Борис Тумасов

Земля незнаемая. Зори лютые

Романы

ЗЕМЛЯ НЕЗНАЕМАЯ

Антонине Васильевне Тумасовой,

жене и доброму другу.

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

Див кличет на вершине дерева;

велит послушать земле незнаемой —

Волге, и Поморью, и Посулью, и Сурожу,

и Корсуню, и тебе, тмутороканский идол.

Слово о полку Игореве.

Как не повернуть реку вспять, так нельзя остановить годы. Нет жизни без начала и конца, но не прожитыми летами измеряется век человека, а делами его…

1

Всю ночь на той стороне Днепра небо метало молнии. Были они необычными, подобно летящим огненным каменьям. Перун гремел грозно, проклиная отступников[1]. Языческий Перун злобствовал на крещёную Русь.

В избах и хоромах не спали:

— Озлился Перун, почнёт кидать на Киев, быть пожару, — и тайно зажигали жертвенный огонь. Молились по старине, шептали: — Не по нашему изъявлению, а по княжьему уставу скидывали тебя, боже, в Днепр. Мы же кричали: «Выдыбай, боже!» Но ты уплыл за пороги. Так не гневись же.

Не спалось этой ночью князю Владимиру, сыну Святослава. И не злобствования Перуна тому причина.

Князь не верит Перуну. У Руси теперь новый бог, христианский. Думает князь: каким-то будет нынешний поход? Печенеги сильны, и надо бы успеть перенять их, дать бой, не пустив к Переяславлю.

А тут ещё гложет сердце тайная кручина. Она не покидает его вот уже которое лето. С тех пор, как воротился из Корсуни[2] с молодой женой, почуял неладное. Отдаляются от него сыновья, чужими становятся. Да и были ли близкими? Любил ли он их, трудно ныне сказать. Было много жён. В юношестве из Новгорода ходил походом на скандинавов. Оттуда привёз Олофи. Она была холодная, как лёд её страны. Олофи родила ему сына. Промчалась короткая любовь к Юлии, жене убитого в усобице брата Ярополка. Есть сыновья и от чехини Малфреды и Адели… Потом Анна. От неё Борис да Глеб.

Анна… Раньше мыслил: стану в родство с базилевсами[3] Византии, легче Русь будет держать, ан не так. Ныне годы берут своё.

Годы, годы! С ними прибывает мудрость, но телом человек не тот. Чует Владимир, как подкрадывается к нему старость, точит душу.

Сыновья, дети жён разных. Кто из них Русь будет крепить? И не ошибся ли, посылая на княжение по городам? Может, наберутся силы и, выждав отчей смерти, почнут рвать Русь на уделы?

Который раз вспоминал Владимир, как, собрав сыновей и выделив им столы, наказывал… Да уразумели ли они слово отцовское?

Перед взором старого князя проходили старший из всех тихий Вышеслав, добрый и спокойный Изяслав; тайный плод — замкнутый и раздражительный Святополк[4]. Чей он, брата ли Ярополка или его, Владимира? Поди, теперь разберись. На минуту задержался мыслью на Ярославе. Быть бы ему на столе киевском, но не старший он летами. А мудрый не по годам.

Святослав робок и не твёрд. Слабо будет сидеть на княжении. А Мстислав хоть и молод, да умён и удал. Воин. От деда Святослава много взял и лицом и ухваткой.

На какой-то миг старый Владимир вспомнил отца. Редко доводилось видеть его. Святослав всю жизнь провёл в походах. Ходил на хазар и касогов, бивал гордых греков… Со времени Святослава в краю касожском есть русская земля, княжество Тмутороканское, удел Мстислава[5].

Мысли сызнова перенеслись к утреннему походу. Всё ли учтут воеводы? Достаточно ли припасут съестного?

В оконце забрезжил рассвет. Владимир прислушался, гроза уходила. Реже сверкала молния, глуше гремел гром. Князь поднялся, кликнул спавшего за дверью гридина[6]. Тот принёс одежду.

— Что, Василько, пора в путь?

К рассвету подул ветер с Хазарии, прогнал тучи. Ветер отшелестел листвой, повертелся у княжьих хором да боярских теремов, выстудил избы смердов и успокоился.

Владимир в красном корзно[7] поверх кольчуги, в боевом шишаке[8] стоял посреди двора, дожидаясь, пока слуги подведут коня. Дружина уже выступила. Княжеский двор, привыкший к шумным пирам, звону гуслей, затих. На минуту пожалел, что не довелось перед отъездом увидеть любимую дочь Предславу. Не знала, что случится такое, уехала на богомолье, увезла с собой малолетних Бориса да Глеба.

Гридин Василько подвёл коня, подержал стремя. Владимир уселся в седло, выехал за ворота. На круп лошади от князя следовал Василько. Конь под гридином норовистый, то и дело рвётся вперёд. Василько знай придерживает его. На гридине корзно, только синее, под ним тоже кольчуга. На боку меч обоюдоострый, как и у князя.

Проскакали городом. За валом пыльной дорогой спустились к перевозу. На паром грузились ополченцы. Ими командовал молодой воевода Ян Усмошвец. Русоволосый, без шишака, он стоял у самой воды и спокойно наблюдал, как на паром вступали воины. И столько было в нем уверенности, что Владимир залюбовался им, и на душе стало спокойней. Всходило солнце, чистое, ясное, и Днепр катился плавно, не будоражился волнами. На том берегу вдаль уходила дружина. Владимир сошёл с коня, на поводу повёл к переправе.

Старый перевозчик Чудин, завидев князя, поклонился:

— Удачен будет поход, князь, по всему замечаю. Вишь, как после грозы всё очистилось, и солнце светит ярко.

И, уже обращаясь не то к Владимиру, не то к брату Путяте, стоявшему на пароме, а может быть, и ко всем воинам, закончил:

— Не пускай недруга на Русь!

Дорога то петляет непаханым полем, то свернёт в смешанный лес, чтобы снова вырваться на простор и загулять из стороны в сторону. Экая ширь кругом! Вьётся дорога, и мысли старого Владимира вьются, нанизываются виток на виток. Так года человеческие проходят один за другим и, кажется, канут в вечность. Ан нет, живут в памяти своими делами.

Вот размотался один виток. О чём же? Да это о тех временах, когда он, Владимир, силу телесную чуял. Тогда не томили его частые походы и крепкой была рука, держащая меч…

И нынче князь киевский не жалуется боярам и ближним людям на недуги, однако в стремя вступает не с прежней лёгкостью…

Следом за князем едет верхоконно по трое в ряд дружина старшая: бояре, гридни. За ними молодшая дружина — отроки. Далеко позади растянулись ополченцы: лучники, копейщики, иные с шестопёрами, мечами. Поднялся на рать ремесленный люд. И так не однажды бывало.

Впереди маячат дозорные. Они то скроются, то вновь вынырнут на отдалённых холмах, разбросанных по всему осеннему полю.

Чем ближе Переяславская земля, тем леса реже, местами поле укрывают кустарники да перерезают овраги. Трава начала жухнуть и лист желтеть. Владимир сказал ехавшему рядом воеводе Александру Поповичу:

— Мыслится, Александр, что сей печенежский набег в нынешнее лето последним будет. В зиму откочуют их вежи.

— По снегопутью кони у них негожи. У печенега нет в обычае сено готовить. А много ли конь копытом из-под снега нароет?

— Да, зимой конь у печенега тощий. Куда им до дальних переходов. Надобно крепости ставить на пути печенегов. Срубили Переяславль, добро. Ныне частоколом дорогу на Русь печенегам перекроем, а где и вал насыпем. Худо, что мало городов около Киева. Построим города на Десне, Остру, Суле и Стугне, заселим лучшими мужами. А не упомнишь ли, Александр, как стояли на Трубеже в ту битву? В какое лето то было?

— В месяц листопада[9], в восьмой день.

— Верно. Тогда ещё Рагдай вёл полк правой руки, ты левой, а я большой полк.

— А в засадном Андриха Добрянков стоял.

— Жаль, ныне нет Рагдая, удал был.

— Стрела и на удалого сыскалась.

И снова, как виток, разматывается мысль. Вспомнилась Владимиру земля на Трубеже. По одну сторону русские полки, по другую — печенежские. Ни те, ни другие не осмеливаются перейти реку. А печенеги подзадоривают, к самой воде спускаются, саблями кривыми грозятся. Хан их, Боняк узкоглазый, коня горячит, насмехается; «Эгей, — кричит, — конязь Володимир! Есть ли у тебя батыры, пусть любой из них с нашим побьётся. А если нет такого, то идите к нам в пастухи. И тебя, конязь, переходи на эту сторону, пастухом возьмём!»

Тут же богатырь печенежский прохаживается, рукава засучены, халат нараспашку. Смотрят гридни, дивуются: и где печенеги такого великана сыскали?

Поворотился к своим Владимир и спрашивает:

— Нет ли кого средь вас, кто б взялся биться с печенегом?

Промолчали гридни. Тогда из ополченья вышел старик Усмошвец и ответил:

— Дозволь, княже, сыну моему меньшему постоять за честь русскую!

— А крепок ли он у тя?

— Да быка валит.

— Так кличь его.

И вышел Ян Усмошвец против печенежского богатыря. Схватились. Ян печенегу по плечо, но крепок оказался. Долго бились они на кулаках, за пояса взялись. Замерло поле. Не шелохнутся воины ни русские, ни печенежские. Но вот изловчился Ян Усмошвец, поднял печенега, ударил о землю, тот и дух испустил. И в тот же час ринулись гридни, а за ними и всё воинство русское через Трубеж, сшиблись с печенегами и погнали. До самой темени секли печенегов. А на том месте, где Ян Усмошвец переял славу и печенежского богатыря осилил, велел он, Владимир, город срубить и имя ему дал — Переяславль. Ныне тому минуло двенадцать лет… Ян уже сам полки водит.

…Орда спешит. Далеко в степи остались вежи — становища. Там, в кибитках на колёсах, ждут воинов жены, на травах разгуливают табуны, а старики доят кобылиц.

Хан Боняк торопит темников. Поход должен быть стремительным, как полет степного коршуна. Пятый рассвет встречает хан в седле. Притомились кони, но воины рвутся к русским городам. Там много богатства. Воины вернутся с добычей.

У Боняка неподвижное обветренное лицо, редкая борода. Его рот никогда не знал доброй улыбки. Рука хана крепко держит повод. Сколько раз водил он орду этой дорогой. Знал по прошлому: удача будет, коли Владимир силу не успеет собрать.

Под копытами дрожит земля, клубится пыль, и сердце Боняка радуется. Что может быть лучше?

Хан огрел коня плёткой, вынесся на бугор. Орда неслась мимо, гикая и визжа, а далеко позади догорало пожарище. Много лет назад отец завещал Боняку дойти до Киева, но он ещё не исполнил воли отца. Так вперёд же! Хан снова пустил коня вскачь, и только когда диск луны выкатился на небо и глаза предков уставились на землю, Боняк велел остановиться на отдых. Запылали костры. В казанах забулькало, и далеко окрест запахло варёной кониной. Поджав под себя ноги, хан уселся у костра в одиночестве и, подняв лицо к небу, задумался. Почему глаза у тех, кто ушёл в иной мир, так ярко светят? И смотрят предки только ночью. Когда предки злятся и мечут молнии, Боняк велит зажигать жертвенный огонь и зарезать раба.

А где глаза его отца? Хан выискивает самую большую звезду, останавливает на ней свой взор. Отец мигает ему. Он доволен Боняком. Сын не отлёживается с жёнами на кошме.

При мысли о младшей жене, совсем ещё юной красавице из Хазарии, хан прикрыл веки, от наслаждения поцокал языком.

Подошёл раб, протянул кусок горячего мяса. Боняк достал нож, отрезал ломоть, пожевал. Конина сладкая и резко отдаёт потом, но хан этого не замечает. Когда от куска не осталось ничего, Боняк вытер руки о потник, на котором сидел, и, закутавшись в тёплый халат, улёгся. Живот просил ещё мяса, но хан знал: нельзя набивать утробу столько, сколько она просит. Если воин пресытится, он станет ленивым и сонным, а рука не будет крепкой в бою.

Угревшись, Боняк задремал, и душа его перенеслась в родное кочевье, в юрту младшей жены. Красавица хазарка, как степной цветок, тонка и стройна, пела ему свои песни, и голос её звенел как тетива лука.

А потом душа Боняка встретилась с отцом, и хан-отец сказал ему: «Щенок, ты не умеешь управлять. Твои воины ожирели, а вежи обеднели».

Боняк озлился за эти обидные слова и пробудился. Рассветало. Перед ним стоял его брат по отцу хан Булан и говорил:

— Встань, Боняк. Не время спать. Урусы совсем рядом. Они заступили дорогу на Переяславль.

В Переяславле князь Владимир держал с воеводами совет. В трапезной переяславского боярина Дробоскулы за дубовым столом сидели Александр Попович, Андриха Добрянков и Ян Усмошвец.

— Будем ли выходить в поле, воеводы, либо за стенами отсидимся? — попеременно глядя то народного, то на другого, спросил Владимир, восседавший в торце стола.

Первым ответил меньший по годам Ян:

— Выйти, силой на силу ответить.

— Верно, — поддержал Андриха. — Только место, где станем, надобно загодя сыскать да засадный полк тайно посадить, чтоб с крыла по печенегам ударил.

Владимир согласно покачал головой, пригладил бороду:

— Ну а что ты скажешь, воевода Александр?

— Я тоже, что и Ян с Андрихой. И ко всему мыслю я, что стать нам надобно за Кудновым сельцом, где путь пролегает меж лесами. Там орде не развернуться, а мы с правой руки и с левой засадные полки выставим.

Вошли боярские холопы, внесли брашно[10], ендову с мёдом, поставили на стол и удалились. День кончался. Последние лучи заглядывали сквозь проделанные высоко в стене оконца.

Владимир к еде не притронулся, поднялся:

— Полк правой руки возьмёшь ты, воевода Александр. Тебе ударить в левое крыло печенежской орды. Ты, воевода Андриха, бери полк левой руки и бей в правое крыло. А в засаде тебе сидеть до той поры, пока не увидишь, что нам с Яном уже невмоготу… В ночь надобно быть на Кудновом поле и от орды засадный полк укрыть.

Воеводы вышли следом за князем, и вскоре из Переяславля в сторону печенежских степей двинулась русская рать.

Орда изготовилась к бою. Боняк с седла осматривал русские полки. Солнце слепило глаза, и он прикрылся ладонью. Конь под ханом плясал, и Боняк, срывая зло, огрел его меж ушей плёткой.

Боняку было отчего злиться. Разве думал он, что успеет князь Владимир собрать силу. Вот он впереди русской дружины. Хан безошибочно узнает его по позлащённому шлему и красному корзно. Позади возвышается стяг. Но почему у Владимира маленькая дружина? По ту и другую руку от князя не гридни, а люд ремесленный. Дружина вон она, за Владимиром на конях.

Боняк настороженно поглядел в сторону темневших лесов, что вытянулись обочь русского крыла. От урусов всего можно ожидать. За спиной брат, будто догадавшись, о чём он думает, сказал:

— Не таятся ли там урусы?

Боняк снова вглядывался в лес, но зоркие глаза его ничего подозрительного не видят. Там всё тихо, и хан успокаивается. Он оборачивается и с удовлетворением смотрит на своих воинов. Они ждут его сигнала. Сейчас он поднимет руку, и первая тысяча ринется на урусов, за ней другая, третья. Они сомнут урусов, погонят, посекут и откроют путь на Киев. Приподнявшись в седле, Боняк крикнул пронзительно:

— Те урусы ваши рабы! Вы продадите их на невольничьих рынках, а их жены будут вашими.

И воины услышали своего хана. Дико визжа и гикая, орда ринулась на дружину Владимира. С высоты седла Боняку видно, как русские ощетинились копьями. Вот печенежская лава докатилась, сшиблась, и пошла сеча. Вон развевается красное корзно Владимира. Оно то мелькнёт, то снова затеряется, и хану кажется, что русского князя уже зарубили. Но корзно снова выныривает меж печенегов.

— Храбро бьются урусы, — с досадой промолвил Боняк.

Позади хана замерла в напряжении ханская сотня. Это отборные воины, самые смелые. Его, Боняка, охрана. Они помчатся за своим ханом в бой, как только русские не выдержат и побегут. Боняк вздрогнул. Ему показалось, что русская рать отходит. Он присмотрелся. Брат сказал:

— Бегут урусы, — и поднял саблю.

Боняк тоже потянулся за саблей, но не успел обнажить, как в обхват печенегам ударил в спину верхоконный засадный полк. Не ждали печенеги, поворотили коней обратно, а русские догоняют, рубят. Хотел Боняк ринуться на дерзких урусов, повернулся, чтоб кликнуть сотню, а она уже скачет прочь с места боя. Потемнело от злости в ханских глазах. Не помнит, как брат схватил его коня за узду, как ускакали от преследователей. А русские до самой Сулы гнались за печенегами.

2

Чуть свет пробудилась торговая Тмуторокань. Едва-едва заиграли первые блики. Свежо. От моря потянуло туманом, разорвало, и видно стало крепостные стены, с Сурожа бревенчатые, от степняков из камня сложенные, стрельчатые башни и кованные медью городские ворота, Потускнела от времени медь, не блестит под солнцем. На крепостной стене срубы поросли мхом, и бойкая трава то тут, то там пробилась меж дубовыми брусьями.

Красив и многолюден город. Белые мазанки, крытые морской травой либо черепицей, убегают на две стороны от крепости. На центральной площади церковь. На посаде торжище, пожалуй, не менее киевского. Тут тебе и охотный ряд, и пушной, где торг ведут скорой[11] со всей Северной Руси, и оружейный. А за ними ряды мясные и рыбные, молочные и овощные, хлебные и медовые. Но всего заманчивее для баб и молодок лавки с паволокой и аксамитом, коприной и брачиной[12]. В торговый час всеми цветами переливают на свет иноземные шелка да бархат, глаз не отведёшь.

В крепости — княжий двор. Хоромы из камня ракушечника для князя и большой дружины. В хоромах просторная гридница, опочивальни, наверху горенка. От княжьих хором вытянулось жилье молодшей дружины. Тут же поварня. К воротам подступила караулка для сторожей. Весь другой конец княжьего двора застроен конюшнями. Неподалёку от них крытая дёрном баня. Она без оконцев и топится по-чёрному.

За княжеским двором терема бояр думных из большой дружины. В Тмуторокани боярские хоромы не то, что в Киеве, чаще из сырца, под красной черепицей. Реже встречаются рубленые. Княжий терем и боярские по дереву узорочьем украшены: тесовое крыльцо и оконные наличники хитрой резьбы, что кружево…

С петушиной побудкой подхватился князь Мстислав. В выставленное оконце донёсся окрик дозорных, слышится людской гомон. Мстиславу нет и тридцати. Стройный, широкоплечий, с орлиным носом и голубыми глазами, он в движениях быстр и говорит громко.

Вошёл отрок, помог одеться. Сказал ненароком:

— Вчерась к вечеру византийские гости с хазарами передрались.

— Розняли? — спросил Мстислав.

— Наши караульные подоспели.

— Почто драка?

— То ли хазарские гости греков на торгу обманули, то ли греки хазар.

— Они без этого не могут.

Перехватив ремешком волосы, чтоб не рассыпались, Мстислав направился к крепостным стенам. На пустыре отроки затеяли стрельбу из лука. Князь остановился, крикнул стрелку:

— Что дыхание не переводишь, когда тетиву спускаешь? Ишь, кузнечным мехом грудь ходит.

Отроки дружно рассмеялись. А Мстислав уже лук взял и стрелу наложил.

— Гляди, как надобно.

Стрела, взвизгнув, вонзилась в чурку.

— Во! — одобрительно зашумели отроки.

Отдав лук, Мстислав взошёл на стену, зашагал поверху, разглядывая городни. Иногда трогал подгнившее бревно рукой, хмурился: «Менять надобно».

Завидев стоявшего внизу тысяцкого, спустился:

— Наряди, боярин Роман, людей за лесом.

У Романа лицо суровое, загорелое. Седые усы опущены книзу. Он слушает молча.

— К зиме заготовить надобно да завезти, а с весны почнём новые городни ставить. Только пусть столбы тёсом укроют, а то гнилец дерево прохватит.

Тысяцкий кивнул, пошёл следом за князем: Мстислав шагал легко, зорко смотрел по сторонам. От него ничего не укрывалось. Вон повалила в церковь боярская челядь. Важно прошагал тиун огнищный[13] Димитрий, бороду распушил, посохом пристукивает. Следом за Димитрием просеменила молодка. Завидев князя, стыдливо потупилась. Из Романова подворья две дородные бабы вынесли холсты, пошли отбивать к морю.

Мстиславу это до боли напоминает Киев.

В распахнутые на день ворота въехал конный дозор. Тысяцкий подозвал десятника, спросил:

— Где сторожу несли?

— В печенежской стороне.

Роман отпустил десятника и подождал, что скажет князь. Но тот молчал. Мстиславу пришли на память последние часы, проведённые дома под отчей крышей. Над Киевом сгустились сумерки, и в княжьих хоромах зажгли светильники. Они чадили, отбрасывали на стены причудливые тени. Чуть качнётся пламя, и тени начинают раскачиваться взад-вперёд.

Мстислав сидел в тёмной отцовской опочивальне. Борода у отца взлохмачена, нос крупный, мясистый. Владимир говорил хрипло:

— Я, сын, всего не сказал те там, в трапезной. Не в обиде ли ты, что едешь так далече от Киева? Не мнишь ли себя изгоем? Нет? То и добро. Край тот отдалённый, что щит у Руси Киевской. Окрепнет Тмуторокань, и не страшны станут Киеву степняки. Да и Византии будет над чем поразмыслить. Гостям же торговым путь откроется. Не только же Корсуни византийской быть городом торговым. Надо и Руси на море Русском[14] твердо стать. Разумеешь ли ты всё это, сын?

— Разумею, отец.

— Дружина с тобой пойдёт. Придёт час, и у тя будет много воинов. Приглядись к касогам. Им хазары и печенеги тоже угроза. Касогам с Тмутороканью заодно.

Мстислав слушал отца, а сам был уже далеко. И чудился ему то трубный клич, то звон мечей. Сторона неведомая, как-то ты примешь меня? Но голос отца снова вернул Мстислава в опочивальню.

— А ещё наказываю те, сын. Коли придёт смерть ко мне, не ходи ратью на брата старшего, кто сядет князем киевским. Не разоряй Русь. Слышишь то?

— Слышу, отец.

И почувствовал тогда Мстислав, как сдавило ему горло, не мог слово вымолвить. И не предстоящая разлука была тому причиной, а слово отца о смерти. Неужели чует он её? И хоть редко видел Мстислав ласку, стало жаль отца. Мальчишкой посадил его отец на коня. Крепко ухватился Мстислав за гриву и не испугался даже, когда понёс конь. Отец сказал довольно: «Хорошо сидишь на коне, Мстислав».

И ещё раз познал он отцовскую похвалу, когда впервые один на один свалил свирепого тура…

Мстислав тряхнул головой, отогнал воспоминания. Ещё раз наказал тысяцкому:

— Так гляди же, боярин Роман, о лесе не запамятуй. А рубить пусть бояре холопов пошлют.

От князя Владимира прискакал в Тмуторокань гонец с доброй вестью: «Печенеги побиты и в степь ушли».

И ещё просил старый Владимир сына приехать в Киев.

Собрался Мстислав, да за непогод и лось, задождилось. Решил повременить до заморозков.

А октябрь-грязевик развёл бездорожье, затянул небо тучами и дождём льёт. Тиун огнищный Димитрий поставил девок в княжьих палатах щели конопатить. Сам тут же доглядает, покрикивает. Отроки озоруют, девкам работать мешают.

— Я вас! — шумит Димитрий, пряча улыбку в усы.

Зашёл Мстислав, и все стихли. Один за другим отроки шмыгнули из гридницы. Мстислав спросил у дворского:

— В достатке ли зерна, боярин Димитрий?

— Полуторы тыщи коробов пшеницы да ячменя столько же. Ещё пятьсот гречихи. Должно хватить до нова. А мяса навалили вдосталь.

— Надобно, боярин Димитрий, тем гридням, что в Киев со мной отъедут, шубы новые шить. Путь-то не ближний.

— За тем дело не станет, овчина есть.

— Так не медли.

Мстислав уселся к очагу, загляделся на пламя. Густые брови сошлись на переносице. До кружения в голове духмянно пахли в палатах сухие травы.

Челядин внёс охапку дров, подбросил в огонь.

За предстоящей дорогой Мстиславу виделись родные места. Когда покидал их, гадал, какая она, Тмуторокань…

Князь Тмутороканский… Мстислав усмехнулся… Дивно ему было слушать о Тмуторокани рассказы старого воина Вукола, обучавшего маленького князя владеть оружием. Бывал Вукол в краях дальних с князем Святославом. Мстислав не помнит деда. Его убили печенеги коварно, когда тот возвращался из Византии. Подкупили печенегов византийцы. От Вукола известны Мстиславу и любимые дедовы слова: «Слава — спутница оружия русов!»

Так оно и есть. Взял Святослав Тмуторокань на щит, и поныне ещё никто не оспаривал у русов право на неё. Даже Византия. Правда, её базилевсу не до Тмуторокани. Теснит Василия Семён болгарский. Которое лето воюют болгары с Византией, и небезуспешно.

Мстислав обвёл взглядом гридницу. Своды высокого потолка. На стенах развешано оружие, на полках расставлены шеломы. Вдоль гридницы вытянулся стол на толстых дубовых ножках, по бокам лавки.

Две девки внесли лестничку, подставили к оконцу. Одна взобралась наверх, начала тряпицей стекольца слюдяные протирать, другая, привязав к шесту пучок веток, принялась снимать по углам паутину.

Дворский прикрикнул:

— Не пылите! Аль ослепли, князя не видите!

Мстислав остановил его:

— Пускай делом занимаются, а мы с тобой выйдем отсюда.

И, отодвинув кресло от огня, поднялся:

— Прогляди ещё раз, Димитрий, все припасы да Роману обскажи. На время, когда я в Киев отбуду, он заместо меня останется.

…Выехали по первой пороше. Чем дальше отдалялись от Тмуторокани, тем сильнее забирал мороз, глубже лежал снег. На ночь лошадей укрывали попонами, а себе разбивали шатры.

Дружина с Мстиславом шла небольшая, до полсотни гридней. Ехали по два в ряд, высылая вперёд ертаульных[15]. Позади сильные кони, запряжённые цугом, тащили санный обоз, груженный снедью, зерном для лошадей и даже колотыми дровами. В степи, занесённой снегом, попробуй сыщи топку.

На Мстиславе тёплая бобровая шуба, шапка, отороченная соболями, новые валенки. Гридни тоже в шубах, только овечьих, — и в валенках, а шапки огромные заячьи.

Остались позади беспокойные места, где можно было ожидать встречи с печенегами, и теперь уже недалеко до Переяславля. Кони подбились и истощали. С полпути за отрядом увязалась голодная волчья стая. Днём волки трусили вдалеке, ночами подходили близко, и караульные отгоняли их горящими головешками.

Голое поле сменилось лесостепью. Горбились заснеженные кустарники. По обрывистым оврагам ветер сдувал со стенок снег, и они темнели лысинами.

За спиной Мстислава гридин говорит товарищу:

— В таку пору мальчишки на салазках с горок катаются.

Маленьким Мстислав любил спускаться с кручи на Днепр. По льду салазки скользили далеко. А втаскивать их наверх было несподручно. Святополк хитрил, заставлял меньших братьев тащить санки в гору. Ярослав заступался за братьев, и Святополк дразнил его «хромцом». Прихрамывающий с мальства Ярослав решал спор на кулаках.

Много с той поры минуло лет, но Святополк каким был завистливым, таким и остался.

Мстислав вытащил руку из рукавицы, вытер щеки и нос. Дело к вечеру, и мороз забирал.

Показался ертаульный. Он мчался навстречу, но не сигналил, как было принято при виде неприятеля. Подскакав к князю, ертаульный радостно выпалил:

— Княже, деревенька впереди. Дымы видно!

Обернувшись к десятнику, Мстислав сказал:

— Скачи вперёд, пускай баню затапливают.

…В избе чадно. Стены и потолок закопчены, а по углам на паутине сажа качается.

Мстислав из бани да на полати, шубой накрылся и заснул как убитый. Пробудился уже утром. Старуха хозяйка, в лаптях и в рваном нагольном тулупчике, топила печку по-чёрному. Дым столбом тянулся в дыру на потолке.

Мстислав спустился с полатей, обулся, надел шубу и шапку, вышел на улицу. Чистый морозный воздух перехватил дыхание. Мстислав огляделся. Деревня небольшая, три избы всего. Тут же во дворах копёнка сена, сараи, каки избы, крыты соломой. Дружина уже приготовилась к отъезду. Передохнувшие кони взяли резво.

Ватага мальчишек с гамом провожала дружину далеко за околицу. У леса мальчишки отстали. В зимнем лесу голо, и между густыми деревьями лежит несбившийся снег. Снег пушистыми папахами накрыл кустарник, повис на ветках. Иногда кто-нибудь из дружинников, озоруя, толкнёт ветку, и белый ком, разбрасывая снежную пыль, рухнет на головы всадникам.

Дорога узкая, только саням проехать.

За лесом снова поля и овраги. Переяславль открылся сразу дубовыми стенами и угловыми башнями, шатром деревянной церковки.

Солнце встало на полдень.

— Слава те, Господи, теперь уже дома, — промолвил довольно десятник.

Мстислав не сказал, подумал:

«Вишь ты, дома. Дом-то в Тмуторокани, а он всё от Киева не отвыкнет».

Со стены опознали князя, распахнули крепостные ворота. Расторопный дозорный пустился бегом к посадникову подворью. Прослышав о приезде молодого князя, боярин-посадник, как был в рубахе и портах, выскочил на мороз, крикнул челядину, топтавшемуся поблизости:

— Прими коня, ослопина!

И, почти достав бородой землю, поклонился князю:

— С прибытием тя, князь.

Дождавшись, когда Мстислав пройдёт в горницу, боярин уже на ходу сказал десятнику:

— А гридни идите в людскую, отогрейтесь да поешьте горячего.

За столом, потчуя гостя, посадник Дробоскула рассказывал о последнем набеге печенегов. Мстислав спросил:

— Здрав ли отец?

— Ещё крепок князь Владимир. А про то, что скончался брат твой Вышеслав в Новгороде и Ярослав с ростовского стола на новгородский пересел, о том, княже, верно, слыхал?

— Знаю. А что Святополк?

Боярин замялся, забегал глазами.

— Что плутуешь? — Мстислав нахмурился. — Сказывай, что в уме таишь?

— Поговаривают, что к королю ляшскому Болеславу Святополк тянется. Но то всё слух, а как на самом деле, мне неведомо[16].

Мстислав пригубил чашу с хмельным мёдом и тут же отставил:

— Душно у тебя, боярин.

— Натопили. — Боярин засуетился, накричал на стоявшего в стороне отрока: — Почто стоишь, тащи князю квасу, да с ледком.

— Ненадобно, — остановил отрока Мстислав. — Пойду лучше сосну. Завтра спозаранку выедем. А квасу ты вели мне в опочивальню принести.

3

Утро зачиналось зорёное.

В лесу тихо. Тревожа покой, застучит иногда дятел либо вскрикнет иволга. А то хрустнет под ногой сухой валежник, и снова всё стихнет.

Под деревьями толстым слоем лежит тёмная листва. Она ещё сырая от недавно сошедшего снега и пахнет прелью. На полянах зелёным ковром встала первая трава. Мстислав осторожно пробирается сквозь густые заросли. Обутые в кожаные поршни ноги ступают бесшумно.

Вот он раздвинул ветки, вышел на едва приметную тропинку. Постоял, поглядел, как с ветки на ветку запрыгала белка, улыбнулся. Глаза у него большие, а на розовом лице бородка кучерявится.

Белка прижалась к ветке, затаилась, а ушки сучками торчат.

Мстислав идёт медленно, вглядывается в пробудившийся лес. У ручья наклонился, напился студёной воды.

Где-то далеко заревел тур. Мстислав насторожился. Рука легла на висевший в кожаном чехле нож. Сколько раз встречал он тура. И не отступал, когда дикий бык оказывался со стадом.

Но сегодня Мстислав вышел не на охоту. Скоро предстоит возвратиться в Тмуторокань, и Мстислав пришёл сюда, в лес, попрощаться с родными местами. Здесь прошли его детство и юность. Сюда, в чащобу, уходил он, бывало, не на один день и не на два, а на недели. Любил бродить один. В одиночку и зверя брал. Случалось, тура и медведя если не копьём, так мечом валил.

Тропинка привела Мстислава к Днепру. С кручи далеко видно. На той стороне редкий лес и поля. На этой, внизу, у берега, стоят ладьи. Ближе паром. Кругом ни души, только старик паромщик варит на костре какое-то хлёбово. Иногда он помешивает в котелке ложкой. Мстислав узнал деда Путяту. Вот он попробовал на вкус, развязал мешочек, сыпнул щепотку соли и снова хлебнул. Мстислав спустился к парому. Путята оглянулся, поглядел из-под седых кустистых бровей на молодого князя.

— Здрав будь, дед. Сегодня ты здесь, не Чудин?

Старик кивнул головой, указал на место рядом.

Мстислав присел.

— Что, князь, так рано взгомонился? Видно, весна-красна спать не даёт. А почто без зверя? На тебя-то не похоже.

— Седни, дед, не промышлял я. Подошла пора покидать Киев. Вот и ходил взглянуть напоследок гоны[17].

— Не близко княжество твоё.

— Да, путь дальний.

— Зато места там добрые.

Мстислав вскинул брови:

— Бывал ли там?

— Доводилось. Звал меня дед твой, князь Святослав, в поход на хазар. А оттуда ходили мы на касогов. Потом ещё единожды бывал я в тех землях. С гостями торговыми ходил. Там живучи, и по-хазарски разуметь обучился.

Старик снял с огня котелок, достал из торбы другую ложку, протянул Мстиславу:

— Ешь, князь.

Мстислав почерпнул жидкую кашицу на рыбном бульоне, подул:

— А я, дед, мыслил, что ты с Чудином всю жизнь от парома не отходил.

Старик пригладил взлохмаченную бороду:

— То многие так думают. Были и мы с братом воинами, а как состарились, к парому нас князь Володимир приставил. А сказывают, что род наш ещё раньше князя Кия тут жил. А от того Кия и город будто прозывается, а так ли, кто знает.

Они доели молча. Мстислав встал.

— Спасибо тебе, дед.

— Путь тебе добрый, князь. В тех дальних местах будешь, родной земли не забывай.

Мстислав пошёл вдоль берега. Почти незаметно катились волны. Полоскал листья в воде тальник. Дорогой в стороне от Днепра проскакал верхоконный. Мстислав не заметил, как очутился у высокого тына. За ним пряталась усадьба боярина Аверкия. Сам боярин сидел посадником в Корчеве[18], а в усадьбе жил его тиун Чурило.

Мстислав воротился в Киев к обеду. Город избами поднимался от Днепра в гору. Там, на горе, терема боярские каменные расписные да хоромы княжьи с затейливой резьбой. Ров и вал, потемневшая бревенчатая стена со стрельницами ограждает детинец[19].

Через открытые ворота Мстислав вошёл в детинец и поднялся на крыльцо княжьего терема. Постоял, поглядел на княжеский двор с постройками. В дальнем углу, у конюшен, дружинники чистили лошадей. У поварни челядин длинным ножом ловко разделывал подвешенную баранью тушу. Рукава рубашки у челядина закатаны до локтей, а земля вокруг потемнела от крови.

Из княжьей кузницы доносился стук молота, волчьими глазами блестели в полутьме угли в горне.

Мстислав толкнул тяжёлую дубовую дверь. Из сеней пахнуло сыростью и мышиным духом. Длинный и узкий переход привёл Мстислава в просторную гридню. Стены её увешаны оружием. На колках тускло отливают мечи и сабли, темнеют узорчатые щиты и кольчуги, на полках, красуясь один перед другим, выстроились шеломы. В углу на лавке лицом к стене храпит молодой гридин.

«Знать, прозоревал Василько утро», — решил Мстислав. Когда-то мальчишками они с Васильком лазили по голубятням.

Из трапезной доносились шум, голоса, звон посуды. Был час трапезы. Мстислав прошёл к себе в опочивальню, скинул поршни, переодел рубаху и порты, натянул зелёного сафьяна сапоги и, пригладив волосы, направился в трапезную. На пороге остановился, беглым взглядом окинул огромный зал с высокими сводами, подпёртыми деревянными столбами, слюдяными круглыми оконцами под потолком и стенами, украшенными картинами сражений, охоты. Рисовал их безвестный русский художник по заказу княгини Анны в год её приезда в Киев.

Пол в трапезной толстым слоем устлан соломой, а за длинными дубовыми столами, сдвинутыми один к одному, сидит большая дружина — бояре думные, воеводы, тысяцкие, все в белых рубахах, многие не одни, с жёнами. Те разодетые, лица румяные подведены. Жена воеводы Александра Поповича, боярыня Любава, сидит между мужем и князем в парчовом сарафане, голова покрыта шёлковым убрусом[20], а на шее дорогое ожерелье.

За столами вольно и весело. Старый князь Владимир что-то рассказывает молодой воеводше, та смеётся, прикрыв рот ладошкой. От стола к столу мечутся отроки, вносят и выносят блюда и миски с яствами: мясо жареное и рыбу, птицу с яблоками и грибы солёные, пироги да меды настойные.

Владимир заметил Мстислава, поманил. Тот подошёл к отцу, сел. Отрок налил в кубок мёд, подвинул блюдо с мясом. Владимир вытер руки о расшитый рушник, выждал, пока все стихнут, сказал торжественно:

— Бояре мои думные, воеводы и тысяцкие, други по делам ратным и по устройству земли, слушайте мою речь! Хочу выпить сей кубок за сына Мстислава. Будто недавно пили за его приезд, а нынче настал час расставаться. Послушай же слово родительское, сын. Княжество твоё отдалённое — щит у Киева. И хоть никто ещё не ходил на тебя с мечом, не уповай на мир. Княжествуй по разуму и не поддавайся порыву скоротечному. Умей ладить с Византией и не давай окрепнуть Хазарии. Тмуторокань — наш ключ к морю. А посему даём мы тебе в помощь полк Яна Усмошвеца. Ян хоть и молод, но воинским разумом наделён. Вдвоём вам сподручней будет. В добрый же путь, сын!

Воевода Ян, сидевший по другую сторону стола, поднялся, отвесил князю поклон. Зазвенели кубки.

— В добрый путь!

— Доброму быть пути!

Не отрываясь, Мстислав выпил, закусил мясом. Вокруг снова загудели голоса. Отец ел не торопясь, время от времени бросал взгляды то на сына, то вдоль стола. Отрок поставил перед Владимиром ендову с заморским вином. Оно искрилось и играло, как жаркое солнце на его далёкой родине.

— Душно! — тонким голосом выкрикнула боярыня Любава.

— Эгей, откройте оконце! — вскинул седые брови Владимир.

Отрок мигом вскарабкался по лестничке, толкнул свинцовую оправу рамы, хлынул свежий воздух.

Мстислав не заметил, кан в трапезную вошёл дед-паромщик, постоял чуточку и, углядев старого князя, приблизился, поклонился:

— Дозволь, князь Володимир, слово молвить?

— Сказывай, Путята, с чем явился.

Из-под лохматых бровей смотрели на Владимира мудрые, много видевшие глаза.

— Слышал я, князь Володимир, что отъезжает князь Мстислав в землю Тмутороканскую.

— Верный то слух, — подтвердил Владимир.

— Прошу тя, отпусти меня с ним. — Путята снова поклонился. — А на пароме будет брат мой Чудин, и ещё кого поставь.

— А не стар ли ты, Путята, в края дальние ехать?

— Я, князь Володимир, не столь стар летами, а телом, сам видишь, крепок. Да мыслю, что ещё сгожусь князю Мстиславу.

Владимир задумался, потом решительно махнул рукой:

— Быть по-твоему, Путята.

Из покоев князя Владимира Мстислав вышел поздно. Ночь. На стрельчатых башнях детинца перекликаются дозорные. Мстислав пересёк двор, миновал терем воеводы Поповича, поднялся на крепостную стену. Вдали лунно блестел Днепр. На Подоле кое-где сиротливо мерцали огоньки. Лениво побрёхивали псы. Там, где за Киевом находилось княжье село, горел костёр. Не иначе в ночное на первые выпасы выгнали табун.

В стороне усадьбы тиуна Чурилы темень.

С неба скатилась звезда, очертила дугу, скрылась за дальним лесом.

На память пришли слова отца: «Не ходи ратью на брата старшего, кто сядет князем киевским». Значит, не сына ромейки Анны мыслит отец оставить после себя. Что ж, пусть будет так. Он, Мстислав, слово отца блюсти станет, лишь бы блюли братья. Подумал о новом воеводе, Усмошвеце. Ещё зимой, при первой встрече, понравился он Мстиславу. Взгляд у него открытый, не таится.

Поблизости кашлянул дозорный. На фоне неба Мстислав разглядел его тёмную фигуру. Он тоже заметил князя, приблизился, заговорил:

— Князь Мстислав, это я, Василько. Узнал ли?

— Как не узнать старого товарища. А седни видел, как ты на лавке всю ночь добирал.

— Случалось, — рассмеялся молодой гридин. — То я с лавкой миловался. — Потом уже серьёзно спросил: — Князь, неужели не возьмёшь меня с собой?

— Почему не возьму? Я, поди, ещё не запамятовал, как мы с тобой пироги с поварни таскали.

— Егда[21] меня стряпуха за чуб ухватила?

— Было такое, — усмехнулся Мстислав. — Я тогда под рукой у неё прошмыгнул.

— Проворней меня оказался, а я пока кус поболе выбрал, она меня и заприметила да поучать зачала. — И Василько, вспомнив детские проказы, рассмеялся.

Мстислав тоже улыбнулся, потом проговорил:

— Поедем, Василько, на новые места. Не всё ж в Киеве тебе сидеть.

4

Для торгового человека Давида Русское море всегда гостеприимное. Сколько лет бороздит его ладья воды от Тмуторокани до Царьграда и от Царьграда до Корсуни, а оттуда снова в Тмуторокань.

Лицо Давида огрубело от солёного ветра, в постоянных тревогах и долгих дорогах посеребрило бороду, и только проницательные глаза не стареют, смотрят по-прежнему молодо.

Много лет минуло, как покинул Давид родной Чернигов, променял на Тмуторокань. Здесь, в этом приморском городе, торговлю повёл крупно. Возил в Византию мёд и пушнину. У местных рыбаков скупал рыбу вяленую. Из Византии доставлял камку[22] дорогую да ковры восточные. Покупателей на Руси немало: бояре и иные люди именитые по-византийски жить ладятся.

Давид стоит у борта и смотрит, как ладья режет носом волны. Ветер дует в парус, и ладья, шагов в двадцать длиной, бежит резво.

Давно уже миновали Кафу[23], скоро конец пути.

Совсем рядом с ладьёй резвится стая дельфинов. Они высоко выпрыгивают из воды, гоняются друг за другом. Давид засмотрелся на их игрище.

Снова былое вспомнилось. Нелегко попервах пришлось, как в Тмуторокань пришёл. Хазарские гости друг за друга держались, торговали бойко. Секреты свои русским гостям не открывали. Все мнили, что хазарский каган Тмуторокань под свою руку возьмёт, тогда и дань им собирать. Ин по их не вышло.

Торг же вести он, Давид, и без них осилил. Нынче богаче его среди гостей не сыщешь. А с чего начинал? С рыбы вяленой! Когда брал её у рыбарей почти за так, гости не токмо хазарские, но и русские посмеивались: Давид-де на все лета рыбу копит. А он привёз её в землю Новгородскую да и воротился с беличьими и соболиными шкурками. С того и пошло…

Нынче русские гости прочно в Тмуторокани сидят, потеснили хазарских. Знают путь в Византию; по Днепру ходят в Киев и Новгород, а оттуда в землю Германскую; торгуют своими товарами в Итиле[24], плавают морем Хвалисским[25] в страны восточные.

Много лет назад ходил с товарами в далёкую Бухару и Давид. Через безлюдную пустыню шли караваном. Вьючные верблюды несли грузы. Давид тоже ехал на верблюде, удобно умостившись в плетёной корзине. Под мерное покачивание засыпал, просыпался от верблюжьего рёва и крика погонщиков. На зубах поскрипывал песок, порошило глаза. И так до самой Бухары.

Тому минуло много лет, но и по сей день мысленно видит Давид узкие улочки, мутные арыки, глинобитные дувалы, расписанные орнаментом мечети и шумный базар…

Давид прилёг на борт ладьи, прикрыл глаза. Который день в пути. Сейчас бы баньку истопить да попариться, глядишь, и усталость куда бы делась.

Ладья переваливается с волны на волну, отбивает поклоны морю. Который год, отправляясь в путь, он просит у моря удачи. Море бывает злым и добрым.

Над ладьёй с жалобным криком пронеслась чайка, за ней другая. Значит, берег близко. Вот и в пролив вошли.

— Тмуторока-а-а-ань! — раздались сразу несколько голосов.

Давид перешёл на нос, вгляделся вперёд и увидел тёмную береговую полосу. Она приближалась. Кормчий круто повернул руль, ладья резко накренилась, затем выпрямилась и весело побежала вдоль берега. Подошёл Савва, гость, ещё молодой, но разумом богатый, стал за спиной Давида.

— Что, Савва, скоро дома будем?

— Скорей бы. — Савва вздохнул. — Третий раз плаваю с тобой, Давид, пора и привыкнуть, подолгу живучи в Византии, ан нет, домой тянет.

— Экий ты! Нынче, пока молод, да не женат, тебе бы и печали не иметь. А что же станется, коли молоду жену заимеешь? Не кручинься, Савва, наше дело торговое, попривыкнешь, иной жизни не захочешь. И я таким в твои годы был. Для купца торг главная забота: где убыток, где прибыль… А вон, гляди, город-то завиднелся.

Далеко на обрывистом берегу темнеют крепостные стены. Виднеется рубленая церковь с тесовым куполом. Савва подался вперёд. Давид тоже замолк, смотрит. Вон уже показались белые дома посада разных умельцев и торгового люда. Тут же селятся и семьи дружины молодшей. Особняком строятся касоги, приехавшие с гор на княжескую службу воинами. К посадским домам вплотную подступили зелёные виноградники и сады. В конце посада пристань с большими торговыми ладьями со спущенными парусами, небольшие рыбацкие челны. По берегу на кольях сушатся сети. За Тмутороканью, у начала моря Сурожского, рыбацкий выселок: подслеповатые, выбеленные мелом мазанки, крытые морской травой или мелким камышом, рядом огороженные плетнём огороды. Выселок тянется вдоль залива Тмутороканского.

Издавна селились здесь русы: то броднику край приглянется, то смерда судьба занесёт[26]. Редкими выселками жались к морю. Море кормило обильно даже в самый засушливый год.

Ранними вёснами ратаи[27] сеяли рожь-ярицу, по осени сурожь[28]. Оттого и море стали прозывать Сурожским.

На жирных землях хлеба всходили добрые, но сорные. Осенью бабы бережно жали их серпами, вязали в снопы и везли с поля. А в погожий день обмолота в выселках стучали цепами, а на утрамбованных до блеска токах ползали малые дети, выискивая ненароком закатившиеся с глаз колоски.

Кормчий лихо развернул ладью, и она бортом коснулась причала. Босой, с оголённой грудью ладейщик наотмашь кинул канат, и корабль, вздрогнув, замер. Давид сказал:

— Доглядишь за выгрузкой, а я на берег сойду, телеги пригоню.

И пошёл, коренастый, грузный.

Ладейщики забегали, спустили парус, принялись сносить на берег тюки с товаром. Савва направился к ним.

Высокий забор отгораживает дворище Давида от всего мира. Злые псы не пустят сюда чужого. Во дворе на каменном фундаменте дом из сырца, вплотную к нему примыкает клеть для товаров. Двор вымощен булыжником.

Примостившись у стола, Давид костяной палочкой выводил значки на бересте, шептал:

— Две штуки коприны, да брачины штука, да камки…

Костяная палочка царапает письмена. Берестовые грамоты Давид бережно складывает в просторный сундук. Здесь уже немало таких грамот. В одних записывает товары, в других — кому сколько дано купы[29]. Те купы, что дал Давид гостям, принесут ему приклады[30].

Тут же, рядом с Давидом, коротал время Савва.

В горницу тихо вошла старуха, ведавшая домом, остановилась у порога. Давид покосился на неё.

— Там рыбаки кличут.

— Подождут.

Старуха вышла. Давид снова принялся за письмо. Закончив, сказал:

— Выйду-ка.

Савва направился следом.

Во дворе пустынно. Вслед за Давидом Савва вышел за ворота.

У крытого воза стояли два рыбака. Один постарше, невысокий, суетливый, с редкой светлой бородёнкой, другой молодой, худощавый. Давид подошёл, приподнял край рогожки, достал вязку вяленой тарани, поглядел на солнце.

— Ненадобно, да куда вас подевать, возьму. А за купу кунами[31] отдадите. С тебя, Андреяш, — Давид ткнул пальцем в рыбака постарше, — две гривны, а ты, Важен, прошлый раз обещал нынешним летом вернуть?

Андреяш не ответил, почесал бородёнку, а Важен, переминаясь с ноги на ногу, виновато пожал плечами:

— А что, я отдам, только нынче ничего нет.

Давид ушёл в лавку, а рыбаки принялись разгружать воз. Рыбу внесли в клеть, сложили в рогожные мешки. Андреяш уехал, а Важен подошёл к Савве, сказал:

— Давно ты, Савва, не был у нас. С тех пор как в Византию стал ходить, к нам дорогу забыл.

— Не запамятовала ли меня Добронрава? — спросил Савва.

Добронрава, сестра Бажена, в детстве их товарищ по играм, когда утонул отец, стала вместе с Баженом ходить в море за кефалью, а в лиманы за таранью, рыбцом да шемаёй. Иногда плавал с ними и Савва.

— Как не помнить, — удивился Важен. — Вот и сегодня спрашивала.

— Скажи, что приду непременно.

5

Над степью парит орёл. Распластал крылья недвижимо и описывает круг за кругом. В высокой траве попряталось всё живое, затаилось. Но глаза у орла зоркие. Вот он, высмотрев добычу, камнем упал книзу и снова взмыл.

Сурово оглядывает степь тмутороканский идол.

Василько осадил коня. В больших глазах любопытство. Что за болван и к чему он стоит здесь? За спиной Путята пробормотал что-то неразборчиво.

— Никак, молвил, отец? — обернулся Василько.

— Сказываю, что всё тут, как прежде было, когда мы с князем Святославом по этим местам проходили. Вот у этого болвана первых касогов приметили.

Обгоняя Путяту и Василька, двигался полк Яна. Стороной шла дружина Мстислава. Гридни все как на подбор, молодые, крепкие. Блестят на солнце шеломы и щиты, покачивается лес копий.

— А степь-то какая! Гляди, отец, трава коня укрывает. — Василько снял шелом, пригладил чёрные как смоль волосы.

— Тут, Василько, и зверя видимо-невидимо. Вон в стороне топи, так там и кабаны, и птицы всякой.

За разговором время бежало незаметней.

Мстислав ехал далеко впереди дружины. Повернувшись в седле, глазами разыскал Василька, поманил.

— Скачи, Василько, к воеводе, пускай посылает вперёд кашеваров. Надобно роздых людям дать, да и кони приморились.

Василько повернул коня, поехал разыскивать воеводу. Далеко, еле приметные, виднеются горы. Там, по словам Путяты, живут касоги.

Небо чистое, и солнце печёт неимоверно. Броня на Васильке накалилась, пот так и катится из-под шлема. Василько вспоминает Днепр. Сейчас бы окунуться в его прохладную воду да вздремнуть в тени деревьев.

Конь идёт резво, поднимает траву грудью. Василько чуть пустил повод, и конь перешёл на рысь.

Завидев Василька, молодой воевода подмигнул ему, весело спросил:

— Что за весть везёшь, добрый молодец?

— Князь велел наперёд высылать кашеваров с котлами.

— И то пора, — одобрил Ян и позвал ехавшего поодаль сотника, а Василько поскакал догонять дружину.

Путяте приснилось, что он на перевозе в Киеве. На том берегу смерды толпой сгрудились. Одна за другой выстроились телеги. Путята паром подогнал. Начали смерды грузиться, одна телега на паром въехала, другая, а третья никак не становится. Уже смерд и так и этак заводит коня, но всё никак, телега задними колёсами на берегу остаётся. Озлился Путята, взял коня под уздцы и без труда разместил телегу на пароме…

А потом приснилось, что варит он с братом Чудином уху. Булькает вода в котле, пахнет варевом.

Пробудился Путята.

Лежит он на войлочном потнике, под головой седло, а поблизости тлеет потухший костёр. Рядом спят воины. Темень. Высоко в небе блестят звёзды. Белесоватой полосой протянулся Млечный Путь. Рядом с Путятой посапывает Василько. Сросшиеся на переносице брови делают лицо Василька суровым. Но Путята знает, парень добрый сердцем и к нему, Путяте, душой привязан, отцом кличет.

Глядя на Василька, Путята вспоминает молодые годы. Как быстро промчались они. Кажется, вчера был таким, как Василько, а сегодня и волос побелел, и силы нет той, что прежде. На непогоду ноют старые раны.

Степь пахла мятой и горечью полыни.

Путята приподнял голову. По всей степи, сколько видят глаза, горят костры. Нарушая ночную тишь, ржут стреноженные кони да иногда перекликаются дозорные. И ночь такая же, и огни, и запах степи. И почудилось Путяте, будто молодость вернулась к нему.

— Что не спишь, отец? — подал голос Василько, — о чём мыслишь?

— Припоминаю, где-то тут неподалёку мы стояли. Тогда у моего костра князь Святослав спал. А поутру конину на углях пекли, и князь сказал: «Мы пришли в эту землю не за данью, а чтоб Русь у моря накрепко встала…»

Путята надолго замолк. Василько решил, что старик начал засыпать, и не стал тревожить расспросами.

Савва открыл лавку спозаранку, огляделся. Толпа взад-вперёд плывёт. Издалека над головами виднеются шесты с дорогими мехами. То гости из Новгородской земли наехали.

На весь торг голосисто кричат бойкие рыбачки. Возле них навалом лежит рыба свежая и вяленая. На острых крючьях подвешены коровьи туши и вепря[32]. Деревянные полки завалены битой птицей и дичью, а за ними ряды, где торгуют виноградом и грушами, дынями и орехами.

Пробираясь сквозь толпу, Важен волок огромного осётра. Савва не окликнул его. Всё равно за гамом не услышит. Подошёл бородатый купец из Киева, приценился к штуке коприны. Савва ловко перебросил шёлк из рук в руки, намётанным взглядом определил: «Покупатель». Купцы из Киева ткани брали охотно. За них там вдвойне выручали.

Гость торговался недолго. Деньги уплатил и ушёл. Узнал от него Савва, что отныне князь Мстислав велел для охраны гостей в пути от печенегов стражу выделять.

В толпе Савва разглядел старшину хазарских гостей. Обадий не спеша проковылял к себе в лавку. Следом прошли два дружинника: старый — десятник, второй — гридин молодой. У лавки бронника они долго разглядывали оружие. Потом подошли к Савве, залюбовались парчой.

— Во брачина! — сказал молодой.

— Как боярином станешь, Василько, купишь девкам в подарок, — пошутил старый десятник.

Савва подмигнул молодому:

— Бери, молодец, любимой на кокошник, она тебя поцелуем одарит.

— Ещё не сыскал такой, — рассмеялся Василько.

— Он у нас парень робкий, — сказал десятник. — Ты ему, добрый человек, сыщи красавицу, да побойчей.

— Это мы враз, — ответил Савва. — Да только на свадьбу чтобы не забыл позвать.

Мимо прошёл воин. На ходу окликнул десятника:

— Эй, дед Путята, кому брачину выбираешь? Никак, молодку приметил?

Старый десятник обернулся:

— Я-то не ты, я и молодке пригожусь.

Путята и Василько от лавки Саввы направились в скотный ряд. Хазарские гости лошадей табун пригнали.

К обеду торг поредел. Савва зазвал сбитенщика, приложился к корчаге. Горячий мёд душил пряностями, приятно разливался по телу.

Сбитенщик, низкорослый мужичонка с редкой бородкой и взлохмаченными волосами, довольно ухмыльнулся:

— Что, ядрён?

— Крепок!

Поддёрнув порты, сбитенщик прикрыл тряпицей жбан, засеменил к торговкам рыбой.

Покинув торг, Савва встретил Добронраву, обрадовался. Нравится она Савве. У Добронравы лицо белое, русые густые волосы волнистые, а глаза большие и синие, как бывает нередко вода в море.

Пошли вместе. Миновали посад, начались рыбацкие выселки. Добронрава сказала:

— Раньше ты почаще бывал у нас.

— Сама ведаешь, в Царьград плавал. Наше дело гостевое. Хочешь, я тебе подарок привезу из-за моря? Жуковину[33] иноземную?

— Не надо! — нахмурилась Добронрава, — А сам приходи, коли надумаешь. Всегда тебе рады.

Они остановились у небольшого выбеленного домика с затянутым бычьим пузырём оконцем. Прямо к порогу подступало море. Тут же на берегу валялся перевёрнутый чёлн. На кольях растянуты старые сети.

Когда за Добронравой закрылась дверь, Савва сказал так, чтоб она услышала:

— Я приду, слышишь?

Чуть забрезжил рассвет. В оконце княжеской опочивальни пахнуло ветром. Мстислав вскочил, наспех натянул сафьяновые сапоги, пригладил пятерней волосы. На душе невесть отчего радостно. Чуть ли не бегом выскочил во двор. С тесового крыльца, завидев умывавшегося Василька, крикнул:

— Выводи коня, поскачем зорю зрить!

Тот наспех отёрся, побежал в конюшню. Конюхи уже заседлали лошадей. Василько вывел коней, подержал повод, пока князь сядет. Потом сам вскочил в седло. Застоявшиеся кони взяли с места в галоп.

Дозорные, завидя князя, поспешили распахнуть крепостные ворота. Под копытами застучал деревянный настил.

В узких улицах посада Мстислав перевёл коня на размашистую рысь. Василько скакал следом. Позади остались рыбацкие выселки. Где степь подступила к морю, князь осадил коня. Соскочив на землю, кинул повод Васильку:

— Держи!

У самых ног плескалось море. За степной кромкой выкатывалось огненным шаром солнце. Его лучи побежали по воде. Мстислав наклонился, помыл руки, лицо:

— Хорошо!

Потом, вдруг решившись, скинул сапоги, порты и рубашку, бросился в воду, окунулся, крикнул:

— Полезай, Василько!

Василько стреножил коней, пустил на траву и, мигом раздевшись, нырнул с разбега. Купались долго, пока солнце не припекло.

— Пора! — Мстислав вылез из воды.

Обратную дорогу Мстислав молчал. Кони шли шагом.

В рыбацком посёлке людно. С утреннего лова вернулись челны. У пристани рыбаки набрасывают в плетёные корзины рыбу. Она поблескивает чешуёй, бьётся.

В ближнем челне хозяйничает рыбачка. Мстислав придержал коня:

— Как звать тя?

Рыбачка подняла голову, ответила насмешливо:

— При крещении Ольгой нарекли, отец же с матерью Добронравой кликали, князь.

Мстислав усмехнулся:

— Ты почём знаешь, что я князь?

— А я ведунья, — отшутилась Добронрава.

— Почто одна на лов ходила?

— Я не одна, мы с братом в море ходим. Он корзину понёс.

Тронув коня, Мстислав сказал весело:

— На уху загляну когда-нибудь.

У крепостных стен мастеровые отёсывали дубовые брёвна, в чанах кипел вар. Смола пузырилась, булькала. Мастеровые не обратили внимания на подъехавшего князя, продолжали своё.

Подошёл тысяцкий Роман. На нём зелёного шелка штаны и рубашка, сапоги, как и на князе, красного сафьяна. Пригладив усы, Роман кивнул на мастеровых:

— На той неделе закончат городни.

— Добре.

Мстислав легко соскочил с коня, подал повод Васильку:

— Ставь на конюшню, я до завтрака здесь погляжу.

Вместе с тысяцким они поднялись на стену. Мастеровые, уже разобрав часть старых городней, ставили новый сруб. Тяжёлые брёвна с земли подавали на верёвках.

— И-эх, раз! И-эх, два! Пошла! — кричали в такт мастеровые, и бревно плыло снизу до самого верха. Его подхватывали и укладывали на место.

Мстислав заглянул внутрь сруба. Роман сказал:

— Наутро песком набьём. Суше земли будет.

— Тебе, боярин, лучше знать, — одобрил Мстислав.

С высокой стены как на ладони видно большую пристань. Покачиваются у чалок длинные ладьи русских гостей, широкие неуклюжие корабли византийские из Царьграда и Корсуни. По обрывистому берегу за забором дворы гостей с клетями для товаров, жильём. Вон ближний, хазарский, за ним византийский, а поодаль армянских гостей. Эти сухим путём в Тмуторокань ходят, через многие земли. Русские гости из Киева, Чернигова, Новгорода и иных мест свой двор имеют.

— Наш город гостевой, — довольно проговорил Мстислав. — На самом перепутье стоит. Мы у хазар и греков что бельмо в глазу.

— Хазарский каган[34] тот и по сей час мыслит Тмуторокань под свою руку взять, а уж о базилевсе и речи нет.

Они спустились вниз, пошли не спеша в княжий терем, где уже трапезовала большая дружина. Василько тем часом, поставив лошадей, прошёл в трапезную молодшей дружины.

6

Итиль-река, какую русичи именуют Волгою, многими рукавами поит море Хвалисское. Здесь, в низовье, столица некогда могучего Хазарского царства. Город, как и реку, называют Итиль. Пыльные, грязные улицы, по ту и другую сторону реки глинобитные мазанки, войлочные юрты, чахлая зелень садов. Город окружён стеной. С утра и допоздна шумит многоязыкая толпа. По узким и кривым улицам величаво вышагивают гордые верблюды, трусят ослы, проносятся верхоконно наёмные хазарские воины-тюрки, переселившиеся в Хазарию из Хорезма с семьями. Тюрки-арсии, как зовут их хазары, гвардия кагана.

Итиль огород разных народов и обычаев, с разными верами: христиане и иудеи, мусульмане и язычники. У каждого народа свои храмы, свои улицы. Улицы ведут к базарам, в степь, к реке. Река омывает остров. В глубине его — Дворец кагана. Высокие каменные хоромы окружает кирпичная изгородь. Вокруг ограды мазанки вельмож. Каган подобен богу, и люд не смеет зрить его. Видят кагана и слышат только избранные. На острове, где камыш лезет на берег, ещё один дворец. Здесь живёт хаканбек. Каган — наместник бога на земле. Мирскими делами ведает хаканбек. Каждый день поутру является он к кагану. В погоду и непогоду проделывает хаканбек этот путь.

У низкой калитки дворца кагана зоркая стража. Она остановит любого, но только не хаканбека. Он наместник кагана и может сам стать каганом. Так было в ту тяжёлую для царства годину, когда князь русов Святослав разбил войско, разрушил Итиль и иные хазарские города. Тогда нынешний каган Бируни был хаканбеком. Бируни пришёл во дворец и сказал старому кагану: «Хазары говорят, пусть каган идёт к Богу и просит за нас». Старый каган ничего не ответил. Такова воля Бога. И хаканбек зарезал старого кагана и стал каганом. А у хазар с тех пор хаканбек сменился дважды. Нынешнего хаканбека зовут Буса. Он высокий, молодой, с узким бледным лицом. Глаза с прищуром. Ходит Буса мягко, крадучись, и говорит что мурлычет.

По утрам хаканбек пересекает остров пешком, в одиночестве. Так лучше думается: «Стареет каган, рушится царство. Вот уже скоро тридцатое лето минет, как прошёл Святослав через хазарские земли. Пора бы оправиться, в силу войти, ан нет».

Тропинка вьётся берегом, поднимается кверху, петляет меж глиняных жилищ беков и тарханов[35]. Тропинка потянулась вдоль ограды дворца. Стража у калитки, завидев хаканбека, расступилась. Буса, пригнувшись, вошёл во двор, огляделся по привычке. Тихо и безлюдно, как всегда. Каган Бируни не любит шума. Он боится даже слуг. В каждом ему мнится убийца. Когда каган гуляет в небольшом садике, слуги и рабы стараются не попадаться ему на глаза. Двор замирает.

У входа во дворец ещё одна стража. Два дюжих воина-тюрка, опираясь на копья, замерли по ту и другую сторону двери. Буса миновал их и, очутившись в первом, меньшем зале, остановился у входа, стащил сапоги и босой прошёл к горевшему у стены светильнику. На подставке ровным рядочком уложены лучины. Буса взял одну, поджёг от светильника и только после этого направился в большой зал. Босым и с горящей лучиной являться к кагану велит закон хаканбеку.

Миновав ещё одну охрану, Буса вошёл в просторные покои кагана. Свет тускло пробивается сквозь маленькие оконца, проделанные под самым потолком. Комнату устилает восточный ковёр. На стенах тоже ковры. Каган сидит на низеньком помосте. Пред ним блюдо с рисом и большими кусками жареной конины. Закатав рукава пёстрого бухарского халата, каган ест не торопясь, рис отправляет в рот щепотками, а мясо ловко срезает ножом у самой губы. На вошедшего хаканбека каган не обратил внимания. Буса, дождавшись, когда догорела лучина, уселся рядом. Говорить, когда каган ест, нельзя. Еда — здоровье старого кагана. Ел он долго, чавкал, то и дело вытирал руки и губы полой халата.

Вошли темник Шарукань, загорелый, обрюзглый и болезненно-жёлтый племянник кагана оглан[36] Севенч, распростёрлись ниц. Отодвинув блюдо с рисом, каган подал знак, разрешил говорить.

— Из Таматархи[37] весть, — сказал Буса. — Князь Владимир заместо посадника Борислава сына прислал, Мстисляба.

