. Вы вошли в павильон. Что было дальше?

Летбридж выпустил лорнет, который повис на шнурке, достал из кармана табакерку и ловко щелкнул крышкой, открывая ее.

– Позвольте узнать, почему вас это интересует, Каролина? – спросил он.

– Кто-то сказал, что мужчина в ярко-алом домино вошел в самую маленькую игорную комнату. Но я никого там не увидела. Потом я прошла на террасу и увидела, что вы, как я решила поначалу, отрезаете локон новобрачной… О, теперь это не имеет значения! Она выбежала вон, а я вошла внутрь. – Она умолкла и прижала платочек к губам. – Мой бог, это был Рул!

Лорд Летбридж взял щепотку табаку, отряхнул с рукава крошки и поднес ее сначала к одной ноздре, а потом – к другой.

– Должно быть, вы очень расстроились, дорогая! – любезно заметил он. – Я уверен, что вы выдали себя.

Она содрогнулась всем телом.

– Я была уверена, что это вы, и сказала… Не имеет значения, что я сказала. А потом он снял маску. Я едва не лишилась чувств.

Лорд Летбридж защелкнул табакерку и встряхнул свои кружевные манжеты.

– Очень занимательно, Каролина. Надеюсь, это станет для вас хорошим уроком более не вмешиваться в мои дела. Какая жалость, что я вас не видел!

Она зарделась от гнева и направилась к креслу.

– Вечно вы злорадствуете, Роберт. Но вы были в Ренела прошлой ночью, и вы были в ярко-алом домино. Говорю вам, что больше такого маскарадного костюма я ни на ком не видела!

– Верно, другого такого не было, – холодно ответил Летбридж и неприятно улыбнулся. – Какой поучительный вечер провел, должно быть, наш дорогой Рул! А вы дура, Каролина! Что вы ему сказали?

– Это не имеет значения, – резко бросила она. – Быть может, вы одолжили ему свое домино? Это было бы так на вас похоже!

– А вот здесь вы ошибаетесь, – учтиво возразил Летбридж. – Это было бы совсем на меня не похоже. Маскарадный костюм отняли у меня силой.

Губы ее презрительно скривились.

– И вы допустили это? Позволили ему занять ваше место рядом с этой девчонкой? Невероятно!

– В тот момент у меня не было особого выбора, – сказал он. – Меня просто убрали с дороги, причем чрезвычайно изящно. Да, я сказал «убрали», Каролина.

– И вы так спокойно об этом говорите? – осведомилась она.

– Естественно, – ответил он. – Или вы рассчитывали, что я начну рычать и скалить зубы?

Сидя в кресле, леди Мэссей принялась бесцельно перебирать складки своей юбки.

– Итак, вы удовлетворены? Вы более не намерены иметь дел с новобрачной? Все кончено?

– Это для вас, моя дорогая, все кончено, – задумчиво протянул он. – Хотя, к сожалению, я не имел чести присутствовать при вашей встрече с Рулом. Но я могу легко представить себе, как она проходила. Я ведь очень умен и проницателен, как вам известно.

Миледи отказалась от сарказма, который, как выяснилось, на него не действовал, и протянула ему руку.

– Ох, Роберт, неужели вы не видите, как я расстроена?

– Отчего же, вижу, – ответил он. – Мои планы тоже расстроены, но я не позволяю себе впасть из‑за этого в отчаяние.

Она оценивающе взглянула на него. Он был бодр и весел, глаза его улыбались. Да, этот человек – не из тех, кто поддается ненужным эмоциям.

– И что вы намерены предпринять? – спросила она. – Если Рул желает остановить девчонку…

Он щелкнул пальцами:

– Я сказал, что мои планы расстроены. Полагаю, это правда.

– Но вас, похоже, это ничуть не беспокоит, – заметила миледи.

– Всегда можно составить новые, – сказал он. – Но вас это не касается, – любезно добавил барон. – Пожалуй, вам пора смириться с этим. Мне вас жаль, дорогая. Рул наверняка был вам очень полезен. – Несколько мгновений он молча смотрел на нее, и улыбка его стала шире. – Или вы любили его, Каролина? Это было не очень умно с вашей стороны.

Леди Мэссей встала.

– Вы невыносимы, Роберт, – сказала она. – Я должна увидеть его. Я должна заставить его увидеться со мной.

– Бог в помощь, – отозвался Летбридж. – Преследуйте его, если вам так угодно; ему это не понравится. Но вам его не вернуть, бедная вы моя. Я слишком хорошо знаю Рула. Хотите увидеть, как он будет унижен и посрамлен? Обещаю вам это.

Миледи подошла к окну.

– Нет, – равнодушно ответила она.

– Странно! – заметил он. – Уверяю вас, для меня это превратилось в навязчивую идею. – Он остановился рядом с ней. – Сегодня вы не слишком разговорчивы, Каролина. Позвольте вас покинуть. Устройте Рулу сцену, и тогда я вновь навещу вас, а вы расскажете мне, как все было. – Он поднес ее руку к губам и поцеловал. – Au revoir[75], любовь моя! – умильно произнес он и вышел, напевая себе под нос какой-то развеселый мотивчик.

Он как раз направлялся к себе домой, на Хаф-Мун-стрит, когда из‑за угла показалось ландо миледи Рул и покатило ему навстречу. Горация, которая на сей раз была одна, моментально заметила его и явно заколебалась, не зная, на что решиться. Летбридж сорвал с головы шляпу и застыл, ожидая, пока ландо поравняется с ним.

Его спокойная уверенность в том, что она прикажет кучеру остановиться, пришлась Горации по душе. Она отдала необходимые распоряжения, и ландо замерло подле барона.

Одного взгляда на нее Летбриджу хватило, чтобы понять – она знает о том, что произошло в Ренела. В серых глазах светилась насмешка. В душе у него начал разгораться гнев, но он ничем не выдал своих чувств.

– Увы, вся слава досталась ревнивому мужу! – сказал он.

– Он оказался очень умен, не так ли? – согласилась Горация.

– И воодушевлен! – подхватил Летбридж. – Моя же мокрая участь была незавидной. Прошу вас передать ему мои поздравления. Он застал меня врасплох, пока я считал ворон.

Горация решила, что он воспринял свое поражение очень достойно, и ответила с большей теплотой, чем намеревалась поначалу:

– Мы оба оказались застигнуты врасплох, и, пожалуй, это к лучшему, сэр.

– Это я во всем виноват, – задумчиво протянул он. – Хотя не представляю, как он мог догадаться… Знай я о присутствии Каролины Мэссей, то наверняка вел бы себя осмотрительнее.

Стрела попала в цель, на что он и рассчитывал. Горация резко выпрямилась на сиденье.

– Леди Мэссей?

– О, неужели вы ее не заметили? Нет, наверное, нет. Такое впечатление, что она вместе с Рулом устроила нам западню. Мы должны признать, что они добились блестящего успеха.

– Это н‑неправда! – запинаясь, выговорила Горация.

– Но… – он мастерски оборвал себя на полуслове и поклонился. – Разумеется, нет, мадам!

Она гневно уставилась на него:

– Для чего вы это сказали?

– Тысяча извинений, моя дорогая! Не обращайте на меня внимания! Поверьте, ничего такого не было.

– Кто вам с‑сказал? – пожелала узнать Горация.

– Никто, – успокаивающе ответил он. – Я просто подумал, что наша красавица уж слишком хорошо осведомлена о событиях минувшей ночи. Но теперь я уверен, что ошибся.

– Вы и в‑впрямь ошиблись! – заявила Горация. – Я с‑спрошу Рула!

Он улыбнулся:

– Прекрасная мысль, мадам. Она поможет вам успокоиться.

Она потерянно пробормотала:

– Вы вправду полагаете, что он скажет, будто все это чепуха, верно?

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – со смехом отозвался Летбридж и отступил в сторону, давая дорогу экипажу.

Он поздравил себя с умением выпускать маленькие отравленные стрелы; сегодняшняя явно попала в цель. Даже поверив в то, что это неправда, Горация все равно будет терзаться сомнениями: во-первых, жестокая улыбка леди Мэссей не даст ей покоя, а во-вторых, собственные слова Рула: «Она действительно все знала». А теперь, после того как Летбридж заронил в ее душу подозрения, она понимала, что правда это или нет, но Рул будет все отрицать. Нет, она не верила в такую подлость с его стороны, но и исключать подобную вероятность не могла. Она не могла не думать о том, что в качестве соперницы и в подметки не годится прелестной леди Мэссей.

Кросби Дрелинкурт первым, в свойственной ему окольной манере, сообщил ей о том, что леди Мэссей является любовницей Рула, но именно Терезе Молфри она была обязана дальнейшими подробностями. Миссис Молфри никогда особенно не любила свою юную кузину, но постаралась заручиться ее дружбой сразу же после того, как та стала графиней. К несчастью, Горация любила Терезу не больше, чем та ее, и прекрасно понимала, в чем кроется причина ее внезапного дружеского расположения. Как верно подметила Шарлотта, миссис Молфри попыталась взять Горацию под свое крылышко, а когда беспечная графиня ясно дала понять, что не нуждается в покровительстве, она не смогла удержаться от того, чтобы не наговорить в ее адрес всяких гадостей. По поводу Рула и его привязанностей она рассуждала, как умудренная жизненным опытом великосветская дама, и в этом качестве слова ее упали на благодатную почву. У Горации сложилось впечатление, что Рул долгие годы оставался верным рабом Мэссей. И, как премудро заметила миссис Молфри, зрелый мужчина не станет менять свой образ жизни и привычки ради зеленой девчонки. Миссис Молфри с восхищенным придыханием отзывалась о графе как о потрясающем любовнике, но Горация не имела намерения пополнять ряды покоренных им женщин. Она полагала (ведь мужчины – такие странные создания в этом вопросе), что он вполне способен заниматься с ней любовью в перерывах между интрижками со вдовами и оперными дивами. Однако же, поскольку она вышла за него замуж с молчаливого согласия, что он может вести себя, как ему заблагорассудится, вряд ли теперь она могла предъявить ему какие-либо претензии.

Вот так и получилось, что граф Рул, вознамерившись добиться расположения своей молодой жены, обнаружил, что она вежлива и весела с ним, но при этом недосягаема. Она общалась с ним в самой что ни на есть дружеской манере – да так, что иногда он с горечью спрашивал себя, уж не относится ли она к нему, как к любящему отцу.

Леди Луиза, сочтя сложившееся положение дел крайне неудовлетворительным, решила поговорить с ним в открытую.

– Не рассказывай мне сказки! – заявила она. – Ты готов пылинки сдувать с этого ребенка! Господи, у меня уже не хватает терпения смотреть на тебя! Почему ты не можешь заставить ее полюбить тебя? У тебя это прекрасно получалось с прочими обманутыми особами, хотя убей меня бог, если я понимаю почему!

– Увы! – вздохнул граф. – Но ты – всего лишь моя сестра, Луиза.

– И не вздумай увиливать! – сердито заявила леди Луиза. – Займись лучше любовью с этой девчонкой! Святые угодники, как получилось, что она до сих пор не влюбилась в тебя?

– Потому что, – медленно сказал граф, – я слишком стар для нее.

– Вздор! – вспылила ее светлость.

Когда неделей позже граф собрался в Миринг, то пригласил Горацию составить ему компанию. И, если бы не далее как прошлым вечером леди Мэссей не навязала ему свое общество, Горация была бы счастлива ответить согласием. Но она с Рулом отправилась в Воксхолл-Гарденз на собственную вечеринку, и леди Мэссей тоже явилась туда.

Вплоть до самого ужина все было просто великолепно. Играла музыка, все танцевали, веселье бурлило, ужин оказался потрясающим, а граф проявил себя идеальным мужем и хозяином. А потом в одночасье все пошло прахом. Горация в компании Дашвуда, Пелхэма и мисс Ллойд потихоньку сбежала полюбоваться миниатюрным водопадом, да и Рул покинул кабинку, чтобы поздороваться с друзьями. Горация видела, как он прогуливался по одной из аллей вместе с сэром Гарри Топхэмом, приятелем из клуба верховой езды. Двадцать минут спустя она вновь увидела его, но уже не с сэром Гарри. Он находился на аллее Влюбленных (отчего ей стало еще неприятнее), а вплотную к нему с обожанием во взоре стояла леди Мэссей. Пока Горация смотрела на них, леди Мэссей положила руки Рулу на плечи.

Горация резко развернулась и заявила, что хочет пройтись по другой аллее. Мисс Ллойд и Пелхэм приотстали, а мистер Дашвуд, скорее всего, вообще не заметил графа. Горация тут же увела его за собой, не успев увидеть, как муж снял руки леди Мэссей со своих плеч.

Остаток вечера никто не мог сравниться с миледи Рул в безудержном веселье. Несколько человек даже выразили вслух свое восхищение, а мистер Дашвуд счел ее буквально неотразимой.

Но когда на следующее утро Рул зашел к ней в спальню и присел на край постели, пока она потягивала горячий шоколад, то застал супругу в капризном и переменчивом расположении духа. Поехать с ним в Миринг? О нет, она решительно не может! У нее назначена сотня встреч, а в деревне ей будет смертельно скучно.

– Это не очень любезно с твоей стороны, – с грустной улыбкой заметил граф.

– Рул, но ведь ты уезжаешь в‑всего на неделю! Подумай о том, как утомительно б‑будет собирать вещи для столь н‑непродолжительного п‑путешествия! Разумеется, я поеду с тобой после скачек в Ньюмаркете, если мы не отправимся в Бат.

– Я бы очень хотел, чтобы ты поехала со мной сейчас, Хорри.

– Очень хорошо, – страдальческим тоном откликнулась Горация. – Я поеду, если ты настаиваешь.

Он поднялся:

– Боже упаси, моя дорогая!

– Р‑Рул, если ты обиделся, так и скажи. Я не х‑хочу п‑показаться тебе плохой женой.

– Разве я выгляжу обиженным? – поинтересовался он.

– Н‑нет, но, г‑глядя на тебя, я н‑никогда не знаю, о чем ты думаешь, – честно призналась Горация.

Он рассмеялся:

– Бедная Хорри, как тебе, должно быть, нелегко. Оставайся в городе, дорогая. Пожалуй, ты права. А мы с Арнольдом займемся в Миринге делами. – Он приподнял ей пальцем подбородок. – Только, прошу тебя, не проиграй все мое состояние, пока меня не будет, ладно? – шутливо попросил он.

– Нет, к‑конечно, не п‑проиграю. Я буду вести себя хорошо. И можешь не волноваться, я не стану поощрять лорда Летбриджа, потому что Луиза мне все о нем рассказала, и теперь я понимаю, что не должна дружить с ним.

– Этого я не боюсь, – сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Глава 14

Итак, граф Рул отправился в Миринг в сопровождении одного лишь мистера Гисборна, а его жена осталась в Лондоне и попыталась убедить себя в том, что совсем не скучает о нем. Возможно, она в этом и не преуспела, но по поведению никто не смог бы ее в этом заподозрить. Поскольку огромный особняк на Гросвенор-сквер казался невыносимо пустым без его светлости, Горация старалась проводить как можно больше времени вне его стен. Никто из тех, кто встречал ее на приемах, раутах и пикниках, и подумать не мог, что она самым старомодным образом тоскует о своем отсутствующем супруге. Даже ее сестра Шарлотта строго заметила, что фривольность Горации переходит всяческие границы.

Отныне она без особого труда держала лорда Летбриджа на почтительном расстоянии. Естественно, они встречались на многих вечеринках, но его светлость, видя, что Горация ведет себя вежливо, но исключительно официально, с похвальным смирением принял свое низведение в ранг случайного знакомого и более не предпринимал попыток завоевать ее вновь. Горация без особого сожаления исключила его из своей жизни. У распутника и повесы, похищавшего благородных дамочек, мог еще, конечно, сохраниться романтический ореол, но никакое обаяние не способно спасти репутацию человека, которого выкупали в пруду в маскарадном костюме. Горация, жалевшая только о том, что ей так и не довелось сыграть с ним в карты, дала ему отставку и постаралась забыть как дурной сон.

Она почти преуспела в столь благом начинании, когда Летбридж вновь напомнил ей о себе столь же возмутительным, сколь и неожиданным образом.

В Ричмонд-Хаусе давали превосходный бал с танцами и фейерверком. Такой элегантной и изысканной вечеринки она давненько не видела. Сады были залиты яркой иллюминацией, в апартаментах подавали изысканный ужин, а с нескольких барж, пришвартованных на реке, запускали фейерверк, к вящему восторгу гостей и незваных зрителей, кои облепили крыши близлежащих домов. В полночь хлынул ливень, но, поскольку фейерверк к этому времени уже закончился, он не испортил настроения собравшимся, и гости удалились в бальную залу, чтобы потанцевать.

Горация ушла с бала непривычно рано. Смотреть фейерверк было, конечно, приятно и весело, но вот танцевать ей не хотелось, в чем отчасти были повинны новые туфельки, усыпанные бриллиантами. Они оказались ей безнадежно малы, и она обнаружила, что ничто не способно столь надежно отравить удовольствие, как обувь не по размеру. Вскоре после двенадцати она послала за своей каретой и, невзирая на настойчивые уговоры мистера Дашвуда, отправилась домой.

Она решила, что переборщила с балами, поскольку последний показался ей невыносимо утомительным и скучным. Трудно, почти невозможно было танцевать и веселиться, когда мысли твои заняты высоким джентльменом с сонной улыбкой, оставшимся за много миль от тебя, в Беркшире. Подобное состояние ума способно повергнуть в отчаяние самого жизнерадостного человека, да еще и вызвать у него нестерпимую головную боль. Горация откинулась на подушки, забившись в угол сиденья, и смежила веки. Рул должен был приехать только через неделю. А что, если устроить ему сюрприз и прикатить в Миринг на следующий же день? Нет, разумеется, она этого не сделает.

…Она отправит туфельки сапожнику и потребует изготовить для нее новую пару. Парикмахер тоже хорош – соорудил поистине безобразную прическу; в кожу головы ей вонзались десятка два булавок, и бездельнику следовало бы знать, что стиль quesaco[76] ей совершенно не идет. Все эти тяжелые локоны, собранные на затылке, старили ее и придавали вид сорокалетней статс-дамы. Что до новых румян serkis, которые навязала ей мисс Ллойд, уверявшая, что именно ими пользовались гурии в небесных садах и что они придают бархатистую молодость коже, то они оказались просто ужасными, о чем она и сообщит мисс Ллойд в следующий раз, когда увидит ее.

Карета остановилась, Горация вздрогнула и открыла глаза. За окнами хлестал дождь, и привратник держал над головой раскрытый зонт, чтобы уберечь пышный наряд своей госпожи. Ливень, похоже, погасил фонари, что всегда горели в железных рожках у подножия ступенек, ведущих к входной двери. Было темно, хоть глаз выколи, и облака полностью закрыли полную луну.

Горация плотнее запахнула накидку из белой тафты с воротником из дутого муслина и, приподняв одной рукой юбки, сошла на мокрый тротуар. Привратник по-прежнему держал над нею большой зонт, и она быстро поднялась по ступенькам к открытой двери.

В спешке она перешагнула порог и только потом осознала свою ошибку. Испуганно ахнув, она принялась озираться по сторонам. Она стояла в узком коридоре, но не в своем доме, а лакей, запиравший дверь, не состоял в услужении у Рула.

Она быстро обернулась.

– Произошла д‑досадная ошибка, – сказала она. – Откройте дверь, п‑пожалуйста!

За спиной у нее послышались чьи-то шаги, она оглянулась и увидела лорда Летбриджа.

– Добро пожаловать, миледи! – сказал Летбридж и распахнул дверь, ведущую в гостиную. – Входите, прошу вас!

Она не двинулась с места, и на лице ее отражался разгоравшийся гнев, к которому примешивалось изумление.

– Я не п‑понимаю! – сказала она. – Что все это з‑значит, сэр?

– Я вам все объясню, но, прошу вас, входите же! – пригласил Летбридж.

Она ощущала за спиной присутствие молчаливого лакея; нельзя устраивать сцену на глазах у слуг. После недолгого колебания она сделала шаг вперед и вошла в гостиную.

Комнату освещали огоньки множества свечей, и в одном конце ее виднелся стол, на котором был накрыт холодный ужин. Горация нахмурилась.

– Если вы д‑даете званый вечер, сэр, то, уверяю вас, я на него не была приглашена и оставаться не н‑намерена, – провозгласила она.

– Это не званый вечер, – ответил он, закрывая дверь. – Стол накрыт для вас и меня, моя дорогая.

– Вы, должно быть, сошли с ума! – Горация в замешательстве смотрела на него. – Разумеется, я ни за что не с‑соглашусь ужинать с вами н‑наедине! Если вы меня п‑приглашали, то я впервые об этом слышу и не п‑понимаю, п‑почему мой кучер привез меня сюда.

– Я не приглашал вас, Хорри. Я приготовил для вас маленький сюрприз.

– Это неслыханная дерзость с вашей стороны! – заявила в ответ Горация. – П‑полагаю, вы п‑подкупили моего кучера? Что ж, сопроводите меня обратно к экипажу, сэр, и немедленно!

Он рассмеялся:

– Ваша карета, моя дорогая, давно уехала, а ваши кучер и грум валяются под столом в таверне в Уайтхолле. Сюда вас привезли мои люди. Ну, согласитесь, что я спланировал все поистине безупречно?

В глазах Горации полыхнул гнев.

– Вы п‑поступили безобразно! – выпалила она. – Вы хотите сказать, что имели наглость п‑применить силу к моим слугам?

– О нет! – небрежно ответил он. – Это было совершенно излишне. Пока вы развлекались в Ричмонд-Хаусе, любовь моя, честные труженики решили освежиться в ближайшей таверне. Что может быть естественнее?

– Я вам не верю! – отрезала Горация. – Вы с‑совсем не знаете Рула, если думаете, что он станет держать кучера, к‑который может напиться п‑пьяным! Вы н‑наверняка избили его, и утром я п‑позову констебля и все ему расскажу! Вы еще п‑пожалеете об этом!

– Очень может быть, – согласился Летбридж. – Но неужели вы думаете, что констебль поверит, будто одна-единственная кружка эля способна свалить с ног ваших верных слуг? Понимаете, я применил к ним силу совсем не в том смысле, что вы думаете.

– Вы п‑подпоили их! – гневно вскричала Горация.

– Вот именно, – улыбнулся его светлость. – А теперь позвольте принять вашу накидку!

– Нет! – сказала Горация. – Не п‑позволю! Вы окончательно лишились рассудка, и если вы откажетесь кликнуть для меня портшез, то я п‑пойду домой п‑пешком!

– Я бы хотел, чтобы вы постарались понять меня, Хорри, – сказал барон. – Сегодня ночью вы из моего дома не уйдете.

– Н‑не уйду из в‑вашего д‑дома… О, вы сошли с ума! – убежденно заявила Горация.

– В таком случае сходите с ума вместе со мной, любовь моя! – сказал Летбридж и протянул руку к ее накидке, чтобы снять ее.

– Не с‑смейте н‑называть меня «любовь моя»! – Горация едва не поперхнулась от негодования. – Вы… вы хотите уничтожить м‑меня!

– Выбор за вами, моя дорогая, – сказал он. – Я готов – да, готов уехать с вами на край света. Или вы вернетесь домой утром, и тогда можете рассказывать все, что вашей душе угодно.

– У в‑вас в обычае убегать с женщинами, не так ли? – поинтересовалась Горация.

Брови его сошлись на переносице, но лишь на мгновение.

– Ага, значит, вам уже известна эта история? Скажем, у меня в обычае убегать с женщинами из вашего семейства.

– Я, – произнесла Горация, – Уинвуд, и вы еще увидите, что это – б‑большая разница. Вы не с‑сможете заставить меня убежать с вами.

– Я даже не стану пытаться, – холодно сказал он. – Но, тем не менее, я верю, что мы с вами можем прекрасно поладить, вы и я. Есть в вас нечто бесконечно привлекательное, Хорри. Я могу заставить вас полюбить меня.

– Т‑теперь я п‑поняла, что с вами т‑такое! – вскричала Хорри, на которую снизошло озарение. – Вы п‑пьяны!

– Черта с два, – ответил его светлость. – Ну, снимайте же свою накидку!

С этими словами он сорвал с нее плащ и отшвырнул его в сторону, а потом застыл на мгновение, глядя на нее прищуренными глазами.

– Нет, вы не красивы, – негромко сказал он, – но дьявольски соблазнительны, моя милая!

Горация отступила на шаг:

– Не п‑приближайтесь ко мне!

Она попыталась увернуться, но он схватил ее и грубо сжал в объятиях. Последовала отчаянная борьба; она сумела высвободить одну руку и отвесила ему оглушительную пощечину; тогда он прижал ее руки к бокам и впился в ее губы долгим поцелуем. Горация сумела отвернуться и с размаху вонзила тонкую шпильку туфельки в подъем его ноги. Она услышала, как он зашипел от боли, и сумела вырваться из его объятий, но корсаж ее с треском разошелся под его жадными пальцами. В следующее мгновение между ними оказался стол, и Летбридж, смеясь, наклонился, ощупывая раненую ногу.

– Боже! Ах вы, маленькая злючка, – сказал он. – Я и мечтать не смел, что вы проявите столь пылкий нрав! Будь я проклят, если отпущу вас к вашему скучному мужу. О, не хмурьтесь, радость моя, я не собираюсь гоняться за вами по комнате. Лучше присядьте.

Вот теперь она испугалась по-настоящему, потому что твердо уверилась в том, что он сошел с ума. Горация настороженно поглядывала на него, следя за каждым движением, и решила, что единственное, что ей остается, – это попытаться развеселить его. Изо всех сил стараясь, чтобы голос у нее не дрожал, она сказала:

– Присаживайтесь сначала вы, а потом я.

– Вот, смотрите! – ответил Летбридж и опустился в кресло.

Горация кивнула и последовала его примеру.

– П‑прошу, будьте же б‑благоразумны, милорд, – взмолилась она. – Нет никакого смысла п‑пытаться убедить меня в том, будто вы влюбились в меня без п‑памяти, п‑потому что я вам не п‑поверю. Для чего вы п‑привезли меня сюда?

– Чтобы похитить вашу добродетель, – легкомысленно и дерзко ответил он. – Видите, я с вами откровенен.

– Что ж, я т‑тоже могу быть откровенной, – парировала Горация, и глаза ее сверкнули. – И если вы думаете, будто можете обесчестить м‑меня, то глубоко заблуждаетесь! Я гораздо б‑ближе к двери, чем вы.

– Верно, но она заперта, а ключ, – он похлопал себя по карману, – лежит вот здесь!

– Вот как! – вскричала Горация. – Вы даже не хотите играть честно!

– Только не в любви, – ответил он.

– Я хочу, – решительно заявила Горация, – чтобы вы п‑перестали говорить о л‑любви. Меня от этого т‑тошнит.

– Дорогая моя, – сказал он, – уверяю вас, что с каждой минутой я влюбляюсь в вас все сильнее.

Горация презрительно скривилась.

– Вздор! – фыркнула она. – Если бы вы л‑любили меня хоть немного, то не п‑поступили бы со мной т‑таким вот образом. А если вы обесчестите меня, то вас п‑посадят в тюрьму, если только Рул не убьет вас раньше, во что я охотно в‑верю.

– Ха! – сказал Летбридж. – Я не сомневаюсь, что меня посадят в тюрьму – если только у вас достанет мужества поведать всему свету о событиях сегодняшней ночи. Игра стоит свеч. Еще как стоит, хотя бы только ради осознания того, что проклятая гордость Рула будет вываляна в грязи!

Она прищурилась и подалась вперед, сцепив руки на коленях.

– Вот, значит, в чем дело? – протянула она. – Какие н‑напыщенные речи, милорд! Они хороши на Друри-лейн[77], но в реальной ж‑жизни им нет м‑места.

– Но мы можем хотя бы попытаться, – сказал Летбридж.

Он больше не насмехался, лицо его обрело жесткое выражение, губы плотно сжались, а глаза смотрели прямо перед собой.

– Не могу п‑поверить, что х‑хотела дружить с вами, – задумчиво проговорила Горация. – У вас ужасно с‑скудное воображение. Неужели вы не смогли измыслить д‑другого способа отомстить, кроме как через ж‑женщину?

– Ни один из них не будет полным, – невозмутимо ответил Летбридж. Взгляд его остановился на ее лице. – Но когда я смотрю на вас, Хорри, то забываю о мести и просто желаю вас.

– Вы мне льстите, – вежливо отозвалась Горация.

Он расхохотался:

– Вы восхитительная негодница! Мужчина может владеть вами целый год, и вы ему не прискучите! – Он встал. – Давайте, Хорри, свяжите свою судьбу с моей! Вы рождены для лучшей доли, чем быть прикованной к человеку, которому нет до вас дела. Уедем со мной, и я покажу вам, что такое любовь!

– Потом Рул разведется со м‑мной, а вы, разумеется, ж‑женитесь на мне? – предположила Горация.

– Все может быть, – промурлыкал он. Подойдя к столу, он взял в руки одну из бутылок, стоявших на нем. – Давайте выпьем – за будущее!

– Очень х‑хорошо, сэр, – с обманчивой мягкостью ответила Горация. Она тоже встала вслед за ним и сделала шаг к пустому камину. Он стоял к ней спиной, и она, воспользовавшись моментом, быстро наклонилась и подхватила тяжелую латунную кочергу, что стояла подле него.

Летбридж тем временем наполнял второй бокал.

– Мы уедем в Италию, если хотите, – сказал он.

– В Италию? – переспросила Горация, на цыпочках подкрадываясь к нему.

– Почему бы и нет?

– П‑потому что я не соглашусь п‑пройти с вами и до конца улицы! – выкрикнула Горация и изо всех сил нанесла удар.

Раздался глухой чавкающий звук. Горация с ужасом, к которому примешивалось торжество, смотрела, как Летбридж покачнулся и рухнул на пол. Бутылка вина, выпав из его ослабевших пальцев, покатилась по ковру, разливая темно-красную, как кровь, жидкость.

Горация закусила нижнюю губу и, опустившись на колени рядом с неподвижным телом, сунула руку в карман, по которому он столь самоуверенно похлопывал. Нашарив ключ, она вытащила его. Летбридж по-прежнему лежал, не подавая признаков жизни, и она спросила себя, уж не убила ли она его, и метнула испуганный взгляд на дверь. Ни единый звук не нарушал мертвой тишины; всхлипнув от облегчения, она поняла, что слуги уже отправились спать, и поднялась на ноги. На кочерге не осталось следов крови, не было их и на голове Летбриджа – во всяком случае, она их не видела; хотя, не исключено, их скрывал парик, съехавший ему на затылок. Горация вернула кочергу на место подле решетки, подхватила свою накидку и бросилась к двери. Руки у нее дрожали так сильно, что она никак не могла попасть ключом в замочную скважину; наконец ей это удалось, и в следующее мгновение она оказалась в коридоре и потянула на себя засовы на входной двери. Они подались с жутким скрежетом, и она испуганно оглянулась. Распахнув дверь, она закуталась в накидку и сбежала по ступенькам на улицу.

На дороге блестели большие лужи, луна то и дело скрывалась в тяжелых тучах, но дождь ненадолго перестал. На улице царила почти сверхъестественная, жутковатая тишина; с обеих сторон на нее слепо смотрели темные окна, и откуда-то вынырнул резкий порыв ветра, хлопнув Горацию юбками по лодыжкам.

Она почти бегом устремилась в сторону Карсон-стрит. Еще никогда в жизни она не ходила пешком по улицам в такой час и теперь отчаянно молилась о том, чтобы никого не встретить по дороге. Она почти добежала до угла, когда, к своему ужасу, услышала чьи-то голоса. Она притаилась в тени, гадая, что это за припозднившиеся прохожие идут ей навстречу. Их было двое, и двигались они какими-то странными зигзагами. А потом один из них заговорил хорошо знакомым ей голосом, причем язык у него явно заплетался.

– Вот что я тебе скажу, – заявил он. – Ставлю двадцать пять фунтов, что ты ошибаешься!

Горация вскрикнула от облегчения и бросилась вперед, прямо в объятия пораженного гуляки, который пошатнулся и едва не упал от толчка.

– П‑Пел! – всхлипнула она. – О П‑Пел, отведи меня д‑домой!

Виконт удержал равновесие, ухватившись за перила. Растерянно моргая, он недоуменно уставился на сестру и совершил неожиданное открытие.

– Разрази меня гром, это ты, Хорри! – сказал он. – Так-так-так! Ты знаком с моей сестрой, Пом? Это – моя сестра, леди Рул. Хорри, это сэр Роланд Поммерой, мой друг.

Сэр Роланд приветствовал Горацию изысканным поклоном.

– Покорный слуга вашей светлости! – сказал он.

– П‑Пел, отведи меня домой! – взмолилась Горация, ухватив брата за запястье.

– Позвольте мне, мадам! – сказал сэр Роланд, галантно предлагая ей руку. – Буду польщен, если вы окажете мне такую честь.