— Хе, Мстисляб жеребёнок. На ногу резв, а умом слаб, — усмехнулся каган. — Что мыслит он в делах воинских? Верно ли я говорю?

Лежавший ниц темник Шарукань поднялся:

— Правдивы твои слова, великий каган. Дерево смолоду слабое.

— Хе! Смолоду в голове ветер.

— Но тот Мстисляб город крепит, — нахмурился Буса.

— Хе, пусть крепит. Верно, Севенч?

— Верно, мудрый владыка, — подхватил оглан Севенч и метнул злобный взгляд на хаканбека.

— Что ещё скажешь, хаканбек?

Буса помял в кулаке чёрную бороду.

— Без Таматархи казна наша оскудела.

Сказал и посмотрел на кагана. А тот уже закрыл глаза и тихо посапывал. Буса поднялся, вышел. Следом за ним покинули палату темник и оглан.

«…Племя хазар воинственное и торговое, — писали в VII веке византийские историки. — Они кочуют в обширных степях и почти не строят городов. Но сила этого племени несметная. Хазарам платят дань народы, живущие от Хорезма до Херсонеса. И даже некоторые племена славян-русов признают их власть…»

Много лет византийские императоры перед лицом персидской и арабской опасности искали и находили поддержку у хазар.

Но под напором мадьяр и печенегов, прорвавшихся в причерноморские степи, пошатнулась власть Хазарского каганата. Почуяв это, Византия захватила старые греческие города в Крыму. Из союзников Византии хазары стали её врагами.

В борьбе с хазарами византийские императоры использовали печенегов и аланов. Борьба за причерноморские степи между кочевниками подорвала их обоюдную силу. А с тех пор как киевский князь Святослав прошёл Хазарию и захватил Тмуторокань и Саркел, не стало у Хазарского каганата прежней силы.

Ко всему с северо-востока нависли над Хазарией кочевники-гузы, и кто знает, устояли бы хазары, если б не шах Мемун Хорезмский, назвавший хазар своими данниками и посылавший полки против гузов.

— Расступись! Дорогу!

Шумная толпа раздавалась по сторонам, очищая путь всадникам. Там, где не помогали крики, действовали плётками. Чем ближе пристань, тем толпа гуще, пестрей наряды: камские сермяги, византийские багряницы.

У причала приставленные к иноземным гостям хазарские счётчики вели учёт товарам, брали в казну десятую долю. Не слезая с высокого седла, Буса долго наблюдал за их работой, думал: «Мало товара нынче привозного и отвозного идёт через Итиль. А кагану нет печали, что скудеет Хазарское царство, нечем платить воинам. А чтоб отвоевать у русов Таматарху, для того силу готовить надобно. Каган же и слышать о том не желает. Одно знает — ест да спит».

Толпа обтекала хаканбека и всадника. Тут же вертелись грязные оборванные мальчишки. Глядя на них, Буса вспомнил своё детство. Вот таким он был, как прокатились через Хазарию русы. Тьма воинов была у Святослава. А сколько же их ныне у Мстислава?

От причала, окружённая пешим караулом, отъехала гружёная телега. На ней, свесив ноги, сидит счётчик. Он везёт взятую у иноземных гостей десятину.

Буса тронул коня.

Со смертью посадника Борислава хазарские гости, жившие в Тмуторокани, возымели надежду, что хазарский каган сызнова возьмёт Тмуторокань под свою руку. И всё будет как прежде, ещё до Святослава.

Обадий, старшина хазарских гостей, хорошо помнит то время. Тогда гости хазарские не платили дань. Её собирали с русских, византийских и иных купцов каганские сборщики и отвозили в Итиль. Но пришёл Святослав, разбил войско хазарского кагана, выгнал из Тмуторокани хазарских сборщиков дани и ушёл, оставив в Тмуторокани посадника Борислава с дружиной.

Ныне нет Борислава, но Обадий знает, у кагана нет наготове и силы, чтоб пойти ратью против князя киевского Владимира за Тмуторокань. Такую силу каган соберёт, надо только выждать. А Обадию хочется поторопить время. Он и послал сына своего Байбуха к хаканбеку с вестью о смерти Борислава и о приходе в Тмуторокань Мстислава.

Поджав ноги под себя, Обадий сидит на мягком коврике посреди лавки. Пред ним торговая площадь. Вечереет, пустеют торговые ряды. Купцы покидают сбои лавки, навешивают на двери хитрые замки. Вон закрыл лавку старшина русских гостей Давид. Постоял у двери, поглядел по сторонам и важно, не торопясь, направился домой. Завидев Обадия, Давид поклоном поприветствовал его. Лоснящееся от жира лицо хазарского гостя расплылось в улыбке, но маленькие раскосые глазки Обадия не улыбаются, в них прячется ненависть. Хазарский гость ненавидит русского давно. Ненавидит за удачливость, за то, что у Давида больше покупателей, чем у него, Обадия, что богатство приумножает и в почёте среди гостей ходит.

«И кому те гривны копит?» — глядя вслед Давиду, подумал Обадий.

Он, кряхтя, поднялся, запахнул халат, подпоясался потуже и, покачиваясь на кривых ногах, вышел из лавки.

Солнце уже коснулось края моря. В русской церкви вовсю трезвонили колокола, заливались.

Миновав дом Давида, Обадий повернул в улицу, где жили хазарские гости. За высокими заборами прятались в зелени садов саманные на кирпичном фундаменте домики. У низкой, вырезанной в воротах калитки Обадий задержался на минуту, потом, пригнувшись, шагнул во двор и нос к носу столкнулся с сыном Байбухом:

— Воротился? Видел хаканбека?

— Видел, отец.

Байбух вылитый отец. Такой же кривоногий, раскосый и одет в такой же полосатый халат.

— Что услышал ты из его уст?

— Хаканбек велел немедля воротиться, передать тебе, чтобы обо всём, что в Таматархе творится, ему сообщал, а боле всего, что князь Мстислав замыслит и какова у него сила.

Обадий недовольно буркнул и, обойдя сына, направился в дом.

С первым весенним теплом, когда в степи буйно поднимались травы, от берегов Итиля и до границ Киевского княжества, а вниз до земель касожских кочевали орды хазар. За многочисленными стадами катились войлочные кибитки на колёсах, скакали пастухи-воины.

Нередко дикая орда перекатывалась через русские сторожевые кордоны, сжигала села и поспешно уходила, угоняя в рабство пленных смердов.

Иногда орды хазар сталкивались с ордами печенегов, и тогда завязывалась меж ними жестокая сеча.

Кибитки орды оглана Севенча стоят неподалёку от Итиля. Оглан не уводит своих воинов далеко от города. Когда орда Севенча висит на спине хаканбека, Буса сидит как на острие пики.

Севенч полулежит на кошме и поёт. Песня у него долгая; без начала и конца. Она не мешает Севенчу думать. А мысли у него сладкие: о власти. Нет у старого кагана детей и нет никакой родни, кроме Севенча. Ой-ля! Умрёт каган, и он, оглан, станет каганом. Он будет жить в каменной кибитке, и молодые жены кагана станут его жёнами. Ой-ля! Двадцать пять жён, двадцать пять красавиц!

Севенч поднялся, откинул полог, выглянул. От яркого солнца прищурился. Степь горбилась юртами, ревела стадами. В загоне старик доил кобылицу. У ближней кибитки и на треноге висит огромный казан. Вокруг бродят злые псы. Караульный воин от скуки поднял с земли голую кость, швырнул псам. Собаки накинулись, потом лениво разошлись.

Севенч зевнул, почесал грудь. Всё с детства знакомое, обычное. Постоял немного и снова улёгся на кошме. Сбившийся войлок едко отдавал верблюжьим потом, напоминал мальчишеские годы, дальние кочёвки, отцовскую юрту.

Зачуяв чужого, забрехали собаки, ринулись навстречу. Севенч, не поднимаясь, откинул край полога. Из степи подъезжали всадники. Впереди, скособочившись в седле, скакал темник Шарукань.

«Какие ветры пригнали его?» — подумал Севенч, вставая. Он вышел из юрты. Всадники уже спешились. Шарукань издали поприветствовал хозяина, подошёл. Большой рот Севенча растянулся в улыбке, но душа не рада гостю. Язык спросил:

— Добрым ли был твой путь, темник? — и жестом пригласил в юрту.

Шарукань пробормотал что-то невнятно, прошёл вслед за Севенчем. Сели и надолго замолчали, каждый думая о своём. У Шаруканя мысли ложились тесно, одна к другой.

«Худой Севенч. Злость и зависть гложут его. Ждёт смерти кагана… Ха! И у Бусы мысли о том… Знаю вас, шакалы. Когда вы вцепитесь друг другу в горло, я ещё посмотрю, кому помочь».

«Верно, замыслил что-то старый ожиревший волк, — глядя на темника, думал Севенч. — Ну, ну, я дождусь, когда сам скажешь, на кого зубы точишь. А может, на меня с Бусой заодно?»

Шарукань прикрыл глаза, тяжело дышал. Но Севенч знает: в этом отяжелевшем и на вид неуклюжем человеке скрывается барс. И ещё сильнее закралось сомнение:

«А не Буса ли подослал тебя выведать, о чём я мыслю?»

Молодой воин внёс глиняный сосуд с кумысом, разлил по чашам, удалился. Шарукань открыл глаза, осторожно взял чашу и, не отрываясь, выпил. Потом отёр губы рукавом, промолвил, не глядя на Севенча:

— Хаканбек злится. На тебя злится. Зачем твоя орда у Итиля стоит. Звон оружия твоих воинов доносится до дворца кагана.

— Кагана или Бусы?

Шарукань ощерился в улыбке. Снова приложился к чаше. Севенч ждал ответа настороженно. Темник допил кумыс, усмехнулся. Севенч заскрипел зубами:

— Буса — собака, ублюдок! Зарежу! — Подскочил к Шаруканю, нагнулся. Зрачки расширились, от гнева задохнулся. Брызгая слюной, прохрипел: — Тебя тоже зарежу, пёс Бусы! Каганом стану! — И, упав на кошму, забился в судорогах.

Шарукань поднялся, посмотрел с презрением на; корчащегося Севенча, вышел из юрты. Воин подвёл коня. Темник легко занёс ногу в седло, разобрал поводья и с места поднял коня в галоп. За ним помчались воины.

Когда тьма опустила свои чёрные крылья на улицы Итиля, Бусу услаждали песни красавицы Парсбит. Её нежный голос то уносил хаканбека в знойный Хорезм и журчал водой арыка, либо тихо шептал, словно листья на зелёных деревьях с сочными и сладкими плодами, что растут на её родине. То вдруг голос опускал Бусу в степи на прохладный ковыль и начинал звенеть жаворонком. В мерцании светильников тело юной Парсбит, закутанное в прозрачное белое покрывало, то извивалось, то замирало, и тогда Бусе казалось, что оно высечено из редкого камня, что греки именуют мрамором.

Но вот песня смолкла. Хаканбек долго ещё сидел не шевелясь, закрыв глаза. Потом молча удалился.

В полутёмном коридоре, что соединяет дворец хаканбека с женской половиной, Буса разглядел старого слугу. Тот согнулся в поклоне, прошепелявил:

— Там темник дожидается.

Брови у хаканбека недомённо поднялись. Он пошёл вслед за слугой. Шарукань сидел поджав ноги и сложив руки на толстом животе.

— Воины требуют своё, — сказал он, подняв глаза на Бусу. — Воины не получали от кагана ни диргемы[38].

Хаканбек спросил вкрадчиво:

— А разве арсии заслужили их?

— Копья тюрок подпирают трон, — не повышая голоса, ответил темник.

— Но казна кагана пуста.

— У кагана с тюрками-воинами есть уговор.

— Со времён Святосляба разве есть каганат? Русы сидят в Таматархе и Саркеле. Мы слышим звон огузских сабель. А забыл ли ты, что ал-Мемун в мечтах видит Хазарию за Хорезмом?

— В чём вина арсий?

— Арсии подпирают не трон, а воздух. Арсии не получав ни диргемы, пока жив каган Бируни.

— А если сядет оглан Севенч?

— Тогда не будет темника Шаруканя. — И, немного повременив, Буса добавил: — И хаканбека Бусы.

Шарукань засопел. Хаканбек проронил:

— Арсиям нужен каган-воин. Бируни не поведёт хазар против русов. Он не отнимет у них Таматарху, не расчистит сорняк на развалинах Саркела. Как слаб телом Бируни, так слаб ныне и народ хазарский.

— Но Буса не слаб телом, — прищурившись, сказал Шарукань.

— Буса не каган, Буса хаканбек.

— Кто знает, кто? — усмехнулся темник. — Но ты прав, хаканбек, ныне нет каганата. Арсии подумают, стоит ли держать на своих копьях воздух. — И, не сказав больше ни слова, Шарукань вышел.

…В полночь Севенч забылся в беспокойной дрёме. Заснул и не услышал, как проскользнули в юрту чужие. Навалились, перехватили дыхание. Хотел Севенч крикнуть, позвать на помощь, но рот закрыла чья-то рука. Только и промелькнула мысль: подосланные Бусы.

А когда луна десять раз обошла небо и солнце в десятый раз возвратилось из своего дальнего странствия, во дворец кагана явился хаканбек. Вместе с Бусой пришёл и Шарукань. Они миновали стражу, не разуваясь и не зажигая лучины, вошли к кагану.

Бируни поднял на вошедших глаза и промолчал. Первым заговорил хаканбек Буса:

— Ты долго был каганом, Бируни. Плохим каганом для хазар. Мы обеднели, сила наша убавилась. Пора тебе идти к Богу и молиться за нас.

Каган перевёл взгляд на Шаруканя. Темник смотрел в сторону, и Бируни ничего не возразил Бусе. Каган принял смерть, как и подобает кагану хазар.

Неслыханное сотворилось. Отныне не стало у хазар иной власти, кроме власти кагана. Буса — каган. Буса и хаканбек.

Пошумел народ, поволновался, но у Бусы сила, за Бусой арсии, и народ затих. Только беки и тарханы ещё долго не могли успокоиться. Но миновало время — и они смирились. Есть ли хаканбек, нет ли, что до того бекам и тарханам. У каждого из них своя орда, своя дружина.

7

В поварне шумно и чадно, но белобрысому Петруне нет до того Дела. Его проворные пальцы споро лепят из куска глины человечка, губастого, нос картошкой. Челядь столпилась вокруг, посмеивается, подбадривает парнишку.

— Ай да Петруня, ловок-то…

— Гляди, гляди, ну что наш тиун.

— И впрямь Чурило. Ты ему брюхо-то, брюхо поболе сделай.

Хихикает челядь, потешается. Рябая грудастая стряпуха, навалившись на засиженный мухами стол, умиляется:

— Мал-то парнишка, а умелец.

Шмыгая носом, Петруня щепкой сделал над глазами подрезы, откинулся, полюбовался работой. Тиун вышел на славу. Как живой. Неожиданно для всех Петруня воткнул ему в брюхо щепку, и в ту же минуту чья-то рука больно ухватила парнишку за белёсые волосы, оторвала от скамьи, кинула в угол. Поднял Петруня глаза и увидел перед собой тиуна Чурилу. И ещё успел заметить пустую людскую. Даже толстую стряпуху и ту как ветром выдуло. Тиун от гнева не говорит, а шипит, и борода трясётся:

— Колдовство сотворяешь? — И носком сапога парнишке в живот. Подхватился Петруня, юркнул меж тиуновых ног — и во двор. А Чурило за ним. Смекнул Петруня, прибьёт тиун, да что было духу к воротам. Не успел воротний мужик заступить ему дорогу, как парнишка был уже у леса.

Отдышавшись за кустами орешника, Петруня побрёл к перевозу. Иногда он заходил к старому паромщику Чудину. С виду суровый, дед на самом деле был добрым, потчевал парнишку печёной рыбой, кислым квасом и рассказывал много интересного.

Четырнадцатое лето встречал Петруня. Не было у него ни отца, ни матери. Они, по рассказам дворовых, умерли, когда Петруня появился на свет. С тех пор мальчишка жил по людям.

Остановившись, Петруня вытащил из пятки занозу, подтянув латаные порты, пошёл дальше. Босые ноги обросились, покраснели от холода, но Петруня к этому привыкший. Кубарем скатившись с кручи, уселся на опрокинутую днищем кверху лодку и стал дожидаться, пока паром вернётся с другого берега.

На той стороне поджидала перевоза артель мастеровых. Старший, что-то сказав Чудину, прыгнул на паром, за ним взошли остальные, и паром тронулся с места. Петруне видно, как рослый артельщик, поплевав в ладони, налёг на длинное рулевое весло.

Неторопливо переваливает волны Днепр. У берега они спешат, торопятся, а на середине, кажется, и нет течения. Днепр застыл, замер в своей красоте.

Дед Чудин рассказывал Петруне, что, если плыть вниз по реке, попадёшь в Русское море. Оттуда, на восход солнца, Тмуторокань. А в Тмуторокани у деда Чудина брат, Путята.

— Ну что, сызнова тиун обидел? — догадался старик.

Петруня кивнул. Дед достал из воды лозовый кошель с рыбиной и, пока мальчишка бегал за хворостом, вырыл в земле углубление, положил в него рыбу, присыпал землёй. Разожгли костёр. Когда огонь перегорел, дед осторожно снял земляной слой. Рыба пропеклась, и от неё валил пар. Дед разломил её, протянул Петруне больший кусок.

Перекладывая с ладони на ладонь, Петруня остуживал рыбу. Сверху над обрывом кто-то торжественно выкрикнул:

— Во, сыскался-таки!

Петруня замер от страха. С кручи к ним спускался воротний мужик. Опомнился Петруня, хотел вскочить, но было поздно, мужик крепко держал его за шиворот.

— Пойдём. Ужо будешь знать, как бегать. Через тя и меня тиун облаял.

— Отпусти мальчишку, — заступился Чудин.

— Но, но, — оттолкнул деда дюжий мужик и поволок Петруню.

Тиуна в усадьбе уже не было, и воротний мужик закрыл парнишку в тёмную клеть.

Наступила ночь. Изголодался Петруня, и сон не идёт. Страшно. Прибьёт тиун. Встал, нащупал в потёмках дверь, толкнул. Подалась маленько. Нажал плечом и удивился: дверь легко открылась. Либо мужик забыл засов задвинуть, либо кто её открыл.

Таясь, Петруня пробрался в поварню. На цыпочках, чтобы не разбудить храпевшую в углу стряпуху, добрался до полки с хлебом, взял тяжёлую ковригу, потихоньку вышел. Через крышу сарая взобрался на забор, спрыгнул на ту сторону и направился к перевозу, где стояли лодки. Теперь Петруня знал, что ему делать. Он доберётся до Тмуторокани, где нет ни тиуна, ни злого воротнего мужика…

Шестую ночь проводил Петруня на воде. Первые дни встречались по берегу обнесённые земляным валом выселки с крытыми дёрном землянками, с загонами для скота. На Петруню никто внимания не обращал. Мало ли куда вздумал плыть парнишка, может, рыбу ловит.

Потом пошли берега пустынные. Лес поредел, а вскоре по ту и другую сторону потянулась укрытая высокой травой степь.

Хлеб Петруня берег и ел по малой толике. По ночам он спал, свернувшись калачиком на дне, а чёлн продолжал скользить вниз по течению.

Долгими днями под мирный плеск волны Петруня мечтал, как разыщет в Тмуторокани деда Путяту и как удивится тот, узнав, откуда Петруня. Он будет жить с дедом, чистить его оружие, а потом и сам станет воином.

Каждый раз, когда Петруня думал, как ему удалось обмануть тиуна, он тоненько хихикал. Его, наверное, искали везде, но уж никому, конечно, и в голову не взбрело, что Петруня мог уплыть. Разве, правда, дед Чудин, когда обнаружит пропажу челна, догадается. Да он не скажет тиуну.

Чёлн-дубок, небольшой, лёгкий, бежит споро. Петруня знай подгоняет его веслом-лопаткой.

Иногда вскинется над Днепром прожорливая щука, и всплеском шарахнется перепуганная рыбья мелочь. Нарушая тишину, в прибрежном омуте ударит хвостом проснувшийся сом, и снова тишина. А потом низко, со свистом рассекая воздух, пронесутся утки, упадут на воду.

Смеркалось.

Чистое небо вызвездило. Издалека до Петруни донёсся гул. Он нарастал всё сильнее и сильнее. Казалось, кто из огромного жбана лил воду. Петруня догадался: впереди пороги. Из рассказов деда Чудина он знал, что на порогах река становится коварной. Она стремительно и грозно несётся меж валунами. На порогах ладьи тащат волоком.

Петруня решил дождаться утра. Он пристал к берегу, вытащил нос дубка на лесок, чтобы не снесло чёлн течением, и заснул…

У печенега глаза зоркие, повадка лисья. Зачуяв добычу, печенежин преследует её не один десяток вёрст. Ужом крадётся в высокой траве, караулит, чтоб напасть неожиданно.

Ведал Петруня, что нет места опасней, чем днепровские пороги, да не уберёгся. Сонному связал ему руки Печенежин и на волосяном аркане повёл в степь. Припекает солнце. Режет руки верёвка, а печенег в рваном малахае гонит коня рысью, и Петруня, чтоб не упасть, бежит следом, задыхается.

К вечеру стреножил печенег коня, связал ноги парнишке, а потом уселся рядом, достал из перемётной сумы кусок сырого мяса, принялся жевать. Ел, чавкал, и воняло нестерпимо то ли мясо, то ли от печенега.

Но не чувствовал Петруня ни усталости, ни голода. Одно у него на уме — безвестное будущее. От страха глаз не сомкнул всю ночь. А наутро, едва заря занялась, печенежин был уже в седле. И снова бредёт Петруня, степью, поднимает босыми ногами высокую траву, спотыкается.

Только на третий день привёл печенег его к месту, где разбила свои вежи орда. Ещё издали увидел Петруня войлочные кибитки на колёсах, далеко в степи табуны пасущихся коней, гурты скота.

Набежала орава мальчишек, таких же оборванных, как и Петруня, разглядывают его, по-своему переговариваются, смеются. До чего же они заросшие и грязные! Наверное, никогда в бане не парятся. Печенег тем часом с коня соскочил, развязал Петруне руки и ушёл. Немного погодя приковыляла старуха, седая, нос крючком, верно, мать печенега. Принесла сосуд с кислым молоком, молча напоила Петруню и ушла.

Печенежский мальчишка, озорства ради, запустил в Петруню комом грязи. Петруня ту грязь размял, слепил лошадь, печенега в малахае, усадил его верхом. Мальчишки Петруню окружили, присели на корточки, от удивления языком прицокивают. Один из них сбегал, притащил огромный ком грязи, протянул Петруне.

Подошёл печенег в меховой шапке, в сафьяновых сапогах, зелёный шёлковый халат прихвачен поясом с саблей, остановился рядом. Борода у печенега рыжая и редкая, глаза злые, а загорелое скуластое лицо неподвижно.

Завидев важного печенега, мальчишки кинулись врассыпную. Откуда ни возьмись появился хозяин Петруни, упал на колени перед печенегом, залопотал. Одно и понял Петруня: перед ним хан Боняк. Проговорив что-то, хан пальцем указал на Петруню, удалился.

А хозяин бережно собрал игрушки, понёс их в кибитку. Удивился Петруня: к чему они ему?

8

То не море волнуется и не чайки кричат, то стонет и плачет невольничий рынок.

От утра и допоздна призывно, на все лады, расхваливая живой товар, горланят купцы, щёлкает бич надсмотрщика и вереницами тянутся к бухте рабы.

Со спущенными парусами покачиваются на воде корабли из заморских стран.

Петруня стоит на пригорке, и у его ног расставлены игрушки. Те, что лепил он для печенежских мальчишек.

Время от времени печенег, что полонил Петруню, выкрикивает цену и снова молчит. Петруня не поймёт, спит печенег сидя иль разморило его на солнцепёке.

Вокруг люди, в разные одежды наряжены, над печенегом посмеиваются. Слыханное ли дело, за мальчонку запросил чуть ли не в два раза дороже, чем за мужчину-раба.

Петруня на толпу глядит, глаза блуждают по каменной крепостной стене. Слышал он, город этот Корсунью называли. И теперь подумал, что отсюда совсем недалеко до Тмуторокани.

Открыл глаза печенег, гаркнул своё, потянул из-за плеча бурдюк с водой, отхлебнул. У Петруни во рту пересохло. Облизал губы, пить ещё больше захотелось. И не чует Петруня, как по щекам слёзы катятся. А кругом, куда ни глянь, невольники стоят: мужчины, женщины, дети; гости что муравьи на муравейнике шмыгают, к одному рабу прицениваются, к другому.

Совсем рядом с Петруней молодку старик покупает, в зубы ей заглядывает, по щекам похлопывает. Перевёл глаза Петруня: то же самое — торг людьми идёт. Заморский гость в белом хитоне[39] купил раба и ещё приглядывается. Заметил Петрунины игрушки, подошёл. Долго перебирал их, с руки в руку перекладывал, похмыкал одобрительно. Наконец достал из глубокого кармана кожаный мешочек. У печенега сон как рукой сняло, вскочил, засуетился. Отсчитал чужеземец гривны, высыпал в ладонь печенегу и повёл Петруню на корабль.

Море под днищем плещет, солёными брызгами швыряет в лицо Петруне. Короткая цепь от ноги к лавке растёрла кожу до мяса. Рядом на такой же цепи другой раб в одних портах, без рубашки. Мускулистый, загорелый. День и ночь молчит, на еду не смотрит. Попробовал Петруня заговорить с ним, да тот ни слова по-русски не понимает. А глаза печальные смотрят, и кажется, что ничего не видят.

Корабль большой, со множеством парусов. На самой середине шатёр распят. Вышел оттуда хозяин в хитоне, подошёл к Петруне и рабу, поглядел и снова удалился. А вскоре подошёл безбородый надсмотрщик, в одной руке палка, а в другой сосуд с питьём, протянул рабу. Тот отвернулся. Тогда надсмотрщик принялся колотить раба палкой. Поднял тот кулаки, но цепь дёрнулась, и раб упал. Лежал долго, не замечая побоев. В ту же ночь, не слышал Петруня, только утром заметил, удушил сам себя раб. Дотянулся до конца верёвки от паруса и повис на ней.

Подошёл надсмотрщик, отковал цепь, кинул мёртвое тело за борт. Плеснуло оно и скрылось в пучине.

Страшно стало Петруне, заплакал он беззвучно. Долгими ночами всё чудились ему звон цепи и тень прикованного раба.

Боян строфа к строфе песнь слагает. Резец в искусных руках мастера дивное диво творит.

Глядит Петруня и ахает. Был кусок камня цвета белого с прожилками — и в голову человеческую обратился. А мастер, грек худосочный, в чём и душа держится, разными инструментами мраморное чело, нос и ланиты прошлифовал, натёр до блеска и, отложив всё в сторону, похлопал Петруню по плечу, сказал:

— Базилевс Василий!

Потом поднял кверху палец, проговорил торжественно:

— О, рус Петра, придёт час, и ты глянешь на форум[40] Августеона!

Петруня не решался спросить, что же это за форум, куда обещает его сводить мастер Анастас.

Мастерская Анастаса светлая и просторная. Но везде, на полу и полках, где разложен всевозможный инструмент, и даже на спальном ложе мастера лежит мучным налётом мраморная пыль и крошка.

Анастас не раб. Но у него нет семьи, и живёт он здесь же, в мастерской.

Петруня спит в мастерской на куче хлама в углу. Работа его пока несложная, знай присматривай, как резец Анастас держит и как молоточком ударяет.

— Учись, рус Петра, — подбадривает мастер.

Иногда Анастас разведёт какой-то белый порошок, замесит, как тесто, и они с Петруней лепят фигуры животных или статуи. Анастас доволен учеником, умелец, каких редко сыскать.

Кое-когда спускался в мастерскую хозяин в хитоне, походит, поглядит и снова уйдёт.

Наконец наступил день, когда Петруня с Анастасом направились на площадь Августеона. Было уже за полдень, но жара не спадала. Улицы круто поднимались вверх, потом снова спускались лестницами. Петруня сообразил, что город стоит на холмах. И дома строятся здесь чудно, каждый на своей площадке, выступом.

С высоты холма виднелось море. Издали оно синее и тихое. Даже несмотря на жару, в городе людно и шумно. Константинополь оглушил Петруню. Анастас вёл его долго. Они прошли длинную, мощённую плитками улицу, сплошь усаженную зелёными деревьями, за которыми выглядывали огромные каменные здания с окнами чуть не на полстены, мраморными подъездами и колоннами, булочными, откуда маняще пахло печёным хлебом, с просторными лавками и дремлющими купцами у дверей.

Нередко встречались церкви. Некоторые были побольше тех, что видел Петруня в Киеве. Крыши на них что шишаки боевые на воинах и позолотой отливают на солнце, как княжий шелом.

Идёт Петруня, любопытствует молча. Незаметно вышли они на площадь, мощённую мрамором. И тут Петруня рот от удивления открыл. Хоромины, куда там княжескому, одни больше других и всё какими-то чудными переходами, мостками меж собой соединены. Окружённые железными решётками, они утопают в зелени и цветах.

То, рус Петра, дворец базилевсов, — пояснил Анастас. — А то, вишь, изваяние базилевса Юстиниана.

В центре площади на огромном мраморном основании высилась высокая бронзовая колонна. На её вершине гордо сидел на коне в доспехах и мантии бронзовый Юстиниан. Левой рукой он зажал земной шар, увенчанный крестом, а десницу[41] простёр на восток. Весь форум Августеона украшали колонны, портики, а за ними высились стройные ворота.

Долго не мог прийти в себя Петруня. До чего же красиво. Замер, и только глаза сами собой медленно ползают с одного на другое. А вокруг люд сновал, смеялся и шумел, кричал и ругался.

Анастас присел рядышком на корточки, передохнул. Потом тронул Петруню за руку, промолвил:

— Пойдём, рус Петра.

На полу разостлан лист пергамента. Ползая на четвереньках, Анастас выводит на нём замысловатые линии и кружочки. Петруне мудрено, но мастер поясняет:

— Сие план кириакона[42]. Дом Господень будет. Сие, гляди, фундамент, на нём весь храм стоит, а посему крепок должен быть. Это апсида[43]. А это своды и купола.

Петруня тоже опустился на колени, так лучше следить за рукой Анастаса, запомнить, что к чему.

Для зодчего сей план что папирус. По нему из камня зодчий почнёт строить и узорочьем украшать, — говорил Анастас.

— Ты, Анастас, зодчий? — спросил Петруня.

— О да! — с гордостью подтвердил мастер и добавил: — И ты, рус Петра, тоже станешь зодчим.

Ночью Петруне приснился Киев. Они с мастером Анастасом на пустыре место размерили под шнур, по углам и по диагонали. А потом, не успел Петруня опомниться, уже стоит храм готовый. И будто это не какой-нибудь храм, а сама десятинная церковь. И попом в ней тиун Чурило, а дьякон — воротний мужик.

Сон на невидимых крыльях перенёс Петруню на берег Днепра, к перевозу. Паромщик, дед Чудин, выспрашивал его о житье на чужой стороне. Петруня плакал и просился домой.

Пробудился он, но в думах ещё долго блуждал по Киеву.

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

И сидели сыновья Владимира на своих столах: Ярослав в Новгороде, Святополк в Турове, в далёкой, порубежной Тмуторокани Мстислав, у древлян Святослав, в лесном Муроме малолетний Глеб… Копьями длинными, мечами острыми, стрелами калёными крепить бы им землю Русскую, край отчий…

1

В низкой и тесной каморе полумрак и сырость. Законопаченные болотным мхом голые стены потемнели от времени. Вплотную к слюдяному оконцу прилепился одноногий столик, рядом накрытое грубым холстом узкое дощатое ложе.

День едва начался, а епископ Колбергский Рейнберн, худой, выбритый до синевы старик, одетый в чёрную сутану, уже склонился над листом пергамента. Епископ морщится, и кожа на лбу собирается в складки. Он обмакивает тростниковую палочку в бронзовую чернильницу, аккуратно выводит:

«…С того часа, милостивый король, как по вашему изъявлению покинул я отчизну, землю Польскую, и стал проживать на Руси в граде Турове святым духовником и наставником при распрекрасной Марысе, дочери вашей и жене князя Святополка, дела мои и помыслы обращены к тому, чтобы приобщить молодого русского князя к нашей латинской вере, наставить его на путь истинный, в любви к вам и нашему отечеству…»

Рейнберн пожевал тонкие бескровные губы, снова обмакнул тростниковую палочку в чернила:

«…В том многотрудном деле я уповаю на Господа, который укрепляет мой разум и облегчает мне путь к душе князя Святополка…»

Тихо в каморе, только поскрипывает тростниковая палочка по пергаменту да иногда сухо закашляется епископ.

«…А дочь ваша, любимая Марыся, в истинной вере устойчива и к ней мужа своего склоняет, хотя князь Святополк держит при себе духовника веры греческой — пресвитера[44] Иллариона.

Проведал я доподлинно, что тот Илларион к Святополку приставлен князем Владимиром для догляда, ибо нет ему веры от киевского князя».

Епископ затаил дух, рука перестала выписывать значки. Ему показалось, что буквица «О» вдруг ни с того ни сего подморгнула и насмешливо выпятила губу, ну точь-в-точь, как это делает пресвитер Илларион.

— Наваждение? — прошептал Рейнберн и зло сплюнул, нажав на тростниковую палочку.

Чернила брызнули по пергаменту.

— О, Езус Мария! — вскрикнул епископ и, отложив перо, заторопился слизнуть чернила языком.

Во рту стало горько. Рейнберн набрал щепотку песка, присыпал написанное и, свернув пергамент в трубочку, кликнул дожидавшегося за дверью молодого монаха:

— Доставишь в руки короля, сын мой!

Монах приподнял сутану, упрятал письмо в складках не первой свежести белья, с поклоном удалился. Рейнберн долго стоял не двигаясь. Мысль перенесла его на берега Вислы, в далёкую пору отрочества. Епископ увидел на миг родную деревню и себя совсем юным… В туманном воспоминании промелькнуло лицо женщины. До боли знакомые черты. Кому принадлежали они? Да матери же!

«Рейнберн!» — позвал его ласковый голос. Епископ вздрогнул, очнулся от дум. Ну конечно же ему почудилось. Ведь тому минуло более полувека, как мать покинула этот грешный мир.

Накинув капюшон, Рейнберн толкнул дверь и сразу же попал под косые струи дождя. Небо обложили тяжёлые тучи, было пасмурно и зябко. Пересекая двор, пробежала босиком дворовая девка. В одной руке она несла бадейку, другой придерживала край мокрого сарафана, из-под которого выглядывали красные от холода ноги.

Проводив взглядом молодку, епископ миновал пузырившуюся лужу, ступил на княжье крыльцо.

Дождь монотонно барабанил по тесовой крыше, хлестал в подветренную, сложенную из вековых брёвен стену. Ветер налетал рывками, разбивался о старый княжеский дом.

В пустой трапезной у горящей печи сидит на низком креслице княгиня Марыся. Бледные тонкие черты лица печальны. Из-под полуприкрытых длинных ресниц она следит за шагающим по-журавлиному из угла в угол высоким Святополком. Движения у него быстрые, суетливые, а рот не знает улыбки. Сросшиеся на переносице брови делают князя постоянно суровым. Вот он остановился напротив пресвитера Иллариона, хрипло заговорил:

— В Святом Писании сказывается: позвал Господь Моисея на гору Синайскую и изрёк ему заповеди. То десятисловие Моисей записал на скрижалях[45], и дошли они до дней наших. Одна из них гласит: «Не убий!» Так ответствуй, отче, как же вяжется она с деянием великого князя Владимира? На нём кровь брата его, а моего отца Ярополка!

Чёрный лохматый Илларион скрестил руки на широкой груди, рокочет басом:

— Делами диавола, сын мой!

Святополк отскочил, замахал рукой:

— Так ли? А заповедь — не желай жены ближнего своего? Князь-то Владимир, Ярополка смерти предав, добро и жену его на себя взял!

— С грехопадением Адама диавол искушает человека, — пресвитер Илларион поднял палец. — Ты же, сын мой, прими разумом: плотское наслаждение — суть разврат.

Княгиня Марыся незаметно улыбнулась. В трапезную вошёл епископ, откинул мокрый капюшон. Марыся подняла на него глаза, сказала вкрадчиво:

— Рассуди, святой епископ, спор князя с духовником своим. Поп Илларион в злых делах князя Владимира узрел наущение дьявола.

Рейнберн метнул на пресвитера ненавидящий взгляд, заговорил горячо:

— Князь Владимир и вы, кои ему служите, продались диаволу, погрязли во блуде и чревоугодии. Ваши попы греческие жён поимели и о делах мирских боле радеют, нежели Богу служат.

— Мирские дела угодны Богу, — вставил Илларион. — Не для того ли он создал человека во плоти?

— Нет, нет! Вам, грешникам, Господь не уготовал место в чистилище! Вы избрали себе путь в ад. Не ведите же за собой паству неразумную!

Пресвитер Илларион выпятил губы, спросил насмешливо:

— Верую в ад и рай, но есть ли чистилище?

— Есть!

— К чему быть третьему?

— Для тех грешников, коим ещё дано искупить вины свои! Ваша греческая вера стоит на ложном толковании Святого Духа.

— Заблудшие во Христе, паства неразумная, — пророкотал Илларион. — Как может Святой Дух исходить от Отца и Сына? Дух Святой исходит от Отца Единого.

— Апостол Пётр был первым епископом Рима. Папа — его преемник и наместник Христа на грешной земле. Вы со своим патриархом отреклись от истины. Проклинаю, проклинаю! — брызгая слюной, выкрикнул Рейнберн и засеменил к выходу.

Вдогон ему Илларион пробасил:

— Христос на кресте страданиями своими спас тя, человече. Молюсь о те терпеливо и усердно и гнев твой не принимаю.

Княгиня поднялась, проговорила раздражённо:

— Поп Илларион, утомил ты князя, дай роздых ему.

Святополк, молчаливо слушавший перебранку двух попов, согласно кивнул Марысе.

Илларион поклонился с достоинством, напялил чёрный клобук. Под длинной, до пят, рясой колыхнулся большой живот.

— Не я речь первый повёл, а латинянин, прости, княгиня. — И вышел вслед за Рейнберном.

Проводив злым взглядом пресвитера, Марыся повернулась к мужу:

— Поп Илларион не твой духовник, а слуга князю Владимиру! К чему он здесь, в Турове? Что ты молчишь, Святополк, или не князь ты? Так зачем тогда брал в жены дочь короля? А, вижу, ты боишься отца своего, князя Владимира…

— Пустое плетёшь, княгиня! — вскинул голову Святополк. — Ведь знаешь, не отец он мне, но что я поделаю против Киева со своей малой дружиной? Отец же твой, король Болеслав, не даст мне свои полки.

— Князь Владимир немощен, умрёт, великим князем сядет Борис. А почему не ты? Ты старше всех братьев, тебе и стол киевский принимать! — Марыся подошла к мужу, подняла на него глаза. — На это отец мой полки даст, изъяви согласие.

Длинное лицо Святополка, с залысинами на висках, покрылось красными пятнами.

— Не время о том речь вести, княгиня, и не так уж великий князь немощен, как ты мыслишь. Стар, верно, но смерть от него далеко бродит. — Святополк насупился. — Третьего дня боярин Путша из Киева воротился, сказывал мне, князь Владимир-де на пиру громогласил: «Святополку доверия не имею, к Болеславу польскому он льнёт».

— И пусть его, — усмехнулась Марыся. — Не желают тебе добра князь Владимир и братья. Одна я у тебя, — Марыся приподнялась на цыпочки, поцеловала Святополка в холодные губы. — Хочу великой княгиней быть.

Святополк вымолвил глухо:

— Сбудется, княгиня, дай час.

Боярин Путша в дальней дороге притомился, неделю давал костям роздых. Ко всему ненастило. Лежит боярин на широкой лавке, бесцветные глаза в потолок уставил, а сам что гора из рыхлого теста. В голове мысли плутают. Поведал он Святополку, да не всё. Не мог Путша открыться, как князь Владимир с того пира, где промолвился о недоверии к туровскому князю, зазывал боярина в свою опочивальню, пытал о Святополке. Он же, Путша, видя то недовольство Владимирово, рассказал ему, что Святополк с Болеславом списывался, Владимир ответствовал Путше: «Ты, боярин, будь при князе Святополке глазами и ушами моими. И ежели заметишь, что Святополк козни затевает, уведомь о том пресвитера Иллариона».

Путша вздохнул, повернулся на бок. На глаза попался ковш с водой. Протянул руку, достал со столика, испил. Тёплая. Выплеснул остаток на выскобленный до желтизны пол, позвал:

— Авдотья!

Никто не откликнулся.

Боярин повысил голос:

— Авдо-о-тья!

Заскрипели половицы, и в горницу заглянула молодая краснощёкая девка.

— Где тя носит, — проворчал Путша. — Принеси воды родниковой.

Авдотья исчезла и вскоре появилась с наполненной корчагой.

— Поставь, — нехотя проговорил боярин и лениво, прикрыв один глаз, другим поглядел в спину девке.

Прошлой голодной зимой взял он её у кабального смерда за пять коробов сурожи. С той поры смерд свой долг не отработал и дочь не выкупил. Так и живёт Авдотья у боярина в услужении.

Путша снова повернулся на спину, долго следил за ползущим по потолку тараканом. Потом подхватился, накинул кафтан, вышел на крыльцо. Дождь перестал, но небо хмурилось. По двору, огороженному крепким тыном, бегала свора псов. Под навесом двое мастеровых чинили телегу, у ворот красноносый конюх с лицом, изрытым оспой, и редкой щетинистой бородёнкой выгуливал боярского коня. Конь пританцовывал, и конюх то и дело зло дёргал за узду.

— Лешко, что воли не даёшь! — прикрикнул сердито боярин. — Да не забудь опосля попоной прикрыть. — И тише проворчал: — Так и доглядай за всем самолично.

Посреди двора в луже грязи разлеглась откормленная свинья. Путша опять повысил голос:

— Вепря-то почто в закут не отгоните?

Один из мастеровых, надев колесо на ось, бросился выгонять свинью из грязи, а Путша, поддёрнув сползшие с брюха штаны, направился к сложенной из толстых брёвен житнице[46]. На двери красовался тяжёлый замок, Боярин отвязал висевший на поясе ключ, долго отмыкал, ругался:

— Наказывал, чтоб смазали, ан нет…

Наконец замок подался, и Путша толкнул дверь. Из житницы, перемешиваясь с запахом обмолоченного хлеба, терпко пахнуло свежим мёдом и вощиной. Боярин потоптался на месте, блаженно втянул носом воздух и только после того вошёл в житницу. У стены стояли огромные закрома с пшеницей, берестяные туески с мёдом, на крючьях под балками висели вяленые окорока, пучки сушёных трав. В дальнем углу короб с гречкой. Глаза у Путши блеснули жадно. Он запустил руку по локоть в пшеницу. Сухая, под пальцами пересыпается.

За спиной услышал шаги. Не оборачиваясь, Путша спросил:

— Нет ли за кем из смердов долга, Вукол?

Боярский тиун Вукол ответил обстоятельно:

— Много нет, но смерды из Припятского погоста не додали десять по десять мер ржи да мяса пять туш. А горыньцы медов не наварили, сказывают, бортей не сыскали.

Путша поворотился к Вуколу. Тиун, мелкорослый, скуластый, с маленькими, глубоко запавшими глазками, угодливо ждал боярского слова.

— Припятских и горынских баб молодых возьмёшь на меня. Пущай зиму пряжу готовят да холсты ткут. То и будет за их нерадение.

— Исполню, боярин, — Вукол изогнулся в поклоне. — А что повелишь делать тем закупам[47], кои телегу чинят?

Путша шагнул к берестяному туеску, откинул крышку, пальцем подцепил мёду, лизнул. Почмокал от наслаждения.

Тиун продолжал:

— Они речь ведут, что отработали тебе недоимку. По домам просятся.

— Попусту, — Путша скользнул бесцветными глазами по тиуну. — Весна настанет, тогда и отпущу. Ныне же уроки им давай полной мерой, пусть не сидят без дела.

Припустил дождь, косой, частый. Боярин высунулся из двери и тут же спрятался.

— Ты, Вукол, самолично догляди за мягкой рухлядью, как бы сырость её не попортила.

— Не должна бы. В твоё отсутствие, боярин, на солнцепёке всю пересушили и коробья тако же.

— Добро.

Путша почесал спину о дверной косяк, перевёл разговор:

— Накажи девкам, пусть баню истопят. Да веник не забудь новый связать. Авдотью покличь, она спину потрёт. Иди.

Тиун кивнул, заторопился исполнить боярское желание. А Путша, переждав дождь, не спеша направился к врытой в углу двора курившейся по-чёрному землянке-бане.

2

Просмолённые дочерна новгородские расшивы, вытянувшись гусиным строем, пересекали озеро Нево. Расшивы низкие, длинные, однако в воде устойчивые, даже в непогоду. Умеют рубить свои ладьи новгородские мастеровые.

Стороной, подняв паруса, режет чёрные воды дракар[48] свевов[49]. Хищно уставилась вдаль позолоченная голова невиданной птицы. От носовой части и до кормы варяги вывесили тяжёлые щиты. Время от времени на дракаре затрубит невесть к чему рожок и смолкнет.

Шесть на десять воинов-варягов нанял князь Ярослав в свою дружину.

Худой, среднего роста новгородский князь Ярослав, положив руки на борт ладьи, разглядывает поросшие лесом берега. Утренний туман поднялся, и на голубом склоне неба берег и лес тянутся нескончаемой тёмной полосой.

Зима грянула ранняя, и русы торопятся. Дело известное: с морозами Волхов покроется толстым льдом и тогда до самого тепла не будет расшивам дороги…

Ещё весной отправился Ярослав в землю свевов. Не любопытства ради плавал он, а в поисках родственного союза с конунгом[50]. Олафом. На будущую весну свевы привезут в Новгород жену для князя Ярослава. Гордая Дочь Олафа Ингигерда станет русской княжной Ириной.

Слегка прихрамывая, Ярослав прошёл на корму. Кормчий Ивашка, опытный мореход, не выпуская рулевого весла, простужено произнёс:

— Прихватит мороз, станет Волхов.

— Скоро устье, там на весла наляжем, — успокоил Ярослав.

Ивашка поглядел на небо, потом на воду:

— Не успеем, князь.

Ярослав снял соболью шапку, потёр высокий и чистый лоб:

— Ты, Ивашко, море читаешь ровно книжную премудрость.

Коренастый, ладно сложенный кормчий, с редкой проседью в смоляных волосах, ответил:

— Не впервой, князь, плаваю. Да и очи даны для того, чтобы видеть.

Минуя тесно жавшихся на скамьях воинов, князь воротился на носовую палубу, остановился рядом с воеводой Добрыней, грузным, седым боярином, поглядел на корабль свевов. Варяжский дракар шёл всё так же в стороне. Теперь на нём подняли ещё один парус. На дракаре плывёт ярл Рангвальд, двоюродный брат Ингигерды.

Мысли перенесли Ярослава в страну свевов, лесистую, суровую, где берега изрезаны фиордами и море меж камней кипит бурунами, а ярлы строят свои крепости, подобно орлам, на скалах и живут торговлей да морским разбоем.

В стране свевов, в городе Упсала, конунг Олаф потчевал новгородского князя. В честь гостя пели лучшие скальды[51]. Они славили доблестных викингов.

На пиру Ярослав впервые приметил Ингигерду, белолицую, с косами, уложенными венцом. Тут же сидел упдандский[52] ярл Олаф, избранник её сердца. Но конунг свевов Олаф не внял мольбам дочери и избрал ей в мужья не бездомного упландского красавца, мечтавшего стать конунгом Упландии, а князя богатой Новгородской земли…

Обогнув выступавшие из воды камни, расшивы втянулись в Волхов. Ветер ослаб, и большие квадратные паруса, сшитые из кусков полотна, временами стреляли звонко.

Против течения налегли на весла. Кормчий Ивашка следил за водой зорко, мели обходил стороной. Не Доведи, зазеваешься, и днище на камнях пропорешь, а то на песок сядешь, так пока столкнёшь расшиву с мели, простуду схватишь.

По ту и другую сторону Волхова к самой реке подступал густой, богатый зверем и птицей лес. Края эти давно известны новгородским промысловым людям. Частенько набегали сюда ушкуйники. Пограбят лесной народ не словенского племени, загрузят ушкуи пушниной, да только их и видели.

По Волхову путь на Русь из северных стран и обратно. Ходят им русы, свевы, нурманы и иные торговые гости, бродят варяжские дружины. От разбойных людей срубили новгородцы вверх к устью реки городок, опоясали его бревенчатыми стенами, валом и назвали Ладогой. Городок невелик, до двух сотен жителей, но есть в нем свой посадник-воевода с малой дружиной. Ладожцы зимой промышляют пушнину, а весной везут её в Новгород. Обратно возвращаются с оружьем, хлебом, одеждой, кой-кто из молодых парней и жён привозит. Случается, наслушаются новгородцы про вольное житье в Ладоге, соберутся ватагой, атамана походного изберут и отправляются в поисках лучшей доли, а то и к ладожцам пристанут…

К темну расшивы подошли к Ладоге. Ещё загодя князь Ярослав решил устроить здесь ночёвку. Когда корабли причалили к дощатым мосткам, на пристань высыпал весь городской люд. В высокой бобровой шапке, дорогой шубе пришёл встречать князя и посадник Парамон. Немолодой, болезненно-жёлтый воевода привёл Ярослава в свои хоромы. Дворовые забегали, натащили в трапезную снеди, уставили стол. Ярослав скинул шубу и шапку, отдал отроку, сам умылся над тазиком, сел рядом с хозяином.

— Ну, сказывай, боярин Парамон, как живёшь?

Боярин разлил из ендовы по ковшам мёд, промолвил:

— В людской нужде живём, князь. Вот и этим летом набежала воровская дружина варягов, пограбила поморян и ушла безнаказанно. А всё оттого, что дружина у меня мала числом. Варяги то чуют и потому смелы.

Ярослав постучал костлявым пальцем по столу, ответил:

— Твою нужду знаю, но ты сам о городе и крае мало печёшься. Давно надобно бы тебе на новгородском вече кликнуть охочих людей к себе на жительство и в дружину. Да не раз то проделать. Я же дозволяю брать с поморян для ладожской дружины по кунице с дыма да съестного на пропитание воинам.

— На том спасибо, князь, — не поднимаясь, отвесил поклон боярин.

— И ещё хочу сказать, боярин. Ладога, что ворота у «Новгорода, будет крепка, и новгородцам покой от варяжских разбоев обезопасится. Ты, Парамон, ров прокопай да городни повыше поставь. Лесом, поди, не беден.

— Исполню, князь.

На рассвете потянул мороз, и с запелёнатого тучами неба посыпалась мелкая, колючая пороша. Ветер гнал её по мёрзлой земле, наметал под изгородями белёсыми ветровками. У берега Волхов покрылся тонким прозрачным ледком. Ивашко присел на корточки, пальцем придавил ледяную корку, покачал головой, потом поднялся, зашагал к стоявшему на возвышении боярскому терему. Было рано, и на подворье безлюдно. Кормчий отыскал опочивальню, где спал Ярослав, вошёл без стука, сказал негромко:

— Князь, пробудись!

Ярослав открыл глаза, увидел кормчего, откинул сшитое из куниц одеяло, подхватился:

— Что стряслось, Ивашка?

— Припозднились, князь, расшивам дальше нет хода, Волхов становится.

Ярослав натянул сапоги, ополоснулся над тазиком. Надевая рубаху, спросил:

— Не отпустит ли мороз?

— Забирает. Теперь дожидайся, пока ледяная дорога установится, тогда на санях тронешься. Мы же здесь перезимуем, а по весне расшивы домой пригоним.

— Так и придётся, — согласился Ярослав.

В приоткрытую дверь просунул голову Парамон:

— С зимой тя, князь. — И почесал бороду.

Не ко времени зима, — недовольно ответил Ярослав и повернулся к кормчему: — Расшивы на берег вытащите, дальше плыть не станем. А ты, боярин Парамон, о санях позаботься да Добрыне накажи, пусть два десятка воинов отберёт для дороги.

Ивашка вышел. В опочивальне остались Ярослав и боярин.

— Варяги, князь, что с тобой приплыли, по домам на постой определены, как ты и велел. А ярл их, Рангвальд, у меня в хоромах жить станет.

— Хорошо, боярин.

Парамон помялся, не решаясь продолжать речь. Яро» слав заметил это, спросил:

— Что ещё не досказываешь, воевода-боярин?

— Просить хочу тя, князь, освободи меня от посадничества. Стар я и в Новгороде смерть желаю принять.

Нахмурился Ярослав, долго не отвечал, думал. Потом сказал:

— Добро, Парамон, поедешь со мной по первопутку в Новгород. Здесь же посадником оставлю Рангвальда. Он хоть и варяг, но кровь у него с Ириной одна. К тому же в воеводских делах он разумный, хоть и годами молод.

По первопутку санный поезд покидал Ладогу. На первых лёгких санках, покрытых медвежьей полостью, сидел раскрасневшийся на морозе князь Ярослав. Следом, на трёх розвальнях, умостились два десятка дружинников с воеводой Добрыней, а за ними, закутавшись в две шубы, только нос торчит, боярин Парамон с женой. Боярыня обложилась домашним скарбом, довольная: Новгород не Ладога.

На двух последних санях вдосталь нагрузили съестного. Дорога не ближняя, и сел по пути почти нет.

— Трогай! — коротко бросил Ярослав.

Весело скрипнули железные полозья, застучали по льду кованые копыта. Застоявшиеся кони взяли с места резво. Ярослав обернулся. Ярл Рангвальд в окружении варягов и ладожских дружинников быстро отдалялись. Вот ярл, заметив, что князь смотрит на него, поднял руку в кожаной рукавице. Ярослав тоже вскинул ответно, подумал: «Ладога — город порубежный, и здесь, у посадника, главное — воеводские заботы. Добро, Парамон сам о том уразумел и от посадничества запросился. Стар боярин, ко всему в делах воинских соображения не имеет. Рангвальд же воин…»

Не один день пути от Ладоги до Новгорода, не одна мысль перебродит в голове князя. Есть время и о деле, и о пустом передумать. В дороге в княжьи сани пересел воевода Добрыня, но ехали больше молча. У Добрыни слово — золото, говорит редко, но всё с умом. Неспроста Ярослав воеводу советчиком кличет.

Ледяная дорога, зажатая между вековым лесом, отливает на солнце голубизной, звенит. Ночами трещат от мороза деревья, и люди, покрыв лошадей войлочными попонами, ищут спасения от лютого холода у костра. Но едва поблекнет небо, снова в путь…

Легко бегут кони, косит налитым кровью оком коренник, горячие пристяжные гнут дугой шею, высекают кованым копытом лёд.

На крутых поворотах сани заносит, и каждый раз Добрыня приговаривает добродушно:

— Эк их! Не потерять бы ненароком боярина Парамона с боярыней. — И оглядывается.

Ярослав посмеивается, а Добрыня как ни в чём не бывало уже посапывает молчком да поглядывает с прищуром по сторонам. Воевода родом киевлянин, и в Новгород его да воеводу и дядьку Ярослава, боярина Будого, послал старый князь Владимир, чтобы они были опорой молодому княжичу.

— А что, Добрыня, охота ли тебе в Киев? — спросил Ярослав.

Воевода потёр нос, ответил:

— Мне бы сейчас не в Киев, а в какое ни на есть захудалое сельцо бы добраться да на полати залезть. Помолчав, спросил: — Хочу, князь, слышать от тебя, кому после Владимира киевский стол наследовать?

Не глядя на Добрыню, Ярослав ответил:

— Кому отец передаст.

— Но князь Владимир своего слова не сказал, да и скажет ли? А чуется мне, алкает Святополк власти.

— К брату Святополку и я веры не имею, то так, воевода. Ко всему княгиня Марыся с отцом своим Болеславом за братней спиной козни плетут, о том всем ведомо.

— Болеславу сие свойственно, — поддакнул Добрыня, и они надолго замолчали, оставшись каждый со своими мыслями.

Ярослав думал о том, что у отца он не в милости и навряд ли достанется ему киевский стол. Его скорей всего наследует Владимиров любимец — Борис. Неспроста отец не выделяет ему никакого удела и держит при себе.

А Добрыне припомнилось, как однажды проездом через Туров ему довелось заночевать в этом маленьком городе. То было в первый год Святополковой женитьбы на Марысе. При встрече с молодой княгиней Добрыня любовался ею. Маленькая, лёгкая в движениях красавица полька надолго запала в душу воеводе. И сейчас, соглашаясь с князем Ярославом в кознях Болеслава и Святополка, ему никак не хотелось верить, что и Марысе свойственно коварство. Но непрошеный голос шептал ему:

«Разве не дочь она отца своего Болеслава? А король ляшский злобы полон, хотя с виду и добродушен. Кто, как не он, родичей своих ослепил, а кровных братьев с отчей земли изгнал?»

— Так, — вслух промолвил Добрыня и широким рукавом шубы смахнул с бороды иней.

— О чём ты? — спросил Ярослав.

— Да ничего, — скрыл мысли Добрыня и перевёл разговор: — Ранняя нынче зима. Ко всему и мы в гостях засиделись.

— Доберёмся, — спокойно ответил Ярослав. — Худо, коли б стала река на пути к Ладоге. Пришлось бы ладьи без присмотра оставлять, самим же пешком до Ладоги добираться. — И, помолчав, сказал, ища ответа: — А что, воевода, ежли Ирине город этот в вено[53] отдам? Пусть то, что ладожане мне, князю, присылают, ей будет.

— Твоя воля, князь.

— Ин быть по тому.

3

Мощённые дубовыми плахами улицы зимнего Новгорода завалены снежными сугробами. Сухой снег шапками лежит на крепостных стенах, маковках церквей и шатровых звонницах, укутал зелёные разлапистые ели, рваными клочьями повис на голых ветках.

Вышел князь Ярослав из хором, любуется. Над избами и теремами сизый дым столбами. В ближнем переулке мальчишки озоруют. Стукнут по стволу дерева и мигом ныряют под снежный дождь. А оттуда выскакивают все в белой пороше.

У ворот воеводы Добрыни мужик деревянной лопатой дорожку прочищает. Кидает легко, играючи. Где-то далеко, за заборами, бабы бранятся.

Ярославу весело. По душе ему этот большой шумный город. Раньше здесь княжил брат Вышеслав, а он, Ярослав, сидел в тихом Ростове. Когда Вышеслав умер, отец отдал новгородский стол Ярославу.

Расстегнув бобровую шубу и сдвинув на затылок опушённую мехом парчовую шапочку, он, слегка припадая на одну ногу, направился к Волхову. Через реку мост хоть из дерева, но велик, о семнадцати устоях. Дойдя до середины, князь остановился. Река блестит льдом, застыла надолго.

С моста та и другая сторона города что на ладони. Налево Неревский и Людин концы, направо — Словенский и Плотницкий. Тут же высится кремль — детинец из камня. Встань на седло, руку протяни, верха не достанешь. В детинце хранилище городской казны — скотница, хоромы епископские, жилье верных ратников, что берегут новгородскую богатую казну. В том они клянутся вечу. Ночами ратники сторожат спящий город. В темноте на улицах и с крепостной стены, что опоясывает город, то и знай несётся бодрое:

— Славен Людин конец!

И не умолкают, перекликаются ратники:

— Славен конец! Неревский!.. Плотницкий!.. Словенский!

Дубовую крепостную стену местами сменил камень. Удобные для обзора и боя стрельницы глядят во все стороны, а угловые башни вместительны.

Совсем недавно напротив детинца, через реку, сложили Ярославу из камня терем. Княжье дворище примыкает к торговой площади. Рядом с ней гостевые дворы: Готский, Свейский, Варяжский и иные. За оградами скрываются тёплые жилые избы иноземных купцов, клети для товаров. Те клети сторожат лютые псы.

У юго-восточного прясла детинца взметнулась тринадцатиглавая София.

Глаза Ярослава перекочевали с куполов Софии[54] на избы ремесленников, скользят по боярским и купеческим хоромам. В Новгороде дома всё больше двухъярусные. На первом — клети для провизии, на втором — жилье.

По мосту то и дело снуёт люд, проезжают сани. Ладьи вытащены на берег, занесены снегом. По-над Волховом землянки-бани курятся по-чёрному. Вон из одной выскочил молодец в чём мать родила, покатался в снегу — и снова париться. Для новгородца такое не в диковинку. Отсюда здоровье и сила в человеке.

Громко переговариваясь, на мост вступили три нурманских гостя. Иноземцев издалека по обличию видно. Кафтаны до пят из дорогого фландрского сукна скрывают зашнурованные башмаки, на головах низкие круглые шапочки, пояса оттягивают короткие мечи.

Поравнявшись с князем, нурманы приветственно взмахнули руками, зашагали дальше.

Пробежал, ни на кого не глядя, поджарый, что борзой пёс, купец из готской земли. Ярослав спустился с моста, пересёк пристань, вышел на торговую площадь. Многолюдно. У выпряженных возов кони жуют сено, толпятся приехавшие целыми семьями смерды из ближних деревень. Мужики и бабы в тулупах, на ногах валяные катанки. На весь торг кричат голосистые калачники и сбитенщики, ряженые скоморохи на дудках песни играют, потешают честной люд. Тут же, в толчее, власяных дел мастер, разбитной малый, стриг парню голову. Надел ему на макушку глиняный горшок и ножницами в пол-локтя корнает в кружок.

Ярослав пробрался к ряду, где свевы вели торг железом, долго приглядывался к выставленной на полке броне. Тонкая сталь отливала на морозе холодной синевой. Князь залюбовался работой, не заметил стоявшего рядом Добрыни.

— Что, приглянулись?

Новгородский бронник услышал, сказал с обидой:

— У нас, князь, на Руси умельцы почище иноземцев. И оружие, что наши мастеровые куют, в чужих землях не залёживается. Эта же броня, гляжу я, кой день стоит.

— А что, — поддержал его Добрыня, — бронник верно говорит. У меня и меч и кольчуга новгородцем сделана, и я на него хулу не кладу.

Ярослав усмехнулся:

— Не в осужденье русским мастеровым похвалил я сию броню. И обиды не должно быть, коли мы в чём у иноземцев поучимся, а они у нас. То им и нам на пользу…

Обжили новгородцы волховские берега, крепко живут на огнищах. Жилье и клети, хлева и дворы крытые, добротные, леса не жалеют — вдосталь. С весны и до заморозков хватает дел у смерда. Зимой и то гулять некогда. Женщины чешут кудель. Из летней овечьей шерсти тянут на веретёнах нити для тёплой одежды, из худшей мужики бьют катанки.

С морозами болота вокруг Новгорода затягиваются ледяной корой. В зимнюю пору путь от ожог[55] к городу не вкруговую, а напрямик. Но болоту мало веры. У осоки, где снежные намёты, жди полыньи.

Ожога смерда Савватея в одну избу. Двор и хозяйственные постройки обнесены высоким тыном. За двором огороженная жердями вырубка. Семья у Савватея невелика. Мужиков — он да сын Кузька. Старший, Ивашка, не в отца-ратая. От весны до поздней осени водит ладью по Волхову.

Всё бы ничего, да издавна почуял Савватей, что и меньшой, Кузька, не тянется к земле, всё больше выводит палочкой какие-то значки, закорючки. Поначалу Савватей злился на сына, потом рукой махнул. Блаженный какой-то, что с ним поделаешь, хоть и ростом вымахал, под притолокой голову гнёт.

А худой, длинновязый Кузька и впрямь не в меру тихий, всё больше улыбается. Глянет на него Савватеи, плечами пожмёт: и в кого такой пошёл? Мать была крепкая, он, Савватей, здоровый, борода лопатой, и хоть годы ему немалые, но возьмёт бревно в обхват, вскинет на плечо играючи и не согнётся. Раньше Савватей думал: я умру, будет кому ожогу наследовать. Ин нет. Видно, не судьба смерду Савватею оставить после себя на земле пахаря.

Забрёл как-то в ожогу новгородский охотник обогреться и поведал, что по велению князя Ярослава на архиепископском подворье монах Феодосий зачал учить детей книжной премудрости.

С той поры пристал Кузька к отцу: «Пошли мя, тятя, на ученье божественных книг к учителю».

Савватей отмалчивался недолго. Сердце у него мягкое, доброе. Однажды за едой сказал:

— Собирайся, в Новгород поедем. Может, возьмёт тя, дурня, монах-книжник на учение.

За дубовым, вымытым до желтизны столом сидели вдвоём Савватей с Кузьмой, горячие щи хлебали из одной миски. Услышав отцовы слова, Кузька, скор на ногу, метнулся в сени, где стояли лыжи, а отец пошёл закладывать коня.

Выехали чуть свет. Кузьма на лыжах бежал впереди, а Савватей, полулежа на санях, за ним. На занесённом снегом болоте торчали заиндевелые кусты осоки, темнел дальний лес. За ним будет проезжая дорога. Глядя в спину сыну, Савватей вспомнил старшего, Ивашку. Отвык от дома. В эту зиму и домой не воротился. Слух был, в Ладоге остался. Тот город далеко, Савватей в нем никогда не был. Ивашка рассказывал, что тамошний народ не русами прозывают, а лопарями. И те лопари — люди к охоте ловкие, с русами живут в дружбе, а варягов-ушкуйников опасаются, грабить они горазды.

Приподнявшись на колени, Савватей крикнул сыну:

— Не притомился ли? А то садись в сани!

Повернулся Кузьма к отцу, на лице от мороза румянец, улыбнулся:

— Нет!

И снова побежал проворно.

Савватею тоже становится отчего-то радостно. Плохо, конечно, что не будет в его роду землепашцев, но, может, у Кузьки судьба не за сохой ходить?

За поворотом леса показались стены Новгорода, купол Софии. В главные ворота втягивался длинный санный обоз. По накатанной дороге прыгали вороны. Прорысил верхоконный княжеский дружинник, Кузьма снял лыжи, кинул в сани, сел рядом с отцом, спросил, робея:

— А не откажет учитель?

— Почём знать, сын.

На архиепископском подворье не в новых, а в старых хоромах, где раньше помещалась монашеская трапезная, устроили школу. Новгородцы княжеской затее не перечили. Новгород — город торговый, всем иноземным гостям открыт, новгородские купцы по всему свету ездят, и Новгороду грамотные люди вот как нужны…

У неплотно приоткрытой двери Кузьма с отцом остановились, потоптались в нерешительности. В щель Кузьме видно длинный стол, а вокруг с десяток школяров сидят, без шапок, берестяные досочки в руках держат и что-то нараспев тянут хором.

Ученики все малолетки, не то что Кузьма. Лишь один, крайний к двери, высокий, плечистый, белые волосы ремешком перехвачены, тот, пожалуй, и Кузьму превзошёл.

Наконец Савватей осмелился, дёрнул сына за рукав, и они переступили порог. Мальчишки за столом замолчали, повернули к ним головы. Кузьма совсем оробел, когда увидел, что к ним идёт маленький жилистый старик в чёрном монашеском одеянии.

Отец скинул шапку, в поклоне чуть не достал бородой пола:

— К те, отец Феодосий, отрока своего привёл. Книжную премудрость уразуметь желает.

Глаза монаха цепкие, так и лезут Кузьме в душу. И что они там разглядывают?

Но вот учитель заговорил:

— Отрока твоего возьму я, смерд, хоть и переросток он. Жить он будет в моей келье, а ты же на прожитье съестного привозить ему должен. — И, снова уставив очи на Кузьму, спросил: — Как звать тя, отрок?

— Кузьмой кличут, — ответил за сына Савватеи.

— Ну проходи, Козьма, на своё место. Сидеть те рядом с Провом. — Рука монаха-учителя легла Кузьме на плечо. — Вишь детину, то и есть Пров. Будет отныне у меня вас два великовозрастных.

4

Нервничает Святополк. Накинув на плечи короткую меховую душегрейку, он то и дело подходит к печи, греет руки.

Тихо в хоромах, и только потрескивают берёзовые дрова да сечёт по слюдяному оконцу снежная пороша. С вечера разобралась метель. Она не утихла и к утру.

Поправив сползшую душегрейку, Святополк прошёлся к двери, снова воротился к печи.

С отъездом жены за рубеж к отцу туровский князь проводил время в одиночестве. Мрачные мысли одолевали Святослава. Не было веры ни князю Владимиру, ни братьям. Да откуда ей, вере той, взяться? С матерью разлучили в младенческой поре. Жена Ярополка, гречанка, покоится в далёком Херсонесе. Святополк не помнит матери, знает о ней лишь то, что звали её Юлией и была она родом из Византии.

Вырос в семье нелюбимым. И княженье ему Владимир выделил не от сердца. Отдать бы Новгород после Вышеслава ему, Святополку, ан нет. Ярославу достался…

И Святополк меряет ногами опочивальню, трёт ладонями виски. Теперь мысли его о жене. Он шепчет:

— Марыся, только ты, Марыся, добра мне жаждешь…

Святополк думает, что жена вернётся по весне, а это ещё не скоро, и он хмурится. Но разве мог Святополк не пустить её к отцу? Болеслав прислал гонца, просил дочь проведать его. Кто знает, может, настанет час и придётся просить помощи у ляшского короля?

И Святополк снова говорит сам себе:

— Только бы на великое княжение сесть, а там всю Русь возьму на себя, — Он озирается вокруг, словно боится, что кто-то услышит. В тёмных, глубоко посаженных глазах настороженность.

В соседней гриднице послышались голоса, шум. Князь испуганно вздрогнул. От страшной мысли лоб покрылся испариной.

«Уж не Владимировы ли люди заявились, убийцы, им посланные?»

Всю жизнь боялся этого Святополк, подозревал каждого. Особенно когда в Турове поселился. Крикнул, повернувшись к двери:

— Эй, гридни!

На зов князя вбежал стоявший на карауле воин. Святополк спросил:

— Чьи голоса я слышу?

Воин, положив руку на меч, ответил спокойно:

— То гридни из дозора воротились, спать укладываются.

Князь недовольно проворчал:

— Могли б шуметь поменее.

Спокойствие караульного воина передалось и Святополку. Он снова заходил по хоромине, потом, опомнившись, бросил воину:

— Почто стал, не надобен ты мне еси.

А у боярина Путши время бежало в сборах. Надоел боярину унылый Туров, но более всего опостылела старая жена. Путшу манил Вышгород. Оттуда до Киева рукой подать, ко всему на вышгородском подворье жила у него не одна весёлая молодка.

Боярин Путша хоть и принял в отроческие годы христианскую веру, но с Христовым ученьем по единожёнству не согласен. Иное дело языческие времена, имей сколько хочешь жён и наложниц. А ныне молодок и то тайно держи.

За утренней трапезой Путша, отворотив лик от жены, глодал жареную баранью ногу. У боярыни глаза заплаканные, из-под повойника выбилась прядка седых волос.

— И зиму-то дома не побыл. Может, останешься? — просит она, и голос у неё такой смиренный, тихий, ласковый.

Путша долго не удостаивает жену ответом, стучит костью об стол, потом, с шумом высосав мозги, цедит сквозь зубы:

— Вишь, развылась! — И, пыхтя, поднялся.

Вбежал Святополков отрок без шубейки, волос распатлан, а на ногах катанки стоптанные. Запыхавшись, видно бежал всю дорогу, выпалил:

— Князь велел прийти к нему.

— Почто взбалмошен, будто стая псов за тобой гналась?

Отрок шмыгнул покрасневшим на морозе носом и был таков. А Путша, напялив новую тёплую шубу и соболью шапку, важно зашагал в Святополковы хоромы. У самого крыльца его окликнул кто-то. Оглянулся — пресвитер Илларион. Прижал к стене, зашептал:

— В Киеве, боярин, непременно у князя Владимира побывай, скажи, князь Святополк жену свою и епископа зачем-то к Болеславу услал. Слышь?

— Слышу, отче. Непременно всё как есть князю Владимиру обскажу.

И заспешил в хоромы, чтоб, гляди, кто не узрел, что он с попом Илларионом шептался, да и не донёс Святополку. Через людную гридню прошёл в опочивальню. Святополк был один. Длинной железной палкой он ковырял горевшие в печи дрова. Путша спросил:

— Почто звать велел, князь?

В поклоне у Путши качнулся тяжёлый живот, а высокая шапка чуть не свалилась наземь.

Святополк присел на скамью, сказал:

— Слух до меня дошёл, что ты в Киев собрался?

— То не совсем так, князь. Перво-наперво в Вышгород.

Князь неизвестно почему кивнул согласно, потом, заглянув в бесцветные глаза боярина, спросил недоверчиво:

— А ответствуй, Путша, предан ли ты мне?

Боярин вздрогнул от неожиданности, мелькнула догадка: «Уж не дознался ли Святополк, что я про него Владимиру наговорил?» Ответил поспешно:

— Иль какое сомнение во мне держишь, князь? Пусть Перун меня сразит, коли я к тебе измену таю…

— Ну, добро, ежели так, — оборвал боярина Святополк, — Есть у меня к тебе наказ: в Киеве будешь, дознавайся, что тайно противу меня князь Владимир замышляет. А о чём проведаешь, меня осведомляй. Уразумел?

— Уразумел, князь, — снова отвесил поклон Путша.

— Ну, в таком разе иди. — И Святополк нагнулся, подкинул в огонь чурку.

Боярин, пятясь, толкнул задом дверь, опамятствовал, только очутившись в гридне. В углу на соломе спали два воина из княжьей дружины, один из них храпел с присвистом. У Святополковой опочивальни бодрствовал на карауле безусый гридин.

Застегнув шубу и нахлобучив шапку, Путша покинул княжьи хоромы.

Королю польскому хорошо ведомо недовольство Святополка князем Владимиром. При случае Болеслав разжигает корыстолюбивые стремления своего зятя.

Не единожды король заверял Святополка, что готов оказать ему помощь против киевского князя. О том и наказ епископу Рейнберну.

Рейнберн думает об этом, поспешая по дороге из Кракова на Туров. Путь не близок, почти в два десятка дней.

Епископ трусит верхом на муле вслед за установленным на полозья возком. Мул бежит рысцой, а Рейнберн трясётся в седле нахохлившись, чёрный капюшон сполз на глаза. Тёплая, подбитая мехом сутана подвязана в поясе верёвкой. Щёлкают бичи возниц, переговариваются ляхи. Три десятка рыцарей выделил Болеслав в охрану дочери. От русской границы к ляхам присоединился десяток дружинников туровского князя.

Плотно прикрыв дверцу возка, Марыся забилась в угол, зябнет. В ногах тлеют угли в глиняном горшочке. Но слабый жар не согревает княгиню, и она с тоской вспоминает жаркий камин и горячее молоко с мёдом, которое пила дома перед сном.

Лицо у епископа совсем посинело на морозе, но мысли работают чётко. Напутствуя Марысю, Болеслав наказывал: «Святополку надобно сидеть на княжении не в захудалом Турове, а в Киеве. О том ты, дочь, и должна внушить мужу. Если найдутся у него в том супротивники, будет ему моя помощь».

А Рейнберну Болеслав сказал больше: «Пусть Святополк сядет на киевский стол, не миновать тогда распри меж братьями. Мы же, помощь Святополку оказав, заберём за то у него червенские города[56]. До поры об этом не только Святополку, но и Марысе знать ненадобно».

И ещё знал Рейнберн: туровский князь труслив, однако власти алчет. Трусливый же человек коварен, то истина.

Думы епископа нарушил голос Марыси. Откинув шторку, она позвала его. Передав поводья одному из дружинников, Рейнберн перебрался в возок, уселся напротив княгини, приготовился слушать. В полумраке бледно вырисовывается лицо Марыси. Она говорит о том же, о чём думает и он, Рейнберн.

— Слаб душой Святополк, не сидеть ему на великом княжении. Точит меня червь сомнения. Такого ли мне мужа надобно? Зачем отец отдал меня за него!

— Не ропщи, дочь моя, — прервал княгиню епископ. — Ты нужна Святополку, чтобы вселить в его робкую душу огонь смелости. Семя сладкого желания сесть на великое княжение посеяно в нем с отроческих лет. Каждодневно же орошай, княгиня, то семя доброй словесной влагой, и бледный росток взойдёт, даст плоды.

Тихим журчанием родника лился голос Рейнберна:

— Успокой душу, дочь моя, не гневи Господа нашего Иисуса, и уйдут от тебя печали, развеются, подобно утреннему туману. — Рука епископа осенила княгиню крестом. — Забудься в покое.

Мал городок Туров, рублеными избами и хоромами прижался к южному берегу реки Припяти. Земляной вал порос сорной травой, а замшелые бревенчатые стены и башни крепости почернели за многие годы.

Зимой городок и всё в округе заметают снежные сугробы. На припятском лугу, где с ранней весны туровские бабы пасут скот, сиротливо стоят придавленные снегом копёнки сена. Чернеет вдали голый лес, а даже днём до городка доносится вой голодных волков.

Ночами, будоража тишину, перекликаются дозорные да во дворе боярина Путши перебрёхиваются лютые псы.

Долги зимние ночи. В подполье скребутся мыши, пищат. Их возня мешает спать пресвитеру Иллариону. Он лежит боком на жёстком ложе, подсунув ладонь под голову. Мысли набегают одна на другую. Вот уже два года минуло, как по велению патриарха византийского прибыл болгарин Илларион на Русь.

Киевский архиерей[57] Анастас послал Иллариона духовником к туровскому князю Святополку.

Недолюбливал пресвитер архиерея. Может быть, помнил, что Анастас — тот самый коварный корсунский грек, коий в осаду Корсуни Владимиром, в лето 6496-е[58], изменил своим горожанам и указал киевскому князю, где зарыты водоносные трубы? Либо умный и проницательный Илларион разгадал, что в душе Анастаса правда с ложью родными сёстрами уживаются? Как знать? Верно, и сам Илларион не ответит на этот вопрос.

При дворе туровского князя увидел Илларион, какие сети плетут латиняне вокруг Святополка. Воспитанник афонских монахов, он люто ненавидел латинскую веру, ибо видел в ней отступление от православия. Вот почему и считал Илларион своим долгом уведомлять обо всём князя Владимира, дабы Святополк не отшатнулся от православной веры. Туровский же князь неустойчив, ко всему епископ Рейнберн вокруг него козни плетёт. Да и жена Святополка тянет его в латинскую веру. То по всему видно. А ежели Святополк поддастся ему, то быть ему слугой короля Болеслава, а не русским князем. И всё, что ни станет он творить, пойдёт не на благо Руси.

Илларион поднялся, достал из печи огонёк, вздул, зажёг лучину. Потом раскрыл рукописное Евангелие, долго читал. Запели вторые петухи за тёмным оконцем, отвлекли пресвитера от книги. Он вздохнул, произнёс громко:

— Прости мне, Господи, прегрешения мои.

И снова подумал: «Когда боярин Путша скажет князю Владимиру, что Святополк жену свою к королю посылал, а с ней и Рейнберн ездил, то-то взъярится князь. Но и как не взъяриться, — тут же оправдал Владимира Илларион, — коли то всё творится со злым умыслом, чтоб Святополка против братьев и великого князя восстановить. Правду рекли афонские братья: «Вера латинская коварства полна. А Рейнберн так и брызжет слюной ядовитой, аки гад ползучий».

Снова в подполье подняли возню мыши, нарушили ход Илларионовых мыслей. Он протянул руку к стоявшему в углу посоху, с силой стукнул об пол. Писк стих. Илларион уселся поудобнее на лавку и, скрестив руки на животе, забылся в дремоте.

— Княгиня, Туров! — радостно вскричал передний ездовой, раньше всех заметивший выдавшуюся из-за леса угловую стрельчатую башню.

Верхоконные дружинники и польские воины, ехавшие по двое за возком, подтянулись. Ездовые защёлкали бичами, лошади перешли на рысь, и возок покатился, легко набирая скорость.

Дозорные тоже увидели конный поезд. В городе ударили в кожаное било. Его глухие звуки донеслись до ближних сел, не вызывая у смердов тревоги. Било не возвещало опасности, оно гудело ровно, торжественно. Распахнулись городские дубовые ворота, и навстречу княгине вынесся Святополк с десятком гридней.

— Истосковался я, тебя дожидаючись, — проговорил Святополк, целуя жене руку.

Княгиня Марыся улыбнулась краем рта:

— Не держи на дороге, озябла я.

Князь нахмурился, отпустил её руку, крикнул ездовым хрипло:

— Гони! — И сам, вскочив в седло, поскакал рядом с возком.

В оконце Марыся искоса наблюдала за Святополком. Брови у него насуплены, лицо жёлтое, бескровное, редкая борода длинным клином, ну ровно старец древний, а ведь и сороковое лето ещё не минуло.

Марыся отвернулась, задёрнула шторку.

— Смирись, дочь моя, — проговорил молчавший до того Рейнберн.

Княгиня вздрогнула, ответила раздражённо:

— Не всегда сердце подвластно разуму. Любовь и плоть суть чувства человеческие.

Епископ подался вперёд, взметнулись седые брови.

— Учись владеть чувством, дочь моя.

— То удел убелённого старца либо отрешившегося от земных сует чернеца[59], — возразила Марыся.

Рейнберн поднял руку. Узкий рукав сутаны перехватил запястье. Сказал резко:

— Не забывай, дочь моя, в тебе королевская кровь. Король Болеслав твой отец, а Польша твоя родина! Разве не должна ты печься о расширении её владений и могущества? К этому должны быть все твои помыслы, и князя Святополка лаской исподволь наставляй на то. Того и твой отец от тебя ждёт…

Копыта коней застучали по бревенчатому настилу под воротней аркой, возок затрясло, колеса затарахтели, заглушая речь епископа. Он замолчал. Вскоре они подъехали к княжескому дому, и ездовые осадили лошадей. Марыся первая покинула возок. От солнца и снега прищурилась. Во дворе толпилась челядь. Не ответив на поклоны, княгиня вслед за Святополком вошла в хоромы.

У боярина Путши мысли двоятся. Святополку ли, Владимиру служить, поди угадай? Наяву видел, что Святополк против Владимира идёт, да с его ль силой? Значит, надобно к Владимиру льнуть, ко всему князь киевский богат, одарит щедро. Ну а ежели туровскому князю польский король поможет и они вдвоём одолеют Владимира, быть тогда Святополку киевским князем…

Гадает Путша и как в думах теряется, так и в делах тайно мечется от одного князя к другому.

Вслух говорит сам себе:

— Не доведи проведать о том, Владимиру или Святополку. — И пугается уже одной этой мысли, смахивает рукавом пот со лба.

А в боярских хоромах в поварне стряпухи с ног сбились, жарят и парят с ночи. Путша поесть и попить горазд. Ко всему вышгородские бояре к Путше в гости обещали пожаловать.

Боярская ключница, молодая, румяная, в белом кокошнике, велела столы в трапезной накрывать, а Путшевым девкам быть готовым гостей потешать.

Чад с поварни по всему дому разносится, щекочет Путше ноздри. Принюхался — мясо баранье варят… А это, никак, грибами запахло, видать, с ночи сухие размачивали, а теперь жарят на сале. Путша доволен, знает ключница, как угодить ему.

Пришли бояре Тальц и Еловит. Оба бородами обросли, друг на друга смахивают. Даже глаза что у Тальца, то и Еловита — маленькие, злобные. Скинули шубы и высокие боярские шапки на лавку, пригладили волосы, заговорили разом:

— С приездом тя, болярин.

— С прибытием.

Путша гостям рад, всё же веселей, да и от дум тревожных отвлекут. Ин не тут было. Тальц завёл, Еловит подхватил:

— Князь Владимир зазнался, на боляр не глядит, только и знает советчика воеводу Поповича.

— Нас, боляр, слышать не хочет, а то запамятовал, — что у нас большая дружина, мужи старейшие. Пиры нынче тоже в редкость… Раньше, бывало, нам почёт…

— Одряхлел князь Владимир, — снова сказал Тальц.

Молодой бы князь нас, старейших, в чести держал, — поддакнул Еловит.

Заглянула в открытую дверь ключница, пропела с улыбкой:

— Трапезная ждёт, веди гостей, болярин Путша.

День на исходе.

Солнце закатывалось за дальним лесом, косыми лучами скользило по маковкам церквей, играло в слюдяных оконцах боярских теремов и княжьих хором. Затихал к ночи шумный Киев. Покидали торг купцы иноземные, закрывались лавки с дорогими товарами: тканями восточными, коврами персидскими, оружьем лучших бронников, мехами из Новгорода. Мясники снимали с крючьев замороженные коровьи и бараньи туши, свиные окорока, битую птицу, подводами отвозили в клети-хранилища.

В слободах ремесленный люд заканчивал свои дела, собирал инструмент, гасил огонь в горнах. Мастеровым отдых до утра…

Князь Владимир призвал к себе в горницу дочь Предславу, вёл с ней беседу. Постарел Владимир, весь седой, и здоровье уже не то. Не успел оглянуться, как и жизнь резвым конём проскакала. Глядит на дочь — молода, красива. А состарится, куда всё денется.

Предслава же не ведает, о чём думает отец, и печалиться ей не о чем. Голубоглазая, коса русая до пояса, она с улыбкой глядит на Владимира. Смешно ей, о чём он спрашивает:

— Не пора ли тебе, дочь, замуж? Вчерашнего дня получил я письмо от короля ляшского Болеслава. Просит — он тя в жены, и коли будет на то наше согласие, посольство за тобой зашлёт.

Предслава ответила поспешно:

— Нет, батюшка, не желаю, паче за Болеслава. Ведаешь сам, в летах он…

— Что ж, не неволю. Тако же и я решил. Вот только слова твоего ждал, чтоб напоследок меня не попрекала. О том и королю отпишем.

В длинной, до пят, шубе вошёл воевода Александр Попович, сказал добродушно Предславе:

— Экая ты у нас красавица. Годков бы тридцать мне назад, чем бы я тебе не жених.

Предслава зарделась, а Владимир, пригладив белые от седины усы, проговорил:

— О том у нас с дочерью и речь.

Попович перевёл разговор:

— Там тебя, князь, боярин Путша дожидается.

— Это какой, туровский? — встрепенулся Владимир.

— Он самый. Неделю назад из Турова приехал.

— Зови, Александр, — кивнул воеводе Владимир, а Предславе сказал: — Ты же, дочь, пойди к себе.

В дверях Предслава столкнулась с Путшей. Боярин отступил, пропуская молодую княжну. По-воровски кинул на неё взгляд. Следом за Предславой удалился и воевода. Владимир спросил:

— Какие вести, боярин Путша? Поздорову ли сын мой Святополк? — И замер во внимании.

Путша откашлялся, заговорил не спеша, тихо:

— Князь Святополк в полном здравии. Княгиня же его с духовником своим у короля Болеслава нынче.

Владимир насупился:

— Что передавал пресвитер Илларион?

— То и поп тебе, князь, велел передать.

— Имеешь ли ещё что, боярин?

— Боле нечего мне сказать тебе, князь.

— Тогда иди, боярин, и покличь мне отрока.

Путша вышел, и вскорости вбежал отрок, остановился выжидающе у порога.

— Верни воеводу, — бросил ему Владимир и, склонив голову, задумался.

Нет, не признает его Святополк за отца. Да и отец ли он ему? Видно, всё же Ярополкова кровь в нем. И Святополк так считает…

Очнулся старый князь с приходом воеводы Поповича. Поднял на него глаза, сказал, качая головой:

— Вот и снова весть нерадостная. — Усмехнулся горько: — Догадываешься, о чём речь, Александр?

Попович кивнул молча.

Владимир снова заговорил:

— Ведаю я одно, Александр, козни те в плоде задушить надобно, либо вижу наперёд, со смертью моей пролиться большой крови.

Воевода снова промолчал согласно.

— Но как предупредить то, Александр? Знаю, не хочешь говорить, жалеешь меня. А ты жалости ко мне не имей, да и не люблю я её. Коли же не дашь ответа, я сам надумаю как быть. — И махнул рукой недовольно: — ставь меня наедине, воевода.

Под утро насела на князя Владимира тяжёлая хворобь. Мечется в беспамятстве, губы пересохли, потрескались. Глаза открыты, а никого не узнает.

Княжеский дом всполошился. Гридни, охранявшие опочивальню, помчались к архиерею Анастасу и к лекарю. Лекарь прибыл вскорости, прогнал толпившихся у ложа гридней. Сказал сопровождавшему отроку:

— Наготовь чашу, кровь огненную пустим с князя.

Гридни от двери смотрели на лекаря с почтением и надеждой. Маленький, носатый, со смоляными волосами пришелец из далёкой страны Армен знал многое. В молодости изучил медицину в знаменитой Муфргинской школе, владел арабским и греческим языками, в Киеве научи лея говорить по-русски и лечил вот уже десяток лет князя Владимира и бояр, пользуясь наукой Гиппократа и Галена.

Пока отрок готовил чашу, лекарь достал из кожаной сумки острый нож, засучил князю рукав и быстрым движением сделал косой надрез. Тёмная, вязкая кровь струйкой полилась в глиняную посуду. Лекарь склонился над больным выжидающе. Владимир задышал спокойней, и лекарь тут же пережал жгутом руку, остановил кровь.

Вошёл архиерей Анастас, старый седой грек, сел в С ногах больного, вперил в него зоркие глаза.

— Что с князем сделалось, Гурген, ответствуй? — спросил он.

Лекарь, осторожно положив Владимирову руку на постель, извлёк из сумы пузырёк с настойкой трав, серебряной ложкой влил в рот больному и лишь после этого ответил:

— Огненная кровь жгла князя. Теперь не будет. По весне же надобно попить горячую кровь молодого тура, а пока отвар из плодов дикой розы.

Владимир опомнился, сказал слабым голосом:

— Спасибо те, Гурген, а теперь дай нам побыть вдвоём с архиереем.

Лекарь удалился с поклоном.

Князь вздохнул и тяжело, превозмогая слабость, заговорил:

— Коротки годы человеческие, отче, чую, и мой к концу подходят.

— На всё воля Божья, князь Владимир, — положив бороду на посох, ответил архиерей.

Владимир недовольно поморщился:

— Знаю то, отче, и не печалюсь, что век мой на исходе, а хочу те свой завет оставить. Когда умру я, то князем киевским сесть бы Борису, сыну моему. Нравом он тих и кроток, братьям своим обиды чинить не станет. Посему и хочу ему стол оставить. Ты же, отче, будь Борису мудрым советником и наставником.

Хлопнула дальняя дверь, раздались торопливые шаги, и в опочивальню, запыхавшись, ввалился воевода Попович.

— Услышал, князь, про болезнь твою и поспешил, — проговорил воевода.

Владимир приподнялся на подушке, сказал:

— Хорошо, что пришёл, Александр, сам собирался за тобой посылать. Тут я архиерею свою волю высказал, что быть сыну Борису киевским князем, и ты о том знать должен. А ещё, как день начнётся, наряди гонца в Туров к князю Святополку. Пусть передаст ему изустно: «Князь-де Владимир хвор, к смерти изготовился, и тебе бы, князю, к нему поспешить надобно».

Помолчав немного, добавил:

— Того гонца ко мне введёшь. Повезёт письмо Святополку.

5

Мудрёны науки, да Кузьме они не в тягость. Другие ещё азбуку учат, а он уже читает и счёт в уме ведёт скоро. Ко всему соседу Прову помощь окажет. Тот хоть и переросток, а в книжной премудрости глуп.

Кузьма подхватился спозаранку. Феодосий, закутавшись шубой; ещё спал. В келье не топлено, вода в жбане подёрнулась ледяной коркой. Натянув порты и рубаху, Кузьма пробил ковшиком ледок, почерпнул воды, наскоро умылся и, сжевав чёрствую краюху хлеба с луковицей, налегке побежал тёмным переходом в класс.

В школе ни души. Смахнув мокрой тряпицей с длинного соснового стола пыль, Кузьма уселся на лавку, положил перед собой берестяную дощечку с палочкой, огляделся. На подвесной полке в кожаных переплётах Евангелие и «Изборник». Рукописные пергаментные страницы с рисованными вставками и картинками. Начальные, большие, буквицы выведены киноварью.

За учительской скамьёй подвешен на стене пучок молодых ивовых прутьев. То для нерадивых и непослушных. Когда Феодосий хлещет провинившегося школяра, другие кричат хором: «Розга — мать-кормилица, уму-разуму наставительница!»

Один за другим подходили школяры, умащивались на свои места. Позже всех ввалился Пров. Лицо заспанное, потянулся с хрустом:

— Теперь поесть бы!

И плюхнулся рядом с Кузьмой. Почесал затылок, продолжил:

— Утрами матушка из поварни ворох шанежек тащит: «Ешь, Провушка, набирайся сил», — Пров блаженно прикрывает глаза, от наслаждения цокает языком. — Теперь не поспевает.

Феодосий вошёл неслышно. Чёрная монашеская ряса, до самого пола, на лысой голове островерхий клобук. Кузьма толкнул Прова локтем, вскочил. Откашлявшись по-стариковски, монах подал знак, и школяры уселись.

— Гляди, Кузька, сейчас старый козел бородёнку задерёт и проповедь о книжной премудрости прочтёт, — зашептал Пров товарищу в ухо.

А Феодосий и вправду лик кверху поднял, заговорил дрожащим голосом:

— Велика бывает польза от ученья книжного, ибо сие есть река, напояша Вселенную. Ведомо ли вам, отроки, что земля наша части свои имеет? Земля есть неровная доска, а части же её: Асия, Иеропия и Ливия, а меж ними водные пучины. Над землёй же небо.

Монах прошёлся по классу, сухонькой ручкой ткнул Прова в спину:

— Вот скажи ты, добрый удалец, что есть лето?

Пров лениво встал, почесал пятерней затылок и, потоптавшись, пробасил:

— Не ведаю.

— Дубина ты еси, Пров, сын Гюряты. Вот послушай Козьмы ответ, — захихикал Феодосий. Кузьма подхватился, заспешил:

— Лето имять триста шестьдесят пять дний и четверть, сия же четверть на четвёртое лето день бывает приступ, сий же день приступает в феврале.

— Молодец, Козьма, сын Савватея.

И снова ткнул Прова кулачком:

— Дубина, дубина еси, Пров. И как я с тобой философией и риторикой займусь, коли ты грамматику не осмыслишь.

К обеду Феодосий отпустил школяров. Пров предложил Кузьме:

— Айдате ко мне?

Жил Пров на Неревском конце. Высокий, о двух ярусах, дом обнесён крепким забором. В глубине двора клети, житница, конюшня. Отец Прова, тысяцкий Гюрята, ведал новгородской казной, а в дни, когда по нужде скликали городское ополчение, становился его предводителем.

Когда Кузьма с Провом приблизились к дому, Гюрята стоял на крыльце, заложив руки за спину. Был он, несмотря на мороз, в одной рубахе навыпуск, седой волос теребил ветер. Лицо на морозе раскраснелось. Увидев сына с товарищем, спросил весело:

— Ну-те, что нынче за науку преподнёс вам Феодосий? А не сёк ли он вас? Вижу, вижу по глазам, что у тя, Пров, в голове пусто, брюхо же урчит от голода. Ну-тка спешите в трапезную насыщаться.

Сменив во Вручеве подбившихся лошадей, гридни князя Владимира одвуконь скакал гонцом в Туров. У гридня шапка надвинута на самые брови, ноги в тёплых катанках, шуба на волчьем меху. Но холод всё равно лезет за воротник. Усы и борода у гонца заиндевели. Приподнимаясь в стременах в такт бегу коня, он смотрит по сторонам, нет ли поблизости жилья обогреться. Но кругом заснеженное поле и редкие раздетые леса.

Рука в рукавице придерживает на боку тяжёлый обоюдоострый меч, другая — повод. К седлу приторочены лук с колчаном и сума с провизией.

Везёт гонец запрятанное на груди письмо князя Владимира к Святополку. Пишет он, что болен тяжело и желает при последнем дыхании увидеть своего сына. Такова его княжья воля…

Скачет гридин и не знает, что другой, кружной дорогой, через Искоростень, выехала в Туров сотня дружинников киевского князя. Эти едут не торопясь, делая долгие привалы.

У сотника тайный наказ от Владимира. Дождаться, когда Святополк покинет Туров, забрать княгиню Марысю с её латинским духовником и доставить в Киев…

На третьи сутки за полночь гонец добрался до Турова. У закрытых ворот осадил коня, крикнул:

— Эгей, дозорные! — И застучал рукоятью меча по доске.

По ту сторону раздался скрип шагов на снегу, сердитый голос спросил:

— Кто будешь и зачем?

— Гонец князя Владимира к князю Святополку!

За воротами принялись совещаться. Гридин не выдержал:

— Что мешкаетесь, отворяйте!

Дозорные с шумом откинули засов, распахнули одну створку, впустили гридина. Старший дозора сказал:

— Поезжай за мной.

И, взяв за уздцы, повёл на княжеский двор. У людской остановились.

— Заходи, обогрейся, а я князю скажу…

Узнав о приезде гонца, Святополк накинул на исподние порты и рубаху шубу, прошёл в людскую. Гридин угрелся, задремал, сидя на лавке.

— Пробудись! — Святополк положил руку на плечо.

Тот подхватился, протёр глаза. Увидев князя, полез за письмом. Святополк отшатнулся, настороженно следил за гриднем. Наконец тот протянул свёрнутый в трубку лист пергамента.

Святополк поднёс к лучине, прочитал бегло, задумался. Гонец не сводил с него глаз. Вот Святополк свернул пергамент, спросил, уставившись на язычок пламени:

— Послал ли князь Владимир гонцов в Тмуторокань и Новгород?

— Того не ведаю, — ответил гонец.

— А князя Владимира, ты, гридин, самолично видел?

— К хворому князю вхожи лишь лекари да воевода с архиереем, меня же князь призывал к ложу и передал сию грамоту. А воевода по выходе из опочивальни наказал сказать: «Великий князь к смерти изготовился, поспешай, князь Святополк».

— Хорошо, передохни, гридин, прежде чем в обратный путь тронешься. А у меня же сборы недолгие, и дня не займут.

Из людской Святополк направился в опочивальню жены.

Хоромы тёмные, через гридницу переходил, чуть не стукнулся лбом о притолоку. Путь оказался слишком длинным, не терпелось поделиться радостной вестью с Марысей. Одна мысль оттеснила все: «Поспеть бы, пока Борис либо другой из братьев не сел на великое княжение… Бояр одарить щедро… Особливо тех, кто Владимиром недоволен, они опорой мне будут…»

Марыся, заслышав его быстрые шаги, оторвала голову от подушки, спросила удивлённо:

— Чем ты встревожен, Святополк?

Он остановился у её постели, ответил, не скрывая удовлетворения:

— Князь Владимир умирает. Мне ехать в Киев надобно.

Марыся уселась, поджав под себя ноги:

— Ты едешь, чтоб стать великим князем над всей Русью?

— Моё право на то. Отец мой Ярополк сидел на этом; столе.

— Тогда отправляйся, не теряй времени, да возьми с собой попа Иллариона. Не люблю я его.

Покинул Святополк Туров и не мог знать, что приезжали в город дружинники князя Владимира и по его указу увезли в Киев Марысю с её духовником Рейнберном.

…К Путше в Вышгород нежданно нагрянул боярин Тальц с недоброй вестью: Святополка князь Владимир обманом в Киев зазвал и в темницу кинул.

Мечется Тальц по горнице, рассказывает:

— Поверил Святополк болезни володимирской, приехал. Ин нет! Владимир-то уже здоров, а туровского князя схватили… Ещё слух верный имею, — Тальц к Путше наклонился, зашептал: — Жену его с латинянином ждут.

Путша боярина не слушает, холодным потом обливается: ну как скажет Святополк, что Путша в соглядатаях ходит и обещал ему доносить всё о князе Владимире?

Ноги и руки у Путши одеревенели от страху, сидит недвижим, глаза таращит на Тальца. Тот же ведёт своё:

— Надумал бы ты, болярин, как князя Святополка из беды вызволить. Ума-то у тя палата!

А у Путши и язык не ворочается. Наконец опамятовался:

— Бежать надобно Святополку!

— И, плетёшь такое, — замахал на него Тальц. — Караул у него крепкий!

— В таком разе просить архиерея Анастаса, чтоб слово за князя Святополка замолвил перед Владимиром.

— Разумно мыслишь, болярин Путша, — согласился Тальц. — Мы с Еловитом сходим к архиерею.

Лебедем вплыла пышнотелая ключница:

— Велеть ли девкам повеселить боляр?

Голос у неё мягкий, не говорит, мурлычет кошкой.

— Не до них, — прогнал ключницу Путша и снова поворотился к Тальцу: — С Анастасом говорить надобно, чтоб о том Владимиру не стало вестимо.

— Да уж так.

— Коли же Владимир княгиню Марысю в клеть посадит, то уж тут ляшский король дочь свою в обиду не даст.

— Вестимо!

— Значит, ты, Тальц, с Еловитом архиерея Анастаса улещите да как-либо знак князю Святополку дайте, а я же в Туров отправлюсь и оттуда короля Болеслава оповещу. Не забудьте ещё к воеводе Блуду заглянуть да к боярину Горясеру. Доподлинно знаю, они на князя Владимира недовольство таят.

6

Между реками Вислой и Вартой — маленький городок Гнезно. С десяток узких, мощённых булыжником улиц, торговая площадь, костёл, рядом дворец архиепископа. Гнезно — столица польских королей. В городке мрачный, сложенный из камня замок. Его ворота, обитые толстым полосовым железом, всегда на запоре. Через наполненный водой широкий ров подъёмный мост на цепях. Городок и замок обнесены высокой стеной.

Польское королевство молодое. Двух королей знала Ляшская земля: покойного Мешко и сына его, нынешнего Болеслава.

Королю Болеславу лета за полвека перевалили, даже на коня с трудом взгромождается…

Запахнув тёплый суконный кунтуш, Болеслав, грузно ступая, поднялся по шаткой лестничке в угловую башню замка. Через окна-бойницы видны за крепостной стеной поле и хаты кметей[60]. Снег уже сошёл и только кое-где лежал ещё грязными латками. Болеслав поймал себя на мысли, что и отец его Мешко часто искал здесь уединения.

Подумав об этом, он потёр ладонью голый подбородок, разгладил пышные, но уже поседевшие усы.

Отец! Не он ли был Болеславу примером? Отцу удалось объединить ляшские племена, сделать границами Польского королевства на юге Чехию, на востоке Русь, на севере пруссов и поморян, на западе по реке Одру — Германскую империю…

Не раз отец твердил Болеславу: «Нет опаснее для нас, ляхов, как германцы».

В поисках союзников отец женился на дочери чешского короля Дубравне. От неё и родился Болеслав, да ещё Владивой. С матерью пришло на Польскую землю христианство латинского обряда. Из Германской империи нахлынули монахи-католики, строятся монастыри, в церковных школах учат на латинском языке. Болеслав не противился этому. Разве монахи не молятся за него и не призывают к смирению?

От села к замку приближалась крытая рогожами гружёная телега. Рядом с лошадью шагал кметь. Королю видно, как его лапти по щиколотку тонут в грязи.

И снова мысли Болеслава обращаются в давнее…

После смерти Дубравны отец вывез из монастыря дочь маркграфа Оду. От неё родились ещё три сына. Когда же отец умер, Болеслав изгнал мачеху с её сыновьями из Польши и стал единым королём. Отец, наверное, одобрил бы его. К чему делить королевство на уделы…

Немало пришлось повоевать Болеславу с чехами. С Русью мир заключил в первый же год своего княжения. Да и как было не сделать этого, когда ещё отец, Мешко, был побит Владимиром?

Он, Болеслав, слово дал князю Владимиру, что не будет зариться на червенские города, но слово-то трудно держать. Слишком лакомый кусок. Теперь вся надежда на Святополка…

Болеслав мечтает о походе на восток, о расширении королевства от Буга за Червень и Перемышль, но ему мешают германцы. Их император Генрих уже ходил дважды на Польшу. О первой войне Болеславу не хочется и думать. Едва германцы перешли польскую границу, как восстали чехи. Чешский князь Ольджих принудил Болеслава отказаться от Чехии.

Но зато когда император Генрих начал вторую войну, польское войско разбило германцев и заняло земли лужичан и мильчан.

В городе Межиборе Генрих и Болеслав заключили перемирие.

Однако Болеслав чует, германский император готовится к новой войне…

Стемнело. Болеслав не спеша спустился вниз. Здесь его уже поджидал воевода Казимир, недавно назначенный каштеляном[61] гнезнинского ополья[62]. Сухопарый, с чёрной как смоль шевелюрой и длинными отвислыми усами, он сказал отрывисто, резко:

— Воротился жупан[63] из ополья. Не собрал дани и половины. Кмети голодные, мор начался.

— Пся крев! — выругался король и недовольно оборвал каштеляна: — Излишняя жалость к кметям, и жупан тот негоден, кто не привозит дань сполна. Объяви ему об этом, Казимир.

И, не задерживаясь, прошёл в просторный зал, где жила королевская стража, верные рыцари-отроки, отцы которых жалованы им, Болеславом, шляхетством и холопами. Минует время, и эта молодшая дружина получит от него лены[64], построит замки, обзаведётся своей небольшой дружиной, кметями, конюхами, ловчими, скотниками. За всё это шляхтичи обязаны по зову короля являться к нему на помощь со своей дружиной.

У Болеслава много рыцарей, две на девять тысяч…

Рыцарский зал примыкает к королевским покоям. Болеслав обошёл разбросавшихся на соломе воинов. В углу, у жировой коптилки, несколько рыцарей переговариваются вполголоса. Здесь же навалом лежат броня, мечи.

Миновав бодрствующую у двери стражу, Болеслав вошёл в опочивальню, скинув кунтуш и шапку, повесил на вбитый к стене колышек. Усевшись на мягкое ложе, позвал:

— Эгей!

Вбежал стоявший на карауле рыцарь. Болеслав выставил ногу:

— Стащи!

Приставив к стене копье, рыцарь опустился на коле но, расшнуровал сапоги. Разув короля, он покинул покои. Оставшись босой, Болеслав долго ещё сидел задумчивый. Мысли перекочевали на иное… Нежданно скончалась жена. Оно и печали в том нет, стара и неласкова была. Но вот что Владимир ответит? Давно письмо ему послано… И Рейнберн что-то вестей не подаёт. А сказывают, Предслава молода да пригожа…

Ко всему отдал бы князь Владимир за дочерью червенские города, то-то ладно было бы! Ну да станет либо не станет Предслава его, Болеслава, Женой, а Перемышль да Червень всё едино он, король Польши, возьмёт на себя. Такая пора наступит, когда Святополк сядет вместо Владимира великим князем киевским…

Где день, где ночь, Святополк определяет по узкой щели меж брёвнами. В подполье темно и холодно. Сколько же времени прошло, как князь Владимир приказал бросить его в эту клеть? Уже немало. Давно потерял Святополк тому счёт.

Узкое и низкое подполье давит бревенчатым перекрытием. Прильнув к щели, Святополк силится разглядеть краешек неба. От напряжения глаза слезятся. Он опускается на сколоченное из досок грубое ложе, покрытое конской попоной, дерёт пятерней неухоженную бороду. Она отросла, взлохматилась. Длинные волосы, не перехваченные ремнём, рассыпались, а под измятой, грязной одеждой тело в баню просится, чешется.

Зачем он в Киев отправился, для чего поверил Владимирову письму? И что ждёт его теперь?

Но на этот вопрос Святополк не может ответить. Узнал он от стражи: из Турова княгиню Марысю с епископом привезли и тоже в клети содержат.

Приходил к нему архиерей Анастас, просил покаяться в грехах, открыться великому князю, какую измену на него таил и о чём с королём польским замышлял. А уходя, шепнул, что бояре с нём не забыли и на их помощь пусть князь Святополк надежду имеет.

Но чем могли помочь ему бояре? Разве король Болеслав за дочь свою в заступ пойдёт…

Со скрипом открылась тяжёлая дверь. Кто-то сказал:

— Вздуйте огня!

Святополк узнал голос Владимира. Он знал, рано или поздно не миновать этой встречи, и не хотел её. Когда ехал в Киев; надеялся застать князя мёртвым, но говорить с живым — о чём?

Ненависть затмила разум, тело бил мелкий озноб. Владимир остановился рядом, постоял, потом сказал отроку, державшему светильник:

— Оставь нас наедине.

Отрок опустил плошку и удалился, Владимир уселся рядом со Святополком, сморщился:

— Дух от тя зловонный… Молчишь или речь вести нам не о чем? Так поведай, как заодно с Болеславом смерти моей выжидал. Знаю, знаю, великого княжения алкал, к тому тебя и латиняне подбивали… Да ведомо ли те, — Владимир повернулся к Святополку, — что епископ Рейнберн, коий злобу на меня распалял в твоей душе, вчерашнего дня смерть принял?

Сказал и прищурился. Увидел, как Отшатнулся Святополк, глаза расширились.

— Либо жалко стало? А меня что ж не жалел, аль не родной я те? Не мыслил я, что сын мой на меня измену затаит!

— Не отец ты мне! — резко выкрикнул Святополк и вскочил. — Князь Ярополк отец мой!

— Вот оно о чём ты, — усмехнулся Владимир и тоже поднялся. — Твои уста изрыгают яд. Раньше гадал я, чей ты сын, мой ли, брата. Трудно мне было знать, однако ж столы я вам всем выделил равные, не чествуя одного выше другого. Но то было прежде, нынче же, вижу, злобы ты полон, Ярополкова кровь в тебе.

— Так и не чествуешь? — злобно выкрикнул Святополк. — А, небось, Ярославу вон какой богатый стол выделил, новгородский. Мстиславу — тмутороканский…

— Ярославом не попрекай, — оборвал Святополка Владимир. — Мстиславу же Тмуторокань отдал потому, что он храбр и на дальнем рубеже Руси крепко стоять будет.

— А Бориса к чему подле себя держишь? Видать, на стол киевский замыслил посадить его?

— Может, и так, — спокойно ответил Владимир. — Нрава Борис кроткого, да разумом не обижен. А ко всему кровь в нем византийских императоров. Ты же того не разумеешь, что Русь рядом с Византией соседствует.

Сказал и направился к выходу.

— Погоди, — остановил его Святополк. — Вели, чтоб баню мне истопили, срамно. Да вместе с княгиней пускай поселят меня.

— Ин быть по-твоему. Но стражу подле тебя оставлю, ибо не верю те…

Выбравшись из подполья, Владимир закрыл глаза от яркого солнечного света. Долго дышал всей грудью. Потом увидел шедшего через двор воеводу Александра Поповича, остановил, взял за локоть. Пока дошли до крыльца, сказал:

— Надобно тебе, воевода, вести рать к червенским городам. Чую, поведёт Болеслав свои полки на Русь.

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

Ещё жив великий князь Владимир, и на весёлом пиру славит его сладкозвучный Боян. Поёт песню речистый певец, рокочут звонкие струны…

1

Отстояв заутреню, тысяцкий Гюрята задержался на прицерковном дворике. День по-весеннему тёплый, земля от мороза отошла, дышит паром. На могильных холмиках птичья стая щебечет. Деревья набрякли соком, вот-вот распустятся, в зелень оденутся. Хорошо жить на свете! Сбив соболью шапку на затылок и распахнув шубу, тысяцкий зашагал по мощёной улице. На плахах комья грязи, за ногами натащили, местами гниль брёвна подточила. «Менять надобно», — подумал Гюрята, и в его голове это увязывалось с гривнами. Не шутки шутить казной новгородской распоряжаться. А он, тысяцкий, не первый год дело ведёт. Свернув к торжищу, лицом к лицу столкнулся с боярином Парамоном. Тот рад встрече. Гюрята хотел махнуть рукой, обойти болтливого боярина, да уловил в его речи интересное, насторожился.

— На гостевом дворе киевские купцы драку учинили, — говорил Парамон, — вдвоём на новгородца насели. Пристав драчунов рознял и тех киевских купцов на суд княжий увёл. А драка-то, драка из-за чего, слышь, Гюрята, новгородец попрекнул киевлян, что-де Киев у Новгорода в захребетниках[65] ходит.

— Как сказал, в захребетниках? Гм, — кашлянул тысяцкий, — Так-то! — и не стал дальше слушать Парамона.

У кабака два мастеровых с Плотницкого конца о том же речь вели. До Гюрятиных ушей донеслось:

— А сколько мы Киеву гривен выплатили?

— Пора Киеву и честь знать. Много мнит о себе князь Владимир. Запамятовал, что мы его на великое княжение вместо Ярополка сажали. — Забыл, забыл, вестимо, что новгородцам в те лета челом, бил…

На торгу суета, гомон, но тысяцкому не до того, мысль вокруг услышанного вертится: «Коли б не платить Киеву, и скотница не оскудеет, и спокойней будет. А то ведь как настанет пора, мудрствуй, Гюрята; бояре и купцы не щедры, люд же новгородский на гривны не богат…» Было отчего тысяцкому ломать голову. Не раз, когда дело доходило до того, сколько какому концу платить, спорили новгородцы до кулачного боя, гончары на плотников, бронники на кожевников… Задумался Гюрята и не заметил, как миновал шумное торжище, Ярославов двор и к своему двору подошёл. Толкнул калитку с твёрдой решимостью подбить князя Ярослава, чтоб отказал Киеву в дани. «Владимир, вестимо, озлится, на Новгород с дружиной пойдёт, да уж новгородцы постоят за себя».

По теплу очистился Волхов. Последние льдины, кружась, уплыли к морю. Законопатив и осмолив ладью, покинул Ладогу кормчий Ивашка с товарищами. Пережидая зиму, не сидели они без дела, промышляли зверя в лесу, строили избы, обновили городни, но время тянулось долго. Не выпуская руля из рук, кормчий Ивашка зорко глядит вперёд. Всяко бывает. Хоть и мели здесь не встретишь, и известно, что за каким поворотом, однако случается, то бревно вода погонит, то запоздалую льдину. Ночами ладья приставала к берегу, ладейщики жгли костры, и Ивашка, угревшись у огня, вспоминал отчий дом. Закроет глаза, и видятся ему отец и меньшой брат Кузька. Потрескивают крова в костре шумит над головой Ивашки голый лес, где-то в глубине плачет, жалуется ночная птица. — Отец с Кузьмой в такую пору на вырубке Лес пожгли, пахать начали, — тихо произнёс, ни к кому не обращаясь, Ивашка.

Сидевший поодаль ладейщик не расслышал, повернулся к кормчему:

— Ты о чём?

— Ожогу свою припомнил.

— Ну что это, год не побыл, — протянул ладейщик. — Мне вот довелось с ушкуйниками ходить, три лета не ворочались в Новгород…

Другой ладейщик, подбросив в костёр веток, прервал его:

— Не доброе дело ушкуйничать.

— Разбойное, — согласился Ивашка, — грабёж — дело немудрёное…

По утрам иней серебрил землю, а по оврагам, куда не Пробивалось солнце, запоздало лежал грязновато-рыжий снег. Но чем ближе ладьи приближались к Новгороду, тем сильнее весна давала себя знать. Дней Ивашка сбрасывал с себя латаный тулуп и оставался в одной рубахе. Свежий ветер бодрил, а солнце ласково пригревало.

Поваживая из стороны в сторону рулевым веслом, кормчий искоса посматривал на ладейщиков, усевшихся вокруг жаровни с углями, над которыми пеклись куски мяса. На последней стоянке подстрелили новгородцы лося. Зверь оказался молодой и, на удивление, не отощавший за зиму.

Ветер неожиданно стих, и парус обвис.

— Эгей, берись за весла! — окликнул Ивашка товарищей.

Ладейщики, опустив парус, налегли на весла. Только в слышно:

— И-эх! Да! И-эх!

Режет ладья носом чистые воды Волхова-реки, торопятся ладейщики. Нет ничего дороже человеку, чем родная сторона. Разве жизнь, да и она не мила без отчего крова. Не мало лет плавает Ивашка и давно познал это. Каждый раз, ворочаясь в Новгород, торопился он в свою ожогу, где до боли знакомо всё: изба и тёмные сени, двор, обнесённый высоким тыном, загон для скота, печь и полати, и даже зыбка, прикрученная к подволоку, зыбка, в которой качался отец, Савватей, баюкали его, Ивашку, и Кузьму.

Новгород открылся сразу куполами Софии, крепостными башнями и бревенчатой стеной, шатровой крышей княжьих хором, заиграл слюдяными оконцами теремов.

От неожиданности Ивашка забыл о руле, подхватился, Сколько раз видит он всё это, но всегда почему-то кажется, что впервые. И, словно разгадав его мысли, ладейщик, сидящий рядом, ахает:

— И что за чудо град Новгород? Ай да Великий!

Ладья, толкнувшись бортом о причал, вздрогнула и замерла. На сосновые столбы-сваи петлями полетели канаты, и Ивашка сошёл на пристань. По соседству с их ладьёй загружался мехами и кожей корабль из Ганзы. Немецкий гость, скрестив на груди руки, зорко следил за работным людом. Тут же, неподалёку, над ярким костром булькала в чане смола. Вытащив из воды дракар, варяги смолили днище. Новгородские мастеровые-плотники обшивали досками ладьи. На пристани раздавался стук топоров.

Миновав амбары и клети с товарами, кормчий направился к Ярославову двору. Время послеобеденное, и улицы малолюдны. Ивашка по сторонам поглядывает, примечает, где что за год изменилось. Вот у боярина Парамона постройки новые.

«Вишь ты, — крутит головой Ивашка, — едва успел из Ладоги перебраться, как уже хоромы обновил. Прыток боярин…»

Позади зацокали копыта. Оглянулся Ивашка, дружинники скачут. Посторонился. Воины в броне, шишаки с бармицами[66]. Лошади под ними горячие, одна другую норовят обойти, вперёд вырваться.

Посмотрел кормчий дружинникам вслед, полюбовался и дальше своей дорогой зашагал.

А князь Ярослав в ту пору, отобедав, умостился в удобном кресле с книгой в руках. Но не читалось. Ярослав под впечатлением недавнего разговора с тысяцким. Посеял Гюрята в его душе сомнение. «Князь Владимир стар, — сказал он, — помрёт, сядет великим князем кто-либо из братьев твоих, и будем мы платить ему, как и ноне платим. А за что? Разве Новгород в долгу перед Киевом?»

Знает Ярослав: то, что сегодня сказано ему Гюрятой, завтра сообща подтвердят бояре. Станет он противиться, скличут вече и на своём поставят.

Но разве Ярослав не согласен с тысяцким? Он давно уже об этом подумывал, только гнева отца остерегался. Нынче, когда и у Гюряты такие же мысли зародились, решился, ответил: «Ин быть по-вашему».

Теперь, прикрыв глаза, Ярослав терзался душой, так ли поступил, не так? Но каждый раз выходило, что по-иному и быть не могло. Князь Владимир далеко, а новгородцы рядом…

Размышления нарушил заглянувший отрок:

— Кормчий Ивашка заявился.

— Впусти, — коротко бросил Ярослав.

Приезд кормчего обрадовал князя. «Значит, и Ирина вскорости прибудет», — подумал он. Вошедшего Ивашку встретил с улыбкой:

— Как путь по Волхову, совсем ли открылся?

Кормчий поклонился князю:

— Очистилась река сполна.

— А не ведаешь, стоит ли ещё лёд на Нево?

— Когда мы из Ладоги отплывали, охотные люди с верховья воротились, сказывали, тронулся.

— Добро! — удовлетворённо проговорил Ярослав, — Ну а как новый ладожский воевода?

— Ярл Рангвальд к воинскому делу пристрастен, городни новые срубил, разве что… — и замялся, не решаясь, говорить или промолчать. Но Ярослав насторожился:

— О чём умалчиваешь?

— Да что уж тут. Ярл-то Рангвальд добр, но дружина его ладожан притесняет, нередко разбоем живёт…

Ярослав нахмурился, отвернулся к оконцу. Недовольно бросил:

— Разберусь ужо!

Наступила тишина. Ивашка потоптался на месте, не зная, оставаться ли, покинуть горницу. Но вот князь снова повернулся к нему, сказал как ни в чём не бывало:

— И ты, Ивашка, каким был, таким и остался, ровно и месяцы не пролетели.

Кормчий рад перемене разговора, сказал:

— Хочу просить тя, князь!

— Ну, сказывай, о чём?

— Давно я не был в своей ожоге. Отпусти, князь, лето пожить дома…

Ярослав посмотрел на него с усмешкой:

— Не по девке ли соскучился?

— И в том правда, князь, муж я, сам видишь, не дряхл телом, — ответил ему тем же Ивашка.

— Добро, добро, поди в таком разе сыщи дворского, скажи, что я велел выдать те три гривны серебра. Не с пустыми же руками являться в избу.

Ещё не рассвело, как Ивашка, упросив воротнюю стражу выпустить его из города, шагал знакомой дорогой. Путь до ожоги не ближний, через болота с весны хода нет. Идёт Ивашка, перекинув котомку через плечо, поглядывает по сторонам. Слева Волхов, справа узкой полосой тянется лес. За ним непролазная топь.

Небо засерело, зарделась на востоке утренняя заря. Лес пробуждался одиночными пересвистами птиц, потом враз ожил, наполнился трелями и переливами. Ивашка вдруг припомнил детство, надул щеки, засвистел иволгой. На душе радостно, ноги несут сами собой. Слева остался Юрьев монастырь. Мальчишкой был, когда рубились его кельи. Не раз потом привозили они с отцом в дар монахам то мясо-дичину, то мёд в кадках.

Не замечая устали, прошёл Ивашка без отдыха весь путь. К обеду издалека увидел ожогу. Из-за высокого тына выглядывала тесовая крыша избы, верхушка нераспустившейся берёзы. За жердевой изгородью, обочь тына, чернело нераспаханное поле.

При виде родного дома Ивашка почуял, как сильнее забилось сердце и к горлу подступил тёплый комок. И что за неведомая сила прячется в человеке, которая Жадно влечёт его в отроческие края? Стареет человек, но не убывает в нем той силы, наоборот изо дня в день она зовёт его всё настойчивей, властней. В ком нет любви к родине, не уподобается не только человеку, но и животному. Ибо зверь дикий, птица ли перелётная, — всяк тянется в те места, где впервые обогрело их материнское тепло.

Задержавшись у ворот, Ивашка бегло оглядел двор. Всё как и год назад: по двору бродят куры, хрюкает в закутке свинья; в копёнку сена уткнулся носом телок, ворошит. На конюшне, заслышав человека, заржала лошадь. Узнав своего, старая собака потёрлась об ногу, завиляла хвостом. Ивашка погладил её и, скинув котомку, переступил порог.

2

— Свевы явились! Свевы Волхов меряют! — облетела весть Новгород.

Со всех сторон города стекался К пристани люд поглазеть на княгиню.

— Слыхал ли, нашему князю свевскую королеву в жены привезли?

— Наслышан!

— Издалека! А по-русски разумеет ли?

— Наш князь Ярослав книжник, иноземным языкам обучен!

— Позрим ужо, что за птица у Олафа дочь, — насмешливо сказал боярин Парамон, семеня за боярыней.

— Уж не припадает ли на один бок, как наш сокол, — вторит боярыня и поджимает губы.

— Но, но, вы, грибы старые, червивые, — обгоняя Парамона; прикрикивает дружинник. — Почто хулу на князя кладёте!

— Не плети пустое, — ершится боярыня, и её морщинистое лицо багровеет от гнева.

Дружинника оттирает толпа. Она прихлынула к самому берегу. За спиной у боярина Парамона тысяцкий Гюрята. Ему хорошо, голова над толпой выделяется. Парамону же, кроме спин да затылков, ничего не видно. Досадно, не каждый день бывает такое, а тут ещё боярыня под бок толкает:

— Ну что там, какова, пригожа ль?

— Отстань, неуёмная, — злится Парамон. — Тебе-то на кой её пригожесть, в постель класть будешь, что ль?

Гюрята рассмеялся.

— Не бранись, боярин, чай, она любопытства ради спрашивает. А ты, боярыня, на Парамона не серчай, ростом он мал уродился. Я те лучше обсказывать буду. Дракары-то видны те, либо и их не разглядишь?

— Ладьи свевские мне видать, — охотно отвечает боярыня. — Сколь их, две?

— Две. Боле ничего нет.

— Может, то всё враки? — сомневается мастеровой, стоящий сбоку от Гюряты. — Может, всего-навсего торговые свевы приплыли и никакой княгини с ними нет?

— Дай час, увидим, — спокойно отвечает Гюрята и оглаживает бороду.

Его глаза устремлены на Волхов, где у самого причала покачиваются со спущенными парусами дракары свевов. Борта у них смоляные, высокие, с узкими весельными прорезями. Нос самого большого украшает позолоченная голова хищного грифа.

Издалека Гюряте видно, как свевы возятся со сходнями, крепят их.

Прибежали дружинники, оттеснили толпу от берега, стали тыном.

— Значит, жди, скоро князь пожалует, — заключил мастеровой.

Парамонова боярыня приподнялась на носки, вытянула по-гусиному шею. Недовольно промолвила:

— Ничего не вижу. Сказывала, пойдём раньше. Экой!

Боярин смолчал. Негоже пререкаться с бабой, пусть даже с боярыней, да ещё меж людей. На то хоромы есть. А тысяцкий рад, боярыню подзуживает:

— Вестимо дело, надо было загодя явиться. Ну да Парамон завсегда так, нет о жене подумать. Ты уж, боярыня, построже с ним, Парамон доброго слова не понимает, я уж его с мальства знаю.

— Эк, и не совестно те, Гюрята, иль боярыня молодка какая, — пристыдил тысяцкого Парамон и, обиженный, выбрался из толпы. Следом ушла и боярыня.

Тут народ зашумел:

— Князь Ярослав идёт!

— Где? Что-то не примечу!

— Да вона, с пригорка спускается!

— Ага, теперь разглядел.

— Разглядел, когда носом ткнули! — подметил сосед Гюряты, и в ответ раздались редкие смешки.

Ярослав шёл в окружении рынд[67], по правую и левую руку воеводы Добрыня и Будый. Воеводы оба на подбор, высокие, плечистые, шагают грузно. Князь им чуть выше плеча, ко всему и худ. На Ярославе алый кафтан, шитый серебром, соболья шапка и сапоги зелёного сафьяна. У воевод шубы тонкого сукна, под ними кольчатая броня на всяк случай. Кто знает, с чем явились свевы. Сапоги, как и на князе, сафьяновые, а шапки из отборной куницы.

Шагов за десять до дракаров Добрыня и Будый отстали от Ярослава, а он приблизился к сходням. Навстречу шла Ирина в длинном до пят платье из чёрного бархата, на плечи накинут узорчатый плат, а непокрытую голову обвила золотистая коса.

Замер Ярослав. А в толпе бабий шум:

— Соромно, волосы-то напоказ выставила…

— Ха, в заморских-то странах, видать, и нагишом стыду нет.

Гюрята прицыкнул на баб:

— Не трещите, подобно сорокам, поживёт княгиня на Руси, обвыкнется.

Высоко несёт голову дочь свевского короля, гордо, на люд внимания не обращает, будто и нет никого на берегу. Со сходней на землю ступила твердо, князю поклон отвесила не поясной, по русским обычаям, а по-заморскому, чуть голову склонила.

«Властна, видать, будет княгиня», — подумал Гюрята, и, будто разгадав его мысли, мастеровой рядом проговорил:

— Идёт-то как, ты погляди, не иначе кремень-баба! А лик-то бел да пригож, ишь ты…

— Ай да Антип! — подметил другой мастеровой. — Княгине хвалу воздаёт, своей же жены не примечает.

— Своя-то она своя, — проговорил мастеровой Антип, — её Каждодневно зрить не возбраняется, а вот княгиню-то, да ещё заморскую, в кои лета поглядеть довелось.

— Коли так, разглядывай. Ай и в самом разе стойко ходит варяжская невеста.

Ярослав уже подал Ирине руку, повёл с пристани. Часть свевов осталась на дракарах, а десятка три, закованных в броню, с копьями и короткими мечами, стуча по бревенчатому настилу тяжёлыми сапогами, двинулись следом за Ириной. На викингах рогатые шлемы, поверх брони накинуты тёмные, подбитые мехом плащи. Свевы шли по два в ряд, все безбородые, с отвисшими усами. Лишь у одноглазого ярла, шагавшего впереди отряда, с чёрной повязкой на лице, седая борода и плащ не как у всех, златотканый. Гюрята знал этого ярла Якуна, старого варяжского воина, и не удивился, что король Олаф доверил ему охранять дочь. Верный языческой клятве на мече, он сражался под Антиохией с сарацинами, служил в гвардии базилевса, водил торговые караваны.

Якун тоже заметил тысяцкого, поднял руку в приветствии. Рядом С Якуном шёл ярл помоложе. Этого Гюрята тоже видел лета три назад. Его зовут Эдмунд. Он приходил в Новгород торговать, воротившись из удачного похода.

Эге, сколь варягов призвал Ярослав, — сказал кто-то в народе.

Ему ответили:

— Княжья забота — звать, а ноугородская — корми!

— Корми в одном разе! Тут ещё за службу платить будешь свевам. Будто своей дружины ему нет.

— Да, за гривнами к нам пойдут, что и говорить. Вона Гюрята, он казной ведает, ему лучше знать.

Тысяцкий, будто не расслышав, выбрался из толпы.

Отойдя от людей, Гюрята повернул на мост. Внизу, у свай, река грязная, водой прибило щепки, коряги. В отрочестве Гюрята любил нырять с моста. Но то было давно. Сейчас уже Пров в таких летах, как он тогда был. «Пров, Пров, не лезет тебе в голову ученье…» — подумал тысяцкий о сыне.

Перейдя Волхов, Гюрята направился на епископское подворье, где в стороне от других строений стояла скотница — каменное здание с маленькими, высоко поднятыми зарешеченными оконцами и с толстой, окованной листовым железом дверью.

Два ратника в доспехах бодрствовали на карауле. Тысяцкий отвязал от пояса связку ключей, отомкнул замок, переступил порог, постоял, пока свыкся с полумраком, потом пошёл не торопясь вдоль стен. На кольях висели связки шкурок. Гюрята пробовал рукой их нежный мех, убеждался, что время не подпортило их, переходил к другой связке. За мехами располагались коробья с золотыми и серебряными изделиями. Всё это от торговых людей Великому Новгороду. Дальше тесно жались один к одному кожаные корзины с русскими гривнами да иноземными золотыми монетами. И всему этому он, Гюрята, ведёт точный счёт. Его забота, чтобы богатство в скотнице не уменьшалось, а прибывало. Хоронится у тысяцкого тайная дума — услышать, как Новгород окажет Прову такую же честь, как оказал ему, Гюряте. Но, видно, тем мыслям не суждено сбыться, скудоумен Пров и бесхитростен.

Гюрята вздохнул, закрыл дверь скотницы, навесил замок…

Многолюдно и разноязыко новгородское торжище. Водным путём прибывают гости из варяжских земель: свевы и нурманы, даны из Роскильда, немцы из ганзейских городов По Днепру и Ловати, перетягивая ладьи волоком, приплывают купцы из Киева, знают Новгород гости из царственной Византии, а подчас на торгу слышится речь купца-мусульманина из далёкого Багдада или Хорезма. Через моря и многие реки пролегает путь этих гостей. И хотя есть у купеческих караванов стража, не одна опасность подстерегает их в дороге. Но таков удел купца. Нет торга без риска.

На новгородском торгу ряды крыты тёсом — задождится, купцу не боязно, и товар и сам в сухости. Гостевые лавки не пустуют, иноземные и русские торговые люди всяк своё выставили, кричат, зазывают покупателей. Варяги, те больше броней да оружием похваляются. Хорошо железо у свевов. Немцы и византийцы всякой всячиной обложатся, гости с Востока навезут пряностей, на весь торг запаху, а русские купцы пушнину выставят иноземцам на удивление.

Есть на торгу свои ряды и у новгородских мастеровых: кузнецы и гончары, плотники и кожевники умельцы хоть куда.