– Одну минуточку, – скомандовал виконт и грозно нахмурился. – Который час?

– Я н‑не знаю, но должно б‑быть ужасно п‑поздно! – ответила Горация.

– Ни секундой больше двух пополуночи! – заявил сэр Роланд. – Никак не может быть позже. Мы вышли от Монти в половине второго, не так ли? Очень хорошо, значит, сейчас два часа.

– Уже больше, – провозгласил виконт, – а если это так, то меня крайне беспокоит, какого дьявола ты здесь делаешь, Хорри?

– Пел, Пел! – воззвал к виконту его друг. – Помни – здесь присутствуют дамы!

– Именно это я и говорю, – кивнул виконт. – Дамы не гуляют по улицам в два часа ночи. Так, где это мы?

Сэр Роланд задумался.

– Улица Хаф-Мун-стрит, – уверенно заявил он.

– Очень хорошо, – согласился виконт, – а теперь скажи мне, что моя сестра делает на Хаф-Мун-стрит в два часа ночи?

Горация, нетерпеливо прислушиваясь к этому обмену мнениями, дернула брата за руку:

– Не стой на месте, П‑Пел! Я ничего не могла п‑поделать, решительно н‑ничего! И еще я ужасно б‑боюсь, что убила лорда Летбриджа!

– Что?

– Убила л‑лорда Л‑Летбриджа, – Горация вздрогнула всем телом.

– Вздор! – заявил виконт.

– Никакой это не в‑вздор! Я изо всех сил ударила его к‑кочергой, и он упал и лежал н‑неподвижно.

– Куда ты его ударила? – осведомился виконт.

– По голове, – ответила Горация.

Виконт посмотрел на сэра Роланда:

– Ты полагаешь, она убила его, Пом?

– Могла, – рассудительно ответил сэр Роланд.

– Ставлю пять к одному, что не убила, – предложил виконт.

– Принято! – отозвался сэр Роланд.

– Вот что я тебе скажу, – неожиданно заявил виконт. – Я схожу посмотрю.

Горация ухватила его за фалды сюртука:

– Никуда ты не п‑пойдешь! Ты должен отвести меня домой.

– Очень хорошо, – ответил виконт, отказавшись от своих намерений. – Но людей нельзя бить кочергой по голове и в два часа ночи. Это неприлично.

Совершенно неожиданно на помощь Горации пришел сэр Роланд.

– Не согласен, – заявил он. – Почему это ей нельзя ударить Летбриджа кочергой? Тебе он не нравится, да и мне тоже.

– Да, – согласился виконт, признавая справедливость слов приятеля. – Но я не стал бы бить его кочергой. Никогда не слыхал ни о чем подобном.

– Я тоже, – согласился сэр Роланд. – Но я скажу тебе, что думаю по этому поводу: это хорошо, Пел.

– Ты так думаешь? – осведомился виконт.

– Да, – упрямо пробормотал сэр Роланд.

– Что ж, в таком случае идем домой, – сказал виконт, принимая очередное из своих неожиданных решений.

– Слава б‑богу! – в отчаянии вскричала Горация. Взяв брата за руку, она развернула его в нужном направлении. – Сюда, г‑глупое упрямое с‑создание!

Но в это мгновение виконт разглядел ее изысканную прическу, украшенную колыхающимися перьями, и резко остановился.

– Я сразу понял, что с тобой что-то не так, Хорри, – заявил он. – Что ты сделала со своими волосами?

– Н‑ничего, это прическа такая. Н‑называется quesaco. П‑поспешим, Пел!

Сэр Роланд заинтересованно наклонил голову:

– Прошу прощения, мадам, как вы сказали она называется?

– Я сказала quesaco, – ответила Горация, не зная, то ли плакать ей, то ли смеяться. – По-провансальски «что это такое?».

– И что же? – рассудительно осведомился виконт.

– Ох, П‑Пел, я не знаю! Прошу тебя, отведи меня д‑домой!

Виконт позволил сдвинуть себя с места. Они безо всяких приключений миновали Карсон-стрит, и сэр Роланд заметил, что стоит дивная ночь. Ни виконт, ни его сестра никак не отреагировали на эти слова. Его светлость, о чем-то напряженно размышлявший, заявил:

– Не хочу сказать, что это плохо, если ты убила Летбриджа, но я никак не могу уразуметь, что привело тебя сюда в такой час?

Горация, чувствуя, что брату в нынешнем его состоянии объяснять что-либо бесполезно, ответила:

– Я была на п‑приеме в Ричмонд-Хаусе.

– Вам понравилось, мадам? – осведомился сэр Роланд.

– Да, б‑благодарю вас.

– Но Ричмонд-Хаус находится не на Хаф-Мун-стрит, – возразил виконт.

– Она отправилась домой пешком, – объяснил сэр Роланд. – Мы ведь с тобой тоже шли домой, верно? Очень хорошо. Она шла домой. Проходила мимо дома Летбриджа. Вошла внутрь. Ударила его кочергой по голове. Вышла на улицу. Встретила нас. Вот и все. Ясно, как божий день.

– Ну, не знаю, – сказал виконт. – Мне это представляется странным.

Сэр Роланд придвинулся к Горации.

– Очень сожалею, – хрипло прошептал он. – Бедняга Пел немного не в себе.

– Ради всего святого, п‑поспешим! – сердито отозвалась Горация.

К этому моменту они уже вышли на Гросвенор-сквер. Вновь пошел дождь. Виконт внезапно спросил:

– Ты говорил, что ночь стоит дивная?

– Может быть, и говорил, – осторожно заметил сэр Роланд.

– А мне кажется, что идет дождь, – заявил виконт.

– Да, идет дождь, и мои п‑перья будут безнадежно испорчены! – сказала Горация. – Ох, что еще, П‑Пел?

Виконт остановился.

– Забыл кое-что, – сообщил он. – Я собирался пойти взглянуть, умер ли этот малый Летбридж или нет.

– П‑Пел, это не имеет значения, п‑правда!

– Нет, имеет, потому что я побился об заклад, – ответил виконт, развернулся и нетвердой походкой направился обратно в сторону Хаф-Мун-стрит.

Сэр Роланд покачал головой.

– Он не должен был уходить вот так, – строго заявил он. – Ведет даму под руку – и бросает ее! И ни слова извинения. Обопритесь на мою руку, мадам!

– Слава б‑богу, мы пришли! – воскликнула Горация, увлекая его за собой.

У подножия лестницы, ведущей к дверям ее собственного дома, она остановилась и с сомнением взглянула на сэра Роланда:

– Полагаю, что должна вам все объяснить. П‑приходите ко мне завтра утром. То есть уже с‑сегодня. П‑пожалуйста, не забудьте п‑прийти! А если я действительно убила лорда Летбриджа, умоляю вас, никому ни слова!

– Разумеется, мадам, – сказал сэр Роланд. – Я буду нем как могила.

Горация собралась подняться по ступенькам.

– Вы сейчас п‑пойдете за П‑Пелом и отведете его домой, не так ли?

– С превеликим удовольствием, мадам, – откликнулся сэр Роланд и отвесил ей изысканный поклон. – Счастлив оказаться полезным!

«Что ж, он, по крайней мере, не выглядит настолько пьяным, как Пелхэм, – подумала Горация, когда заспанный привратник отворил дверь на ее стук. – Если только я сумею втолковать ему, как все произошло, а Пелхэм не наделает глупостей, то, быть может, Рул и не узнает ничего об этой истории».

Слегка приободрившись, она поднялась на второй этаж в свою спальню, где горела лампа. Она зажгла свечи на туалетном столике и села перед зеркалом, усталая и измученная. Перья в прическе перепачкались и понуро обвисли, корсаж порвался. Она машинально поднесла руку к груди, и вдруг глаза ее испуганно расширились. Сегодня она надела кое-какие драгоценности Дрелинкуртов – жемчуга и бриллианты, серьги, брошь и браслет. Сережки были на месте, браслет по-прежнему висел на запястье, а вот брошка исчезла.

Мысленно она вернулась к тому моменту, когда отчаянно боролась в объятиях Летбриджа, а ее кружева порвались. Она уставилась на собственное отражение в зеркале. Под слоем румян лицо ее покрывала смертельная бледность. Горация не выдержала и расплакалась.

Глава 15

Ничто не отвлекало виконта от цели, и он неуверенной походкой направился обратно на Хаф-Мун-стрит. Обнаружив дверь дома распахнутой настежь, какой ее оставила Горация, он без всяких церемоний вошел внутрь. Дверь в гостиную тоже стояла открытой, и внутри горел свет. Виконт просунул голову в комнату и огляделся.

Лорд Летбридж сидел на стуле у стола, обхватив голову руками. На полу валялась пустая бутылка вина, а его парик пребывал в плачевном состоянии. Услышав звук шагов, его светлость поднял голову и недоуменно уставился на виконта.

Тот вошел в комнату.

– Пришел взглянуть, умерли вы или нет, – сообщил он. – Побился с Помом об заклад, что вы живы.

Летбридж потер лицо руками.

– Я не умер, – слабым голосом отозвался он.

– Да. Очень жаль, – просто сказал виконт. Подойдя к столу, он опустился на стул. – Хорри сказала, что убила вас. Пом сказал, что это вполне возможно. Я сказал – нет. Вздор.

Летбридж, все еще держась рукой за гудящую голову, попытался привести мысли в порядок.

– В самом деле? – спросил он и окинул взглядом своего незваного гостя. – Понятно. Позвольте еще раз заверить вас, что я жив.

– Что ж, на вашем месте я надел бы парик, – посоветовал виконт. – Но я хочу знать, почему Хорри ударила вас кочергой по голове?

Летбридж осторожно потрогал шишку на голове.

– Значит, это была кочерга? В таком случае спросите ее саму, хотя сомневаюсь, что она вам ответит.

– Вам не следует оставлять входную дверь открытой, – сказал виконт. – Иначе что может помешать еще кому-нибудь войти сюда и огреть вас по голове? Это нелепо.

– Почему бы вам не пойти домой? – устало пробормотал Летбридж.

Виконт опытным взглядом окинул накрытый к ужину стол.

– Вечеринка с картами? – полюбопытствовал он.

– Нет.

В это мгновение снаружи донесся голос сэра Роланда Поммероя, окликающего своего приятеля. Он тоже просунул голову в дверь и, узрев виконта, вошел.

– Тебе пора, – коротко бросил он. – Пообещал миледи, что отведу тебя домой.

Виконт ткнул пальцем в неприветливого хозяина:

– Он не умер, Пом. Говорил же тебе, что он не умрет.

Сэр Роланд повернулся, чтобы рассмотреть Летбриджа внимательнее.

– Да, не умер, – с некоторой досадой признал он. – Ничего не остается, как отправиться домой.

– Будь я проклят, что за неудачное завершение такой ночи?! – запротестовал виконт. – Давай сыграем в пикет.

– Только не в этом доме, – заявил Летбридж, поднимая парик и осторожно водружая его себе на голову.

– Почему это не в этом доме? – пожелал узнать виконт.

Этому вопросу суждено было остаться без ответа. Тем временем на сцене появился третий гость.

– Мой дорогой Летбридж, покорнейше прошу простить меня, но это все отвратительный дождь! Портшез нанять невозможно, решительно невозможно, как, впрочем, и фиакр. А поскольку ваша дверь стоит открытой настежь, я позволил себе укрыться от непогоды. Надеюсь, я не помешал? – осведомился мистер Дрелинкурт, с опаской заглядывая в комнату.

– О нет, никоим образом! – с иронией откликнулся барон. – Входите же и чувствуйте себя как дома! Полагаю, мне нет нужды представлять вам лорда Уинвуда и сэра Роланда Поммероя?

Мистер Дрелинкурт вздрогнул и попятился, но потом взял себя в руки, изобразив на своем остреньком личике полнейшее равнодушие.

– О, в таком случае… Я понятия не имел, что вы принимаете гостей, милорд… Вы должны простить меня!

– Я тоже не подозревал об этом, – сообщил ему Летбридж. – Быть может, вы не откажетесь сыграть в пикет с Уинвудом?

– Увы, прошу извинить меня! – вскричал мистер Дрелинкурт, потихоньку пятясь к дверям.

Виконт, не сводивший с него тяжелого взгляда, толкнул локтем в бок сэра Роланда.

– Пожаловал этот сморчок Дрелинкурт, – сказал он.

Сэр Роланд глубокомысленно кивнул.

– Да, это Дрелинкурт, – подтвердил он. – Не знаю почему, но он мне не нравится, Пел. И никогда не нравился. Идем.

– Ничего подобного, – с достоинством ответил виконт. – Кто просил его приходить сюда? Ответь мне! Клянусь честью, хорошенькое дело, если какой-то сморчок приходит на частную вечеринку с картами и повсюду сует свой нос. Вот что я сделаю – прищемлю его.

Мистер Дрелинкурт, не на шутку встревоженный, метнул умоляющий взгляд на угрюмого и насупленного Летбриджа, по-прежнему сидевшего за столом. Однако же своего друга удержал сэр Роланд.

– Ты не можешь этого сделать, Пел. Не забывай, ты дрался с ним на дуэли. Значит, прищемить ему нос ты должен был раньше. А сейчас нельзя. – Нахмурившись, он оглядел комнату. – Вот еще что! – сказал он. – Мы ведь играли в карты у Монти, верно? Ну так это не дом Монти. Так и знал, что здесь что-то не так!

Виконт выпрямился на стуле и с некоторой строгостью обратился к Летбриджу:

– Здесь играют в карты или нет?

– Нет, – ответил Летбридж.

Виконт встал и потянулся за своей шляпой.

– Вы должны были сразу сказать мне об этом, – заявил он. – Если здесь не играют в карты, то какого черта тут происходит?

– Понятия не имею, – ответил Летбридж. – Этот вопрос мне самому не дает покоя вот уже некоторое время.

– Человек, устраивающий вечеринку, должен знать, какая она, – возразил виконт. – Если вы этого не знаете, то откуда это знать нам? Может, вы тут устроили чертов светский раут! В таком случае нам не следовало приходить сюда. Пошли, Пом.

Он взял сэра Роланда под руку, и они вместе направились к двери. Но тут сэр Роланд вспомнил кое-что и обернулся.

– Приятного вечера, милорд, – вежливо сказал он и поклонился, после чего последовал за виконтом.

Мистер Дрелинкурт подождал, пока собутыльники отойдут настолько, что не смогут его услышать, и злорадно захихикал:

– Не знал, что вы настолько дружны с виконтом. Надеюсь, я не помешал вам? Это все дождь! Нанять портшез решительно невозможно.

– Выбросьте из головы все дикие идеи о том, что кто-либо из вас находится здесь по моему приглашению, – неприятным голосом сказал Летбридж и подошел к столу.

Но тут внимание мистера Дрелинкурта привлек какой-то блеск. Он наклонился и вытащил из-под уголка персидского ковра круглую старинную брошь, усыпанную бриллиантами и жемчугами. Челюсть у него отвисла, и он метнул острый взгляд на Летбриджа, который стоял к нему спиной и пил вино. В следующий миг брошь исчезла у него в кармане, и, когда Летбридж обернулся, он небрежно произнес:

– Тысяча извинений! Похоже, дождь прекратился. С вашего позволения, я вынужден откланяться.

– Не смею вас задерживать, – отозвался Летбридж.

Мистер Дрелинкурт окинул взглядом стол, накрытый для двоих, и спросил себя, где же Летбридж прячет свою прекрасную гостью.

– Умоляю вас, не трудитесь провожать меня до двери!

– Я должен убедиться в том, что она заперта, – угрюмо ответил барон и выпроводил его вон.

Спустя несколько часов виконт пробудился и обнаружил, что за окном давно начался новый день, а от прошедшей ночи у него остались самые смутные воспоминания. Однако же он помнил достаточно, чтобы, проглотив чашку крепчайшего кофе, откинуть в сторону одеяло и кликнуть своего камердинера.

Он как раз сидел в одной рубашке перед туалетным столиком, повязывая шейный платок, когда ему доложили, что внизу ожидает сэр Роланд Поммерой, который желает поговорить с ним.

– Проводите его наверх, – коротко бросил виконт, втыкая в шейный платок булавку. Затем он взял в руки галстук, являвший собой узкую черную ленту, и принялся примерять его на шее, когда в комнату вошел сэр Роланд.

Виконт поднял голову и встретился с ним взглядом в зеркале. Сэр Роланд выглядел строго и торжественно; он слегка покачал головой и подавил тяжкий вздох.

– Вы мне больше не нужны, Корни, – сказал виконт, отпуская камердинера.

Тот аккуратно прикрыл за собой дверь. Виконт развернулся на стуле и сцепил руки за его спинкой.

– Я был сильно пьян вечера вечером? – поинтересовался он.

Лицо сэра Роланда выражало неизбывную скорбь.

– Очень сильно, Пел. Ты хотел прищемить нос этому слизняку Дрелинкурту.

– Это вовсе не доказывает, что я был пьян, – нетерпеливо бросил в ответ виконт. – Но я не никак не могу отделаться от ощущения, что моя сестра, графиня Рул, имеет ко всему этому какое-то отношение. Говорила она или нет, что огрела Летбриджа кочергой по голове?

– Ага, значит, это была кочерга! – воскликнул сэр Роланд. – А я, хоть убей, не мог вспомнить, чем, по ее словам, она его ударила! Теперь все понятно. Потом ты отправился взглянуть, жив он или мертв. – Виконт негромко выругался. – А я проводил ее светлость домой. – Он нахмурился. – Более того, она сказала, что утром я непременно должен нанести ей визит!

– Дьявольское дело, – пробормотал виконт. – Что, ради всего святого, она делала в доме этого малого?

Сэр Роланд откашлялся:

– Естественно – само собой разумеется – ты можешь положиться на меня, Пел. Неприятная история – лучше помалкивать об этом.

Виконт кивнул:

– Чертовски любезно с твоей стороны, Пом. Мне надо срочно увидеться с сестрой. Тебе лучше пойти со мной.

Он встал и потянулся за жилетом. В дверь поскреблись, и, получив разрешение войти, в комнату проскользнул камердинер, держа на подносе запечатанный конверт. Виконт взял его и сломал печать.

Это было письмо от Горации, явно написанное в большой спешке и волнении. «Дорогой Пел. Случилось нечто ужасное. Пожалуйста, приходи немедленно. Я в отчаянии. Хорри».

– Ожидает ответа? – коротко поинтересовался виконт.

– Нет, милорд.

– В таком случае пошлите на конюшню за Джексоном и скажите ему, пусть подаст ко входу мой фаэтон.

Сэр Роланд, заметив, какую тревогу вызвало у друга письмо, подумал, что редко видел его таким бледным, и откашлялся во второй раз:

– Пел, старина, должен тебе напомнить – она ударила его кочергой. Оглушила его, как миленького.

– Да, – согласился виконт, и морщинки на лбу у него разгладились. – Это точно. Помоги мне надеть сюртук, Пом. Сейчас мы поедем на Гросвенор-сквер.

Когда через двадцать минут фаэтон подкатил к особняку Рула, сэр Роланд предложил подождать друга снаружи, поэтому виконт вошел в дом один, и его немедленно проводили в одну из малых гостиных. Здесь он и обнаружил сестру, которая являла собой живое воплощение отчаяния.

Она встретила его, ни словом не упомянув о его вчерашнем состоянии.

– Ох, П‑Пел, я так рада, что ты п‑пришел! Я буквально не н‑нахожу себе места, и ты должен мне п‑помочь!

Виконт положил свои перчатки и шляпу, после чего строго спросил:

– Итак, Хорри, что случилось вчера ночью? Не трать времени зря и просто расскажи мне все.

– Я и так собиралась все тебе рассказать! – сказала Горация. – Я п‑поехала в Ричмонд-Хаус на бал и фейерверк.

– Фейерверк можно пропустить, – перебил ее виконт. – Когда я тебя встретил, ты была не в Римчонд-Хаусе и даже не где-нибудь поблизости от него.

– Да, я была на Хаф-Мун-стрит, – с самым невинным видом пояснила Горация.

– Ты была дома у Летбриджа?

Заслышав обвиняющие нотки в голосе брата, Горация резко вскинула голову:

– Да, была, но если ты д‑думаешь, что я отправилась к нему по с‑собственной воле, то ошибаешься! – У нее задрожали губы. – Хотя я не знаю, п‑почему ты должен мне верить, ведь это самая глупая и н‑нелепая история изо всех, что ты когда-либо слышал, и звучит она весьма н‑неправдоподобно.

– Итак, что же это за история? – осведомился он, придвигая к себе стул.

Она промокнула глаза уголком носового платка.

– П‑понимаешь, новые туфли мне жали, п‑поэтому я рано уехала с бала, а на улице шел сильный дождь. П‑подъехала моя карета, но я даже не п‑посмотрела на ливрейного лакея – с какой стати, собственно говоря?

– Черт возьми, какое отношение имеет к этому ливрейный лакей? – пожелал узнать виконт.

– Самое п‑прямое, – ответила Горация. – Он был не наш.

– Не понимаю, причем здесь это.

– Я имею в в‑виду, он был не нашим слугой. И кучер тоже. Они служили лорду Летбриджу.

– Что? – вскричал виконт и нахмурился. Лицо его потемнело и стало грозным, как туча.

Горация кивнула:

– Да, и они п‑привезли меня к его дому. Я вошла внутрь, п‑прежде чем сообразила, что ошиблась.

Виконт не выдержал и выразил свое возмущение:

– Проклятье, но ты же должна была заметить, что дом не твой!

– Говорю тебе, это звучит глупо, но шел с‑сильный дождь, и ливрейный лакей раскрыл надо мной зонтик, так что я п‑почти ничего не видела. Я вошла внутрь, прежде чем поняла, что п‑происходит.

– Дверь открыл Летбридж?

– Н‑нет, привратник.

– Тогда какого дьявола ты не развернулась и не ушла оттуда?

– Я знаю, что так и должна была п‑поступить, – призналась Горация, – но тут из г‑гостиной вышел лорд Летбридж и пригласил меня войти. П‑Пел, поначалу я ничего не п‑понимала, и думала, что это какая-то ошибка, и не хотела устраивать сцену на глазах у п‑привратника, поэтому и вошла. Только сейчас я сообразила, что это было глупо с моей стороны, п‑потому что, если об этом узнает Рул и начнет наводить с‑справки, слуги скажут, что я вошла п‑по своей воле, ведь так все и было!

– Рул не должен узнать об этом, – мрачно заявил виконт.

– Да, конечно, не должен, вот п‑почему я и послала за тобой.

– Хорри, что случилось в гостиной? Давай выкладывай!

– Это было ужасно. Он сказал, что надругается надо мной, П‑Пел, чтобы отомстить Р‑Рулу! Поэтому я сделала вид, что согласна уехать с ним, а когда он п‑повернулся ко мне спиной, я ударила его кочергой по голове и убежала.

Виконт облегченно вздохнул:

– Это все, Хорри?

– Нет, не все, – убитым голосом призналась Горация. – Когда он п‑поцеловал меня, у меня п‑порвалось платье и, хотя я п‑поняла это, только когда вернулась домой, моя брошка упала на пол. П‑Пел, теперь она у него!

– Успокойся, – заявил виконт, вставая. – Она недолго пробудет у него.

Взглянув на его лицо, на котором была написана жажда убийства, Горация испуганно воскликнула:

– Что ты собираешься делать?

– Делать? – переспросил виконт и коротко рассмеялся неприятным смехом. – Вырвать этой собаке сердце!

Горация моментально вскочила на ноги:

– П‑Пел, так нельзя! Ради всего святого, не вздумай вызвать его на д‑дуэль! Ты сам знаешь, что фехтует он лучше т‑тебя. И п‑подумай о том, какой разразится скандал! П‑Пел, ты меня п‑погубишь! Ты не можешь этого сделать!

Виконт скривился, как от зубной боли, но сел на место.

– Ты права, – сказал он. – Я не могу. Будь оно все проклято, но ведь должен же быть какой-то способ затеять с ним ссору так, чтобы ты осталась в стороне!

– Если ты вызовешь его на дуэль, все будут говорить, что это из‑за меня, п‑потому что так было и после того, как ты ранил Кросби, а я еще наделала всяких глупостей… О нет, ты не должен этого д‑делать, П‑Пел! Хватит с нас и того, что сэр Роланд уже в курсе происходящего…

– Пом! – вскричал виконт. – Надо пригласить его! Он обязательно что-нибудь придумает.

– П‑пригласить его? А где он?

– На улице, в фаэтоне. Его можно не опасаться, Хорри. Он дьявольски благоразумный малый и умеет держать язык за зубами.

– Что ж, если ты д‑думаешь, что он сможет п‑помочь нам, то зови его, – с сомнением протянула Горация. – Но только объясни ему все с самого начала, П‑Пел, ладно? П‑потому что он наверняка думает обо мне не очень хорошо.

Соответственно, когда виконт вернулся в гостиную с сэром Роландом, сей достойный муж уже был посвящен во все подробности случившегося. Он склонился над рукой Горации и принялся путано и пространно извиняться за свое вчерашнее предосудительное состояние, но виконт оборвал его:

– Забудь об этом! Что было, то было! Я могу вызвать Летбриджа на дуэль?

Сэр Роланд глубоко задумался и после долгой паузы вынес свой вердикт:

– Нет.

– Должна п‑признаться, что у вас больше здравого смысла, чем я п‑предполагала, – с одобрением заметила Горация.

– Вы хотите сказать мне, – требовательно заявил виконт, – что я должен отойти в сторонку и покорно наблюдать за тем, как эта собака похищает мое сестру? Нет, черт возьми, я решительно не согласен.

– Да, ты попал в дьявольски неловкое положение, Пел, – сочувственно заметил сэр Роланд. – Но так не пойдет, сам понимаешь. Вызвал на дуэль Дрелинкурта. Пошли разговоры. Вызовешь Летбриджа – все, конец!

Виконт с размаху ударил кулаком по столу.

– Подожди, Пом, ты что, не понимаешь, что сделал барон? – вскричал он.

– Очень неприятная история, – повторил сэр Роланд. – Дурно пахнет. Ее нужно замять.

Виконт, похоже, лишился дара речи.

– Нужно замять ее как можно скорее, – повторил сэр Роланд. – Разговоры утихнут, скажем, месяца через три. Вот тогда смело затевай с ним ссору.

Виконт просветлел;

– Отлично! Так я и сделаю. Все устроилось как нельзя лучше.

– Устроилось? – переспросила Горация. – Я должна п‑получить свою брошь обратно. Если Рул ее хватится, п‑правда выплывет наружу.

– Вздор! – отрезал ее брат. – Скажешь, что потеряла ее на улице.

– Это бессмысленно! Г‑говорю тебе, Летбридж задумал какую-то подлость. Он может д‑даже носить ее, чтобы возбудить у Рула подозрения.

Сэр Роланд был потрясен до глубины души.

– Это неслыханно! – сказал он. – Этот малый никогда мне не нравился.

– А что это за брошь? – полюбопытствовал виконт. – Рул узнает ее?

– К‑конечно же узнает! Она входит в гарнитур, кроме того, она с‑старинной работы – пятнадцатый век, по-моему.

– В таком случае, – решил его светлость, – мы должны вернуть ее во что бы то ни стало. Пожалуй, я пойду к Летбриджу прямо сейчас – хотя не знаю, сумею ли удержаться, чтобы не прикончить его на месте. Разрази меня гром, ну и дураком же я выглядел, когда заявился к нему вчера ночью!

Сэр Роланд в очередной раз погрузился в глубокомысленные размышления.

– Не пойдет, – изрек он наконец. – Если ты придешь и начнешь расспрашивать его о броши, Летбридж наверняка догадается, что она принадлежит миледи. Поэтому пойду я.

Горация с восхищением посмотрела на него.

– Да, т‑так будет намного лучше, – сказала она. – Вы очень нам п‑помогли.

Сэр Роланд покраснел и стал собираться в путь.

– Умоляю вас, мадам, не волнуйтесь. Деликатное дело… Требуется такт, но это сущий пустяк!

– Такт! – возмущенно воскликнул виконт. – Такт для такой собаки, как Летбридж! Мой бог, меня тошнит от этого, клянусь честью! Возьми фаэтон, Пом; я подожду тебя здесь.

Сэр Роланд вновь склонился над рукой Горации.

– Надеюсь вернуть вам брошь через полчаса, мадам, – сказал он и удалился.

Оставшись наедине с сестрой, виконт принялся расхаживать взад и вперед по комнате, бормоча себе что-то под нос всякий раз, стоило ему вспомнить о возмутительном поступке Летбриджа. И вдруг он замер на месте:

– Хорри, тебе придется рассказать обо всем Рулу. Будь я проклят, он имеет право знать!

– Не могу! – со сдержанной страстью ответила Горация. – Только не снова!

– Снова? – переспросил его светлость. – Что ты имеешь в виду?

Понурившись, Горация поведала ему о ridotto в Ренела. Виконт пришел в восторг, по крайней мере, от одной части ее рассказа и хлопнул себя по колену.

– Да, н‑но я не знала, что это был Р‑Рул, так что п‑пришлось признаться ему во всем на следующий день, и я не намерена… ни за что не стану п‑признаваться еще раз! Я п‑пообещала, что не буду видеться с Летбриджем в его отсутствие, так что я не м‑могу, просто не м‑могу рассказать ему еще и об этом!

– Все равно не понимаю, – признался виконт. – Ты ни в чем не виновата. Кучер… Кстати, что с ним сталось?

– Его п‑подпоили, – ответила она.

– Тем лучше, – заявил его светлость. – Если экипаж вернулся обратно в конюшню без него, значит, ты говоришь правду.

– Все совсем не так. Летбридж слишком умен, – с горечью сказала Горация. – Я разговаривала с кучером с‑сегодня утром. Он п‑полагает, что ему п‑попалось несвежее пиво, а экипаж вернули обратно к таверне. Так что мне п‑пришлось сказать ему, что я п‑послала факельщика[78] за наемным фиакром. И было бы несправедливо п‑прогонять его, потому что я знаю, что его с ливрейным лакеем п‑подпоили, п‑поэтому я пообещала ему, что на этот раз не стану ничего говорить Р‑Рулу.

– Это плохо, – подытожил виконт и нахмурился. – Но ведь мы с Помом знаем, что ты ударила Летбриджа кочергой по голове и убежала.

– Ну и что? – горестно воскликнула она. – Разумеется, ты будешь на моей с‑стороне в любом случае, и Р‑Рул именно так и п‑подумает.

– Чтоб мне провалиться на этом месте, Хорри, почему это?

– П‑потому что… П‑потому что я была с ним не слишком мила п‑перед тем, как он уехал, и он п‑приглашал меня с собой, а я отказалась. Теперь ты видишь, П‑Пел, что п‑получается так, будто я все п‑подстроила заранее и даже не отказалась от Летбриджа. В довершение ко всему я рано уехала с этого ужасного б‑бала!

– Да, выглядит не очень хорошо, ты права, – признал виконт. – Ты поссорилась с Рулом?

– Нет, не п‑поссорилась, только… Нет.

– Тебе лучше рассказать мне все, и поживее, – сурово заявил его светлость. – Полагаю, ты опять взялась за свои штучки, а ведь я тебя предупреждал, что он их не потерпит.

– Все совсем не так! – вспыхнула Горация. – П‑просто я узнала, что авантюру в Ренела он с‑спланировал с этой гадкой леди Мэссей.

Виконт уставился на нее во все глаза.

– Ты спятила! – спокойно сказал он.

– Нет. Она была т‑там, и она все знает.

– Кто сказал тебе, что он все спланировал с ней вместе?

– Ну, в общем, никто, но так д‑думает Летбридж, и я, естественно, д‑догадалась…

– Летбридж! – презрительно прервал ее виконт. – Клянусь честью, ты просто круглая маленькая дура, Хорри! Господи, да разве можно быть такой легковерной? Мужчина не злоумышляет против своей жены с любовницей. В жизни не слышал такой ерунды!

Горация выпрямилась.

– П‑Пел, ты правда так думаешь? – сдерживая волнение, спросила она. – Но я не м‑могу забыть его слов, к‑когда он сказал, что она действительно знала обо всем с самого начала.

Виконт взглянул на нее с нескрываемым презрением.

– Раз он так сказал, то это доказывает, что она ни при чем, если здесь вообще нужны доказательства, в чем я сомневаюсь. Господи, Хорри, я же объяснил тебе, что он не стал бы говорить ничего подобного, если бы она приложила руку к этому делу! Более того, это объясняет, почему Мэссей так внезапно укатила в Бат. Можешь мне поверить: если она обнаружила, что мужчиной в ярко-алом домино был именно он, то у них случился грандиозный скандал, а Рул не из тех, кто готов безропотно сносить подобные вещи. Я еще спрашивал себя, что же заставило ее отбыть в такой спешке. Эй, какого черта… – воскликнул он, видя, как Горация, завизжав от радости, кинулась ему на грудь. – Больше так не делай, – сердито заявил виконт, высвобождаясь из ее объятий.

– Ох, П‑Пел, а мне это и в голову не п‑приходило! – счастливо вздохнула Горация.