На потемневших от времени полках разная битая птица, тут же свисают на крючьях окровавленные говяжьи, свиные и бараньи туши, заветриваются. По теплу мухи сажают на мясе червя, и оно пахнет несвежо.

За жердевой оградой грязь по колено, здесь торгуют живым скотом.

Бойко, на всё торжище кричат сбитенщики, пирожочники, калачники.

День воскресный, и Кузьма с Провом прибежали на торг поглазеть, а коли удастся, так и послушать гусляров либо что купцы рассказывают. Тем есть о чём поведать; где правду глаголят, а где и приплетут, поди проверь их.

Здоровый, широкоплечий Пров грудью люд расталкивает. Тощий, длинновязый Кузьма за ним еле поспевает. Находились, проголодались. Пров предложил:

— Айдате, Кузьма, пирогов отведаем, я плачу.

Пироги у бабы в коробе румяные и тёплые. Откинула она тряпицу, а от них дух такой шибанул, что у Кузьмы в животе заурчало.

— С грибами али с капустой? — спросила баба.

— Грибных давай, — скомандовал Пров.

Они съели тут же, не отходя от короба. Баба хоть и толстая, а проворная подсунула по второму. Тут и сбитенщик вывернулся, старый дед, сам ростом мал, но кувшин таскает преогромный. Обжигаясь, выпили Кузьма с Провом по корчаге горячего медового сбитня. Во рту сладко, на душе весело. Кузьма увидел восточного гостя, толкнул Прова:

— Гляди, эко чудо!

Гость на загляденье: на голове платок диковинно накручен, поверх тонкой белой рубахи через плечо, переброшена зелёная шёлковая материя, на ногах не сапоги — кожаные сандалии привязаны тесёмками, а борода и брови у купца чёрные, смоляные. И сам восточный гость смуглый, вроде на жарком солнце днями валялся.

— Ух ты! — изумился Пров. — Вот так птица заморская, перья-то как разукрашены. А порты-то, никак, исподние!

Они поглазели на восточного гостя, отстали. Кузьма сказал:

— Поздно, Феодосий ругаться почнёт.

— Старый козел, верно, житие своё пишет, ему не до нас.

— Ты, Пров, учителя не обижай даже словом. Он нам добра желает, грамоте обучает, — озлился Кузьма.

— Так я же не в обиду, Кузька, а что до грамматики, так сам ведаешь, разве с моим разумом её осилить? — опечалился Пров. — Отец и тот скудоумием попрекает.

— А ты не горюй — хлопнул Кузьма его по плечу. — Дай срок, и ты все науки одолеешь.

— Нет уж, куда мне. Ты вон вполовину менее моего учишься, а уже всё превзошёл, а я только и того, что читать по складам осилил. Иль уйти с ушкуйниками?

— Гляди, Провушка, никак, отец твой! — перебил его Кузьма.

— Где? — всполошился тот.

— Да вона, вишь, спиной к нам стоит, — указал Кузьма на высокого, дородного боярина.

— И впрямь он! — ахнул Пров.

Обойдя стороной Гюряту, они покинули торжище. Чем дальше отдалялись от него, тем малолюдней улицы.

— Приметил бы отец, не токмо отругал, но и затрещиной оделил бы. Да ко всему непременно сказал бы: «Ротозейничаешь, Провка! До этого ты умелец, а вот к наукам не больно ретив…» Он такое мне уже не единожды говаривал, — почесал затылок Пров.

Кузьма рассмеялся:

— А может, отец твой и правду сказывает?

Смеркалось. Они повернули в узкую глухую улицу.

Жидкая грязь разлилась по ней озёрами. Вдоль забора узкий настил. Кузьма шёл впереди осторожно, стараясь не оступиться в грязь. Не приметил, как Откуда ни возьмись варяг навстречу. Хотел было Кузьма прижаться к забору, чтоб пропустить варяга, но тот толкнул его плечом, и Кузька растянулся в луже. Подхватился мигом, глядь, Пров, избычившись, двинулся на варяга. Тот попятился, руку под плащ запустил, но не успел за меч схватиться, как тяжёлый Провов кулак ткнулся ему в подбородок, и варяг кулём осел в грязь. Рогатый шлем со звоном покатился по настилу.

— Бежим, Провушка! — вскрикнул Кузьма и потащил друга за руку.

Берегом Волхова они выбрались к мосту, отдышались.

— Ловко ты его, — переводя дух, проговорил восхищённо Кузьма.

— Дак я вполсилы, шуйцей[68] и ударил-то. Слаб, видать, варяг. А наперёд наука, чтоб знал, как русича задирать.

Ярл Эдмунд, несмотря на поздний час, нагрянул к Ярославу искать управы на обидчиков. Видано ли, потомка тех, кого взлелеял бог Вотан и выкормило суровое нордическое море, храброго ярла Эдмунда, чей замок над фиордом самый древний в земле свевов, посрамили новгородцы.

Плащ у Эдмунда в грязных потёках, на лице кровь. Гневно сжимая кулаки и не замечая никого, он вбежал по ступеням княжьих хором, столкнулся с Добрыней и Гюрятой. Воевода отступил на шаг, закрыл за собой дверь, недомённо спросил:

— Что стряслось, ярл, и почто ты в таком виде?

— Пропусти, воевода, к князю я! — гневно выкрикнул Эдмунд. — Новгородские люди напали на меня разбойно.

— Но Ярослава нет. Сколько было обидчиков твоих, ярл?

— Два!

— И ты им уступил? — удивился Добрыня.

— Нежданно они.

— Приметил ли ты своих обидчиков? — вмешался в разговор Гюрята.

Эдмунд замешкался с ответом. Он успел разглядеть лишь, что тот, который ударил его, здоровый, широкоплечий, выше его, ярла, на полголовы. Наверное, бородат, ибо почти все русичи отращивают волосы на подбородке.

Метнув на тысяцкого злой, взгляд, ярл процедил сквозь зубы:

— Я найду своих врагов, и если князь не накажет их, мой меч прольёт их кровь и смоет мой позор, не будь я ярл Эдмунд, — и, стуча сапогами, сбежал с крыльца.

Добрыня покачал головой, повернулся к Гюряте:

— Мыслится мне, не приметил ярл тех молодцев, кон побили его, иначе назвал бы.

— Истинно так. И не иначе свев первым задирал молодцев, — высказал предположение Гюрята.

— Ну, ну, — проговорил Добрыня, — пускай поищет, Новгород велик…

На второй день за утренней трапезой Гюрята обронил как бы невзначай:

— Варяга знатного побили. — И покосился на сидевшего сбоку Прова.

А тот что не слышит, знай гоняет серебряную ложку ото рта к чаше и обратно.

— Гм! — хмыкнул Гюрята и замолчал.

Пров же немедленно левую руку под стол сунул, не доведи до беды увидеть отцу, как распухла она.

Долгими вечерами Феодосий обучал Кузьму греческому и латинскому языкам. «Познав сие, — говорил он, — ты прикоснёшься к истории многих народов».

Кузьма ученик понятливый, и чужая азбука ему не в тягость. Сам того не заметил, как читать и писать научился.

Иногда Феодосий вспоминал свою далёкую родину. Прикроет глазки, высохшие руки на колени положит и рассказывает Кузьме про горы и синь моря, высокие кипарисы и сладкие финики, про страну, где никогда не бывает метелей и люди не знают тёплых шуб.

Ровно горит берёзовая лучина, плавно течёт речь монаха, дивной сказкой видится Кузьме Греческая земля. Ночами снились ему города с мраморными дворцами, огромными деревьями, верхушки которых упирались в чистое, без единого облака, небо, и мудрыми людьми, похожими на Феодосия. В одну из ночей приснилась ему ожога и отец, но стоит их изба не на краю болота, а в чужом краю. Заговорил Кузьма с отцом, а тот отвечает ему по-гречески, да так складно, Кузьма даже хотел спросить его, откуда научился он иноземной речи, да не успел, пробудился…

Кто знает, сколько бы проучился Кузьма в школе, если бы не заявившийся к ним как-то на урок князь Ярослав. Монах встретил князя, засуетился, почёт ему выказывает. Тот же сказал: «Ты, отче, веди урок, а я послушаю, кто к чему прилежание имеет», — и присел на скамью напротив Кузьмы. Долго слушал школяров, довольна покачивал головой, потом спросил:

— Кто из отроков, отче, боле всех к грамоте припадает?

Феодосий ответил не раздумывая:

— Козьма, князь, хоть и мене других в школе, но зело разумен, — и указал на Кузьму. Тот зарделся, вскочил.

— Похвалы достойно, — одобрил Ярослав, — что к наукам нет в тебе лени. Обучи его, отче, ибо надобен мне писец и книжник разумный, перекладывать книги из языка греческого на славянский.

— О, князь, — перебил Ярослава монах, — Козьма не токмо по-гречески разумеет и писать обучен, но и язык древних латинян превзошёл.

— В таком разе пошли его ко мне, отче, погляжу, к чему он способен. — И уже к Кузьме: — Жду тя, отрок, завтра пополудни.

Из Ладоги явились в Новгород охотные люди с великой обидой. Варяги ярла Рангвальда у вольных людей скору с половины забирают, а кто им Воспротивится, всё отнимут да озорства ради искупают в Волхове. Истинное глумление над русским людом. Новгородские выборные — тысяцкий Гюрята и кончанские старосты высказали жалобу князю Ярославу. Тот посулил унять варягов, но не успели охотные люди воротиться в Ладогу, как оттуда нагрянул Ярославов приказчик с новой вестью: викинги напали ночью на княжескую ладью с мехами, перегрузили на свой дракар пушнину и покинули Ладогу, оставив там лишь ярла Рангвальда и с ним десяток свевов. Ярл Рангвальд к тому грабежу не причастен, но викингов задержать не мог. Слух есть, что они пристали в низовьях Волхова. Ярослав озлился, послал в Ладогу воеводу с малой дружиной, чтоб наказать варягов, но пока Добрыня добирался, викинги уже снялись с якоря и ушли в озеро Нево. Обогнув деревянную церквушку, Пров наткнулся на толпу мужиков. Окружив детину в кожаном кафтане, они говорили разом. Пров любопытства ради протиснулся вперёд. Детина — борода лохматая, глаза с прищуром, хитрые, то и знай по мужикам шастают. А те спорят, одни говорят «завтра», другие «повременим». Детине, видимо, надоела их ругань, прикрикнул: — Неча судачить, завтра тронемся, чего время терять.

Заметив Прова, кивнул:

— А ты что ж, тоже к ватаге пристать желаешь?

Догадался Пров, артель ушкуйников сбилась, а детина за атамана у них.

— Коли желание такое есть, приходи, как заутреню зазвонят, на пристань, там наши ушкуи стоят. Возьмём и тебя с собой. Пойдём к лопарям счастья искать.

У Прова ответ готов, сам о том мечтал. Куда как надоело Феодосиево наставление слушать.

Пока домой добежал, всё думал: «То-то озлится монах. И отец не похвалит. Ну да он и знать не будет, а хватится попусту вслед».

Сборы недолгие: уложил Пров в суму пару рубах и порты запасные, шапку с тулупом: «Кто знает, может, к зиме не добуду», и, натянув вытяжные сапоги из лошадиной кожи, не дожидаясь, пока зазвонят к заутрене, покинул дом.

Ещё не рассвело, небо звёздное. Подошёл тайком к воротам, прислушался. Воротний мужик спит с подхрапом. Осторожно, чтоб не проснулся, миновал его, заспешил к пристани…

Утром собралась семья за столом, нет Прова. Послал Гюрята за ним девку. Та воротилась вскорости, развела руками.

Тысяцкий сказал спокойно: «Спозаранку, не поевши, в школу умчался. То и хорошо, а что на пустой желудок, так больше в голову влезет».

Затревожились о Прове лишь к вечеру. Глянули, одежонки нет. Тут кто-то припомнил, что видел, как утром ушкуйники уплывали. Кинулись на пристань к сторожке. Те поддакнули, что ушла утром ватага, а был ли с ней Пров, сказать не могли.

Опечалился Гюрята, один сын и тот не как у людей. Хотел послать вдогон, потом раздумал. Не сегодня, так через лето уйдёт. Пусть что станется. Жив будет, воротится, глядишь, ума-разума наберётся…

На второй день проведали о том школяры. Заскучал Кузьма, жалко друга. Припомнил, как на торжище грозил Пров уйти с ушкуйниками. Тогда Кузьма не принял всерьёз его слов, а он, оказывается, не шутил.

Феодосий разгневался такому непослушанию, занятия начал с длинной проповеди о блудном сыне. В том несчастном отроке школяры без труда узнали Прова.

Кузьма впервой на княжьем дворе. Идёт несмело, удивляется, сколько тут понастроено клетей, житниц, конюшен. Из поварни, что из кузни, чад и дым валом валит. Дворня многочисленная, то и знай снуёт. На задворках гридни коней выгуливают, покрикивают. Парень плотный, что гриб боровик, волос огнём полыхает, перестрел Кузьму, спросил задиристо:

— Ты чего заявился? — и руки в бока упёр.

Кузьма растерялся, только и сказал:

— Князь звал.

Проходивший гридин заступился:

— Чего, словно кочет, наскакиваешь? — И хлопнул парня по шее.

Кузьма пошел вслед за гриднем. Тот указал ему на дверь:

— Там князь.

Ярослав стоял за столиком, сделанным в форме налоя[69], читал толстую, в кожаном переплёте книгу. Услышав шаги, поднял голову. Кузьма оробел. Но князь смотрел на него добро, даже чуточку насмешливо.

— Это ты, отрок, коий грамоту превзошёл? — сказал Ярослав. — Ну, ну, поглядим. Подойди ко мне.

Из-за княжеского плеча Кузьма взглянул на страницу. Написано по-гречески, прочитал вслух, по складам.

— А-лек-сан-дрия.

— Верно, — Ярослав поднял палец. — Книга сия о воинских деяниях царя Македонского, коий разгромил персов и нашёл путь к индусам. Многие века назад создал царство, простирающееся от реки Дуная до вод Инда… Книгу эту привезли мне из страны греков. Не одно лето переписывал её трудолюбивый монах, старался, выводил буквицы. Тебя же, Кузьма, беру я к себе, дабы вёл ты летописание дней наших. Жить отныне будешь здесь, при княжьем дворе. Тиун отведёт те каморку. Он же даст чернили папирус да что потребно из одежды. Кормиться станешь вместе с отроками из дружины. А понадобишься, призову тебя.

3

Корчма на бойком месте у шляха, что ведёт в Краков. Никто не знает, кем и когда построена, поговаривают, будто она здесь с самого сотворения мира, как и её стареющий, хозяин, рыжий, костлявый Янек, с бритым подбородком и пейсиками до самых скул, в грязной, никогда не сменяемой поддёвке.

Едет ли кто в город, возвращается, не минет корчмы, заглянет на шум голосов, запах жареного мяса. А в ненастье или в ночь пану и кметю найдут при корчме ночлег и корм коню.

Крытая тёсом корчма вросла в землю. От солнца и дождя, мороза и ветра тёс потрескался, местами покрылся, зелёным мохом. На краю крыши длинноногий аист свил гнездо, привык, не боится людей.

На восход солнца, влево от корчмы, течёт Висла, направо — заросшая кустарником равнина, унылая ранней весной, в дождливую пору.

В один из дней, когда небо, сплошь затянутое тучами, щедро поливало землю и вода мутными потоками растекалась по равнине и шляху, к корчме подходил одинокий монах. Не только сутана, но и сапоги его давно уже промокли насквозь, и теперь он брёл, не выбирая дороги. Поравнявшись с корчмой, монах остановился, будто решая, продолжать путь или завернуть, и, наконец надумав, шагнул внутрь.

Остановившись на пороге, монах откинул капюшон, присмотрелся. В корчме безлюдно, лишь в углу за длинным дубовым столом сидели два кметя. Видно, их тоже загнала сюда непогода. У топившейся по-чёрному печи колдовал над огнём хозяин. Увидев вошедшего, он заспешил к нему, приговаривая:

— О, святой отец, прошу, прошу. — Схватив монаха за широкий рукав, он не умолкал: — И что за скверная погода, святой отец!

Умостившись у огня, монах стащил сапоги, поставил рядом с собой, потом сказал:

— Неси, Янек, корчагу пива и холодный поросячий бок.

Хозяин положил на стол кусок мяса и ржаную лепёшку, метнулся во двор, а вскоре воротился с корчагой пива.

Монах ел жадно, как едят изголодавшиеся люди; Бросив в рот последний кусок, он осушил корчагу, с наслаждением вытянул ноги и, прислонившись к стене спиной, захрапел. Спал недолго. Ругань и возня разбудили его. Открыв глаза, увидел четырёх дюжих шляхтичей, взашей толкавших тех двух кметей, что пережидали дождь. Кмети упирались, но шляхтичи пинками выгнали их под дождь.

Рыжий Янек, заметив, что монах проснулся, успел шепнуть:

— То королевские рыцари, скоро сам круль[70] заявится.

— Эгей, — позвал Янека усатый шляхтич, — зажаривай каплунов[71] да живо кати бочку бражки!

Хозяин заметался по корчме, и не успел монах натянуть сапоги и зашнуровать их, как жирные каплуны, нанизанные на вертел, уже лежали над угольями, а рыжий Янек тем часом с грохотом вкатил замшелый бочонок с вином. Усатый шляхтич высадил поленом днище, зачерпнул корчагой, выпил, крякнул:

— Добре! — И тыльной стороной ладони вытер усы.

Издалека донеслись голоса. Зачавкали по грязи конские копыта, зазвенели стремена. Кто-то громко и отрывисто заговорил, а вслед за этим в корчму со смехом и гомоном ввалилась толпа шляхтичей. Монах без труда узнал в толстом пане, одетом в кожаный плащ, короля. Болеслав вразвалку подошёл к огню, скинул плащ на лавку, поманил хозяина:

— Але не рад?

Янек изогнулся в поклоне:

— Как не рад! Коли б не так, жарил бы я каплунов. Ай-яй, как мог мой круль помыслить такое?

Пока король переговаривался с хозяином, монах приподнял край сутаны, извлёк помятый пергаментный лист. Выступив из тёмного угла, он с поклоном произнёс.

— Туровский боярин Путша письмо шлёт.

Болеслав вырвал лист, поднёс к огню.

«Королю Ляхии и моему господину! Боярин Путша челом бьёт и спешит уведомить тя, что княгиня Марыся, а с ней князь Святополк князем киевским увезены и в темнице содержатся. А тебе надлежало бы, того коварного Владимира наказав, спасти князя туровского с женой его, а твоей дочерью… Мы же, в чём какая у тебя нужда выйдет; помощь по возможности окажем…»

Отбросив лист, Болеслав со стуком опустил тяжёлый кулак на стол, загрохотал:

— Пся крев! Дьяволы!

Голос его загремел по корчме:

— Казимир!

Стоявший у двери воевода повернулся.

— Созывай воинство, порушим червенские города!

Забыв о монахе и еде, Болеслав вскочил.

— Але не знает князь Владимир моё рыцарство? О, Езус Мария! Точите же ваши сабли. Казимир, ты поведёшь славное ляшское воинство на Русь!

И, грузно переваливаясь, заспешил к выходу. Остальные повалили за ним. Усатый шляхтич воротился, оттолкнул хозяина корчмы от печи и, подхватив петухов вместе с вертелами, бегом пустился догонять своих.

— Ай-яй, — всплеснул руками рыжий Янек. — И что за скверный рыцарь у такого почтенного круля? Всё-то ему надо! Ая-яй, какие каплуны были… — Он закрыл глаза и причмокнул. Монах засмеялся. Янек приоткрыл один глаз, глянул с прищуром. — У ксёндза есть такие жирные каплуны и он надумал подарить их мне? — И обиженно отвернулся. Но монах оставил его слова без ответа. Стащив сапога и откинув капюшон, он снова улёгся тут же, у огня…

На левобережье Буга, в земле волынян, город Червень. Обнесённый земляным валом и бревенчатой стеной, он стоит на пути из Сандомира в Киев. Не раз развевались под Червенем вражеские стяги, сгорали в пожарах его деревянные терема и избы, но город снова строился, поднимался сказочно быстро. В год 6523-й[72] послал король Болеслав на Русь воеводу Казимира с двумя тысячами рыцарей. Осадили они Червень, нет в город ни въезда, ни выезда. Подойдя к городу, поляки бросились на приступ, но дружина посадника Ратибора и городской люд отбили первый натиск. Ратибор, невысокий жилистый старик, поднялся не спеша на крепостную стену, внимательно осмотрел, что делается в стане врага. Вчерашнего дня воевода Казимир посылал к нему своих послов с требованием открыть ворота. На что Ратибор ответил: «Коли у Казимира силы достаточно, пусть сам отворяет». Посадник знал, польский воевода будет готовиться к решительному приступу. То и видно, вон как суетятся рыцари, носят из леса жерди, вяжут лестницы, оковывают железом конец толстого бревна, прикручивают к нему цепи. «Таран мастерят, — догадался Ратибор и подумал: — Подоспеет ли в срок воевода Александр Попович?»

Никому не было известно, один червенский посадник знал, что идут им на подмогу полки князя Владимира. Ещё до появления рыцарей прискакал в Червень от Александра Поповича гонец. Передал; воевода изустно, чтоб посадник город ляшским рыцарям не сдавал, а держался до его, Поповича, подхода.

Сойдя со стен, Ратибор остановился возле мастеровых, навешивавших на всяк случай вторые ворота.

— Запоры крепче цепляйте! — сказал он и зашагал дальше.

В чанах булькала смола, кипятилась вода. От костров жарко. Мальчишки и бабы подносят дрова, камни. В кузницах не умолкает перезвон, куют стрелы, копья.

Весенний день близился к концу. Смеркалось медленно. Позвав сотника, Ратибор сказал;

— На ночь дозоры на стенах удвой, дабы с недруга глаз не спускали, да у костров баб оставь, чтоб огонь не перегорел, остатный люд пусть отдыхает, завтра день многотрудный предстоит.

Ночью посаднику не спалось, бодрствовал, обходил дозоры. Иногда пробросит под стрельницей плащ, вздремнёт чутко и снова на ногах. На заре ополоснулся у колодца, отёрся рукавом. Голосисто, на все лады перекликались утренние петухи в Червене. Ратибор прислушался, Распознав среди других крик своего кочета, усмехнулся, потом, спокойно взойдя на стену, принялся всматриваться в ляшский стан. Небо светлело. В лагере недруга послышались голоса, ярко запылали костры, запахло варевом. Посадник глянул в сторону леса. Там, в двух полётах стрелы от крепости, разбил свой шатёр воевода Казимир.

Сколько ни всматривался Ратибор, не мог разглядеть шатра.

«Спит ещё воевода», — подумал Ратибор.

Позади раздались шаги. Посадник оглянулся, кивнул отроку. Тот развернул узелок, поставил перёд Ратибором хлеб и молоко в кринке. Не присаживаясь, посадник поел, отёр бороду.

— Скажи боярыне, обедать домой не приду, пусть сюда передаст. Да пускай лапши изварит с утиным потрохом, погуще.

Отрок удалился, а Ратибор подумал:

«Видать, ещё не знает Казимир, что Попович на подходе, потому и не торопится».

На стену один за другим поднимались воины в доспехах, горожане, вооружённые кто чем, становились к бойницам; К самому рву подошёл рыцарь, плащ внакидку, лицо нахальное, задрал голову, крикнул:

— Эгей, кмети, добром сказываем, отворяй ворота! Але силой возьмём и кожи ваши на сапоги выдубим! — и, захохотав довольно, погрозил кулаком.

Стоявший рядом с посадником дружинник мигом поднял лук, натянул тетиву. Стрела запела смертоносную песнь, впилась в горло рыцарю. Закачался он, поднял руку, видно хотел выдернуть стрелу, и рухнул наземь. Дружинник промолвил вполголоса:

— Не бахвалься, не храбрись попусту.

Ляшский лагерь пришёл в движение. У Казимирова шатра заиграла труба, и рыцари устремились к крепости. Раз за разом застучал таран. Со стен в осаждающих полетели стрелы, камни. Рыцари ставили лестницы, лезли на стены. На головы им лили кипяток, смолу.

— Держись, молодцы! — подбадривал червенцев Ратибор, но его голос тонул в звоне мечей, треске копий, людских криках.

Кое-где уже рубились на стенах. Туда побежали на подмогу, сталкивали рыцарей вниз. Перед посадником выросло усатое лицо ляшского воина. Ратибор не спеша поднял меч, ударил наотмашь. Рыцарь не успел отпрянуть, сорвался со стены, а на его место уже новые лезли. Всё трудней и трудней приходилось червенцам. С треском рухнули протараненные первые ворота. Победно заорали ляшские воины. Мельком успел взглянуть Ратибор по сторонам: всё больше и больше на стенах рыцарских шлемов. И чуял посадник — не выстоять его малочисленной дружине и горожанам против такого напора. Но тут; совсем нежданно, в польском стане прерывисто, тревожно заиграла труба отхода. Попятились рыцари, полезли со стен. Постепенно стихла сеча. Недомённо глянул Ратибор им вслед и тут только понял, почему отступили ляшские воины. Вдали замаячили передовые дозоры воеводы Александра Поповича. В горячке боя совсем забыл посадник об обещанной помощи. А рыцари, не дожидаясь, пока русские полки развернутся в боевой порядок, поспешно, сняв осаду, уходили от города. Но Александр Попович не стал преследовать Казимира, да и бесполезно было. Королевское воинство бежало так поспешно, что притомившиеся кони русской дружины не смогли бы догнать их.

В детстве слышал хан Боняк притчу. Далеко, так далеко, где конец земли, небо подпирают высокие горы. В тех горах жил могучий и свирепый хан ханов Ветер. Когда он злился, то сбрасывал камни под кручу, в лесах вырывал с корнями деревья, загонял зверей в берлоги, а птиц прогонял с неба.

Однажды Ветер выл и метался в горах, пока наконец не вырвался из этого каменного мешка. Ветер мчался высоко в поднебесье и неожиданно увидел красавицу Степь. В шелковистые ковыльные косы вплетён из алых маков венок, голубые глаза-васильки что вода в горном озере, а речь лилась величавой и плавной рекой.

Покорённый её красотой, угомонился Ветер, тихо опустился на зелёное ложе.

От красавицы Степи и хана ханов Ветра ведёт начало печенежский род…

Когда тонконогий гривастый скакун размашисто нёс Боняка, а позади пластались в стремительном беге кони его воинов, хан мнил себя Ветром. Он гикал, срывал с головы малахай, ловил открытым ртом воздух. Топот многих копыт и свист сабли услаждали его слух, а пролитая кровь врага горячила. Но лучшая песнь для хана Боняка — это плач невольниц, бредущих следом за ордой.

Удачлив набег, давно такого не было у печенегов. Не уследили русские дозоры, прокараулили.

В то лето, когда рыцари короля Болеслава осадили Червень и воевода князя Владимира Александр Попович торопился на подмогу к червенцам, из степи вырвалась орда Боняка, пограбила и пожгла села и деревни до самого Переяславля, а теперь, отягощённая богатой добычей, безнаказанно уходила к своим вежам.

— Э-эй, Чудин! — всполошно закричал верховой, осадив коня у самой кромки вод. И, сорвав с головы шапку, замотал ею, продолжая звать плывущего к нему паромщика. — Переправу-у, печенеги объявились!

Норовистый конёк закрутился, потянулся к воде, но верховой натянул поводья. «Верно, гонит издалека, разгорячил коня, остерегается запалить», — решил Чудин.

Старый паромщик налёг на весло, выгребал большими взмахами.

— Откуда и кто будешь? — спросил он, пристав к берегу. Рукавом рубахи отёр пот со лба.

— Из Переяславля я, челядин боярина Дробоскулы.

Парень был худой, в портах, на босу ногу и рубахе навыпуск, но на голове неизвестно почему, может впопыхах, нахлобучена зимняя шапка. Всю дорогу гнал он без седла, охлюпком, не делая долгих привалов, и устал не меньше, чем конь. Дождавшись парома, челядин соскочил наземь, завёл на переправу коня.

— Степняков-то где видели? — снова спросил Чудин.

— К Переяславлю дошли, когда Дробоскула меня к князю Владимиру послал. Орда Боняка из степи вышла.

— Боняк, — нахмурился Чудин. — Сколько он русской крови пролил! Редкое лето мирно проходит, а то, того и знай, либо сам, либо брат его иль тысячник какой озорует. Пора б князю самому в дикую степь пойти, удачи поискать, гляди, порушил бы Боняковы вежи…

Паром плавно пересекал реку, скользил незаметно по чуть приметным волнам. На той стороне Днепра по склону холма лепились избы ремесленного люда, за высокими заборами торчали крыши боярских теремов, высились на горке княжьи хоромы, звонницы церквей, золотом отливали обитые медью крепостные ворота.

Парень из-под козырька ладони рассматривал Киев.

— Любуешься? — заметил Чудин. — Я вот жизнь здесь прожил, пора привыкнуть ко всему этому, и то нет-нет да заглядишься и о переправе забудешь.

Не успел паром ткнуться в берег, как парень уже вскочил на коня, поскакал к городу…

Князю Владимиру не ко времени весть. Сесть бы самому на коня да повести дружину на Боняка, но годы не те, ко всему недужится. Опираясь на плечо отрока, он вышел на высокое крыльцо, прищурился от яркого солнца, вздохнул: «К чему есть старость? Зверю лютому, птахе небесной, всякой твари неразумной она в тягость.

Человеку же вдвойне тяжко. Тяжко собственного бессилия, нет крепости ни в руках, ни в ногах, а цепкая память напоминает о молодецких годах, будоража душу». Владимир чуть слышно шепчет:

— Было ли это?

Потом опирается о столбец, поддерживающий навес, велит отроку:

— Сыщи-ка княжича Бориса.

Отрок побежал разыскивать, а князь смотрел, глаз не спускал с двух гридней из молодшей дружины. На потеху товарищам они затеяли борьбу. Ухватили друг друга в обхват, возятся по двору, никто никого не осилит. И снова князю своя молодость припомнилась. Чего только не проделывал в те молодые годы, а нынче от горницы до порожек и то с чужой помощью добрался.

Показался сын Борис. На молодом безусом княжиче яркий кафтан, бархатная шапочка оторочена узкой соболиной лентой, сапоги красного сафьяна до колен. Лицо Кроткое. Подошёл к отцу, склонил голову, Владимир ласково смотрел на сына, Молод, душой добр и разумом не обижен. В мать Анну удался.

Почему-то мысль перескочила на другого сына, Глеба. Тот ещё моложе, совсем юн, но Владимир послал его в Муром. Пускай привыкает сидеть на княжении с детства.

— Звал меня, отец? — нарушил его думы Борис.

Владимир встрепенулся:

— Я покликал тебя, сын. От боярина Дробоскулы нерадостная весть. Боняк тайно из степи вырвался и, до самого Переяславля пожёгши села, с немалым полоном воротился в своё становище. Тебе, Борис, надобно в степь идти, сыскать печенежские вежи и тот русский полон отбить да самого Боняка проучить, чтоб наперёд неповадно ему было на Русь ходить.

Борис с поклоном выразил согласие, спросил:

— Когда выступать повелишь, отец?

— К вечеру сборы, поутру в путь, чтоб время не терять. С тобой воевода Блуд пойдёт. Он же проследит, чтоб полки в сборе были. Всё необходимое вьючными конями повезёшь: оно и подвижно, и нехлопотно.

И, немного помолчав, добавил:

— Да остерегайся, печенежская орда коварна. Без дозоров не ходи, на привалах караулы зоркие выставляй. И постарайся, сын, сыскать Боняка. Пока же иди, собирайся в дорогу.

На отшибе большого княжьего двора, в густых кустарниковых зарослях прячется старая бревенчатая изба. Поставленная ещё во времена княгини Ольги, бабки Владимира, для своей челяди, изба долгие годы пустовала, пока князь Владимир не поселил в ней опального Святополка с женой.

Изба хоть и низкая, но просторная, с полатями вдоль глухой стены и тремя заколоченными оконцами.

Смеркалось, и в избе быстро темнело. Просунув в щель руку, Святополк подёргал доску, прижался к ней лбом, тихо проговорил:

— За крепким забором держит нас Владимир.

За дверью закашлялся караульный.

— Тсс! — подняла палец Марыся. — Это его люди, они пришли убить нас.

Она испуганно забилась в угол, зажала ладошками виски.

— Нет, нет, княгиня, то к нам сторожа приставлена, — успокоил её Святополк и, оторвавшись от окна, крикнул: — Дайте огня, почто в темени держите!

Вошёл караульный гридин, раздул трут, зажёг тусклый светильник и удалился молча. Святополк заходил по избе, потом приостановился, вспомнив вдруг, как в детстве, уединяясь от братьев, забегал в эту избу. Тогда оконца её не были забиты и дверь, сорванная с петель, валялась в кустах. Видно, по княжьему повелению навесили её и прибили запоры, а окна заколотили толстыми досками.

— Княже, княже! — прошептал кто-то в узкую оконную щель и задышал часто.

Святополк резко повернулся на зов, спросил тоже шёпотом:

— Кто это?

— Я, княже, либо не узнал, боярин Горясер.

— Что те надобно?

— Болярин Путша весть подал королю Болеславу!

— Тихо, боярин, там стража у двери, — испугался Святополк, и длинное лицо его с залысинами покрылось потом.

Горясер хихикнул:

— Ты, княже, не опасайся, страж тот за гривну глух и слеп.

— А что бояре Тальц и Еловит так долго о себе не давали знать?

— На примете они у князя Владимира, вот и остерегались. Ты, княже, надежды не теряй, и, ежли король замешкается, мы тя вызволим, дай срок. — И снова задышал тяжело, как загнанный пёс. — Пойду я, а то, упаси Бог, доглядит кто.

Шаги удалились. Закашлялся караульной. Марыся вскочила, заговорила горячо:

— Отец знает, он придёт сюда, слышишь, Святополк, придёт!

Князь приблизился к ней, прижал к груди:

— Да, княгиня, он не оставит нас, и бояре нам помогут сызнова на княжение сесть.

— Послушай, Святополк, — Марыся подняла на него гневно блестевшие глаза, — станешь великим князем, не дели Русь на уделы меж братьями.

…Святополк отшатнулся, потом, не отпуская её плечи, зашептал:

— Ты мысли мои отгадала, княгиня. Сяду на княжение, изведу братьев своих, единым князем на Руси останусь!

— К отцу нам надобно бежать. Он даст тебе войско, и ты воротишься с ним на Русь.

— Да, княгиня, да, я поведу полки, на Киев!

— Так поторопи же своих бояр, Святополк, слышишь?

— Слышу, княгиня.

Он забегал по избе, заговорил быстро, лихорадочно:

— О князь Владимир, ты ещё узнаешь меня, узнаешь! И тебе не удастся убить меня так же коварно, как ты убил отца моего, князя Ярополка.

И засмеялся громко, истерично. Потом неожиданно сник, спросил удивлённо:

— Отчего же не идут бояре? Я заждался их!

Улёгся на полати, затих. Марыся присела рядом, провела кончиками пальцев по его лицу. Рука у неё горячая и голос нежный, успокаивает:

— Ты будешь великим князем, будешь…

Близилась к концу первая половина 6523-го лета… Отцвели сады, и налилась соком перезимовавшая под снегом рожь, по оврагам и перелескам буйно росла трава, а реки, вдосталь напоенные вешней талой водой, ещё не обмелели под жарким солнцем.

Сельцо Берестово избами прилепилось к холму, на котором возвышается обнесённый изгородью старый княжеский дом с постройками. При доме не менее старый, неухоженный сад. Но князь Владимир любит это маленькое сельцо. Здесь прошло детство, Берестово напоминает ему о матери, рабыне Малуше. Княгиня Ольга сослала сюда свою ключницу за то, что она осмелилась стать женой князя Святослава.

Оттого что в жилах Владимира текла кровь раба, киевские бояре долго не хотели признавать его своим князем. Оружием он сломил их упрямство. А когда полоцкая княжна Рогнеда бросила ему дерзко: «Не хочу разуть робичича»[73]. Владимир не простил ей такого. Идя из Новгорода на Киев, он взял на щит Полоцк и, убив её отца и братьев, силой сделал Рогнеду своей женой.

Ныне в Полоцке княжит внук Рогнеды и Владимира, молодой князь Брячислав.

Приложив руку к стволу ветвистой яблони, князь Владимир разглядывал сельцо. Многие избы пришли в негодность, покосились, солома на крышах потемнела, сползла, оголив стропила.

Редко доводится бывать здесь Владимиру, недосуг, бот и дорога тоже зарастает, не видно на ней колёсного следа.

Владимир прищурился, напряг зрение.

— Кому это быть? — не поворачивая головы, спросил у стоявшего за спиной отрока. — Видишь, никак, едет кто-то!

У отрока глаза молодые, зоркие, ответил бойко:

— Не иначе возок архиерея Анастаса!

— Неужели Анастас жалует? К чему бы? Видать, неспроста, — удивился Владимир. — В таком разе неси скамьи.

Пока возок ехал, отрок притащил две скамьи.

Владимир махнул рукой:

— Теперь поди прочь.

Возок подкатил к воротам, ездовые остановили лошадей. Поддерживаемый дюжим монахом, архиерей подошёл к князю, уселся, долго отдыхал, прикрыв веки. Владимир не мешал ему. Наконец Анастас открыл глаза, тяжело вздохнул.

— Дорога-то не близкая, и мы с тобой, Анастас, не молодцы. Так чего трясся сюда, сказывай?

— Верно речёшь, князь, душа моя стареет. Стар ты, князь, и скоро ответ держать будешь перед Богом…

— А нам вместе с тобой перед ним стоять, — насмешливо перебил его Владимир и затеребил белую бороду.

Анастас недовольно встряхнул головой:

— Всяк за свои вины на Господнем суде ответчик. Не хочу, чтоб ты, князь, отягощал их.

— Чем же?

— За что Святополк муки терпит?

— Всяк своему стаду пастырь, архиерей, — оборвал Анастаса Владимир.

— Освободи безвинного Святополка, вороти в Туров. Не держи гнева, и Господь простит те твои прегрешения.

— Моим прегрешениям я первый судья. Что же до Святополка безвинного, как ты, архиерей, сказываешь, то ведомо ли те, что его тесть, Болеслав, мыслил Червень порушить?

— О том слышал, но Святополка не виню. Не по его наущению ходил Болеслав на Русь.

— Про то дознаюсь. Со Святополком же сам говорил. Злобствует он, подобно гаду ползучему, и нет у меня к нему веры.

— Без веры в ближнего как жить можно, князь Владимир? — в голосе архиерея строгость и торжественность.

Владимир не успел ответить, как в ворота въехал княжий тиун боярин Никула. Лихо соскочив с коня, кинул повод гридню, заторопился к сидевшему Владимиру.

Никула юркий, маленький, и голос тонкий, пищит, ровно комар. Отвесив поклоны Владимиру и архиерею, выпалил одним духом:

— Недобрая весть, княже, новгородцы дань платить отказались.

— Что? — гневно спросил Владимир, и седые, косматые брови сошлись на переносице. — Ведомо ли о том Ярославу?

— Вестимо, — склонил голову Никула.

— Сие и разрешило наш с тобой спор, Анастас! — Владимир порывисто поднялся, повернулся к архиерею: — Нет, не будет у меня для Святополка прощения. Вели, Никула, готовить возок, в Киев поеду, поведу рать на Новгород, пусть не мнят себя новгородцы выше Киева. — И, побледнев, покачнулся.

Гридни подскочили, не дали упасть. Осторожно повели в горницу.

К вечеру князя Владимира не стало. Жизнь покинула его быстро и легко.

В полночь гроб с телом привезли в Киев и установили в Десятинной церкви.[74]

Боярин Горясер хоть и в летах, а всё ещё статный и красивый, прибежал, запыхавшись, к Святополку, нашумел на караульного:

— Почто князя взаперти держите! — И распахнул настежь дверь избы: — Выходи, княже, Владимир преставился!

Святополк с полатей подхватился, от радости куда речь дел ась. Стоит столбом в одних исподних портах и рубахе.

— Поспешай же, княже, боляре ждут тя! — потащил его за руку Горясер…

Затемно в Десятинную церковь народу набилось, гридни стороной держатся, бояре тоже. Пришёл и Святой полк, остановился у гроба. Лежит Владимир что живой. Свечи горят тускло, и кажется Святополку, что вот сейчас откроет Владимир глаза, глянет строго. И от такой мысли Святополка озноб пробирает. Тут ещё за спиной шепчутся:

— Вишь, как Святополк рад. Не ему мыслил князь Владимир киевский стол передать…

— Что верно, то верно, Борису он предназначался. Ин у Святополка прыти боле.

— Не прыти, а боляре ему опора.

— Не все. Кабы был здесь Борис, ино дело.

Святополк не выдержал, оглянулся, но толпа уже молчала. Скорбные лица не на него, на Владимира глядят. Резко повернувшись, Святополк, придерживая накинутый на плечи плащ, выбрался из церкви.

Светало.

У выхода князя поджидали гридни. Один из них подвёл коня, поддержал стремя. Усевшись в седло, Святополк с места взял в рысь, поскакал из города…

В Вышгороде, в хоромах Путали собрались Горясер да Тальц с Еловитом. Бояре как были с дороги в шубах и высоких собольих шапках, так, несмотря на теплынь, и расселись по лавкам, ждали, тревожились. То и дело хозяин прислушивался, наконец сказал:

— Не случилось бы чего. Гора[75], она примет Святополка, но не взропщет ли люд?

Сидевший напротив Еловита Тальц ответил:

— Не люда, дружины опасаюсь.

— Что верно, то верно, — поддержал его Еловит. — Воротится Борис с дружиной, тогда и люд за ним потягнет. Ко всему еж ли ещё Александр Попович из Червеня прибудет, жди лиха.

Горясер отмолчался.

За разговорами прозевали приезд Святополка. Увидели его уже входившим в горницу. Святополк хмуро поздоровался, сразу же заговорил о деле:

— Мужи мои старейшие, будете ли вы мне приятели от всего сердца?

Лицо его бледно, борода редкая взлохмачена. Бояре окружили князя, заговорили разом, перебивая один другого:

— Как можешь сомненье держать в нас, княже?

— Готовы за тя и головы положить!

Святополк протянул им руки, заговорил горячо:

— Коли так, то исполните наказ мой. Ты, Путша, и вы, бояре Еловит и Тальц, не говоря никому ни слова, подите и убейте брата моего Бориса. А ты, боярин Горясер, иди со своими людьми в Муром и казни Глеба. Оттуда же воротись в землю древлян и лиши жизни брата Святослава. Не будет мне княжения, покуда живы они. А как покончу с ними, то до Ярослава и Мстислава дойду.

4

Десятые сутки петляет по степи орда Боняка. Десятые сутки висит у неё на хвосте русская дружина. Но Боняк спокоен. Иногда печенежский хан с умыслом задерживает орду, даёт время русским дозорам почти настичь себя, а потом, выждав, когда полки князя Бориса остановятся на ночлег, оторвётся и снова уйдёт далеко вперёд.

Покусывая редкую бородёнку, Боняк хихикает: «Конязь Борис щенок, лающий на луну. И воевода у него никудышный. Ничего не стоит обмануть их».

Зная, что русские будут продолжать преследование, хан Боняк велел брату Булану откочевать с вежами далеко в степь. Туда же тайно увезли добычу и угнали полон.

Сам же Боняк заманивал русскую дружину совсем в иную сторону.

На десятые сутки орда подошла к мелкой степной речке. Боняк съехал в сторону, поглядел на реку, потом перевёл взгляд на орду. И без того узкие глаза насмешливо сощурились. Он подозвал тысячника Челибея:

— Хе, надо послать урусов ловить ветер. Как думаешь?

Тысячник, по-бабьи рыхлый, безбородый печенег, не слезая с седла, отвесил поклон:

— У хана мать — лиса, отец — волк.

— Хе, — довольно потёр руки Боняк. — Вели воинам идти водой, да чтоб ни одно копыто не ступало на берег. А как солнце на локоть спустится к земле, орда направится от реки в степь.

— Я понял тебя, хан. Здесь на тот берег перейдёт лишь табун.

— Да, табунщики погонят коней, и русская дружина пойдёт по следу их копыт. Однако вели воинам взять по одному запасному коню, а табунщикам уходить с табунами, не делая привалов. Урусы не должны знать про нашу хитрость.

Орда уходила, оставляя за собой пепел костров да примятую под копытами траву. Русская дружина шла вдогон. Дни стояли сухие и жаркие. Кони притомились, исхудали. На коротких ночных привалах гридни не успевали передохнуть, спали мало, не снимая брони.

Князь Борис скакал впереди дружины, бок о бок с воеводой Блудом. Тщедушный, большеголовый старик скрипучим голосом уговаривал молодого князя:

— Понапрасну гоняемся, княже.

У Бориса ответ один:

— Как князь Владимир повелел, так тому и быть.

— Ворочаться пора, печенеги не хотят боя.

— Озлится отец, что упустили Боняка.

— А попусту степь топтать что толку?..

Сумрак пеленал степь. Редкие белёсые облака обволакивала розовая дымка. От блестевшей невдалеке ленты реки потянуло прохладой. Борис снял шлем, свежий ветер растрепал перехваченные тесьмой волосы. Заметив направившегося к ним дозорного, Борис осадил коня.

— Печенеги за реку убрались! Земля там выбита, самолично видел! — закричал ещё издали дозорный.

— Каков совет твой, воевода? — переходя на рысь, спросил Борис и поглядел на Блуда.

Тот недовольно пожал плечами:

— Как надумаешь, так тому и быть.

— Коли так, то переходим на тот берег, — сказал Борис, пуская коня в воду. — А там и роздых гридням…

Поутру, едва погасли первые звёзды, затрубил рожок. И снова весь день в седле. Блуд молчал, зорко поглядывал по сторонам, отъезжал в сторону, искал что-то в траве.

Борис не выдержал, спросил:

— Уж не потерял ли чего, воевода?

Блуд ответил сердито:

— Не я один, а с тобой, княже, вдвоём Боняка затеряли. Перехитрил нас хан.

— Это ты оттого сказываешь такое, что домой захотел, — с досадой возразил ему Борис.

Воевода поднял на молодого князя глаза, на тонких губах промелькнула злорадная улыбка.

— Я, княже, водил дружину, когда тя ещё на свете ре было. Слова же твои обидные на малолетство сношу.

Борис покраснел, но смолчал, а воевода продолжал уже иным голосом, будто и обиды никакой не было:

— Неужели не видишь, княже, что нет на нашем пути ни перегоревших костров, ни иных следов привала. Не за ордой идём, а за малым табуном… Ворочаться надобно, пока своих коней вконец не изморили.

Возвращались короткой дорогой. Не было нужды петлять по степи. Повеселели гридни: ещё два-три дня и Переяславль покажется, а там и дома, в Киеве. Лишь князь Борис сумрачный, в голове думы невесёлые, знать, плохой из него воин, коли упустил Боняка. А душой чуял: печенежские дозоры, укрываясь в высокой траве, крадутся за дружиной и хану Боняку обо всём доносят…

В полдень остановились на привал, выставили караулы. По степи запылали костры, запахло мясом — кониной. Гридни спали тут же, отодвинувшись от огня и подложив под голову седло либо свёрнутый потник.

Князю Борису разбили шатёр. Прилёг он на войлок, задремал чутко. Пробудился от говора. Поднялся, откинул полог, увидел киевских бояр Путшу с Еловитом и Тельцем, а с ними воевода Блуд. В удивлении поднял брови, хотел спросить, к чему они здесь, но не успел и рта открыть, как Путша выступил вперёд, заговорил дерзко и громко, чтоб другие слышали:

— Отец твой, князь Владимир, преставился, а брат твой старший, Святополк, великим князем сел и велел он те никуда с этого места не ходить и ждать его указа.

Борис закрыл ладонями лицо, слёзы застлали глаза, прошептал:

— Умер отец…

А Путша, сказав своё, ушёл с товарищами. С ними отправился и воевода; Князь Борис долго сидел в одиночестве. В шатёр заглянул отрок:

— Княже, Блуд мимо твоей воли дружину к Святополку уводит. Выйди, скажи слово гридням. Поведи отцовскую дружину на Киев, и она возвратит тебе великий стол.

Борис очнулся от его голоса, возразил решительно:

— Нет, не подниму я руку на старшего брата.

Молодой гридин опустил полог. Борис прислушался, шум и оживление в стане подтверждали слова отрока. Князь растерялся. Он попытался вскочить, но ноги не повиновались, закричать, но голос отказал. Степь затихала. Понял Борис, дружина покинула его, и заплакал, как не плакал уже давно, с тех пор как умерла мать.

Наступила ночь, полная тревог, сомнений. Борис долго не смыкал глаз, ворочался с боку на бок, стонал. Вошёл отрок. Князь спросил с надеждой:

— Не вернулась ли дружина?

— Нет, княже.

— Чу, — насторожился Борис и вскочил. — Слышишь?

Отрок прошептал испуганно:

— Никак, бродит кто-то. Не печенеги ли?

— Подай меч.

Отрок метнулся к оружию, но в шатёр ворвался Пут ша; следом Тальц и Еловит. Борис попятился, спросил тихо:

— Что замыслили, бояре?

Но те, выставив копья, молча приближались к нему.

— Кончаем, — прохрипел Путша и ударил Бориса.

— Убийцы окаянные! — закричал отрок.

Бояре оглянулись.

— Прикончим и его! — крикнул Еловит и вонзил в отрока копье. Тот упал.

Оттолкнул Путшу князь Борис, обливаясь кровью, выбежал в степь.

Почто стоим да смотрим? Окончим повеленное нам! — воскликнул Путша.

Обнажив мечи, Тальц с Еловитом догнали Бориса, рубили остервенело, пока Путша не остановил их:

— Будет, теперь завернём тело в шатёр да захороним, как угодно было князю Святополку.

В Переяславле и людном Киеве, в ближних сёлах и городках: Вышгороде, Василеве, Белгороде, Искоростене, на торгу ли, в церквах только и разговоров:

— Слыхал, Святополк Бориса убил!

— Братоубивец!

— Борис-то тихий был князь.

— Окаянный!

— Вестимо, окаянный!

Трудно людскую молву унять. Велел Святополк народу меды выставить, ин хуже, хмель совсем языки развязал.

В княжьих хоромах, как и при князе Владимире, что ни день, пируют от обеда и допоздна. Уже с полудня кличут горластые зазывалы гостей:

— Дружину старейшую, боярскую, князь Святополк кличет на званый обед!

Тех дважды не приглашать, торопятся в гридню, рассаживаются за дубовыми столами всяк на своём месте, как издавна повелось.

Просторная гридня украшена еловыми и сосновыми лапами, пучками полевых цветов. На полу ногам мягко от толстого слоя соломы.

Святополк сидит за столом, на помосте, рядом с Марысей, в рубахе яркой, шёлковой, от ендовы хмельного мёда раскраснелся, на высоких залысинах пот бисеринками. Княгиня тоже в нарядном сарафане, губы в довольной улыбке. Ещё бы, как оно обернулось. Совсем недавно за крепким караулом в смердовой избе Дни коротала, а ныне княжение киевское…

Вся гридня столами уставлена. Воевода Блуд уселся у самых ног княгини Марыси, туда-сюда покачивает большой головой, хихикает беспричинно.

Не терзают Блуда сомнения, и совесть душу не гложет, что бросил княжича Бориса в беде. В тот день, когда боярин Путша велел ему увести в Киев к князю Святополку дружину, он догадался, что Борису осталось Мить недолго, но не захотел стать на его сторону, переметнулся к Святополку…

За столами, поближе к княжескому помосту, один к другому жмутся бояре Путша, Еловит и Тальц, а за ними Другие бояре, тысяцкие, сотники. Шумно, весело на пиру. Едят и пьют без меры. Отроки с ног сбились, не успевают наполнять ендовы, снедь на столах менять.

Под столами собаки подняли возню, кости не поделили. Путша пнул ногой первую попавшуюся, собака заскулила.

За гвалтом и гомоном мало кто заметил, как в гридню вошёл запылённый воин, направился к князю, склонившись, сказал ему что-то. Святополк побледнел, стукнул кулаком по столу. Сидевшие поблизости стихли. Путша, слышавший, что сказал гридин князю, шепнул Еловиту:

— Воевода Александр не в Киев направился, в Новгород, к Ярославу.

Святополк тяжело поднялся, глаза злобные, открытым ртом воздух ловит, задыхается. Дёрнул ворот рубахи, так что с треском отлетела золотая застёжка, выкрикнул:

— Предал воевода Александр, козни творит! Я не забыл, как они меня с Владимиром обманом из Турова в Киев затащили! А Ярослав-то? Мало ему Новгорода, мою дружину переманивает… Не бывать тому! Отдам червенские города Болеславу и сестру мою Предславу ему в жены! Избью братью свою и приму власть русскую един!

В гридне тишина наступила, гости не шелохнутся. Путша торопливо поднялся, обнял Святополка за плечи, навалился рыхлым телом, усаживает, успокаивает:

— Полно, князь, печалиться, пускай его уходит воевода Александр. Всё одно не слуга он те. Был псом у, Владимира и остался таковым. Ярослав же в Новгороде сидит до поры… Скоро и Горясер заявится к те с вестью радостной…

А Еловит налил корчагу мёда, сует Святославу в руки:

— Пей, княже, пей!

СКАЗАНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

Стояла крепость, да порушили, была сила, да порастерялася… Выдувает ветер землю чёрной бурей, заносит нивы ухоженные, улицы зелёные, города древние. От века в век та пыль толстым слоем наслаивается и хранит под собой историю народов, тайну человеческую…

1

У князя Мстислава тиун огнищный, боярин Димитрий, телом худ, но важности хоть отбавляй. Борода у боярина пушистая, посеребрённая, шапка и зимой и летом высокая, соболиная, а длинная шуба, до пят, горностаевым мехом оторочена.

Отстояв утреню и отбив не один десяток поклонов, Димитрий с лёгкой душой покинул церковь. У крепостных ворот задремавшему дозорному ткнул под бок:

— Спят на полатях, а не в дозоре. Вдругорядь примечу, на суд к князю доставлю. Дозорный, безусый отрок, виновато переморгал, а боярин направился своей дорогой.

Навстречу с пустыми вёдрами на коромысле шла резвая бабёнка, отвесила боярину поклон, на губах промелькнула улыбка. Димитрий оглянулся, почесал пятерней бороду, сказал сам себе:

— Эко создание!

Хоромы Димитрия вплотную примыкают к княжьему терему. Делал их, и княжий дворец, и боярские хоромы, нерусский мастер, а потому и крыши получились островерхие, на иноземный манер.

В хоромах тихо и спокойно. Димитрий в тёмной передней скинул шубу и шапку, поплевал на ладони, стянул сапоги и, шлёпая босыми ногами по дощатым половицам, прошёл в горницу. Боярыня, бездетная Евпраксия, молодая, белотелая, повязав голову повойником[76], дожидалась мужа. На столе стыл завтрак. Димитрий молча пододвинул стул, уселся. Девка в ярком сарафане внесла на глиняном блюде дымящуюся гречневую кашу, поставила перед боярином. Тот, почерпнув ложкой, подул:

— Горячо.

— С жару же, — промолвила Евпраксия.

— Квасу испить.

Девка метнулась в погреб, мигом возвратилась с кувшином. Димитрий налил в ковш, выпил не торопясь. Вошёл Мстислав, поздоровался шумно. Боярыня встала, отвесив поклон, протянула нараспев:

— Садись, князь, к столу да отведай нашей еды.

— Отчего не поесть.

Мстислав уселся рядом с Димитрием. Девка подала ему миску.

— Вот уж что люблю, то люблю, — усмехнулся Мстислав. — Знаешь, боярыня, чем князя потчевать. — И покосился на Евпраксию. Та зарделась невесть отчего.

Ели молча.

Отодвинув пустую миску, Мстислав сказал:

— В Корчев поплыву. Кузнецы там знатные. Дружине и полку Яна броня нужна да мечи. Надобно посаднику Аверкию наказать, чтоб всё оружье к нам направлял, всё купим.

— Не сидится тебе, княже, — вставила боярыня. — От Киева не передохнул и сызнова в дорогу.

— Дорога-то недальняя, — не выдержал Димитрий.

Та будто не заметила недовольства мужа, продолжала:

— Недальняя, да хлопотная. Оженился бы, князь Мстислав.

— Не твоего ума дело, — оборвал Евпраксию Димитрий.

Она обиженно поджала губы.

— В хлопотах веселей время идёт, — с улыбкой сказал Мстислав. — И на роздых нам время не дано. А ожениться я, боярыня, ещё успею. Невесту вот пригляжу. — И уже от двери закончил: — За угощенье благодарствую.

И, поклонившись Евпраксии, вышел.

…Как был босиком, Димитрий спустился в людскую. В полутёмной клети два холопа, в портах, без рубах, валяли из овечьей шерсти тёплые сапоги. Тут же, на полу, поджав под себя ноги, примостился швец.

Боярин присел на лавку, долго наблюдал, как трудятся холопы, дивовался. Гляди ж ты, гора шерсти стала валенками, а кожа баранья — тулупом тёплым.

Рядом, за стеной, дубовые кросна установлены[77]. Через дверь Димитрию видно, как, задрав подолы, девки гремят бёрдами[78], руки у молодок снуют проворно, ткут холсты.

Челядь трудится молча. Даже словом не перекинутся. За слово боярин наказывает. Там, где разговоры да перебранка, руки работать перестают. Вот только песни петь Димитрий дозволяет. Под песню руки у холопа проворней становятся.

Загляделся Димитрий и, сидя на лавке, вздремнул с подхрапом. Швец, весёлый малый, чтоб боярин не услышал, шепнул:

— Вишь, пузыри-то как пускает.

Шерстобит добавил:

— Тут сон слаще, девки рядом.

— Чать, боярыня Евпраксия не стара, — подморгнул его товарищ. Девки, глядя, как сонный боярин клюёт носом, хихикали. Один из шерстобитов, будто в дело, стукнул что было мочи скалкой по доске. Боярин вздрогнул, пробудился, метнул гневный взгляд на озорника: — Башкой бы этак. Но больше уже не дремал, покинул людскую.

Корчев на той стороне рукава, что соединяет море Русское с Сурожским, напротив Тмуторокани. В ясный погожий день корчевцы видят на высоком берегу крепостные стены и церковь, белые мазанки в рыбацком выселке. Корчевцы народ искусный, мастеровой. Одни железо варят, другие мечи куют. В Корчеве с утра допоздна звон стоит и перестук.

У посадника Аверкия Мстислав не засиделся. Вместе с Васильком обогнули поросшую редким кустарником гору, попали в мастеровую слободу. Под навесом бронзовый от загара кричник кожаными мехами нагонял в печь воздух. Мехи гудели, и деревянные угли, между которыми кричник слоями проложил руду, горели ярко. Руда плавилась, и грязное жидкое железо, шипя, капало в подставленный внизу чан с водой. Потом кричник его выберет, и попадёт оно в руки кузнецов.

Мстислав не стал задерживаться у крични. Кричнику, когда плавится руда, от печи нельзя отходить ни на шаг.

У первой, вросшей в землю кузницы Мстислав приостановился. Из открытых дверей чадило, звенело, сыпало искрами.

Кузнецы, без рубашек, чёрные от копоти, сразу и не поймёшь, который из двоих старше, какой помоложе, не заметили князя, продолжали работу. Один Из них длинными щипцами достал из огня железную полосу, положил на наковальню, а другой тут же ударил по ней раз, другой и пошёл выколачивать. Первый кузнец знай успевает вертеть железо.

На глазах Мстислава железная полоса в меч превратилась. Князь подошёл к двери, поздоровался. Кузнецы отложили работу, вышли к Мстиславу.

— Никак, князь Мстислав? — не удивляясь, признал один из них.

— Узнал. Что, видел когда?

— Довелось. Этим летом в Тмуторокани торг вёл.

— Всё ли продал?

— До едина. Нашему товару не дают залёживаться.

— Кто же мечи взял?

— Хазарские гости купили.

Мстислав задумался. Потом сказал:

— Был я у посадника вашего. Велел, чтоб вам, веек кузнецам корчевским, сказано было. Оружие иноземцам, особливо хазарам, не продавать. Чтоб возили в Тмуторокань, на княжий двор. Там тиун огнищный всё купит.

Кузнецы согласно кивнули, снова принялись за дело. Миновав кузнечную улицу пыльной дорогой, Мстислав спустился к морю. Сказал шедшему позади Васильку:

— Слышал? Неспроста хазарские гости оружие скупают. Слух есть, каган их, Буса, воевать хочет.

По узким дощатым сходням князь и гридин взошли на ладью. Ладейщики подняли паруса, и ладья спокойно стронулась.

2

С той поры, когда Обадий в последний раз побывал в Итиле, минуло немногим больше года. Старшина хазарских гостей в Тмуторокани собирался ехать к касогам торг вести, но тайно явился к нему посланный от кагана с приказом явиться незамедлительно.

Обадий собирался недолго. День и ночь, ночь и день, налегке, без товаров, ехали они с Байбухом по степи, вброд переправляясь через тихие, заспанные речки.

На хазарских купцах длинные кафтаны, опоясанные Свёрнутыми в жгут платками, широкие штаны, вправленные в лёгкие сапоги, на головах войлочные колпаки. То и дело Обадий смахивал рукавом со лба грязный пот.

Был полдень, когда они въехали в Итиль. Нещадно палило солнце, и на улицах встречались редкие прохожие. Но чем ближе не знающий устали звонкоязыкий базар, тем становилось многолюдней.

Миновав торговую площадь, Обадий повернул в узкий переулок и въехал на мощённый булыжником двор караван-сарая, где, по обычаю, останавливались хазарские гости.

Пока Байбух привязывал под навесом коней, Обадий направился к стоявшей поодаль низкой отурлученной пристройке[79]. Здесь было темно и прохладно. Обадий осмотрелся. Нет никого. Умостившись в уголке, он прилёг передохнуть.

Вошёл Байбух, прилёг рядом. Обадий подумал, что вот какой они с сыном путь проделали и за всю дорогу Байбух не полюбопытствовал, для чего каган велел позвать их. Да и что Обадий мог на это ответить? Верно, неспроста вспомнил о них Буса.

Начальник стражи вёл Обадия тёмными улицами. Луна ещё не взошла, и старшина хазарских гостей шёл то и дело спотыкаясь. На свалке рычали и скулили бездомные собаки. Из темноты вынырнул ночной караул. Начальник стражи шепнул что-то, и караульные направились своей дорогой.

И снова Обадий следует за начальником стражи.

Тускло блеснула река. По плавучему мосту из брёвен начальник стражи провёл Обадия на остров. Показалась луна. Она осветила длинную стену-изгородь. За ней, в глубине, дворец с шатровой крышей и башенками, сад.

Обадий миновал одну стражу, другую, прежде чем вошёл во дворец. Буса встретил его сидя на ковре. Был он таким же, каким видел его в последний раз Обадий лета три назад. Совсем не изменился.

Обадий распростёрся ниц и замер.

— Встань, Обадий, и запоминай, что я тебе скажу, — раздался над его головой голос кагана Бусы.

Поднялся Обадий и вздрогнул от страха. В мерцании светильников зло блестели глаза кагана:

— От гостя херсонесского слух дошёл до нас, что стратиг Херсонеса Георгий Цуло от Византии отойти задумал[80]. Мыслишь ли, Обадий, о чём речь?

Тот склонил голову, а Буса продолжал:

— Но Цуло в страхе перед Василием. Что для империи херсонесский стратиг? Если бы Георгий силу имел!..

Каган поднял палец кверху. Потом зашептал, будто опасаясь, что их кто-то может услышать:

— Ты, Обадий, с Херсонесом торг ведёшь, и наше тебе повеление. Отправляйся в Херсонес для торга и повстречайся со стратигом Георгием. Передай ему наши слова. Мы дадим ему своих арсиев против Византии, только сначала он со своими воинами поможет нам Русь одолеть. Чтобы Таматарха и Саркел хазарскими снова стали. Запомнишь ли эти слова, какие Цуло сказать надобно?

— Упомню, могущественный каган, — снова распростёрся ниц Обадий.

— Если случится что с тобой, пусть выполнит нашу волю Байбух. С тобой ли он?

— Со мной.

— А воротишься из Херсонеса, жди с верными людьми. Как подступим мы к Таматархе, вам Мстисляба жизни решить. Иди и повинуйся.

Пятясь, Обадий вышел. На улице вздохнул облегчённо и в сопровождении начальника стражи добрался до караван-сарая.

В Хазарию и иные земли торговые гости ходят не в одиночку, а с надёжной охраной. В степи печенеги озоруют. Да и орда хазарская при встрече не прочь поживиться.

Купцы русские, закончив торг в Итиле, возвращались в Тмуторокань. Вьючные кони тащили поклажу. Далеко впереди ехали гости Давид и Савва, а с ними ещё два торговых человека из Киева.

Следом за караваном рысили воины. Десятник, дед Путята, когда конь переходил на шаг, дремал, сидя в седле. Путята доволен, что князь Мстислав взял его в свою дружину. Второе лето, как он в этих краях, но чует старый десятник, что молодеет телом, будто годов уменьшилось. Видно, на пользу ему жизнь походная: то дозоры, то вот охранять гостей торговых доверили…

Прискакал ертаульный, осадил коня, крикнул:

— Там два хазарина, гости тмутороканские. У старшего лихорадка!

Обадий лежал на попоне. Услышав шум, приподнялся и тут же снова лёг. В стороне, у костра, сидел на корточках Байбух. Он не обратил на подъехавших никакою внимания. Караван остановился. Войны снимали с лошадей вьюки, раздували костры, готовили еду. Давид и Савва направились к Обадию. Тот дышал тяжело, на бледном лице капельки пота. Подошёл Путята, сказал:

— Дубровки ему либо жерухи сейчас сыщем…[81]

Ночью Путяту разбудил тихий разговор. Речь вели поблизости по-хазарски. Путята догадался: то Обадий с Байбухом, значит, опамятовался старый купец. Однако о чём это они шепчутся? Говорил Обадий:

— Скажешь стратигу Цуло, каган даст ему арсиев против Византии. Но Цуло пусть поможет кагану русов одолеть, Таматарху и Саркел вернуть…

Сказал и замолчал. Теперь заговорил Байбух. Но сколько Путята ни прислушивался, он так и не смог ничего разобрать, Байбух говорил тихо и невнятно, а потом и совсем замолчал.

«Так вот что они за гости торговые, — подумал Путята. — Надобно сказать о том князю Мстиславу. А я-то думал — торг вели, а без товара».

Докатилась до Тмуторокани весть:

— Слыхали, не стало великого князя Владимира…

— А Святополк-то братьев Бориса и Глеба убил, на киевский стол сел…

Грузный Вышата да рыжий Любомир, гости из Киева, привезли эту печальную весть, в лавке Давида рассказывали. Вышата говорил нараспев:

— Святополк давно с тестем своим, королём польским, измену готовил…

— Кто же Святополку-то помощником в делах его гнусных был? — перебил рассказчика Давид.

— Боярин Путша да Тальц с Еловитом и Горясером. А к ним воевода Блуд примкнул.

В разговор вмешался купец Любомир:

— Беспредельна подлость боярская.

— Знает ли о том князь Мстислав? — спросил Давид.

— Нет, — покачал головой Вышата.

Давид нахмурился:

— Допрежь чем на торгу речи вести, надобно было князю обо всём поведать. Идём же немедля к Мстиславу. — И купцы поспешили из лавки.

Херсонес русские именуют Корсунью. Шумный торговый город, мощные башни и крепостные стены из жёлтого камня, тесный посад и дворец катапана, наместника византийского императора в Крыму стратига Георгия Цуло, дворцы знати, не уступающие константинопольским, сияющие белизной мрамора и с бассейнами, наполненными голубой водой, крикливые толпы на площадях и тихие, благоухающие ароматом бани. А вокруг города на щебёнистой, угретой солнцем земле зеленеют виноградники. Сочные гроздья гнут гибкую лозу. Херсонес торгует мехами и кожами, дикими лошадьми и рабами. Сюда привозят пряности и благовония, материю и пшеницу.

Савва стоял у моря и смотрел, как покачиваются на волнах корабли со спущенными парусами, снуют проворные челны и, несмотря на приближающийся вечер, не затихает жизнь на пристани.

На берегу под навесом сложены тюки с товаром, бочки одна на другую накатаны. За всем зоркая стража доглядает.

Дождавшись, когда солнце скроется за горизонтом, Савва направился в город. От моря круто в гору поднималась каменная лестница. Она вывела Савву на мощёную улицу. Вдоль неё тянулись торговые ряды, дома знати, двухъярусные, под красной черепицей, общественные бани и церкви. Савва миновал центр, вступил на посад.

В узких грязных улицах зловонило. Тесно лепятся беленькие домики и глинобитные хижины. Здесь живут ремесленники, земледельцы, виноградари. У покосившихся ворот маленького дома золотых дел мастера Савва остановился, уверенно толкнул дверь, вошёл в освещённую двумя оконцами мастерскую. Худой мастер, согнувшись за верстаком, тянул тонкую золотую проволоку.

На стук двери поднял голову. Узнав Савву, отложил инструмент. Савва достал из кармана кожаный мешочек, молча протянул мастеру. Тот взял не спеша, развязал, высыпал на ладонь горстку драгоценных камешков, поднёс к оконцу. В неровном свете камни заиграли разноцветным переливом.

Мастер высыпал драгоценности в мешочек, завязал и, удалившись за перегородку, вскоре вернулся с пустыми руками. Сцепив длинные бледные пальцы на груди, он уставился на Савву. Только теперь Савва обратил внимание, что глаза золотых дел мастера водянистые, а крючковатый нос изрезан синими прожилками.

— Что надобно русскому гостю? — спросил мастер глухо.

— Князь Мстислав велел выведать, что замыслил катапан. И правдив ли слух, что Корсунская фема[82] от империи отложиться надумала.

— О том в Херсонесе пока нет слуха. Если и задумал о чём Цуло, то мыслит тайно. Но ты верно сделал, что явился ко мне. Никто того не знает, что могу знать я. Ибо не позже как на той неделе у меня будет жена магистра Клавдия. А он, надо тебе знать, первый советник стратига. Видишь, я уже делаю для неё украшение.

— Будет ли она знать о том?

На губах мастера промелькнула улыбка.

— Коли думы стратига станут известны магистру, то они не будут тайной для его жены.

Савва, уходя, уже с порога, сказал:

— Жди меня на той неделе.

Что ни год, растёт Тмуторокань. Во все три Стороны разбегаются посадские избы. Особенно много их понастроили касоги, что переселились в Тмуторокань с гор. Из касогов торговых людей и ремесленников мало. Всё больше в дружине князя служат. Подковой изогнулся посад вокруг города, прижался к крепости, а концами крыльев к морю прильнул.

От восточных ворот, сразу же за посадом, в низине, немалое озеро. Вода в нем из дальних и ближних ключей собирается. Всю Тмуторокань озеро поит.

Из озера по гончарным трубам вода поступает в крепостную подземную цистерну. Вход в хранилище прикрывает тяжёлая решетчатая дверь, запертая пудовым замком. Это вода на тот случай, если враг осадит Тмуторокань и придётся отсиживаться за крепостными стенами. Где и как заложили строители водопровод, никто не знает. Мстиславу сказывали, что Святослав велел мастерам класть те трубы не по траншее, а по подземному ходу, чтоб о том не проведали жители. А когда водопровод был готов, по приказу князя мастеров вывезли на ладье в море и утопили. С ними сгинула и тайна подземных труб. Так ли это, не так, но людская молва живуча. И об этом думал Мстислав, пока тиун огнищный Димитрий отмыкал замок.

Массивная дверь открылась со ржавым скрипом. По каменным винтовым ступенькам князь спустился вниз. Здесь, в хранилище, у глубокого каменного чана с чистой прозрачной водой сыро и холодно. Сверху через дверь проникает блеклый свет. В полумраке влажно блестят поросшие мхом стены подземелья. Мстислав наклонился над чаном, выпил глоток. Ледяная вода перехватила дыхание.

— Студёная? — спросил за спиной Димитрий.

— Угу, — удовлетворённо ответил Мстислав Холод лез под тонкую рубашку, морозил тело.

Постояв ещё немного, князь вышел из хранилища. Солнце ярко ударило в глаза. Мстислав зажмурился. Димитрий, навесив на дверь пудовый замок, удалился. Из хором выскочил Усмошвец. На воеводе рубашка нараспашку, широкие порты вправлены в мягкие сапоги. Заметив князя, он сбежал к нему с крыльца.

— Нынче хочу полки в поле увести, ученье устроить.

— Ты, Ян, особливо погляди, чтоб касогов русскому бою обучить, — ответил Мстислав, любуясь, как под рубахой воеводы переливаются тугие мышцы.

— О том и мыслю. Они-то с нами ещё в деле не были.

— Скоро, верно, доведётся побывать. Выводи полки, а я приеду с обеда. Кормить воинов по-походному на биваке будешь?

Усмошвец согласно кивнул, заторопился. Мстислав поглядел вслед, подумал: «Догодил отец, что дал мне такого воеводу. Хоть и не знатен, но в делах ратных разумен и годами товарищ. Не доведи, послал бы в Тмуторокань воеводу Блуда. Коварен оказался и на добро не горазд».

Через распахнутые настежь южные ворота, выходили полки. А из ближних, восточных, покидала крепость дружина. На застоявшихся конях, ряд за рядом, блистая оружием, проезжали воины. Прогарцевал на тонконогом жеребце тысяцкий Роман. Из хором в накинутом поверх кольчуги синем плаще вышел Усмошвец.

Мстислав кликнул стоявшего поблизости отрока:

— Василько, коня мне и доспехи!

Воевода рассмеялся:

— Что, либо позабыл, сказывал, с обеда приедешь?

— Иные дела повременят, — махнул рукой князь.

3

Всю жизнь Добронраву преследовал запах рыбы: сырой и вяленой, отварной и копчёной. Рыбным духом напитались ладья и сети, клеть и даже стены жилища.

Небогато жили они с Баженом, кормил их рыбный промысел, но жилище Добронрава держала в порядке. Стены и потолок мелом выбелены. Посуда глиняная и деревянная на поставцах выставлена. Старый сосновый стол и скамья выдраены до блеска морской галькой. У стены лары покрыты домотканым холстом. Тут же рядом печь.

Никто не мог бросить Добронраве в упрёк: «У тебя нечисто». И даже самые придирчивые старухи, судившие всех своей мерой, не могли сказать о ней ничего дурного.

В этот вечер Добронрава засиделась допоздна. Важен с товарищами уплыл на лиманы да там и задержался. В избе тускло горела лучина. На печи в глиняном горшке булькала уха. За стеной шумел дождь. Он барабанил по единственному, затянутому бычьим пузырём оконцу.

Много минуло лет, но Добронрава помнит смутно, как мать, высокая и красивая, вечерами ткала и пела им с Баженом песни. Мать умерла в ненастный год; когда мор прибрал половину выселок.

Кто-то открыл дверь, и вместе с вошедшим дождь плеснул в избу. Закачалось пламя лучины. Незнакомец в промокшем насквозь корзно поспешил закрыть дверь. Потом шагнул к свету. Теперь Добронрава узнала князя. Она растерялась. А Мстислав, повесив корзно на колок, вбитый в стену, разгладил мокрые волосы и, одёрнув рубаху, сел на скамью.

— Непогода в пути застала. Вижу, у тя огонёк светится. Дай, думаю, обсушусь.

И улыбнулся, взглянув на зардевшееся лицо рыбачки.

— Брат-то твой где?

— На лов ушёл.

— Это в непогоду-то?

— Загодя, да там и дождь, видимо, решил переждать.

— А у тя ухой пахнет. — Мстислав вдохнул шумно. — Сказывал же тогда, на уху приду.

Добронрава метнулась к печи, схватила с поставца Миску и ложку, налила, поставила перед князем. Сказала с поклоном:

— Отведай нашей еды.

Уха дымилась паром и обжигала. Отроду не ел Мстислав такой. Не заметил, как и опорожнил миску. Добронрава хотела ещё подлить, но он отказался:

— Оком бы всё поел, да живот не примет. Теперь повалюсь к те на уху, и не рада будешь.

— Приходи, в море рыбы не убудет.

— То верно. Но станешь ли меня принимать?

— Ты князь.

— А как не князь?

Добронрава подняла глаза, ответила смело:

— Если для забавы, нет.

— А коли скажу, будь женой князя?

— Ты сначала скажи, а потом и ответ услышишь.

— Спасибо на том. — И уже с порога сказал: — Жди, скоро приду с тем.

В боярских горницах судачат, перемывают Мстиславовы кости. Носят из хором в хоромы:

— Слыханное ли дело, князь на рыбачке женится.

— Святополк-то, гляди, короля польского дочь держит. Ярослав со свейским королём породнился, а наш Мстислав со смердами в родство входит.

И посмеивались, похихикивали.

— Уж коли не княжью дочь, то хоть бы боярскую. Либо наши боярышни не белотелы да не пригожи?

Тысяцкий Роман, приглаживая седые усы, говорил боярину Димитрию:

— Покойный князь Володимир дал нам воеводой смерда Яна, А ныне князь Мстислав во княгини берет дочку смердову.

Но тиун огнищный Димитрий только головой покачал, ничего не ответил. И ушёл молча, оставив тысяцкого гадать, передаст ли Димитрий его, Романовы, слова князю.

Но при Мстиславе бояре молчали, опасаясь княжьего гнева. А Мстислав будто не замечал их недовольства, торопил со свадьбой.

Тиун огнищный совсем с ног сбился в приготовлении. День и ночь на поварне пекли и жарили, варили и солили. Свадьба-то княжья, не боярская. На свадьбе князя не только дружина, но и вся Тмуторокань до Корчева гулять будет. Вот и покрутись, чтоб всяких съестных припасов вдосталь хватило. Боярин Димитрий то и дело, княжьи клети отпирает для поварих. Вздыхает, глядючи, как уплывают продукты. Эх, прокорми такую прорву!

Свадьба пришла шумная, песенная. Княжии двор столами уставили и на них снеди полным-полно навалили. Мясо целыми окороками отварное и птица битая, на вертелах зажаренная, осётры, на духу запечённые, пироги и поросята дикие, жаренные в целом виде, яблоками умощённые…

Неделю пировала дружина на свадьбе, неделю веселился городской люд, славил князя с молодой княгиней.

Ликовали тмутороканцы:

— Теперь Мстислав наш князь, породнился с нами.

— Вестимо дело. Какую красавицу мы ему отдали.

— Добронрава по князю.

И шли на княжий двор выпить за здоровье молодых.

Боярин Димитрий по радостному случаю велел налить дворовым по корчаге мёда да обед сварить сытный. Дворня по корчаге выпила, понравилось, тайно ещё бочонок почала, всю ночь бражничала да на посаде девок пугала.

А на другой день Димитрий от такого своевольства дворни занемог. Ведунья, беззубая баба, боярина травяным настоем отпаивала да в кадке парить задумала. Да по дури плеснула кипятка на голый боярский зад.

Димитрий подхватился и в чём мать родила припустил по двору. Потом до самого полдня шустрый отрок прямо из бадейки хлюпал на боярский зад ключевую воду. Когда маленько отошло, хотел было Димитрий наказать холопам, чтоб похлестали бабку кнутами, да одумался, ещё не в последний раз кличет.

Долгой ночью Димитрий не спал, стонал, ворочался, злился на Евпраксию. А та сны видела с темна и до рассвета.

Обо всём передумал тиун огнищный, но пуще всего жаловался Богу, что не послал ему детей. И для кого богател, кому всё останется?

От молодой боярыни, как от печки, жаром пышет, да толку в том.

Димитрий сел на постели, свесив ноги. Во дворе неистово забрехали псы. Боярин насторожился. Не тать ли озорует? Псы не умолкали.

— Чтоб вам, — заворчал Димитрий и, надев короткие, по щиколотку, валенки, вышел на крыльцо. Лунно и пустынно во дворе. Зачуяв хозяина, собаки успокоились.

— Эй, воротний! — окликнул караульного тиун огнищный. — Почто псы всгомонились?

От ворот подошёл холоп с дубинкой:

— А нипочто, болярин. С псиной дури.

— Ну, ну, доглядай в оба. — И, потоптавшись, ушёл.

И снова лежит Димитрий на перине, ворочается. Не утаивает ли киевский тиун от него, боярина? Блюдёт ли боярское добро? Вздыхает тяжко. Как проведать о том? Далеко Киев от Тмуторокани.

В клети темно и зябко. Ночами из подполья выползают мыши. Их много. Они мечутся по клети, ворошатся в охапке перетёртой соломы, на которой спят Обадий и Байбух.

Вот уже лето минуло с той поры, как по велению князя Мстислава кинули их в клеть. Обадий теряется, откуда мог проведать Мстислав, зачем они ездили в Итиль и что за поручение дал им Буса.

Как выполнить наказ кагана? У Обадия на душе неспокойно. Он сидит, поджав под себя ноги, и думает: «Старшина хазарских гостей знает, что хазарские купцы, живущие в Тмуторокани, уже просили за него князя, но Мстислав остался непреклонным».

Отказался князь выпустить и Байбуха, сказав:

— Будем судить их княжьим судом.

Теперь старшина хазарских гостей со дня на день дожидался суда. Пуще всего опасался Обадий, чтобы не стали пытать их. Боялся, что не выдержит Байбух и повинится во всём. При мысли об этом он ругал себя за то, что открылся в ту ночь сыну. Не думал живу остаться, вот и выложил тайну. Обадий пнул ногой лежащего в углу Байбуха:

— Допрос учинят, молчи.

Байбух кивнул и снова завалился на солому.

Но князь почему-то не призывал их на суд. Потом слышали, что нынче Мстиславу не до них, женится он.

И закралось у Обадия сомнение: может, и неведомо Мстиславу, по какому делу ездили они в Итиль, а бросили их сюда по подозрению? Либо забыл о них князь?

Но Мстислав всё помнил. Тогда Путята в дороге, подслушав тайну хазарских купцов, скрыл её от всех. И, только возвратившись в Тмуторокань, поведал о замысле кагана князю. Мстислав велел кинуть Обадия и Байбуха в клеть и приставить к ним надёжный караул. А паче всего, чтобы никто с ними не вёл никаких речей.

И с судом Мстислав не торопился. К чему раньше времени другим тайну узнавать? Довольно, если о ней станет известно императору Василию, которого Мстислав думал склонить на свою сторону в борьбе с хазарами.

А о том, что Василий будет с Тмутороканью в этом деле заодно, Мстислав не сомневался. Ведь хазарский каган подбивал против Византии корсунского катапана и помощь ему в том обещал.

Нет, пока ещё не пришла пора судить хазарского гостя Обадия. Пусть каган думает, что он в Корсуни выполняет его наказ. А той порой Мстиславово посольство в Константинополь сплавает.

4

Неделя в хлопотах пролетела незаметно. С первыми петухами поднимался Савва и ложился, когда расходился шумный торг. Надобно всё успеть: и сбыть привезённые меха, и закупить иноземного шелка. Да ещё послушать, что говорят корсуняне. Не будет ли речей, какие интересуют князя Мстислава?

Но люд о том молчал, и Савва стал подумывать, уж не досужие то домыслы о сговоре хазар с корсунянами.

С этими сомнениями и пришёл он к золотых дел мастеру. Солнце уже зашло, и в мастерской сумрачно. Босой, в рубахе навыпуск, мастер колод от соснового полена лучины. Савва уселся на скамью, молча принялся наблюдать, как одна за другой отскакивают лучины и тает полено. Вот мастер закончил, положил на верстак нож.

— Тот слух, с которым ты тогда ко мне явился, верный. Стратиг Георгий замыслил Херсонесскую фему от Византии отложить, чтоб царствовать без императора. И ещё, что сказала мне жена магистра Клавдия, Цуло к кагану послов слать будет. Остерегается, что базилевс пошлёт противу него воинов, и хочет помощью хазар заручиться. О том и скажи князю Мстиславу. И ещё, Георгий пока втайне всё творит, чтоб о том базилевс Василий не проведал.

— Про всё то я скажу князю. А ты продолжай выведывать. Как прослышишь что новое, запомни. Князь за твою службу добром воздаст…

К гостиному двору Савва добрался в потёмках, петляя в узких улицах, с трудом минуя лужи. Савве почему-то пришло на ум, что не будь Давид старшиной русских купцов в Тмуторокани, не послал бы его Мстислав в Корсунь. Князь доверился Савве оттого, что Давид указал на него.

Брызгая грязью, прошёл караул. Греческие воины, вооружённые лёгкими копьями и мечами, освещали факелами дорогу, то и дело выкрикивая:

— Уже ночь! Спать пора!

Запоздалый купец закрывал свою лавку, стучал тяжёлыми ставнями. Дождь пустился сильнее, и Савва, запахнувшись в корзно, заспешил на гостиный двор.

Из распахнутого оконца горенки Добронраве видно море. Оно совсем рядом, стоит выйти из княжьего терема, спуститься по узкой тропинке с обрыва — и море вот тебе. Через этот узкий рукав пресное Сурожское море выплёскивает свои воды в Русское.

Добронрава могла часами стоять у оконца, смотреть, в распущенные паруса ладей у берега, на белеющие мазанки в Корчеве. А пуще всего любила, как в непогоду гоняло море волны, било с рёвом о берег и во все стороны разлетались брызги.

Иногда Добронрава, забыв о том, что она княгиня, заплывала далеко в море, а потом наперекор волнам гнала чёлн к пристани.

Бояре брюзжали.

— Достойно ли то княгини! Прыгает, что те коза.

А тмутороканцы посмеивались:

— Храбра княгиня наша. Был бы князь под стать княгине.

— Сказывают, Мстислав храбр.

— Поглядим в деле. Допрежь о том говорить нечего…

Добронрава смотрит, как за море закатывается солнце. Ярко-огненный шар уже опустился в воду.

За спиной раздались быстрые шаги. Добронрава узнавала их из всех. Она резко обернулась и встретилась глазами с Мстиславом.

— Из Корсуни весть. Что Путята расслышал, правдой оказалось. У Бусы на уме Тмуторокань вернуть.

Добронрава положила руки Мстиславу на плечи, сказала спокойно:

— Не печалься, разве у хазар такая сила, как у тебя?

Мстислав нахмурился:

— Буса расчёт держит на корсунских греков. Ежели Цуло пошлёт свой флот на Тмуторокань, а хазары с суши подступят, вот чего остерегаться надо. Кабы не Святополково коварство, послал бы я гонца в Киев за помощью, да теперь о том и не мысли. Братняя кровь пролилась, и, чую, прольётся ещё немало, когда Ярослав на Святополка войной пойдёт, и я в том Ярославову руку держу. Надобно было б помочь ему Святополка покарать, да у меня иные заботы. Меня хазары тревожат, нам Тмуторокань нельзя оставить… Против же хазар с корсунянами, я мыслю, нам удастся союзом с Византией заручиться. Подождём, что Давид из Царьграда привезёт, чем порадует.

Мстислав помолчал немного, потом продолжал:

— А нынче надумал я тысяцкого Романа к касогам послом слать. Может, князя Редедю склонит, чтоб против хазар сообща выступить.

— Пошли, князь. Поди, у тя в дружине и без того вон уже сколько касогов служит.

— Я, Добронрава, мыслю, чтоб с Романом брат твой, Важен, отправился. Он по-касожски разумеет. У Романа толмачом будет. Как ты на то глядишь?

— Тебе, князь, видней. А Важен перечить не станет.

Мстислав погладил руку жены, сказал ласково:

— Иного не ждал от тебя. Спасибо те. — И вышел торопливо, шумно, на ходу бросив отроку: — Кликни-ка боярина Романа!

5

Чем выше в горы, тем прохладней и чище воздух.

В стороне внизу осталось море. Пока ехали рядом с ним, у Бажена на душе было спокойно. Море напоминало ему дом.

На полдороге нежданно тмутороканских послов окружили касоги. Чёрнобородые, одетые в кольчуги, гикали и горячили коней. Схватились за оружие.

Бажен успел выкрикнуть, указав на боярина Романа:

— Посол князя Мстислава к князю Редеде!

Так с той минуты посольский отряд и ехал под надзором касожских воинов.

Давно уже сошли с дороги на узкую тропинку. Неприметно вьётся она среди вековых дубов и каштанов, обрывается у быстрых горных речек, чтобы снова начаться на том берегу.

Бажен удивляется. Одна и та же речка, а в который раз переправляться приходится.

В лесу тихо, только слышно, как гудит река да поют птицы. Меж деревьями вытянулись в рост человека заросли папоротника, кусты орешника.

Боярин Роман молчит. С непривычки по горам ездить в голове кружение началось. Особенно когда тропинка петляет над самой кручей.

Про себя боярин князя ругал, обзывал разными непотребными словами, злился, глядя на Бажена. А тому всё в диковинку, едет, по сторонам озирается. И другим русским воинам любопытно смотреть на такую красоту.

Привалы касоги устраивали у родников, и вода здесь тоже особенная, чем-то не такая, как внизу, в Тмуторокани. Чистая, как роса и бежала по берёзовым желобам, поросшим зелёным мхом, по камешкам, задерживаясь в каменных неглубоких колодцах, через края растекались по зеленям.

Бажену касожские нравы по душе. У каждого родника стоит потемневший от времени, неизвестно кем вырезанный ковшик. Всяк, кто ни остановится, напьётся и уходит дальше, а ковшик следующего ждёт.

И ещё вот что увидел Бажен. Касог не пройдёт мимо; если заметит, что берестяной жёлоб сбился либо камень на колодце упал. Непременно поправит.

Наутро четвёртого дня въехали они в большой аул. Из разговоров касогов Бажен понял, что здесь живёт князь Редедя. Он сказал о том Роману. Боярин вздохнул облегчённо:

— Наконец-таки. Взад-вперёд по окаянным горам покидало, ажник в животе играло. Спроси-ка у них, где они нам избу посольскую отведут и скоро ли свово князя покажут. Бажен слова боярина Романа старшему касогу перевёл. Тот велел им ехать следом за ним. У длинной сакли с плоской крышей касог спешился, кликнул другого касога, что-то шепнул. Потом повернулся к Бажену, сказал: — Тут жить будете. А как князь Редедя велит, тогда и к нему явитесь. И ушёл, уводя на поводу коня. Отрок спрыгнул, помог сойти с коня боярину. Воины тоже спешились, с вьючных лошадей сняли тюки с подарками для Редеди. Касог, приставленный доглядать за русами, ввёл боярина и Бажена в саклю. Полутемно и пахнет глиной. — Ну и изба посольская, хоть бы какие-нибудь полати, — простонал боярин и велел Бажену принести для спанья хоть попоны. Касог ушёл, а Роман, стянув сапоги и скинув рубаху, завалился спать. Бажен походил из угла в угол, потоптался во дворе среди воинов да и тоже последовал примеру боярина.

И день, и два, и уже больше недели живёт в ауле посольство князя Мстислава, а с Редедей так и не виделись. Сказывают касоги, уехал, куда — не знаем. Боярин Роман Бажена то и дело гонит узнать, не вернулся ли касожский князь. И если прибыл, то пусть послам честь выкажет. От безделья и сна частого Роман распух, борода взлохматилась. Бажен тоже заскучал по дому. Не раз пожалел, что знает касожский язык. Кабы не выучил ещё мальчишкой, сидел бы сейчас дома. А то на тебе, будь толмачом, да ещё при таком боярине. Роман не раз порывался воротиться в Тмуторокань, да остерегался Мстислава. Велел тот непременно с Редедей увидеться. К касожскому князю их привели, когда они и думать о том не стали. В просторной сакле, выстланной медвежьими шкурами, в окружении вассальных князьков, нахмурившись, сидел Редедя. Густые брови сошлись на переносице. Рука поглаживала смолянистую бороду. На вошедших русских послов смотрели чёрные глаза.

Роман отвесил поясной поклон, сказал:

— Князь Мстислав бьёт челом тебе, князь касожский. Вели дары принять тмутороканские.

Стоявший позади Романа Бажен перевёл.

Один за другим воины внесли щит и меч, шлем и кольчугу, положили у ног Редеди.

— А ещё, князь, — снова произнёс боярин, — привезли мы те парчи византийской да мехов русских.

Молчали сидевшие князья, только глаза жадно глядели на оружие. Заговорил Редедя быстро, гортанно. Бажен едва успевал переводить.

— Чего хочет князь Мстислав? Выскажи, боярин, а мы послушаем. Вот и советники для того собрались, — он обвёл рукой сидевших вокруг касогов.

Роман кивнул, потом поворотил голову к Бажену:

— Всё ли понял, что он сказал?

— Слово в слово, — подтвердил Бажен и приготовился слушать ответ Романа. Тот сказал:

— Князь Мстислав зовёт тебя, князь, идти с ним повоевать хазар. Для того и меня послал к тебе.

Касоги переглянулись. Редедя приказал стоявшему у двери молодому касогу:

— Выведи русских послов, пусть подождут, пока мы совет держать будем. — Боярин с Баженом вышли, ждали недолго. Наконец их снова ввели в саклю. Редедя произнёс:

— Скажи, боярин, князю Мстиславу, что воевать с ним я хазар не буду, но тем моим касогам, что сбежали от меня и в Таматархе нынче живут, в дружине княжеской, не возражаю. Наперёд же пусть князь Мстислав моих недругов не привечает, как и я его. Тогда будет меж нами мир и не станем мы воевать друг с другом.

Князьки закивали одобрительно, заговорили вполголоса меж собой. Тмутороканские послы удалились с поклоном. За порогом Роман сказал со злостью:

— Стоило дожидаться.

В тот же день посольство князя Мстислава покинуло касожский аул.

В низкой горнице разбросан толстый ковёр. Вдоль стены длинная лавка. Заложив руки за спину, Мстислав ходит из угла в угол, сосредоточенно думает. Иногда присядет на лавку, но не надолго, потрёт лоб либо побарабанит пальцами по коленке и вскочит, снова меряет горницу широким шагом.

Есть о чём поразмыслить князю, коль сидит на таком княжении, как Тмуторокань. Нынче явью стало, что задумали хазары. И катапан корсунский с ними заодно будет. Сила немалая собирается. А кто с тмутороканцами против них станет? Призвать бы кого из братьев на подмогу, да не ко времени Святополк свару затеял. Был ещё расчёт на касогов, ан неудача постигла. Вишь, Редедя обиду держит…

Теперь послов из Константинополя дожидаться. Каков будет ответ базилевса?

В горницу заглянул Ян Усмошвец:

— В Белую Вежу гонцов наряжаю.

— Одвуконь пусть скачут. — Мстислав подошёл к двери, остановился. — Гонцы те необычные, важную весть повезут. Кого за старшего посылаешь?

— Десятнику Путяте велел собираться.

Мстислав кивнул одобрительно, потом сказал:

— Перед дорогой ко мне пусть зайдёт. Наказать надобно, чтоб беловежский воевода стены крепил да съестные припасы в крепости проверил на случай осады.

Князь присел на лавку, указал Яну на место рядом:

— Вот, воевода, мысли меня не покидают, когда ждать хазар в гости?

— О том и у меня думы. И чудится мне, что нынешней осенью не пойдут они ратью на нас. Да ко всему греки корсунские от словес не отошли. А хазарам не слова их надобны, а воины.

— И я тако же мыслю. Весной ждать надобно. А нам же готову завсегда быть.

Вошёл тысяцкий Роман, покосился на сидевшего рядом с князем Яна.

— Уразумел ли, о чём речь? — спросил Мстислав.

Роман кивнул, пригладил усы. Немного помолчав, предложил:

— А ежели печенегов призвать? Они с хазарами старые недруги.

— А разве ты, боярин, забыл, что печенеги недруги и Киеву? — возразил Усмошвец. — Сколь раз набегали на Русь.

Нет, с печенегами у нас дружбы быть не может, — поддержал воеводу Мстислав. — Нынче с нами Византин по пути.

Тысяцкий не стал перечить, но старое недовольство на Яна снова заворочалось в груди. Не могли простить бояре князю Владимиру, что простого кожевника воеводой сделал, возвеличил так. А он, ишь ты, советы князю да боярам подаёт.

— Так ты же, воевода, пошли ко мне десятника Путяту, — сказал уходившему Усмошвецу Мстислав. — И не забудь, чтоб одвуконь гонцы в Белую Вежу скакали да хазарских и печенежских караулов остерегались.

6

За Амастридской площадью, где торг вели скотом, рыбами и по повелению базилевса устраивали публичные казни, строители заложили церковь.

На восходе солнца приходил сюда Анастас, на гладкой доске разворачивал свиток пергамента, сверял, так ли ведут мастеровые работы, как задумал он.

Анастас приводил с собой Петруню.

— Смотри, рус Петра, и учись. Уйду я в иной мир, Константинополь красить станешь.

Петруня любознательный, во всё вникает. На какую глубину фундамент вырыт и где какие колонны возводить следует, что за раствор, на каком мастера стены кладут.

В суете день пролетел незаметно. Бритые рабы с железными ошейниками, одетые в рваные рубища, таскали по строительным лесам носилки с камнями. За ними наблюдали греки-надсмотрщики. По их окрику и свисту бичей Петруня догадывался о приходе хозяина в хитоне. Того, который купил Петруню. Тогда надсмотрщики старались изо всех сил.

— Эй, ленивцы, разбойники! — раздавались их голоса, и ремни гуляли по спинам рабов.

Хозяин кивал головой. Рабов надо подгонять, иначе они совсем не будут шевелиться.

Возвращались Анастас с Петруней сумерками. Шли сначала широкими улицами, наряженными в мрамор, с затейливыми каменными домами, украшенными портиками, увитыми плющом, со стройными зелёными кипарисами у подъездов. Улицы освещались с вечера яркими фонарями. Днём тут всегда бывало шумно. У цистерн с питьевой водой собиралась толпа говорливых греков с узкогорлыми сосудами. Вода поступала по водопроводу, и когда случалась какая поломка, жаждущие за место у цистерны устраивали побоища.

Предприимчивые торговцы продавали воду на разнос.

Тут же, у лавок торговцев разным товаром, лежали железные багры и длинные шесты для тушения пожаров. Пожары в Константинополе не редкость. Уже на глазах у Петруни в одночасье под ветер выгорел целый квартал.

За долиной Ликоса тянулись кварталы бедноты и ремесленного люда. Дома здесь деревянные, крытые тростником, а улицы узкие, изрытые ямами. В этих кварталах воняло нечистотами, сыромятными кожами, а в темноте, пугая редких прохожих, стаями бродили голодные собаки.

Петруня отбивался от собак суковатой палкой, по колени проваливался в зловонные колдобины.

По этим улицам иногда лишь протопает ночная стража. Не таясь, ходят воры и девицы весёлого нрава, кому не дозволялось появляться в царственном граде.

Но Петруне с Анастасом нечего опасаться воров. Что возьмут они у бедного зодчего, с пустым кошелём у пояса и его одетого в старье ученика?

Как-то у Харисийских ворот в шуме толпы Петруне почудился русский говор. Он насторожился. Так и есть, русские. Они держались кучно, изредка перебрасывались словами. Дёрнулся Петруня к ним, но рука Анастаса потащила его в другую сторону.

От Харисийских ворот русские послы направились в район Влахерна[83]. Здесь, среди множества храмов, высился новый императорский дворец. Но Давид знал, базилевса нет в Константинополе, Логофет дрома[84], принявший грамоту тмутороканских послов, сказал, что базилевс в Болгарии и за весть тайную благодарит князя Мстислава. Но не то главное для Давида. Велел ему Мстислав склонить греков на совместный поход против хазар. Однако хитрый логофет дрома гостей выслушал, но ответа без базилевса не дал. Третий месяц дожидаются русские послы базилевса. Живут в предместье Царьграда, на подворье святого Мамонта, где ещё со времён Игоря оговорено жить русам в Константинополе. В город ходят кучно, без оружия, как и записано в договоре.

Давид времени не терял, торг вёл мехами и кожей, а как сбыл, накупил всяких византийских товаров и, чтоб не углядел городской эпарх[85], тайно доставил на ладью штуку китайского шелка да две затканной золотом византийской парчи.

В Константинополе торг ведут разумно. Греки и иноземные гости знают, где какой товар продавать: золото на Мессе, товары с загадочного Востока в Эмволах, а между Милием и Халкой, чуть ли не у самого царского дворца, зазывают люд торговцы благовониями. Каменные ряды здесь тесно уставлены сосудами, на гладких досочках разложено душистое мыло, баночки с ароматными притираниями. На все лады кричат горластые зазывалы.

Выйдя на площадь Августеона, тмутороканские паведщики[86] направились к храму Софии Премудрой[87], строгому и высокому, с куполообразной крышей, увенчанной огромным крестом, с широкими распахнутыми дверями, отливающими золотом, переливающимися цветными камнями и серебром.

Пройдя через толпу, забившую площадь перед храмом и паперть, русы вошли в собор. В сумерках трепетали огоньки лампад и свечей, играли переливами подвешенные на цепях наборные висячие лампады, сделанные в виде гроздьев винограда, небесно-голубой гладью радовали балки и купол крыши, поддерживаемый четырьмя столбами, блестело золото, темнели лики святых, а перед алтарём яркая россыпь звёзд и крест вещали силу христианства. По всей длине храм Софии разделяли четыре ряда колонн. Внутренние, сужавшиеся кверху, подчёркивали высоту и стройность здания, упирались невидимо в расписной потолок, а на боковых крепко держались хоры и забранные искусными резными решётками верхние места.

Бывая в Царьграде, Давид каждый раз с дивом взирал не только на бесподобные творения человеческих рук, которыми Константинополь поражал чужеземцев, но и на то, как живут греки. В богатстве и роскоши соперничали между собой патриции, пресыщая себя.

А рядом в скудности ютились ремесленники и рабы, бедные торговцы и люд без занятий, разноплеменный: греки и армяне, иудеи и славяне — византийские плебеи, неугомонные, подчас буйные.

Однажды, Давид сам тому свидетель, толпа в бесчисленном множестве, вооружённая дубинами и камня ми, вывалила с ипподрома и, подстрекаемая зачинщиками, принялась крушить дома именитых, жечь их подворья. В ту ночь ненасытный огонь слизал не один квартал царственного города. А наутро на непокорных базилевс бросил воинов. Мечами и копьями они усмиряли плебеев, а в церквах священники призывали к тишине и Миру.

Пристроившись особняком у боковой колонны, Мстиславовы послы отстояли вечерню. До самого купола возносилось умиротворяющее пение хора, гремел бас дьякона, пахло ладаном. Зазвонили колокола, возвещая конец службы. Толпа закружила Давида, вынесла из духоты на воздух. Он огляделся, разыскивая глазами своих. Увидел их сходивших по широким ступенькам паперти: киевляне Любомир с Вышатой да Славин, купец тмутороканский, — а ныне они послы князя Мстислава.

Пробираясь в толпе, они вышли на главную улицу Константинополя, именуемую Мессой. Посвежело. С моря дул ветер. Давид запахнул плащ. По каменной мостовой шаркали подошвы, топали копыта, гремели колеса. Верхом на муле, в окружении бежавших следом слуг проехал патриций. Расталкивая прохожих, пробежали рабы-носильщики, удерживая на своих плечах крытый паланкин. Протрусил навьюченный огромными глиняными амфорами осел. Перебраниваясь, пробрела компания пьяных бездельников. Мальчишки протащили на верёвке юродивого.

За городом, в предместье, улицы узкие, по холмам петляют, переваливают. Грузный Вышата, тяжело отдуваясь, промолвил:

— Что в Киеве, на Подоле.

— В Киеве, верно, первый снег выпал, — сказал Любомир.

— Оно, поди, и в Тмуторокани мороз прохватывает, — вздохнул Славин. — Доколь жить здесь будем, пора бы домой воротиться.

— А что скажешь князю Мстиславу? — спросил его Давид.

— Да и до весны теперь как плыть станешь? Море-то неспокойное. Будем ждать тепла. А к тому времени и базилевс воротится.

— Греки-то кормят нас, — усмехнулся Вышата, — по правде, не обильно.

Славин рассмеялся.

— Они о те, Вышата, пекутся, чтоб похудел, а то, вишь, еле ноги переставляешь. От обжорства и лопнуть можешь.

Вышата обиделся, но смолчал. Из распахнутых настежь дверей приземистой харчевни раздавались весёлые голоса бражников, смех греховных девиц, разило кислым вином и горелым луком.

— Беспутство, что геенна, — поднял палец Давид.

— Содом, — поддакнул Вышата. У ворот подворья святого Мамонта солдаты префекта при свете факела подбрасывали кости, ругались за каждый проигранный фолл[88]. Увидев русов, ненадолго отложили кости, мельком оглядели гостей. Налегке идут. Если б несли эти купцы при себе какой товар, тогда иное дело. Глядишь, недозволенное оказаться может, а это солдатская пожива. А когда в город русы направляются, поглядеть непременно, чтоб оружья при них не оказалось. На этот счёт префект дал строгий приказ. Русы скрылись, и солдаты снова принялись за кости.

Зима в Константинополе не то что на Руси, По утрам лёгкий мороз затянет ледяной коркой лужи, но едва взойдёт солнце, они оттаивают. Далеко в синее небо вытянулись зелёные стрелы кипарисов, недвижно стоят разлапистые ели и, не замечая холодов, красуются, не сбросив листву, дуб и лавровишня. Петруне дивно такое. И что это, зима не зима, так себе: без снега, без метели, без салазок. По вечерам, греясь у жаровни с тлеющими деревянными углями, Петруня рассказывал Анастасу, какие трескучие морозы у них в Киеве, с вьюгами и снежными заносами. Анастас слушал и улыбался. К утру, когда перегорал огонь в жаровне, в мастерской становилось зябко. Петруню бил озноб. Он вскакивал, прыгал попеременно то на одной ноге, то на другой, пока не согревался, и, подхватив амфору, торопился к водопроводу. Пока туда бежал, под ногами ледок похрустывал, оттуда по лужам шлёпал. Анастас тем часом варил хлёбово — пустую полбу. Только и того, что горячо. Поест Петруня и не сыт. Редко в какие дни полба была С мелкими кусочками мяса.

Не раз припоминал Петруня, какие каши доводилось едать дома да какие высокие и душистые, с румяной корочкой хлебы пекла стряпуха…

Однажды, взобравшись на леса, Петруня приглядывался к работе каменных дел мастеров. Особенно понравился ему высокий плечистый мастер с клеймом на лбу. Он клал камень к камню быстро и ровно. Петруня остановился рядом.

— Вижу в тебе русича, отрок, — не прекращая работы, по-русски сказал мастер. — Я тоже русич. Зовут меня Малк.

Петруня растерялся. Разве мог он подумать, что этот раб из Руси попал в неволю? — мастер заговорил снова.

И Петруня, изредка поглядывая на стоявшего поодаль надсмотрщика, рассказал Малку о своих мытарствах.

— Много лет я здесь, отрок, — поведал ему Малк. — Состарился, но Русь не забыл. Вишь отметину на челе то знак за побег. Нынче, чую, не убежать мне. День и ночь за мной вот он доглядает. — Малк указал глазами на надсмотрщика. — А тебя я заприметил с того самого дня, как зодчий сюда привёл. И вот что я тебе скажу. Бежать надо, отрок, пока нет за тобой надзора и покуда ошейник не надели. Как бежать, то сам подумай. Теперь поспешай отсюда, вишь, грек идёт.

7

От Милия и до священного дворца подернутую инеем дорогу посыпали цветами. Гирлянды роз свисали на стенах домов, обвивали портики и колонны. Мягкие восточные ковры устилали мостовую. Шумные плебеи теснились по ту и другую сторону улицы Мессы. Нетерпеливых сдерживали солдаты императорской гвардии. В низко надвинутых шлемах, лёгких кольчугах, они выстроились на расстоянии локтя друг от друга, зорко следя, чтобы никто из крикливых оборванцев, высыпавших поглазеть на благочестивого базилевса, не заступил ему дорогу.

Розы и другие цветы искусные садовники выращивали зимой в императорских оранжереях.

Давид протиснулся вперёд, всмотрелся туда, где мраморной аркой начиналась улица. Никого не видно. За спиной простуженно закашлял Любомир-киевлянин.

— Теперь скоро и в путь, — сказал Славин.

— Весной поплывём. Зимой море неспокойно.

— Едет! Едет! — закричали со всех сторон.

Толпа задвигалась, притиснулась к дороге, прижала Давида и его товарищей. Базилевса увидели, когда он поравнялся с ними. Два молодых воина вели под уздцы вороного коня, крытого шитой золотом попоной. На отделанном драгоценными камнями седле восседал базилевс Василий. На нём соболья шуба, покрытая багряным китайским шёлком, и соболиная шапка. Тонконогий конь прядёт ушами, пугливо косит по сторонам.

— Божественный!

— Несравненный! — раздавалось вокруг.

Император не смотрел на народ. Давид успел разглядеть суровый взгляд базилевса и сдвинутые на переносице брови. О чём он думал в эту минуту? Может, торжественные встречи, к которым так привык Василий Второй, время от времени возвращали его к смутным годам первого десятилетия? Тогда непрочно сидел он на императорском троне. Варда Фока, племянник покойного императора Никифора, поднялся против Василия. Аристократия Анатолии провозгласила его базилевсом. Не успел Василий подавить мятежников, как вспыхнуло другое восстание патрициев. Его возглавил стратиг Варда Склир. Вся Азия поддержала Склира. Эмиры Майферката и Амиды посылали ему на помощь свои отряды. На сторону Варды переходили полководцы Армении. На несколько лет потерял покой базилевс Василий…

Но потом настал час, когда побеждённый Варда Склир пришёл с повинной, и торжествующий император, глядя на изнурённого и постаревшего мятежного вассала, не удержался, воскликнул: «Вот тот, кого я так страшился, кто всех нас повергал в трепет. Он идёт ко мне с мольбой на устах, его ведут за руку».

Базилевс улыбнулся краем рта, но Давид этого уже не видел. На расстоянии от императора конюхи вели попарно коней базилевса. Лучшие скакуны, покрытые парчовыми чепраками, пугливо косили глазами, норовисто вскидывали головы. Следом, по четыре в ряд, ехали этериоты — конная гвардия, лучшие из лучших, кому доверено охранять священное дыхание базилевса, шли широким шагом пешие армянские воины, а позади, едва успели скатать ковры, теснимые конниками, брели скованные цепями пленные болгарские князья и воеводы. Те, кто не смирил своей гордыни перед могуществом Византии. Теперь их вели в рабство.

Давид с товарищами не стали дожидаться шествия и выбрались из толпы.

«Армия без государства подобна голове без тела. Если не заботиться об армии, само существование империи может оказаться под угрозой».

Базилевс Василий поставил точку, посыпал чернила мелким песком и отложил перо. Стоявший за его спиной паракимомен[89] Иоан, тщедушный старец с лицом скопца, облачённый в длинную одежду из жёлтого шелка, принял из рук базилевса лист. Василии поднялся. Из отделанной красным деревом библиотеки, стены уставлены книгами и свистками, прошёл на открытую галерею. Следом неслышно ступал паракимомен.

Базилевс остановился, положил руки на резные перила. По дыханию догадался, что паракимомен рядом, спросил:

— Что ответил логофет послам архонта[90]!

Иоанн, шамкая беззубым ртом, ответил:

— Он ждёт твоего слова, благочестивый.

И снова Василий подумал, что прав он был, когда издал указ, ограничивающий мятежных феодалов.

— Цуло забыл судьбу Фоки и Склира, — промолвил базилевс.

— Не мешает ему напомнить судьбу царя Самуила[91].

— Хе-хе, — мелко рассмеялся паракимомен.

Василий нахмурился. Одно упоминание о ныне уже покойном болгарском царе Самуиле приводило его в ярость. Сколько крови попортили ему болгары. Разве может забыть он, император ромеев, как побили его войско болгары при проходе Трояновых ворот на Балканах. Только через десять лет после того смог базилевс начать.

За то поражение у Трояновых ворот Василий жестоко отомстил болгарам. В ущелье Чимбалонги в лето 1014 месяца июля, пленив четырнадцатитысячное войско царя Самуила, базилевс велел ослепить всех, после чего отпустил их. Когда четырнадцать тысяч слепцов с пустыми глазницами возвратились в лагерь царя Самуила, тот не выдержал и спустя короткое время умер. С той поры базилевса Василия прозвали Болгаробойцем.

— Хочу слышать, что скажет синклит[92]. — Василий обернулся к паракимомену: — Вели оповестить патрициев.

Власть императора безгранична, его воля священна.

В огромный зал большого дворца, поражающий великолепием и роскошью, уставленный вдоль стен мраморными статуями, входили один за другим высшие сановники Византийской империи. Стоявший у двери антриклин[93], худой и высокий грек, встречал каждого, жестом указывал место. Ближние к императору кресла заняли севаст и куропалат, за ними магистры, патриции и протоспафарии[94].

Мраморные колонны подпирали высокие своды. Стены расписаны цветными фресками, изображающими победы могучей Византии. Над кадильницами, установленными по углам зала, поднимался дымок фимиама.

В широко распахнутых дверях, сделанных из лучших пород африканского дерева, показался препозит[95], любимец базилевса, евнух Михаил, в одежде, тканной серебром. Провозгласил:

— Повелитель!

За его спиной показался император в золотой хламиде.

Все с шумом встали, склонились в поклоне. Мрачным взглядом Василий окинул спины подданных, уселся. Дождавшись, когда сановники подняли головы, подал знак садиться. Упёршись в подлокотники кресла, базилевс чуть подался вперёд, насупив брови, сказал негромко, но резко:

— Катапан Цуло замыслил отложиться от империи. Поведай, что известно тебе о том? — Василий посмотрел на логофета дрома. Тот вскочил, проговорил быстро, размахивая руками:

— Архонт Мстислав уведомил нас, что Георгий Цуло, надеясь на помощь хазарского царя Бусы, коварную мысль вынашивает: сделать нашу Херсонесскую фему империей, а самому базилевсом херсонесским стать. Вобрал воздуха, снова зачастил: — Ещё сказали нам таматархские паведщики, что хазары поход против Таматархи готовят и на то Цуло подбивают.

— Нельзя допускать, чтобы Буса и Цуло объединились! — прервал логофета молодой ещё стратиг Андроник. — Одолев Мстислава, они и против нас воедино восстанут. Тогда и Херсонеса лишиться можем.

Сидевший в углу седой протоспафарий выкрикнул:

— А скажи, стратиг Андроник, не думаешь ли ты, что мы должны послать свои дромоны[96] на помощь архонту Мстиславу?

— Не об архонте Мстиславе мы должны мыслить ныне, а о том, как подавить мятежного Георгия, не дав ему окрепнуть. А то случится, если они с царём хазар сговорятся, — возразил Андроник.

Болезненный куропалат Роман, поминутно кашляя, предложил:

— Можно печенегов нанять.

Брат базилевса Константин отрицательно покачал головой:

— Печенеги Херсонес разорят и уйдут, а за ними хазары заявятся да и осядут. Что тогда делать станем? Не отдавать же им Херсонеса.

Василий молчал, слушал внимательно. Препозит Михаил, уловив желание базилевса, сказал:

— Оружием подавить мятежного Георгия. Доместику схол[97] о том велеть.

Базилевс поднял руку, подав знак, что он достаточно выслушал мнение синклита, и покинул зал первым.

Следом вышел Константин.

Братья не были похожи друг на друга ни лицом ни телом. И в характере не наблюдалось ничего общего. Василий — высокий, плотный, с крупным мясистым носом и тёмными, тронутыми густой проседью волосами. Из-под нависших бровей умно смотрели голубые глаза. Базилевсу давно перевалило за пятьдесят, но он был крепким и не знал усталости.

Обрюзгший от вина и разгульной жизни Константин ростом по плечо Василию.

Базилевс шагал широко, и Константин с трудом поспевал за ним. Василий проговорил с сожалением:

— Был бы жив архонт Владимир…

— Правдивы твои слова, несравненный, — поддакнул Константин. — При архонте Владимире и сестре нашей Анне…

Василий остановился, свысока взглянул на брата:

— О том ли речь, когда целую фему от империи отторгнуть замыслили. Верно сказал препозит Михаил, дромоны слать надобно. А тебе, брат, со стратигом Андроником тот поход возглавить.

Константин послушно склонил голову.

— А куда, несравненный, наши дромоны должны путь держать, на Херсонес либо в Таматарху?

— К чему же в Таматарху? — насмешливо спросил базилевс. — Разве мятежный Цуло там?

— Но о том архонт Мстислав просит, — промолвил Константин.

— Пусть архонт Мстислав с хазарами сам воюет, а нам надо нашего катапана наказать достойно.

— А что ответим паведщикам Мстислава, несравненный?

Базилевс нахмурился:

— Разве то, что мы катапану не дадим заодно с хазарами Таматарху осадить, не помощь Мстиславу?

— В твоих словах истина, несравненный.

Василий резко повернулся, пошёл в свои покои. Глядя ему вслед, Константин подумал, что трудно быть братом базилевса.

8

От обедни Мстислав перешёл на княжий двор вершить суд. О том люд оповестили загодя, дабы кто на кого какие обиды имел, при себе не держал, а на княжье усмотрение представил.

День праздный, народ загодя повалил, чтоб место получше занять. Савва остановился подле Давида.

Иноземные гости — в стороне. Кто впервые на Руси, тому непривычно. В их землях такого не видывали.

Посередь двора княжье место — помост, крытый алым сукном, ниже места боярские, а за помостом дружина старшая в броне и сбруе.

Колготно. Показался Мстислав, и люд затих. Ждут, что скажет князь. А он не спеша уселся в кресло, дождался, пока бояре угнездятся, поднял глаза на тысяцкого Романа:

— Почнём?

Боярин Роман подал знак, и пристав княжьего суда зычно выкрикнул:

— Есть ли жалобщики, кто суда княжьего ищет. Вперёд выскочил суетливый мужичонка с бородкой, как из льняной кудели, кинул шапку оземь Савва узнал в нем того рыбака, что привозил рыбу Давиду, тому много лет минуло. Попытался вспомнить имя, не удалось. Пристав нахмурился:

— Непотребное пред князем и лучшими мужами вытворяешь, шапкой землю метёшь.

Мужичонка пропустил слова пристава меж ушей.

— К тебе, князь, с жалобой. Самоуправство чинит.

— Кто ты и на кого слово твоё? — перебил его Мстислав.

Толпа загомонила, послышался смех, кто-то крикнул:

— Громче сказывай, что под нос бубнишь!

Мужичонка обернулся на крикуна, но смолчал. Мстислав повторил вопрос.

— Андреяш я, с выселок, — снова заговорил мужичонка. — А жалуюсь я на купца Давида. Самоуправство чинит. Третьего дня чёлн мой забрал и сети с шеста снял.

— Здесь ли ответчик? — пристукнул посохом тысяцкий Роман.

Из толпы вышел Давид, поклонился князю и боярам.

— Верно ли говорит истец? — обратился к нему Мстислав.

Давид на Андреяша и глазом не повёл, сказал, чтоб все слышали:

— Правду говорит он, князь. Было такое. Но взял я чёлн и сети у него за то, что купы мне который год как не ворочает.

— Велик ли долг тот? — вдругорядь вмешался Роман.

— Две гривны, боярин, да к ним приклады набежали.

— Так ли говорит ответчик? — взгляд Мстислава повернулся к Андреяшу.

— Лежат на мне те гривны, — развёл руки мужичонка.

— Почто ж ты жалобу к князю принёс? — выкрикнул боярин Димитрий.

Мстислав перебил его:

— Жалоба твоя, истец, не по справедливости. Отказываем тебе княжьим судом, А что на честного гостя хулу вознёс, взыщи с него, пристав, полгривны в княжью скотницу.

Давид усмехнулся, отвесил поклон. А Андреяш только руки развёл, задохнулся от обиды. В толпе загомонили:

— Вот те и сыскал защиты!

— Но и что? Суд верный!

— Да что, Давид-то старшина гостей, к князю ближе!

— А ваш-то Андреяш хорош! Гривны почто не отдаёт?

Голос пристава прервал перебранку:

— Судит князь по справедливости хазарского гостя Обадия. — И, повернувшись, приказал стражникам: — Где ответчик?

Толпа разом стихла. Задние на носки приподнялись, чтоб лучше видно было. Подгоняя копьями, стража вытолкнула Обадия. Хазарские гости заволновались. Обадий вытер рукавом гноящиеся глаза. Мстислав спросил, чтоб слышно было всем:

— Ходил ли ты, купец, без товара в Итиль и с какой надобностью?

Обадий промолчал.

— Почто рот не раскрываешь? — рассердился Димитрий. — Либо не разумеешь, о чём речь?

— Пусть послух скажет! — возвысил голос боярин Роман.

Путята ждал того, вышел без промедления. Из толпы хазарских гостей раздался голос:

— Княжий слуга он, есть ли ему вера?

Лицо у Мстислава посуровело.

— Он воин и стяг дружины целовал. Говори же, что услышать довелось, десятник Путята.

Старый Путята повернулся не к князю, а к народу, принялся рассказывать, о чём поведал в дороге. Вот он закончил. Зашумел люд, заволновался, только хазарские гости молчат, будто воды в рот набрали. Раздались голоса:

— Живота лишить Обадия.

— Хазарские гости в Тмуторокани живут, а сами измену мыслят!

Мстислав встал, поднял руку:

— За измену достоин купец Обадий смерти. Но мы не будем лишать его живота. Отныне, до нашего дозволения, запрещаем купцу Обадию вести торг, и товары кои имеются у него, забрать в пользу Тмуторокани. Да ещё взыскать с Обадия в скотницу двадцать гривен серебра. — Сказав, он спустился с помоста. Следом за князем потянулись бояре. Княжий суд закончился.

Отвыла зима голодной волчьей стаей, перебесилась мокрым снегом да предутренними заморозками и пошла на убыль. Лед на Сурожском море посинел, стал ноздреватым, а потом в одночасье полопался, зашевелился и тронулся с места крупной шугой.

Высыпали тмутороканцы на берег, гомонят. Треск и гул стоит, далеко слышно. Глыбы одна на другую наползают, крошатся.

Приковылял поглазеть и Обадии. Оперся о палку, смотрит слезящимися глазами. Весна идёт. По весне начало торгу, да Обадию князь Мстислав своим судом запрет наложил: из Тмуторокани не отлучаться. И не только Обадию, но и сыну его, Байбуху. А другим гостям хазарским велел князь до его указа в Итиль не ходить. Те было воспротивились, но что поделаешь против княжеской воли.

Обадию забота вдвойне. Торг — одно, другое как уведомить кагана, что Мстиславу уже известно о хазарских планах и дружину русы собрали многочисленную. В той дружине касогов немало.

В толпе Обадий разглядел Савву. Тот стоял рядом с Баженом, а глазами уставился на молодую княгиню. На Добронраве шубейка короткая, на самые плечи платок тёплый спадает, на ногах сапожки красные. На ветру щеки разрумянились, горят маковым цветом.

На той стороне в дымке Корчев виднеется. По льду корчевцы к тмутороканцам, а тмутороканцы к корчевцам в гости хаживали. Теперь жди следующей зимы.

— Море разверзлось! — крикнуло несколько голосов, и все обратили взоры туда, где у самого берега разошлась мёрзлая каша и зазияла огромная полынья. Она поминутно ширилась, открывая тёмное, водяное: поле И уже какой-то шустрый тмутороканец под общий смех и шутки, набычившись, того и гляди, лопнет, волок в море.

Княжеский гридин Василько почерпнул пригоршню студёной воды, плеснул в стоявших поблизости девок. Те взвизгнули, шарахнулись в стороны.

Воздух пьянил весенним густым настоем, обильно хлестал по жилам, распирал грудь. Эхма, вот она, весна-голубушка!

Запоздало прибежал Мстислав, шуба внакидку, без шапки, крикнул Васильку:

— Ну-тка, поборемся!

И, раздевшись до рубах, завозились, заходили в обхват, в обнимку. Толпа окружила, подбадривает одного и другого. Весело. Повернулся Обадий и ушёл незаметно.

Временами тесным становился княжий терем для Добронравы. Её потянуло в рыбацкий выселок, где не было ни тиуна огнищного, ни тысяцкого, не шушукались по углам бояре из большой дружины…

Добронрава прошла мимо гостевых дворов к пристани, где с первой оттепелью засуетился люд. Она замедлила шаг, захотелось посмотреть, как зимовавшие в Тмуторокани иноземные купцы готовят свои корабли к отплытию. Корабельщики варили в чанах смолу, проверяли паруса. Издали Добронрава увидела Савву. Он тоже заметил её, подошёл, спросил:

— Не к Бажену ли?

Добронрава кивнула. Савва пошёл рядом.

— Тогда пойдём вместе, я тоже к нему. Давно обещал, да недосуг.

Большую часть пути они молчали. Уже когда начались выселки, Савва сказал:

— Никак не привыкну, что ты княгиня.

— А я о том и не думаю. Я не за князя шла, а за Мстислава. По любви.

— То знаю.

Бажена дома не оказалось, и Савва не стал дожидаться. Скинув дорогие одежды, Добронрава надела девичий сарафан, принялась наводить в избе порядок. За работой не заметила, как и вечер наступил. Вышла к морю. Рыбаки ещё не возвратились с лова. Добронрава мыслью была сейчас с Баженом. Она представила, как он выбирает рыбу из сетей и руки у него красные, обветренные, с детства привыкшие к работе.

И ещё дорогой Добронрава подумала, что сети у Бажена старые и жить ему трудно. Верно, долг купцу Давиду не вернул.

Из Корчева кузнецы и бронники целую ладью оружия доставили. Всё, что за зиму заготовили и какое ещё с прошлого лета в клетях лежало. Тиун огнищный Димитрий с мастеровыми расчёт произвёл и мечи да иные боевые припасы воеводе Яну Усмошвецу передал. Тот роздал его гридням, принятым в дружину за последнее время в большом числе.

Добронраве приглянулся панцирь тонкой работы. Пластины одна к одной пригнаны, сбоку замки хитрые. Ян усмехнулся:

— Возьми, княгиня, тебе под стать.

Пошутил и сам не подумал, что Добронрава возьмёт. А она в ответ:

— Так ты, воевода, и шелом мне в таком разе подбери, и меч. Пусть и у меня будет воинское убранство.

— Мстислав заругает, воинское дело мужское.

— А разве чёлн гонять и рыбу сетями ловить женское дело? Князь видел, что я умею то делать не хуже мужчины. Мечом же владеть не князь, так ты, воевода, намучишь. Глядишь, сгодится для жены Мстислава.

Усмошвец долго перебирал мечи, отыскал, какой полегче, протянул со словами:

— В таком разе будет те дядькой в делах ратных дед Путята. Но прежде осиль на коне ездить. О том мужа своего, князя Мстислава, проси.

С той поры с утра и допоздна в мужских одеждах княгиня носилась по полям. Добронрава сидела в седле крепко, вдыхала степной воздух, и на сердце было радостно. Конь шёл иноходью, покачивал крупом, то переходил на размашистую рысь либо вытягивался в галопе, подминая копытами первую траву. Скакавший позади Василько диву давался. Откуда у молодой княгини столько силы?

Не знал гридин Василько, что степь напоминала Добронраве море и дышалось ей здесь легко и хорошо.

А бояре снова злоязычили:

— Разве то княгиня. Отрок в сарафане.

9

В порту тесно от складов. Петляя в узких лабиринтах, Петруня выбрал безлюдное место, затаился. Отсюда видно всё. Вон бортом прильнула к гранитным мосткам русская ладья. Тут же торговые корабли из других стран стоят. Море тихое, выглянуло краем солнце. У входа в порт просторное каменное здание. С утра и дотемна сидят в нем важные сановники, милостью базилевса удостоенные званий табулярия и эпарха. Первый печатью заверяет торговые договоры, второй по своей книге следит за ценами и проверяет купчие сделки.

Трясёт Петруню озноб. Скоро появятся корабельщики, купцы: греки, армяне, персы, сарацины, русы, иудеи. Оживёт порт.

Вдали на рейде со спущенными парусами темнеет грозный и многочисленный военный флот Византийской империи. Застыли на морской сини оснащённые греческим огнём[98] тяжёлые дромоны, лёгкие хеландии[99].

Ворота в гавань при случае перекрывает крепкая цепь. Кораблям неприятеля нет пути к Царьграду с моря, а с суши рвы да стены неприступные.

Но Петруня думает о другом. С той поры как встретил он на стройке раба Малка, заронил тот в его душу мысль о побеге на родину.

Увидел Петруня поздней осенью русских гостей, и затеплилась у него надежда бежать из рабства на русской ладье. Вот только бы час укараулить, когда купцы из Царьграда отплывают.

И повезло-таки. Шли они с Анастасом вчера. Время было позднее. Их обогнали два бородача, одетые в корзно и мягкие сапоги. Один сказал другому по-русски: «Слава те, Господи, завтра уплываем».

Ёкнуло сердце у Петруни. Всю ночь глаз не смыкал, а в полночь, прислушавшись, спит ли Анастас, выбрался из каморы. Тёмными улицами, таясь дозорных, долго блуждал, пока добрался до гавани. Здесь взяла его оторопь. В предрассветной мгле увидел закрытые ворота и стражу, а там, где за высокой стеной было море и русская ладья, тоже перекликалась стража.

Подождал Петруня, стража от ворот никуда. Стоят два воина, говорят между собой. Заплакал Петруня с горя. Что делать теперь? Надобно, пока Анастас не хватился и хозяина не кликнул, назад ворочаться. Поднял Петруня голову, глянул в последний раз на ворота и себе не поверил. Ушла стража. В один прыжок оказался Петруня у стены, оттуда ползком к воротам. Ухватился за толстый, в руку, прут, подтянулся и, помогая ногами, взобрался наверх. Спускаться полдела. Уже на земле, когда бежал к темнеющим скалам, услышал, как вернулась воротняя стража.

Теперь Петруня выжидал, когда можно будет пробраться на ладью. Показалась компания весёлых корабельщиков, повидавших многие страны. Важно прошли русские купцы. Постояв у сходней, поднялись на судно. Почти следом за ними в сопровождении охраны пришёл императорский чиновник в красной хламиде, сделал досмотр ладье. На берег сошёл довольный, неся под рукой свёрток.

Выждал Петруня, когда чиновник ушёл и стражи поблизости не оказалось, огляделся. Ладейщики своим делом занимаются. Ужом прошмыгнул Петруня на ладью, забился в глубоком трюме, где хранились продуктовый запас и амфоры с водой. Лежал долго. Незаметно заснул и не слышал, как отчалили. Проснулся Петруня и не поймёт, где он. Потом вспомнил, прислушался, за кормой волны плещут, над головой ноги топотят, люди переговариваются. В животе у Петруни от голода урчит. Пошарил он в потёмках — ничего не достать, всё упаковано, даже напиться нельзя. Амфоры высокие, тяжёлые, одному не поднять, а горлышко узкое, кляпом задолго искал Петруня, что бы поесть. Не заметил, как в трюм купец спустился, увидел парнишку, крикнул товарищей. Выволокли Петруню наверх, пришёл седобородый гость, допрашивать стал. Петруня всё как есть рассказал. Купец посмотрел на товарищей.

— Удрал парень! Ин в Тмуторокани видно станет, как быть с тобой.

И поплыл Петруня, радуясь освобождению.

10

За кроткой улыбкой тихого магистра Клавдия кроется хищник. Два лета минуло с того дня, как затаил он злобу на базилевса. В то прошедшее время магистр Клавдий надеялся, что базилевс Василий сделает его логофетом дрома, готовился к тому, но Василии отдал эту должность другому, а Клавдия услал в Херсонес к стратигу Цуло.

Подобно барсу, изготовившемуся к прыжку, выжидал магистр Клавдий часа для мести…

Херсонесская фема — аванпост Византийской империи на севере. Херсонес — ворота к печенегам, хазарам и на Русь. Херсонесские каменоломни славятся на всю империю. Горы жёлтого и белого камня высятся неподалёку от крепости. Закованные в кандалы рабы рубят его в пыльных штольнях. Другие невольники под надзором крепкой стражи добывают для всей империи соль в борисфенских солеварнях. Рабу нет возврата к свободе. Базилевс наделил катапана Херсонеса властью. У Георгия Цуло солдаты и флот. Катапан — базилевс в своей феме. Эту мысль внушил Георгию магистр Клавдий. Клавдий отгадал тайные думы катапана Цуло.