– Ты маленькая дурочка, – повторил виконт.

– Теперь я и сама это вижу, – согласилась она. – Но если он п‑порвал с этой ж‑женщиной, то это лишь укрепляет меня в р‑решимости ничего не г‑говорить ему о п‑прошлой ночи.

Виконт глубоко задумался.

– Должен сказать, что это – дьявольски запутанная история, – промолвил он. – Пожалуй, ты права. Если мы сможем вернуть твою брошь, то тебе ничего не грозит. А вот если Пома постигнет неудача… – Он строго сжал губы, и лицо его помрачнело.

Сэр Роланд тем временем прибыл на Хаф-Мун-стрит. Ему повезло, и он застал лорда Летбриджа дома.

Барон принял его в роскошном домашнем халате, расшитом цветами. Похоже, давешний удар по голове не причинил особого вреда его здоровью, и он приветствовал сэра Роланда с учтивой благожелательностью.

– Прошу вас, присаживайтесь, Поммерой, – предложил он. – Чем обязан столь неожиданной чести?

Сэр Роланд опустился на стул и приготовился проявить свой пресловутый такт.

– Ужасная неприятность, – сказал он. – Прошлой ночью – был немного не в себе, понимаете ли, – и потерял брошь. Очевидно, выпала из моего шейного платка.

– Вот как! – сказал Летбридж, пристально глядя на него. – Выходит, это была булавка?

– Нет, не булавка. Брошь. Фамильные драгоценности – иногда ношу их – и не хотелось бы потерять ее. Вот я и пришел взглянуть, не здесь ли ее обронил.

– Понимаю. И как же она выглядит, эта ваша брошь?

– Круглая брошь, в центре – ажурные розетки в обрамлении жемчугов, а по внешнему краю идут жемчуга и бриллианты, – бойко отбарабанил описание сэр Роланд.

– В самом деле? Насколько я понимаю, это дамское украшение.

– Принадлежала моей двоюродной бабушке, – ответил сэр Роланд, поздравив себя с тем, как ловко он выпутался из затруднительного положения.

– Да, не сомневаюсь, что она очень вам дорога, – сочувственно заметил его светлость.

– Именно так, – согласился сэр Роланд. – Дорога как память. Был бы счастлив заполучить ее обратно.

– Бесконечно сожалею, но ничем не могу вам помочь. Могу я предложить, чтобы вы поискали ее в Монтакьют-Хаусе?[79] Припоминаю, вчера вы говорили, что провели вечер там.

– Там я ее не терял, – решительно заявил сэр Роланд. – Естественно, первым делом я отправился именно туда.

Летбридж пожал плечами:

– Какая досада. Боюсь, что вы обронили ее на улице.

– Не на улице, нет. Помню, она была у меня как раз перед тем, как я пришел сюда.

– Неужели? – сказал Летбридж. – Что заставляет вас говорить об этом с такой уверенностью?

Сэр Роланд ненадолго задумался.

– Помню в точности, потому что Пел сказал: «Какая у тебя забавная булавка для галстука, Пом». А я ответил: «Принадлежала моей двоюродной бабушке». Потом мы пришли сюда. Значит, тогда она у меня еще была.

– Очевидно, вы правы. Но, быть может, вы потеряли ее после того, как покинули мой дом? Или вы помните, как Уинвуд сказал потом: «Где твоя булавка для галстука?»

– Именно так, – сказал сэр Роланд, испытывая благодарность к барону за помощь. – Пел сказал: «А что сталось с твоей булавкой для галстука, Пом?» Но я не вернулся за ней – пора было идти домой, знаете ли. Был уверен, что здесь она в безопасности.

Летбридж покачал головой:

– Боюсь, Поммерой, ваши воспоминания о минувшей ночи не слишком отчетливы. У меня нет вашей броши.

После этих слов сэру Роланду ничего более не оставалось, как откланяться. Лорд Летбридж проводил его в коридор и любезно пожелал ему всего доброго.

– Прошу вас уведомить меня, если вам удастся отыскать свою брошь, – с изысканной вежливостью добавил он. Он смотрел, как его удрученный гость спускается по ступенькам, после чего перевел взгляд на лицо привратника. – Пришлите ко мне Мокстона, – распорядился он и вернулся в гостиную.

Через несколько мгновений явился дворецкий.

– Милорд?

– Когда комнату подметали сегодня утром, не было ли здесь броши? – спросил Летбридж.

Дворецкий осмотрительно опустил глаза:

– Ничего об этом не слышал, милорд.

– Расспросите остальных слуг.

– Слушаюсь, милорд.

Пока дворецкий отсутствовал, Летбридж, нахмурившись, глядел в окно. Когда Мокстон вернулся, он повернулся к нему.

– Итак?

– Нет, милорд.

По лицу Летбриджа промелькнула тень.

– Очень хорошо, – сказал он.

Дворецкий поклонился:

– Да, милорд. Обед для вашей светлости подан.

Летбридж направился в столовую. Он по-прежнему был в халате, а лицо его сохраняло задумчивое и слегка озадаченное выражение.

Некоторое время он сидел за столом, машинально потягивая портвейн. Как он и говорил Каролине Мэссей, он был не из тех людей, у кого крушение собственных планов вызывает зубовный скрежет, но неудача, постигшая его минувшей ночью, изрядно разозлила барона. Маленькую хитроумную лисичку следовало проучить. Месть, которую он задумал, обрела в его представлении и некоторый спортивный интерес. Первый раунд схватки остался за Горацией, и теперь он должен навязать ей второй, победить в котором она не сможет. И брошь, похоже, давала ему возможность, которую он искал, – если только он сумеет заполучить ее.

Перед его мысленным взором встали события минувшей ночи, и в памяти безошибочно всплыл треск рвущихся кружев. Он поднес бокал к губам, наслаждаясь изысканным букетом вина. О да, несомненно, именно тогда брошь и потерялась. Очевидно, редкая штучка, не исключено, часть фамильных драгоценностей Дрелинкуртов. Он лениво улыбнулся, представив себе отчаяние Горации. Эту круглую брошку можно превратить в опасное оружие, если она, разумеется, попадет в умелые руки.

Броши в его доме не было, если только слуги не лгали. Но он ни на миг не заподозрил их в воровстве. Они прослужили у него несколько лет, и за это время успели усвоить, что он – не из тех хозяев, которых можно обманывать.

В памяти у него всплыло лицо мистера Дрелинкурта. Он отставил в сторону бокал. Кросби. Востроглазый малый этот Кросби. Но вот была ли у него возможность незаметно поднять с пола брошь? Он принялся вспоминать подробности этого мимолетного визита. В момент появления Кросби – нет, никаких шансов. Вот Уинвуд и Поммерой уходят. Он провожал их до двери? Нет. У Кросби по-прежнему нет ни тени шанса. Он поболтал с ним о чем-то, совсем недолго, и что потом? Пальцы его сомкнулись на тонкой ножке бокала, и барон мгновенно вспомнил, как выпил бокал вина, чтобы прийти в себя. Да, а вот здесь у Кросби появляется шанс. Он допил вино и повернулся. И что же, Кросби стоял, сунув руку в карман? Картинка ожила, он снова видел, как Кросби стоит подле стула, глядя на него, и вынимает руку из кармана.

Забавно. Доказательств у него, естественно, не было, причем ни малейших, но, пожалуй, стоит навестить Кросби. Да, вполне можно предположить, что брошь – часть семейного наследства. Кросби – хитроумный парень, между нами говоря, – наверняка узнал бы фамильную драгоценность Дрелинкуртов. Положительно, визит к Кросби может окупиться сторицей. Кросби, вне всякого сомнения, вынашивал надежду посеять раздор между Рулом и его супругой. Что ж, он избавит Кросби от лишних хлопот и устроит славную месть, так что простое предъявление броши покажется детской забавой.

Он встал из‑за стола и неторопливо поднялся по лестнице, обдумывая предстоящее предприятие, сулившее ему немало приятных минут. Визит лорда Летбриджа станет для Кросби неприятным сюрпризом. Он позвонил в колокольчик, призывая камердинера, и, сбросив на пол халат, уселся перед зеркалом, дабы завершить свой изысканный туалет.

Часом позже, направляясь в гости к мистеру Дрелинкурту, он заглянул к «Уайту», но там ему ответили, что сегодня мистер Дрелинкурт в клубе не появлялся. Барон зашагал на Джермейн-стрит, небрежно помахивая тросточкой черного дерева.

Мистер Дрелинкурт обитал в доме, которым владел отставной слуга какого-то джентльмена, который сам открыл ему дверь и сообщил, что мистер Дрелинкурт уехал.

– Быть может, – сказал его светлость, – вы подскажете мне, куда именно?

– О да, нет ничего проще. Мистер Дрелинкурт уехал из города и даже прихватил с собой небольшой саквояж.

– Из города, говорите? – переспросил его светлость и прищурился. Вынув из кармана гинею, он принялся неспешно крутить ее в пальцах. – Хотелось бы мне знать, в какую сторону он направился?

– В Миринг, милорд, – с готовностью ответил мистер Бриджес. – Мистер Дрелинкурт пожелал, чтобы я нанял для него дилижанс, и отбыл примерно в два часа пополудни. Приди ваша светлость на двадцать минут раньше, вы бы непременно застали его.

Летбридж опустил гинею в подставленную ладонь почтенного домовладельца.

– Я еще могу догнать его, – сказал он и легко сбежал по ступенькам на тротуар.

Кликнув наемный фиакр, он вернулся обратно на Хаф-Мун-стрит, и в доме началась лихорадочная деятельность. Он отправил лакея на конюшню с приказом запрячь четверку в легкую карету его светлости и немедленно доставить ее к особняку. Сам же милорд поднялся наверх, приказав камердинеру пошевеливаться и подготовить для него дорожное платье. Через двадцать минут барон, одетый в длинное пальто коричневой шерсти, со шпагой на боку и в высоких сапогах с отворотами, вновь вышел из дома, дал своему форейтору подробные указания и сел в карету, очень похожую на легкий паланкин, подвешенный на рессорах, с большими колесами. Когда экипаж свернул за угол и покатил по Пиккадилли, его светлость откинулся на подушки, безмятежно уверенный в том, что никакой наемный дилижанс, даже запряженный четверкой лошадей и выехавший на час раньше него, не способен достичь Миринга до того, как он его перехватит.

Глава 16

Как нарочно, мистер Дрелинкурт даже не подозревал о том, что за ним по пятам гонится лорд Летбридж. Ему и в голову не приходило, что кто-либо, и меньше всего лорд Летбридж, может обнаружить кражу броши, посему он не видел никакой необходимости в спешке и отложил поездку в Миринг, решив сначала пообедать.

Мистер Дрелинкурт, обожавший излишества в одежде и манерах, очень осмотрительно тратил деньги на прочие нужды. Необходимость нанять экипаж, который доставил бы его за тридцать три мили в деревню, причиняла ему почти физическую боль, а трата еще четырех или пяти шиллингов сверх того, чтобы заплатить за обед в придорожной гостинице, представлялась ему вопиющей экстравагантностью. Пообедав у себя дома, он избавится от необходимости перекусывать в дороге, поскольку рассчитывал прибыть в Миринг к вечеру и уже там поужинать с кузеном. Он проведет там ночь, а если Рул не предложит ему один из своих экипажей, чтобы вернуться в Лондон, это будет чертовски невежливо с его стороны, чего он, впрочем, ничуть не опасался, поскольку Рул, надо отдать ему должное, не был скрягой и прекрасно понимал, что плата за наем почтовой кареты возрастет вдвое, если обратно она вернется порожней.

В таком вот благостном расположении духа мистер Дрелинкурт и отправился в путь. День выдался чудесный, вполне подходящий для поездки в деревню, и после того, как он опустил стекло в передней части кареты и крикнул форейторам, чтобы они не слишком гнали лошадей, ему ничего более не оставалось, как откинуться на подушки и наслаждаться видами за окном или предаваться сладким и безудержным мечтам.

Было бы крайне недальновидно предполагать, будто какая-либо часть наследства Дрелинкуртов оставалась неизвестной мистеру Дрелинкурту. Он моментально узнал брошь и мог без запинки перечислить камни, коими была украшена сия драгоценная безделушка. Стремительно нагибаясь, чтобы поднять ее с пола, он еще смутно представлял себе, что собирается делать с ней дальше, но ночные размышления подсказали ему блестящую идею. Он ничуть не сомневался в том, что Горация пряталась где-то в доме Летбриджа; к полному его удовлетворению, брошь доказывала сей непреложный факт, и непременно докажет его и Рулу. Он всегда полагал Горацию девицей легкого поведения и ничуть не удивился (хотя и был шокирован) тому, что она воспользовалась отъездом Рула, дабы провести ночь в объятиях своего любовника. Рул, который всегда отличался слепотой и не замечал того, что творится у него под самым носом, скорее всего, будет неприятно удивлен и шокирован куда сильнее своего кузена, чей очевидный и не слишком тяжкий долг состоял в том, чтобы просветить его насчет неподобающего поведения супруги. После этого у его светлости останется только один возможный выход, и мистер Дрелинкурт был склонен полагать, что столь сокрушительное поражение на ниве матримониальных отношений навсегда отобьет у графа желание предпринять вторую попытку.

Словом, впервые за последние несколько месяцев в этот мягкий сентябрьский денек мистер Дрелинкурт пребывал в полном согласии с окружающим миром и собой. Не будучи особенным ценителем природы, он, тем не менее, сегодня склонен был восхищаться красновато-коричневым и золотисто-огненным буйством красок мелькающих деревьев и наслаждаться умиротворяющими видами местности, по которой проезжал, покачиваясь на мягких рессорах кареты.

Миринг располагался неподалеку от Твайфорда, в графстве Беркшир, и попасть в него можно было по дороге, ведущей через Найтсбридж и Хаммерсмит в Тернхам-Грин и Хаунслоу, где в гостинице «Святой Георг» карета остановилась, дабы сменить лошадей. У двух форейторов, составивших о Дрелинкурте самое предосудительное мнение после того, как он распорядился не ехать слишком быстро, его поведение в «Святом Георге» вызвало праведное негодование. Вместо того чтобы пропустить стаканчик нантского бренди и дать им возможность освежиться, он даже не соизволил выйти из кареты, где и просидел как приклеенный, не удосужившись дать конюху хотя бы полпенни за труды.

Вторую остановку они сделали в Слау, в десяти милях дальше по дороге. Карета вновь покатила по дороге на Хаунслоу и выехала на тракт, по обеим сторонам которого тянулись вересковые пустоши. Здешние места пользовались дурной славой, и мистер Дрелинкурт пожалел о том, что не нанял вооруженного охранника для сопровождения. Но ничего страшного не случилось, и вскоре экипаж миновал мост Кранфорд-бридж, приближаясь к Лонгфорду.

В Слау мистер Дрелинкурт во время перемены лошадей вышел размять ноги. Улыбка на лице мистера Коппера, владельца постоялого двора, выбежавшего навстречу карете джентльмена, как подобает всякому уважающему себя трактирщику, при виде мистера Дрелинкурта увяла, и он изрядно подрастерял свою гостеприимную вежливость. На этой дороге хорошо знали мистера Дрелинкурта, и он не пользовался любовью честных хозяев. Но, поскольку он приходился родственником лорду Рулу, мистер Коппер предложил ему освежиться, но получил отказ. Вернувшись обратно в гостиницу, он заметил своей жене, что не понимает, как такой открытый и добросердечный джентльмен, как его светлость, сподобился иметь в кузенах столь гнусного червяка, как мистер Дрелинкурт.

После Слау дорога обогнула Солт-Хилл и направилась к Мейденхеду. В миле дальше, у Мейденхед-Тикет, она сворачивала с тракта на Вустер и соединялась с Бар-роуд, бегущей через Хэар-Хэтч и Твайфорд.

Карета миновала Мейденхед и неторопливо покатила к Тикету, когда один из форейторов заметил позади еще один экипаж. Изгиб дороги позволил ему окинуть его беглым взглядом. Он бросил своему товарищу:

– Смотри, как ездят настоящие джентльмены! Гонит своих лошадок во весь опор. А мы тащимся, как сонные мухи, со своим господинчиком, который кудахчет, словно растревоженная наседка, за нашими спинами.

Грум, управлявший коренниками, согласился, хотя и с сожалением, что им лучше съехать на обочину и пропустить джентльмена вперед.

Грохот копыт, доносящийся сзади, вскоре достиг ушей и мистера Дрелинкурта. Он постучал набалдашником трости по окошку, а когда форейтор оглянулся на него, то подал ему сигнал съехать на обочину и пропустить торопыгу. Мистер Дрелинкурт терпеть не мог бездельников, что носятся сломя голову на своих легких каретах, и совершенно не одобрял столь пустого времяпрепровождения.

Экипаж быстро обогнал их, промчавшись мимо в клубах пыли, летевшей из-под копыт лошадей, так что мистер Дрелинкурт едва успел заметить мелькнувший на дверце герб. Он испытывал досаду и раздражение на неизвестного путешественника за то, что тот мчался с огромной скоростью, и с тревогой обернулся к своим форейторам, надеясь, что они справятся с лошадьми, выказавшими недвусмысленное желание устремиться вслед за чужой каретой, как вдруг обогнавший их экипаж резко сбавил ход и остановился. Мистер Дрелинкурт изрядно встревожился, поскольку видимых причин для столь неожиданной остановки не наблюдалось. Беспокойство его только усилилось после того, как чужие кони попятились и повернули, в результате чего обогнавшая их карета полностью перегородила дорогу.

Форейторы мистера Дрелинкурта, наблюдавшие за этим маневром, решили, что карета проскочила мимо своей цели и теперь собирается развернуться, чтобы тронуться в обратный путь. Они перевели своих лошадей на шаг, но карета с гербом на дверцах не двинулась с места, и вскоре они тоже вынуждены были остановиться.

Мистер Дрелинкурт, встревоженный и раздосадованный, пересел на переднее сиденье, чтобы лучше видеть, и окликнул своих форейторов:

– В чем дело? Почему они не едут дальше? Что-то случилось?

А потом он увидел лорда Летбриджа, легко выпрыгнувшего из кареты, и съежился, забившись в дальний угол и слыша, как испуганно заколотилось у него в груди сердце.

Летбридж подошел к экипажу мистера Дрелинкурта, и тогда трясущийся от страха джентльмен титаническим усилием воли постарался взять себя в руки. Прятаться в углу было бессмысленно, поэтому он опустил стекло и высунулся из окна.

– Это в самом деле вы, милорд? – высоким, срывающимся голосом спросил он. – Глазам своим не верю! Что заставило вас покинуть город?

– Вы, Кросби, вы, что же еще? – издевательски отозвался его светлость. – Прошу вас выйти из экипажа. У меня есть к вам небольшой разговор.

Мистер Дрелинкурт обеими руками вцепился в оконную раму и неестественно рассмеялся:

– Ох уж эти ваши любезности, милорд! Видите ли, я направляюсь в Миринг, к своему кузену. Кажется, уже пять часов пополудни, а он всегда обедает ровно в пять.

– Кросби, вылезайте! – скомандовал Летбридж, и в глазах его вспыхнули зловещие огоньки.

Мистер Дрелинкурт перетрусил окончательно и принялся возиться с защелкой двери, а потом осторожно спустился на землю под насмешливыми взглядами своих форейторов.

– Клянусь, что не представляю, о чем вы хотите поговорить со мной, – сказал он. – К тому же я опаздываю. Мне нужно спешить.

Но его светлость уже цепко взял его под локоть.

– Давайте немного пройдемся, Кросби. Взгляните, сколь очаровательны эти сельские дороги! Уверен, вы уже успели оценить их красоту. Значит, вы направляетесь в Миринг? С чего вдруг такая спешка, а, Кросби?

– Спешка? – запинаясь, пробормотал мистер Дрелинкурт, морщась от боли, которую причиняли ему железные пальцы барона, крепко державшие его за руку чуть повыше локтя. – Нет никакой спешки, милорд, ни малейшей! Я говорил Рулу, что, быть может, загляну к нему. Уверяю вас, я собирался навестить его еще несколько дней тому.

– И разумеется, некая брошь здесь совершенно ни при чем? – промурлыкал Летбридж.

– Б‑брошь? Я не понимаю вас, милорд!

– Круглая брошь с жемчугами и бриллиантами, найденная вчера ночью в моем доме, – уточнил его светлость.

У мистера Дрелинкурта задрожали колени.

– Я протестую, сэр! Я… я в недоумении! Я…

– Кросби, отдайте мне брошь, – с угрозой проговорил Летбридж.

Мистер Дрелинкурт сделал попытку вырвать руку.

– Милорд, мне не нравится ваш тон! Говорю вам откровенно, он мне решительно не нравится. Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Кросби, – сказал его светлость, – или вы отдадите мне брошь, или я возьму вас за шиворот и буду трясти, как крысу, пока вы не прикусите себе язык!

– Сэр! – стуча зубами от страха, возопил мистер Дрелинкурт. – Это неслыханно! Просто чудовищно!

– Это и в самом деле чудовищно, – согласился его светлость. – Вы вор, мистер Кросби Дрелинкурт.

Мистер Кросби покраснел до корней волос:

– Это брошь не ваша, сэр!

– И не ваша! – парировал его светлость. – Отдайте ее немедленно!

– Я… я вызвал человека на дуэль за гораздо менее тяжкое оскорбление! – проблеял Кросби.

– Шутить изволите, милейший? – осведомился Летбридж. – У меня не в обычае драться с ворами, я предпочитаю палку. Но для вас я готов сделать исключение.

К ужасу мистера Дрелинкурта, он многозначительно положил руку на эфес своей шпаги. Несчастный джентльмен облизнул губы и заявил срывающимся голосом:

– Я не буду драться с вами, сэр. У меня больше прав на эту брошь, нежели у вас!

– Отдайте ее мне немедленно! – повторил Летбридж.

Мистер Дрелинкурт заколебался, но, взглянув на лицо его светлости, понял, что тот шутить не намерен, и медленно сунул два пальца в карман жилета. В следующее мгновение брошь уже лежала на ладони у Летбриджа.

– Благодарю вас, Кросби, – произнес тот тоном, услышав который Кросби пожалел о том, что мужество покинуло его. – Я так и думал, что смогу убедить вас. Теперь вы можете продолжить свой путь в Миринг – если по-прежнему считаете его целесообразным. Если же нет – присоединяйтесь ко мне в гостинице «Сан» в Мейденхеде, где я намерен поужинать и заночевать. Я почти считаю себя обязанным угостить вас ужином за то, что столь невежливо нарушил вашу игру.

Он повернулся, оставив мистера Дрелинкурта онемевшим от негодования, и зашагал к своей карете, которая уже развернулась в сторону Лондона и съехала на обочину. Он легко вспрыгнул на подножку и умчался, небрежно помахав рукой мистеру Дрелинкурту, который по-прежнему стоял на пыльной обочине.

Мистер Дрелинкурт смотрел ему вслед, кипя от ярости. Испортил игру, так, кажется, выразился барон? Это мы еще посмотрим! Он поспешил вернуться к своему экипажу, заметив выражение полного удовлетворения на лицах своих форейторов, и с бранью потребовал, чтобы они трогались в путь.

До Миринга от Тикета было всего шесть миль, но, когда экипаж наконец свернул в парковые ворота, время приближалось уже к шести часам пополудни. Дом на целую милю отстоял от ворот, расположившись посреди чудесного парка, но мистер Дрелинкурт пребывал не в том расположении духа, чтобы любоваться величественными дубами и зелеными лужайками; он ерзал от нетерпения на сиденье, пока усталые кони везли его по длинной подъездной аллее к особняку.

Он застал своего кузена и мистера Гисборна сидящими с бокалами портвейна в руках в столовой, освещенной пламенем свечей. Снаружи был еще белый день, но его светлость испытывал органическое нежелание ужинать при свете дня, посему отгораживался от него, задернув тяжелые портьеры на окнах.

Оба были в костюмах для верховой езды. Милорд небрежно раскинулся в кресле с высокой спинкой во главе стола, перекинув ногу в запыленном сапоге через подлокотник. Он поднял глаза на привратника, когда тот отворил дверь, впуская мистера Дрелинкурта, и несколько мгновений сидел совершенно неподвижно, пока умиротворенное выражение не сползло с его лица. Затем он с подчеркнутой неторопливостью взял свой монокль и внимательно обозрел в него своего кузена.

– Господи помилуй! – воскликнул он наконец. – Это еще что такое?

Начало получилось не слишком многообещающим, но гнев заставил мистера Дрелинкурта забыть о последней встрече с графом, посему он нисколько не утратил присутствия духа.

– Кузен, – захлебываясь словами, заговорил он, – меня привело сюда дело исключительной важности. Я должен просить вас уделить мне время наедине!

– Полагаю, дело действительно важное, раз оно заставило вас преодолеть тридцать миль в погоне за мной, – заметил его светлость.

Мистер Гисборн встал:

– Я оставлю вас, сэр.

Он слегка поклонился мистеру Дрелинкурту, который не обратил на него ни малейшего внимания, и вышел из комнаты.

Мистер Дрелинкурт отодвинул от стола стул и опустился на него.

– Я очень сожалею, Рул, но у меня для вас крайне неприятные новости. Если бы я не считал своим долгом уведомить вас о том, что стало мне известно, то непременно отказался бы от столь неблагодарной миссии!

Граф, судя по всему, ничуть не обеспокоился. Он по-прежнему непринужденно сидел в кресле, одна его рука лежала на столе, пальцы ее сжимали ножку бокала. Он спокойно смотрел на мистера Дрелинкурта.

– Подобное самопожертвование на алтаре долга – нечто новенькое, – заметил он. – Осмелюсь предположить, что нервы у меня достаточно крепкие, чтобы выслушать ваши новости с надлежащим хладнокровием.

– Я тоже надеюсь на это, Рул, очень надеюсь! – заявил мистер Дрелинкурт, глаза которого метали молнии. – Вольно вам потешаться над моим чувством долга…

– Мне неловко прерывать вас, Кросби, но вы могли бы заметить, что я никогда не потешаюсь.

– Очень хорошо, кузен, очень хорошо! Но, как бы там ни было, вы ведь не станете отрицать, что и я не лишен фамильной гордости.

– Разумеется, если вы так полагаете, – мягко ответил граф.

Мистер Дрелинкурт покраснел:

– Да, я так полагаю! Смею надеяться, что наша фамилия, как и наша честь, значит для меня ничуть не меньше, чем для вас! Именно поэтому я здесь.

– Если вы проделали столь долгий путь для того, чтобы сообщить мне, что за вами гонятся судебные приставы, Кросби, будет несправедливо не сказать вам, что вы лишь зря теряете время.

– Очень смешно, милорд! – вскричал мистер Дрелинкурт. – Но мое появление, в первую очередь, касается именно вас! Прошлой ночью – точнее говоря, сегодня утром, потому что на часах было уже намного больше двух, – я имел честь навестить лорда Летбриджа.

– Это, разумеется, очень интересно, – обронил граф. – Час для визитов представляется мне неурочным, но я всегда считал вас странным человеком, Кросби.

Мистер Дрелинкурт воинственно выпятил грудь.

– На мой взгляд, нет ничего странного в том, чтобы укрыться от дождя! – сказал он. – Я направлялся к себе домой с улицы Саут-Одли-стрит и случайно свернул на улицу Хаф-Мун-стрит. Там меня и застал ливень, но, заметив, что дверь дома лорда Летбриджа открыта, по недосмотру, как мне показалось, я вошел внутрь. Его светлость я обнаружил в весьма плачевном состоянии в гостиной, в которой был накрыт изысканный ужин на двоих.

– Вы бесконечно меня удивляете, – сказал граф и, подавшись вперед, взял кувшин и наполнил свой бокал.

Мистер Дрелинкурт визгливо рассмеялся:

– Погодите, это еще не все! Завидев меня, его светлость явно растерялся!

– Охотно верю, – обронил граф. – Но, прошу вас, продолжайте, Кросби.

– Кузен, – торжественно заявил мистер Дрелинкурт, – я делаю это с величайшей неохотой. Пока я находился у лорда Летбриджа, внимание мое привлекла одна вещица, лежавшая на полу и частично прикрытая ковром. Блестящая вещица, Рул. Вещица…

– Кросби, – устало произнес его светлость, – ваше красноречие поражает, но прошу вас учесть, что бóльшую часть дня я провел в седле, так что избавьте меня от пространных объяснений. Я не любопытен, но вам, похоже, не терпится сообщить мне, что же за вещица привлекла ваше внимание.

Мистер Дрелинкурт проглотил свое негодование:

– Брошь, милорд. Дамская брошь, которую носят на корсаже!

– Неудивительно, что лорд Летбридж был совсем не рад видеть вас, – заметил Рул.

– И впрямь неудивительно! – заявил мистер Дрелинкурт. – В тот момент где-то в его доме пряталась дама. Воспользовавшись моментом, кузен, я поднял брошь и спрятал ее в карман.

Граф выразительно приподнял брови:

– Кажется, я уже говорил, что вы – очень странное создание, Кросби.

– Может быть и так, но у меня были веские причины вести себя подобным образом. Если бы лорд Летбридж не бросился за мной в погоню, не настиг бы меня на полпути сюда и не отнял бы у меня эту брошь силой, я бы сейчас предъявил ее вам. Потому что она очень хорошо знакома нам обоим. Круглая брошь, кузен, составленная из двух колец жемчугов и бриллиантов!

Граф не сводил взгляда с мистера Дрелинкурта; быть может, во всем повинно трепещущее пламя свечей на столе, но лицо его вдруг стало напряженным и мрачным. Он небрежно убрал ногу с подлокотника, хотя и продолжал сидеть, вольготно раскинувшись в кресле.

– Круглая брошь с жемчугами и бриллиантами?

– Именно так, кузен! Я узнал ее с первого взгляда. Брошь, входящая в гарнитур пятнадцатого века, который вы подарили своей…

Он не договорил. Одним стремительным движением граф вскочил на ноги, схватил мистера Дрелинкурта за горло, поднял его со стула и повалил спиной на стол, разделявший их. Полные ужаса и вылезшие из орбит глаза мистера Дрелинкурта встретились с пылающим взглядом серых глаз графа. Он тщетно пытался разжать железную хватку милорда, задыхаясь и будучи не в силах произнести ни слова. Его трясли как грушу, так что у него лязгнули зубы. Кровь шумела у него в ушах, но он отчетливо расслышал голос графа.

– Лживый и грязный негодяй! – говорил тот. – Я был незаслуженно добр с тобой. Ты смеешь рассказывать мне подлую ложь о моей жене и надеешься, что я тебе поверю?! Клянусь богом, я готов убить тебя!

Минуло еще несколько мгновений; потом железная хватка на горле мистера Дрелинкурта ослабла, и граф отшвырнул его от себя, как котенка, отряхнув руки жестом невыразимого презрения.

Мистер Дрелинкурт испуганно отпрянул, хватая воздух широко раскрытым ртом, и с шумом обрушился на пол, где и остался лежать, скорчившись и с ужасом глядя на графа, словно побитая собака.

Его светлость несколько мгновений смотрел на него, и на губах его играла незнакомая мистеру Дрелинкурту улыбка. Затем он присел на край стола и сказал:

– Вставайте, друг мой. Вы пока еще не умерли.

Мистер Дрелинкурт с трудом поднялся и принялся машинально поправлять парик. Горло у него саднило, а колени дрожали так сильно, что он едва не падал. Пошатываясь, он подошел к стулу и повалился на него.

– Кажется, вы сказали, что лорд Летбридж отобрал у вас эту знаменитую брошь? Где именно это произошло?

Мистер Дрелинкурт хрипло выдавил:

– В Мейденхеде.

– Полагаю, он намерен вернуть ее законному владельцу. Не кажется ли вам, Кросби, что ваша способность распознавать мои фамильные драгоценности иногда вас подводит?

Мистер Дрелинкурт пробормотал:

– Я думал, что… Должно быть, я ошибся.

– Вы ошиблись, – подтвердил его светлость.

– Да… да, очевидно, я ошибся. Прошу прощения, теперь я в этом уверен. Мне очень жаль, кузен.

– Вы пожалеете об этом куда сильнее, Кросби, если еще хоть раз обмолвитесь об этом. Я понятно выражаюсь?

– Да, да, конечно. Я счел своим долгом всего лишь уведомить вас об этом.

– С того дня как я женился на Горации Уинвуд, – ровным голосом продолжал граф, – вы неизменно стараетесь нас поссорить. Потерпев неудачу, вы измыслили эту совершенно нелепую историю. Не предоставив мне никаких доказательств – ах да, я забыл! Лорд Летбридж силой отобрал их у вас, не так ли? Он подвернулся как нельзя более кстати.

– Но… это правда! – в отчаянии вскричал мистер Дрелинкурт.