Полуденный час, и дворец катапана затих в сонной дремоте. Магистр Клавдий, маленький седой старик, шёл по залам не торопясь, придерживаясь за стены. Ноги, обутые в розовые мягкие башмачки, ступали бесшумно. Одной рукой Клавдий придерживал полу яркой, расшитой серебром мантии. Подойдя к широкой резной двери, потянул ручку на себя. Створки распахнулись легко.

Катапан сидел на низкой, обшитой золотой материей скамье ссутулившись. Клавдий остановился. Не открывая сомкнутых век, Георгий спросил:

— Есть ли какие вести, магистр?

— Хазары ждут ответа, стратиг.

Цуло промолчал, напряжённо думая. Усталое бледное лицо покрылось мелкими каплями пота. Клавдий видел: катапану трудно решиться.

— Войска базилевса Василия пока ещё в Болгарии. Решайся, стратиг, не упусти время.

— А разве у Василия нет больше воинов, кроме тех, что в Болгарии? — лицо Цуло нервно передёрнулось. Он открыл глаза. Катапан уловил, Клавдий колеблется. — Или магистр не упомнит, что Фока и Склир тоже имели силу, да Василий на неё сыскал воинов?

— Ты, стратиг, не должен сомневаться. Мы начнём, нас Антиохия поддержит да и другие фемы. На Василия патриции недовольство таят. Его сборщики налогов с патрициями, как с плебеями, речи ведут. А там, глядишь, снова болгары поднимутся. Базилевсу будет не до Херсонеса. Помощью же хазар заручиться, стратиг, надобно. Помоги им Таматархой овладеть, пошли хедии. Мстиславу твой флот не одолеть, — сказал министр.

— Но хазары мыслят Таматархой владеть! Нет. Коли отложится Херсонесская фема от империи, то надобно русов изгнать из Таматархи и тот город в наше подчинение взять. Зришь ли ты, магистр, какая то будет сила в наших руках? Зачем же отдавать Таматарху хазарам.

— Ты верно мыслишь, стратиг, совсем недавно хазары были нам угрозой. Но теперь не те времена, и пусть хазары прогонят Мстислава и на время овладеют Таматархой. Их же помощью заручившись, стратиг, ты не станешь опасаться базилевса. Разве сможет послать он сюда такую армию? А как только базилевс смирится, мы уж сумеем поссорить печенегов с хазарами и сами тем часом Таматарху под себя возьмём.

Катапан почесал бороду:

— Речь твоя правдива, магистр, но я хочу подумать. Пусть хазарские послы подождут ещё.

«…В злом умысле катапан Георгий недоброе затеял. И с хазарами противу империи сговор ведёт. О том я, магистр Клавдий, тя, благочестивый базилевс Василии, уведомляю…»

Посыпав написанное мелким песком, магистр дождался, пока просохнут чернила, стряхнул песок и свернул пергамент в трубку. На губах мелькнула коварная улыбка. Что же, он сделал своё. Пусть Цуло готовится стать маленьким базилевсом. Коли придёт к нему удача, он Клавдий, ему в том советником был. Нет, пусть насилий казнит Георгия. Он же, магистр Клавдии, в коварстве катапана не повинен и о том письмом базилевса упреждал.

Клавдий протянул свиток стоявшему у двери монаху.

— Отдашь в руки препозиту Михаилу. Корабль отплывает сегодня. Гляди, в нем тайное.

Корабли плывут легко, распустив льняные паруса, не теряя друг друга из виду. Полсотни хеландий и дромонов по повелению базилевса держат курс на Херсонес. В центре армады корабль драгмана флота. На носу, в плетённом из виноградной лозы кресле, сидит брат императора Константин. Загорелый раб держит над ним зонтик из китайского шелка. Жарко. Даже морской ветер, пропитанный солёной влагой, не даёт прохлады. Константина поминутно одолевает жажда. Евнух принёс чешуйчатый, медового цвета ананас, разрезал на дольки. Высасывая сок, Константин в который раз добром помянул мраморный бассейн и тенистый дворцовый парк, где в самые знойные дни не бывало так жарко. В душе он ругал базилевса. Разве не мог Василий послать одного стратега Андроника?

Давно уже заметил Константин, как охладел к нему базилевс. Даже родная кровь не сделала их близкими. Чуждается его Василий.

Не укрылось от Константина и другое. Слишком много любви уделяет базилевс своей племяннице Зое. Разное о том говорят во дворце, но Константин не осмеливается вникать в дела дочери. О том станет известно базилевсу…

Ветер попутный, и дромон торопится вслед за волнами, высоко вздымая над водой крутые борта, поблескивая медью обшивок, мелко вздрагивая, как норовистый конь…

В голову Константину влез червь сомнения. Не в сговоре ли с Зоей услал его базилевс?

Закрался, и уже нет от него покоя.

— О падшая! — шепчет Константин, думая о тайной связи дочери с базилевсом. Но попробуй скажи о том Василию, и накличешь его гнев. Да только ли! Не будешь ведать, из чьих рук смерть примешь. Может, вот этот евнух со сладким ананасовым соком дал ему яд…

Константин вздрогнул от этой мысли, остановил недоверчивый взгляд на евнухе. Тот стоял смиренно, сложив руки на животе, опустив глаза долу. Понемногу к Константину вернулось спокойствие.

Смеркалось. Солнце коснулось кромки воды, розовой дорогой вытянулось по морю, заиграло на волнах. Над дромоном пронеслись чайки. Услышав их, Константин подумал, что если ветер не изменится, то к утру они будут у Херсонеса.

Крики, топот ног разбудили катапана Цуло. Казалось, весь дворец заходил ходуном. Тревога охватила Георгия. Он вскочил, прислушался. За дверью раздавались голоса. Они приближались. Цуло начал лихорадочно одеваться, Разговор за дверью прекратился, но шум во дворце не утихал.

Торопливо вошёл магистр Клавдий, с порога выкрикнул:

— Флот базилевса!

— Драгман, где драгман? — засуетился Георгии. — Почему наши хеландии не вышли ему навстречу?

— Поздно, стратиг, флот базилевса уже в гавани. Жерла огненного боя смотрят на твои хеландии, а с кораблей базилевса начали спускать шлюпки.

Цуло подбежал к оконцу, выглянул. Снова бегом к Клавдию.

— Они не должны высадиться! Вели закрыть крепостные ворота…

На тонких губах магистра мелькнула улыбка. Он отрицательно покачал головой:

— Твои воины не захотят сразиться с воинами базилевса. Ты опоздал, стратиг. Если бы здесь были арсии хазар, они защитили б тебя. Но ты затянул с ответом кагану…

— Что же делать, магистр? — побледнел Цуло.

— Бежать тебе надо, катапан. В Итиле, у хазар, искать защиты.

— Но и тебе надо бежать, магистр? — голос у Цуло дрожал.

Клавдий смотрел в глаза катапану, продолжая улыбаться.

— Бежим вместе, магистр, — снова проговорил Георгий.

— Нет, мне ненадобно, стратиг.

Цуло поразил этот тихий, спокойный голос.

— Но ты, магистр, подавал мне советы. Это ты заставил меня искать сговора с хазарами. И тебя ждёт наказание базилевса…

— Кто поверит тебе, опальный стратиг. Даже базилевс, если ты скажешь ему о том. Магистр Клавдий упредил его о твоём зломышлении.

— Ты подобен змею, магистр, — катапан гневно схватил Клавдия за грудь, потянул к себе. — Не ведал я, что речи твои полны коварства. Но погоди, я успею ещё счесться с тобой.

Клавдий отвёл руку, указал на дверь.

— Теперь уже не токмо бежать, но и сделать мне что либо не успеешь, стратиг Георгий. Слышишь звон оружия, то идут за тобой воины базилевса. — И Клавдий хихикнул, обнажив мелкие зубы. — Тебя увезут в Константинополь, и ты примешь там лютую смерть. Это будет в наказание, стратиг, за твою нерешительность. Тот, кто хочет стать базилевсом, не может поступать, как трусливый шакал. Ты же только выл… Я ухожу, стратиг. Молчишь?

Он вышел не торопясь, оставив дверь открытой. Цуло смотрел ему в спину не двигаясь. За дверью стояли вооружённые мечами и копьями солдаты. Они пропустили магистра. Старший произнёс сурово:

— По велению базилевса!

Константин доволен. Херсонес не оказал сопротивления. Закованный в цепи Цуло брошен в тёмный трюм дромона. Он будет нести ответ перед базилевсом. Новый катапан Херсонесской фемы магистр Клавдий устроил ему, Константину, императорские проводы. Были толпы народа и ковры на дорогах, где проносили охмелевшего, Константина, цветы и восторженные крики.

На время Константин почувствовал себя базилевсом. Уже на дромоне, в пути, вспоминая это, он подумал: умри Василий, и быть ему, Константину, императором.

Подумал и тут же испугался своей мысли. А вдруг Василий догадается о ней?

Константин доволен, ещё ночь и день пути, и флот будет в Константинополе.

Жёлтый огонь свечи тускло освещает небольшую каюту со вделанными в стену резными шкафами. В одном хранятся мореходные карты и тяжёлые географические книги. На досуге Константин любит листать страницы из пергамента с описанием разных земель и народов. В другом шкафу — одежда и оружье.

Стены и потолок каюты из орехового дерева и ливанского кедра, узор к узору подогнаны. За стеной охрана переговаривается.

Под мерное покачивание дромона Константин заснул.

В полночь ветер прекратился, паруса обвисли, и в воздухе стало душно. Небо затянули тяжёлые тучи. Бывалые мореходы взволновались: быть шторму. На дромонах и хеландиях бросились спускать паруса.

Ветер подул незаметно. Сначала тонко засвистело в верхушках мачт, потом посвежело, и снова всё стихло ненадолго, чтоб разразиться ураганом.

Море взыграло! Оно бросало на корабли горы воды, ломало мачты и смывало людей с палуб. Море озлилось! Оно швыряло дромоны и хеландии, опрокидывало их, бросало друг на друга. Треск кораблей и людские крики потонули в рёве ветра. Кормчий бессилен, когда море разворачивает судно бортом к волне, высотой как несколько императорских дворцов…

Шторм унялся к утру…

Константин привёл в Золотой Рог меньше половины флота.

СКАЗАНИЕ ПЯТОЕ

Печенег проводит жизнь на крупе коня. Степь — дом печенега. Кто отдаст свой дом добром?

1

Печенеги, кочевавшие у хазарской границы, донесли до хана Боняка весть, что хазары силу собирают. А против кого она, то пока им неведомо.

Хан встревожился. Прошлое лето сын князя Владимира Борис с дружиной немалой на хвосте у орды висел. Ныне, когда не стало Владимира и у русов меж его сыновьями нет лада, Боняку самый раз завет отца выполнить, да не ко времени хазарин коня седлает.

Хан Боняк хана Булана позвал:

— Скачи в Тмуторокань, — сказал он, — зови князя Мстислава заодно на хазар пойти.

У хана Булана сборы недолгие. Отбили от косяка табун коней, в дар князю русов, отхлебнули кумыса из одной чаши — и готовы в путь.

Сто воинов взял с собой Булан. Отряд уж не так велик, но в степи до самого Танаиса родные кочевья, вежи одной орды Боняка.

Надвинув на глаза остроконечный войлочный колпак, хан Булан с высоты коня оглядывает покрытую зелёным разнотравьем равнину. Местами она горбится холмами, изрезана буераками. Хан Булан радуется; хорошие выпасы, сытым будет скот. Он причмокивает губами, торопит лошадь. Конь переходит на рысь. Булан оглядывается, воины не отстают, скачут следом. Табунщики гикнули, и дикие, необъезженные кони, подарок Боняка Мстиславу, вытянувшись полукругом, понеслись, храпя, выстилая траву хвостами.

Одутловатое лицо Булана, покрытое потом и грязью, улыбается. Пусть топчут степь печенежские косяки…

Через широкий Дон переправлялись двумя частями. Сначала пустили табун. Кони поплыли, фыркая, высоко задрав головы. Тем временем воины, расседлав лошадей, достали из сум припасённые заранее конские шкуры, принялись набивать их сеном, сшивать ремнями.

Спешившись, Булан стал тут же, расставив колесом ноги и выпятив живот, покрикивал нетерпеливо.

Наконец плоты готовы. Печенеги опустили их на воду, сложили на них оружие, седла и одежду. Дождавшись, когда на той стороне табунщики собьют коней в табун, хан дал знак второй партии. Воины завели в реку лошадей, привязали к хвостам плоты и поплыли, держась за конские гривы…

За Доном повстречали русскую сторожу. На миг уловили зоркие глаза печенежского хана в высоком ковыле блеск железных шишаков и кольчуг. И нет никого.

Булан определил: сторожа мала, не больше десятка. Он хмыкнул, а вслух сказал ехавшему позади сотнику:

— Оросы рядом. Дозорных, что не углядели их, наказать…

А от русской сторожи отделился Василько и одвуконь погнал в Тмуторокань. Велел десятник Путята князя Мстислава упредить, что печенеги, числом до ста, с табуном идут. Ежели князя не будет, сказать о том воеводе Яну.

Сам же Путята с оставшимися воинами незаметно следом за печенегами пошли. Коням на морды сумки холщовые накинули, чтоб не ржали. У печенега слух острый.

Путята сразу определил: печенеги с миром идут, но не торговые, хоть и табун гонят.

«Верно, к Мстиславу», — подумал Путята, но, зная коварство печенегов, решил доглядать до конца.

Печенеги торопились, привалы делали короткие. Ночами от их костров тянуло запахом печёной конины, а к рассвету, затоптав огонь, они уже скакали дальше.

Хан Булан, хоть и больше не замечал русского сторожевого отряда, чувствовал: русские воины где-то неподалёку, они видят печенегов каждую минуту.

Булан посмеивался, говорил молчаливому сотнику:

— Пусть оросы идут по пятам, пусть гадают, зачем я, хан, еду к их конязю. Конязю Мстиславу тоже, верно, не терпится, из своей каменной кибитки выглядывает, меня, Булана, дожидается.

Сотник молчит, сотник весь внимание, он слушает хана, и хан снова довольно хмыкает. Степь не любит болтливых, подобных стрекочущим кузнечикам.

Ян Усмошвец заступил путь хану Булану. Князь не велел пускать печенегов в город. Пусть их отряд станет лагерем в степи, а хана Булана, чтоб не обидеть, сам воевода встретит и к Мстиславу приведёт.

Встретились на дороге печенеги с дружиной небольшой, натянули поводья, ждут. Русская дружина стоит спокойно. Впереди, без шишака и без доспехов, русый волос на плечи спадает, синее корзно внакидку, воевода князя Мстислава.

Воевода легко соскочил с коня, кинул повод отроку и в сопровождении толмача направился к хану. Когда приблизился и заговорил, Булан с трудом узнал в нем того отрока, что в войске князя Владимира под Переяславлем одолел печенежского богатыря.

Хан Булан уважал силу, и ему понравилось, что оросский воевода спешился и идёт к нему первый. Вот он остановился, отвесил поклон, коснувшись двумя пальцами самой земли, заговорил. Толмач перевёл:

— Князь Мстислав кланяется те, хан, и гостеприимство кажет…

А печенеги той минутой уже шатры ставят, костры разводят, с воза поклажу снимают.

Воевода же речь свою ведёт:

— И просит наш князь тя, хан, на обед к нему припожаловать. — Ян снова отвешивает поклон Булану и садится на подведённого отроком коня.

Безбородый печенежский хан чешет грязными ногтями шею, что-то ворчит в ответ.

— Я приехал к князю Мстиславу от брата моего, хана Боняка. И если ты, воевода, зовёшь меня к нему, я еду, — перевёл толмач.

Бок о бок русский воевода и печенежский хан вдвоём поскакали к видневшейся в отдалении Тмуторокани…

Город встретил Булана белыми домами посада, шумом торговых рядов, боярскими теремами за крепкими высокими заборами. С непривычки Булану стало жарко. Он вытер рукавом халата лоб, покосился на воеводу. Тот ехал невозмутимо, не обращая на печенега внимания. У ворот княжеской усадьбы подскочили отроки, приняли коней, и Ян повёл хана во дворец. Они поднялись по ступенькам на высокое крыльцо, миновали одну горницу, за ней вторую. Княжий дворец гудел многими голосами. Мимо, держа блюдо на вытянутых руках, пробежал отрок в красной рубахе. Другой нёс на плече кувшин. Ещё два дюжих отрока, покрикивая «берегись!», прокатили замшелую бочку с мёдом. Шум голосов нарастал. Воевода с ханом прошли в гридницу. За уставленными снедью столами пировали с князем бояре. Булан разглядел Мстислава. Весёлый, ворот нараспашку, он рассказывал о чём-то сидевшей от него по правую руку молодой жене. Та звонко смеялась. Увидев печенежского хана, Мстислав замолк, поднялся. Бояре затихли. Указав на место слева от себя, Мстислав сказал толмачу:

— Объясни хану, что мы рады принять его гостем. А о деле, с каким прибыл, потом говорить будем.

И сел. Ян подвёл Булана к скамье. Бояре носы в сторону поворотили, разит от печенежина конским потом и нечистым телом. Отроки принялись ухаживать за ханом, налили кубок искрящегося вина, положили на блюдо мяса жирного, грибов солёных. Булану за столом неудобно, ему бы на кошме да чтоб ноги поджать. Закатал он рукава и рукой кусок мяса в рот отправил. А потом хлебнул из кубка. Понравилось. Выпил всё. Отроки снова налили. Булан и этот кубок опорожнил. Ударило в голову хану веселье, песню запел. Не помнил, как под стол свалился, заснул под хохот бояр. Улыбалась Добронрава. Посмеивался Мстислав. Слаб гость оказался.

Проснулся Булан, голова тяжёлая, тошнит. Сейчас бы кумыса холодного. Отрок стоит рядом, протягивает хану корчагу с квасом. Выпил Булан, полегчало. Отрок удалился. Огляделся Булан: горница небольшая, коврами увешанная, и на полу, под ханом, ковёр.

Вошёл Мстислав, сел рядом, поджав ноги, бородку кудрявую пригладил. Толмач у двери остановился.

— Устал с дороги, хан, вот и сон тя рано сморил, мало с нами попировал. Ну да то всегда успеем, а теперь давай о деле сказывать.

— Брат мой, хан Боняк, звал тебя с ним на хазар идти.

Мстислав прищурился:

— А почто хану Боняку хазары?

Булан ничего не ответил. Мстислав снова спросил:

— На когда же тот поход хан Боняк готовит?

— Когда тебе, князю, сподручней будет.

Задумался Мстислав. Потом промолвил:

— Не могу враз ответить те, хан, совет буду держать с товарищами. — И поднялся, давая знать, что разговор пока окончен.

Вышел Мстислав, у двери тысяцкий с воеводой поджидают. Смотрят вопросительно, что скажет князь.

— Булан на хазар зовёт вместе идти.

— А что, печенеги так печенеги, — махнул рукой Роман.

Усмошвец взглянул на него недовольно:

— Легко соглашаешься, боярин, либо забыл, сколько они зла Руси причиняют? — И повернулся к Мстиславу: — Нет у меня им веры, князь. Как хочешь, но не верю в дружбу со степняками. Корысти у них много, и неспроста Боняк Булана прислал.

Мстислав долго шёл молча, потом остановился, заговорил:

— С тобой, воевода, я согласен, веры печенегам нет. И посему должны мы, идя на хазар, на свою силу уповать. Но поскольку Боняк тоже против кагана желание поимел выступить, мы не против, пусть идёт с нами.

Мстислав провёл ладонью по лбу.

— Ты, боярин Роман, воротись к Булану, передай моё решение: пусть хан Боняк дожидается меня с ратью у Белой Вежи. Оттуда и пойдём на хазар.

2

— Люди тмутороканские, князь Мстислав на хазар собирается! — с паперти деревянной церквушки взывал голосистый глашатай.

Взволновался народ, а глашатай знай своё:

— Ребята удалые, парни молодые, подсобите князю!

О том же кричали глашатаи на торгу, посаде и выселках. Давно не слышала Тмуторокань такого. Тревожно. Неспроста князь на хазар идёт. Если Мстислав меч обнажил, то, верно, хазарин на Русь собрался, Тмуторокань воевать…

— Нет, не дадим, чтобы хазары верх взяли, — заговорили тмутороканцы.

— Постоим за себя, — и шли толпами на княж двор рыбаки и пахари, торговый люди и ремесленный. Шли с копьями и луками, топорами и шестопёрами.

Тысяцкий Роман из горожан полк собирал, разбивал по десяткам и сотням.

Услышал Савва глашатая, лавку запер и поспешил к Давиду. Тот у себя дома отдыхал, увидев гостя, кликнул старуху:

— Сготовь-ка на стол, полдневать будем.

Савва отказался.

— Не для того я, Давид, к тебе зашёл. Разве не слышал, что князь Мстислав люд на хазар зовёт?

— Слышать не слышал, но что такое будет, знал с того самого часа, как Обадия перехватили. Да ты садись, Савва, что стоять-то. — И указал на скамью рядом.

Савва, продолжая стоять, протянул Давиду связку ключей:

— Возьми-ка, от лавки и от дома.

Давид удивлённо поднял брови:

— К чему то? Уж не на войну ль собрался?

— Нынче все идут, и мне обочь не стоять.

— Война — не гостей забота. Твоё дело торг вести, — попробовал возразить Давид.

Савва покачал головой:

— То не так. А разве война дело пахаря либо рыбаря? И если на нас рать вражья идёт больше, чем у князя воинов в дружине, кто поможет ему? Не возьмёмся мы, одолеют хазары Мстислава, возьмут Тмуторокань, и станешь ты платить дань сборщику Обадию. Будет он хозяином в доме твоём…

Давид поднялся, положил руку Савве на плечо:

— К торгу я приучал тя, молодец. Ин же как оно дело обернулось. А за домом твоим я догляжу. Ворочайся, всё в целости будет.

…После крикливого и неугомонного Константинополя Петруня увидел тихую и спокойную Тмуторокань. Здесь не было огромных каменных домов с мраморными колоннами у подъездов, фонтанами и бассейнами, не блистали позолотой соборы, а княжий терем ничем не напоминал дворец базилевса.

Ночами улицы города не освещали фонари, и на центральной площади, которую греки в своей стране именуют форумом и украшают портиками и статуями, стояла маленькая церковь да росли сочные лопухи. В Тмуторокани не было ипподрома, и люди не слонялись бесцельно толпами, не хватали прохожих за полы, не попрошайничали. Только на торгу да в порту весь день суетился и шумел, спорил до хрипоты и веселился многоязыкий люд.

У гостевых дворов, огороженных высоким забором, вросла в землю харчевня. Её хозяин не раз заставлял Петруню колоть дрова или делать ещё какую-либо работу и за то кормил парня щами на говяжьем бульоне и кашей.

В порту свою харчевню открыл осевший в Тмуторокани усатый армянин. Её завсегдатаи — любители восточных блюд, иноземные купцы и корабельщики. Любопытствуя, заглянул в эту харчевню Петруня и отшатнулся: дымно и чадно. Потом пообвык, пригляделся. У двери тлеют деревянные угли и шкворчит подгоревший жир. Под гул голосов и стук корчаг мечется от мангала к столу и обратно толстый хозяин.

На весь порт аппетитно щекочет ноздри запах жареного мяса, приправленного острыми восточными специями. Проглотил Петруня слюну и направился из порта в рыбацкий посёлок. Вытянулся посёлок по-над морем, дома в один ряд, маленькие, крытые чаще всего морской травой либо камышом, рыбные коптильни-землянки, на шестах у берега сети сохнут, челны, чтоб волной не смыло, на песок вытащены. Петруня идёт не спеша, по сторонам поглядывает. За посёлком лёг на тёплый песок, долго смотрел в голубое небо. Оно было такое же, как над Киевом и Константинополем.

Время к обеду, в желудке урчало от голода. Зашёл Петруня в ближнюю избу в надежде, что накормят. Хозяин, немолодой, суетливый, с жидкой бородёнкой, Андреяшем назвался, позвал гостя за стол. Глазастой болезненной хозяйке в ветхом сарафане сказал:

— Собери поесть!

Рыбий холодец из подсулков был жидким от жары, но сладким и вкусным. Петруня не заметил, как миску выел. Тем часом Андреяш выспросил, откуда в Тмуторокань попал. Рассказал Петруня, как от тиуна по Днепру бежал да к печенегам угодил, а оттуда в Константинополь и как из неволи сумел выбраться.

Сложив руки на выпирающем животе, хозяйка жалостливо слушала гостя. Андреяш почесал ногтями светлую бородёнку, поддакнул:

— Мои вот родители тоже в Тмуторокань от боярина прибежали. Сначала в Белую Вежу через степь пробрались, а оттуда водой плыли. А вот её дед, — Андреяш указал на жену, — со Святославом сюда пришёл. Когда же князь к себе в Киев ворочался, он тех гридней, кои желание возымели, в Тмуторокани поселил, да ещё многих в дружину посаднику дал…

Петруня заслушался хозяина и не заметил, как сумерки надвинулись. Поблагодарил хозяина, заторопился, пока крепостные ворота не закрылись.

— Ты к нам заглядывай! — крикнул ему вслед Андрияш.

У тиуна огнищного Димитрия дел невпроворот. С утра и допоздна по клетям подсчёт ведёт, продукты, какие для дальнего пути надобны, отбирает. Петруня у Димитрия за помощника, стоит за его спиной, всё в памяти держит: и сколько мер гречи, и сколько сала солёного. Тиун знай посохом по закоулкам тыкает, на кули указывает либо берестяную грамоту из торбочки достанет, палочкой костяной нацарапает цифирь и снова спрячет. Из-за плеча поглядел Петруня, как единицы пишутся, десятки, запомнил, а на досуге уразумел, что к чему. Димитрий удивился: «Смекалистый малый».

Весна и пол-лета миновали, как привёз Давид Петруню из Константинополя. Привёл к князю, рассказал о парне и что с ним случилось в жизни. На ту пору был у Мстислава дворский. Посмотрел он на Петруню и сказал:

— Дай мне его, князь…

С того дня живёт Петруня у Димитрия в людской. Долгими вечерами рисует кусочками деревянного угля на гладких берёзовых досочках. В тусклом свете лучины накладывает уголёк штрих за штрихом, и вот уже готовы портреты зодчего Анастаса и русского мастерового Малка. На другой досочке нарисовал Петруня улицу Константинополя и порт с кораблями.

Попались те досочки в руки тиуна огнищного, показал он Мстиславу. Тот долго разглядывал, потом сказал;

— Пригляди, Димитрий, за ним. Помнится, говорил мне купец Давид, что жил парнишка в Константинополе у зодчего. Видно, и впрямь умелец малый, раз грек в обученье брал его. Нам такой городенец[100], зодчий надобен будет.

Давид стоит на берегу у самого моря и смотрит, как грузится на ладьи княжья дружина. Один за другим поднимаются по зыбким сходням воины. Иногда какой-нибудь оглянется, махнёт рукой и исчезнет за высокими бортами ладьи, только голову в остроконечном шеломе видно. Зато у ладей, где садится полк тысяцкого Романа, шумно, крикливо. Да и не могло иначе быть: все здесь свои, тмутороканские. Гончар с посада, положив на плечо копье, окликает другого гончара, остающегося дома:

— Матери при случае помоги!

Товарищ из толпы отвечает кивком.

Молодайка из рыбацких выселок со сбившимся на самый затылок платком кричит здоровому, плечистому парню с топором за поясом:

— Возвертайся, Василь, ждать буду!

Рыбак смущается от девичьего признания на миру, топчется на сходнях, как увалень, и они дугой гнутся под ним. Не зная, куда девать свои красные пудовые руки, он сжимает их в кулаки, басит невпопад:

— Марья, чёлн просмоли!

Толпа хохочет:

— Ай да Василь, не о девке думает, а о челне!

Василь, может быть, ещё топтался бы на сходнях, да задние подпирают, и он вперевалку взошёл на корабль. У других ладей тоже гомонят, перекликаются. Малолюдно только у тех кораблей, на которые грузят снедь, кули с зерном и другим провиантом. Дворский Димитрий, борода лопатой, сам за всем доглядает, глаз не спускает. Тут же Петруня вертится. Увидев его, Давид подумал: «Ишь как вытянулся да раздобрел».

Прошли на ладью Савва с Баженом. Давид сразу и не признал их. Оба в кольчугах, шеломах, бармицы на плечи спадают. Савва искал глазами кого-то на берегу. Увидев Давида, помахал. Давид в ответ поднял руку, почуял, как скупая слеза набежала на ресницы. Незаметно смахнул её.

Корабли, приняв воинов, отходили от берега, становились на якорь. Одна княжья ладья с развевающимся голубым стягом замерла у чалок. Ждали Мстислава.

Тихо в княжьем тереме, безлюдно. Скрипнет ли половица под ногой, зажужжит ли шальная муха, далеко слышно.

Мстислав торопится. Надо с Добронравой проститься да ещё Яну дать наказ. Он поведёт часть дружины верхоконно, степями, по-над Доном. С ним пойдёт обоз и табун.

Вот и Добронравина горенка. Дверь приоткрыта, и Мстислав издали увидел жену. На ней мужские штаны, заправленные в лёгкие, красного сафьяна сапоги, шёлковая рубаха. Из-под распахнутого ворота выглядывает кольчуга. На треногом столике лежат лёгкий меч и шлем. Мстислав усмехнулся, догадался — Добронрава с ним надумала ехать. Подошёл к ней, обнял:

— На рать собралась?

Она промолчала.

— Нет, не возьму, не для женщины то.

— Я — княгиня, и место моё с князем. Без тебя мне здесь делать нечего, — ответила Добронрава. Коли ты не возьмёшь, с воеводой уйду. Не для того я ратному делу обучалась.

Мстислав понял: Добронраву не переубедить. Он задумался, выглянул в оконце. Ладьи изготовились к отплытию. Сотни полторы, они заняли весь пролив.

— Ин быть по-твоему, — Мстислав обернулся, сказал задорно: — Пусть у князя тмутороканского и жена не такой будет, как у остальных князей русских…

Вверх по Дону плывут ладьи, вытянулись длинной лентой. Далеко позади остались мутные воды Сурожского моря и широкое речное гирло Дона с островами, поросшими камышом и густым кустарником.

Воевода Ян ведёт конные полки берегом, не теряя из глаз княжьей ладьи. Иногда воевода думает о предстоящей битве с хазарами, расставляет в уме полки. Душой он не верит печенегам. Ещё ни разу не ходила Русь на врага с ними в союзе.

Ян морщит лоб, пытаясь представить, как поведут себя в бою печенеги, но ему не удаётся это. Свернув на обочину, он натянул поводья. Мимо ряд за рядом проходил полк большой руки. За ним засадный. В голове каждого полка свой стяг. Воевода всматривается в знакомые лица воинов. Разные они: суровые и весёлые, молчаливые и разговорчивые. Одни из них видели уже не одну битву, другие впервые ждут её, торопятся, будто на свадьбу. Здесь и русские, и касоги, что ушли от своего князя Редеди служить под знамёна князя Мстислава.

Вон горячит коня гридин Василько. Рядом с ним десятник, дед Путята. Яну он напоминает отца в былые годы. Теперь уже нет в живых старого Усмошвеца. Не довелось ему поглядеть, как мужал сын, из простого воина стал сотником, потом князь Владимир тысячу воинов доверил, а вскоре и воеводой сделал, в один ровень с родовитыми боярами киевскими. Им на зависть… Не оттого ли князь Владимир в Тмуторокань послал его, к Мстиславу?

Ян очнулся от дум, когда полки прошли. Следом, на коротком интервале, гнали табун, тянулись обозные телеги. Разноголосо скрипели колеса, ржали лошади, покрикивали пастухи.

Прикрывшись ладонью от солнца, воевода поглядел, не сильно ли растянулся обоз, и тронул коня.

3

Дальние дозоры разведали — хазары идут. Не стал Мстислав дожидаться их, снял полки, выступил навстречу.

Печенеги Дон перешли, двинулись следом. Три тысячника скачут за ханами Боняком и Буланом, три тысячи всадников топчут копытами землю. Молчит Боняк, и Булан не знает, о чём он думает. Если рот человека закрыт, как узнать его мудрость?

Искоса Булан поглядывает на брата. Тот щурит и без того узкие глаза, смотрит вдаль. Мыслям в голове стало тесно, и Боняк сказал:

— Когда копье Мстислава достанет хазар, каган Буса потеряет дорогу в степь, и наши вежи будут кочевать от Переяславля до Итиля. У хазар не станет силы порушить наши вежи, когда мы откроем ворота Киева и исполним наказ нашего отца.

— Но ты забыл, что когда конязь Мстислав сломает хребет Бусе, его копье упрётся в нашу спину.

— В той битве, куда спешит сейчас конязь урусов, он оставит половину своей дружины.

— Но, брат мой любимый по отцу, хотя ты и ведёшь только часть своих воинов, позволь спросить тебя, разве на том поле, где полягут хазары и русы, не закроют глаза печенеги, что скачут вслед за нами?

— Хе! Когда ты сосал ещё грудь своей матери, я впервые обнажил саблю.

Булан почтительно склонил голову:

— Речь твоя подобна роднику, брат мой.

Воевода Ян отыскал место для боя. Было оно просторное, поросшее пыреем и яркими цветами степного мака. Одним концом поле упиралось в узкую речку, другим, в отдалении, — в небольшой сосновый лесок.

Усмошвец удивился лесу так, как удивился бы, встретив степь в лесном краю. Он сошёл с коня, до ночи ходил меж старых, усыхающих деревьев, трогал рукой молодые деревца, колючие, пахнущие распаренной на солнце хвоей.

Наступили сумерки. Наломав еловых веток, Ян улёгся спать тут же. Ночью ему снился родной Вышгород, где провёл детство, лес вокруг и Днепр.

Наутро с передовым отрядом подъехал Мстислав. Вдвоём с Усмошвецем они осмотрели поле. Ян сказал:

— Тут и надобно ждать хазар. Место удобное, и полки успеют передохнуть и изготовиться.

— То так, воевода, дальше идти не след, — подтвердил Мстислав. — Здесь, в челе, тмутороканцы станут, а по крылам полки левой руки и правой. Большой же полк позади расположился и в бой при нужде ввяжется. Сам же с тмутороканцами стану. А тебе, воевода, на тот час быть с засадным полком, ударишь по ворогу, ежели на левом крыле неустойка будет. Печенеги же полку правой руки подсобят.

Ян кивнул согласно. Глаза его отыскали Добронраву. В кольчуге, волосы под шеломом спрятаны, она сидела на коне в окружении дружинников. Ян пожалел, что дал ей в тот день меч и броню. Разве думал он, что возьмёт её с собой Мстислав. Считал, оружье Добронраве для потехи надобно.

Дождавшись, когда Мстислав отъехал, Усмошвец подозвал старого десятника Путяту, сказал:

— Княгиню в бою поберегите. Верными людьми окружите.

Путята ответил спокойно:

— Ты уж на нас, воевода, надейся. Пока сами живы будем, с княгини волос не упадёт.

Полки подходили, располагались в порядке. Тысяцкий Роман, старший, над пешими тмутороканцами, собрав сотников, указал, где какой сотне в бою стоять надлежит, после чего разрешил сделать привал. Бажену с Саввой выпало в первом ряду биться. Савва за дорогу умаялся, лёг на траву. Ноги гудят, и в сон клонит. Сомкнул он глаза, и уже кажется, что людской гомон и лошадиное ржание не рядом, а откуда-то издалека доносятся, пока не исчезли совсем.

Темник Шарукань вёл орды хазар короткой дорогой на Белую Вежу. От Белой Вежи путь его проляжет на Тмуторокань. Тысячи наёмных воинов-арсий идут следом за темником Шаруканем, и он верит в победу.

«Мы вернём Саркел и Таматарху, — хвастливо сказал Шарукань, покидая Итиль. — Мы наденем на шею Мстиславу верёвку и спутаем ему ноги, как норовистому коню в табуне».

Темник ждёт встречи с русским князем. Ему нужна победа. Когда Шарукань возвратит для Хазарии Белую Вежу и Тмуторокань, он явится к Бусе и скажет: «Ты больше не каган, каган тот, за кем воины».

Жарко, и пот крупными каплями стекает со лба темника, грязными струйками расползается по обрюзгшим щекам. Шарукань сопит, и мысль его в будущем. Он разобьёт дружину Мстислава и станет каганом. Потом придёт время, когда Шарукань поведёт арсий на богатый Хорезм. Ныне шах Мемун сладко думает, что хазары его данники, и грозит силой гузам. Мудрецы же говорят; «О мальчике в колыбели нельзя судить, каким он станет мужчиной». Пусть же ожиревший шах Мемун мнит хазар до поры мальчиками.

Подскакал на взмыленном коне арсий, спешился, изогнулся в поклоне:

— Ороса изловили. Сказывает, тебя, темник, видеть желает.

Шарукань разглядел его в толпе арсий. Молодой русский гридин с густыми белыми волосами и кудрявой бородой смело рассматривал хазарского темника. По знаку Шаруканя он приблизился, вытянул вперёд связанные руки.

— Вели освободить. Не знал я, что у хазар обычай послов не уважать.

Шарукань вскинул брови, и арсий, уловив его желание размотал верёвку.

— Лазутчиком пробирался?

— Говорил же, послом князя Мстислава в войско хазарское ехал.

— О чём речь князь Мстислав держал с тобой?

— Князь Мстислав сказать велел, что дожидается он тя, темник, на пути меж Белой Вежей и Итилем.

— Доводилось ли тебе, орос, видеть такую тьму воинов? — Шарукань провёл рукой по катившейся мимо коннице. — Воротись к князю и поведай ему о том. Пусть страх зайцем дрожит в его груди. Пусть Мстислав готовится пасти наши табуны.

Гридин гордо вскинул голову, ответил насмешливо:

— К чему похваляться, едучи на рать. Не мешало бы те, темник, да твоим тысячникам проверить, крепки ли хвосты у коней ваших воинов, чтоб удержать их, когда повернут они вспять с поля брани.

Стоявшие поблизости арсии замерли.

Шарукань разобрал поводья, уже на ходу бросил:

— Ты не достоин жить, дерзкий орос.

Блеснула сабля, и гридин упал.

В полночь, опасаясь русской сторожи, пробирался к печенегам посланный Шаруканем тысячник. Три верных арсия шли за ним по пятам. Тысячник то и дело останавливался, прислушивался. Заметив опасность, падал на землю, и арсии тоже ложились бесшумно, пережидали.

Услышав печенежскую речь, тысячник пошёл смело. Неподалёку у горящих костров сидели и спали печенеги. На хазар никто не обратил внимания. Тысячник окликнул дозорного. Тот отозвался. Тысячник сказал по-печенежски:

— Я посланный темником Шаруканем к хану Боняку. Дозорный схватился за меч, кликнул товарищей, и с десяток печенегов окружили хазар. Подошёл печенежский сотник, старший ханской стражи.

— Проведи меня к хану Боняку, — сказал тысячник. Печенежский сотник подумал, потом сделал знак, и печенеги расступились, дали дорогу. Сотник подвёл тысячника к шатру, шепнул о чём-то караульным у входа, отогнул полог.

Вскоре тысячника допустили к хану. Боняк сидел на кошме, обложившись подушками. Его глаза-щёлки при свете горящего в жиру фитиля с любопытством разглядывали хазарского тысячника.

Отвесив глубокий поклон, тот промолвил:

— Темник Шарукань послал меня к тебе, хану над всеми печенегами, с подарком.

Он повернулся к входу, крикнул, и арсий внёс корзину из бараньей кожи. Поставив её у ног хана, он тотчас вышел. Боняк протянул руку, откинул крышку. Тускло блеснуло золото. Закрыв корзину, Боняк проговорил хрипло:

— На рассвете я уведу печенегов. О том скажи темнику Шаруканю.

Ещё и солнце не взошло, а всё уже знали: Боняк предал, ушёл тайно.

Нахмурившись, Мстислав проходил через пустынное поле. Дотлевали костры, валялся свежий конский помет, «Недавно снялись», — подумал Мстислав.

Следом за ним шли воевода Ян и боярин Роман. Роман говорил запальчиво:

— Надобно снять большой полк и засадный, послать вдогон, наказать достойно.

Мстислав промолчал, ответил воевода:

— Того делать нельзя. Хазары совсем рядом. И печенегов не догоним, и Шарукань нас по частям разобьёт.

«Верно говорит Ян», — подумал Мстислав, а вслух сказал:

— И без печенегов биться будем.

…Русь исполчилась, встала стеной. Напротив, через узкое поле, хазары изготовились, кто первый начнёт. Зажал Савва копье рукой, другой щит выпятил. Смотрит вперёд, боязно: никогда в бою не был. Оглянулся — свои, знакомые лица. Замерли в молчаливом выжидании. Рядом с Саввой, плечом к плечу, Бажен руку на топорище держит. А дальше в окружении молодшей дружины Мстислав. Под князем конь белый, голову вскидывает, прядёт ушами.

Изловил себя Савва на мысли, что ищут глаза его Добронраву.

То и другое крыло полки правой и левой руки замкнули. А над шеломами утренний ветер полощет голубой княжий и полковые стяги.

Выбежал на середину поля арсий, поднял меч, вызывая желающего на единоборство. Не успел Савва арсия как следует рассмотреть, как Бажен от рядов отделился, вышел на поле. Начали они сближаться. С той и другой стороны воины каждый своего подбадривает. Молчит Савва, с Бажена глаз не спускает. А тот идёт спокойно, в руке топор на длинном топорище. Хотел было крикнуть Савва товарищу, да в горле комок застрял. Видит, как взмахнули один мечом, другой топором и упал на траву арсий, а рядом Бажен рухнул. И тут же зычно разнёсся голос князя Мстислава:

— Потягнем, братья!

Запели стрелы смертельную песню, с железным лязгом обнажили воины мечи, и сошлись, ударились две стены, и началась сеча. Кричали, лязгала сталь о сталь, трещали копья, тревожно ржали кони. Князь Мстислав с дружиной врезался в гущу боя, свалил одного арсия, увидел Шаруканя. Тот в бой не ввязывается, сидит поодаль на коне в окружении телохранителей. Мстислав к нему начал пробиваться, но безуспешно, крепкий заслон выдвинули хазары. Повернулся Мстислав, успел заметить Добронраву. Успокоился, надёжно прикрывают её дружинники. Тут перед ним арсий коня вздыбил, саблю занёс. Мстислав удар отвёл, что было силы опустил меч. Лопнула кольчуга, покачнулся арсий, сполз с седла, а Мстислав уже с другими схватился.

У Саввы копье обломилось, кинул в сторону. Не помнит, откуда в руке шестопёр оказался. Озлобился за Бажена, бьёт направо и налево, не замечая устали, про страх позабыл. А хазары с новыми силами лезут, визжат, гикают. То они тмутороканцев потеснят, то те их, не видно конца битве. Ещё у русских большой полк в бой не вступил и у хазар немало арсиев стоят позади темника, ждут сигнала, чтоб ринуться, смять тмутороканцев, погнать с поля.

Путята со своим десятком окружили Добронраву, сообща от хазар отбиваются. Здесь же знаменосец, княжий стяг высоко поднял. Пусть всё знают, где князь Мстислав сражается. Хазары к знамени рвутся. Какой-то арсий достал копьём знаменосца. Покачнулся тот, выпустил из рук древко. Радостно завопили хазары, но дед Путята успел подхватить стяг, крикнул:

— Крепка Русь!

Савва услышал, подхватил:

— Крепка!

И множество голосов закричали вокруг:

— Крепка-а-а!

Скинув кольчугу и шлем, Василько взобрался на сосну и, умостившись на голой ветке, принялся наблюдать за боем. Его глаза зорко высматривали всё, что творится на поле. То и дело, свесив голову книзу, он кричал стоявшему под деревом воеводе:

— Вижу князя с дружиной! Во-он середь пеших тмутороканцев верхоконные! А хазары-то словно тараканы лезут!

Позади воеводы, шагах в десяти, засадный полк наготове затаился. Воины слышат Василька, тревожатся. Раздаются голоса:

— Не пора ли?

— Подавай знак, воевода!

Но Усмошвец будто не слышал их. Задрав голову, он спросил Василька:

— Держатся ли крыла?

И немного погодя снова:

— Как чело?

Василько едва успевал отвечать:

— На крылах никто никого не осиливает. А в челе наши хазар теснят!

Но вот голос Василька стал тревожным:

— Полк правой руки попятился!

За спиной воеводы по рядам полка прошёл шум:

— Что ж мы выжидаем, пока хазары наших совсем сомнут, что ли?

— Веди нас, воевода, наипаче поздно будет!

Но Ян, будто не его эти возгласы касались, окликнул стоящего рядом гридина:

— Скачи не мешкая к большому полку, пусть частью правое крыло прикроют!

Гридин поскакал, и вскоре Василько увидел, как от стоявшего позади большого полка отделилась одна сотня, за ней другая, помчались навстречу хазарам.

Василько закричал радостно:

— Держится правое крыло!

И замолчал ненадолго, затаился напряжённо, но вскоре снова раздался его голос:

— От чела тысячник Роман к большому полку поскакал. Видно, с княжьим указанием… Так и есть! Большой полк на помощь челу двинулся.

— Так, — только и сказал воевода. — Теперь наблюдай за теми хазарами, что рядом с темником стоят.

— На месте пока.

— Гляди за ними внимательно!

— Нет, нет! Тронулись и они! На левое крыло пошли!

— Добро! — довольно потёр руки Усмошвец. — Есть ли теперь кто рядом с темником?

— Не больше десятка!.. Наши на левом крыле не устояли! — крикнул Василько.

— Не спиной ли сейчас к нам хазары на левом крыле? — спокойно спросил Ян.

— Спиной, воевода, спиной поворотились!

— Теперь слезай! — Ян направился к полку. Легко вскочив в седло, он обнажил меч, повернулся к воинам, сказал негромко, но его услышали все:

— Час настал!

Ломая ветки, вынесся полк Усмошвеца, ударил хазарам с тыла. Перед Васильком арсий коня вздыбил, замахнулся саблей. Изловчился гридин, достал недруга копьём. Не увидел Василько, почуял, как переломилось древко. Откинул он конец копья, выхватил меч, а уже новый арсий налетел на него. Скользнула сабля по русской броне, да, видно, слаб оказался удар. Тут подоспели гридни, помогли Васильку, срубили арсия.

Не выдержали хазары, побежали, а русы преследовали их дотемна и множество арсий порубили.

С той поры ни один летописец не вспомнит и не запишет на своих страницах о некогда могучем народе хазар.

СКАЗАНИЕ ШЕСТОЕ

«О, Вотан, помоги отыскать недруга. Встань на защиту сына твоего могущественного народа, чьи воины наводят ужас на дальние и ближние страны! Не допусти терпеть обиду от безвестного, не дай позору покрыть мою голову», — мысленно обращался ярл Эдмунд к своему языческому богу и клялся на мече отыскать обидчика…

1

Наступила осень.

Сжатой стерней ощетинились нивы, весёлый перестук цепов возвестил пору обмолота ржи, и в избах смердов духмянно запахло свежевыпеченным хлебом.

Прихваченная ранними заморозками, пожухла трава, а лес переливал многоцветьем, зеленью и желтизной, мучным налётом и яркой киноварью.

Перелётные птицы сбивались в большие плотные стаи, тянулись к югу, но днями солнце всё ещё грело по-летнему жарко.

До света Савватей растолкал Ивашку:

— Дозорюешь в пути.

Поёживаясь, Ивашка вывел коня, пустил к колоде с водой. Пока тот пил, пофыркивая, кормчий принёс пропахшую конским потом и сыромятиной сбрую, заложил лошадь в телегу. Савватей тем часом вынес куль с домашней снедью, сказал:

— Кузьме, побаловаться.

Дорога пустынная. Тихо. Небо ясное, с крупными редкими звёздами. «К погоде», — заключил Ивашка.

Под мерный перестук копыт задремал, и приснилось ему, будто плывёт он по взыгравшемуся морю. Швыряет оно ладью что скорлупу. Волны, одна другой выше, поднимают утлое судёнышко на самый гребень и с маху кидают в пучину. Кормчий на что привык к штормам и то ахает. Ну как захлестнёт! Подбрасывает море ладью, играет, что кот мышью.

Штормом вынесло ладью к берегу, погнало на камни. Ивашка на руль налёг, кричит, чтоб парус убрали, но ладейщики за свистом ветра не слышат.

С перепугу пробудился Ивашка. Видит, трясёт телегу по ухабам. Рассмеялся и подумал: «С весны уйду плавать».

Подъезжая к Новгороду, заторопил коня. Обогнал молодого смерда в лаптях, с котомкой за плечами.

— Подвезу! — окликнул его Ивашка.

Смерд запрыгнул на ходу, умостился, прокричал Ивашке над ухом:

— На торжище?

— Брата проведать!

И замолчали.

Чем ближе к городу, тем людней дорога. День начинался тёплый, солнечный. Ивашка скинул кафтан и шапку, остался в одной рубашке и холщовых портах. Пригладил пятерней волосы:

— Ну-тка, признаю ли Кузьку? Боле года не виделись.

Въехав в распахнутые настежь ворота, телега загремела по бревенчатой мостовой. Миновали низкую, крытую дёрном кузницу, оттуда доносился звон железа, удары молота.

Прежде чем искать брата, Ивашка завернул на торг, в душе надеясь увидеть кого-нибудь из ладейщиков.

У самого торга объехали застрявший воз, груженный тяжёлыми крицами[101]. Повстречался весь в саже углежог. За ним плелась впряжённая в телегу лошадь.

Ивашка загляделся на углежога и не заметил стоявших на обочине варягов. Один из них крепкой рукой схватил коня за уезду.

— Но, но, не балуй! — опомнился Ивашка и соскочил с телеги.

Варяг по виду был из знатных. Длинный бархатный плащ, отороченный соболем, такого же чёрного бархата шапочка. Под плащом разглядел Ивашка броню.

— Но, но! — снова предупреждающе проговорил кормчий и двинулся к варягу.

Тот, опустив узду, тоже шёл ему навстречу. Глаза свева злобно блеснули, он что-то выкрикнул по-своему, занёс руку. Ивашка перехватил удар, но тут на него навалились подбежавшие варяги, сбили с ног. Кормчий увидел, как в драку ввязался ехавший с ним смерд. Кто-то из русичей крикнул:

— Люди, свевы наших бьют!

И заволновался, всполошился торг. Похватали новгородцы что под руку подвернулось, кинулись на варягов. Те мечи обнажили, но толпа разъярилась. Вывернулся Ивашка, подмял под себя ярла. Тут бы и лишился Эдмунд живота, не подоспей помощь. Свалили варяги кормчего, оттащили ярла, потом стали кольцом, мечами от толпы отбиваются.

Прибежал кузнец, как был, в кожаном фартуке, с молотом в руке, закричал голосисто:

— Не пускай живьём свевов, будут знать, как замать новгородцев!

Ивашка отполз, отдышался, потом оторвал доску от изгороди, пошёл крушить варягов.

Кинулись свевы отходить, ин новгородцы на пути схватились врукопашную. Бились жестоко, насмерть.

Прискакал верхом тысяцкий Гюрята, приподнялся в стременах, зычно крикнул:

— Опомнись, люд новгородский! Будет поливать улицу кровью!

А от своего подворья боярин Парамон иное орёт, подзадоривает дерущихся:

— Так их, поднажми, ребятушки!

В горячке не увидели, как на помощь варягам спешил одноглазый Якун с отрядом. Ивашка первым заметил, крикнул:

— Укрывайся на Парамоновой дворе!

Едва успели новгородцы закрыть ворота, как подбежал ярл. Разглядев Гюряту, взвизгнул:

— Гляди, что натворили твои люди, боярин!

И ткнул пальцем в поверженных варягов. Гюрята ответил не повышая голоса:

— Драки у новгородцев дело обычное. А за убитых виновные внесут виру. Уводи свою дружину, ярл, а чтоб счесться, кого больше побито и кто прав, кто виновен, созовём вече, пусть оно и решит.

— Нет, тысяцкий, у нас иной закон: око за око! — И, повернувшись к дружине, указал мечом: — Ломай ворота!

Свевы притащили бревно, раскачав, ударили по створкам. Затрещали запоры, и варяги ворвались во двор…

Ивашка очнулся не скоро. Долго не мог понять, что с ним и где он. Солнце назойливо лезло в глаза, слепило. Он с трудом поднялся. Болела голова. Пощупал рукой затылок, и пальцы стали липкими. Догадался, кровь. Вспомнил: варяги побили всех, кто был на Парамоновой дворе. Он, Ивашка, случайно уцелел, потому что меч лишь скользнул по затылку.

Осмотрелся кормчий — двор пустынный, убитых уже развезли по домам. Он вышел, шатаясь, на улицу и обрадовался. Телега стояла неподалёку, у дерева. Отвязав коня, Ивашка спустился к Волхову, остановился у реки, мылся не спеша, приговаривая:

— Вот те и повидал Кузьку…

В тот день, опасаясь мести новгородцев, одноглазый ярл Якун, посадив варягов на дракары, уплыл из Новгорода. Князь Ярослав в ту пору отдыхал в подгородном селе Ракове. Проведав о драке, озлился на новгородский люд и велел воеводе с полками уйти из города. Остался Новгород без князя и без дружины.

Первые заморозки уступили тёплым солнечным дням. В безоблачном небе далеко слышатся трубные журавлиные крики, а в омытых утренней росой кустарниках зависла серебряная паутина. Она плавает в чистом, пропахшем зрелым ржаным колосом воздухе, липко цепляется за сжатую стерню.

Золотится поле хлебными снопами, густо уставленными в суслонах.

Довольны смерды: урожайный нынешний год.

В Ракове прознал Кузьма, что в лесном озере караси водятся, ни одной зори не пропускает. Утрами тихо. Вода в озере иссиня-чёрная, застыла, не шелохнётся, с виду густая, что кисель.

Склонится Кузьма над удочкой, глаза на поплавок пялит, чуть поведёт его в сторону — раз, и подсек.

За минувшее лето вытянулся Кузьма что жердь, а непомерно великая голова, того и гляди, обломит худую шею.

Кузьма на житье не жалуется — князь Ярослав работой не обременил. Только и дел у него — в неделю единожды развернуть пергамент и записать, что случилось за минувшее время.

Откладывая исписанные листы, подчас подумывал Кузька, ну как через века прочтёт какой-нибудь грамотей и скажет: «Кто ты был, мой далёкий собрат по перу? Умудрённый ли годами старей либо инок-послушник?»

И хочется Кузьме в такую минуту крикнуть во весь голос, чтоб услышал будущий человек, коему доведётся прочесть его старание: «Не черноризец я, а отрок, грамоте обученный в Ярославовой школе старцем Феодосием. И бытописую я не со слов чужих, а по виденному самолично!»

Есть у Кузьмы помимо писцовой службы другая работа. Велел ему Ярослав блюсти сохранность княжеских рукописных книг. А их у него много, и все разные: толстые, с трудом в руках удержишь, и тонкие, в кожаных переплётах и свитками. Одни из них написаны греческими значками.

Князь Ярослав до книг падок и держит их в кованых сундуках, чтобы мыши не поточили либо кто нечистой рукой сальных пятен не насажал.

Кузькина забота книги от моли уберечь. Когда доводилось ему перебирать их, откроет он какую-нибудь тайком и читает, покуда не заслышит шаги князя.

А в книгах интересное описывается: в одних про странствия мореходов, в других о правителях и чем они знамениты. Кузьма диву даётся. Мыслимо ли, какой мир преогромный и сколько живёт в нем разных людей!

Насадил Кузьма на крючок червя, закинул в воду, ждёт. Поплавок полежал спокойно самую малость и пошёл вбок. Кузьма насторожился, но тут, совсем некстати, его окликнул отрок:

— Э-эй, Кузька, князь зовёт! — И убежал.

Кузьма смотал удочку, взял низку с карасями, пошёл следом. По пути занёс в поварню, отдал стряпухе. Когда переступил порог горницы, Ярослав, стоя за высоким столиком, что-то писал. Заслышав шаги, поднял голову:

— Это ты, Кузьма?

— Кликал, княже?

— Звал. Перепиши сей лист начисто. — Ярослав протянул Кузьме пергамент. — Надумал я уставы, по коим суд вершится либо уроки исполняются, воедино свести. Довольно быть такому, когда какой князь, либо монастырь, либо тиун, княжий ли, боярский, восхощат чего, то и устав. Ин не быть этому. Побились новгородцы со свевами, а какой Правдой судить их? Вот и записал я на этом листе, кому месть вершить дозволено. А коли не будет местника, то с кого сколько виры брать надлежит.

Бережно неся свиток, Кузьма удалился.

«…А вчерашнего дня получил князь Ярослав от сестры своей, Предславы, письмо, и в оном пишет она, что князь Святополк сел обманом на киевский стол…»

Кузьма почесал голову, пригладил пятерней перетянутые ремешком волосы и, обмакнув перо, склонился над пергаментом:

«Но то всё ещё не беда, коли б по повелению того окаянного Святополка не лишили жизни князя Бориса, а к малолетнему Глебу в Муром не послал он убийц. И кто ведает, может, к князю Ярославу тоже засланы злодеи?»

Поставив точку, Кузьма наморщил лоб. Ну что за чудный народ эти князья? Живут себе, нужды не зная, едят и пьют с серебряной посудины, а меж тем братья единоутробные и те готовы друг друга смерти предать.

Вздохнул Кузьма, обмакнул палочку, снова принялся писать:

«Князь Ярослав от той Предславиной вести в печали пребывал длительно, тоскуя за отцом своим, великим князем Владимиром, и молодым княжичем Борисом, а потом призвал меня к себе и велел отписать в Муром юному князю Глебу: «Брате, любимый мой, меньшой, Глеб! Не могу писать те самолично, слеза очи застит. Умер отец наш, великий князь Владимир, и Святополк сел обманом на отцовский стол. По его наущению пришли убийцы к брату Борису и лишили его живота. И нас с тобой, княже Глеб, замыслил Святополк извести, остерегайся!»

Присыпав жирные чернила песком, Кузьма дождался, пока они просохнут, встряхнул пергамент, свернул в трубочку и, положив на полку рядом с другими свитками, промолвил:

— Кому-то доведётся прочесть сии листы…

По сонному, ещё не пробудившемуся Новгороду, нарушая предутреннюю тишину, проскакал верхоконно гридин. У ворот тысяцкого Гюряты осадил коня, спрыгнул наземь, забарабанил:

— Заснул небось, открывай!

Высунув голову в смотровую щель, рябой взлохмаченный мужик ответил сердито:

— Не горлань, вишь, отворяю!

Вводя в поводу коня во двор, гридин спросил:

— У себя ль тысяцкий?

— А куда ему подеваться.

Гюрята вышел из хором босой, в одной исподней рубахе и портах, спросил зевая:

— Пошто всколготился?

Гридин снял шлем, ответил:

— Князем Ярославом послан я. Желает он с новгородским людом говорить. Велел уведомить о том.

— В таком разе к обеду быть вече, так и скажи князю Ярославу…

К полудню, будоража люд, загудел вечевой колокол. На всех четырёх концах его подхватили сохранившиеся ещё со старины кожаные била. Колокол и била гудели размеренно, величаво.

Народ новгородский суетной, спешит на вече. Кое-кто из мастеровых как были в кожаных кафтанах, так, не переодеваясь, побросав ремесла, торопились к детинцу.

Выстукивая резным посохом, задрав козлиную бороду, шёл боярин Парамон. У обгонявшего его старосты Неревского конца, боярина Трифона, спросил:

— Почто скликают?

Боярин Трифон, в греческом кафтане синего сукна, расшитом золотыми нитями, в высокой шапке с соболиной тульёй и красных сафьяновых сапогах, пожал плечами:

— Сам не знаю.

Площадь у детинца запружена народом, каждому из четырёх концов своё место определено: Неревский рядом с Людиным, далее, в обхват помосту, Словенский и Плотницкий. Впереди концов кончанские старосты. Они законы знают, как порешат, так и быть тому. Рядом со старостами к помосту бояре льнут. Тут же, неподалёку, особняком держатся торговые гости.

Мастеровой люд не слишком разговорчивый и любопытства мало проявляет. К чему раньше времени свару заводить, страсти накалять. Ещё успеется. А то может и до кулаков дойти. Пока же нечего спорить да судачить, не бабы и не на торгу. Дело предстоит решить важное, народа касаемое.

На помост-степень взошёл, прихрамывая, князь Ярослав, а следом тысяцкий Гюрята, и затих народ. Ярослав скинул шапочку, поклонился на все четыре стороны:

— Люд новгородский, бью челом тебе! Не хочу зла держать на тебя, а тако же вы не держите на меня. Вы побили свевов, они вас — и на том квиты, ибо мстил муж за мужа…

Молчит вече, не перебивая оратора. А он продолжает:

— Ныне час настал трудный, и как вы порешите, с тем я и соглашусь.

— Говори, князь Ярослав, что за беда стрясалась! — перебил его боярин Трифон.

— Горе великое. Умер отец мой, князь Владимир. Князь Святополк хитростью завладел киевским столом, убил брата Бориса и со мной, с остальными братьями такое же мыслит сотворить…

Ярослав отёр широким рукавом лоб.

— Пришёл я к вам совет держать. Коли скажете: «Не люб ты нам», уйду из города. Не захотите прогнать, то встаньте на мою защиту!

Всколыхнулся народ, зашумел. Но вот вышел к краю помоста тысяцкий, и вече стихло.

— Твоя правда, князь. — Гюрята провёл сжатой в кулак рукой сверху вниз. — В крови, что пролилась меж нами и свевами, и мы повинны. Не будем вспоминать о том. Тебя же мы не гоним. Ты много лет сидел у нас князем, и не желаем мы Святополка с его злодеяниями. То, что я скажу, и будет те нашим ответом. Не станем ждать, пока пойдёт Святополк окаянный на Новгород, а выступим мы с тобой первыми на Киев, и коли посадим тя там на княжение, то дай слово, что выделишь своего посадника с дружиной для Новгорода, а дани, как и решили мы с тобой ране, платить Киеву не станем во веки веков. Так ли я речь веду, люд новгородский?

— Истинно так!

— Правильно!

— Пойдём на Киев! На Ки-ев! — взорвалась толпа.

И снова отвесил Ярослав низкий поклон на все четыре стороны:

— Пусть будет так! Спасибо вам, люди!

…Выступали по частям. Первыми ладьями поплыла дружина с воеводой Добрыней, за ней распустили паруса дракары ярла Якуна. Уговорили Ярославовы гонцы одноглазого ярла и его викингов воротиться к князю на службу забыть обиды, в коих обоюдно, и варяги и новгородцы, повинны.

Князь Ярослав задержался. Отправил в Ладогу Ирину с малым сыном. Там поспокойней ей будет. Отдал последнее распоряжение молодому посаднику Константину, сыну воеводы Добрыни. С Константином, чтоб город стеречь, оставался старый воевода Будый с малой дружиной.

Проследил самолично и за тем, как тысяцкий Гюрята своих новгородцев в дальнюю дорогу готовит.

Те собирались без суеты, с толком, ладьи конопатили, смолили, кузнецы и бронники день и ночь оружье ковали, ополчение-то великое выставляет Новгород! Из дальних и ближних ожог везли съестное, грузили на ладьи.

Увидел Ярослав на берегу Ивашку, окликнул:

— Пойдёшь ли на княжью ладью кормчим?

Ивашка повернулся к князю, пожал плечами:

— По мне всё едино, какую ладью поведу.

Ярослав подошёл к кормчему, усмехнулся:

— Всё злишься на варягов и мне не можешь простить, что я их сызнова покликал. Так ли? — И ответил сам себе: — Так я варягов воротил, ибо нас ждёт крепкий бой. Святополк коли успеет, покличет на нас тестя своего Болеслава либо печенегов, и тут варяги нам сгодятся.

— Те, князь, видней, — промолвил Ивашка и поглядел в сторону.

— Так знай же, — похлопал его по плечу Ярослав, — тебя и никого иного не возьму рулевым на свою ладью. Ко всему и Кузьма с нами поплывёт. Вот и будешь ты ему заместо отца. Брат ведь единоутробный. — И, отходя, подморгнул: — А ты ещё раздумывал…

Пристроившись на носу ладьи, Кузьма положил на колени досочку, развернул пергаментный свиток. Наморщив лоб, задумался, потом написал:

«Наказал мне князь Ярослав быть при нём неотлучно и, что узрю особливое, обо всём записать на папирусе…»

Кузьма поднял глаза. За головами сидевших на вёслах гридней разглядел Ивашку. Брат стоял на корме, не выпуская из рук руля.

Оттого, что вместе с ним плывёт Ивашка, на душе у Кузьмы повеселело, и он снова взялся за тростниковую палочку:

«Со дня моего рождения не зрил я воинов в таком количестве… Довелось мне ещё на берегу услышать слова тысяцкого Гюряты, сказанные им боярину Парамону: «Коли мы воспоможем Ярославу, то и не платить нам гривен Киеву…»

И ещё о чём хочу поведать.

Уже в пути настиг нас гридин князя Глеба, что с малолетства сидел в Муроме. Тот воин очами своими зрил ещё одно злодейство князя Святополка.

Послал Святополк письмо Глебу с вестью: отец-де, князь Владимир, помер, поспешай.

Не мог знать князь Глеб злого умысла Святополкова и с десятком воинов да печенежином Торчином, кухарем княжьей поварни, тронулся водным путём в Киев.

Дорогой встретил Глеба боярин Горясер с убийцами. Схватили они его, а кухарь Торчин, дабы в доверие войти к тому подлому боярину, зарезал малолетнего князя Глеба своим поварским ножом, словно овцу либо ещё какую живность.

А ещё проведал тот гридин, будто после казни над Глебом Горясер со своими злодеями-товарищами отправился в землю древлянскую свершить своё гнусное дело и над князем Святославом…»

Отложив в сторону тростниковую палочку, Кузьма загляделся на берег. На высокой круче стояли три обнесённые высокой изгородью избы. Над ними курился сизый дым. Избы топились по-чёрному. Ещё издалека, увидев ладьи, у воды собрались смерды, глазеют. Да и есть с чего. Хоть и живут они на людном водном пути из варяг в греки, однако такого множества воинства видеть не доводилось.

Высокий бородатый смерд напомнил Кузьме отца. В сердце закралась грусть. Загляделся на деревню Кузьма, захотелось пробежаться по траве, а то сходить в лес за грибами или поставить силки. Деревня осталась позади, и снова потянулись пустынные берега. К Кузьме подошёл Ярослав, взяв лист, промолвил:

— Дай-кась погляжу, что нацарапал.

Сдвинув к переносице брови, прочитал, беззвучно шевеля губами, потом сказал одобрительно:

— Не ошибся в те, Кузьма, твой монах-учитель.

2

Князь Святополк пребывал в великой тревоге. С дальней переволоки дошёл слух, что водным путём и сушей идёт на Киев Ярослав в силе большой.

По княжьему указу с паперти собора и на шумных киевских торжищах кричали голосистые бирючи, зазывая охочих людей в ополчение. Но народ ретивости не проявлял, из толпы нередко выкрикивали:

— Не люб нам Святополк, и не станем мы в его защиту!

— По его наущению Ярославовых братьев смерти предали!

— Он боярам, что на Горе, угоден, пусть они за него и идут против Ярослава!

Те разговоры стали известны Святополку, велел он позвать на думный совет ближних бояр. Пришли немногие, одни больными сказались, другие спешно из дому отлучились. Время-то смутное, кто знает, кто кого одолеет, Святополк ли Ярослава либо Ярослав Святополка, а потом поди изворачивайся.

На совет явились, не заставили себя ждать Путша с Горясером да Тальц с Еловитом. Расселись на лавке у стены рядком, стали дожидаться выхода Святополка. Заглянул в дверь воевода Блуд, увидел бояр, попятился, хотел, верно, скрыться, да его приметил Горясер, поманил:

— Почто не входишь, воевода, либо улизнуть мыслишь?

Блуд нехотя уселся на скамью напротив бояр, исподлобья взглянул на Горясера. «Вишь ты, в товарищи к себе приписывает».

Путша бороду положил на посох, сопит. Еловит Блуда пытать принялся:

— А известно ли те, воевода, в каком числе Ярослав идёт?

— Что с той известности, — буркнул Блуд. — Надобно, чтоб люд киевский за Святополка стал, как новгородский за Ярослава.

Боярин Тальц за щёку держится, стонет. С ночи зуб разболелся, свет белый не мил.

В душу Путше страх залез, пробирает озноб. Не придётся ли ответ держать за князя Бориса? Коли Ярослав одолеет, то и спросит. Ко всему ещё Горясер со Святополком Глеба извёл.

Глянул Путша на Горясера. Лицо у того-рыжей щетиной заросло, а глаза маленькие, кровью налились.

Поспешно, хлопнув дверью, вошёл князь Святополк. Весь помятый, осунулся. Видать, ночь не спал. Поздоровался кивком и, не присаживаясь, заходил по гридне. Путша сначала водил за ним головой, потом надоело. Боярин Тальц, чтобы не озлить князя, морду в воротник уткнул, сдерживается, не стонет.

Святополк заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Зачем киевляне призвали меня, коли не хотят нынче вступиться?

И, неожиданно остановившись перед Блудом, ткнул в него пальцем:

— Вот ты, воевода, одолеешь ли Ярославову дружину?

Блуд заёрзал на скамье.

Не дождавшись ответа, Святополк хихикнул злорадно:

— А, молчишь? То-то! Так к чему же вы меня подбили, чтоб я на княжение садился?

— Князь Святополк, — осмелился перебить его Путша, — а не лучше ль те в Польшу к королю Болеславу за подмогой поспешать? С его рыцарями воротишься и Ярослава из Киева изгонишь. Мы же на то время тоже укроемся.

— Во, во! — передёрнулся Святополк. — И княгиня Марыся о том же мне твердит. Ты, боярин Путша, что, сговорился с ней? А разве не ведомо те, что император Генрих сызнова на Польшу войной ходил?

— О том знаю, — ответил Путша. — Да и то известно, как король польский германцев разбил и за Лабу переступил.

Святополк прервал боярина:

— Скликая вас, знал, что не будет мне от вас совета разумного. Я же хочу биться с хромцом Ярославом и его новгородскими плотниками. Не путляй, боярин Путша, и не мешкая отправляйся в степь, зови печенегов на подмогу. Обещай хану Боняку золото.

Путша побледнел. Мыслимое ль дело к степнякам ехать? Печенеги народ дикий, от них всякого жди. Тальц с Еловитом переглянулись, оба подумали: «Хорошо, что не в нас ткнул Святополк перстом».

— Ну, чего сидишь, боярин! — прикрикнул Святополк. — Либо не слышал, что велел я?

Путша подхватился, грузно переваливаясь, заспешил к выходу.

— Без печенегов не возвращайся! — крикнул вслед Святополк и тут же повернулся к воеводе: — Ты, Блуд, вели дружине быть готовой, а вам, Еловит, Тальц да Горясер, киевлян на рать поднимать, над ними и в бою стоять будете.

И зашагал к двери. Бояре поднялись, пошли за ним.

Кузьма ночь зяб, всё жался к огню, утром угрелся, заснул. Ивашка накинул на него шубу, под голову наломал душистых еловых лап, прикрыл лицо тряпицей, чтоб гнус не жалил.

Спит Кузьма и не видит, как новгородцы ладьи на берег выволокли, катки под них стали подводить.

Вчерашнего дня, миновав Касплю-реку, добралась Ярославова рать до Смоленской переволоки. Дальше по Днепру дорога до самого Киева.

Тысяцкий Гюрята, кафтан нараспашку, по берегу ходит, своих ополченцев торопит, шумит:

— И, детушки-ребятушки, поднажми! И ещё разок!

Новгородцы и без того стараются. Каждый видит, время на зиму повернуло.

На суше ладьи неуклюжие, громадные. Облепили их новгородцы, толкают. Ярослав в одних портах и рубахе работал со всеми. С непривычки руки болели, бревном чуть ногу не отдавили. Ивашка не выдержал, сказал в сердцах:

— Не брался б ты, князь, не за своё дело. Отошёл бы подобру!

Ярослав смолчал, тут ко всему позвал его тысяцкий. Повернулся и замер от неожиданности. Рядом с Гюрятой стоял воевода Александр Попович. Был он в кафтане поверх брони, но без шапки. Белый волос лохматил ветер.

— Воевода Александр, ты ли это? — воскликнул Ярослав и заспешил навстречу.

Попович отвесил князю низкий поклон, но тот был уже рядом, обнимал, расспрашивал:

— Почему тут? Один ли, с дружиной?

Потом отступил на шаг, поглядел на воеводу.

— Ай, постарел-то ты как! А ведь я не забыл, как ты меня нянчил, уму-разуму наставлял.

— Так, верно, помнишь, князь, как я тебе вот этой шуйцей затрещину давал. — Спрятав улыбку в усы, воевода протянул руку.

— И то не забыл, — рассмеялся Ярослав, но тут же улыбка сошла с лица, переспросил: — Отчего же дружины не вижу?

— Дружина, князь, в одном переходе отсюда, отдыхает. Немалый путь проделали гридни. В ту пору, как умер твой отец, был я под Червенем, с ляхами бился. А как узнал, что Святополк вокняжился, сказал себе: не стану служить я Владимирову ослушнику — и к тебе подался.

— Спасибо, воевода Александр, за верность. Ты был неизменным другом великому князю Владимиру. — Ярослав снова шагнул к нему, обнял. — Спасибо, что и ко мне дружину привёл, на измену, как воевода Блуд, не подался.

При упоминании имени Владимира глаза у Поповича повлажнели.

— Очи мои плачут, князь Ярослав, — глухо проговорил он. — Зришь ли? А ведь воин я, но не стыжусь того. Воистину, всю жизнь был мне князь Владимир не только князем, но и товарищем. Тяжко, ох как тяжко терять друга.

— Нет срама, воевода, в том, когда слёзы по другу роняешь!

Повернувшись к Гюряте, Ярослав сказал:

— Вели отрокам, чтоб потчевали нас. — И, взяв Поповича за локоть, повёл к шатру.

Ели, сидя на ковре, по-печенежски поджав под себя ноги. Обгладывая говяжью кость, воевода говорил:

— Когда увидел, что плывут дракары свевов да ладьи воеводы Добрыни, враз понял, ты недалече.

— Вовремя ты подоспел, воевода Александр. Коли твоя дружина уже передохнула, то поведёшь её на Киев берегом. А свевы да моя дружина с новгородской ратью сойдут на сушу под Вышгородом. Тут и ты к нам пристанешь. — Ярослав разлил из ендовы мёд по корчагам, поднял: — Пью за твоё здравие, воевода Александр. — Отёр уста ладонью, снова заговорил: — У Вышгорода, изготовясь, двинемся на Киев. На случай боя тебе, воевода, стоять на правом крыле, тысяцкому Гюряте на левом, а я со свевами и частью новгородцев биться буду в челе. Добрыня же пусть с дружиной в засадном полку Дожидаются.

— Попервоначалу пусть так, — согласился Попович. — На месте же видно будет. Только мнится мне, что Святополк, проведав, в какой силе идём против него, не примет боя, убежит под тестеву защиту. Труслив он и подл, аки пёс смердящий.

— Может, и так, — согласился Ярослав. — Подлость его мне ведома.

…На левом берегу Днепра, в трёх пеших переходах от Киева, Любечское поселение. Городок Любеч хотя и мал, а древний, ещё князьям Аскольду и Диру дань платил. Избы в Любече рубленые, соломой крытые, а боярские хоромы тёсом, с высоким крыльцом, на реку смотрят. Но с тех пор как боярин Горясер перебрался в Киев, хоромы пришли в запустение.

Широкий ров и земляной вал, опоясывающие городок, заросли густым терновником и колючей ожиной.

Стоит Любеч на великом водном пути, кто ни проплывёт мимо, всяк причалит. Одни мяса-свежатины подкупить, другие хлебный запас пополнить, а то и воды родниковой залить в глиняные сосуды.

Не миновал городка и Ярослав. Донесли ему дозорные, что у Вышгорода дожидается его Святополк с воинством.

На княжеской ладье заиграл призывно рожок, и на всех однодревках спустили паруса, подняли весла. Ярослав сошёл на берег, сказал Кузьме:

— Скликай воевод!

Гридни разбили на пологом пригорке княжеский шатёр.

Один за Другим пришли Добрыня с Поповичем, тысяцкий Гюрята с одноглазым ярлом Якуном.

— Вестимо ли вам, воеводы, что князь Святополк нам на Киев путь закрыл? — откидывая со лба прядь волос, сказал Ярослав. — А с ним и орда Боняка числом в десять тысяч.

— Прослышали!

— Того не скроешь!

— Мои дозорные от людей проведали, что Боняк дорогой на Киев все села разорил, — проговорил воевода Александр.

— И в том Святополкова окаянность, что степняков-грабителей на Русь навёл, — пробасил Добрыня.

— Каков совет ваш будет? — прервал разговоры Ярослав.

Воеводы задумались. Первым заговорил Гюрята:

— Нынче у Вышгорода не высадиться, Святополк не даст.

— Мой совет таков, — подал голос Попович, — высаживаться надобно у Любеча. Сюда же перевезти с правой стороны и мою дружину. Ежели пытаться где выше Вышгорода причалить, то не миновать беды. Ясное дело, за нами Святополковы дозоры следят. Не успеют гридни к бою изготовиться, как конная орда наскочит, порубит.

— Святополку веры нет, у него поступки татя, и дедова честь ему неведома, — перебил Александра Добрыня. — То дед Святослав врага заране упреждал: «Иду на вы!»

— А ты что молчишь, ярл Якун? — Ярослав поворотил голову к свеву. — Каков твой совет?

— Мои викинги будут биться, когда ты велишь и там, где твои полки станут, — ответил ярл и поклонился сидя.

— Ин быть по тому, как вы, воеводы, рассудили. Велите гридням высаживаться у Любеча. Пускай идёт к нам Святополк, а коли не придёт, то пойдём сами на него, и пусть тогда оружье спор наш решит, кому Киевом владеть.

И записал Кузьма:

«В лето 6524[102]. Приде Ярослав на Святополка, и сташа противу оба полы[103] Днепра, и не смеяху ни си онех, ни они сих начати, и стояша месяце трипротиву собе».

Ночью подул ветер, и тяжёлые тёмно-синие тучи низко поползли над Любечем. К утру начал срываться снег. Белые хлопья, гонимые ветром, покружив, опускались на промёрзлую землю, не таяли. Взбудораженный Днепр плескал в берега студёной водой, качал причаленные у пристани ладьи новгородцев.

Третий месяц стоит новгородская рать на левой стороне реки, а напротив — киевляне с печенегами, и ни Ярослав, ни Святополк не осмеливаются первыми перейти Днепр. Так и выжидают да задирают друг друга, обидными словами перекидываются.

Новгородцы народ мастеровой, землянки вырыли, бани топят, парятся, а дружина Ярослава в Любече по избам расселилась и в пустующих боярских хоромах. Здесь же жил Ярослав с воеводами и тысяцким да ярл Якун со своими викингами.

Ярослав пробудился рано, едва сереть начало. Опустив ноги, уселся на жёстком дощатом ложе, взял со стола толстую, в кожаном переплёте, рукописную книгу, полистал, потом, отложив, вышел во двор.

Снег уже прекратился. Местами ветер смел его в пушистые намёты, и он пятнами белел на чёрной земле. Наверху ветер назойливо стучал краем оторвавшейся доски.

Запахнув шубу и нахлобучив поглубже тёплую соболью шапку, Ярослав спустился с крыльца и, прихрамывая, направился к воротам вала. Ноги, обутые в катаные валенки, ступали мягко. Дорогой повстречал тысяцкого Гюряту, спросил:

— Что подхватился спозаранку?

— Не спится, князь, — и пошёл следом.

Ярослав промолчал. Да и говорить нечего. Ему и самому надоело отсиживаться в Любече, но и в Новгород ворочаться — значит признать Святополково старшинство.

Миновав вал и ров, они обходили землянки. Новгородские ратники жгли костры, готовили еду.

— Надобно первым на ту сторону переходить, — снова нарушил молчание Гюрята. — Новгородцы мне о том уши прогудели. Да и сам рассуди, сколь сидеть здесь будем? А без драки со Святополком нам, новгородцам, не резон. Не хотим быть киевскими данниками. Мы и тебя, князь, знаешь о том, поддержали, что ты нас от дани освободил ещё при жизни великого князя Владимира. Так что, князь, как хошь, а биться будем.

Они остановились у Днепра. На той стороне толпится люд. Узнав Ярослава, зашумели. Один из них, высокий, в шубе и шапке, выскочил наперёд, журавлём заходил по берегу, закричал:

— Эй, новгородцы, зачем пришли с сим хромцом, что князем Ярославом прозывается?

Тысяцкий тронул Ярослава, сказал удивлённо:

— Никак, сам Святополк? Соромно орёт, будто худой мужик.

Ярослав узнал брата. От злости в глазах потемнело. А тот продолжал выкрикивать:

— Вы, плотники, вот заставим вас хоромы рубить!

— Слушай, князь Ярослав, — проговорил Гюрята, — завтра переправимся против них; если кто не пойдёт с нами, сами убьём Святополка.

— Добро, тысяцкий, — решился Ярослав. — Завтра я с первыми поплыву. А теперь пойдём оповестим о том воевод, надобно людей готовить. Завтра быть бою жестокому.

Хмельное вино веселит Святополка. Засев с ближними боярами в избе, что срубили с холодами мастеровые, бражничает князь Святополк. Потешаются они над Ярославом, зубоскалят. Святополку жарко. Раздевшись до исподней рубахи, он размахивает пустой корчагой, выкрикивает:

— Я един князь на Руси! Кто сказал «Ярослав»? — Сросшиеся на переносице брови хмурятся, рука ловит за грудь боярина Путшу. — Это ты молвил?

Тот отшатывается, бормочет испуганно:

— Что ты, князь, чудится те!

В избе на время наступила тишина, но вот разом нарушилась. Святополк разжал пальцы. Путша вытер покрывшийся испариной лоб и тут же потянулся через стол за гусем. Не достал, влез рукавом в ендову с вином. Боярин Тальц склонил голову на дубовый стол, храпит.

День на исходе. Отрок воткнул в поставец восковую свечу, вздул огонь. С шумом отодвинув скамью, воевода Блуд засеменил к выходу. Святополк поднял на него тяжёлый взгляд, окликнул хрипло:

— Почто уходишь, воевода?

Тот повернулся;

— Я, князь, дозоры самолично навещу. — Воротившись к столу, взглянул трезвыми глазами в припухшее от перепоя лицо Святополка: — Ещё сдаётся мне, печенеги замышляют что-то. В обед проходил я мимо, оживленье у них, словно в дальнюю дорогу собираются.

Святополк насторожился, спросил:

— Чего же ране не сказывал?

— К чему прежде времени тревожить?

Закусив тонкие бескровные губы, Святополк потупился, о чём-то долго думал, потом проговорил:

— Коли так, воевода, то сходи погляди. Да не забудь Боняка к нам покликать. Он хоть и дикий степняк, а вино горазд пить.

Гридин внёс на руках ещё один бочоночек с мёдом, выбил чеку. Князь протянул отроку корчагу, бросил коротко:

— Лей!

Поманил пальцем Горясера. Тот подхватился, подбежал. Святополк уцепился за него, горячо зашептал в ухо:

— Почему ты, боярин, Ярослава не убил? Проберись в Любеч, подкарауль!

Горясер побледнел:

— Стража, стража-то у Ярослава… Боязно, князь, а как изловят?

— Не желаешь мою волю исполнить? — нахмурился Святополк. На скулах заиграли желваки. — Не хочешь? — переспросил с угрозой.

— Не седни, князь, дозволь завтра. Я поутру людей своих надёжных сыщу, — лепетал Горясер, а в мыслях таилось обнадёживающее, что Святополк забудет до утра.

С силой распахнулись двери, и в избу ввалился Блуд. Глаза у воеводы растерянные, шуба нараспашку. Уже с порога закричал:

— Князь Святополк, Боняк орду увёл!

Бояре повернулись к двери, умолкли. Первым опомнился Святополк, спросил недоверчиво:

— Плетёшь, воевода! — И подхватился.

— К чему мне выдумывать, — обиделся тот. — Я, чай, не малец-озорник.

— Так отчего не воротил их! — взвизгнул Святополк. — Зачем дал сняться со становища?

— Без меня то было. Когда я на место прибыл, последние печенеги за курганом скрылись.

— Скачи вдогон, воевода, не мешкай! Вороти Боняка, ему золото обещано. Почему же нарушил уговор?

Блуд попятился:

— Попытаюсь, князь, но не ведаю, сумею ль воротить Боняка.

— Скажи ему, как мороз Днепр закуёт, так и ударим на Ярослава. Слышишь?

Мрак ещё окутывал землю, как от любечской пристани одна за другой отчалили переполненные ладьи и дракары. Вчера, в сумерки, на небольшой лодке-однодревке кормчий Ивашка замерил у того берега дно. Мели не оказалось, и теперь Ярослав был спокоен: не придётся людям лезть в студёную воду. Князь держится рукой за борт, переговаривается с воеводой Добрыней:

— Как и условились допрежь, воевода, станешь с дружиной в засадном полку и в бой ввяжешься, ежели почуешь, что нам уже невмоготу. Воевода Александр и тысяцкий Гюрята на крыльях будут биться, а я со свевами и частью новгородских полков в челе останусь.

— Особливо надобно остерегаться вершних печенегов, — проговорил Добрыня. — С крыла чтоб нас не охватили.

— То так. Когда конная орда навалится, оторопь берет.

Не выпуская из рук руля, кормчий Ивашка одним ухом слушал разговор князя с воеводой, другое навострил на правый берег. Там перекликаются дозорные, волчьими глазами сверкают по степи костры.

Лёгкие всплески весел изредка нарушали тишину на воде. Вот днище скребнуло по камешкам, ладья ткнулась в берег и замерла. С глухим стуком гридни опустили сходни и следом за Ярославом и Добрыней сошли на берег.

Одна за другой приставали к берегу ладьи, берег оживал.

Будоража спящий лагерь, закричали Святополковы дозорные, а новгородцы уже выстраивались полками, готовились с рассветом начать битву.

Ночь проходила в тревоге. Святополк не спал, метался. Отрок то и дело поил князя квасом, прикладывал к голове мокрую тряпицу. Нездоровилось Святополку то ли с похмелья, то ли оттого, что в душе сумятица и волнение. В полночь вернулся ни с чем воевода Блуд. Хан Боняк отказался ворочаться, передав: «Трава вымерзла, и коню корма мало. Когда же снег землю покроет, будет ещё хуже, отощают кони, начнут падать, а печенег без коня не воин! Ко всему место, где ты стоишь, озёрное, как по льду коней погонишь?»

Святополк вскочил, забегал по избе, изрыгая ругательства:

— Проклятый печенежин!

Потом упал на войлочную полость, уткнулся в стену. Напрасно силился изменить ход мыслей, думал о княгине Марысе, чей-то чужой голос твердил: «Не видеться тебе с ней, покуда Ярослав под Киевом».

Неожиданно припомнил, как за столом Горясер обещал тайно пробраться в Любеч и убить Ярослава. Приподнял голову, кликнул отрока. Тот появился не мешкая, протянул корчагу с квасом. Святополк отвёл его руку, сказал с досадой:

— Чего суёшь, коли не просят. Поутру приведи боярина Горясера.

Отрок не успел выйти, как за стеной послышались шум, крики. Святополк встревожился:

— Что за переполох, поди узнай.

У двери отрок столкнулся с боярином Путшей. Тот дышал тяжело. Еле переводя дух, выпалил:

— Князь, новгородцы Днепр перешли!

Святополк вскочил, засуетился, накричал на перепуганного отрока:

— Тащи броню да помоги одеться!

Путша стоял не двигаясь. Кровь отхлынула с его отвислых щёк, руки мелко дрожали. Тревожный шум за стеной усиливался.

— Боярин Путша, — Святополк ухватил его за плечи, заговорил быстро, шёпотом: — Укрой за ближними холмами десяток гридней с запасными конями и сам от них не отлучайся. Буде надо, дожидайся меня. Да наряди гонца в Киев, к княгине Марысе, пусть на всяк случай в дальнюю дорогу соберётся…

— Исполню, княже! — обрадовался Путша и выскочил из избы.

Полки изготовились, встали друг против друга: новгородские и киевские смерды и ремесленный люд, княжьи гридни и варяги, опершись на мечи и копья, ждут рассвета. Во тьме запросто своего за недруга принять можно.

Тысяцкий Гюрята велел перегнать ладьи к любечской пристани, сказав Ярославу:

— Дабы знали, назад нет возврата!

Серело медленно. Колючий морозный ветер дул новгородцам в спину.

— То добрый знак, — заметил стоявший поблизости от Ярослава новгородец.

Ярослав поднял голову. Небо обложили снежные тучи. Заметив, что князь смотрит на небо, гридин, прислонив к ноге щит, сказал:

— Не быть седни солнцу.

Ярослав оставил его слова без ответа, подождал немного, послушал, как киевляне с новгородцами перебраниваются, только потом, повернувшись к трубачу, проговорил негромко:

— Пора!

Тот поднёс к губам рожок, заиграл. Качнулись новгородцы, пошли скорым шагом, а лучники позади спустили тетиву. Запели стрелы. Сшиблись полки, зазвенела сталь, затрещали сломанные копья.

«…И была сеча короткая, но злая…» — записал днём позже очевидец той битвы Кузьма.

Не выдержали киевляне ярости новгородцев, попятились, побежали. Напрасно воевода Блуд пытался задержать своих гридней, искал глазами Святополка. Тот был уже далеко. Едва началась сеча, Святополк покинул её и теперь с боярином Путшей и гриднями скакал, меняя коней, к Киеву.

«…В то же лето 6524 от сотворения мира вошёл князь Ярослав в Киев, а Святополк окаянный с женой своей бежал в Ляшскую землю», — Кузьма, свернув свиток, положил меж княжьих книг.

3

Вавельский замок в Кракове оживал в зимнюю пору, когда из Гнезно наезжал король Болеслав со своими рыцарями и многочисленными холопами.

Замок Вавель на островке. Замшелые стены, узкие прорези бойниц, четырёхугольные и островерхие башни.

Дорога от Кракова обрывается у широкого затопленного рва. По утрам и вечерам далеко окрест раздавался резкий скрип цепей. То с сумерками подымали и поутру опускали навесной мост. Поднятый мост служил и первыми воротами в замок.

Зима в тот год выдалась, как никогда, промозглая. Лили обложные дожди, висели плотные туманы. Погожие дни выдавались редко, и потому, как только проглянуло солнце, Болеслав объявил, что быть потехе. Скорые гонцы поскакали в ближние и дальние поместья, созывая шляхтичей на забаву.

Тем временем на замощённый булыжником двор замка холопы вкатили клеть с диким медведем. Зверь метался, ревел.

Неподалёку другие холопы устанавливали помост для короля, дощатые скамьи для гостей.

Ночь прошла в суете. Спозаранку начали собираться гости. Старые и молодые шляхтичи в сопровождении разряженных пани и паненок съезжались в замок. Потеха началась после утренней трапезы. В сопровождении рыцарей Болеслав не спеша направился к помосту. На короле алый, отороченный мехом, кунтуш, соболья шапка, на ногах мягкие, зелёного сафьяна, сапоги. Взойдя на помост, он постоял с минуту, потом, пригладив пышные усы, умостился в плетённом из лозы кресле.

Гости усаживались на скамьях с шумом, препираясь за места поближе к королевскому помосту. Не обращая внимания на шляхетскую перебранку, Болеслав подал знак, и голосистый глашатай прокричал:

— Ясновельможные Панове, кто удаль испытать желает?

На скамьях затихли, а глашатай, подняв короткое копье, взывал с перерывом:

— Шляхта и рыцари, есть ли такой меж вами?

Болеслав насмешливо окинул взглядом сидящих, сказал через плечо каштеляну Казимиру:

— От страха задами к скамьям приросли.

Тот крутнул длинный ус, ответил, поднимаясь:

— Ещё не сгинуло шляхетство!

Но каштеляна опередил молодой шляхтич. Выбежав наперёд, он повернулся к помосту, крикнул:

— Желам!

Шляхетские жены и дочери захлопали, зашумели. Король одобрительно поднял руку, и молодой шляхтич, приняв из рук глашатая короткое копье, вошёл в клетку.

Медведь лежал, но маленькие, глубоко запавшие глазки настороженно следили за человеком. Вот зверь зарычал, поднялся. Шляхтич сделал выпад, копье кольнуло медведя. Зверь взревел, встал на задние лапы. Цепь натянулась.

Шляхтич отпрянул назад, заходил то с одного бока, то с другого. Улучив время, он сделал ещё прыжок, и снова копье вонзилось в медведя. Но зверь ударом лапы вышиб копье из рук человека. Теперь шляхтич делал обманные движения, норовя достать копье, но медведь был наготове. Едва шляхтич нагнулся, как зверь кинулся на него, подмял.

Перекрывая свирепый рёв, дико закричал шляхтич. На скамьях вскочили:

— До помощь!

Вопли и взвизги перепуганных паненок огласили замок.

— Тихо, панове, тихо! — пытался успокоить разволновавшуюся шляхту каштелян Казимир.

К клетке кинулись холопы с копьями и мечами.

Упёршись в подлокотники кресла, король смотрел на всех без жалости. На то и потеха. А из шляхтича, знать, плохой рыцарь, коли не увернулся от зверя.

Услышав голос оружничего за спиной, Болеслав недовольно оглянулся:

— Зачем тревожил?

— Король, в Краков въехал Святополк с женой и малой дружиной.

— Святополк? Что надо ему и почему бросил Киев?

— Король, людская молва летит впереди русского князя. Сказывают, Святополка Ярослав из Киева прогнал…

— Брешешь, пся крев! — гневно перебил оружничего Болеслав. — По очам твоим вижу, что брешешь. — И погрозил ему кулаком. — Ежели речь твоя облыжная, сидеть тебе на колу. Вели впустить князя в замок, а дружину в городе размести.

Несмотря на тучность, Болеслав легко соскочил с помоста, рысцой затрусил в покои.

Не дожидаясь королевского обеда, гости поспешно покидали замок. Их никто не задерживал.

Окровавленное тело шляхтича холопы уложили рядом с клетью. Медведь звенел цепью, метался, ревел.

Сложив на груди руки, каштелян Казимир смотрел на отъезжающую шляхту. Пани и паненки рассаживались по возкам. Холопы подводили почтенным панам коней, помогали взобраться в седла. Молодые шляхтичи гарцевали у возков, заглядывались на паненок.

В дальнем углу замка русские дружинники вываживали коней, умывались с дальней дороги. Среди них знакомые каштеляну воевода Блуд и боярин Путша. Боярин по толщине разве что сравнится с королём.

Княгиню Марысю уже увели в покои, а Святополка к Болеславу.

Казимира окликнул оружничий:

— Король звал не мешкая.

На приход каштеляна Болеслав не обратил внимания, он говорил стоявшему у стены Святополку:

— …На исходе весны, когда земля высохнет от грязи, я поведу рыцарство на Русь. А ты отправляйся к хану Боняку, зови его на Киев.

Отстегнув серебряные пряжки кунтуша, Болеслав почесал пухлый живот, шумно отрыгнул и снова сказал:

— Но за помощь, что я тебе окажу, ты отдашь мне червенские города… И ещё Предславу в жены. Слышишь, Святополк, мой уговор?

Святополк с радостью закивал:

— Согласен, согласен. И Червень, и Перемышль со всему сёлами забери. Предславу отдам, только посади меня на киевский стол. Изгони оттуда проклятого Ярослава!

Каштелян Казимир молча крутил усы, внимал речам короля и русского князя. Но вот Болеслав повернулся к нему, сказал:

— Ты, воевода, посылай гонцов по всей Ляхии, нехай шляхта готовится.

Глухо отдаются шаги под сводами католического монастыря. Монах в чёрной сутане, подпоясанной бечёвкой, опустив на глаза капюшон, безмолвно шагает впереди. Монах идёт быстро, и Болеслав едва поспевает за ним. Король запыхался, в душе проклинает монаха. Вдоль узкого перехода по бокам низкие полукруглые двери. У одной из них монах остановился, стукнул согнутым пальцем, пробубнил:

— Во имя Отца и Сына!

— Амен! — ответил ему тихий голос.

Монах открыл дверь, пропустил короля в келью, снова закрыл. Привыкшие к темноте глаза Болеслава разглядели маленького розовощёкого епископа, настоятеля монастыря.

Узнав короля, епископ поклонился и, указав на плетёное кресло, с трудом сказал по-польски:

— Садитесь, ваше величество.

Болеслав уселся, беглым взглядом окинул келью. Деревянное ложе, столик с двумя креслицами, широкая полка с книгами, соломенная подстилка на полу.

Король усмехнулся в усы. Ему ль не знать, что нет богаче и могущественней этого католического монастыря, построенного ещё при жизни короля Мешко.

Сквозь полуприкрытые веки на Болеслава смотрели умные, не по-стариковски молодые глаза настоятеля. Епископ ждал, что скажет король. Покрутив усы, Болеслав заговорил по-немецки:

— Святой отец, настал конец моему терпению. Русский князь Ярослав прогнал зятя моего Святополка с княжения. Отец Ярослава, покойный Владимир, Святополка и дочь мою Марысю в темнице гноил. Во Владимировой темнице скончался епископ Рейнберн…

Сложив на животе руки, настоятель слушал. При имени Рейнберна он мелко перекрестился. Болеслав продолжал:

— Я дал слово князю Святополку, что верну ему стол…

— Но чего хочет мой король от слабого, немощного старца? — прервал настоятель Болеслава.

— Святой отец, тебе известно, что и король Мешко, и я помогали укреплению среди нашего народа истинной католической веры.

— Так, так, ваше величество, — мелко закивал настоятель.

— Когда я заберу Червень и Перемышль, то построю там католические монастыри. Но, святой отец, для похода в русские земли я должен знать, что германский император Генрих не посмеет в моё отсутствие напасть на Ляхию.

Настоятель неожиданно поднялся, взмахнул руками и сказал:

— Ваше величество, вы можете быть уверены, император Генрих не перейдёт рубежей вашего государства. Своё обещание я подкреплю заверением папы, коему я обо всём сообщу.

Несмотря на ранний час, Киев давно пробудился. На улицах людно, и всё больше чужих, новгородских, с котомками, узлами.

Не дожидаясь тепла, новгородские полки покидали Киев. За помощь Ярослав расплатился щедро, каждому ратнику достало по четверть гривны, а именитых людей одарил богатыми подарками…

Воевода Добрыня, выйдя со двора, лицом к лицу столкнулся с Ярославом. Уминая подсыпавший за ночь снег, пошли вместе. Оба в валенках, тёплых, до пят, шубах и собольих шапках. Добрыня заговорил:

— Вчерашнего дня воротился купец Вышата, сказывал, что с Мстиславовым посольством в Царьград плавал.

— Мстислав базилевса Василия подбивал на совместный поход против хазар, — пояснил Ярослав.

— Немалые годы каганат Руси угрозой был, и то, что Святослав начал, Мстислав закончил, — вставил Добрыня.

— Да! Один брат Русь боронит, другой к иноземцам за подмогой бегает. — Ярослав пригладил ладонью бороду. — Тревожусь, как бы Святополк ляхов не навёл.

— От него всякого лиха ждать можно, — поддакнул Добрыня.

Ярослав помолчал, потом сказал:

— Думается мне, что надобно нам к германскому императору посольство слать. Глядишь, и согласится Генрих с нами заодно на Болеслава пойти. Сам-то Генрих в третий раз на Польшу ходит. Да последние разы все неудачи.

— Слова твои верны, испытать можно, на кого паведщиком мыслишь к императору?

— А коли гостя Вышату? Как смотришь на то, воевода?

— Он с умом и на язык воздержан, — одобрил Добрыня.

— Дадим ему товары, крепкую стражу, да и пусть отправляется.

— В зиму?

— К чему же мешкать, гостю по любой погоде путь открыт. А что с письмом нашим к императору послан, кто о том знать будет, кроме него да нас с тобой?

— И то так, — согласился Добрыня. — Ну, а теперь поглядим, как новгородцы собрались.

С высоты холма Кузьме видно как на ладони…

От Киева до Вышгорода растянулся новгородский санный поезд. Гомонят люди, ржут кони, дерёт полоз слежалый снег.

Смотрит Кузьма, как отдаляются полки, а с ними брат Ивашка, и на сердце становится тоскливо. Когда-то ещё доведётся свидеться. Может, и Кузьма бы ушёл домой в Новгород, кабы князь отпустил. Загодя сказал он Кузьме: «Быть те при мне».

Купцу Вышате надоело скитаться. Отяжелел, как-никак за полсотни перевалило, и волос седина посеребрила, но на Ярославову просьбу согласие дал. Плавал Мстиславовым паведщиком в Византий, теперь в Германии побывать доведётся.

Долгая, полная опасностей, дорога ожидала его. К исходу зимы санным путём через Новгород надобно было добраться до Ладоги, а там, дождавшись, когда сойдёт лёд, сесть на ладьи и плыть, минуя варяжские страны, к датскому городу Роскильду. Оттуда до германских земель рукой подать.

Поискал Вышата себе товарища из киевских гостей, но никто в компанию не вступил. Одни собрались весной в Царьград плыть, другие зиму решили в Киеве переждать, а у Вышаты время не терпит, собрался по-быстрому и выехал один…

4

Земля карелов лесистая, озёрная, усеянная поросшими мхом и лысыми валунами. Большие и малые, они лежат на болотах, громоздятся вокруг озёр, на полянах и в лесистой чащобе. Будто невидимый великан накатал их сюда во множестве.

По берегам лесных рек и озёр живёт народ карелы. Издревле промышляют они ценной пушниной, засевают с трудом очищенные клочки земли да разводят скот.

Новгородцы невесть отчего прозвали карелов лопарями. В этот богатый зверем край издавна повадились их ватаги на своих лодках-ушкуях за добычей. Добралась сюда и Провова ватага…

Незаметно миновало лето…

Дождливой ненастной осенью срубили ушкуйники острожек. Избы и клеть с мехами обнесли высоким тыном, у ворот поставили островерхую стрельницу и начали дожидаться зимы.

А она наступила лютая, с ветрами и снегопадами. На морозе трещали деревья, лопался лёд на озере, и замерзали на лету птицы. С холодами время потянулось медленно. Прову иногда казалось, что оно остановилось. В такие часы многое передумалось. Вспоминал, как тайком покинул отцовский дом. Терзало сомнение, правильно ли, что пристал к ушкуйникам. Мечтал страны иные увидеть, ин не то. Не по душе ему грабежи. Бывало, плывут, высматривают, где дымок над лесом вьётся, пристанут к берегу, пошлют одного-двух ватажников разведать, не становище ль. И тогда налетят на карелов нежданно, пограбят, что те промышляют, и дальше плывут.

Походный атаман — мужик суровый, ватагу крепко в руках держит. Не один год водит ушкуи к карелам, всё озеро Нево избороздил. Однажды похвалялся, что добирался даже к пермякам, а живёт тот народ за чудью заволочской, в дремучих лесах. Богатства там видимо-невидимо, но дальний и опасный путь в ту землю.

В тот день ватажники собрались у огня в избе и под завывание ветра слушали атамана.

Не сдержался Пров, перебил:

— Не в честном бою та добыча.

Стихли ушкуйники, ждали атаманова ответа, а он не спеша подкинул полено в топившуюся по-чёрному печь, поворошил в огне палкой и лишь потом поднял на Прова глаза:

— Сидеть бы те, парень, под крылом своего книжного монаха, а не за добычей ходить.

Ватажники загудели одобрительно, зацыкали на Прова.

— Мы тя с собой не звали! — подступил к нему заросший, с гноившимися глазами ватажник.

Другой из угла вставил насмешливо:

— Вишь ты, в молодце честь взыграла! Так, может, и от доли откажешься?

Пров в спор не ввязался, всю ватагу не переубедишь.

Беда забралась в острожек на исходе зимы. Болезнь и мор одолели ватажников. Одного за другим похоронили ушкуйники шестерых товарищей. На что уж крепким был атаман, и того болезнь не обошла.

«Видно, послала на нас хворобь старуха лопарка», — шептались ватажники.

Пров соглашался с ними…

Как-то, ещё до зимы то было, пристали ушкуйники к берегу, глядь, над лесной впадиной дым курится. Смекнули — становище. Изготовились враз, надели кожаные кафтаны с медными бляхами, опоясались мечами и, прихватив топоры и копья, двинулись осторожно. Однако чуткие собаки чужих учуяли далеко, и, пока ушкуйники добрались к становищу, карелы укрылись в лесу. Но уходили поспешно, меха, что висели в клети, с собой не забрали. Атаман первым кинулся к добыче. Потянул дверь и попятился. На пороге клети стоит старуха, седые волосы по плечам космами рассыпались, глаза мутные.

«Сгинь!» — крикнул атаман и оттолкнул старую карелку. Падая, она ударилась о брёвна и осталась лежать недвижимо. Атаман перешагнул через труп, принялся выбрасывать на траву связки шкурок…

Но не впрок пошло чужое добро, и, верно, за смерть старухи расплачивались теперь ушкуйники…

Измаялся Пров, дожидаючи тепла, похудел. На ночь ставили ватажники на звериных тропах капканы, варили для больных сосновый настой, рубили дрова. А зима уступала медленно, нехотя. Прову иногда казалось, что не будет ей конца и края.

Из озера Нево в Варяжское море волок в пятьдесят тысяч шагов…

Пятьдесят тысяч шагов — это пятьдесят изнурительных дней…

Гридни, выделенные для охраны посольства, умаялись. Пров тоже подбился, рубаха изорвалась, плечи в ссадинах. Накинув лямку, он с несколькими гриднями тащил ладью, другие подкладывали катки. Кормчий Ивашка то и знай командует:

— Заменить катки! Аи взяли!

И снова забегает наперёд, указывает дорогу.

Купец Вышата закутался в подбитый мехом плащ, идёт молча. Пров за всю дорогу не услышал от него ни слова. Что немой.

К посольству Пров пристал в начале переволоки, где ушкуйники повстречались с посольской ладьёй. Уговорил Пров купца взять его с собой, уж куда как хотелось поглядеть иные страны…

На пятнадцатые сутки показалось море. Оно было тихое и холодное. Под радостные крики опустили ладью на воду и, передохнув, подняли парус.

Часто встречались льды. Они плавали одиноко и стаями, подобно каравану гусей.

Ивашка за морем следил зорко, большие льдины обминал стороной: враз расколют расшиву, что орех, а Прова послал на верхнюю дозорную бочку, наказав:

— Гляди во все очи. Прозеваешь, на дне очутимся. Да ежели парус узришь, кричи. Тут разбойные варяги промышляют.

Но купец Вышата свевов опасался мало. Их король, конунг Олаф, — Ярославов тесть, и князь написал ему письмо на случай, если кто из свейских викингов задержит посольство.

Миновали остров Готланд, по правую руку осталась страна свевов. Доволен Вышата Ивашкой, знал Ярослав, кого советовал в кормчие…

В датском городе Роскильде посольство не задержалось. Город не удивил Прова. Его родной Новгород больше и красивее. Только и того, что дома здесь каменные да на пристани разные иноземные корабли на воде Покачиваются. Купцы из многих стран привезли на знаменитую роскильдскую ярмарку свои товары. Ярмарка ежегодно длилась подолгу, от весны до середины лета, после чего гости разъезжались, и Роскильд пустел до будущего года.

На ярмарке Вышата торг почти не вёл, любопытствующим купцам сказал, что желает попытать счастья в Германской земле.

Закупив продукты, ладья русов подняла парус и, подгоняемая ветром, покинула город датчан.

В Роскильде от приезжих германских гостей узнал Вышата, что император в Гамбурге. Вышата торопился, гридням на вёслах велел грести посменно. Парус парусом да два десятка весел, и скользит ладья по морю лёгкой чайкой.

В Гамбург вошли туманным утром. По зыбкому трапу Пров ступил на берег, обогнул портовые строения и очутился на узкой, пахнущей нечистотами улице. Туман поднимался нехотя, оставляя рваные клочья на верхушках редких деревьев.

Город пробуждался. Появились первые прохожие. Пров бродил по чужому городу, удивлялся нерусской речи, островерхим черепичным крышам и монастырю, постоял у мрачного, с узкими окнами-бойницами каменного дворца императора, поглазел на закованных в броню рыцарей у ворот и снова воротился на пристань.

Из открытых нараспашку дверей тёмной портовой харчевни тянуло рыбьим варевом, кто-то кашлял в глубине.

С ладьи сошёл Вышата. На нём дорогая одежда, Поверх накинут голубой плащ с серебряной застёжкой на плече, на голове бархатная шапочка, отороченная соболем, на ногах мягкие сапоги. Позади купца невооружённые гридни несли коробья с подарками Ярослава германскому императору.

Пров проводил их взглядом. С ладьи его окликнул Ивашка:

— Чего зеваешь, бери посудину, делом займёшься.

Вместе с другими гриднями Пров несколько раз сходил к роднику, налил в узкогорлые кувшины воды про запас, потом рубил принесённые от мясника туши вепря, складывал в дубовые бочонки, пересыпал солью. Мясо и сало на обратный путь заготовили.

За делом не заметил, как Вышата воротился, что-то сказал Ивашке. Ивашка велел гридням вытащить Вышатин товар.

В вечеру явился на ладью германский гость, безбородый, толстое туловище на коротких ногах, как на обрубках, примостилось; долго торговался, потом купил у Вышаты оптом его меха, кожу да топлёный воск.

Пров думал, что Вышата станет грузить на ладью иноземные товары, но тот ничего не покупал и из Гамбурга отплывать не велел. Ивашка пояснил Прову:

— Письмо ждём от германского императора для князя Ярослава.

На исходе недели к ладье подъехал верхоконный знатный рыцарь, не слезая с седла, вручил Вышате пергаментный свиток, что-то сказав при этом по-своему, Вышата ответил ему тоже не по-русски, чем сильно удивил Прова: «Ишь ты, вот те и гость торговый, речь иноземца осилил».

Проводив рыцаря, Вышата взошёл на ладью, вздохнул облегчённо:

— Теперь и на Русь ворочаться можно!

Мрачно и сыро в покоях императора Генриха. На неровных каменных стенах кое-где бисерными каплями блестит вода. Большой ковёр на полу местами позеленел, покрылся плесенью. В никогда не открывавшиеся окна не проникал свежий воздух.

Император Генрих, одетый в тёмный бархатный кафтан, зябнет, ёжится. Безбородое лицо бледное, а глаза блестят лихорадочно. Он сидит ссутулившись за точёным, отделанным перламутром столиком, слушает епископа. Тот, скрестивши пухлые ручки на животе, говорит быстро, горячо:

— Сын мой, верен ли слух, что ты обещал союз киевскому князю?

Генрих молчит, и епископ продолжает:

— Нет, не мыслю, чтоб рыцари моего императора мечами укрепляли власть ослушников католической церкви. Папа не одобрит, если такое случится.

Император хмурится, но епископа не прерывает. Он склоняется над картой, нарисованной чёрными чернилами на большом листе пергамента, долго разглядывает её. Потом хрипло говорит:

— Письмо к князю Ярославу передано, но оно не есть всё. Однако тебе, епископу в земле ляхов, ведомо, что у нас с королём Болеславом издавна нет дружбы.

— Истинно так, сын мой, однако король Болеслав и ты единой веры. Король ляхов хоть и славянин, но в своей стране верный слуга папы и поборник католической церкви.

— В этом твоя правда, отец настоятель, но погляди и на другое. — Генрих провёл ладонью по карте. — Ляхия при Болеславе слишком расширила границы. Под властью Болеслава Мишенская марка и земля лучижан. Нынче он готовится взять под себя земли русов.

Император вопросительно поднял на епископа глаза.

— Может, и так, сын мой, да разве мечи германских рыцарей не смогут отрезать добрый клок Ляшской земли, когда Болеслав, король одних славян, истощит свои силы в борьбе с другим славянином — Ярославом? От той вражды германцам выгода. Ты, сын мой, и сам убедишься в правоте моих слов. Своей же помощью Ярославу германские рыцари помогут славянской Руси, и, кто знает, не будут ли русы опасней Германии, чем ляхи, как стали они опасны для Византии с того часа, когда их корабли начали бороздить воды Понта, а князь Мстислав сел на тмутороканский стол.

— Речь твоя поколебала меня, — потёр лоб император. — Пусть будет так, как ты сказал, — Император поднялся.

Епископ откланялся, приподняв полы сутаны, покинул покои.

Тысяцкого Гюряту в полночь потревожил псиный лай, окрик воротнего сторожа. Оторвав от подушки голову, Гюрята прислушался. Нет, кажется, всё стихло. Тысяцкий снова лёг, повернулся на бок. Перина мягкая, горячая. Закрыл глаза, попытался уснуть. Сквозь дрёму услышал, как сызнова заворчали псы, забубнили у ворот два голоса.

Гюрята прогнал сон, как был в исподней рубахе, вышел в тёмные сени, на ощупь открыл дверь. Пахнуло ночной прохладой. Небо ярко светило звёздами. Где-то за крепостной стеной на болотах кричала ночная птица.

— Эй, кто там? — негромко спросил Гюрята у сторожа.

От ворот отделился человек, проворно пошёл к крыльцу. Предчувствие сжало тысяцкому сердце.

— Кто это? — снова спросил Гюрята.

— Я, отец, Пров.

— Вон оно кто! С края земли заявился, — сдерживая радость, проговорил Гюрята. — Проходи, сказывай, где бывал и что видал да много ли ума-разума набрался?

5

В лето 6526-е[104] солёными слезами умылась правобережная Киевская Русь. Навёл Святополк войско Болеслава на отчие земли, вытоптали копыта ещё не сжатую смердову ниву, опустошили села и деревни.

На Буге встретил Болеслава Ярославов воевода Будый и начал через реку задирать короля, насмехаться:

— Эй, ты! Вот проткнём мы тебе палкой брюхо твоё толстое!

Переправились поляки через Буг и с криком «Погром!»[105] смяли русский полк. Воевода Будый с четырьмя гриднями едва спасся.

Не устоял вражескому натиску и червенский посадник Ратибор с дружиной, пали города Червень и Перемышль.

Оставляя клубы седой пыли и пепел пожарищ, тянулось шляхетское рыцарство на Киев, а вослед им нёсся тяжкий людской стон…

Ликует король ляхов. Со дня перехода границы его воинство не встречает серьёзного сопротивления. Бояре-перемёты[106] Путша с Горясером через свою челядь разведали: Ярослав в замешательстве и не готов к отпору…

Вот уже половина пути пройдена. Шляхетские полки ведёт сам Болеслав, по правую руку — воевода Казимир, по левую Святополкова дружина с воеводой Блудом.

Шло рыцарство на Русь, а тем часом князь Святополк, минуя русские сторожевые дозоры, не зная роздыха, гнал коня в печенежскую степь.

Укрываясь в высоких травах, сухой, загорелый печенег издалека не спускает с русского князя глаз. За князем скачет десяток гридней. Печенег на расстоянии узнал Святополка. Это к нему на помощь прошлой осенью водил Боняк орду. Видно, и теперь этот русский князь направляется за тем же.

Печенег крадётся следом, пока не убеждается, Святополк знает дорогу к хану и его конь бежит безошибочно. Только после этого, нахлёстывая коня, далеко опередив князя, печенег спешит оповестить следующий караул об увиденном, и вскоре хану Боняку стало известно о приближении Святополка.

На закате нежаркое солнце ровным светом озаряет степь. Она горбится разноцветьем трав, звенит и стрекочет. Вдалеке, у холмов, пасутся табуны. Боняк видит, как на курган въехал табунщик, замер нахохлившейся птицей.

Хан сидит на кошме, поджав калачом ноги, напротив русского князя. Перед ним чаши с кумысом, куски конины.

Святополк говорит:

— Не я один тя зову, но и король Болеслав. Он со своими полками уже пришёл на Русь, повоевал галицко-волынские земли. Нынче король на Киев направился. Веди и ты туда орду.

Боняк щиплет кончик уха, думает своё:

«Этот конязь подобен степному шакалу, труслив, а норовит урвать добычу другого».

А вслух говорит:

— Конязь, в прошлый раз я приводил к тебе орду, но мы не получили ни одной кобылы, ни гривны серебра. Разве не может и на этот раз случиться такое?

И хитро щурится.

— Хан винит меня, но разве не сам он увёл орду перед боем? — с обидой возразил Святополк. — Не оттого ли князь Ярослав осилил меня в тот день?

— Кхе, кхе! Не будем винить друг друга. Я поведу орду на Киев, но смотри, конязь Святополк, добычу мои воины получат сполна.

— Ты будешь иметь её вдосталь, — заверил Святополк.

— Кхе! — одобрительно кивнул Боняк. — Отдыхай, конязь, а мы начнём готовиться к походу. Ты пойдёшь с нами.

Воевода Добрыня, ещё больше отяжелевший за этот год, допоздна бродил по городу. Ночь наступала пасмурная, душная, как перед грозой. Добрыня спустился вниз на Подол, постоял у перевоза через Днепр, потом, обогнув усадьбу боярина Аверкия, снова воротился на Великую улицу, что тянулась к княжьим хоромам. Шагал воевода грузно, низко опустив голову. Заботы одолевали его. Да и было от чего задуматься Добрыне. Бояре Тальц и Еловит, бежав из Киева, нынче челядь свою дворовую подбили, и те кричали на торгу и улицах, а иные на площадях:

— Не будем стоять за хромца Ярослава, хотим Святополка!

— Ярослав с новгородцами наших братьев побил, пусть уходит в Новгород!

То же самое кричала в Вышгороде челядь Путши и Горясера.

Добрыня велел гридням унять крикунов, ан ещё хуже. Ко всему слух был: Святополк киевским боярам письмо тайное прислал и в нем просил их не держать Ярославову сторону. А за то будет им от него, Святополка, милость землёю и деревнями…

От дум Добрыню оторвали чьи-то торопливые шаги за спиной. Он обернулся, всмотрелся. Узнав Кузьму, спросил:

— Чего надобно?

— Князь наказал сыскать, дожидается.

— Ладно, беги уж, сейчас приду.

В думной палате при свете восковой свечи сидели за столом Ярослав с воеводами Александром и Буднем и молчали. Князь пятерней теребил маленькую бородку, смотрел на тёмное, в свинцовой оправе оконце. Увидев вошедшего Добрыню, встрепенулся, сказал, нарушив гнетущую тишину:

— Заждались мы тя, воевода. Садись, может, вместе удумаем, как быть. — И, вздохнув, продолжил: — Нелегко нам — с западной стороны Болеслав со своими рыцарями да наёмными уграми и германцами насел, с дикой степи, дозоры донесли, Боняк идёт, а позвал его всё тот же Святополк. Ко всему, знаю, многие бояре тут, в Киеве, дожидаются его, и нам от них помощи не будет.

И замолчал, посмотрел вопросительно то на одного воеводу, то на другого. Будый голову книзу опустил, с Ярославом глазами не встречается. Постыдно, полк загубил и ляхов не задержал.

Заговорил Добрыня:

— Правду сказываешь, князь. Трудно нам ныне. Нет у нас и четверти той силы, что насела на нас. О том много думал и сейчас, идя сюда, и ране. Мыслю, надобно собирать ополчение да звать в него не только городской ремесленный люд, но и по деревням да сёлам смердов.

— Ратаю хлеб жать пора наступила, а негоже отрывать его от этого, — возразил Ярослав.

— Всех бояр принудить, чтоб с челядью на рать шли, — не обратил внимания на княжеское замечание Добрыня. — Да, исполчившись, выйти навстречу Болеславу, пока они с Боняком не воссоединились. На тот же случай, ежели хан Киевом овладеть попытается, в городе оставить воеводу Александра, а к князю Мстиславу гонца слать, пусть свою дружину к печенежским вежам подвинет.

Александр недовольно покачал головой, сказал тихо:

— Речь твоя, воевода, смелая и верная, ежли б сил у нас было вдосталь. Наша вина, не собрались вовремя воедино да одним кулаком не ударили по Болеславу. Досиделись, пока он нас порознь бьёт. То на Буге Будого разбил да Ратибора, нынче, пока мы ополчение созовём да изготовимся, Болеслав с одной стороны нажмёт, с другой Боняк насядет, допрежь наш гонец у Мстислава успеет побывать. — Воевода Александр помедлил, потёр морщинистый лоб, закончил: — Ко всему, верно заметил князь Ярослав, ратая брать нам теперь негоже. Не сожнёт он хлеба, голод настанет и мор на Руси. Кто нас разумными назовёт?.. Нет, знаю твердо, Болеслава и Боняка нам на сей раз не одолеть. Потому, мыслю я, город не удерживать и боя Болеславу не давать, а уйти в Новгород. Там же, силу собрав, снова воротиться в Киев.

— А может, ярла Якуна позвать, его слово услышать? — предложил Добрыня.

Ярослав отмахнулся:

— Ярл Якун варяг и за гривны служит. Сами как решим, так и быть тому.

Положив на стол руку, сказал уже спокойней:

— Посылал я посольство к германскому императору, да вот что-то нет ответа. По всему, отказался Генрих.

Поднял глаза на Добрыню, добавил со вздохом:

— Уважаю я тебя, воевода, за разум и храбрость. Но ныне, видно, прав воевода Александр, и пусть будет так, как он сказал. Поклонимся Новгороду. Коли откажет, уйдём в Ладогу да поищем помощи у варягов.

От кормчего Ивашки Пров узнал, что Кузьму взял к себе князь Ярослав. Огорчился Пров. Хотелось повидать друга, рассказать о своих приключениях, да Кузьма теперь далеко, в Киеве, и кто знает, воротится ли когда в Новгород.

Отец решил было отдать Прова в обучение к монаху Феодосию, да не только Пров заупрямился, но и старый учитель заявил решительно: «Дырявый горшок не наполнишь, тако и Прова. Нет уж, голова его мудрёностей не приемлет».

Тысяцкий рукой махнул: «Ладно, пусть повременит маленько, к делу приставлю».

К чему собирался Гюрята приставить сына, тот так и не узнал, ибо привычная новгородская жизнь вскоре снова нарушилась.

Новгородское вече шумело и волновалось. Ещё продолжал гудеть вечевой колокол, ещё глухо вторили на концах кожаные била, а площадь перед детинцем заполнил люд.

Не всякому новгородцу место на вече. Тому дозволено голос иметь, кто двором владел. Однако горло на вече дери, а истинные хозяева здесь бояре и иные именитые люди, им и судьбу вечевую определять.

Стекался народ, не расспрашивая друг друга, для чего званы, знали: князь Ярослав воротился, а с ним дружина при двух воеводах…

Пров запоздал. Бродил с луком за городом, силки на перепела ладил, когда услышал, на вече созывают. Прибежал, перевёл дух, осмотрелся. Площадь полна народу. Протискался вперёд к помосту. Не в затылки людские ему глядеть, хотел своими очами увидеть. Только умостился, как кто-то за рукав потянул. Оглянулся и ахнул. Сбоку Кузька, лик в улыбке расплылся.

— Вот те и раз! — развёл руками Пров. — Я-то и не подумал, что с князем и ты заявишься.

И кинулся тискать друга. А тот отшучивается:

— Эвон, какой медведище вымахал, нагулял силы. Задушишь! Довольно, давай послушаем. Вишь, отец твой на помост поднялся.

Пров отпустил Кузьку, глянул. На помост поднялись Гюрята с посадником Константином, а с ними Ярослав с воеводами Добрыней и Александром.

Побурлило вече ещё малость и замерло, слушает, о чём говорить с ними начнут. А на помосте поклонились на все четыре стороны, и тысяцкий Гюрята речь стал держать:

— Люд новгородский, вестимо ли тебе — князя Ярослава с отчего, киевского стола ляшский король Болеслав изгнал и Святополка посадил!

— Вестимо!

— Князь Ярослав у вас, новгородцы, пришёл защиты искать. Дадим ли? — перекрывая рёв голосов, зычно спросил Гюрята.

Кинул тысяцкий эти слова в толпу и замолк, ждёт ответа. Знает, сейчас должен бы первым выкрикнуть боярин Трифон, староста Словенского конца. Его поддержит купец Остромысл, староста Неревского торгового конца. С ними у Гюряты намедни сговор был, как и что отвечать.

Закрыл рот тысяцкий, а стоявший внизу у помоста боярин Трифон уже вопит:

— Станем в защиту князя, прогоним Святополка с ляхами!

А за ним голос Остромысла:

— Соберём ополчение!

— Пошлём рать! — поддержал люд кончанских старост.

Но тут, нарушая заданный Гюрятой тон, тонкоголосо, по-бабьи, выкрикнул боярин Парамон:

— Ходили ужо! Почто не удержался на княжении?

Толпа услышала, подалась голосами в его сторону:

— Верно речёт боярин, ходили, живота своего не жалеючи!

— Почто мечом не бился с ляхами за свой стол? Зачем город покинул?

Крякнул тысяцкий — экий пустозвон боярин! Брякнул и очи вытаращил, дивуется. И к чему? Не для Новгорода ли он, Гюрята, старается? А коли для Новгорода, то в первый черед для него, боярина Парамона.

Ругнув в душе боярина за то, что не туда поворотил вече, подумал: «Надобно своё слово вставить».

— Люд новгородский! — Тысяцкий напрягся, от злости лицо кровью налилось. — Кто худое о князе Ярославе скажет? Коли и были какие обиды, то обе стороны чинили их. Князь же Ярослав за то, что мы его на стол киевский сажали, по правде новгородской поступил с нами. И мы с той поры Киеву дань не платим. Святополк же, севши в Киеве, сызнова потребует от нас гривны, и станем мы платить ему из лета в лето, как платили при великом Владимире! Так не лучше ли помочь князю воротить стол, и за то свободны от дани будем, либо пусть к варягам уходит?

— Воротим!

— Пошлём ополчение! — дружно закричало вече, позабыв, что оно только что поддерживало Парамона. — Вели скликать рать!

— Скотницы наши обильны, людьми мы богаты, зачем нам варяги, сами прогоним Святополка!

— Мыслю я, — вставил князь Ярослав, — нынешней зимой изготовимся, а по весне и двинемся.

Пусть будет так! — поддержали князя сначала на помосте, а потом и всё вече.

СКАЗАНИЕ СЕДЬМОЕ

Обуянный гордыней, алчущий власти, отдал Святополк Русь на поругание иноплеменникам. И за то от рода в род проклято имя его, ибо нет меры вины забывшему родительский дом, не будет прощения предавшему Отчизну свою…

1

Шумно пирует Болеслав, что ни день, то пьяное разгулье. А тут ещё свадьба подоспела…

На княжьем дворе, где некогда, при великом князе Владимире, выставлялись столы для ближней боярской дружины и пел речистый Боян, кричала и бахвалилась шляхта.

По праву победителя и по уговору со Святополком взял король в жены Владимирову дочь Предславу. Не хотела добром, забрал силой. И Червень, и Перемышль с ближними сёлами тоже ему, Болеславу, отошли…

Пьяно похваляется шляхетское рыцарство, звенит серебряными кубками. С утра и допоздна не поднимаются из-за столов…

День хоть и пасмурный, но не дождливый. К вечеру проглянуло солнце, осветило княжеский терем на холме, заиграло в слюдяных разноцветных оконцах хором, на дорогой посуде, уставленной на столах. Пенится янтарный мёд и розовое вино в ендовах, полным-полно на блюдах снеди. Святополк всё выставил для тестя, благодарит, что посадил князем в Киеве…

Грустно Предславе. Похудела и подурнела она. Предслава жалеет, что не покинула Киев вместе с Ярославом. Звал он её. Но разве думала княжна, что коварство Святополка падёт и на неё…

Локоть Болеслава упирается Предславе в бок. Она пробует отодвинуться, но с другой стороны ненавистный Святополк. Он то и дело покрикивает на отроков, рушником вытирает вспотевший лоб. Отроки волокут из глубоких подвалов липовые, замшелые от долгого хранения бочки, мечут на столы яства. Болеслав громко смеётся, и его большой живот колышется, толкает стол. Стол качается, и вино из кубков плещется на белую льняную скатерть.

Шляхта гомонит, выкрикивает здравицы в честь короля, ест и пьёт без меры. Под столами собаки грызут кости, ворчат.

Поодаль от Святополка уселись бояре: Путша с Горясером да Тальц с Еловитом. Меж ними воевода Блуд бородой в стол уткнулся, зевает. Скучно воеводе, не понимает, о чём ляхи говорят. Хмель ударил в голову Блуду, вскочил, стукнул кулаком о стол:

— Эй, шляхетское рыцарство, и вы, бояре, выпьем за князя Святополка!

Бояре поднялись, а Блуд через стол ухватил шляхтича за грудь, заорал:

— А ты почто не поднимаешь, князя не чтишь?

И полез в драку. Воеводу и шляхтича разняли. Блуда из-за стола вывели, уложили в гриднице на лавку. Болеслав Святополку недовольство высказал:

— Старость воеводе разум затмила…

Расходились со свадьбы за полночь. Луна в тучах и темень. Давно спит Киев, лишь псы в подворотнях надрываются да караульные в боярских дворах голоса подают. Тальц с Еловитом покачиваются в обнимку, руками за заборы цепляются. Боярам нет печали, и совесть не терзает их, что вместе со Святополком привели на Русь ляхов, а те города Червень и Перемышль забрали. У Тальца с Еловитом в тех краях нет земель, у них деревни под Киевом.

Тальц с Еловитом хоть и хмельные, а дорогой со свадьбы речь вели о том, сколько кому земли Святополк даст да какие деревни им достанутся, и не заметили, как из-за угла шагнул кто-то, поднял топор и опустил на головы сначала Тальцу, потом Еловиту, проговорив:

— Изменщики, псы смердящие…

Зажился Ивашка в Киеве. В чужом городе день за год кажется. Сам себя корит, зачем ряду с Вышатой держал! Ему бы в Новгороде остаться, ан нет, уломал купец, с собой в Киев позвал. По ряде с Вышатой Ивашка обязан, в Киеве перезимовав, по теплу отправиться с гостевым караваном в Корсунь и Тмуторокань. Соблазнил купец кормчего рассказами о тех городах…

К германскому императору сплавали они попусту. Ярослава повстречали уже на Днепре, когда тот плыл в Новгород. Сошлись ладья с ладьёй на реке, гридни крючьями за борта сцепились, ждали, пока Вышата на княжескую ладью перейдёт, письмо Ярославу отдаст. Ивашка слышал, как, прочитав ответ германского императора, князь сказал: «Иного не ждал…»

Замедлив на площади шаг, кормчий в который раз посмотрел на четвёрку медных коней, вздыбившихся на каменном постаменте, сделанном в виде ворот. Этих коней, как и статуи, стоящие на мраморных колоннах, вывез князь Владимир, когда взял Корсунь. Взгляд Ивашки скользнул по каменному златоверхому княжескому терему и архиерейским палатам.

Ивашка сравнил Киев с Новгородом. У них много общего, но то, чем красны города на Руси, того не увидишь у иноземцев. В этом Ивашка убедился воочию.

На Руси хоромы и избы по дереву резьбой разукрашены. Тут тебе и тонкое кружевьё, и рушники, и подвески, и серьги замысловатые, и райские птицы, и иное диковинное зверье, балясины и крылечки, башенки и крытые переходы, всем веселит сердце русский город…

Но с приходом ляхов тревожно стало в Киеве. Шляхта по избам и клетям воровство чинит, торговых гостей грабит, баб и девок насильничает, в ближних сёлах и деревнях житницы выгребли.