– Мне неприятно задевать ваши чувства, – сказал граф, – но я вам не верю. Утешайтесь тем, что, даже если бы вы выложили эту брошь передо мной, я бы все равно вам не поверил и не стал бы думать о своей жене дурно. Я не Отелло, Кросби. Думаю, вам давно пора бы это понять. – Граф протянул руку к колокольчику и позвонил в него. Когда в дверях появился ливрейный лакей, он коротко распорядился: – Экипаж мистера Дрелинкурта.

Мистер Дрелинкурт с унынием выслушал его приказание и жалобно пролепетал:

– Но, милорд, я еще не обедал, да и лошади устали. Я… я и подумать не мог, что вы обойдетесь со мной столь жестоко!

– В самом деле? – осведомился граф. – Не сомневаюсь, что в «Красном льве» в Твайфорде вам подадут ужин и предложат сменить лошадей. Радуйтесь тому, что покидаете мой дом целым и невредимым.

Мистер Дрелинкурт съежился и не сказал более ни слова. Вскоре вернулся ливрейный лакей и доложил, что экипаж ждет у дверей. Мистер Дрелинкурт украдкой взглянул на неприступное лицо графа и поднялся.

– Позвольте пожелать вам спокойной ночи, Рул, – сказал он, силясь вернуть себе остатки достоинства.

Граф кивнул, молча глядя, как он выходит вслед за привратником. Вскоре он услышал, как мимо занавешенных окон проехала карета, и вновь позвонил в колокольчик. При появлении привратника он сказал, рассеянно изучая свои ногти:

– Мне нужна моя скаковая коляска.

– Да, милорд! – ошеломленно ответил привратник. – Э‑э… прямо сейчас, милорд?

– Немедленно, – невозмутимо распорядился граф. Он неспешно встал из‑за стола и вышел из комнаты.

Через десять минут его коляска стояла у дверей, и мистер Гисборн, спускавшийся по лестнице, с изумлением увидел графа, выходящего из дома, в шляпе и со шпагой у пояса.

– Вы куда-то уезжаете, сэр? – спросил он.

– Как видите, Арнольд, – ответил граф.

– Надеюсь, сэр, ничего не случилось?

– Ровным счетом ничего, мой мальчик, – отозвался его светлость.

Снаружи грум буквально повис на уздечках великолепных серых в яблоках лошадей, стараясь удержать их на месте.

Граф окинул их опытным взглядом:

– Никак застоялись?

– Прошу прощения, ваша светлость, но это не лошади, а сущие дьяволы.

Граф рассмеялся, сел в коляску и подобрал вожжи затянутой в перчатку рукой.

– Отпускайте.

Грум отскочил в сторону, и застоявшиеся кони рванулись вперед.

Глядя, как коляска в мгновение ока скрылась за поворотом, грум вздохнул.

– Эх, мне бы вот так обращаться с ними, – пробормотал он и побрел обратно на конюшню, печально покачивая головой.

Глава 17

Почтовая гостиница «Сан» в Мейденхеде пользовалась популярностью, поскольку и номера, и кухня в ней были одинаково превосходными.

Лорд Летбридж ужинал в одной из отдельных комнат – приятном помещении, стены в котором были обшиты панелями из темного старого дуба. На столе перед ним стояли утка, четверть бараньей ноги с маринованными грибами, лангуст и айвовое желе. Хозяин, который знал его, обнаружил, что барон пребывает в непривычно добродушном расположении духа, и спросил себя, что за дьявольскую интригу тот затеял. Мечтательная улыбка, игравшая на тонких губах его светлости, безошибочно означала именно коварную интригу, в этом почтенный хозяин нисколько не сомневался. В кои-то веки благородный гость не высказал претензий относительно поданного ему угощения и даже снизошел до того, что похвалил превосходное бургундское.

Милорд Летбридж благодушествовал. То, что он так ловко перехитрил мистера Дрелинкурта, доставило ему куда большее удовольствие, нежели обладание брошью. Он с улыбкой представлял себе, как безутешный Кросби возвращается в Лондон. Мысль о том, что Кросби может оказаться настолько глуп, что продолжит путь и явится к кузену с нелепой сказочкой, даже не приходила ему в голову; сам Летбридж никогда не терял голову, и, хотя он был невысокого мнения об умственных способностях мистера Дрелинкурта, подобная глупость была выше его понимания.

Тем вечером в гостинице собралась большая компания гостей, но хозяин побеспокоился о том, чтобы Летбриджа обслужили немедленно. После того как убрали скатерти и тарелки, а на столе осталось одно только вино, он лично пришел узнать, не желает ли барон чего-либо еще, и собственноручно закрыл ставни. Хозяин добавил свечей на столе, заверил его светлость, что простыни будут свежими и проветренными, и с поклоном удалился. Он как раз строго-настрого наказывал одной из служанок, чтобы та не забыла отнести в комнату Летбриджа металлическую грелку с углями, когда жена окликнула его от дверей:

– Каттермоль, приехал милорд!

Милордом в Мейденхеде именовали одного-единственного человека, и мистер Каттермоль немедленно поспешил навстречу столь почетному гостю. Глаза его удивленно округлились при виде скаковой коляски, но он лишь крикнул конюху, чтобы тот взял лошадей под уздцы, а сам расплылся в улыбке и поспешно поклонился.

Граф наклонился с сиденья и заговорил с ним:

– Добрый вечер, Каттермоль. Не подскажете, не менял ли здесь лошадей лорд Летбридж около часа тому?

– Лорд Летбридж, милорд? Да ведь он остановился здесь на ночь! – ответил Каттермоль.

– Какая удача! – заметил граф и сошел на землю, разминая пальцы левой руки. – И где же я могу найти его светлость?

– В дубовой гостиной, милорд; он как раз закончил ужинать. Я провожу вашу светлость к нему.

– Не стоит беспокойства, – ответил граф, входя в гостиницу. – Я знаю дорогу. – У подножия лестницы он остановился и негромко добавил, не оборачиваясь: – Кстати, Каттермоль, у меня сугубо приватное дело к его светлости. Я полагаюсь на вас в том, что нам не помешают.

Мистер Каттермоль метнул на него быстрый и проницательный взгляд. Кажется, грядут неприятности. Это плохо для гостиницы, да, очень плохо, но еще хуже было бы оскорбить милорда Рула. Посему он лишь поклонился в знак согласия и придал своей пухлой физиономии выражение благоразумной осмотрительности.

– Разумеется, милорд, – сказал он и удалился.

Лорд Летбридж все еще сидел за столом с бокалом вина в руках, обдумывая события минувшего дня, когда услышал, как открылась дверь. Он поднял голову и замер. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга – Летбридж, неподвижно застывший на стуле, и граф, остановившийся в дверях. Летбридж моментально догадался обо всем по выражению его лица и поднялся на ноги.

– Значит, Кросби все-таки побывал у вас с визитом, – заключил он, сунул руку в карман и извлек оттуда брошь. – Вы пришли за этим, милорд?

Граф закрыл дверь и повернул ключ в замке.

– Я пришел за этим, – подтвердил он. – За этим и еще за кое-чем, Летбридж.

– Моей жизнью, например? – барон коротко рассмеялся. – Вам придется хорошенько постараться, чтобы заполучить и то и другое.

Граф шагнул вперед:

– Это доставит удовольствие нам обоим. Вы умеете мстить, Летбридж, но вы проиграли.

– Проиграл? – переспросил барон и многозначительно посмотрел на брошь у себя в руке.

– Если вы стремились извалять мое имя в грязи, то конечно! – сказал Рул. – Моя жена по-прежнему остается моей женой. И сейчас вы расскажете мне, каким способом вынудили ее войти в ваш дом.

Летбридж выразительно приподнял брови:

– Что заставляет вас думать, будто мне пришлось применить силу, милорд?

– Осознание того, что я хорошо ее знаю, – ответил граф. – Так что вам предстоит многое мне объяснить, увы.

– Я не хвастаюсь своими победами, Рул, – негромко сказал Летбридж и увидел, как рука графа непроизвольно сжалась в кулак. – Я ничего не буду объяснять.

– Увидим, – сказал граф.

Он отодвинул стол к стене и задул на нем свечи, так что комнату теперь освещал только висячий канделябр под потолком. Летбридж оттолкнул стулья, подхватил с одного из них свою шпагу и вытащил ее из ножен.

– Бог мой, как долго я ждал этого момента, – вдруг сказал он. – Я рад, что Кросби побывал у вас.

Вновь положив шпагу на стул, он принялся стаскивать с себя сюртук. Граф ничего не ответил, а занялся собственными приготовлениями: снял высокие сапоги с отворотами, расстегнул перевязь со шпагой и закатал рукава сорочки с кружевными манжетами.

Они встали друг напротив друга; мягкий свет свечей освещал двух крупных мужчин, у каждого из которых долго сдерживаемая ярость, тлевшая в душе неугасимым пламенем, наконец-то прорвалась наружу. Похоже, ни одного из них не смущала сюрреалистическая сцена предстоящей драки на верхнем этаже гостиницы, куда снизу, из буфетной, доносился едва слышный гул голосов. Они тщательно подготовили место схватки, задули затрещавшую свечу и избавились от сюртуков и сапог. Но в этих безмолвных приготовлениях ощущалась смертельная угроза, чересчур реальная для того, чтобы искать выход в шумной перебранке.

Шпаги сверкнули в коротком приветствии и с лязгом скрестились, высекая искры. Оба были опытными фехтовальщиками, но сейчас было не время изощряться в искусстве владения шпагой. Начался бой, схватка не на жизнь, а на смерть, стремительная и беспощадная. Для каждого из противников окружающий мир перестал существовать. Они видели только шпагу врага, обманные движения, выпады, уходы. Они не сводили глаз друг с друга; ноги в носках издавали мягкий топот, ступая по доскам пола; короткое дыхание с хрипом вырывалось из груди.

Летбридж сделал выпад с правой, опорной ноги, стремительно атаковав из третьей позиции, высоко подняв руку, на которой канатами вздулись мышцы. Рул принял его шпагу на нижнюю часть своего клинка, но острие шпаги противника скользнуло по его предплечью, оставив длинную царапину, после чего клинки разомкнулись.

Ни один из противников не остановился; это был не поединок до первой крови. А та медленно капала из раны графа на пол. Летбридж отпрыгнул назад и встал, опустив острие шпаги к полу.

– Перевяжите ее! – сказал он. – Я не хочу поскользнуться на вашей крови.

Рул вытащил носовой платок из кармана бриджей, обернул его вокруг раны и затянул узел зубами.

– К бою!

Поединок продолжался, враги без устали кружили друг напротив друга. Летбридж предпринял попытку атаковать фланконадой[80], из-под левой руки. Кончик его шпаги скользнул по боку Рула, но граф ответил стремительным выпадом. Клинки с лязгом столкнулись, и Летбридж выпрямился, парировав чужую атаку и тяжело дыша.

Он все время нападал, пустив в ход все известные ему грязные трюки, чтобы заставить графа раскрыться. Раз за разом он пытался пробить его оборону, и раз за разом его стремительный клинок натыкался на шпагу противника и отлетал в сторону. Он начал уставать; пот градом катился по его лицу, но Летбридж не осмеливался смахнуть его левой рукой, чтобы не потерять драгоценные доли секунды, в которые Рул успеет нанести смертельный удар. Барон предпринял отчаянную попытку атаковать из четвертой позиции; граф парировал его выпад полукругом с отводящим движением и, прежде чем Летбридж успел выпрямиться, прыгнул вперед и схватил его шпагу пониже эфеса. Кончик его собственного клинка смотрел в пол.

– Вытрите пот со лба!

Губы Летбриджа раздвинулись в горькой улыбке:

– Итак… мы… квиты?

Граф не ответил; отпустив чужую шпагу, он смотрел, как барон достал платок, провел им по лицу и отшвырнул его в сторону.

– К бою!

В поединке произошли перемены; теперь уже граф стал напирать. Летбридж отбивался из последних сил, слабея с каждой секундой. Понимая, что долго так продолжаться не может, он предпринял атаку botte coupée[81], имитировав укол в высокой кварте, но напав из низкой терции. Но клинок его вновь столкнулся со шпагой Рула, и бой продолжался.

Он услышал, как заговорил граф, задыхаясь, но совершенно отчетливо:

– Почему моя жена вошла в ваш дом?

У Летбриджа больше не осталось сил атаковать; он мог лишь механически защищаться; рука налилась свинцовой тяжестью от плеча до запястья.

– Почему моя жена вошла в ваш дом?

Он парировал выпад слишком поздно и неуклюже; кончик шпаги графа сверкнул, остановился у самой его груди и отодвинулся. Барон понял, что его пощадили и что так будет повторяться до тех пор, пока граф не получит ответа на свой вопрос. Он злорадно усмехнулся. Слова тяжело вырывались у него из груди с каждым вздохом:

– Я… похитил… ее.

Шпаги скрестились и разомкнулись.

– А потом?

Барон стиснул зубы, его защита дала сбой, и он лишь чудом избежал укола. Рукоять шпаги стала тяжелой и скользкой в потной ладони.

– А потом?

– Я… не… хвастаюсь… своими… победами! – выдохнул он и, собрав остатки сил, попытался отразить атаку, которая, как он уже отчетливо понимал, станет для него последней в этой схватке.

Шпага царапнула клинок Рула; сердце готово было разорваться у барона в груди; в горле у него пересохло; боль в руке стала нестерпимой; перед глазами все плыло. И вдруг прошедшие годы спали с него, словно кандалы, и он, задыхаясь, прохрипел:

– Маркус… ради бога… заканчивай!

Он увидел, как кончик чужой шпаги летит к нему в стремительном выпаде, прямым ударом в высокой кварте, нацеленным ему прямо в сердце; он неуклюже отмахнулся своим клинком, слишком медленно, чтобы парировать его, но отклонить его в сторону все-таки сумел. Кончик шпаги Рула скользнул по его клинку и глубоко вошел ему в плечо. Клинок выпал у Летбриджа из рук; еще несколько мгновений он стоял, покачиваясь, на ногах, а потом рухнул навзничь, пятная кровью белоснежную сорочку.

Граф смахнул пот с лица; его собственная рука слегка подрагивала. Он стоял, глядя сверху вниз на Летбриджа, простершегося у его ног. Старинный враг дышал тяжело, со всхлипами, и кровь уже пропитала сорочку насквозь и стекала на пол, образуя липкую лужу на дубовых досках. Внезапно граф отшвырнул свою шпагу в сторону, подошел к столу и смахнул с него бутылку вина и бокал. Сняв скатерть, он надорвал ее зубами, после чего ловко разорвал на длинные полосы. В следующее мгновение он опустился рядом с Летбриджем на колени, осматривая рану. Барон приоткрыл свое карие глаза:

– Полагаю… я не умру… и в этот раз… тоже!

Граф обнажил Летбриджу плечо, скомкал одну из полос и прижал к ране, останавливая кровь:

– Да, я тоже думаю, что вы не умрете. Но рана глубокая.

Он оторвал еще одну полоску, скомкал ее, приложил к ране и туго забинтовал плечо. Выпрямившись, он взял со стула сюртук Летбриджа, скатал его валиком и подложил барону под голову.

– Я пошлю за доктором, – коротко сказал он и вышел. Остановившись на верхней площадке лестницы, он кликнул хозяина.

Толстяк Каттермоль появился быстро, словно ожидал, что его позовут. Он остановился внизу, положив руку на перила и с тревогой глядя на графа; на лбу у него собрались морщинки, а губы плотно сжались в тонкую линию.

– Пошлите одного из своих работников за доктором, – сказал Рул, – и принесите бутылку коньяка.

Хозяин кивнул и развернулся, собираясь уходить.

– Каттермоль! – окликнул его милорд. – Принесите его сами.

При этих его словах хозяин кисло улыбнулся:

– Можете быть покойны, милорд.

Рул вернулся в дубовую гостиную. Летбридж по-прежнему лежал там, где он оставил его, и глаза его были закрыты, а лицо покрывала смертельная бледность; одна рука была безжизненно вытянута вдоль тела ладонью вверх. Рул остановился, хмуро глядя на поверженного врага. Летбридж не шевелился.

Каттермоль принес бутылку и бокалы. Поставив их на стол, он оценивающим и встревоженным взглядом окинул неподвижное тело на полу.

– Он не умер, милорд?

– Нет.

Граф взял бутылку и налил немного бренди в один из бокалов.

– Благодарение господу! Мне от этого не будет ничего хорошего, милорд.

– Не думаю, что вы пострадаете, – спокойно ответил граф и опустился рядом с Летбриджем на колени. – Летбридж, выпейте вот это! – сказал он, осторожно приподнимая ему голову.

Барон открыл глаза; они были пустыми и ничего не выражали, но, когда он проглотил коньяк, в них появилась жизнь. Он поднял их на Рула, поморщился и перевел взгляд на Каттермоля, выглядывавшего из‑за плеча графа.

– Какого дьявола вам нужно? – неприятным голосом осведомился он.

У хозяина дрогнули уголки губ; он скупо улыбнулся и пробормотал себе по нос:

– Нет, он не умер. Я буду неподалеку, милорд.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Скомканная полоска скатерти пропиталась кровью; граф поправил повязку, затянув ее потуже, и встал. Подняв свою шпагу, он тщательно вытер ее и вложил в ножны.

Летбридж лежал, глядя на него с выражением цинической насмешки.

– К чему портить то, что вы так удачно начали? – полюбопытствовал он. – У меня сложилось впечатление, будто вы хотели убить меня.

Граф посмотрел на него сверху вниз.

– Если я позволю вам умереть, мне будет трудно избежать неприятных последствий, – ответил он.

Летбридж ухмыльнулся:

– Рассуждения в моем духе, а не в вашем.

Приподнявшись на локте, он попытался сесть.

– Лежите смирно, – нахмурившись, посоветовал ему граф.

– О нет! – выдохнул Летбридж. – Положение… и так… чересчур… унизительное. Потешьте свое человеколюбие и помогите мне сесть вон в то кресло.

Граф склонился над бароном и приподнял его; тот повалился на кресло, тяжело дыша и прижимая руку к плечу. Лицо его посерело от боли; он прошептал:

– Дайте мне бренди – мне нужно многое сказать вам.

Граф уже и сам налил коньяк в бокал и поднес его к губам Летбриджа. Тот принял его нетвердой рукой, сердито заявив:

– Черт возьми, я еще не настолько беспомощен!

Осушив его одним глотком, он откинулся на спинку кресла, приходя в себя. Граф принялся раскатывать рукава. Наконец Летбридж заговорил снова:

– Послали за доктором, не так ли? Какое великодушие! Что ж, скоро он будет здесь, я полагаю. Давайте покончим с этим. Я не причинил вашей жене вреда. – Он заметил, как устремился на него быстрый взгляд серых глаз, и хрипло рассмеялся: – О, не обольщайтесь! Я – тот самый злодей, коим вы меня полагаете. Она сумела спастись сама.

– Вы меня заинтриговали, – сказал граф и, подойдя к креслу, присел на подлокотник. – Я всегда считал ее чрезвычайно изобретательной леди.

– Изобретательной, – пробормотал Летбридж. – Да, пожалуй. Она воспользовалась кочергой.

Уголки губ графа дрогнули.

– Понимаю. Очевидно, ваши воспоминания о последующих событиях – скажем так – нельзя назвать безупречными?

Барон затрясся от смеха, но тут же скривился и вновь прижал руку к плечу.

– Полагаю, она решила, что убила меня. Передайте ей, что я обижен на нее только за то, что она оставила открытой входную дверь моего дома.

– Ах да! – сказал Рул. – Появление Кросби.

Летбридж смежил веки, но при этих словах графа открыл глаза.

– Это все, что вам известно? Полагаю, Кросби не рассказывал вам о том, что застал меня в обществе Уинвуда и Поммероя?

– Нет, – ответил Рул. – Быть может, он счел это несущественным или – кто знает? – решил, что это испортит эффект от его рассказа. Сожалею, если утомляю вас, но, боюсь, вынужден просить вас изложить мне все подробнее. Что, например, привело в ваш дом Уинвуда?

– О, все то же соображение – что я был повергнут насмерть кочергой.

Рул вздохнул:

– Вы меня огорчаете. Не смею настаивать, но что было дальше?

– Успокойтесь. Он благосклонно воспринял мое воскресение. Кстати, можете налить мне еще бренди. Да, довольно благосклонно. И даже предложил мне сыграть в пикет.

– Ага, – сказал Рул. – Кажется, я начинаю понимать. Не будет ли преувеличением предположить, что и Поммерой пребывал в том же состоянии?

– Я не заметил особой разницы. Обоим пришлось откланяться после того, как они поняли, что я не устраиваю – как они, очевидно, полагали поначалу – вечеринку с картами. – Он принял свой наполненный бокал и вновь осушил его. – Облегчение, которое я испытал при этом, может сравниться разве что с тем, что выпало на долю Кросби. А он, оказывается, тогда же прикарманил брошь. Сегодня утром мне пришлось выдержать еще один визит Поммероя. Он пришел, чтобы заполучить брошь обратно. Надеюсь, вы оцените весь юмор ситуации. До тех пор я даже не подозревал о ее существовании. Остальное, полагаю, вам известно. Не окажись Кросби таким глупцом и не расскажи вам обо всем – я бы еще потягался с вами. – Отставив бокал в сторону, он вынул из кармана бриджей брошь. – Возьмите ее. Она того не стоит. И не тешьте себя надеждой, что заставили меня раскаяться. Месть – ваша супруга назвала ее напыщенной и претенциозной. Не знаю. Но если бы мы встретились… вот так, – он кивнул на свою шпагу, – много лет назад… кто знает, как бы все обернулось. – Барон пошевелился, устраивая плечо поудобнее, и нахмурился. – Жизненный опыт… привел меня к выводу… что вы были правы, не дав Луизе выйти за меня замуж. Во мне нет достоинств, столь необходимых мужу. Она счастлива со своим деревенским сквайром? Уверен, что да; женщины в лучшем случае – скучные создания. – Лицо его исказилось от боли. Он с раздражением продолжил: – Вытрите мою шпагу и вложите ее в ножны. Я воспользуюсь ею снова, можете мне поверить. – Несколько мгновений он молча наблюдал за Рулом, а потом, когда клинок скользнул в ножны, вздохнул: – Помните, как фехтовали со мной у Анжело?

– Помню, – сказал Рул и слабо улыбнулся. – Мы всегда были равными соперниками.

– Вы стали лучше. Где этот чертов лекарь? Я не намерен сделать вам одолжение и умереть.

– А вы знаете, Роберт, что это не доставило бы мне удовольствия?

Летбридж насмешливо взглянул на него:

– Память – чертовски назойливая штука, верно? Но я не умру. – Голова его свесилась на грудь; он с трудом поднял ее и откинулся на спинку кресла. – Признайте, это было умно с моей стороны – завоевать дружбу Хорри. Кстати, я сказал ей, что свой подвиг в Ренела вы спланировали вместе с Каролиной.

– У вас всегда был ядовитый язык, Роберт, – негромко заметил Рул.

– О да, – согласился Летбридж.

Он услышал, как отворяется дверь, и повернул голову.

– Наконец-то! Умоляю, уберите это выражение со своего лица, любезнейший; полагаю, вам уже приходилось видеть колотые раны.

Доктор водрузил на стол свой саквояж.

– И неоднократно, сэр, – с достоинством ответил он. Взгляд его остановился на бутылке бренди. – Коньяк? Это не лекарство. Мне бы не хотелось, чтобы остаток ночи вы провели в лихорадке. – Оглядев окровавленную повязку, он засопел. – Хм! Изрядное кровотечение. Хозяин, пришлите двух своих работников, чтобы они перенесли его светлость в его комнату. Сидите смирно, сэр. Я осмотрю вашу рану только после того, как уложу вас в постель.

Летбридж криво улыбнулся:

– Не могу пожелать вам более страшной участи, чем оказаться сейчас на моем месте, Маркус. – Он протянул графу левую руку. – Я покончил с вами. Вы пробуждаете во мне худшие качества. Ваш порез заживет быстрее моего, о чем я сожалею. Это была хорошая драка – не припомню лучшей. Ненависть придает жизни остроту, вы не находите? Если хотите добавить очков своему чертову человеколюбию, передайте моему дураку-камердинеру, чтобы он приехал сюда.

Рул взял его руку и крепко пожал.

– Единственное, что позволяет терпеть вас, мой дорогой Роберт, – ваша наглость. Я буду в городе завтра и отправлю его к вам. Покойной ночи.

Получасом позже он неторопливым шагом вошел в библиотеку в Миринге, где мистер Гисборн читал газету, и с удовлетворенным вздохом простерся на софе.

Мистер Гисборн украдкой метнул на него любопытный взгляд. Граф закинул руки за голову, и там, где кружевная манжета сползла с его правого запястья, показался краешек перепачканного кровью носового платка. Сонные веки мистера Гисборна приподнялись.

– Дорогой Арнольд, боюсь, что вы вновь разочаруетесь во мне. У меня едва хватает смелости сообщить вам, что завтра мы возвращаемся в Лондон.

Мистер Гисборн встретил его насмешливый взгляд и слегка поклонился.

– Очень хорошо, сэр, – сказал он.

– Да, положительно вы, Арнольд, – король секретарей, – заметил его светлость. – И вы, разумеется, правы. Как вам удается оставаться таким проницательным?

Мистер Гисборн улыбнулся.

– У вас рука перевязана платком, сэр, – заметил он.

Граф выпростал руку из‑за головы и задумчиво осмотрел ее.

– Вот что значит беспечность. Старею, должно быть. – С этими словами он закрыл глаза и погрузился в блаженную полудрему.

Глава 18

Сэр Роланд Поммерой, не выполнивший своей миссии, застал Горацию с братом играющими в пикет в гостиной. В кои-то веки карты не завладели безраздельно вниманием Горации, потому что едва сэр Роланд появился на пороге, как она отбросила их в сторону и с тревогой повернулась к нему:

– Б‑брошь у в‑вас?

– Эй, ты собираешься доигрывать партию или нет? – недовольно осведомился виконт, несколько более ограниченный – или целеустремленный, как посмотреть, – чем его сестра.

– Нет, разумеется, н‑нет. Сэр Роланд, он отдал ее вам?

Сэр Роланд подождал, пока за привратником закроется дверь, и многозначительно откашлялся:

– Должен предостеречь вас, мадам, – в присутствии слуг необходима величайшая осторожность. Дело нужно замять, иначе пойдут разговоры.

– Не обращай внимания, – нетерпеливо заявил виконт. – Никогда не встречал слугу, который бы не знал всех моих секретов. Ты забрал у него брошь?

– Нет, – ответил сэр Роланд. – Глубоко сожалею, мадам, но лорд Летбридж уверяет, что ничего не знает о ней.

– Н‑но я уверена, что она т‑там! – вскричала Горация. – Вы не с‑сказали ему, что она п‑принадлежит мне?

– Нет, конечно, мадам. Все обдумал по дороге. Сказал ему, что брошь принадлежала моей двоюродной бабушке.

Виконт, рассеянно тасовавший колоду, при этих словах отложил ее в сторону.

– Ты сказал ему, что она принадлежала твоей двоюродной бабушке? – повторил он. – Разрази меня гром, даже если наш приятель лишится чувств, ты никогда не заставишь его поверить в то, что твоя двоюродная бабушка тайком прокралась в его дом в два часа ночи! Это чистой воды безумие. Более того, даже если он в это поверит, ты не должен распускать слухи о своей двоюродной бабушке.

– Моя двоюродная бабушка умерла, – чопорно ответствовал сэр Роланд.

– Тем хуже, – заявил виконт. – Нельзя же требовать от такого человека, как Летбридж, чтобы он выслушивал россказни о привидениях.

– При чем тут привидения? – сердито возразил сэр Роланд. – Ты сегодня не в себе, Пел. Сказал ему, что это наследство.

– Н‑но это же женская б‑брошь! – сказала Горация. – Он не мог вам п‑поверить!

– Прошу прощения, мадам, совсем напротив! Правдоподобная история. К несчастью, у его светлости ее нет. Подумайте еще раз, мадам. Возможно, брошь выпала на улице? Осмелюсь предположить, вы смутно помните случившееся, но будьте уверены, именно так все и произошло.

– Я все п‑прекрасно п‑помню! – заявила Горация. – Я не была п‑пьяна!

Сэр Роланд настолько сконфузился, что стыдливо умолк. Виконт почел за благо вмешаться:

– Довольно, Хорри, довольно! Никто не говорит, что ты была пьяна. Пом не имел в виду ничего подобного, верно, Пом?

– Н‑нет, зато вы оба б‑были п‑пьяны! – сказала Горация.

– Давай не будем об этом! – поспешно заявил виконт. – Это не имеет к нашему делу никакого касательства. Пом, может быть, прав, хотя я не берусь утверждать этого однозначно. Но если ты действительно потеряла ее на улице, то тут уж ничего не поделаешь. Не можем же мы обыскивать сточные канавы на всем пути до Хаф-Мун-стрит!

Горация обеими руками ухватила его за запястье.

– П‑Пел, – уверенно заявила она, – я п‑потеряла брошь в доме Летбриджа. Он п‑порвал мои кружева, а она была п‑приколота к ним. У нее очень п‑прочная застежка, и она не могла расстегнуться п‑просто так.

– Что ж, если так, – произнес виконт, – придется мне самому сходить к Летбриджу. Десять к одному, что все эти разговоры Пома о его двоюродной бабушке заставили его насторожиться.

План пришелся не по душе обоим его собеседникам. Сэр Роланд отказывался верить в то, что там, где оказался бессилен такт, может помочь грубая сила. Горация же боялась, что ее вспыльчивый и горячий брат начнет грозить барону шпагой, чтобы вернуть брошь. Оживленную дискуссию прервало появление дворецкого, возвестившего, что обед подан.

Оба гостя разделили трапезу с Горацией, причем виконта уговаривать не пришлось вовсе, а сэр Роланд сдался после первой же просьбы. Пока в столовой находились слуги, говорить о броши было рискованно, но, как только они убрали со стола, Горация вновь продолжила обсуждение с того места, на котором они остановились:

– Неужели ты не п‑понимаешь, П‑Пел, что если ты придешь к Летбриджу сразу же п‑после сэра Роланда, то он наверняка заподозрит неладное?

– Если хочешь знать мое мнение, – заявил виконт, – он знал обо всем с самого начала. Двоюродная бабушка! У меня есть идея получше.

– П‑Пел, умоляю тебя не д‑делать этого! – обеспокоенно воскликнула Горация. – Ты же знаешь, какой ты! Ты дрался с Кросби, и разразился скандал. Я знаю, что ты н‑непременно затеешь ссору с Летбриджем.

– Не стану я этого делать, – сказал виконт. – Он фехтует лучше меня, зато стрелок из него неважный.

У сэра Роланда от изумления отвисла челюсть.

– Нельзя доводить дело до стрельбы, Пел! Репутация сестры! Чудовищно деликатное дело… – Он оборвал себя на полуслове, потому что в этот момент открылась дверь.

– Капитан Херон! – возвестил привратник.

На мгновение в комнате воцарилась изумленная тишина. Вошел капитан Херон и, остановившись на пороге, с улыбкой оглядел собравшихся.

– Хорри, не надо смотреть на меня так, будто увидела привидение! – сказал он.

– Привидение! – воскликнул виконт. – Довольно с нас привидений. Что привело тебя в город, Эдвард?

Горация вскочила на ноги:

– Эдвард! Ты п‑привез с собой Лиззи?

Капитан Херон покачал головой:

– Нет. Мне очень жаль, дорогая, но Элизабет осталась в Бате. Да и сам я прибыл в город всего на несколько дней.

Горация тепло обняла его:

– Ну, ничего с‑страшного. Я очень рада видеть т‑тебя, Эдвард! Да, кстати, т‑ты знаком с сэром Роландом П‑Поммероем?

– Не имел такого удовольствия, – ответил капитан Херон, обмениваясь поклонами с сэром Роландом. – Рул дома, Хорри?

– Нет, слава б‑богу! – ответила она. – Ой, т‑то есть я не это имела в виду, но я оказалась в затруднительном п‑положении. Ты уже обедал?

– Я пообедал на Саут-стрит. Что случилось?

– Деликатное дело, мадам, – предостерег сэр Роланд. – Лучше не говорить ничего.

– О, на Эдварда можно п‑положиться. Он мой зять. П‑Пел, как ты думаешь, может быть, Эдвард сумеет нам п‑помочь?

– Нет, я так не думаю, – без обиняков заявил виконт. – Нам не нужна помощь. Я сам верну тебе брошь.

Горация схватила капитана Херона за руку:

– Эдвард, п‑прошу тебя, скажи П‑Пелхэму, что он не должен драться с лордом Л‑Летбриджем! Это смертельно опасно!

– Драться с лордом Летбриджем? – повторил капитан Херон. – Это самый неблагоразумный поступок, какой только можно себе представить. А почему он должен с ним драться?

– Сейчас мы не можем объяснить тебе всего, – заявил виконт. – Но кто сказал, что я собираюсь драться с ним?

– Т‑ты сам сказал! Ты с‑сказал, что стреляешь из п‑пистолета лучше него.

– Так оно и есть. Все, что мне нужно, это приставить к его голове пистолет и потребовать, чтобы он отдал мне брошь.

Горация отпустила руку капитана Херона.

– Должна з‑заметить, что это очень мудрый п‑план, П‑Пел! – с одобрением сказала она.

Капитан Херон переводил взгляд с одного на другого, не зная, то ли плакать ему, то ли смеяться.

– Что-то вы кровожадно настроены! – сказал он. – А ну-ка, рассказывайте, что тут у вас стряслось.

– Ничего особенного, – отмахнулся виконт. – Этот урод Летбридж заманил Хорри к себе домой прошлой ночью, и она потеряла там брошь.

– Да, и теперь он х‑хочет скомпрометировать меня, – кивнула Горация. – Ты сам п‑понимаешь, что п‑просто так он брошь не отдаст. Все это ужасно неприятно.

Виконт встал.

– Я верну ее тебе, – заявил он. – И для этого нам не потребуется никакого чертова такта.

– Я пойду с тобой, Пел, – сообщил окончательно павший духом сэр Роланд.

– Сейчас я съезжу домой за пистолетами, и ты можешь составить мне компанию, – сурово заявил виконт, – но имей в виду, я не возьму тебя с собой на Хаф-Мун-стрит.

И он вышел, сопровождаемый своим другом. Горация удрученно вздохнула:

– Очень н‑надеюсь, что на сей раз он в‑вернет ее. П‑пойдем в библиотеку, Эдвард, и ты расскажешь мне о Л‑Лиззи. П‑почему она не п‑приехала с тобой?

Капитан Херон распахнул перед ней дверь, и они вышли в коридор.

– Это было бы неразумно, – сказал он, – но она мне поручила передать тебе привет.

– Неразумно? П‑почему? – спросила Горация, оглядываясь на него.

Капитан Херон подождал, пока они не вошли в библиотеку, и только тогда ответил:

– Видишь ли, Хорри, я счастлив сообщить тебе, что Лиззи находится в деликатном положении.

– Счастлив сообщить мне? – эхом откликнулась Горация. – О! О, я понимаю! Как славно, Эдвард! Значит, я с‑стану теткой? Рул непременно отвезет м‑меня в Бат п‑после скачек в Ньюмаркете. Если, конечно, не разведется раньше, – мрачно добавила она.

– Святой боже, Хорри, неужели все так плохо? – ошеломленно вскричал Херон.

– Нет п‑пока, но если я не в‑верну свою брошь, то это обязательно случится. Я п‑плохая жена, Эдвард, теперь я это п‑понимаю.

Капитан Херон присел рядом с ней на софу и завладел ее рукой.

– Бедняжка Хорри! – нежно сказал он. – Быть может, ты расскажешь мне все с самого начала?

История, которую она, запинаясь, поведала ему, выглядела запутанной и невероятной, но, спустя некоторое время, он все-таки сумел разобраться в происходящем и высказал мнение, что до развода дело не дойдет.

– Но вот что я думаю, Хорри, – сказал он. – Ты должна рассказать обо всем Рулу.

– Я не м‑могу и не стану этого делать, – с надрывом вскричала Горация. – Кто когда-нибудь слышал о чем-нибудь п‑подобном?

– История действительно странная, – признал он. – Но я думаю, что он тебе поверит.

– Только не п‑после всех тех глупостей, что я н‑натворила. А если п‑поверит, то должен будет вызвать Л‑Летбриджа на дуэль или еще что-нибудь в этом роде. В‑выйдет скандал, и он не п‑простит мне того, что я стала его п‑причиной.

Капитан Херон предпочел промолчать. Он решил, что за всем этим что-то кроется. Он был не очень хорошо знаком с Рулом, но помнил, как Элизабет рассказывала ему о том, что заметила жесткую складку у его рта, и терзалась опасениями на его счет. Капитан Херон питал большое уважение к мнению своей супруги. Из рассказа Горации он сделал вывод, что пара живет далеко не в том блаженном состоянии супружеского счастья, коим наслаждались они с Лиззи. Если между ними уже существует некоторая холодность (каковая несомненно имеет место, поскольку Горация отказалась ехать в Миринг), то момент для признания действительно не самый подходящий. При этом капитан Херон не слишком полагался на силу убеждения своего зятя. Посему он похлопал Горацию по руке и заверил ее, что все непременно образуется, но сам не очень-то верил своим словам. Однако он считал себя в неоплатном долгу перед ней за то, что она отдала ему его Лиззи, так что вполне искренне предложил ей свою помощь.

– Я знаю, что могу на тебя п‑положиться, Эдвард, – неуверенно пробормотала Горация, – но, быть может, П‑Пел сумеет вернуть ее, и тогда все будет в п‑порядке.

Прошло много времени, прежде чем виконт, по-прежнему в сопровождении верного сэра Роланда, вернулся на Гросвенор-сквер, так что Горация уже не находила себе места от беспокойства, воображая ужасные сцены схватки и страшась, что в любой момент в дом могут внести бездыханное тело брата. Когда же он наконец вошел в комнату, она едва удержалась, чтобы не броситься ему на грудь.

– Ох, П‑Пел, я уже думала, что т‑тебя убили! – вскричала она.

– Убили? Кто мог меня убить? – осведомился виконт, выдирая рукав элегантного сюртука из ее цепких пальцев. – Нет, брошь я не принес. Этого малого нет дома, чтоб его черти взяли!

– Нет дома? И что же мы теперь будем д‑делать?

– Навестим его снова, – угрюмо ответил виконт.

Но и второй его визит, совершенный незадолго до ужина, оказался столь же безрезультатным, как и первый.

– Сдается мне, он просто прячется от меня, – сказал виконт. – Что ж, я поймаю его утром, прежде чем он успеет выйти из дома. Если же его чертов привратник опять скажет мне, что его нет, то я ворвусь туда силой и сам проверю, где он.

– В таком случае мне лучше пойти с тобой, – решил капитан Херон. – Если ты попробуешь вломиться в чужой дом, то у тебя наверняка будут неприятности.

– То же самое и я ему говорю, – кивнул сэр Роланд, до сих пор хранивший молчание. – Лучше пойти всем вместе. Утром загляну к тебе, Пел.

– Дьявольски любезно с твоей стороны, Пом, – сказал виконт. – Скажем, в девять часов.

– В девять часов, – согласился сэр Роланд. – Ничего не остается, кроме как лечь пораньше.

На следующее утро капитан Херон первым прибыл на квартиру виконта на Пэлл-Мэлл. Уинвуд уже был полностью одет и заряжал один из своих пистолетов с серебряной насечкой.

– Вот славная маленькая штучка для тебя, – сказал виконт, ставя курок на полувзвод. – Однажды я расстрелял из него картинки на игральной карте. Честон ставил десять к одному, что я вообще не попаду в нее. Словом, из этого пистолета промахнуться невозможно. По крайней мере, – наивно добавил он, – ты-то можешь, конечно, но вот я – точно нет.

Капитан Херон лишь улыбнулся, слушая, как он возводит хулу на его умение обращаться с оружием, и присел на край стола, глядя, как виконт засыпает в дуло порох.

– Я тебя очень прошу, Пелхэм, не прострели Летбриджу голову.

– Может быть, придется ранить его, – сообщил виконт, взял со стола кусочек мягкой кожи и завернул в него пулю. – Но убивать его я не стану, хотя, черт побери, удержаться будет трудно! – Он поднял пистолет стволом кверху и, прикрыв большим пальцем запальное отверстие, осторожно забил пулю в дуло. – Готово. Где же Пом? Можно было предположить, что он проспит. – Он опустил пистолет в карман и встал. – Знаешь, Эдвард, чертовски неприятное дело, – серьезно сказал он. – Не знаю, что сделает Рул, если прослышит о нем. Надеюсь, ты мне поможешь.

– Разумеется, я помогу тебе, – ответил капитан Херон. – Если брошь у Летбриджа, мы вернем ее.

В этот момент появился сэр Роланд, они взяли свои шляпы и отправились на Хаф-Мун-стрит. Привратник, открывший им дверь, опять заявил, что его хозяина нет дома.

– Нет дома, значит? – сказал виконт. – Что ж, я думаю, лучше нам войти и посмотреть самим.

– Но его действительно нет дома, сэр! – настаивал привратник, удерживая дверь. – Он еще вчера уехал в своей карете и до сих пор не вернулся.

– Не верь ему, Пел, – подсказал из‑за спины друга сэр Роланд.

– Но, сэр, моего хозяина правда нет дома! Помимо вас, его спрашивает еще какой-то… словом, человек, сэр.

Капитан Херон налег плечом на дверь, и та распахнулась.

– Все это очень интересно, – сказал он. – Мы поднимемся наверх, дабы убедиться, что его светлость не проскользнул незамеченным. Заходи, Пел!

Привратник вдруг обнаружил, что его отодвинули самым решительным образом, и попытался было криком позвать на помощь. Дюжий субъект в пальто из грубой шерсти и с грязным платком на шее, сидевший на стуле в узком коридоре, ухмыляясь, наблюдал за происходящим, но предлагать свое содействие не спешил. По лестнице, отдуваясь, поднялся дворецкий, но остановился, завидев честную компанию. Поклонившись виконту, он сурово заметил:

– Его светлость отсутствует, милорд.

– Быть может, вы не смотрели под кроватью? – предположил виконт.

Столь остроумная реплика вызвала взрыв хриплого смеха у мужчины в грубом шерстяном пальто.

– В самую точку, ваша честь. Я всегда говорил, что он – малый не промах.

– Да? – осведомился сэр Роланд, разглядывая его в монокль. – А это кто такой, Пел?

– Откуда мне знать? – возмутился виконт. – А вы оставайтесь на месте, приятель, как вас там. У меня есть один маленький разговор к его светлости.

Дворецкий встал на нижнюю ступеньку лестницы, загораживая собой проход.

– Сэр, его светлости нет дома! – Он увидел, как виконт вынимает из кармана пистолет, и ахнул: – Милорд!

– Прочь с дороги, или я не отвечаю за последствия, – произнес виконт.

Дворецкий отступил в сторону:

– Уверяю вашу светлость… я… я не понимаю, милорд! Мой хозяин отбыл в деревню!

Виконт презрительно фыркнул и взбежал наверх по лестнице. Через несколько минут он вернулся:

– Его и вправду там нет.

– Удрал! – высказался дюжий субъект. – Будь я проклят, если еще когда-нибудь свяжусь со светским хлыщом! – В подтверждение своих слов он ударил кулаком по собственной шляпе и откинулся на спинку стула, яростно сверкая глазами.

Виконт с интересом уставился на него:

– Любезный, а вам-то что от него надо? Кто вы такой?

– Это мое дело, – парировал дюжий субъект. – Двадцать честно заработанных гиней, вот что мне от него надо. И я их получу, даже если мне придется сидеть здесь до завтра.

Тут заговорил капитан Херон, обращаясь к дворецкому:

– У нас срочное дело к его светлости – вы не подскажете нам, куда именно он уехал?

– Его светлость, – чопорно ответил тот, – не сообщил мне об этом. Но я очень хотел бы знать, куда он направился, потому что этот… этот человек, сэр, настаивает на том, что будет ждать его возвращения здесь, хотя я предупредил, что пошлю за констеблем.

– Ты не посмеешь послать за легавым, – презрительно заявил мужчина. – Я знаю то, что знаю, как знаю и то, кто будет ночевать в каталажке, если я расколюсь.

Сэр Роланд, внимательно вслушивавшийся в его слова, покачал головой:

– Знаете, я совершенно не понимаю, о чем он говорит. Каталажка? Никогда не слыхал о таком месте.

– Такие, как вы, называют ее Ньюгейтом[82], – пояснил здоровяк. – А для меня она – каталажка. Просекаете?

Виконт хмуро взглянул на него:

– У меня такое чувство, будто я тебя где-то видел. Твое лицо мне незнакомо, но будь я проклят, если не слышал твой голос раньше!

– Может, он был в маске? – подсказал сэр Роланд.

– Бог мой, Пом. Не будь таким… Постой-постой! В маске? – Виконт хлопнул себя по бедру. – Точно! Разрази меня гром, ты тот самый мошенник, что однажды пытался ограбить меня на дороге у Шутерз-Хилл!

Дюжий субъект изменился в лице, слез со стула и бочком направился к двери, приговаривая:

– Я никогда не занимался ничем подобным! Это вранье!

– Эй, я не сделаю тебе ничего плохого, – жизнерадостно заметил виконт. – Ты тогда ничего с меня не получил.

– Разбойник с большой дороги, а? – с интересом уточнил сэр Роланд. – Дьявольски странную компанию водит Летбридж! Дьявольски странную!

– Хм! – Капитан Херон со сдержанным одобрением разглядывал здоровяка. – Пожалуй, я догадываюсь, какое у тебя дело к его светлости, приятель.

– В самом деле? – осведомился сэр Роланд. – И какое же?

– Пошевелите мозгами, – грубовато отозвался капитан Херон. – Мне бы очень хотелось сдать его страже, но, полагаю, мы не можем этого сделать. – Он повернулся к дворецкому: – Я хочу, чтобы вы кое-что вспомнили, друг мой. Прошлой ночью в этом доме была утеряна брошь. Припоминаете, как нашли ее?

Дворецкий, кажется, был весьма доволен тем, что может ответить хотя бы на один вопрос.

– Нет, сэр, не припоминаю. В этом доме не находили никакой броши. Его светлость специально спрашивал меня о том, нашлась она или нет, как раз после того, как у него побывал вот этот джентльмен. – Он кивнул на сэра Роланда.

– То есть как это? – всполошился виконт. – Вы сказали, после того как он побывал у вас?

– Так и есть, милорд. Его светлость послал за мной через минуту или две после того, как этот джентльмен покинул дом.

Капитан Херон положил руку на плечо виконта, успокаивая его.

– Благодарю вас, – сказал он. – Пойдем, Пелхэм, здесь нам больше нечего делать.

И он потащил упирающегося виконта к двери, которую с готовностью распахнул перед ними привратник.

Трое конспираторов спустились по ступенькам и медленно зашагали в сторону Пиккадилли.

– Обронила на улице, – сказал сэр Роланд. – Говорил это с самого начала.

– Похоже на то, – согласился капитан Херон. – Но Хорри уверена, что потеряла брошь именно в этом доме. Мне представляется, что дворецкий говорил правду. Мог ли кто-нибудь еще найти брошь?

Виконт вдруг замер на месте как вкопанный.

– Дрелинкурт! – вспомнил он. – Будь я проклят, этот гаденыш, маленькая жаба…

– Ты говоришь о кузене Рула? – спросил капитан Херон. – А он-то какое имеет к этому отношение?

Сэр Роланд, во все глаза смотревший на виконта, внезапно схватил его за руку.

– В самую точку, Пел! В самую точку, – повторил он. – Готов биться об заклад, что это он забрал брошь.

– Разумеется, он, кто же еще? Разве мы не оставили его с Летбриджем? Клянусь богом, я сверну ему его цыплячью шею! – разбушевался виконт и чуть ли не бегом устремился в сторону Пиккадилли.

Двое остальных поспешили за ним.

– А что, Дрелинкурт тоже был здесь вчера ночью? – спросил капитан Херон у сэра Роланда.

– Вошел, потому что лил дождь, – пояснил сэр Роланд. – Пел хотел прищемить ему нос. Осмелюсь предположить, сейчас он это сделает.

Капитан Херон догнал виконта.

– Пелхэм, полегче! – сказал он. – Если броши у него нет, а ты обвинишь его в воровстве, то только усугубишь дело. Зачем бы ему понадобилось брать ее?

– Чтобы устроить мелкую пакость! Уж я‑то его знаю! – ответил виконт. – Если он уже отвез ее Рулу, мы пропали.

– Вот именно, – кивнул сэр Роланд. – Да, вот именно, Пел. Ничего не попишешь. Тогда уж лучше прикончить и Дрелинкурта. Все равно больше ничего не остается.

– Пелхэм, юный безумец, отдай мне свой пистолет! – потребовал капитан Херон.

Виконт, не останавливаясь, стряхнул его руку и зашагал дальше. Сэр Роланд дернул капитана за рукав.

– Предоставьте Пелу самому разобраться с этим малым, – доверительно сообщил он. – Дьявольски хороший стрелок, знаете ли.

– Господи помилуй, да вы такой же сумасшедший, как и он, – простонал капитан Херон. – Мы ни в коем случае не должны допустить драки, понятно?

Сэр Роланд недовольно поджал губы.

– Не понимаю, почему нет, – рассудительно заметил он. – Не совсем по правилам, но мы с вами можем выступить свидетелями. Вы знакомы с Дрелинкуртом?

– Нет, но…

– Ага, вот оно в чем дело! – кивнул сэр Роланд. – Если бы вы его знали, то согласились бы со мной. Его следует убить. Давно так считаю.

Капитан Херон в отчаянии всплеснул руками.

Глава 19

Покидая Миринг, мистер Кросби Дрелинкурт был слишком потрясен случившимся, чтобы думать об ужине. Ему хотелось лишь одного – поскорее добраться до своей квартиры. Прибыв из Миринга в Твайфорд, он сменил лошадей и, скрепя сердце, раскошелился на вооруженного охранника, который должен был защитить его от грабителей. Дорога домой показалась ему бесконечной, но карета высадила его на Джермейн-стрит вскоре после десяти вечера, к этому времени он несколько оправился от пережитого и даже ощутил приступ голода. К несчастью, поскольку его возвращения сегодня никто не ожидал, то и об ужине не позаботились, так что ему пришлось отправиться в ресторан, где он мрачно размышлял о том, что с таким же успехом мог бы поужинать и в пути.

На следующее утро он проснулся поздно и, все еще в халате, сел завтракать, когда внизу кто-то забарабанил во входную дверь, затем раздались громкие возбужденные голоса. Он выронил нож и прислушался. Один голос звучал особенно настойчиво, и мистер Дрелинкурт хорошо знал, кому он принадлежит. Он быстро обернулся к своему камердинеру, который только что поставил перед ним кофейный прибор.

– Меня нет дома! – сказал он. – Быстрее, не дайте им подняться!

Камердинер непонимающе спросил:

– Прошу прощения, сэр?

Мистер Дрелинкурт подтолкнул его к двери:

– Скажите им, что я уехал, идиот! Остановите их! Я нездоров и никого не принимаю!

– Очень хорошо, сэр, – отозвался камердинер, пряча улыбку.

Мистер Дрелинкурт съежился на стуле, нервно вытирая лицо салфеткой. Он слышал, как его камердинер спустился вниз и вступил в переговоры с посетителями. А потом, к своему ужасу, он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял виконт Уинвуд.

– Значит, тебя нет дома? – рявкнул он. – Почему это ты не желаешь меня видеть, а?

Мистер Дрелинкурт поднялся на ноги, обеими руками вцепившись в край стола.

– Право же, милорд, неужели… неужели человек не может уединиться в собственном доме? – Он увидел лицо сэра Роланда Поммероя, выглядывающего из‑за плеча виконта, и облизнул губы. – Извольте… извольте объяснить, что означает сие вторжение? – слабым голосом пожелал узнать он.

Виконт вошел в комнату и бесцеремонно присел на край стола, держа одну руку в просторном кармане своего сюртука. Позади него сэр Роланд прислонился плечом к стене и принялся бесстрастно ковырять в зубах. Капитан Херон остановился рядом с виконтом, готовый вмешаться в случае необходимости.

Мистер Дрелинкурт, снедаемый самыми дурными предчувствиями, встревоженно переводил взгляд с одного незваного гостя на другого.

– Не представляю… что могло привести вас сюда, джентльмены! – проблеял он.

Виконт вперил в него тяжелый взгляд своих ангельски голубых глаз.

– Что заставило вас вчера уехать из города, Дрелинкурт? – спросил он.

– Я… я…

– Ваш слуга внизу сообщил мне, что вы уехали в карете, запряженной четверкой лошадей, и вернулись домой поздно – слишком поздно, чтобы вас сейчас беспокоить. Куда вы ездили?

– Я не понимаю… Я совершенно не представляю, почему мои передвижения должны вас интересовать, милорд!

Сэр Роланд вынул изо рта зубочистку.

– Не хочет нам говорить, – заметил он. – Плохо, очень плохо!

– Ничего, скажет, – пообещал виконт и встал.

Мистер Дрелинкурт поспешно отступил на шаг:

– Милорд, я… я протестую! Я вас решительно не понимаю! Я ездил в деревню по приватному делу – сугубо приватному, уверяю вас!

– Приватному, говоришь? – повторил виконт, надвигаясь на него. – Оно, случайно, не было связано с драгоценностями, а?

Мистер Дрелинкурт побледнел как смерть.

– Нет-нет! – пролепетал он.

Виконт выхватил из кармана пистолет и прицелился из него в лоб мистеру Дрелинкурту.

– Ты лжешь, маленькая гадина! – процедил он сквозь зубы. – Стой смирно!

Мистер Дрелинкурт замер на месте, словно пригвожденный к полу, завороженно глядя на пистолет. Сэр Роланд счел нужным вмешаться:

– Не сразу, Пел, не сразу! Надо соблюдать правила!

Виконт пропустил его слова мимо ушей.

– Вчера ночью ты нашел круглую брошь в доме Летбриджа, не так ли?

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – затараторил мистер Дрелинкурт. – Ничего не знаю ни о какой броши!

Виконт упер дуло пистолета в живот мистеру Дрелинкурту.

– В моем пистолете очень легкий спуск, – сообщил он. – Одно слабое усилие – и готово. Не двигайся. Я знаю, что ты взял брошь. Что ты с ней сделал?

Мистер Дрелинкурт молчал, судорожно переводя дыхание. Сэр Роланд осторожно вложил зубочистку в золотой футляр и опустил его в карман. Он шагнул вперед, сунул пальцы под шейный платок мистера Дрелинкурта и ловким движением затянул его.

– Убери пистолет, Пел. Сейчас я его придушу немножко, и он все нам расскажет.

Мистер Дрелинкурт, горло у которого до сих пор саднило после железной хватки кузена, издал сдавленный крик:

– Да, я взял ее! Я не знал, как она попала туда, честное слово, не знал!

– Ты отвез ее Рулу? Отвечай!

– Нет, нет, клянусь. Я никуда ее не отвозил.

Капитан Херон, внимательно наблюдавший за ним, кивнул:

– Не душите его, Поммерой. Думаю, он говорит правду.

– Если ты не отвез брошь Рулу, то где же она?

– У меня ее нет! – прохрипел мистер Дрелинкурт, не сводя глаз с пистолета виконта.

– Не рассчитывай, что мы тебе поверим, – равнодушно обронил сэр Роланд. – Ездил с нею в Миринг, не так ли?

– Да, ездил, но до Рула не довез. Брошь у лорда Летбриджа!

Сэр Роланд настолько удивился, что отпустил его.

– Разрази меня гром, если я что-нибудь понимаю! – сказал он. – А он-то здесь при чем?

– Он… он догнал меня и отнял брошь силой. Я не мог остановить его. Клянусь, я говорю правду!

– Видишь, Пом, к чему привели все твои разговоры о двоюродной бабушке! – с горечью заметил виконт.

– Ну и хорошо, – сказал сэр Роланд. – Зато теперь мы знаем, у кого находится брошь. Так даже проще. Находим Летбриджа, отбираем брошь – дело улажено.

Виконт повернулся к мистеру Дрелинкурту:

– Где Летбридж?

Мистер Дрелинкурт угрюмо проворчал:

– Не знаю. Он говорил, что собирается провести ночь в Мейденхеде.

Виконт ненадолго задумался.

– Мейденхед? Отсюда до него двадцать шесть или двадцать семь миль. Скажем, три часа в экипаже. Мы возьмем его. – Он сунул пистолет в карман. – Здесь нам больше нечего делать. Что касается тебя… – Он надвинулся на мистера Дрелинкурта, который испуганно съежился, разве что не закрываясь руками, – то следующий раз, когда ты вздумаешь перейти мне дорогу, станет для тебя последним. Пойдем, Пом, пойдем, Эдвард.

Когда они вышли на улицу, капитан Херон затрясся в приступе беззвучного смеха.

– Какого дьявола? Что с тобой? – Виконт остановился, хмуро глядя на него.

Капитан Херон схватился за ограждение.

– Его лицо! – выдавил он. – Ты ворвался к нему посредине завтрака… о боже!

– Ха! – рассмеялся сэр Роланд. – Посредине завтрака, говорите? Чертовски забавно!

И тут юмор ситуации дошел и до виконта, и он согнулся пополам от смеха. Мистер Дрелинкурт, выглянув в щелочку между занавесками, пришел в ярость при виде троих мужчин, едва не ползающих по тротуару от хохота.

Наконец капитан Херон отпустил перила.

– Куда теперь? – слабым голосом поинтересовался он.

– К «Уайту», – решил виконт. – В такой час там еще никого нет. Нам нужно хорошенько обдумать это дело.

– Меня туда не пустят, я не член клуба, – возразил капитан Херон.

– Какая разница? Пом тоже. Зато я в нем состою, – пояснил виконт и первым зашагал по улице.

Буфетная в клубе оказалась совершенно пустой, и они заняли ее. Виконт вытянулся в кресле, сунув руки в карманы бриджей.

– Скажем, Летбридж выедет из Мейденхеда в десять, – принялся размышлять он вслух. – Тогда он прибудет в Лондон около часа. Может быть, чуть раньше. У него быстрые лошади.

Сэр Роланд позволил себе не согласиться с другом:

– В десять не выедет, Пел. Это слишком рано.

– А что может его задержать? – возразил виконт. – В Мейденхеде ему совершенно нечего делать.

– Там есть кровать, верно? Ты сам разве встаешь когда-нибудь раньше девяти? Держу пари, что и он тоже. Ставлю на одиннадцать.

– Какое это имеет значение? – поинтересовался капитан Херон, поправляя перевязь.

– Что значит какое? Это имеет значение, и очень большое! – ответил виконт. – Мы должны перехватить его. Он будет обедать в дороге, Пом?

– Пообедает в Лонгфорде – в гостинице «Кингз-Хед», – уверенно заявил сэр Роланд.

– Или в Колнбруке, – предположил виконт. – В «Святом Георге» подают очень хорошую баранину с жареными грибами.

– Нет-нет, Пел, – мягко возразил сэр Роланд. – Ты имеешь в виду «Голубку» в Брентфорде.

Виконт надолго задумался, после чего пришел к заключению, что его друг прав:

– Ладно, пусть будет Лонгфорд. Пообедает в полдень. Тогда он доберется до Лондона не раньше двух.

– Я бы на это не поставил, – заявил сэр Роланд.

– Черт возьми, должен же ты дать ему время посидеть за вином?

– Только не в Лонгфорде, – просто ответил сэр Роланд. – Он не станет сидеть за вином в «Кингз-Хед».

– Если все так плохо, то он и обедать там не будет, – заявил виконт. – И тогда мы остаемся не у дел.

Капитан Херон выпрямился в кресле.

– Перестаньте обсуждать его обед! – взмолился он. – Он остановится где-нибудь, и это все, что должно нас интересовать. Как ты собираешься перехватить его?

Виконт уронил голову на грудь, так что подбородок его скрылся в складках шейного платка, и глубоко задумался.

– Если только не остановить его на дороге под видом ограбления, больше ничего не получится, – сказал капитан Херон. – Остается дожидаться возвращения у него дома.

Виконт подпрыгнул в кресле:

– В самую точку, Эдвард! Ты подал блестящую идею! Так мы и сделаем.

– Что, будем ждать его на Хаф-Мун-стрит? Не хочу сказать, что мысль блестящая, но…

– Проклятье, нет, конечно! – перебил его виконт. – Это бессмысленно. Мы остановим его на дороге под видом ограбления.

– Господи помилуй, это совсем не моя идея! – изрядно встревоженный, заявил капитан Херон.

– Разумеется, твоя; это ты ведь ее подал или нет? И вот что я еще тебе скажу, Эдвард: от тебя я такого не ожидал. Всегда считал тебя дьявольски респектабельным.

– Ты был прав, – решительно заявил капитан Херон. – Я респектабелен до невозможности и не намерен участвовать в вооруженном ограблении.

– Почему нет? Совершенно безопасная затея. Даже этому малому мы вреда не причиним – большого, во всяком случае.

– Пелхэм, ты окончательно лишился рассудка? Ты только посмотри на мою форму!

Сэр Роланд, который задумчиво грыз набалдашник своей трости, поднял голову.

– Есть идея, – сказал он. – Поезжайте домой и переоденьтесь. Нельзя грабить экипаж в парадной форме. Нельзя этого требовать от него, Пел.

– Проклятье, ты же не думаешь, что мы пойдем останавливать карету в своей собственной одежде, а? Нам нужны длинные накидки и маски.

– У меня есть короткий плащ, – с оптимизмом сообщил сэр Роланд. – Заказал его в прошлом месяце у Грогана. Собирался показать его тебе, Пел. Серого цвета с серебряными пуговицами – вот насчет подкладки не уверен. Гроган советовал кармелитский шелк[83], но я не уверен, что он мне нравится, совсем не уверен.

– Слушай, ну нельзя же останавливать карету в коротком плаще с шелковой подкладкой. Нам понадобятся накидки из грубой шерсти и шарфы, чтобы закрыть лица.

Сэр Роланд покачал головой:

– Невозможно, Пел. У вас есть шерстяная накидка, Херон?

– Нет, слава богу! – ответил капитан Херон.

– У меня тоже, – ответил, вскакивая на ноги, виконт. – И поэтому нам нужен приятель, которого мы оставили у Летбриджа. Идемте! Нельзя терять время.

Сэр Роланд поднялся и с восхищением заметил:

– Будь я проклят, но я бы до такого никогда не додумался. Нет никакого сомнения, Пел, у тебя светлая голова на плечах.

– Пелхэм, ты хоть понимаешь, что это, скорее всего, тот самый грабитель, который похитил твою сестру? – пожелал узнать капитан Херон.

– Ты так думаешь? Да, клянусь богом, ты прав! Он сам сказал, что ждет свои двадцать гиней, верно? Что ж, если Летбридж нанял его, то почему этого не можем сделать мы? – заявил виконт и вышел из буфетной.

Капитан Херон догнал его уже на улице.

– Пелхэм, все это очень хорошо, но мы не можем сотворить такую невероятную глупость! Если нас поймают, то меня уволят со службы.

– Знаешь, я никогда не мог понять, для чего ты пошел в армию, – сказал виконт. – Но если ты хочешь спрятаться в кусты, то мы с Помом сами справимся!

Сэр Роланд возмутился:

– Пел, старина! Подумай, что ты говоришь? Херон вовсе не желает праздновать труса. Он всего лишь сказал, что его уволят со службы, если нас поймают. Не стоит впиваться ему в горло только потому, что он сделал замечание.

– Если бы речь шла не о Хорри, а о ком-либо другом, я бы непременно отошел в сторону, – сообщил капитан Херон. – Почему, во имя всего святого, ты не хочешь дождаться, когда Летбридж вернется домой, Пелхэм? Если мы втроем не сумеем отобрать у него брошь без того, чтобы наряжаться грабителями с большой дороги…

– Потому что так будет лучше! – заявил виконт. – Самое главное – избежать скандала. Если я приставлю пистолет к голове этого типа, а он вызовет меня на дуэль, что тогда? Получится еще хуже! Эта история непременно дойдет до ушей Рула, и если ты думаешь, что он не заподозрит, что Хорри в ней замешана, то ты его не знаешь. А так мы заполучим брошь без тени скандала, и никто ни о чем не узнает. Итак, ты со мной или нет, Эдвард?

– Да, я с тобой, – ответил капитан Херон. – В этом что-то есть, если только все получится так, как ты задумал.

– Все пройдет без сучка, без задоринки, приятель, – разве что тот мошенник уже смылся из дома Летбриджа.

– Не мог он этого сделать, – заявил сэр Роланд. – Сказал, что будет сидеть там до тех пор, пока не получит свои двадцать гиней. Летбридж еще не вернулся, так что ему неоткуда их взять. Должен быть там.

Сэр Роланд оказался прав. Когда они вновь прибыли на Хаф-Мун-стрит, дюжий субъект по-прежнему восседал в коридоре. Привратник, завидев, кто стоит на крыльце, предпринял отчаянную попытку закрыть дверь. Но его планы нарушил сэр Роланд, который навалился на нее всем телом и едва не вышиб из лакея дух, зажав его между дверью и стеной. Освободившись, бедняга увидел, что трое джентльменов уже стоят в коридоре, и застонал. Однако, как только они ему объяснили, что всего лишь хотят забрать с собой здоровяка, он воспрянул духом и даже позволил им отвести его в гостиную для небольшого приватного разговора.

Дюжий субъект, завидев пистолет виконта, тут же поднял руки.

– Не стреляйте, ваша честь! – хрипло взмолился он. – Я не сделал вам ничего дурного!

– Совсем ничего, – согласился виконт. – Более того, и я не причиню тебе вреда, если ты будешь вести себя правильно. Как тебя зовут? Ну, приятель, должен же я тебя как-то называть, верно?

– Зовите меня Недом. Недом Хоукинсом, – ответил дюжий субъект. – Это не мое имя, но оно мне по душе. Эдвард Хоукинс, то есть я, к вашим услугам, джентльмены.

– Нам не нужен еще один Эдвард, – возразил сэр Роланд. – Херона тоже зовут Эдвард, и мы запутаемся.

– Не возражаю и против Фредерика, чтобы угодить честной компании, – согласился мистер Хоукинс.

– Сойдет и Хоукинс, – ответил виконт. – Ты ведь конный разбойник с большой дороги?

– Я? – с видом оскорбленной добродетели возмутился мистер Хоукинс. – Да чтоб мне…

– Довольно, – перебил его виконт. – Шесть месяцев тому я выстрелом сбил шляпу с твоей головы на Шутерз-Хилл. А сейчас у меня есть для тебя работа. Что ты скажешь насчет двадцати гиней, а?

Мистер Хоукинс отшатнулся:

– Будь я проклят, если еще раз соглашусь иметь дело со светским хлыщом, вот что я скажу!

Виконт поднял пистолет:

– Тогда я подержу тебя на мушке, пока мой друг сходит за констеблем.

– Вы не сделаете этого! – ухмыльнулся мистер Хоукинс. – Вы сдадите меня в кутузку, а я прихвачу с собой его замечательную светлость – ну, что вы на это скажете?

– Ничего, – ответил виконт. – Он мне – не друг. А тебе?

Мистер Хоукинс презрительно сплюнул. Сэр Роланд, чье чувство приличия было оскорблено, почел за благо вмешаться:

– Эй, Пел, нельзя позволять ему плевать в чужом доме. Дурной вкус, мой дорогой мальчик. Дьявольски дурной.

– Больше так не делай! – распорядился виконт. – К чему это? Он что, надул тебя, а?

– Да, а потом смылся, – проворчал мистер Хоукинс. – Чертов пижон, вот кто он такой! Ну, попадись он мне!

– Я могу помочь тебе в этом, – сказал виконт. – Что ты скажешь насчет того, чтобы ограбить его? За двадцать гиней?

Мистер Хоукинс с подозрением оглядел собравшихся:

– Из‑за чего кипеж?

– У него есть кое-что, что мне нужно, – коротко ответил виконт. – Ну, решай: стража или двадцать гиней.

Мистер Хоукинс задумчиво потер свой небритый подбородок:

– Кто в деле? Вы все, парни?

– Мы все. Мы собираемся остановить и ограбить его карету.

– Что, в этих шмотках? – осведомился мистер Хоукинс, показывая на шитый золотом сюртук виконта.

– Разумеется, нет, идиот! – нетерпеливо ответил виконт. – Для этого нам и нужен ты. Нам нужны три большие накидки, как у тебя, и маски.

На физиономии мистера Хоукинса расцвела широкая ухмылка.

– Будь я проклят, но мне по нраву ваша храбрость! – провозгласил он. – Я согласен! Где наш хлыщ?

– На Бат-роуд, едет в Лондон.

– Это означает, неподалеку от Хита. Нормально, – кивнул мистер Хоукинс. – Когда будем брать?

– Где-то после полудня. Не могу сказать точно.

Мистер Хоукинс недовольно скривился:

– Черт побери, мне это не нравится. Я люблю выходить на дело, когда кругом ни зги не видать.

– Вот чего нам точно не нужно, так это сплошной темноты.

– Боже милосердный, ваша честь, или вы никогда не слыхали про луну?

– Луна! К тому времени, как взойдет луна, наш приятель уже благополучно доберется до дома. Так что или днем, или никогда.

Мистер Хоукинс вздохнул:

– Как скажете, ваша честь. Значит, вам нужны шмотки и намордники? Клячи ваши?

– Лошади наши, – подтвердил виконт.

– Тебе придется одолжить мне коня, Пелхэм, – вставил капитан Херон.

– Любого на выбор, дорогой друг.

– Хлопушки тоже ваши? – спросил мистер Хоукинс. – Мы, простые парни, не любим маленьких хлопушек, ваша честь.

Виконт любовно оглядел свой пистолет:

– А что с ним не так? Дьявольски славная игрушка. Выложил сотню гиней за пару.

Мистер Хоукинс ткнул грязным пальцем в серебряную насечку:

– Все эти красивости. Вот что с ним не так.

– Ладно, – согласился виконт. – Но я все равно предпочитаю собственное оружие. Итак, где мы раздобудем накидки и маски?

– Знаете гостиницу «Хафуэй-Хаус»? – спросил мистер Хоукинс. – Вот там и встретимся. Поблизости есть одна берлога, где я держу свою клячу. А сейчас мне пора отправляться, чтобы к вашему появлению у меня наготове были шмотки и шляпы, провалиться мне на этом месте!

– Почем мне знать, что ты там будешь? – спросил виконт.

– Потому, что я хочу получить свои двадцать гиней, – рассудительно ответил мистер Хоукинс. – И потому, что хочу поквитаться с этим пижоном. Вот почему.

Глава 20

Часом позже всех троих джентльменов можно было видеть мирно едущими верхом в сторону Найтсбриджа. Под седлом у капитана Херона шла смирная гнедая кобылка, а сам он сменил свою парадную ярко-алую форму и напудренный парик на простой тускло-желтый костюм и каштановый парик с косичкой. Перед тем как присоединиться к виконту на его квартире, он выкроил время и заскочил на Гросвенор-сквер, где застал Горацию в состоянии крайнего беспокойства. Узнав о новых событиях, она первым делом выразила горячее недовольство тем, что никто из них не сподобился прикончить гадкого мистера Дрелинкурта, и минуло некоторое время, прежде чем капитан Херон сумел убедить ее заговорить о чем-либо еще, помимо многочисленных недостатков сего господина. Когда же ее негодование несколько поутихло, он изложил ей план виконта, который она горячо одобрила, поскольку, по ее мнению, он был лучшим из всех предложенных ранее и просто не мог провалиться.

Капитан Херон строго-настрого предупредил Горацию, что она должна держать язык за зубами, и отправился на Пэлл-Мэлл.

Он не рассчитывал застать мистера Хоукинса ни в гостинице «Хафуэй-Хаус», ни где-либо в другом месте, но было очевидно, что говорить об этом преисполненному оптимизма виконту было бесполезно. Его шурин пребывал в приподнятом расположении духа, так что сдержит мистер Хоукинс свое слово или нет, план, скорее всего, будет претворен в жизнь.

Примерно в четверти мили от постоялого двора «Хафуэй-Хаус» они заметили одинокого всадника, едущего шагом. Когда они подъехали ближе, он оглянулся, и капитан Херон был вынужден признать, что недооценил их нового знакомого.

Мистер Хоукинс жизнерадостно приветствовал их.

– Провалиться мне на этом самом месте, если вы трепались! – воскликнул он и окинул одобрительным взглядом лошадь под виконтом. – Славная кобылка, очень славная. Однако норовистая, готов биться об заклад. А сейчас мы поедем в ту берлогу, о которой я вам толковал.

– Накидки у тебя? – осведомился виконт.

– Все в ажуре, ваша честь.

Распивочная, которую мистер Хоукинс сделал своей штаб-квартирой, притаилась на некотором расстоянии от главной дороги. Это было неприглядное строение и, судя по разношерстной компании, собравшейся здесь, посещали ее в основном такие же бандиты, как и мистер Хоукинс. В качестве меры, предваряющей дальнейшие приключения, виконт заказал четыре стаканчика бренди, за которые расплатился гинеей, небрежно швырнув ее на прилавок.

– Не разбрасывайся гинеями, юный идиот! – прошипел капитан Херон. – Смотри в оба, иначе не успеешь оглянуться, как тебе обчистят карманы.

– Да-да, капитан дело говорит, – поддакнул мистер Хоукинс, который услышал его замечание. – Я честный разбойник и не унижаюсь до воровства, но здесь есть пара мошенников, которые уже положили на вас глаз. Тут собирается разная публика – громилы, щипачи, мелкие карманники и пешие бандиты. А теперь – пьем до дна, джентльмены! Ваши шмотки на пальме[84], у балерины.

Сэр Роланд дернул капитана Херона за рукав.

– Знаете, Херон, – доверительно прошептал он, – этот бренди – никакой не бренди! Надеюсь, он не ударит бедному Пелу в голову – он буйный во хмелю. О да, можете мне поверить! Поэтому мы должны следить, чтобы он держался подальше от балерины.

– Не думаю, что он имел в виду танцовщицу, – успокоил его капитан. – Это какой-то воровской жаргон.

– А‑а, вот оно в чем дело, – с облегчением протянул сэр Роланд. – Жаль, что он не говорит по-английски. Не понимаю, что он имеет в виду.

Балериной оказалась шаткая лестница, по которой вслед за ним они поднялись в дурно пахнущую комнату. Сэр Роланд застыл на пороге и отшатнулся, а потом поспешно поднес к лицу надушенный платочек.

– Пел! Это никуда не годится, Пел! – слабым голосом произнес он.

– Немножко попахивает луком, – заметил виконт. Он поднял со стула потрепанную треуголку и, отшвырнув в сторону собственную щегольскую шляпу, нахлобучил ее на свои светлые, ненапудренные локоны. Обозрев достигнутый эффект в треснутом зеркале, он коротко рассмеялся: – Как она тебе, Пом?

Сэр Роланд покачал головой:

– Это не шляпа, Пел. Ее нельзя назвать шляпой.

Мистер Хоукинс громко фыркнул:

– Редкая шляпа. Лучше вашей.

Он протянул виконту шарф и показал, как обмотать им нижнюю часть лица так, чтобы не был виден галстук. Сверкающие сапоги Уинвуда заставили его неодобрительно поджать губы.

– В эти шкары[85] можно смотреться, как в зеркало, – заметил он. – Но тут уж ничего не поделаешь. – Он посмотрел, как сэр Роланд натягивает на себя огромную накидку с тройной пелериной, и протянул ему шляпу, еще более потрепанную, чем у виконта. Элегантные перчатки сэра Роланда вызвали у него живейшее неодобрение: – Честно говоря, эти краги вам не нужны. Прямо не знаю. Прикрыли бы вы их чем-нибудь, что ли. А теперь, джентльмены, спрячьте маски. Я скажу, когда их можно будет надеть. Но это будет не раньше, чем мы доберемся до Хита.

Капитан Херон надвинул на лоб касторовую шляпу.

– Знаешь, Пел, меня даже жена не узнает в таком обличье, – заметил он. – Если бы еще плащ не жал в груди. Мы готовы?

Мистер Хоукинс тем временем вытащил из-под кровати деревянный сундук. Открыв крышку, он продемонстрировал своим гостям три седельных пистолета.

– Еще два есть у меня самого, но больше я достать не смог, – пояснил он.

Виконт взвесил на руке один из них и поморщился:

– Неуклюжий. Впрочем, можешь взять его себе, Пом. Я прихватил свой собственный.

– Опять разукрашенная хлопушка? – нахмурился мистер Хоукинс.

– Нет, разумеется. Седельные пистолеты наподобие твоих. Предоставь стрельбу мне, Пом. Один Бог знает, что получится, если ты выпалишь из этой мортиры.

– Эта пушка, – заявил оскорбленный в своих лучших чувствах мистер Хоукинс, – принадлежала самому Джентльмену Джо, когда его отправили на свидание с «конопляной тетушкой»[86] двенадцать месяцев тому. Да, редкий был сорвиголова!

– Это тот, который ограбил дилижанс с французской почтой около года назад? – полюбопытствовал виконт. – Кажется, его повесили?

– Я о том и говорю, – ответил мистер Хоукинс.

– Ну, его вкуса в выборе пистолетов я не одобряю, – заявил виконт и передал оружие сэру Роланду. – Пора ехать.

Они спустились по деревянной лестнице и вышли во двор, где двое каких-то оборванцев водили лошадей в поводу. Мистер Хоукинс немедленно прогнал их. Виконт швырнул им пару серебряных монет и отправился убедиться, что его пистолеты все еще лежат в седельных сумках. Мистер Хоукинс заявил, что на этот счет он может не волноваться.

– Это мои ребятки, – сообщил он, залезая на спину огромного бурого мерина.

Виконт легко взлетел в седло, после чего принялся оглядывать стати средства передвижения разбойника.

– Где ты откопал такую клячу? – поинтересовался он.

Мистер Хоукинс ухмыльнулся и приложил палец к носу.

Сэр Роланд, чья лошадь явно была столь же невысокого мнения о постоялом дворе, как и ее хозяин, а оттого нервно перебирала копытами и горячилась, стремясь быстрее отправиться в путь, подъехал к виконту и сказал:

– Пел, мы не можем рисковать и ехать по большой дороге в таком виде! Будь я проклят, но я решительно не согласен!

– Большая дорога! – сказал мистер Хоукинс. – Побойтесь Бога, добрый господин, большая дорога не для нас! Следуйте за мной.

Путь, который выбрал мистер Хоукинс, был незнаком его сообщникам и оказался очень извилистым и окольным. Он проходил в стороне от деревень, что попадались им по дороге, по широкой дуге огибал Хаунслоу и в конце концов вывел их к Хиту вскоре после часа пополудни. Еще десять минут галопом – и впереди показалась Бат-роуд.

– Нужно залечь там, где никто вас не увидит, – посоветовал мистер Хоукинс. – Тут рядом есть холмик, поросший кустами. Знаете, как выглядит колымага вашего приятеля?

– Знаю ли я, как выглядит что? – спросил виконт.

– Колымага – я имею в виду его экипаж!

– Знаешь, любезный, я бы очень хотел, чтобы ты изъяснялся нормальным языком, – сердито заявил виконт. – У него карета, запряженная четверкой лошадей. Это все, что мне известно.

– Разве ты не знаешь его лошадей? – поинтересовался капитан Херон.

– Я знаю пару, на которой он ездит в своей двуколке, но это нам не поможет. Мы остановим первую же карету, которую увидим, а если это окажется не он, то остановим следующую.

– Вот именно, – согласился сэр Роланд, с сомнением разглядывая свою маску. – Осмелюсь предположить, нам нужно попрактиковаться. Послушай, Пел, эта маска мне совсем не нравится. Она слишком большая.

– Что до меня, – произнес капитан Херон, которого одолевал безудержный смех, – то я благодарю Бога за свою!

– Если я ее надену, она закроет мне все лицо, – пожаловался сэр Роланд. – Мне нечем будет дышать.

К этому времени они подъехали к невысокому холмику, о котором говорил мистер Хоукинс. Кусты, росшие на его вершине, могли послужить прекрасным укрытием, к тому же с него открывался вид на дорогу в обе стороны, до которой от него было ярдов пятьдесят. Поднявшись на вершину, они спешились и сели поджидать свою жертву.

– Не знаю, приходило ли тебе в голову, Пелхэм, – сказал капитан Херон, снимая шляпу и швыряя ее на траву рядом с собой, – что если мы будем останавливать все кареты подряд, то у наших первых жертв будет довольно времени, чтобы предупредить власти в Хаунслоу. – Он перевел взгляд с лежащего на животе виконта на мистера Хоукинса. – С вами такого никогда не случалось, друг мой?

Мистер Хоукинс, меланхолично жевавший травинку, улыбнулся:

– Случалось. Но легавым еще ни разу не удавалось прищучить меня.

– Черт возьми, приятель, сколько карет ты рассчитываешь встретить? – спросил виконт.

– Ну, это же главная дорога на Бат, – заметил капитан Херон.

Сэр Роланд снял маску, которую примерял, и возразил:

– Сезон еще не начался.

Капитан Херон во весь рост вытянулся на мягкой, пружинящей траве и прикрыл глаза рукой от солнца.

– Ты любишь биться об заклад, Пелхэм, – лениво проговорил он. – Ставлю десять гиней против одной, что твой хитроумный план не сработает…

– Принято! – отозвался виконт. – Но план был твой, а не мой.

– Кто-то едет! – воскликнул вдруг сэр Роланд.

Капитан Херон сел и потянулся за шляпой.

– Это не почтовая карета, – обронил их проводник и наставник, по-прежнему не выпускающий травинку изо рта. Он посмотрел на солнце, прикидывая время. – Скорее всего, это оксфордский дилижанс.

Через несколько минут из‑за поворота на некотором отдалении показался экипаж. Это была большая неуклюжая карета, запряженная шестеркой лошадей, на задке которой громоздились горы багажа. Рядом с кучером сидел вооруженный охранник, а на крыше ютились пассажиры, которые смогли заплатить всего половину требуемой платы за проезд и теперь изо всех сил старались не свалиться со своего опасного и весьма неудобного насеста.

– Я с дорожными колымагами не связываюсь, – заметил мистер Хоукинс, глядя, как карета подпрыгивает и переваливается на ухабах. – Взять с них нечего, разве что пару монет, а возни – по горло.

Карета с грохотом покатила дальше своей дорогой и вскоре скрылась из виду. Но стук копыт еще долго разносился в воздухе, постепенно слабея, пока не стих окончательно.

Следующим стал одинокий всадник, скачущий на запад. Мистер Хоукинс фыркнул, глядя на него, и покачал головой.

– Жалкая добыча, – презрительно бросил он.

Над Хитом вновь раскинулась тишина, лишь изредка нарушаемая трелями жаворонка высоко в небе. Капитан Херон мирно дремал; виконт забавлялся с табакеркой. Прошло минут двадцать, и умиротворенный покой нарушил звук быстро приближающегося экипажа. Виконт больно ткнул в бок капитана Херона и взялся за маску. Мистер Хоукинс склонил голову к плечу и прислушался.

– Шесть лошадок, – объявил он. – Слышите?

Виконт выпрямился во весь рост и забросил уздечку своей кобылы ей на шею. Услышав слова мистера Хоукинса, он замер:

– Шесть?

– Да, и еще верховые, которые сопровождают карету. Скорее всего, это почтовый дилижанс. – Он оглядел своих сообщников. – Нас четверо – что скажете, господа разбойнички?

– Помилуй бог, нет, конечно! – ответил виконт. – Не хватало еще ограбить почту!

Мистер Хоукинс вздохнул.

– Редкий шанс, – с сожалением пробормотал он. – А, что я вам говорил? Бристольская почта.

Из‑за поворота показался почтовый дилижанс, сопровождаемый двумя всадниками. Лошади в конце пути уже вспотели, с них клочьями летела пена, а один из коренников захромал.

В течение следующей четверти часа монотонное однообразие нарушила лишь повозка, проползшая мимо с черепашьей скоростью. Мистер Хоукинс заметил, что знает одного малого, который недурно зарабатывает на жизнь, подворовывая по мелочам у бродячих артистов, но сам он полагает подобное занятие ниже своего достоинства.

Сэр Роланд зевнул:

– Мы пропустили один дилижанс, одну почтовую карету, мужчину верхом на жеребце и повозку. Дьявольская скука, Пел. Заняться решительно нечем! Херон, вы не озаботились захватить карты?

– Нет, – сонно ответил капитан Херон.

– Вот и я тоже, – сказал сэр Роланд и вновь погрузился в молчание.

Вскоре мистер Хоукинс приложил ладонь к уху.

– Ага, – удовлетворенно произнес он, – вот это уже лучше! Джентльмены, надевайте маски. Приближается карета.

– Не верю, – угрюмо возразил сэр Роланд, но послушно надел маску и поднялся в седло.

Виконт пристроил свою повязку и вновь напялил на голову шляпу.

– Боже, Пом, видел бы ты себя! – усмехнулся он.

Сэр Роланд, старательно дышавший ртом, так что нижняя часть маски колыхалась, как занавеска, приостановился, чтобы ответить:

– Зато я вижу тебя, Пел. Мне этого достаточно. Более чем достаточно.

Мистер Хоукинс взгромоздился на своего мерина.

– А теперь, господа разбойнички, слушайте меня. Не усердствуйте. Мы спускаемся к ним, понятно? Осторожнее со своими хлопушками. Я мирный налетчик, и смертоубийство мне ни к чему. – Он кивнул виконту. – Вы умеете обращаться со своей хлопушкой; мы с вами стреляем, но только поверх голов, ясно?

Виконт вынул из седельной кобуры один из своих пистолетов.

– Интересно, как к этому отнесется моя кобыла? – жизнерадостно воскликнул он. – Стоять! Спокойно, девочка моя!

Из‑за поворота показалась карета, запряженная четверкой лошадей, идущих легкой рысью. Мистер Хоукинс схватил лошадь виконта под уздцы.

– Спокойнее, не горячитесь! – взмолился он. – Пусть они подъедут поближе! Ни к чему, чтобы они заметили нас. Ждите, пока я не подам знак.

Карета приближалась.

– Славные коренники, – заметил сэр Роланд. – Ровно идут.

– Капитан, возьмете на себя форейторов, – приказал мистер Хоукинс.

– Если мы не двинемся прямо сейчас, то брать на себя будет уже некого! – коротко бросил виконт. – Пора, приятель!

Карета почти поравнялась с ними. Мистер Хоукинс отпустил поводья лошади виконта.

– Вперед! – крикнул он и вонзил каблуки в бока своего мерина.

– Улю-лю! Ату их! Пошел! – заорал сэр Роланд и понесся вниз по склону, размахивая своим пистолетом.

– Пом, не стреляй! – крикнул ему виконт, догнав приятеля и поднимая свое, куда более изящное, оружие.

Привстав на стременах, он спустил курок и увидел, как пригнулся один из форейторов, когда пуля просвистела у него над головой. Лошадь отпрянула в сторону и понесла. Он справился с нею и вернул ее на прежний курс, выскочив на дорогу, словно Зевс-громовержец.

– Руки вверх! Кошелек или жизнь! Стоять, девочка!

Форейторы натянули вожжи, останавливая испуганных лошадей. Капитан Херон подскакал к ним вплотную, держа их на мушке своего пистолета. Сэр Роланд, знаток лошадиных статей, позволил себе отвлечься на двух коренников и принялся внимательно их рассматривать.

Виконт и мистер Хоукинс подскакали к карете. Стекло со звоном опустилось, и в окно просунулась голова и плечи пожилого джентльмена с раскрасневшимся лицом. Вытянув руку, он выстрелил из маленького пистолетика в виконта.

– Подлые мошенники! Головорезы! Вперед, трусливые мерзавцы! Гоните! – брызгая слюной, заорал он.

Пуля пропела над ухом у виконта, кобыла его от испуга встала на дыбы, и ее вновь пришлось успокаивать.

– Эй, сэр, что вы делаете?! – с негодованием вскричал виконт. – Вы чуть не попали мне в голову!

Мистер Хоукинс с другой стороны кареты сунул свой пистолет под нос пожилому джентльмену.

– Бросай свою хлопушку! – заорал он. – И выходи наружу, да поживее! – Бросив поводья на шею своего мерина, он свесился с седла и распахнул дверцу кареты. – Что ты на меня уставился? Снимай свои побрякушки! И давай сюда вон тот сундучок!

Но тут вмешался виконт:

– Эй, полегче, идиот! Это не наш человек!

– Для меня и этот хорош! – ответил мистер Хоукинс, вырывая из ладони пожилого джентльмена табакерку. – Какая славненькая маленькая штучка! Ну, пошевеливайся, где твой денежный ящик?

– Я напущу на вас стражу! – продолжал бушевать старик. – Тысяча чертей! Средь бела дня! На, подавись, вор несчастный! – С этими словами он, швырнув свою шляпу, прицелился в пистолет мистера Хоукинса и, нырнув обратно в карету, схватил длинную трость черного дерева.

– Боже, да его сейчас хватит апоплексический удар, – забеспокоился виконт и, обогнув карету, подъехал к мистеру Хоукинсу. – Дай-ка мне табакерку, – коротко приказал он. – Эдвард! Эй, Эдвард! Забери отсюда этого идиота! Мы остановили не того человека. – Он уклонился от удара черной тростью, направленного ему в голову, швырнул табакерку внутрь экипажа и отъехал. – Отпусти их, Пом! – крикнул он другу.

К нему подскакал сэр Роланд:

– Не тот человек, да? Вот что я тебе скажу, Пел: таких славных коренников я еще ни разу не видел. Как раз таких я искал. Как ты думаешь, он продаст их?

Пожилой джентльмен, стоя на подножке своей кареты, грозил им кулаком.

– Грязные собаки! – вопил он. – Погодите, я вам еще покажу, проклятые разбойники! Что, не нравится вам моя маленькая тросточка, а? Да я раскрою башку первому, кто осмелится подойти ко мне хоть на шаг! Грабители и трусы! Подлые негодяи! Трогайте, проклятые идиоты! Затопчите их!

Капитан Херон, поглядывая на ошеломленного мистера Хоукинса, произнес голосом, в котором ощущалось сдерживаемое веселье:

– Ради всего святого, поехали отсюда! Иначе с ним случится удар.

– Одну минуточку, – сказал сэр Роланд, сорвал с головы ненавистную шляпу и поклонился, не слезая с седла. – Не имею чести быть с вами знакомым, сэр, но у вас просто замечательная пара коренников. Давно ищу себе как раз таких.

Пожилой джентльмен взбеленился окончательно:

– Неслыханно! Хочешь украсть моих лошадей? Форейтор! Я приказываю – трогайте немедленно!

– Нет, нет! Уверяю вас, у меня и в мыслях не было ничего подобного! – запротестовал сэр Роланд.

Капитан Херон подъехал к нему вплотную и, взяв его коня за повод, оттащил в сторону.

– Поехали отсюда, – сказал он, – иначе вы всех нас погубите, юный безумец!

Сэр Роланд позволил увести себя прочь.

– Жаль, – сказал он, качая головой. – Очень жаль. Никогда не видел такого вспыльчивого субъекта.

Виконт, что-то энергично втолковывавший мистеру Хоукинсу, повернулся к ним.

– Откуда, дьявол его забери, он мог знать, что ты хочешь купить его лошадей? Кроме того, у нас нет времени на покупку. Давай-ка лучше вернемся в засаду. А кобыла выдержала стрельбу совсем неплохо, правда, хорошая моя?

Капитан Херон смотрел вслед карете, которая покатила по дороге.

– Помяни мое слово, Пелхэм, он донесет на нас властям в Хаунслоу.

– Ну и пусть, – отмахнулся виконт. – Он не сможет напустить на нас стражу. Мы же ничего у него не взяли!

– Ровным счетом, – угрюмо поддакнул мистер Хоукинс. – А ведь под сиденьем у него лежал денежный ящик! Будь я проклят, если соглашусь еще раз работать с такими хлыщами, как вы!

– Что ты заладил, как попугай, – прервал его виконт. – Ты сможешь забрать все, что хочешь, у нужного человека, но пока ты со мной, я не дам тебе ограбить больше никого!

Они поднялись по склону и вновь спешились.

– Что ж, если меня уволят из армии, то я займусь – как вы называете это дело? – разбоем на большой дороге. Я и не представлял, что это так легко, – сказал капитан Херон.

– Согласен, вот только одежда мне не по душе, – ответил виконт. – В ней дьявольски жарко!

Сэр Роланд вздохнул.

– Прекрасные коренники! – печально пробормотал он.

День тянулся невыносимо медленно. Мимо прогрохотала очередная повозка, потом проехали трое всадников и карета.

– Мы же не могли его пропустить, верно? – Виконт начал нервничать.

– Пока мы пропустили лишь обед, – ответил капитан Херон. Он вытащил свои часы. – Уже три часа пополудни, а в пять у меня обед на Саут-стрит.

– Обедаешь с моей матерью, не так ли? – сказал виконт. – Должен тебя предупредить, Эдвард, что повар у нее никудышный. Его стряпня не лезет мне в глотку. Это одна из причин, почему я живу отдельно. Что такое, Хоукинс? Услышал что-то?

– По дороге едет карета, – сказал мистер Хоукинс и с горечью добавил: – Надеюсь, та, что нам нужна.

Когда карета показалась из‑за поворота, блестящая и покачивающаяся на высоких, как лебединые шеи, рессорах, виконт заметил:

– Совсем другое дело! Вот теперь, Пом, он наш!

Маневр, который они столь удачно проделали с первым экипажем, не подвел их и на сей раз. Форейторы, напуганные видом четверых грозных разбойников, мчащихся прямо на них, поспешно остановились. Капитан Херон вновь взял их на прицел, а виконт подскакал к карете и крикнул, стараясь, чтобы голос его прозвучал как можно грубее:

– Кошелек или жизнь! А ну, выходите наружу!

В карете сидели двое джентльменов. Тот, что помоложе, подался вперед, поднимая маленький пистолет. Но его спутник положил руку ему на запястье.

– Не стреляйте, мой мальчик, – невозмутимо заявил он. – Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали.

Виконт уронил руку с пистолетом и пробормотал нечто нечленораздельное.

– Снова промашка? – с отвращением проворчал мистер Хоукинс.

Граф Рул неторопливо вышел на дорогу. Его безмятежный взор остановился на кобыле виконта.

– Вот так так! – протянул он. – И что же вы хотите, чтобы я… э‑э… отдал вам, Пелхэм?

Глава 21

В начале пятого пополудни кто-то яростно забарабанил в двери городского особняка графа Рула. Горация, поднимавшаяся наверх, чтобы переодеться, остановилась и побледнела. Когда же привратник отворил дверь и на пороге появился сэр Роланд Поммерой без шляпы, она пронзительно вскрикнула и сбежала вниз по лестнице.

– Б‑боже милосердный, что с‑случилось? – закричала она.

Сэр Роланд, с трудом переводя дыхание, отвесил ей изысканный поклон:

– Приношу извинения за неподобающую спешку, мадам! Должен просить вас уделить мне несколько минут!

– Да-да, конечно! – Горация увлекла его за собой в библиотеку. – Кто-то п‑погиб? О, только не П‑Пелхэм! Это не П‑Пелхэм?

– Нет, мадам, клянусь честью! Ничего подобного. Ужасно несчастливое совпадение! Пел пожелал, чтобы я немедленно уведомил вас. Помчался домой в большой спешке, оставил лошадь в ближайшей конюшне и прибежал к вам. Не мог терять ни минуты!

– Итак, ч‑что случилось? – пожелала узнать Горация. – Вы нашли Л‑Летбриджа?

– Не Летбриджа, мадам, а Рула! – ответил сэр Роланд и, выхватив из‑за обшлага сюртука носовой платок, промокнул им вспотевший лоб.

– Рула? – в смятении воскликнула Горация.

– Именно так, мадам. Очень неловкая ситуация.

– Вы… остановили, чтобы ограбить карету Р‑Рула? – ахнула она.

Сэр Роланд кивнул.

– Очень, очень неловкая ситуация, – повторил он.

– Он в‑вас узнал?

– Глубоко сожалею, мадам, – узнал кобылу Пела.

Горация в отчаянии принялась заламывать руки:

– За ч‑что мне т‑такое невезение? Что он с‑сказал? Что он п‑подумал? Что, р‑ради всего святого, заставило его т‑так рано вернуться домой?

– Умоляю, не впадайте в отчаяние, мадам. Пел сделал вид, что вышло недоразумение. Не моргнул глазом. Сохранил присутствие духа – чертовски умный парень этот Пел!

– Но я не п‑понимаю, как он мог уладить н‑недоразумение! – удивилась Горация.

– Уверяю, ваша светлость, нет ничего проще. Он сказал, что это было пари.

– И Рул п‑поверил? – у Горации округлились глаза от изумления.

– Разумеется! – отозвался сэр Роланд. – Пел сказал ему, что мы приняли его карету за другую. Правдоподобная история, почему нет? Но Пел счел, что вы должны знать – он едет сюда.

– О да, конечно! – сказала она. – Но Л‑Летбридж? Моя б‑брошь?

Сэр Роланд вновь сунул носовой платок за обшлаг.

– Не нашли, – сказал он. – Уже должен быть дома, но вместо этого – никаких признаков. Пел и Херон ждут его вместе с Хоукинсом. Мы должны попытаться остановить Летбриджа. Умоляю, не впадайте в отчаяние. Уверяю вас: мы вернем брошь. Рул ничего не подозревает, ровным счетом ничего, мадам!

Горацию начала бить мелкая дрожь.

– Не знаю, как с‑смогу встретиться с ним! – сказала она.

Сэр Роланд, с тревогой сознавая, что она вот-вот расплачется, попятился к двери:

– Ни малейшего повода для тревоги, мадам. Однако мне пора. Не надо, чтобы он застал меня здесь.

– Да, вы п‑правы, – в отчаянии согласилась Горация. – Н‑не нужно.

Когда сэр Роланд с поклоном удалился, она медленно поднялась наверх, в свою спальню, где ее ждала горничная, чтобы переодеть. Она пообещала свояченице присоединиться к ней в театре «Друри-лейн» после ужина, и на кресле был выложен роскошный туалет из атласа очень модного нынче оттенка, именуемого «сдавленным вздохом». Горничная, порхая вокруг нее и развязывая ленты, сообщила ей, что месье Фреден (ученик прославленного мастера прически, месье Леонарда из Парижа) уже прибыл и ожидает ее в будуаре.

– Вот как! – безжизненно отреагировала Горация и безропотно позволила надеть на себя через голову шелковый чехол под платье. Затем на нее набросили платье для припудривания и передали с рук на руки месье Фредену.

Сей мастер, не заметив подавленного состояния клиентки, был полон самых восторженных предложений относительно ее будущей прически, каковая должна сразить наповал всех, кто увидит ее. Миледи не нравится quesaco? О да, действительно! Чересчур замысловатая! Быть может, миледи предпочтет, чтобы ее волосы были уложены «пенными волнами» – очаровательный стиль! Или – раз миледи такого изящного роста – ее скорее порадует «бабочка»?

– Мне все равно, – ответила миледи.

Месье Фреден, ловкими движениями вынимая заколки, встряхивая завитые кудри и расчесывая спутавшиеся пряди, был разочарован, но лишь удвоил старания. Миледи, вне всякого сомнения, желает нечто новенькое, что-нибудь épatante[87]. Нет, «еж» решительно не подойдет, зато миледи будет очарована «бешеной собакой» – это прическа для признанных красавиц. Он даже не станет предлагать «охотника в кустах» – это годится только для дам, чья молодость уже миновала; а вот «королевская птичка» неизменно остается в моде; или же, если миледи взгрустнулось, всегда можно сделать ей «размоченный в молоке кусок хлеба».

– О, сделайте что-нибудь п‑поскорее! – нетерпеливо бросила Горация. – Я опаздываю!

Месье Фреден огорчился, но он слишком привык к женским капризам, чтобы возражать. Его ловкие пальцы принялись за работу, и через поразительно короткий промежуток времени Горация вышла из будуара, а на голове у нее колыхалась масса искусно растрепанных локонов, присыпанных пудрой à la Marechale[88] с ароматом фиалок.

Она присела к своему туалетному столику и взяла в руки баночку с румянами. Рул не должен увидеть ее такой бледной. О, если бы не эти пресловутые «румяна гурий», с ними она выглядит древней старухой. Убрать их немедленно!

Не успела она отложить в сторону заячью лапку[89] и принять из рук горничной баночку с мушками, как кто-то поскребся в дверь. Она вздрогнула и испуганно оглянулась. Дверь отворилась, и вошел граф.

– О! – пролепетала Горация. Вспомнив, что должна выказать удивление, она добавила: – Б‑боже милосердный, м‑милорд, это и в с‑самом деле вы?

Граф уже сменил дорожное платье на вечерний костюм красновато-коричневого бархата с цветастым жилетом и короткие штаны в обтяжку. Он подошел к Горации и наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

– Собственной персоной, моя дорогая. Быть может, я – не надо меня щадить – de trop?

– Нет, разумеется, нет, – неуверенно ответила Горация.

У нее перехватило дыхание. Завидев графа, сердце ее отчего-то сбилось с ритма. Если бы не горничная… Если бы она не потеряла свою брошь… Но камеристка, назойливое создание, оставалась здесь, присев в коротком реверансе, а ее брошь была у Летбриджа, и она, конечно, не могла броситься Рулу в объятия и выплакаться у него на груди. Горация заставила себя улыбнуться.

– Н‑нет, разумеется, нет, – повторила она. – Я н‑невероятно рада в‑видеть вас. Но ч‑что заставило вас в‑вернуться так рано, сэр?

– Ты, Хорри, – ответил он, с улыбкой глядя на нее.

Она покраснела и раскрыла коробочку с мушками. Мысли ее путались. Должно быть, он порвал с Мэссей. Наконец-то он начинал ее любить. Но, если он узнает о Летбридже и броши, все будет кончено. Она окажется самой вероломной и неверной женой на свете.

– Умоляю, позвольте мне продемонстрировать свое искусство, – сказал его светлость, забирая у нее коробочку с мушками. Он выбрал маленькое пятнышко черной тафты и осторожно повернул Горацию лицом к себе. – Что это будет? – принялся размышлять он вслух. – «Двусмысленность»? Думаю, что нет. «Смелость»? Нет, не то. Это будет… – Рул прикрепил мушку в уголке ее губ. – «Поцелуй», Хорри! – Он быстро наклонился и поцеловал ее в губы.

Рука ее взметнулась вверх, коснулась его щеки и упала. Вероломная, неверная жена – вот кто она такая! Горация отпрянула, пытаясь рассмеяться.

– М‑милорд, мы не одни! И мне… мне н‑надо одеваться, потому что я п‑пообещала Луизе и сэру Хэмфри п‑пойти с ними на спектакль в «Друри-лейн».

Его светлость выпрямился.

– Следует ли мне послать записку Луизе или же пойти с тобой на спектакль? – спросил он.

– О, мне бы не х‑хотелось р‑разочаровывать ее, сэр! – поспешно сказала Горация. Остаться с ним наедине на целый вечер было бы невыносимо. В конце концов закончится тем, что она поведает ему всю историю, и тогда – если граф ей поверит – он сочтет ее скучной и надоедливой супругой, которая вечно попадает в неприятности.

– В таком случае мы поедем вместе, – решил его светлость. – Я буду ждать тебя внизу, любовь моя.

Двадцать минут спустя они сидели друг напротив друга за обеденным столом.

– Надеюсь, – сказал граф, разрезая утку, – тебе не было скучно без меня, моя дорогая?

Скучно? О боже!

– О да, сэр, мне не было скучно, – вежливо ответила Горация.

– Бал в Ричмонд-Хаусе – ты ведь собиралась там побывать?

Горация непроизвольно вздрогнула:

– Да… я была там.

– Тебе холодно, Хорри?

– Х‑холодно? Нет, сэр, н‑ничуть.

– Мне показалось, ты вздрогнула, – сказал его светлость.

– Н‑нет, – заверила его Горация. – О нет. Бал в Р‑Ричмонд-Хаусе… Там было очень мило, и даже давали фейерверк. Вот т‑только туфли мне жали, п‑поэтому мне было не слишком весело. Они были с‑совсем новые, р‑расшитые бриллиантами, но я так р‑рассердилась, что готова была отправить их обратно с‑сапожнику, если бы они не промокли и не испортились.

– Промокли и испортились? – повторил Рул.

Вилка Горации звякнула о тарелку. Вот что бывает, когда пытаешься поддерживать непринужденную беседу! Она знала, что так и будет – она обязательно проговорится.

– О да! – задыхаясь, выговорила она. – Дождь испортил бал. Какая жалость, не так ли? И я… я промочила ноги.

– Действительно, очень жаль, – согласился Рул. – А чем ты занималась вчера?

– Вчера? – переспросила Горация. – О… ничем особенным.

В его глазах плясали смешинки.

– Моя дорогая Хорри, никогда бы не подумал, что услышу от тебя такое признание, – сказал он.

– Да, я не очень х‑хорошо себя чувствовала, п‑поэтому… поэтому и осталась дома.

– В таком случае, полагаю, ты еще не видела Эдварда, – заметил граф.

Горация, потягивавшая кларет, поперхнулась.

– Боже п‑правый, как я могла забыть об этом? Только представь, Рул, Эдвард п‑приехал в город! – Она сознавала, что все глубже погружается в трясину лжи, и попыталась исправить свою оплошность: – Но к‑как ты узнал, что он здесь?

Граф подождал, пока лакей заменит ему тарелку на чистую, и тогда ответил:

– Я видел его.

– В с‑самом деле? Г‑где же?

– На пустоши Хаунлслоу-Хит, – ответил граф, поднося к глазу монокль, чтобы лучше рассмотреть поданный ему вишневый десерт. – Да, на Хаунслоу-Хит, Хорри. Очень неожиданная встреча.

– Очевидно. Интересно, что он т‑там делал?

– Он пытался мне ограбить, – невозмутимо пояснил граф.

– В с‑самом деле? – Горация ненароком проглотила косточку от вишни и закашлялась. – Как с‑странно… с его стороны!

– Это был очень неблагоразумный поступок, – заметил граф.

– Д‑да, очень. Быть может, он заключил п‑пари? – предположила Горация, помня о том, что сказал ей сэр Роланд.

– Полагаю, что так. – Глаза их встретились. – В забаве принимали участие Пелхэм и его друг Поммерой. Боюсь, что я был не той жертвой, которую они ожидали.

– Вот как? Нет, р‑разумеется, вы не были ею! Я хочу с‑сказать… вам не кажется, что нам п‑пора отправляться на спектакль, сэр?

Рул поднялся из‑за стола:

– Разумеется, моя дорогая. – Он поднял накидку из тафты и бережно укутал ею плечи жены. – Могу я высказать одно замечание?

Она метнула на него испуганный взгляд:

– Да, к‑конечно, сэр! К‑какое же?

– С атласом этого оттенка не стоит носить рубины, дорогая. Гарнитур из жемчугов подойдет к нему куда больше.

Воцарилось неловкое молчание. В горле у Горации внезапно пересохло; сердце готово было выскочить из груди.

– Уже… слишком п‑поздно менять их! – выдавила она.

– Очень хорошо, – сказал Рул и открыл перед нею дверь.

Всю дорогу до Друри-лейн Горация болтала без умолку, хотя и не могла вспомнить впоследствии, о чем именно. И только когда экипаж подкатил к театру, она с облегчением вздохнула – мучения наедине с ним закончились на целых три часа.

Во время возвращения домой они, естественно, обсуждали спектакль, игру актеров и новое платье Луизы, так как эти темы не оставляли места для других, куда более опасных. Сославшись на усталость, Горация рано отправилась спать, но долго лежала без сна, думая о том, что поделывает Пелхэм и что будет делать она сама, если брат потерпит неудачу.

На следующее утро она проснулась с опухшими глазами и в подавленном расположении духа. Горячий шоколад ей подали на подносе вместе с письмами. Она потягивала его, свободной рукой перебирая конверты в надежде обнаружить размашистый почерк виконта. Но письма от него не было, лишь стопка приглашений и счетов.

Отставив чашку, она стала вскрывать эти послания одно за другим. Да, все именно так, как она и думала. Светский раут; вечеринка с картами – ей казалось, что она больше никогда в жизни не возьмет в руки колоду; пикник на Боксхилл: ни за что – обязательно пойдет дождь; концерт в Ренела – она надеялась, что ей никогда более не придется бывать в этом ужасном месте! Боже милосердный, неужели она потратила триста семьдесят пять гиней в меховой мастерской? А это еще что такое? Пять плюмажей по пятьдесят луидоров за штуку! Нет, это просто возмутительно! Они были куплены для этой отвратительной прически quesaco, которая ей абсолютно не идет.

Горация сломала печать очередного письма и развернула единственный листок простой бумаги с золотым обрезом. Буквы, написанные круглым каллиграфическим почерком, заплясали у нее перед глазами.

«Если леди, потерявшая круглую брошь с жемчугами и бриллиантами на улице Хаф-Мун-стрит в ночь бала в Ричмонд-Хаусе, придет одна в Греческий храм в конце Длинной аллеи ровно в полночь двадцать восьмого сентября, брошь будет возвращена ей лицом, в чьем владении она ныне находится».

На письме не было ни адреса, ни подписи; да и почерк был явно изменен. Целую минуту Горация смотрела на него, не веря своим глазам, а потом, испустив сдавленный вскрик, сунула поднос с шоколадом в руки горничной и откинула в сторону одеяло.

– Быстрее, я должна одеваться немедленно! – заявила она. – П‑подготовьте для меня уличное платье, шляпку и мои п‑перчатки! Да, сбегайте вниз и скажите кому-нибудь, п‑пусть заложат ландолет – нет, не ландолет! – мой городской экипаж, чтобы он был готов через п‑полчаса. Заберите все эти п‑письма и, пожалуйста, поспешите!

В кои-то веки она не стала терять времени на свой туалет и получасом позже сбегала по лестнице, зажав под мышкой зонтик и на ходу натягивая перчатки. Рула нигде не было видно, и, метнув опасливый взгляд на дверь библиотеки, она прошмыгнула мимо и выскочила на улицу, прежде чем кто-либо успел заметить ее бегство.

Экипаж уже ждал ее, и, приказав кучеру ехать на квартиру к лорду Уинвуду на Пэлл-Мэлл, Горация забралась внутрь и откинулась на подушки, испытывая облегчение оттого, что ей удалось уйти из дома, не встретив Рула.

Виконт завтракал, когда ему доложили о приходе сестры. Он хмуро взглянул на нее:

– Проклятье, Хорри, какого дьявола ты примчалась в столь ранний час? Тебе не следовало приходить сюда; если Рул узнает, что ты улизнула из дому на рассвете, этого будет достаточно, чтобы возбудить его подозрения.

Горация сунула дрожащую руку в свой ридикюль и вынула оттуда скомканный лист бумаги с золотым обрезом.

– Вот что мне п‑принесли! – выдохнула она. – Читай!

Виконт взял письмо и разгладил его.

– Присаживайся. Вот молодец. Съешь что-нибудь… Эй, что это такое?

– П‑Пел, это может быть Л‑Летбридж? – спросила она.

Виконт перевернул письмо, словно искал озарения на обороте.

– Откуда мне знать? – сказал он. – На мой взгляд, это – ловушка.

– Но з‑зачем? Ты думаешь, он жалеет о том, что с‑сделал?

– Нет, не думаю, – откровенно ответил его светлость. – Я бы сказал, что он стремится заполучить тебя. В конце Длинной аллеи? А‑а, я знаю этот храм. Там дьявольские сквозняки, дует изо всех щелей. Он расположен поблизости от ворот. Вот что я скажу тебе, Хорри. Ставлю двадцать пять фунтов на то, что он собирается похитить тебя.

Горация стиснула руки:

– Но, П‑Пел, я должна п‑пойти туда! Я должна п‑попытаться вернуть брошь!

– Ты и пойдешь. Будет нам новая забава! – Он отдал ей письмо и сделал большой глоток эля. – А теперь слушай меня внимательно, Хорри! Сегодня вечером мы все отправимся в Воксхолл – ты, я и Пом, и Эдвард тоже, если захочет. В полночь ты войдешь в храм, а мы, все остальные, спрячемся в кустах вокруг. Мы увидим, кто войдет внутрь, так что не волнуйся. Если это Летбридж, мы схватим его. Если это окажется кто-нибудь другой – хотя, на мой взгляд, кто еще это может быть, кроме Летбриджа? – тебе достаточно будет крикнуть, и мы тебя услышим. Завтра эта чертова брошь будет у нас, Хорри!

Горация кивнула:

– Да, это ты очень хорошо п‑придумал, П‑Пел. А Рулу я скажу, что иду с вами, и тогда он не с‑станет возражать. Разве Летбридж не в‑вернулся вчера в г‑город?

Виконт недовольно скривился:

– Он не мог этого сделать. Мы с Эдвардом и этим бандитом Хоукинсом до девяти вечера проторчали на чертовой пустоши, но так его и не увидели. Ты уже знаешь, что мы остановили карету Рула?

– Да, к‑конечно. Сэр Роланд р‑рассказал мне об этом, да и сам Рул т‑тоже.

– Я изрядно растерялся, когда увидел, кто это, – признался виконт. – А он – чертовски умный парень, этот Рул. Чертовски умный, должен признать. Моментально узнал мою кобылу, едва увидел ее.

– Но он ничего не з‑заподозрил, П‑Пел? Ты уверен, что он ничего не п‑подозревает? – с тревогой спросила она.

– Черт возьми, нет, конечно! Как он может что-либо подозревать? – сказал виконт. Он взглянул на часы. – Мне пора идти к Пому, а ты возвращайся домой, Хорри.

Вернувшись на Гросвенор-сквер, Горация сбросила шляпу и перчатки и отправилась на поиски Рула. Она нашла его в библиотеке читающим «Морнинг кроникл». Завидев ее, он встал и протянул ей руку.

– Итак, любовь моя? Ты сегодня встала рано.

Горация вложила ладошку в его руку.

– Утро было таким с‑славным, – пояснила она. – А я собираюсь п‑прокатиться по парку вместе с мамой.

– Понятно, – сказал он и поднес ее пальцы к губам. – Сегодня у нас двадцать восьмое число, Хорри?

– Да. Да, конечно, – ответила она.

– Тогда, быть может, ты пойдешь со мной на бал у «Олмакса»? – предложил граф.

На лице у нее отразился ужас:

– О… это было бы п‑просто замечательно! Вот т‑только я не могу! Я п‑пообещала пойти в Воксхолл с П‑Пелом.

– Мне всегда казалось, – задумчиво протянул его светлость, – что обещания даются только для того, чтобы их нарушать.

– Этого я н‑нарушить не могу, – с искренним сожалением сказала Хорри.

– Оно настолько важное? Хорри, ты заставляешь меня ревновать тебя к Пелхэму.

– Оно очень, очень в‑важное! – искренне сказала она. – То есть я имею в в‑виду… Словом, П‑Пелхэм хочет, чтобы я обязательно б‑была там!

Граф ласково перебирал ее пальцы.

– Как ты думаешь, Пел позволит мне присоединиться к вам в этой экспедиции? – поинтересовался он.

– О н‑нет, я уверена, что ему это с‑совершенно не п‑понравится! – воскликнула Горация, приходя в ужас. – П‑по крайней мере… я не то х‑хотела сказать, разумеется, но… но он должен п‑представить меня кое-каким людям, а они – чужестранцы, и тебе с ними будет н‑неинтересно.

– Но у меня репутация самого дружелюбного изо всех смертных, – печально сообщил ей граф. Отпустив ее руку, он повернулся к зеркалу, чтобы поправить шейный платок. – Не надо отчаиваться из‑за меня, дорогая. Если эти чужеземцы мне не понравятся, обещаю, что не подам виду.

Горация в смятении смотрела на него.

– Не думаю, что они тебе п‑понравятся, Маркус. Честное слово.

Он слегка поклонился ей:

– Рядом с тобой, Хорри, мне понравится все, что угодно. А теперь, дорогая, прошу простить меня, мне надо идти: меня ждут дела, которыми, по мнению моего бедного Арнольда, я должен непременно заняться.

Едва дождавшись, пока он выйдет из комнаты, Горация подбежала к своему письменному столу у окна и наспех набросала отчаянную записку брату.

Слуга доставил это послание виконту в ту самую минуту, когда тот вернулся домой после визита к сэру Роланду. Он прочел его, выругался себе под нос и написал ответ.

«Черт бы побрал этого Рула, – написал он. – Я отправлю Пома задержать его».

Когда это послание было доставлено ей, Горация прочла его с большим сомнением. Ее представление о такте сэра Роланда было не настолько благоприятным, чтобы безоговорочно уверовать в его способность справиться со столь деликатной ситуацией. Однако же сама она сделала все, что могла, дабы разубедить Рула не сопровождать ее в Воксхолл, так что сэра Роланда вряд ли мог ожидать меньший успех.

Граф все еще работал с Арнольдом, когда лакей доложил ему, что сэр Роланд Поммерой желает с ним поговорить. Он поднял голову от документа, который собирался подписать, и мистер Гисборн, наблюдавший за ним, с удивлением заметил искорки насмешливого веселья у него в глазах. Сообщение о том, что его ждет сэр Роланд, не могло доставить ему особенной радости.

– Очень хорошо, – сказал его светлость. – Передайте сэру Роланду, что через минуту я присоединюсь к нему… Увы, Арнольд, нам всегда что-нибудь мешает, не так ли? Поверьте мне, я в отчаянии, но должен идти.

– В отчаянии, сэр? – осведомился мистер Гисборн, вопросительно выгнув бровь. – С вашего позволения, вы выглядите довольным как слон.

– Но не потому, что эта досадная помеха отрывает меня от вас, Арнольд, – сказал его светлость, откладывая в сторону перо и поднимаясь из‑за стола. – Сегодня утром я весьма собой доволен.

Мистер Гисборн спросил себя почему.

Сэра Роланда Поммероя провели в одну из гостиных, и он стоял у окна, когда в комнату вошел граф. Судя по тому, как сосредоточенно шевелились его губы, можно было предположить, что он репетирует речь.

– Доброе утро, Поммерой, – сказал граф, закрывая дверь. – Какое неожиданное удовольствие.

Сэр Роланд обернулся и шагнул вперед.

– Доброе утро, Рул. Какой сегодня чудесный денек! Надеюсь, вчера вы благополучно добрались домой? Мне крайне неловко, что я принял вашу карету за… э‑э… за другую.

– Не стоит извиняться, – вежливо отозвался его светлость. – Вам не было решительно никакой необходимости утруждать себя и приходить ко мне, дорогой мой.

Сэр Роланд поправил свой шейный платок.

– Говоря по правде, я пришел совсем не поэтому, – признался он. – Был уверен, что вы поймете, почему все так вышло.

– Вы совершенно правы, – сказал граф, предлагая гостю табакерку. – Я действительно все понимаю.

Сэр Роланд угостился щепоткой и втянул ее одной ноздрей.

– Очень хорошая смесь. Для меня смесь составляет мой человек в Хеймаркете[90]. Всегда пользуюсь одной и той же, понимаете ли. Чистая Испания.

– В самом деле? – спросил граф. – Эту смешивает для меня Джейкобз на Стрэнде[91].

Сэр Роланд сообразил, что его вовлекают в разговор, не имеющий ничего общего с целью визита, и решительно прервал графа.

– Причина, по которой я заглянул к вам, – заявил он, – состоит в другом. Очень надеюсь, что сегодня вечером вы присоединитесь к маленькой карточной игре – у меня дома.

– Как это любезно с вашей стороны, – сказал Рул, вложив толику удивления в свой приятный голос.

Это не осталось незамеченным сэром Роландом, который, получая от виконта задание «задержать» его светлость, неубедительно протестовал: «Черт возьми, Пел, я же его совсем не знаю! Он намного старше меня! Не могу же я взять и просто пригласить его к себе домой!»

Сэр Роланд вновь поправил шейный платок и извиняющимся тоном произнес:

– Понимаю, что надо было предупредить заранее, но, надеюсь, вы извините меня – очень трудно найти четвертого. В последний момент… ну, вы понимаете. Играем в вист.

– Ничто, – ответствовал граф, – не доставило бы мне большего удовольствия, чем принять ваше предложение, мой дорогой Поммерой. К несчастью…

Сэр Роланд выставил руку перед собой:

– Только не говорите, что не сможете прийти! Умоляю вас! Мы не можем играть в вист втроем, милорд. Очень неловкая ситуация!

– Полностью согласен с вами, – сочувственно сказал его светлость. – Я полагаю, вы уже обращались ко всем, кому только могли.

– О да, ко всем без исключения! – сказал сэр Роланд. – Но четвертого найти так и не удалось. Умоляю вашу светлость не подвести меня!

– Мне крайне жаль, – сказал граф, качая головой. – Но, боюсь, я вынужден отклонить ваше… э‑э… очень лестное приглашение. Видите ли, я пообещал побывать на вечеринке в Воксхолл-Гарденз вместе со своей супругой.

– Уверен, ее светлость извинит вас. Почти наверняка пойдет дождь, так что вас ждет очень скучный вечер! – горячо воскликнул сэр Роланд. – Предполагаю, вечеринку устраивает Пел, а значит, она совершенно не в вашем вкусе, сэр. Очень своеобразные люди, эти друзья Пела. Они вам не понравятся, уверяю вас.

Уголки губ графа дрогнули:

– Вы меня убедили, мой дорогой Поммерой. Если они и впрямь таковы, то мне, думаю, лучше быть рядом с ее светлостью.

– О, они совсем не такие! – поспешно воскликнул сэр Роланд. – О, бог ты мой, нет, ничего подобного! Очень респектабельные люди, но ужасно скучные – словом, такая компания вам не понравится. Намного приятнее сыграть в вист в моем доме.

– Вы действительно так думаете? – Граф, похоже, призадумался. – Я, разумеется, очень люблю вист.

Сэр Роланд облегченно вздохнул:

– Знал, что могу рассчитывать на вас! Предлагаю вам сначала поужинать – в пять часов.

– А кто остальные гости? – полюбопытствовал его светлость.

– Знаете, откровенно говоря, еще не уверен, – доверительно сообщил ему сэр Роланд. – Должен найти кого-нибудь, кто любит играть. Но все будет улажено к пяти часам.

– Вы меня искушаете, – сказал граф. – И тем не менее… нет, я не должен поддаваться соблазну. Быть может, как-нибудь в другой раз. Выпьете со мной стаканчик мадеры перед уходом?

Окончательно павший духом сэр Роланд покачал головой:

– Благодарю вас, нет – должен возвращаться, то есть должен бежать к Будлю. Может, удастся найти четвертого там. Никаких шансов переубедить вашу светлость?

– Бесконечно сожалею, но никаких, – ответил Рул. – Я должен… непременно должен сопровождать свою жену.

Опечаленный сэр Роланд воротился на Пэлл-Мэлл, где его с нетерпением поджидал виконт.

– Увы, Пел, – удрученно произнес он. – Сделал все, что мог, – бесполезно.

– Чтоб его черти взяли! – в гневе вскричал виконт. – Что с ним такое? Мы спланировали все до мельчайших деталей, а ему понадобилось разрушить все наши планы тем, что он вбил себе в голову непременно присоединиться к моей вечеринке! Проклятье, я сделаю все, чтобы его там не было!

Сэр Роланд задумчиво почесывал подбородок набалдашником своей трости.

– Вся беда в том, Пел, что ты пока еще не устраиваешь вечеринку, – сказал он.

Виконт, с размаху бросившийся в кресло, раздраженно поинтересовался:

– Ну и что?

– А то, – ответил сэр Роланд. – Сегодня вечером к тебе присоединится Рул, а я сказал ему, что компания ему не понравится, поскольку люди соберутся странные, – так я надеялся переубедить его. Так что если ты не устроишь вечеринку… В общем, ты понял, к чему я веду, Пел?

– Это уже ни в какие ворота не лезет! – возмущенно вскричал виконт. – Мало того, что я весь день планировал это чертово предприятие, так теперь я еще должен устраивать вечеринку, чтобы подтвердить твою идиотскую выдумку! Проклятье, нам не нужна вечеринка! Где я тебе возьму странных людей? Ну скажи, где?

– Я хотел как лучше, Пел, – постарался успокоить друга сэр Роланд. – Хотел как лучше! В городе наверняка имеется масса очень странных личностей – знаю, что в клубе их полно.

– Но они – не мои друзья! – возразил виконт. – Нельзя же ходить по клубу и приглашать к себе на вечеринку в Воксхолл странных незнакомцев! Кроме того, что мы с ними будем делать, даже если соберем их там?

– Угостим ужином, – предложил сэр Роланд. – А пока они ужинают, мы потихоньку уходим, забираем брошь и возвращаемся – десять против одного, что никто ничего не заметит.

– Нет, я решительно не согласен! – наотрез отказался виконт. – Нужно придумать другой способ задержать Рула.

Когда через десять минут в комнату вошел капитан Херон, он застал друзей погруженными в глубокую задумчивость: виконт сидел, положив подбородок на скрещенные руки, а сэр Роланд грыз набалдашник своей трости. Капитан Херон перевел взгляд с одного на другого и сказал:

– Я пришел, чтобы узнать, что вы намерены делать дальше. Полагаю, вы так ничего и не слышали о Летбридже?

Виконт поднял голову.

– Клянусь богом, придумал! – воскликнул он. – Вот ты и задержишь Рула!

– Я сделаю что? – растерянно переспросил капитан Херон.

– Как он это сделает? – с сомнением поинтересовался сэр Роланд.

– Проклятие, Пом, да нет ничего легче! Скажет, что им надо обсудить одно приватное дело. Рул не сможет отказать.

Капитан Херон положил шляпу и перчатки на стол.

– Пелхэм, ты не мог бы объясниться? Почему Рула надо задерживать?

– То есть как это? Потому что… а, ты же ничего не знаешь, верно? Видишь ли, Хорри получила от кого-то письмо, в котором этот некто предлагает вернуть ей брошь, если она встретится с ним в храме в конце Длинной аллеи в Воксхолле сегодня вечером. Сдается мне, что это Летбридж – это должен быть Летбридж! Словом, я все продумал – Хорри, я, Пом и ты пойдем сегодня в Воксхолл, а потом, когда она войдет в храм, мы будем караулить снаружи.

– Хорошая мысль, – согласился капитан Херон. – Странно лишь, что…

– Разумеется, хорошая! Дьявольски удачный план. Вот только нашему докучливому приятелю Рулу взбрело в голову пойти с нами! Как только я услышал об этом, то отправил Пома пригласить его сыграть в карты у него дома.

Сэр Роланд вздохнул:

– Уговаривал его, как мог. Бесполезно. Намерен отправиться в Воксхолл.

– Но как, черт возьми, смогу остановить его я? – спросил капитан Херон.

– Ты – тот, кто нам нужен! – заявил виконт. – Все, что от тебя требуется, – это отправиться на Гросвенор-сквер и сказать Рулу, что ты хочешь обсудить с ним дело чрезвычайной важности. Если он предложит тебе обсудить его тотчас, ты откажешься. Мол, у тебя срочная деловая встреча. И свободное время у тебя появится только вечером. Звучит вполне правдоподобно: Рул знает, что ты приехал в город всего на несколько дней. Черт возьми, он не сможет отказать тебе!

– Да, Пелхэм, вот только у меня нет дела чрезвычайной важности, которое я хотел бы обсудить с ним! – запротестовал капитан Херон.

– Черт возьми, ну так придумай что-нибудь! – сказал виконт. – Не имеет значения, о чем вы будете разговаривать, – лишь бы ты задержал его и не дал появиться в Воксхолле. Семейные дела, деньги… да что угодно!

– Будь я проклят, если соглашусь на такую авантюру! – заявил капитан Херон. – После всего, что Рул сделал для меня, я не стану говорить ему, что хочу обсудить с ним денежный вопрос!

– Ну, так и не говори. Просто скажи, что тебе надо обсудить с ним кое-что наедине сегодня вечером. Он не из тех, кто сразу начнет расспрашивать, о чем пойдет речь. Черт возьми, Эдвард, ты должен придумать, о чем вы будете говорить, когда дело дойдет до этого!

– Разумеется, вы должны, – поддержал приятеля сэр Роланд. – Нет ничего проще. Вы ведь были на этой войне в Америке, не так ли? Вот и расскажите ему о ней. Расскажите ему о сражении, в котором участвовали, – забыл, как оно называется.

– Но не могу же я просить Рула уделить мне целый вечер, чтобы рассказывать ему истории о войне, которые он не хочет слушать!

– Я не был бы столь категоричен, – попытался выиграть время сэр Роланд. – Вы же не можете знать наверняка, захочет он их слушать или нет. К слову, люди проявляют интерес к войне. Меня она, правда, не занимает, но это же не значит, что и Рула тоже.

– Вы, похоже, не понимаете, – заявил капитан Херон. – Вы ждете от меня, чтобы я заставил Рула поверить в то, что я хочу обсудить с ним важное дело…

Виконт прервал его:

– Это ты не понимаешь. Нас заботит лишь то, чтобы сегодня вечером Рул не попал в Воксхолл. Если нам это не удастся, все, игра окончена. Не имеет ровным счетом никакого значения, каким образом ты его задержишь, – лишь бы задержал, и все.

Капитан Херон заколебался:

– Я все прекрасно понимаю. Но я сделаю это, только если придумаю какой-либо повод, достойный обсуждения с ним.

– Ты обязательно что-нибудь придумаешь, не волнуйся, – ободряюще заверил виконт. – У тебя впереди еще целых полдня. А теперь будь хорошим мальчиком и ступай немедленно на Гросвенор-сквер.

– Как же я жалею о том, что не отложил свой визит в город до следующей недели! – простонал капитан Херон, неохотно забирая свою шляпу.

Граф Рул уже собрался отправиться на обед, когда ему доложили о приходе очередного посетителя.

– Капитан Херон? – переспросил он. – Да, конечно, проводите его! – Он ждал, стоя перед холодным камином, пока в комнату вошел капитан. – Да, Херон? – обратился к входящему граф, протягивая ему руку. – Вы пришли как раз вовремя, чтобы составить мне компанию за обедом.

Капитан Херон, помимо воли, покраснел:

– Боюсь, что не могу остаться, сэр. Очень скоро я должен быть в Уайтхолле. Я пришел – вы же знаете, у меня мало времени, – я пришел, чтобы узнать, будет ли вам удобно… Короче говоря, я хотел бы увидеться с вами нынче вечером, чтобы… чтобы поговорить об одном конфиденциальном деле.

Граф задержал изумленный взгляд на его лице.

– Полагаете, это непременно должно быть сегодня вечером? – осведомился он.

– Да, сэр… Если бы вы смогли уделить мне время… Не знаю, буду ли я свободен завтра, – сгорая от стыда, пробормотал капитан.

Последовала недолгая пауза.

– В таком случае я, разумеется, к вашим услугам, – ответил его светлость.

Глава 22

Виконт, блистательно-великолепный в темно-бордовом бархате, с пеной дрезденских кружев у горла и обильно припудренными волосами, завитыми в виде крыльев ласточки над ушами, повинуясь отчаянной просьбе сестры, явился отобедать на Гросвенор-сквер перед тем, как отвезти ее в Воксхолл. Его присутствие избавило ее от tête-à-tête[92] с графом, а если Рулу вздумается задавать неудобные вопросы, то брат сможет ответить на них лучше нее, рассуждала она.

Граф, однако же, вел себя очень предупредительно и оживленно беседовал на самые отвлеченные темы. Он заставил их понервничать лишь раз, когда сообщил, что непременно последует за ними в Воксхолл, если только капитан Херон не задержит его надолго.

– Об этом можно не беспокоиться, – заявил виконт, залезая в экипаж и усаживаясь рядом с Горацией. – Эдвард твердо пообещал мне любым способом задержать Рула до полуночи, а к этому времени мы наконец заполучим эту твою несчастную брошь.

– Никакая она не н‑несчастная! – возразила Горация. – Это фамильная ценность.

– Может, и так, – ответил виконт, – но она причинила нам столько неприятностей, сколько не стóит ни одна фамильная драгоценность, и мне ненавистно любое упоминание о ней.

Экипаж высадил их на берегу реки, и виконт нанял лодку, чтобы проделать остаток пути. До полуночи оставалось еще три часа, и ни один из них не был в настроении танцевать. Сэр Роланд Поммерой встретил их у входа в сады и церемонно помог Горации сойти на пристань, предупредил о луже, дабы она не замочила в ней свои атласные туфельки, и изысканно предложил опереться на свою руку. Сопровождая ее по одной из аллей в самый центр сада, он умолял ее не нервничать.

– Умоляю вашу светлость не нервничать, мы с Пелом будем начеку! – сказал он.

– Я не н‑нервничаю, – ответила Горация. – Я очень хочу увидеть лорда Л‑Летбриджа, потому что у меня есть большое желание высказать ему все, что я о нем думаю! – Ее темные глаза пылали гневом. – Если бы не угроза скандала, – заявила она, – я бы даже хотела, чтобы он меня похитил, и тогда я бы заставила его пожалеть об этом!

Одного взгляда на ее нахмуренный профиль сэру Роланду хватило, чтобы поверить ей.

Подойдя к павильону, они увидели, что, помимо танцев и прочих увеселений, предлагаемых для развлечения почтенной публики, в концертном зале исполняют ораторию[93]. Поскольку ни виконт, ни его сестра танцевать не собирались, сэр Роланд предложил присесть и немного послушать ее. Сам он не питал особого пристрастия к музыке, но, поскольку единственным развлечением, которое пользовалось уважением у виконта или Горации, оставались азартные игры, он предусмотрительно отговорил их от посещения игральной залы под тем предлогом, что, сев играть в фараона, они наверняка забыли бы о подлинной цели своего появления здесь.

Горация с готовностью откликнулась на его предложение: для нее все развлечения были одинаково утомительны до тех пор, пока брошь вновь не попадет к ней в руки. Виконт заявил, что, по его мнению, это будет не более скучно, чем бесцельно блуждать по саду или же сидеть в одной из кабинок и бессмысленно глазеть на фланирующих гостей. Таким образом, они направились к концертному залу и вошли внутрь. Врученная им театральная программка гласила, что исполняется «Сусанна»[94] Генделя[95], и это обстоятельство едва не вынудило виконта повернуть назад. Знай он о том, что произведение написал этот малый Гендель, ничто на свете не заставило бы его подойти к концертному залу и на пушечный выстрел, не говоря уже о том, чтобы выложить полгинеи за входной билет. Однажды он уже поддался на уговоры мамы и сопровождал ее на представление «Иуды Маккавея»[96]. Естественно, в ту пору он и понятия не имел о том, во что столь опрометчиво ввязывается, в противном случае даже сыновний долг не подви́г бы его на такую жертву, зато теперь он знает, и будь он проклят, если согласится на это еще раз.

Какая-то престарелая дама в огромном тюрбане, сидевшая в самом конце ряда, скомандовала: «Ш‑ш! Тише!» – столь суровым тоном, что виконт покорно опустился в кресло и прошептал на ухо сэру Роланду:

– Нужно выбираться отсюда, Пом!

Однако даже его нахальство спасовало перед перспективой вновь протискиваться между спинками кресел и коленями многочисленных почитателей музыки; диким взглядом оглядевшись по сторонам, он предпочел погрузиться в полудрему. Но жесткое кресло и шум, производимый исполнителями, лишили его даже этого скромного утешения, так что он вынужден был сидеть, преисполняясь все возрастающим негодованием, пока наконец оратория не закончилась.

– Д‑думаю, что и меня Гендель б‑больше не привлекает, – заметила Горация, когда они вышли из зала. – Хотя теперь я, кажется, п‑припоминаю, как мама г‑говорила, будто «Сусанна» – не очень хорошая оратория. Но некоторые солисты п‑пели замечательно, не п‑правда ли?

– В жизни не слышал столь назойливого шума! – заявил виконт. – А теперь пойдемте закажем ужин.

Гусенок и бургундское, поданное им в одной из кабинок, вернули ему умиротворенное расположение духа, но едва он успел сказать Горации, что они могут провести здесь с комфортом оставшееся до полуночи время, как сэр Роланд, который рассматривал толпу в свой монокль, вдруг обронил:

– Это, случайно, не мисс Уинвуд, Пел?

Виконт поперхнулся вином:

– Господи помилуй, где?

Горация отставила в сторону свой бокал с миндальным ликером.

– Ш‑Шарлотта? – ахнула она.

– Вон там. Голубое свободное платье, розовые ленты… – сэр Роланд показал, куда именно нужно смотреть.

– Я никого не вижу, но очень п‑похоже на нее, – упавшим голосом сообщила Горация. – Она обожает н‑носить голубой, который ей совершенно не идет.

К этому времени и виконт заметил старшую сестру и испустил стон отчаяния:

– Да, это Шарлотта собственной персоной. Проклятие, с ней Тереза Молфри!

Горация подхватила свою накидку и ридикюль и поспешно отступила в заднюю часть кабинки.

– Если Тереза нас увидит, то непременно п‑придет сюда, и мы от нее уже не отделаемся! – взволнованно прошептала она. – П‑Пел, прячься!

Виконт посмотрел на часы:

– Одиннадцать пополуночи. Ну и что мы теперь будем делать?

– Придется п‑прогуляться по саду, – решила Горация. – Но так, чтобы не п‑попасться им на глаза.

Но, очевидно, гостей миссис Молфри тоже охватило непреодолимое желание побродить по парку, так что обе компании едва не столкнулись не меньше пяти раз. Наконец виконт, которому это надоело, увлек сестру на какую-то боковую тропинку, и, когда конспираторы обнаружили укромное местечко на аллее Влюбленных, он утомленно повалился на скамейку и заявил, что Горация может в будущем потерять хоть все драгоценности из коллекции Дрелинкуртов, но он и пальцем не пошевелит, чтобы помочь ей вернуть их.

Сэр Роланд, неизменно сохраняющий галантность, запротестовал.

– Пел, старина! – с упреком сказал он. – Уверяю вашу светлость: я счастлив оказаться полезным!

– Вряд ли это такое большое счастье – битый час таскаться по кустам и темным закоулкам! – возразил виконт. – Но оно будет того стоить, если Летбридж попадется нам в руки!

– Что т‑ты с ним сделаешь? – с интересом спросила Горация.

– Пусть тебя это не беспокоит! – хмуро ответил виконт и обменялся взглядами с сэром Роландом. – Который час, Пом?

Сэр Роланд посмотрел на часы:

– Без десяти полночь, Пел.

– Что ж, пора идти, – заявил виконт и поднялся.

Сэр Роланд положил руку ему на плечо.

– Подумал кое о чем, – сказал он. – Предположим, в храме мы встретим кого-нибудь еще?

– Только не в полночь, – отозвался виконт после недолгих размышлений. – Все ужинают. Летбридж наверняка учел это обстоятельство. Ты готова, Хорри? Не боишься?

– Разумеется, нет! – презрительно ответила Горация.

– Смотри, не забудь, что ты должна сделать, – сказал виконт. – Мы оставим тебя в начале Длинной аллеи. Провожать тебя дальше опасно. Наш приятель может наблюдать за входом в храм. Все, что ты должна сделать…

– Не п‑повторяй одно и то же еще раз, П‑Пел! – взмолилась Горация. – Вы с сэром Роландом п‑подойдете к храму окольным путем и спрячетесь, а я медленно п‑пойду по Длинной аллее. И я ничего не боюсь, разве что встречи с Шарлоттой.

В конце Длинной аллеи к небольшому храму вели несколько уединенных тропинок, весьма удачно заросших цветущими кустами, которые теперь надежно укрыли виконта и сэра Роланда. Последний, к несчастью, сильно поцарапался о шипы розового куста, но, поскольку в пределах слышимости в тот момент никого не оказалось, особого значения это не имело.

Тем временем Горация неспешно шла по Длинной аллее, настороженно поглядывая по сторонам и опасаясь встретить сестру. Виконт был прав, когда утверждал, что большинство гостей отправятся ужинать; по дороге Горация встретила лишь нескольких гуляющих. Одна или две парочки тоже прогуливались по Длинной аллее; у нижнего ее конца группа молодых девушек невоспитанно строила глазки каждому проходящему мимо джентльмену; но, чем ближе к верхнему краю, тем более пустынной она становилась. Поймав на себе несколько любопытных взглядов юных шалопаев, Горация пожалела о том, что ее никто не сопровождает, но хмурое выражение ее лица сыграло свою роль, и нагловатый молодой человек в красновато-коричневом атласе, шагнувший было в ее сторону, поспешно ретировался.

Аллею освещали разноцветные фонарики, но полная луна на небе делала их старания ненужными и излишними, хотя зрелище, следует признать, получилось очень красивым. В конце аллеи Горация уже видела небольшой храм, нелепо расцвеченный разноцветными огоньками. Она мельком подумала о том, где именно залегли в засаде ее верные спутники и о чем держит речь на Гросвенор-сквер капитан Херон.

К входу в храм вели невысокие ступеньки. Терзаясь некоторым беспокойством, несмотря на свою показную храбрость, Горация остановилась у их подножия и нервно огляделась. Ей показалось, что она расслышала звук шагов.

Она оказалась права. Кто-то приближался к ней по одной из узеньких тропинок, ведущих к храму.

Она плотнее запахнулась в свою накидку, заколебалась на мгновение, но потом, решительно поджав губы, легко взбежала по ступенькам и вошла внутрь.

Шаги приблизились, зазвучали на ступеньках, и она решительно повернулась лицом к украшенному колоннами арочному входу, успокаивая себя тем, что Пелхэм рядом.

Она ожидала увидеть или Летбриджа, или фигуру в маске, или даже наемного убийцу, но ее изумленному взору предстали отнюдь не эти зловещие призраки. На пороге стоял лорд Рул.

– Р‑Рул! – запинаясь, воскликнула она. – О б‑боже, что привело… то есть я х‑хочу сказать, как ты меня н‑напугал! Я ждала П‑Пелхэма, но никак не рассчитывала увидеть т‑тебя!

Ступая по мраморным плитам пола, граф подошел и остановился рядом с нею.

– Видишь ли, мне удалось… э‑э… сбежать от Эдварда, – сказал он.

Снаружи сэр Роланд Поммерой в ужасе прошептал:

– Пел, Пел, старина, ты видел?

– Видел? – прошипел виконт. – Разумеется, видел! Ну и что теперь делать? Дьявол забери этого идиота Херона!

А внутри Горация неуверенно рассмеялась:

– Как… как славно, что ты все-таки смог п‑прийти! Ты… ты уже ужинал?

– Нет, – ответил его светлость. – Видишь ли, я пришел сюда не для того, чтобы поужинать. Я пришел за тобой.

Горация выдавила улыбку:

– Это было очень мило с твоей стороны. Но… но ты обязательно должен п‑поужинать. Прошу тебя, закажи кабинку, а я п‑подожду П‑Пела и приведу его к тебе.

Граф с загадочной усмешкой смотрел на нее.

– Дорогая моя, тебе не терпится избавиться от меня, не так ли?

Горация быстро подняла на него глаза, которые уже наполнились слезами.

– Нет, вовсе нет! Вот только я… о, это н‑невозможно объяснить! – потерянно прошептала она.

– Хорри, – сказал его светлость и взял ее руки в свои, – раньше я думал, что ты мне доверяешь.

– Я доверяю… доверяю! – вскричала Горация. – Вот только я оказалась п‑плохой женой. Я совсем не собиралась вляпываться в историю, п‑пока тебя не было, и, хотя я ни в чем не виновата, н‑ничего бы не случилось, если бы я не ослушалась тебя и не п‑позволила бы Летбриджу стать моим другом. Так что, даже если ты мне п‑поверишь, на что я уже не надеюсь, п‑потому что история поистине невероятная, ты никогда не п‑простишь меня за то, что я впуталась в очередной жуткий скандал!

Граф по-прежнему ласково сжимал ее руки.

– Но, Хорри, что я сделал такого, отчего ты считаешь меня самодуром?

– Ты не самодур! – пылко вскричала она. – Но я знаю, что ты п‑пожалеешь, что женился на мне, когда узнаешь, в какую неприятную историю я п‑попала!

– История должна быть очень неприятной, чтобы я пожалел об этом, – заметил его светлость.

– Увы, она такая и есть, – честно призналась Горация. – В‑все так запуталось, что я не знаю, как т‑тебе объяснить. – Она метнула встревоженный взгляд на арочный вход. – Осмелюсь п‑предположить, ты спрашиваешь себя, что я делаю одна в таком уединенном месте. В общем…

– Вовсе нет, – сказал Рул. – Я знаю, почему ты здесь.

Она уставилась на него в полной растерянности:

– Этого не м‑может быть!

– Но я действительно знаю, – мягко сказал Рул. – Ты пришла, чтобы встретиться со мной.

– Нет, – возразила Горация. – Откровенно говоря, не п‑представляю, как ты узнал, что я здесь.

В глазах его вспыхнули лукавые искорки.

– В самом деле, Хорри?

– Нет, разве ч‑что… – Брови ее сошлись на переносице. – О, неужели Эдвард меня п‑предал? – воскликнула она.

– Нет, конечно, – ответил его светлость. – Эдвард предпринял достойную всяческих похвал – отчаянную, я бы сказал, – попытку удержать меня в четырех стенах. Полагаю, если бы я не доверился ему, он бы запер меня в собственном доме. – Он сунул руку в карман. – Я пришел сюда, Хорри, на свидание с леди, чтобы вернуть ей вот это.

На его ладони лежала круглая брошка. Горация изумленно вскрикнула:

– М‑Маркус! – Ее округлившиеся от удивления глаза встретились с его взглядом. Он с улыбкой смотрел на нее. – Значит, это ты… но к‑каким образом? Где ты в‑взял ее?

– У барона Летбриджа, – ответил Рул.

– Значит… значит, ты все знал? Знал с самого н‑начала? Но как такое может быть? Кто т‑тебе сказал?

– Кросби, – ответил Рул. – Боюсь, я был груб с ним, но не думаю, что ему следует знать о том, что я чувствую себя в долгу перед ним.

– Кросби! – воскликнула Горация, и глаза ее вспыхнули. – Знаешь, меня не в‑волнует, что он – твой кузен, Рул. Я считаю его с‑самой отвратительной жабой на всем белом свете и н‑надеюсь, что ты задушил его!

– Я так и сделал, – сказал граф.

– Очень рада слышать это, – тепло сказала Горация. – А если это он рассказал т‑тебе обо всем, то ты п‑просто не можешь знать п‑правду, потому что, во-первых, его там не было и он сам н‑ничего не знает, а во-вторых, я уверена, он выдумал какую-нибудь ужасную историю, чтобы настроить тебя п‑против меня!

– Эта задача Кросби не по силам, – сказал граф, прикалывая брошь к кружевам на корсете Горации. – Правду я узнал от Летбриджа. Но мне не нужно его или чье-либо еще слово, Хорри, чтобы убедить меня в том, что только грубая сила могла заставить тебя переступить порог дома Летбриджа в ту ночь.

– О Р‑Рул! – пролепетала Горация, и две крупные слезинки скатились по ее щекам.

Граф протянул к ней руки, но раздавшиеся снаружи шаги заставили его обернуться. В храм ворвался виконт и зачастил:

– Прошу прощения, что заставил тебя ждать, Хорри, но леди Луиза… Вот это да! Кого я вижу? – Он весьма искусно изобразил на лице удивление. – Рул! Никак не ожидал увидеть вас здесь сегодня ночью! Какая удача!

Граф вздохнул:

– Продолжайте, Пелхэм. Не сомневаюсь, у вас имеется очередное срочное сообщение, которое отправит меня на другой конец парка.

– Нет, что вы, это слишком далеко! – заверил его виконт. – Всего лишь в кабинку. Встретил леди Луизу – ищет вас повсюду, Маркус. Насколько я понял, вы ей очень нужны.

– Что меня более всего восхищает в вас, Пелхэм, так это ваша изобретательность, – сказал его светлость.

– П‑Пел, это уже не имеет н‑никакого значения! – сказала Горация, вытирая слезы. – М‑Маркус знал обо всем с самого н‑начала, и брошь была у него, и это он написал мне то п‑письмо, и теперь нам не о чем больше б‑беспокоиться!

Виконт во все глаза уставился на брошь, потом перевел взгляд на Рула, открыл было рот, тут же закрыл его и потряс головой.

– Вы хотите сказать, – пожелал узнать он, – что, пока мы с Помом выбивались из сил и из кожи вон лезли, чтобы заполучить эту чертову брошку, она преспокойно лежала у вас в кармане? Нет, черт меня подери, это уже слишком!

– Видите ли, когда вы остановили меня на Хаунслоу-Хит, я обнаружил, что не могу устоять перед искушением – непреодолимым, Пелхэм, поверьте, – немножко… э‑э… поводить вас за нос, – извинился его светлость. – Вы должны попытаться простить меня, мой мальчик.

– Простить вас? – с негодованием заявил виконт. – Вы хоть понимаете, что я не знал ни минуты покоя с тех пор, как эта брошка потерялась? Нам даже пришлось впутать в это дело разбойника с большой дороги, не говоря уже о бедной двоюродной бабушке Пома!

– В самом деле? – с интересом спросил его светлость. – Разбойника с большой дороги я, разумеется, встречал, но при этом не подозревал, что и двоюродная бабушка Поммероя тоже замешана в этой истории.

– Нет, она умерла, – коротко ответил виконт. И тут в голову ему пришла одна мысль. – А где Летбридж? – поинтересовался он.

– Летбридж, – ответил граф, – находится в Мейденхеде. Но не думаю, что вам стоит беспокоиться на его счет.

– Не стоит? – переспросил виконт. – У меня есть сильное подозрение, что завтра с утра я первым делом отправлюсь в Мейденхед.

– Вы, разумеется, можете поступать, как вам заблагорассудится, мой дорогой мальчик, – дружески ответствовал Рул, – но мне, пожалуй, следует предупредить вас, что вы найдете его светлость не в том состоянии, чтобы он смог оказать вам достойный прием.

Виконт понимающе выгнул бровь:

– Вот, значит, как! Что ж, Пом будет рад это слышать. Сейчас позову его.

– Не стоит беспокоиться! – сказал его светлость. – Не хочу показаться вам невежливым, Пелхэм, но я вынужден сообщить вам, что, на мой взгляд, вы здесь, скажем так, de trop.

Виконт перевел взгляд с Горации на Рула и обратно.

– Я вас понимаю, – сказал он. – Вы хотите остаться одни. Что ж, в таком случае позвольте откланяться. Послушайте моего совета, Маркус, и хорошенько присматривайте за этой крошкой, – сердито заявил он и вышел из храма.

Оставшись наедине с мужем, Горация метнула на него взгляд из-под полуопущенных ресниц. Тот сурово смотрел на нее сверху вниз. Отчаянно запинаясь, она сказала:

– Рул, я п‑постараюсь стать той женой, к‑которая тебе нужна, и б‑больше не устраивать скандалов и не п‑попадать в неприятности.

– Ты – та самая жена, которая мне нужна, – ответил он.

– П‑правда? – застенчиво спросила Горация.

Он подошел к ней вплотную:

– Хорри, однажды ты заявила мне, что я уже стар, но, несмотря на это, мы с тобой поженились. А теперь скажи мне, дорогая, я действительно слишком стар?

– Ты совсем не старый. – Горация жалобно сморщилась. – Ты как раз в том в‑возрасте, который нужен для мужа, а я была молода и глупа, и думала… думала…

Он поднес ее руку к своим губам.

– Я знаю, Хорри, – сказал он. – Когда я женился на тебе, в моей жизни была другая женщина. Но теперь все изменилось, и для нее в моем сердце нет больше места.

– Ох, М‑Маркус, пусти меня туда! – всхлипнула Горация.

– Ты уже там, – ответил он, подхватил ее на руки и поцеловал, но не нежно, а безжалостно, да так, что у нее перехватило дыхание.

– Ой! – ахнула Горация. – Никогда не думала, что ты можешь целовать меня так!

– Могу, как видишь, – сказал его светлость. – И мне очень жаль, Хорри, если тебе это не понравилось, – я собираюсь поцеловать тебя еще раз.

– Но мне п‑понравилось! – улыбнулась Горация. – Даже очень п‑понравилось!

Сноски

1

Разновидность очень плотного шелка или тафты, из которого шили женскую и мужскую одежду. Из черного армозина изготавливалась одежда для клерикалов. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Дословно: корзины для локтей (фр.). Это овальные или куполообразные каркасы из металлических прутьев или китового уса (наподобие корзин) использовались для поддержки широких юбок. Иногда на поясе к ним крепилась ватная подкладка/подушка, на которую женщина и могла опереться локтями.

3

Популярный клуб для встреч и приемов в Лондоне. Существовал с 1765 по 1871 год и стал первым заведением, обеспечившим равный доступ в него мужчин и женщин.

4

Большая площадь в центральной части Лондона; в наше время на ней находятся дипломатические представительства некоторых стран, в том числе здание американского посольства.

5

Небольшой административный район церковного прихода Ньюарк и Шервуд в графстве Ноттигемшир.

6

Крупное сражение между английскими и американскими войсками, разыгравшееся на холмах Банкер-Хилл и Бридс-Хилл в предместьях Бостона 17 июня 1775 года во время Войны за независимость США. Англичане одержали победу, потеряв при этом вдвое больше людей.

7

Куинз-колледж (Кембриджского университета) был основан в 1448 году Маргаритой Анжуйской, супругой короля Генриха VI.

8

Палата лордов в парламенте Великобритании.

9

Палата общин в парламенте Великобритании.

10

Парик в виде ровных волн, завитых рядами при помощи горячей завивки или холодной укладки. Волосы на этих париках подстригали неодинаково: над ушами укладывали несколько валиков, а с затылка опускалась самая длинная и закрученная спиралью прядь – «лисий хвост» – с лентой ниже затылка.

11

Волосы укладывали валиками от одного виска к другому поперек головы, а длинную затылочную прядь подвязывали лентой. Название происходит от французского catogan – лента для подвязывания волос на затылке.

12

Возлюбленные, любовницы (итал.).

13

Гораций Уолпол, четвертый граф Орфорд (1717–1797) – английский писатель, основатель жанра готического романа.

14

Здесь граф перебирает названия птиц, потому что heron по-английски означает «цапля».

15

В древнегреческой мифологии прорицательница, предсказаниям которой никто не верил. Дочь последнего троянского царя Приама и царицы Гекубы, сестра Париса и Гектора.

16

Венгерская вода считается первыми в Европе духами; создана на основе винного спирта в конце XIV века. Согласно легенде, сделана была по приказу королевы Венгрии Изабеллы.

17

Член консервативной партии Англии.

18

Член либеральной партии Англии.

19

Западное предместье Лондона. Деревня Твикенхем впервые упоминается в 704 году. В XVII веке округу облюбовали английские вельможи, такие как Фрэнсис Бэкон и граф Кларендон.

20

Двухэтажный каменный особняк в Твикенхеме, который Уолпол сначала снимал, а потом приобрел в собственность и внутри которого разворачивается действие многих его романов.

21

Нелюдимый, дикий, угрюмый (фр.).

22

Деловой центр Лондона.

23

Здесь: интрижки (фр.).

24

Здесь: светскость, принадлежность к сливкам общества (фр.).

25

Прическа, изобретенная во времена Людовика XVI. Волосы (причем как свои, так и заимствованные) укладывались в высокую башню, которую украшали медальонами, портретами, цветами, веточками и пр.

26

Роза Бертен (настоящее имя Мари-Жанна) (1747–1813) – знаменитая французская модистка и портниха Марии Антуанетты. Стала первой законодательницей моды и, как сейчас сказали бы, дизайнером одежды.

27

Элизабет Монтегю (1718–1800) – социальная реформистка того времени. Помимо всего прочего, прославилась еще и тем, что в 1790 году спасла собственного четырехлетнего племянника из рук банды трубочистов, и с тех пор 1 мая празднуется как День трубочиста на Портмен-сквер, где раньше стоял ее дом.

28

Дословно: спящая собака (фр.). Волосы широкой ровной волной поднимались надо лбом и двумя валика спускались к затылку, откуда к вискам тянулись крупные длинные локоны.

29

Старинная французская карточная игра. Бассет очень напоминал игру в кости или рулетку, но при этом использовались карты.

30

Английские франты 1760–1770‑х годов, в правление Георга III. Макарони подражали итальянским и французским стилям: отсюда и их прозвище (на манер современного «макаронники»). Английские приверженцы итальянской моды в XVIII веке увлекались пастельными тонами в одежде и смело сочетали разные типы орнамента. Они также стали использовать для повседневных выходов такие атрибуты придворного костюма, как шпаги у пояса, высокие надушенные парики, открытые жилеты и перчатки с отворотами, красные каблуки. Все это скандализировало городскую публику, непривычную к подобной экстравагантности в общественных местах.

31

Удваивание ставки, когда на кон ставят выигрыш плюс ставку.

32

Предполагаемый наследник становится действительным в том случае, если у наследодателя не родится более близкий родственник.

33

Еж; здесь: наподобие иголок ежа (фр.).

34

Резвая пастушка (фр.).

35

Кендлер Иоганн Иоахим (1706–1775) – немецкий скульптор. С 1731 года – модельер фарфоровой мануфактуры в Мейсене. Автор столовых сервизов с богатым декором в стиле рококо и фарфоровой скульптуры (статуэтки служанок, ремесленников, актеров, фигурки зверей и птиц, религиозные композиции, портретные бюсты и т. п.).

36

Азартная карточная игра.

37

В 1753 году английский парламент принял закон, по которому молодые люди не имели права заключать брак без согласия родителей до достижения ими 21 года (возраста юридического совершеннолетия). Однако закон имел силу только на территории Англии, поэтому многие несовершеннолетние пары, не получившие родительского благословения на брак, отправлялись в Шотландию. Первой шотландской деревушкой, которая попадалась беглецам на пути из Лондона, была именно Гретна-Грин. По шотландским законам, чтобы вступить в брак, достаточно было в присутствии двух свидетелей объявить себя мужем и женой. Ни пастор, ни другое должностное лицо не обязаны были присутствовать при таинстве бракосочетания.

38

Дорога из Лондона в Эдинбург.

39

Карточная игра, весьма популярная в XVIII веке.

40

Здесь: Париж.

41

Карточная игра, одна из самых популярных в Европе со второй половины XVI по конец XVIII века. Основная особенность игры – возможность набрать очки и при самой игре за полученные взятки (как в большинстве карточных игр), и одновременно за комбинации (как в покере). Играли в пикет обычно два игрока – один на один.

42

Дословно: волосы королевы (фр.) – насыщенный золотистый колер, изобретенный Марией Антуанеттой.

43

Королевский парк в Вестминстере, начинающий собой «зеленый пояс» в центре Лондона, который тянется отсюда на запад через Грин-парк и Гайд-парк к Кенсингтонским садам. С севера фасадом на парк выходит Сент-Джеймский дворец, с запада – Букингемский дворец, с востока – Министерство иностранных дел.

44

Знаменитый лондонский мужской клуб, открытый в 1693 году на Честерфилд-стрит, 4, итальянцем по имени Франческо Бьянко (также известным под именем Фрэнсис Уайт).

45

Главный город графства Сомерсет, на реке Эйвон. С античности знаменит целебными источниками.

46

Дословно: приходите сюда взглянуть – диковинка (фр.).

47

Любовные воздыхания (фр.).

48

Здесь: привлекающие внимание (фр.).

49

Увеселительный сад, существовавший в Лондоне с 1661 по 1859 год.

50

Наиболее сильная лошадь (или пара лошадей), запряженная у дышла или в оглобли. Как правило, это рысак.

51

Историческое место казни в Лондоне.

52

Красное бордоское вино.

53

Так в Италии XVI–XVII веков называли человека, проявившего себя в интеллектуальной или художественной области. Впоследствии слово стало означать высшую степень мастерства в любом виде деятельности. Здесь: изысканно, со вкусом одетые (итал.).

54

Встреча (фр.).

55

Шутливая песенка времен короля Георга III, в которой высмеиваются макарони.

56

Лондонский вокзал и крикетный клуб, который с 1814 года является законодателем крикета в Англии.

57

Прием, когда гости в непогоду собираются в доме у хозяина и проводят там иногда по нескольку дней, пока ненастье не закончится.

58

Ренела-Гарденз – парк отдыха и развлечений XVIII века, расположенный в Челси (в то время – на окраине Лондона). Назван в честь первого графа Ренела, поскольку располагался на том месте, где когда-то находилось его поместье.

59

Один из двух домов на Сохо-сквер. В XVIII веке его приобрела Тереза Имер, певица, куртизанка и авантюристка. Она перестроила особняк, превратив его в центр развлечений того времени.

60

Тесный круг лиц, объединенных общими интересами (фр.).

61

Помещение, примыкающее к южной башне западного фронтона Вестминстерского аббатства. Свое название получило от гобеленов, на которых изображаются сцены из жизни Христа иерусалимского периода.

62

На свежем воздухе (итал.).

63

Дуэлянт, охотник драться на дуэли по всякому поводу; задира и забияка.

64

Обюссон – город в центральной части Франции, на реке Крёз, славящийся своими коврами ручной работы еще с XV века.

65

Вечер музыки и танцев (итал.).

66

Маскарадный костюм в виде широкого плаща с рукавами и капюшоном.

67

Богиня возмездия.

68

Рубикон (карт.) – количество очков в пикете. Если при игре один на один проигравший набирает меньше 100 очков, они приплюсовываются к очкам победителя, а не вычитаются из них. Это и есть рубикон.

69

Лишний (фр.).

70

Мера длины; английский элл равен 114,3 см.

71

Здесь: мгновение (фр.).

72

Здесь: внимание (фр.).

73

Дословно: «вздох Венеры»; здесь: любовные воздыхания (фр.).

74

Здесь: как у сборщицы колосьев (фр.).

75

До свидания (фр.).

76

Здесь: что это такое? Как это понять? (фр., провансальский диалект).

77

Местонахождение и название лондонского музыкального театра.

78

Мальчишка с факелом, освещающий прохожим темные улицы.

79

Поместье Монтакьют (Montacute House) в Сомерсете, в 6,5 км к западу от города Йовиль – один из самых известных сельских домов елизаветинской эпохи. Его название происходит от латинского словосочетания «Mons Acutus», означающего «остроконечная гора». Таковая расположена к западу от усадьбы.

80

Удар, наносимый в бок противника, под самый локоть.

81

Финт по некоторой линии (фр.), после чего следует укол по линии, почти прямо противоположной, например финт в высокой кварте (четвертой позиции) и укол в низкой терции (третьей позиции).

82

Долговая тюрьма в Лондоне (разрушена в 1902 году).

83

Кармелитский шелк использовался в монашеском ордене кармелитов. Из шелка шили пояса, культовые предметы (покрывала), сутаны.

84

Здесь: наверху, на втором этаже (жарг.).

85

Здесь: сапоги; башмаки (жарг.).

86

Висельной петлей.

87

Эффектный, потрясающий, сногсшибательный (фр.).

88

Здесь: а‑ля кузнечный уголь (фр.).

89

Пуховка для пудры и румян.

90

Улица в центральной части Лондона, где находится театр «Хеймаркет» и Театр Ее Величества. Раньше на этом месте был сенной рынок.

91

Одна из главных улиц в центральной части Лондона; соединяет Уэст-Энд с Сити. На ней расположены театры, фешенебельные магазины и гостиницы.

92

С глазу на глаз, наедине (фр.).

93

Крупномасштабное музыкальное произведение для певцов-солистов, хора, оркестра (и органа), сюжет которого, как правило, основан на библейских темах.

94

Сусанна – еврейка из Вавилона, персонаж из Ветхого Завета, ложно обвиненная некими старцами в прелюбодеянии, но спасенная благодаря мудрости пророка Даниила.

95

Гендель Георг Фридрих (1685–1759) – немецкий и английский композитор эпохи барокко, известный своими операми, ораториями и концертами.

96

Иуда Маккавей (погиб в 161 до н. э.) – третий сын Маттафии Хасмонея, принявший, согласно предсмертной воле отца, руководство восстанием евреев против Антиоха Эпифана.

Content

Джоржетт Хейер
Проверка верности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Сноски