Киевский люд на иноземцев злобствует, князя Святополка и его бояр поносит. Ночами шляхтичей убивали, в Вышгороде усадьбу боярина Путши сожгли; на торгу днём семерых рыцарей топорами зарубили…

Миновав площадь, Ивашка Подолом спустился к переправе: любил он приходить сюда к старому перевозчику Чудину, смотреть на широкую, спокойную реку и слушать рассказы старика.

Ивашка издали увидел Чудина. Перевозчик сидел на выброшенной водой коряге, и ветер теребил его белые, что пух, волосы. Редкая, такая же белая борода лопатой лежала на груди. Заметив кормчего, Чудин кивнул, сказал обрадованно:

— Садись, пока народ не повалил, обедать будем. А то скоро с торга ворочаться начнут, тогда не до еды.

И принялся развязывать котомку. Тут с пригорка, придерживая лошадей, начали спускаться одна за другой телеги. Следом толпой шагали к перевозу смерды. Чудин встал, сказал с досадой:

— Вот и поели.

За спиной Ивашки заскрипели на песке шаги. Кормчий оглянулся и увидел двух шляхтичей в броне, шлемах. Они остановились. Один дюжий, усатый, проговорил что-то по-своему и сгрёб с земли дедову котомку. Ивашка опомниться не успел, как Чудин схватил валявшееся весло, ударил шляхтича по шлему. Глухо отозвалось железо, хрястнуло и переломилось весло. Шляхтич, покачиваясь, осел на песок. Второй рыцарь отскочил в сторону, закричал и, обнажив меч, кинулся на старика.

Изогнувшись, Ивашка прыгнул на шляхтича, но тот увернулся.

Блеснула сталь меча, и Ивашка почувствовал, как острая жгучая боль перехватила дыхание. Последнее, что увидел он, были смерды. С деревянными вилами-двузубцами они бежали к ним на помощь…

Трупы врагов смерды столкнули в воду, а старого Чудина и кормчего Ивашку похоронили тут же, на перевозе.

Холодный северный ветер бил в лицо, шелестел засохшей листвой, голил деревья. Ветер протяжно и тонко свистел под стрехой, гонял облака по унылому серому небу.

Низко надвинув бархатную, отороченную соболем шапку, Болеслав кутается в чёрный, подбитый мехом плащ, ждёт, пока выведут коня. В стороне рыцари, королевская стража, уже гарцевали верхом, негромко переговаривались. У колодца гридни умывались гурьбой, лили друг другу на оголённые спины студёную воду из бадьи, пофыркивали.

Болеслав хмурится. Вчера воевода Казимир рассказывал, что какой-то русский лучник пустил в него стрелу. Она пролетела в одном локте от воеводы. Болеслав подумал: «Надо велеть Казимиру, чтоб готовил воинство в дорогу. Надобно домой ворочаться».

Из хором вышел Святополк в короткой шубе и мягких тёплых сапогах, переваливаясь с боку на бок, по топтался на негнущихся ногах. Болеслав сказал ему в сердцах:

— Я посадил тебя на княжение, но твои холопы убивают рыцарей, а гридни не могут изловить виновных. Может, они с ними заодно?

Шляхтич подвёл коня, придержал стремя. Сердито поводив усами, Болеслав грузно умостился в седле, разобрал поводья и только после этого глянул на побледневшего Святополка.

— Ты, князь, на обратный путь выдели воинству прожитое да на каждого шляхтича по гривне серебра. А за тех, что люд твой побил, по три гривны виры положишь…

И тронул коня. Следом в беспорядке поскакали рыцари.

Земля Путше жалована ещё князем Владимиром, и на ней за Туровом да Выжгородом сёлами и деревнями живут смерды.

По устоявшемуся княжьему положению смерды, что живут на княжьей земле, платят дань князю, ежели на боярской — боярину.

В год 6526-й в великой бедности жили смерды. От Днепра до западных рубежей разорила шляхта Киевскую Русь. А от Дикого поля пронеслась печенежская орда, оставив копытный след да пепел.

Тут зима настала. Заявились к смердам княжеские и боярские тиуны, ездят с гриднями, где добром, где силой всё забирают. Платят смерды дань от дыма[107] и рала[108] мехами и кунами, зерном и мёдом, холстами и кожами, битой и живой птицей…

По первопутку боярин Путша послал в свои дальние деревни тиуна, а сам отправился в село за Вышгород.

Едет боярин, радуется. Хорошо всё обернулось. У Святополка первым другом и советником стал, в Вышгороде вместо сожжённых хором смерды-умельцы срубили новые, краше прежних.

Дорога то полем тянется, то лесом. Воздух свежий, морозный, в санях по сену медвежья полость положена. Закутался боярин в бобровую шубу, угрелся. Позади ещё сани порожние едут, а за ними, разобравшись по двое, следуют четверо гридней из молодшей дружины.

Село открылось за лесом. С десяток почерневших от времени и непогоды рубленых изб, крытых соломой, топятся по-чёрному, сараи и клети, занесённые сугробами, протоптанные тропинки к ним, пашня под снегом, над избами сизый дым столбами. Навстречу саням бежали босоногие мальчишки и девчонки. Старик на пригорке, приставив ладонь козырьком ко лбу, подслеповато всматривался в подъезжающих.

У крайней избы Путша вылез из саней, размял затёкшие ноги, сказал гридням:

— Сгоните мужиков.

Гридни спешились, привязали коней к саням, кинулись звать смердов из изб. Боярин сунулся в избу и мигом выкатился: едкий дух перехватил дыхание. На воздухе отдышался, цыкнул на шмыгавшую носами детвору.

Сошлись мужики, кто в чём. У одних на плечах латаные тулупы, иные в холщовых, длинных, до колен, рубахах, стали полукругом, топчут снег лаптями, знают, чего боярин приехал. Путша сказал хрипло:

— За нынешнее лето дань вами не отдана.

Смерды с ноги на ногу переминаются, молчат. Вышел вперёд старик, поклонился низко:

— Уволь, боярин-батюшка, нет нынче ничего, пограбили нас иноземцы. Погоди до будущего лета.

Покраснел Путша от гнева, выкрикнул:

— Добром не хотите, возьму что найду! — И повернулся к гридням: — Всё обыщите, а моё мне!

— Не забирай, болярин, не оставляй голодными, — взмолились смерды.

Старик перед Путшей на колени опустился, заговорил скорбным голосом:

— Болярин-батюшка, детишек малых пожалей. Весна голодна не с калачом придёт. В прошлую зиму тиун твой всё выгреб, от сосновой толчёнки брюхо раздуло, насилу до урожая дотянули. Нынче ты обижаешь.

Путша на старика двинулся, замахнулся посохом:

— Уйди прочь, смерд! — А потом к гридням: — Почто стали, либо не слыхали моего слова?

Кинулись дружинники к клетям, волокут на сани глиняные сосуды с зерном, берестяной туесок с мёдом, солонину, коробок с яйцами, снова ворочаются, шарят всюду. Один корову привёл, привязал к саням. Бабы и ребятишки вой подняли.

Склонился Путша к туеску с мёдом, поддел пальцем, лизнул, почмокал, потом пригрозил смердам:

— Сокрыть дань захотели? Сгоню с земли!

Молчат смерды, головы долу повесили, покашливают.

Путше надоело ругаться, велел бабе смахнуть снег с пенька, уселся, глядит, как гридни сани наполняют всякой снедью. День к вечеру, мороз крепчал. Подошёл гридин, развёл руками:

— Всё забрали.

Боярин, негодуя, головой закрутил:

— Малая дань. Покудова вторые сани не заполните, не уеду! Слышите, смерды?

Притихли бабы, потом снова заголосили. Мужики пошептались, разошлись. А дружинники из крайней избы всех выгнали, баб заставили свежей соломы наносить, ко сну готовятся.

Время к ночи подошло, гридни коней в сарай завели, сани холстом увязали, сами в избе в солому зарылись, захрапели.

Затихло село, даже собаки не лают. Лежит Путша на полатях, медвежью полость под бока, сверху шубой укрылся. Сладкий сон видится боярину, будто он в вышгородских хоромах на перине развалился, а ключница рядом стоит, приговаривает: «А не прислать к тебе девку, болярин?»

От ключницы жаром пышет, тело печёт. Пробудился Путша, в избе дымно, и огонь крышу лижет, потрескивает, гридни мечутся, кричат, дверь толкают, не поддаётся.

Соскочил боярин с полатей, смекнул: снаружи колом подпёрто. Закричал с перепугу, кинулся с гриднями в крыше дыру проделывать, солому по избе раскидывать. Понял Путша, конец настал и заплакал от злости…

Сбежались смерды на пожарище, сбились кучно, молчат, к горящей избе не подходят. С грохотом выбросив высоко к небу искры, рухнула крыша, и смолкли крики, только трещат да корёжатся брёвна.

Вздохнул старик, надел шапку.

— Не стало болярина-батюшки. Не умел избу по-нашему топить, оттого и беда приключилась.

И, повернувшись к мужикам и бабам, прикрикнул:

— Чего уставились, разбирайте с саней поклажу, прячьте понадёжней. А как заявятся тиун да княжий пристав, сказывайте, болярин-де сгорел по своему недоразумению.

2

Нет покоя архиерею Анастасу, извёлся душой…

Положив седую голову на посох, Анастас сидит в обитом красным аксамитом кресле, и его чёрные глаза задумчиво уставились на стену, завешенную ковром.

В хоромах полумрак, благоухают сухие травы, натоплено жарко. Анастас не любит холода. На его далёкой родине Византии не бывает таких морозов. И в Корсуни, где прожил немалые годы, тоже было теплее…

— Ох-хо-хо, до чего довёл княжество Святополк, — сокрушённо покачивает из стороны в сторону головой Анастас и трёт лоб, снова думает.

Который день терзают его сомнения, бояр Еловита и Тальца в душе ругает. «Все они, проклятые, посулами в соблазн ввели. Прибежали, уговорили: иди замолви слово за Святополка, уйми гнев Владимира…»

Потом и сам Анастас уверовал в Святополка. Мыслил, сядет на киевский стол, чтить будет его, архиерея, церковь одарит щедро. А что получилось? Святополк ляхов на Русь навёл, золото и серебро, что в скотнице хранилось, отдал. Ко всему сам от Православной Церкви отходит, к католикам льнёт.

Упаси Бог, дойдёт слух о том до Никеи[109], патриарх во гневе не то что митрополии, но и архиерейского сана лишит. А Анастас давно уже держит тайную мысль стать митрополитом на Руси…

Хлопнув в ладоши, прислушался. Тихо. С силой стукнул посохом в пол. Появившемуся монаху сказал:

— Сыщи пресвитера Иллариона.

Монах удалился, а Анастас воротился к прежним мыслям.

«По Святополкову наущению Борис и Глеб мученическую смерть приняли, а новгородский архиепископ Феопемт поспешил в проповеди к святым их причислить. Ведома хитрость новгородца, митрополитом жаждет быть на Руси. Не потому ли и покойного князя Владимира с амвона[110] тоже в святые возвеличил. — Анастас усмехнулся, покачал головой. — Во святые, что Русь крестил… Но во язычестве многоженец и блудник… Хе, хе! Гиене подобен алчущий Феопемт!»

И, закрестившись истово, вслух проговорил:

— Прости, Господи, прегрешения мои.

Вошёл пресвитер Илларион, всё такой же, каким в Турове был, живот выдался под грубой сутаной, чёрные лохматые волосы из-под клобука до плеч свисли. Остановился у двери, склонился в поклоне.

— Подойди ближе, Илларион, — насупился Анастас, — и сказывай, почему не уведомил меня, что князь Святополк ещё в Турове склонялся к католикам?

— Отец архиерей, обо всём том уведомлял я князя Владимира, — пророкотал Илларион. — Ты же не спрашивал меня.

Анастас замахал на него рукой:

— Замолчи! Гордыня обуяла тебя, пресвитер. Допрежь князя Владимира должен был знать я о том, и не князю ты служишь, а Церкви!

Передохнул, сказал спокойней:

— Не уберёг ты князя Святополка и на путь истинный не наставил. За то будет с тебя, пресвитер Илларион, спрос, как с княжьего духовника. Ныне же в Новгород пошлю тя, к князю Ярославу. Скажешь ему, ляхи Киев покинули. Ещё упомяни, я за него молюсь и бояр да народ киевский в любви к нему наставляю.

Пожевав тонкими бескровными губами, закончил:

— Всем же говори, архиерей Анастас в Новгород к архиепископу Феопемту тя шлёт.

День воскресный, и время за полдень. Выдалась у Кузьмы свободная минута, во двор выскочил, осмотрелся: пусто, челяди никого не видно.

В открытые ворота въехали гружёные сани. Рядом с конём, держась за дышло, шагал смерд. Кузьма посторонился. У поварни сани остановились, и смерд, скинув рогозовый полог, принялся сгружать битую птицу.

Смерд напомнил Кузьме отца и ростом, и медлительной, уверенной походкой. Из поварни вышла краснощёкая стряпуха. Засмотрелся, Кузьма, а за спиной чей-то голос:

— Эй, Кузьма!

Оглянулся. На ступеньках воевода Добрыня усы вытирает рукавом кафтана, на снег щурится.

— Сбегай, позови тысяцкого к князю. Да спешно. И сам с ним ворочайся.

Припустил Кузьма, полами тулупа снег метёт. Вот и подворье тысяцкого. Мужик дрова рубит, лихо топором вымахивает. Увидел Кузьму, указал на баньку:

— Там Гюрята.

Кузьма с разгона открыл дверку, пар наружу клубами вырвался, чуть с ног не свалил. А откуда-то из-за угла сердитый голос:

— Чего дверь распахнул, дубина, баню холодишь?

Всмотрелся Кузьма, тысяцкий нагишом на скамье сидит, ноги в кадку с горячей водой сунул, а пятерней волосатую грудь почёсывает.

— Чего заявился?

— К князю зовут.

— Добро, приду, дай попарюсь. — И принялся стегать тело берёзовым веником.

Выскочил Кузьма, отдышался. Увидел Прова на голубятне. Тот подпёр плечом стену, глазеет, как стая зерно клюёт. Пров Кузьму тоже заметил, поманил:

— Давай сюда!

На голубятне запах помета и воркование. Из-за пазухи Пров достал голубя, показал:

— Вертун, хошь вспугну?

— А ну!

Подкинув голубя, Пров вспугивает всю стаю, свистит, заложив пальцы в рот, потом хватает длинный шест с тряпицей на конце, машет. Голуби, хлопая крыльями, носятся высоко в небе, кувыркаются, камнем падают к земле и снова взмывают ввысь, выделывая в морозном воздухе замысловатые кренделя.

— Здорово! — восторгается Кузьма.

— Это ещё что, погоди!

Вышел, уже одетый в шубу и тёплую шапку, тысяцкий Гюрята, сказал укоризненно:

— Иного дела ты, Пров, не сыщешь, как птиц гонять.

И направился к воротам, важно выставляя впереди себя отделанный серебром и чернью посох. Кузьма пошагал следом…

Поздним вечером при мерцании жирового светильника Кузьма записал:

«Сегодня был у князя Ярослава монах именем Илларион с вестью, что король Болеслав с рыцарством в Ляхию убрался. А после ухода монаха князь держал совет с воеводами и тысяцким, и порешили с первым теплом выступить из Новгорода. «Изгоним Святополка из Киева», — сказали князь Ярослав и воеводы».

Гюрята возвратился вскорости. В хоромах лицом к лицу столкнулся с Провом, промолвил:

— Поди за мной.

В горнице прислонил к стене посох, шубу и шапку повесил на вбитый в стену колок, сказал:

— Хочу говорить с тобой, сын. Какое же это лето те исполнилось? — Спросил и посмотрел на Прова из-под нависших бровей. Тот переминался с ноги на ногу, слушая отца. — Коли не ошибаюсь, семнадцатое. Так ли? Лета немалые, а чему в жизни обучился? Вон Кузька, вишь, как горазд, а ведь мене твоего в два раза обучался?

Помолчав, прошёлся взад-вперёд по горнице, потом снова остановился, заговорил:

— По твоей силе быть бы тебе, Пров, оратаем, да не смерд ты родом, а боярский сын, и негоже боярскому сыну за соху держаться. В купцы хитростью не вышел, в ушкуйники — душа добрая… Обида есть, что по делам твоим не выкрикнут тебя новогородцы моим преемником. Слаб умом ты. Скорблю… Видно, быть те, Пров, гриднем в большом боярском полку, и о том князя Ярослава просить буду. Желаешь ли того?

Пров помялся, пожал плечами. Гюрята нахмурился:

— Иного дела не вижу, к чему тя приставить, а посему, есть ли желание, нет, как велю, так тому и быть. А теперь уйди, отдохнуть хочу.

3

И в мыслях не держал Илларион, что за Любечем его подкараулят горясерские челядинцы. По велению боярина схватили они пресвитера, привезли в Киев, кинули в клеть.

В ту же ночь явился к Иллариону Горясер, уселся на лавку, стал выспрашивать, зачем ходил в Новгород. У пресвитера ответ один: к архиепископу Феопемту послан архиереем Анастасом.

Не верит боярин, снова тот же вопрос задаёт.

Наутро пришёл князь Святополк, бледный, глаза злобным огнём горят. Подскочил к прижавшемуся к стене Иллариону, обрызгал слюной.

— Ты, поп, был моим духовником, теперь же врёшь, изворачиваешься.

Задохнулся, дёрнул ворот рубахи. Хватил открытым ртом воздуха, снова закричал пронзительно:

— Всё одно заставлю сказать правду!

И принялись с Горясером да двумя подручными гриднями пытать пресвитера с пристрастием, глаза выкалывать. Не выдержал Илларион боли, взвыл и признался, что по указу Анастаса ходил к князю Ярославу.

Выбежал Святополк из клети и, как был раздетый, без шубы и шапки, помчался по талому снегу на архиерейское подворье. Встречный монах-чернец шарахнулся от князя, перекрестился.

Анастас собирался в церковь, когда в палаты ворвался Святополк. Руки и рубаха в крови, лик безумный. Архиерей отшатнулся к ложу, оцепенел от страха. А Святополк подступил к нему, страшный, и шепчет:

— Так ты Иллариона к Ярославу посылал, с недругом моим сносишься?

— Кто сказал тебе о том? — выставил Анастас пятерню, будто прикрываясь. — Зачем поверил словам облыжным?

— Не-ет, — помахал пальцем Святополк и засмеялся. — Сам Илларион в том сознался. Видишь руки? На них пресвитера кровь. Теперь он ослеп, как крот, и валяется в клети…

— Врёт, врёт, Иллариошка, пёс шелудивый, — гневно постучал посохом Анастас. — Самолично ходил он к Ярославу, и за то буди ему анафема! Вырви его собачий язык!

Но Святополк не слышал, упал, забился в приступе, изо рта слюна пеной. Анастас дверь открыл, позвал монаха. Тот принёс корчагу с настоем шиповника, уложил князя в постель и, расцепив зубы, влил в рот.

Присев на край ложа, Анастас положил горячую ладонь на лоб Святополку, заговорил тихо:

— Как мог ты, сын, поверить такому? Не я ли был твоей защитой пред князем Владимиром, не моя ль молитва за тебя неслась к Господу?

Голос у архиерея вкрадчивый, так и лезет в душу. Притих Святополк, а Анастас не умолкает:

— Силён искуситель, и явился он к тебе в образе Иллариона. Не давай ему веры, ибо сети его паучьи расставлены на человека слабого. Ты же есть князь! Внемли слову пастырскому и чти сан духовный.

И поднялся, надел клобук.

— Пойдём, сын, помолимся Господу.

Святополк поднялся, покачиваясь, пошёл следом.

Под санным полозом тает рыхлый снег, чавкают копыта коней, отбрасывая воду и мокрые снежные комья. По сторонам тёмные леса сменяются полями, холмами, оврагами. Осевший снег вот-вот растает и оголит землю.

За возком скачет полусотня шляхтичей, верных рыцарей княгини Марыси. Отдёрнув шторку, она смотрит из-под полуприкрытых ресниц, и лицо её печально…

Знакомая дорога. Ведёт она из Польши на Русь и из Руси в Польшу. Шестой раз едет Марыся, и не в последний ли? Провожая жену, Святополк говорил: «Ярослав грозит мне. Пусть король придёт на помощь».

Но Марыся знала, отец не поведёт больше воинство на Русь. Он взял себе, что хотел — и Червень и Перемышль, и даже молодую жену.

Когда он покидал Киев, то сказал Марысе: «Я прогнал Ярослава, пусть Святополк отныне сам думает о себе».

Сколько лет мечтала Марыся быть великой княгиней. Это внушали ей отец и покойный епископ Рейнберн. Но когда всё сбылось, поняла: не сидеть Святополку на киевском столе. Не взял он ни храбростью, как тмутороканский князь Мстислав, ни умом и пристрастием к книжным премудростям, как Ярослав. Отроду злобен Святополк и труслив.

Епископ Рейнберн учил Марысю, что трусость и злоба способны породить коварство, оно поможет Святополку овладеть Киевом. Марыся — дочь своего отца, коварного Болеслава, хорошо запомнила эти слова. Она внушала Святополку, что ему быть единоличным князем во всей Киевской Руси, и радовалась, когда по Святополкову указу извели братьев. Но почему он не послал убийц к Ярославу? И Марыся не мыслила, что Ярослав, сидя князем в богатом Новгороде, станет оспаривать киевский стол…

Она задёрнула шторку, откинулась на подушки и в который раз говорит сама себе, что не вернётся к мужу, если тот не осилит и не убьёт Ярослава. Ибо, пока жив новгородский князь, не будет покоя Святополку.

Вещая весну, прилетели из тёплых краёв скворцы, засвистели, защёлкали на голых ветках. Потом как-то сразу выгрело солнце и не стало ночных заморозков. Сошёл снег с земли, звонко отстучала капель, весело отжурчали и пересохли быстрые ручьи, наполнив и без того полноводный Днепр.

Земля парила.

Робкими стрелами вытыкалась первая трава, и, набухая, лопались почки деревьев. Вдруг, после первого дождя, всё незаметно зазеленело, ожило.

От верховий Днепра с последними льдинами дошла в Киев весть, что ладьи князя Ярослава отплыли из Новгорода, а сушей ведут дружины воевода Добрыня и Александр.

Хотя и ждал этого Святополк, а всё же иногда тешил себя надеждой, что не согласятся новгородцы во второй раз идти на Киев.

В Дикую степь к печенегам поскакал боярин Горясер, но воротился вскорости один, без орды. Хан Боняк передал: «Кони наши после зимы ослабли, подожди, пока отъедятся на молодых выпасах».

И Марыся вестей не подаёт. Видно, не придёт король Болеслав Святополку на помощь.

Собрались бояре на думный совет, расселись по лавкам в княжеской палате, спорили до хрипоты, друг друга обидными словами обзывали, посохами замахивались и наконец порешили, собрав ополчение, выйти Ярославу навстречу, пока тот город не осадил.

Застучали в деревянные била голосистые бирючи, закричали:

— Люд киевский, хромец Ярослав сызнова ведёт на нас новгородских плотников!

— Кузнецы и гончары, шведы и сапожники, бросай своё ремесло, берись за мечи и топоры, ладь копья и луки, постоим за князя Святополка!

А по сёлам и деревням звали бирючи смердов:

— Выпрягай коня из сохи, оратай, поспешай в ополчение!

Народ слушал и расходился. Нет у киевлян охоты за Святополка биться, но как не пойдёшь, коли следом за бирючами в каждую избу заходили уличанские старосты, грозили:

— В ответе будешь, ежели не явишься! — И назначали место сбора.

Бояре сходились со своей челядью, конно, приоружно.

День и ночь звенели молоты в Киеве, горели костры на Подоле и за крепостной стеной. Немалую рать собрал князь Святополк.

Передовой дозор из большого полка воеводы Добрыни далеко оторвался от своих. Десяток гридней с запасными конями на поводу ехали один за другим лесом, то и дело вслушиваясь, не треснет ли где ветка, не заржёт ли чужой конь…

На опушке леса придержали коней, вгляделись. Безлюдная степь горбится холмами, покато спускается к Днепру. Десятник бросил коротко:

— Трогай!

Скачет дозор берегом, горячий конь под Провом идёт легко, изогнув дугой шею. Свежий ветер хлещет Прову в лицо, назойливо лезет под железный шлем. За многие сутки грудь под броней устала, просит отдыха. Расстегнув кафтан, Пров размял плечи.

Конь неожиданно прянул в сторону, захрипел. Пров потрепал его по холке, успокоил. Гридин рядом сказал:

— Зверя учуял.

Они подъехали к Днепру, дождались, пока кони остынут, потом пустили в реку, напоили. Сами пили, черпая студёную воду пригоршнями, умылись, отёрлись рукавами — и снова в седла.

Отводя рукой стегавшие по глазам тугие ветки, въехали в небольшой лесок. Под копытами затрещал сухой валежник, испуганно захлопала крыльями птица, без умолку трещала в кустах сорока.

Уставившись в гриву, Пров размечтался…

С зимы он в дружине князя Ярослава и с той поры редко видит Кузьму. Вот и теперь Кузьма на княжьей ладье плывёт, а он конно. На привалах тоже порознь.

— Стой! — нарушил его думы негромкий голос десятника.

Пров потянул повод на себя, приподнялся в стременах. Лес закончился, а вдалеке, сколько видели глаза, темнели полки киевлян…

— А Святополк полки свои выставил так: в челе воевода Блуд с большой дружиной и полками правой и левой руки, а крыла держат ополченцы, — говорил воевода Александр.

Разведав всё самолично, он начертил остриём стрелы на береговом песке план построения киевлян.

Ярослав, Добрыня, Гюрята и одноглазый ярл Якун слушали не перебивая. Наконец, когда Попович закончил рисовать, Ярослав спросил:

— Святополк с Блудом?

Вытерев конец стрелы о мягкую кожу сапога, Александр ответил:

— Свой шатёр Святополк разбил за ратниками на холме, а с ним вместе засадный полк. Но то не в счёт, малочислен он у него.

— Видно, замыслили смять нас одним махом, — подал голос Гюрята.

— Что скажете, воеводы? — поднял голову Ярослав.

— Я с моими викингами буду биться против Блуда, — резко сказал Якун и, поправив чёрную повязку на глазу, замолчал.

Не спеша, взвешивая каждое слово, повёл речь Добрыня:

— Ежели ярл Якун хочет быть в челе, то пусть будет по его. А с викингами, мыслю я, надобно поставить тысяцкого Гюряту с его новгородцами. Мы же с воеводой Александром на правом и левом крылах станем и будем биться без засады, негде её укрыть.

Когда бой начнём, новгородцы-молодцы, по прошлому знаю, вместе с викингами устоят удару Блуда, вымотают, а мы тем часом сомкнём крыла. Думаю, не выдержать пешим горожанам и смердам против наших конных гридней. А как потесним киевлян и те побегут, тут мы Блуда со Святополком и охватим кольцом.

— Умно задумал воевода Добрыня, — поддержал Гюрята.

— Иного сказать не могу, — согласился воевода Александр. — Главное, чтоб смять ополченцев.

— А коли те не побегут? — высказал сомнение Ярослав. — Что, ежели перед твоей, воевода Добрыня, и твоей, воевода Александр, дружинами не дрогнут киевляне?

— Не устоят, — твердо заверил Добрыня.

— Раз так вы мыслите, то и я согласен. Попытаем удачи, воеводы, — сказал Ярослав и, сняв шлем, пригладил волосы. — Пойдём готовить полки.

Развернулись гридни, ждут…

С высоты конского крупа Прову видно, как в центре построились остромордым вепрем закованные в железные доспехи викинги, а от них по ту и другую сторону — новгородцы. Вот их стяг плещет на ветру. Под ним должен быть его отец, тысяцкий Гюрята. А за новгородцами, на левом крыле, дружина воеводы Александра. С ними князь Ярослав с Кузькой.

Пров силится разглядеть друга, но далеко, и разве в такой массе узнаешь!..

Тесно в рядах, жмутся кони боками, звенит стремя о чужое стремя. С шелестом обнажили гридни мечи. Вытащил и Пров свой из ножен. Смотрит, как, поблескивая броней, выставив щиты, двинулась на них людская стена. Вздрогнул. От непривычки по телу пробежали мурашки. Стало тихо, только изредка доносится приближающийся шум.

Закрыл Пров на мгновение глаза, и чудится, будто в половодье Ильмень-озеро разливается, бушует…

Но вот подал знак сидевший в седле вполоборота воевода Добрыня, пропел рожок, и помчались конные полки навстречу киевским ратникам.

Широким вымахом идёт под Провом кань. Всё ближе и ближе людская масса, безликая, ощерившаяся в крике.

— На слом! — И отдаётся: — О-ом!

Врубились гридни, зазвенели мечи о железо, замахали топоры…

Не крепко стоял киевский люд за Святополка. Видно, не хотели биться за него горожане и смерды, повернули вспять, побежали.

Слышит Пров голос Добрыни:

— Отсекай ополченцев от дружины! Охватывай Блуда!

Сомкнулись дружины Поповича и Добрыни, тугим кольцом зажали со всех сторон Святополковых воинов, а в центре викинги с новгородцами их пополам расчленяют. И пошли избивать…

Ворвался Пров в самую гущу, увидел под стягом воеводу Блуда. Узнал того по дорогой одежде, направил к нему коня. Воевода боец умелый, отбил удар и сам занёс меч над головой Прова. Не уйти бы ему от смерти, но подоспел Добрыня. Сверкнул меч, и упал Блуд под ноги коню.

Но тут Святополков гридин достал Добрыню копьём. Закачался воевода, начал сползать с седла. Подхватил его Пров одной рукой, другой коня за повод и из боя вывез. Подъехал десятник, помог снять воеводу, уложить на траве. Опустившись на колени, расстегнул броню, приложился к груди. Долго слушал, потом поднялся, сказал глухо:

— Мёртв воевода Добрыня.

Кинулся Пров снова в сечу. Тут воевода Александр голос подал:

— Святополк уходит!

Глянул Пров, а князь вырвался из боя и с остатками засадного полка скачет в степь.

Помчались за ним гридни, преследовали долго, пока ночь не укрыла князя Святополка.

4

Отодвинув в сторону глиняную чернильницу, Кузьма взял в руки лист, прочитал вслух:

«Проводил князь Ярослав новгородцев с почестями, а для большой дружины своей и бояр киевских дал пир велик.

На том пиру сказал князь: «Что случилось меж нами, о том помнить не станем».

И пил князь за здравие бояр киевских, а они за него…

Для городского же люда и меньшой своей дружины велел князь Ярослав выставить меды хмельные и вина да яств сколько кому потребно будет…»

Наморщив лоб, Кузьма подумал и дописал:

«И было веселье в Киеве многодневное, князю Ярославу честь воздавали…»

…— Кузьма, а Кузьма, сбегаем на торжище, день-то какой. И говорят, иноземцы товаров навезли, хоть поглядим, — едва переступив порог, позвал друга Пров.

Кузьма, босой, в рубахе и портах, склонившись над столиком, стоя старательно выводил букву за буквицей. Услышав Провов голос, поднял голову.

— Не надоело те писанием заниматься? — улыбнулся Пров. — Вскорости таким станешь, как учитель, монах Феодосий.

Не обратив на насмешку внимания, Кузьма не торопясь свернул лист в свиток, бережно положил на полочку у стены. Потом, обув сапоги и подпоясавшись бечёвкой, долго причёсывался деревянным гребнем, только после этого сказал коротко:

— Пойдём ужо.

Яркое солнце ослепило Кузьму. Он прищурился, чихнул. Пров стукнул его по спине, сказал добродушно:

— Прочищай рожок, а то, в келье сидючи, плесенью оброс.

Они зашагали вымощенной плахами улицей. У обнесённой строительными лесами церкви Кузьма с Провом остановились, задрав головы, поглазели, как мастеровые, переговариваясь, ставили звонницу, стучали топорами. Повсюду на земле валялись щепки, штабелем лежали ошкуренные брёвна.

Один из плотников сверху окликнул их:

— Любуетесь? Аль дело наше по душе, так давай обучим!

— Своё имеем! — весело ответил ему Пров, и они снова пошли, минуя богатые боярские подворья, избы ремесленного люда.

За крепостной стеной, где начинается тесный Подол, улицы узкие, грязные. Обходя зловонные лужи, подошли к торжищу. Оно было таким же, как и у них в родном Новгороде, многолюдное, шумное, обнесённое торговыми дворами гостей из германских земель, польских, византийских, варяжских и даже персидских. Здесь же находились дворы новгородских купцов и еврейских. Торговлю вели по рядам. На шестах развесили свои товары сапожники, башмачники. На полочках иноземцы разложили дорогую коприну и бархат, аксамит и шелка, цену на пальцах показывают. Перекликались на все лады звонкоголосые торговки пирожками и сбитнем, калачами и бубликами.

В мясном ряду у кровяных туш мухи и осы роятся. В базах скот ревёт…

Послушав гусляра, Пров с Кузьмой выпили на двоих глиняный кувшин холодного молока и пошли толкаться. Издалека увидели ярла Эдмунда. Тот стоял к ним боком и жадно разглядывал штуку алого шелка. Поднимал её за край, разворачивал, сыпал из ладони в ладонь, и нежная материя, привезённая иноземным гостем из восточной страны, переливалась, как родниковая вода.

— А что, Кузька, не запамятовал, как мы этого ярла в Новгороде угостили? — подморгнул Пров и кивнул в сторону Эдмунда.

Кузьма рассмеялся:

— Как не помнить. Тогда мы ещё твоего отца повстречали.

— Эгей, Пров! — расталкивая толпу, к ним пробирался гридин. — Десятник кличет. Наш черед в дозор заступать.

— Вот вишь, — сокрушённо пожаловался Пров, — в коий раз с тобой, Кузьма, довелось побыть, и то не дали. Пойдём, коли зовут.

Святополк не знал устали, только б выдержал конь. Четвёртые сутки не сходит он с седла. Сменит на коротком привале коня — и дальше.

Боярин Горясер выдохся. Ему бы поспать да потом, в баньке попарившись, сытно поесть, а не жевать кусок сырой конины, как приходится сейчас. Но попробуй скажи о том Святополку.

Горясер на ходу косится на князя. Тот припал к гриве, глаза безумные. Злоба и ненависть душат Святополка.

Гикая и визжа, катится за ними лавиной орда. Печенеги шли за добычей, что обещана им русским князем. Боняк долго упирался, не хотел этим летом идти на Русь, обещал на осень, но Святополк не мог ждать и стал перед ханом на колени. Тогда Боняк сказал:

— Что дашь ты мне, когда я верну тебе Киев?

На это Святополк ответил:

— Каждый твой воин получит по гривне серебра.

Боняк рассмеялся:

— Хе! Гривны мы возьмём и без тебя, конязь Святополк! Ты без дружины, и когда я возьму Киев, то всё в этом городе будет моё. Но мне не надо твои дымные и душные жилища. У печенега есть степь, а что может сравниться с ней? Она как нежная и ласковая красавица, посмотри вокруг, конязь Святополк, коснись её рукой. Хе! Степь подобна твоей жене, конязь. А знаешь ли, что я возьму у тебя, как прогоню Ярослава? Твою жену! Она будет моей двенадцатой женой, конязь! Хе, хе! — И посмотрел насмешливо, ощерив в улыбке гнилые зубы.

Боярин Горясер увидел, как побледнел Святополк, закусил до крови губу, потом хрипло ответил:

— Моей княгини нет в Киеве. Она у отца своего, короля Болеслава.

— Хе! Испугался конязь. Тогда я возьму в твоём городе столько золота, сколько увезут наши кони, и столько урусских красавиц, сколько захотят мои воины.

Святополк в знак согласия склонил голову…

Орда вырвалась из Дикой степи; орда несётся по русской земле, сметая всё на своём пути. Горит Переяславль, горят села и деревни. Князь Святополк ведёт печенегов на Киев…

С кургана Пров оглядывает степь. Поросшая высокой травой, она изобилует птицей. Вот высоко потянулись лебеди, а с ближней тихой речки снялась стая уток, со свистом пролетела над Провом. Хорошо ему и спокойно в степи, и не знает он, что уже несётся от дозора к дозору тревожная весть…

Оглянулся Пров назад. Внизу под курганом гридни его десятка уселись у костра, едят. Здесь же пасутся их нерассёдланные кони. Потом снова посмотрел Пров вдаль и вдруг увидел, вершник коня нахлёстывает, гонит во весь дух. Не успел Пров товарищей позвать, как конник будто сквозь землю провалился. Пров догадался: под всадником пал загнанный конь. Махнув рукой сидевшим у костра гридням, он поскакал навстречу спешившемуся.

Тот уже поднялся, бежит с криком:

— Печенеги всей ордой в дне пути!

Подоспел десятник, приказал Прову:

— Не медли, скачи в Киев к воеводе Александру!

В полночь добрался Пров до города, проскакал, будоража собак, по безлюдным улицам. У подворья воеводы забарабанил в калитку рукояткой меча. Сонный сторож высунул голову в смотровое окошко:

— Чего стук поднял?

— Пусти к воеводе, печенеги идут!

Отворилась широкая калитка, и Пров, передав сторожу коня, вбежал на крыльцо…

Воеводу Александра подняли с постели. Выслушав Прова, он сказал:

— Ступай в гридницу, передохни! — а сам поспешил к Ярославу.

В княжьих хоромах темень, у дверей бодрствуют караульные гридни. Один из них мигом вздул огонь, зажёг восковую свечу, проводил воеводу к княжеской опочивальне.

Два дюжих отрока у двери приглушённо переговаривались. Завидев воеводу, умолкли.

Попович переступил порог опочивальни. Ярослав не спал. Лежа на узком с навесом ложе, читал. Услышав скрип отворяемой двери, отложил книгу и, отодвинув свечу, поднял голову:

— Что стряслось, воевода?

Александр остановился, переводя от быстрой ходьбы дух, ответил:

— Печенеги к Киеву подходят. Святополк ведёт Белякову орду.

Ярослав сел, свесив ноги. В тишине слышно, как в хоромах, не умолкая, поёт сверчок, на крепостных стенах перекликаются дозорные. Наконец Ярослав спросил:

— Успеем изготовиться и встретить печенегов на пути?

Александр, видно, ждал этого, ответил сразу:

— Времени мало, да ко всему страшна орда, когда идёт валом в такой силе. Может, и одолеем Боняка, коли выйдем навстречу, но и своих положим не мало.

— Как же тогда быть, воевода? — спросил Ярослав. — Не ждать же, пока Боняк нас в крепости закроет и всё окрест пограбит и пожжёт, а после уйдёт безнаказанно. Либо ещё чего хуже, приступом нас возьмёт. Дружина наша уступает орде числом… Эк, не вовремя послали большой полк под Червень на Казимира. Благо ты, воевода, ещё не успел уйти…

Александр перебил князя, предложил:

— А что, ежели ты, княже, с полком левой руки и викингами затворишься в крепости, а я к рассвету уведу полк правой руки и засадный из города и укроюсь тайно от Боняка и Святополка неподалёку. Орда с ходу ударится о стены и рассыпется, к осаде начнёт готовиться. Тут мы на второй день с восходом солнца и навалимся на них. Я с полками начну, а ты отворяй ворота да и бей им в спину. Не удержатся печенеги.

— Успеешь ли полки вывести?

— Успею, князь Ярослав, — твердо заверил Александр.

— В таком разе поспешай, воевода.

Орда город осадила. Киевляне едва успели за крепостными стенами укрыться, ворота затворить.

Рассыпались печенеги по Подолу, хоромы и избы обшаривают, жгут. Смотрят горожане со стен, как их дома горят, степняков проклинают. Бабы плачут, грозят печенегам.

Боняк остановил коня от города дальше чем на полет стрелы, жадно смотрит на Золотые ворота. Заманчиво блестят створки на солнце. Пощёлкал языком:

— Це, це!

Святополк в душе глумится над ханом. Пусть думает, что медные пластины на воротах золотые.

На стене узнали Святополка, закричали:

— Окаянный!

— Братоубивец!

И пустили стрелу. Не долетев, она воткнулась в землю, закачалось белое оперение.

Святополк погрозил кулаком, разразился ответной бранью:

— Эй вы, изменщики! Зачем приняли хромца Ярослава? Отдам всех хану, он вас отгонит в Корсунь на невольничий рынок!

Боняк рассмеялся:

— Верно сказываешь, конязь Святополк. — И позвал тысячников: — Пусть воины вяжут лестницы, засыпают ров. Завтра мы возьмём Киев. Я исполню завет моего отца. — А про себя подумал: «Хорошо, когда урусские конязья дерутся меж собой, как голодные собаки».

Повернув коня, Боняк шагом поехал от города к высокому берегу Днепра. Там воины уже поставили ему шатёр…

Закутавшись в тёплый стёганый халат, чутко дремлет Боняк. Ветер колышет край полога шатра, относит дым перегоревшего костра, окрики караульных печенегов.

У костров спит половина десятитысячной орды, что привёл Боняк к Киеву, а ругая половина бодрствует, готовая каждую минуту, вскочив в седла, начать бой…

Дремлет хан Боняк, а лесными тропами, ведя лошадей в поводу, возвращаются к Киеву полки воеводы Александра. Из уст в уста передавали гридни слова воеводы: «Идти скоро, но поелику бесшумно, дабы печенеги прежде времени не прознали».

Пров ступает легко, ноги не замечают устали. На ходу достал из притороченной сумы ломоть ржаной лепёшки, протянул коню. Тёплые и мягкие губы лошади щекочут ладонь.

Неожиданно передние останавливаются, затем снова, теперь уже медленно, трогаются. Лес становится всё реже и реже и, наконец, заканчивается. Издалека слышно чужую печенежскую речь. Волчьими глазами мерцают костры.

Кровь приливает Прову к вискам, хмельно будоражит. Он крепче сжимает повод, садится верхом и пробует рукоять меча.

Полки бесшумно строятся, разворачиваются, ждут рассвета.

Ночь близилась к концу. Гасли звёзды. На подворье боярина Аверкия пропел, захлопал крыльями петух. Ему отозвались другие.

Ярослав с тремя отроками прохаживался от одной сторожевой башни к другой, подбадривал народ, а самого не покидала мысль: «Проведёт ли незаметно воевода Александр полки? Не доведи Бог, заметят печенеги да первыми ударят, пока воевода не изготовился. Тогда быть беде…»

Небо поблекло, потянуло утренней свежестью. Подошли, бряцая оружием, бояре киевские и ярл Якун. Ярослав спросил:

— Все ли на местах?

— Ждём, княже, — ответили бояре.

— Нам с вами, бояре, вести полк левой руки, а те, ярл Якун, выступить вслед за нами. — И, подняв голову, Ярослав закончил: — Скоро, теперь скоро…

На стену поднялся староста кузнецов. Крепкий, плечистый, кожаный кафтан в медных наклёпанных пластинах. Разглядев князя, вразвалку направился к нему.

— Дозволь, княже, и нам, кузнецам, за ворота выйти, топорами помахать. Всё польза от нас будет. Народ о том тя просит.

Ярослав положил руку на плечо кузнецу, сказал:

— Спасибо тебе, Микула, и всему кузнечному людству. Но нельзя всем город покидать, кому-то надо стены и ворота стеречь, чтоб печенеги, чего доброго, нашей оплошностью не воспользовались и в крепость не ворвались. Так что уж вам стоять здесь накрепко. Да коли увидите, что у нас неустойка получилась и отходим мы, готовьтесь, впустивши полки, ворота затворить и первый натиск печенегов отразить.

— Ну, разе уж так, — развёл руками староста.

Его слова прервал шум и гомон в печенежском стане. Ярослав кинулся к краю стены.

— Смотри, княже, к лесу, — радостно закричал отрок. — Никак, наши!

Серело быстро. Ясно различимо вдалеке двигалась на печенегов русская конница.

— Они, — облегчённо вздохнул Ярослав. — Теперь пойдём, боярин, и ты, ярл Якун, наш черед наступает.

— Хан, пробудись! — откинув полог, в шатёр заглянул один из тысячников. — Урусы из лесу вышли!

Боняк подхватился. От сна не осталось и следа. Закричал, гневно затопал босой ногой:

— Проглядели! Головы рубить караульным!

Скинув халат, дождался, пока вбежавший печенег надел на него броню, натянул сапоги. Потом, выскочив из шатра, легко, несмотря на годы, взлетел в седло. Окинув взглядом становище, понял: с русскими бьётся та половина орды, что бодрствовала. Остальных надо собирать как можно быстрее и бросать в бой. Сердито крикнул тысячному:

— Что ждёшь? Всех, всех туда! Смять этих урусов, прежде чем другие из Киева не вышли!

Тысячный поворотил коня, намётом ворвался в потревоженный суетившийся стан. Где окриком, где плёткой принялся торопить печенегов. Те кинулись ловить лошадей, седлать.

Мимо тысячного проскакал князь Святополк со своими боярами. За ними нахлёстывали коней десятка полтора гридней. Князь правил коня совсем не в ту сторону, где бились печенеги. Тысячный злобно крикнул Святополку, но тот и головы не повернул.

Одна за другой сотни печенегов вступали в бой. Хан Боняк радовался: его воины окружают урусов, теснят.

— Пора! — проговорил Ярослав и надел шлем.

Со скрипом распахнулись створки ворот, и дробный топот копыт раздался под длинной каменной аркой.

Обнажив мечи, вынесся из города полк левой руки, ударил в спину печенегам, и перемешалось всё.

Бились люто. Кололи друг друга копьями, рубились мечами. Почуяв запах крови, дыбились кони, ржали дико.

Тут викинги подоспели. Идут острым клином, в латах, рогатых шлемах, добивают спешившихся печенегов, подсекают коням ноги.

Бьются обдуманно, точно, словно мастеровые в повседневном труде. Да и как иначе, коли с детских лет бою обучены.

Смотрит хан: попятились, побежали его воины. Потемнело у Боняка в глазах, рванул саблю из ножен, завизжал, но кто-то из телохранителей ухватил его за плечи, другой повод перенял…

Лихой конь уносил Боняка от Киева, и никто из скакавших позади печенегов не видел, как по сухим, опалённым ветром ханским щекам катились крупные слёзы.

Петляет, запутывает следы Святополк. Минуя села и деревни, крадётся загнанным волком. Подбились кони, устали гридни. Пятый день преследует Святополка погоня. Две сотни дружинников, разбившись по три десятка, идут по дорогам на Чарторыйский городок и Теребовль с наказом убить Святополка. «Покуда жив окаянный, до той поры и опасаться надобно, ибо сызнова наведёт на Русь ляхов либо печенегов», — сказал Ярослав.

Вот уже и Теребовль позади остался, ещё день-два — и укроется Святополк в Перемышле или Червене, у польского воеводы Казимира.

Беспокоятся дружинники. Ехавший рядом с Провом десятник всё сокрушается:

— Уйдёт!

Пров молча соглашался с ним.

Съехав в сторону, он спешился, подтянул ослабшую подпругу, напился из ручья и только занёс ногу в стремя, как заметил вышедшего из леса смерда. Тот, видно, с охоты ворочался. В руке лук, у пояса заяц висит. Поздоровались. Пров спросил:

— А что, не приметил ли случаем поблизости князя Святополка?

Смерд сдвинул шапку на макушку, пожал плечами:

— Князь ли то, боярин какой, а совсем недавно проехал этой дорогой на Перемышль кто-то, а с ним человек шесть гридней…

Догнал Пров десятника, сказал:

— Князь Святополк неподалёку, охотник самолично видел.

Десятник обрадовался:

— Эгей, други, слышите, о чём сказывает Пров? Встречный смерд видел Святополка! Не дадим ему скрыться!

И погнал коня намётом, а следом, обгоняя друг друга, поскакали дружинники…

Святополка увидели сразу за поворотом дороги. С ним рядом ехал боярин Горясер, а следом, по два в ряд, шесть гридней. Приморённые кони шли шагом.

Обернулся Святополк, заметил погоню, захлестнул коня. Гикнул Пров, пригнулся к гриве. Быстро сокращается меж ними расстояние. Святополковы гридни остановились, обнажили мечи, но дружинники налетели на них силой, начали рубить. Пров промчался мимо, погнался за Святополком. На ходу заметил, как боярин в лес коня поворотил. За ним десятник с дружинниками кинулись.

Настигает Пров коня, вот сравнялись кони. Повернул Святополк искажённое страхом лицо, замахнулся мечом, но Пров опередил, звякнула сталь о железо, лопнула на князе броня.

Придержал Пров коня, смотрит, как волочится повисшее в стремени тело. Подъехали взбудораженные короткой схваткой дружинники, кинулись ловить княжеского коня, а Пров сломил ветку, вытер меч, кинул в ножны. За спиной раздался голос десятника:

— Прикончили-таки окаянного!

5

Разросся Киев. Многие бояре заместо деревянных хором начали каменные возводить, подобно княжеским палатам, стены картинами расписывать.

Камнетёсы не управляются. Князь Ярослав велел искать по всей Киевской Руси добрых городенцев, кои умели б чертежи рисовать и по ним каменные мудрёные строения возводить, а смердам уроки задал — камень в город доставлять.

Пороптали мужики, им поле под урожай готовить, скоро время подойдёт леса подсекать, выжигать, но ничего не поделаешь, сам не повезёшь, княжеские приставы силком заставят. И потянулись в город телеги, груженные камнем.

Перед княжьим двором мастеровые сняли деревянные плахи, площадь булыжником замостили. А на всё гривны потребны. По деревням и сёлам отправились княжеские и боярские тиуны, со смердов дань требуют.

На перевозе через Днепр посадил Ярослав своего боярина мыто[111] за переправу брать. И мытникам[112] на торгу пристани не единожды наказывал, чтоб гости не только русские, но и иноземные от своих доходов отсчёт и отмер в княжескую скотницу не забывали вносить…

Сам же князь Ярослав долгими ночами при свете восковой свечи записывал слышанные им законы. Не мало накопилось их у него: и те, что из Новгорода привёз, и те, по каким Киев да иные русские города живут.

Пройдёт немного времени, и Ярослав сведёт эти законы в одну Русскую Правду[113], закончит нелёгкий труд, задуманный ещё в Новгороде. «Единой Руси быть и единой Правде», — не раз говорил он…

Оторвёт князь глаза от рукописи, поглядит на огонёк свечи. Тает воск, сосульками свисает с серебряного поставца, малыми озёрцами застывает на столике. Пока ко сну, свеча сгорит до конца.

Немудрена выдумка — свеча, да полезна, от неё свет людям. И Ярослав сравнивает её с человеческой жизнью.

Часто приходили ему на ум годы междоусобной борьбы после смерти отца, великого князя Владимира. Нелегко далась Ярославу победа, пока наконец сам сел в Киеве-городе, о котором много лет назад князь Олег сказал: «Се буде мати городам русским!»

Киев — мать городов и сердце Киевской Руси! И князь Ярослав обещал боярам крепить Русь. «…Ибо вам, бояре, — говорил он, — от того польза явная. Чтоб смерд князя и боярина знал да дань ему платил, сила потребна.

А где ей быть, когда меж нами нет лада. Тем Болеслав либо Боняк пользуется…»

С будущей весны надумал Ярослав перекрыть печенегам дорогу к Киеву и для того к тем городкам, что стоят ещё со времени князя Владимира, новые добавить да валы насыпать.

На боярском совете решили поставить на Псёле-реке городок Голтав, по правую руку от Днепра Воинь, Корсунь-русский и Юрьев, а воеводами в тех городках посадить бояр, в воинском деле разумных…

Кончалось 6527 лето…[114]

Поздней осенью 6528 лета[115] с верховий Днепра спускались к Киеву лёгкая, похожая на чайку ладья и варяжский дракар. Остроносая новгородская расшива[116] под Ярославовым стягом бежала резво, играючи, и тяжёлое свейское судно, выставив позолоченную голову морского чудовища, едва поспевало за ней.

Когда ладья отдалялась слишком далеко, на дракаре гудел серебряный рожок и налегали на весла.

Днепр то причудливо извивался, то голубой лентой натягивался, как тетива лука.

Чем дальше вниз, тем шире расступались берега, обрывистые и пологие, заросшие лесом, и луга, залитые весенней водой, с молодым камышом и сочным чаканом.

Когда на дракаре трубил рожок, с плёсов снимались стаи диких уток, гусей и другой перелётной птицы.

На ночёвках ладья и дракар приставали к берегу, и гридни отправлялись на охоту. Они ворочались вскорости. Кузьма со свевами едва успевали развести костры. Воины жарили на вертелах дичь и рассказывали о городах и землях, в каких кому доводилось бывать. Заводили речь и о Киеве, хвалили его красоту. А спозаранку, ещё стлался над водой молочный туман, поднимали паруса.

К исходу мая, что на Руси травнем-цветеньем кличут, подходил конец странствований мореходов. С нетерпением ждали они того часа. Год минул, как из дому.

Пробрался Кузьма к носу ладьи, даль очами шарит!.. Рядом княгиня Ирина застыла в молчании. Оперлась о борт, задумалась. Нравится ей Новгород, каким-то Киев окажется? Правда, и в Новгороде была она слишком мало. Шестое лето прошло, как привезли её на Русь. Уже три сына родилось, а всё больше одна в Ладоге прожила, с Ярославом в редкие его наезды виделись…

В одиночестве сердце Ирины не может забыть и отцовский бревенчатый дворец, и тихий плеск холодных волн в фиордах, и упландского ярла Олафа, и песни скальдов…

Весело бежит ладья, торопится вслед за ней дракар…

Тепло пригревает солнце. Ирина ещё с утра скинула парчовый повойник, стоит в расшитом шугае[117], и ветер теребит золотые волосы, хлопает над головой льняным парусом.

Далеко, на правом берегу, мелькнул и скрылся верховой дозорный. Кузьма проговорил восхищённо:

— Эк погнал! Вскорости князю Ярославу известно будет, что мы подплываем.

Ирина промолчала.

— Киев, княгиня, рукой подать. За лесом сейчас откроется, — снова сказал Кузьма и вытянул шею.

У Ирины слегка вздрогнули и приподнялись тонкие брови.

— Да вон, вон, гляди! — радостно воскликнул Кузьма. — Вишь?

Гридни взмахнули вёслами, ладья рванулась, понеслась птицей. Вот уже и пристань виднеется, на берег народ сходится, а впереди, у самой кромки воды, Пров.

Издалека разглядел его Кузьма, свесился через борт, сорвал с головы шапку, заорал что есть духу:

— Эгей, Пров, я воротился!

6

В княжеские хоромы один за другим направлялись думные бояре. День тёплый, но бояре в кафтанах, расшитых узорочьем, воротники в подбородки упираются, шапки дорогого меха высокие, тулья бархатная, идут, на посохи опираются. Инако быть не может, на княжий совет званы.

Сходились думные бояре в гридню послушать, с чем прибыл полоцкий боярин от князя Брячеслава. Рассаживались на лавках по чести, по родовитости, переговаривались:

— О чём просить станет Брячеслав-то?

— Долго не давал о себе знать полоцкий князь!

— Услышим, услышим!..

Вошёл Ярослав, поклонился боярам, проследовал через всю гридню, где в дальней стороне на возвышении стояло княжье кресло, уселся. Чуть ссутулился, спросил громко:

— Готовы ли бояре-советчики полоцкого паведщика слушати?

— Готовы! — нестройно ответили бояре.

— Тогда пусть войдёт он! — сказал Ярослав, и ведавший посольскими делами боярин отворил дверь.

Полоцкий боярин, что жердь, прямой и худой, вошёл странно, отвесил поклон сначала князю, потом по сторонам боярам думным, заговорил скрипучим голосом:

— Бьёт те, княже Ярослав, челом князь наш Брячеслав. Нищает княжество Полоцкое, скудеет скотница…

Думные бояре заелозили на лавках. Боярин Герасим бороду на плечо соседу положил, шепчет в ухо:

— Боярин-то вымогатель…

— По всему видно, — загудел ответно сосед.

Полоцкий боярин на шумок внимания не обращает, дальше речь ведёт:

— Просит тя, князь Ярослав, наш князь Брячеслав землицы к княжеству Полоцкому прирезать, не дай ему захиреть…

Ярослав глаза уставил на боярина, пальцами по подлокотнику постукивает, а сам думает: «Брячеслав-то внук Рогнеды и Владимира, одна кровь…»

Но тут на мысль иное пришло. Небось как Святополк его, Ярослава, донимал, Брячеслав не встал на защиту, а теперь боярина прислал, просит. Неожиданно оборвал полоцкого боярина, сказал:

— Отчего же чахнуть княжеству Полоцкому? Стоите вы на пути торговом: Двиною в море Варяжское, Днепром, по Греческому пути, в Византию. Ни Киев вам, ни Новгород не чинят препон, так отчего хиреет скотница полоцкая?.. Нет, стол, что наследовал князь Брячеслав, ширить не стану, так и передай племяннику моему…

Думные бояре зашумели одобрительно. Полоцкий паведщик развёл сокрушённо руками:

— Почто обижаешь, князь Ярослав, ведь не мало у тя городов и веси твои обильны…

— Как сказал, так и быть по тому, — поднялся Ярослав и, расправив плечи, ступил с помоста.

Следом поднялись бояре, застучали посохами по деревянному полу.

— Истинно так!

— По разуму!

Полоцкий боярин обидчиво поджал губы, поклонился достойно и гордо покинул гридню.

Ирина едва-едва лик умыла, а проворная гречанка-массажистка румяна наложила, как в опочивальню ворвалась давняя княгинина прислужница Хелга, бухнулась в ноги, выпалила скороговоркой:

— Княгиня-голубушка, прости за позднее каяние, Ярл Эдмунд со товарищами Киев покидает без княжьей воли.

— Ах, ах! — заахали сенные боярыни и даже одевать княгиню перестали.

Ирина прищурилась, спросила строго:

— Чего плетёшь несусветное?

— Ох, верно, княгиня-голубушка, — всплеснула ладошками Хелга. — Ярл Эдмунд сам мне о том поведал ещё вчерашнего вечера, да я те не сказала, час поздний был. А ноне сама видала, как они к дракару отправились. Коли не веришь, сходи погляди своими очами.

— Не сказывал ли Эдмунд, куда надумал увести свевов? — перебила её Ирина.

— В Полоцк, княгиня-голубушка, к князю Брячеславу!

— Беги к князю Ярославу, скажи обо всём да передай, что я задержу Эдмунда, коли поспею! — уже вслед Хелге прокричала Ирина.

Накинув на голову лёгкий платок, Ирина заторопилась на пристань. Шла, не замечая никого, на поклон воротних гридней не ответила.

На берегу малолюдно. Ярла Эдмунда разглядела издалека. Он стоял на сходнях у готового к отплытию дракара, одетый по-походному. Под плащом блеснуло нагрудное зерцало-броня, на голове рогатый шлем на самые глаза опущен. Завидев княгиню, пошёл навстречу.

— О, госпожа моя, я знал, что ты придёшь выслушать меня! — заговорил он по-свейски.

— Ярл Эдмунд, — ответила Ирина на родном языке, — зачем уводишь викингов, к чему подбил ты этих свевов на измену князю Ярославу? — Она указала рукой на дракар. — Либо запамятовал, как целовал меч на верность?

— Госпожа, меч целовал я, то так, но тому минуло не одно лето, и срок истёк. Ныне же уходим мы в Полоцк. Зовёт нас к себе князь Брячеслав. Ярослав на гривны скуп, полоцкий же князь щедро одарит нас!

— Но погоди, — резко возразила Ирина, — почему молчал ты о своих бедах, почему не говорил о них князю Ярославу ране? Может, он заключит с тобой иную ряду…[118]

— Поздно, госпожа моя, — недобро рассмеялся ярл.

— Так если Брячеслав с Киевом вражду затеет, ты за него с викингами своими станешь?

— Я воин, госпожа! — гордо ответил Эдмунд.

Каем глаза Ирина заметила спускавшихся к берегу вооружённых гридней. Эдмунд тоже увидел их, вскрикнул гневно:

— О, коварная госпожа моя, ты с умыслом держала меня, пока не явятся Ярославовы воины, чтобы перебить нас? Так нет же!

Подхватив Ирину и прикрываясь ею от стрел как щитом, он попятился к сходням.

До Ирины донёсся голос бежавшего к берегу воеводы Будого:

— Не стреляйте, княгиню пронзите!

Гридни враз опустили луки. А на дракаре уже подняли паруса, ударили по воде длинные весла.

У края чалок гридни остановились. У ног Днепр сваи омывает, плещет на помост. Меж пристанью и дракаром водяное поле на глазах ширится.

Воевода Будый приложил ладони ко рту трубой, разразился бранью:

— Ярл Эдмунд, пёс шелудивый, ты Ярославово ел, пил, а ныне, лыцарство позабыв, княгиню бесчестью предашь!

С дракара пустили стрелу. Она тонко тенькнула над головами, вонзилась в бревенчатую стену мытной избы. Гридни щитами прикрылись. Кто-то предупреждающе выкрикнул:

— Ярослав идёт!

Все разом обернулись. Князь шёл торопливо, почти бежал, припадая на больную ногу. Шёлковая рубаха не подпоясана, волосы без головного ремешка рассыпались. Следом едва поспевал ярл Якун. Растолкав гридней, Ярослав подскочил к воеводе, гневно ухватил его за плечи:

— Не уберёг, не уберёг княгиню, боярин!

И, оттолкнув воеводу, нашумел на оторопелых гридней:

— Почто стоите? Вдогон!

Гридни кинулись отвязывать ремни, накладывать сходни. Тут ярл Якун вмешался:

— Князь, догнать немудрено, да опасаюсь, ярл Эдмунд княгиню в живых не оставит, когда его брать начнут. Эдмунда я знаю, сей ярл на всё способен.

Воевода Будый глядел на Ярослава, ждал, что ответит тот, а князь уже гридней ворочает:

— Не надобно! Эй, слышите? — И повернул во дворец.

До ворот шёл молча, сникнув головой. Наконец сказал:

— Экий Брячеслав! А я-то и не принял всерьёз его паведщика…

Воевода Будый кашлянул. Ярослав поворотил к нему голову:

— Слышь, боярин, помнишь, как князь полоцкий через своего посла городов у меня просил, а я отказал. Вот он и замыслил сие коварство. — Криво усмехнулся: — Племянничек-то, племянничек!

Будый заглянул Ярославу в глаза, спросил:

— Велишь созвать бояр думных?

— Нет, — покачал головой князь, — ты полки на Полоцк поведёшь. Силой заставим Брячеслава и княгиню воротить, и себя молодшим признать. Да заодно и Эдмунда за бесчестье наказать.

У Смоленской переволоки повстречался воеводе Будому боярин Трифон, староста Словенского конца. На лёгкой ладье, не зная отдыха, гнал он в Киев. Послали его новгородцы к князю Ярославу, слёзно молили найти управу на полоцкого Брячеслава. Словно тать, тайно напал на город, посад разграбил, пожёг и с полоном да добычей ушёл безнаказанно. У посадника же Константина уменья не хватило отпор дать.

Узнав о том, воевода Будый повёл полки наперерез полоцкому князю, а боярин Трифон вниз по Днепру на Киев поплыл.

На исходе седьмых суток настиг воевода князя Брячеслава. Полоцкий князь, кинув обоз и новгородский полон без боя, укрылся за городскими стенами.

Осадили киевляне город и о том князю Ярославу гонца нарядили с вестью…

Покликал киевский князь «боляры своя» на совет. Долго совещались, ругались до хрипоты. Одни кричали: «Полоцк на щит взять!» А для того требовали послать Будому в подмогу воеводу Александра. Иные настаивали: «К чему крови литься! Прирезать Брячеславу землицы, полюбовно спор решить!»

Наконец надумали отписать Брячеславу, чтоб «жить по единому сердцу» и не разорять земли Русской…

В тот же день написал Кузьма под Ярославову диктовку письмо к полоцкому князю:

«Вороти, князь Брячеслав, княгиню Ирину и не промышляй боле разбоем. Да накажи обидчика моего неверного варяга Эдмундишку. Коли ослушаешься, пошлю ещё полки на тя, разорю Полоцк. Станешь жить миром и меня в отца чтить, дам твоему княжению ещё городов Усвят и Витебск…»

Брячеслав поспешил замириться с Ярославом. Княгиню Ирину отправил в Киев со всеми почестями, а ярла Эдмунда с товарищами, не оделив гривнами, не выдав прожитого, из города велел гнать, сказав: «От вас подмоги мало, не хочу держать при себе. Плывите куда хотите!»

Двиной к морю Варяжскому отправился ярл Эдмунд искать удачи у германского императора Генриха.

СКАЗАНИЕ ВОСЬМОЕ

Не одна вода в реках обновилась, не одна жизнь народилась, веком коротким ли, долгим, цветёт красуется.

Минуло три лета со дня Мстиславова похода на хазар, потянуло на четвёртое. Курган за Белой Вежей, где схоронила Русь своих воинов, порос сочной травой, и на вершине его нашёл пристанище дикий орёл.

Прячет трава кости хазар. С тоскливым карканьем вьётся над ними голодное воронье, моют дожди и иссушают знойные лучи.

Не разбивают на том поле свои вежи печенеги, а русский дозор, случится, спешится у кургана, скинут воины шеломы, помолчат, вспомнив товарищей, и дальше скачут.

1

Княгини Добронравы сын ни в отца пошёл, ни в мать, хилый да шумливый. Будто на смех при крещении нарёк его поп Евстафием, что на языке греков означало «крепкий».

Мстислав младенца к столу вынес, дружине показал. Какой ни на есть, а князь. Дружина кубки подняла, за здравие княжича выпила и князя с княгиней.

Опочивальня Добронравы далеко от гридни, ни шума голосов, ни звона посуды туда не доносится. Зато хорошо слышно, как внизу под обрывом плещет море. Оно всегда напоминает Добронраве те годы, когда они жили с Баженом в рыбацком выселке. Теперь, когда не стало брата, она не ходит туда. Добронрава не может забыть Бажена. Иногда ей кажется, что он на лове и скоро воротится. Тоска и хворь точат Добронраву, как короед дерево.

В опочивальню вплыла боярыня Евпраксия, жена тиуна огнищного Димитрия, крепкая, белотелая. Нараспев одну за другой начала выкладывать новости.

У тысяцкого Романа девки-дочери кобылищи, замуж пора. Роман неспроста Усмошвеца привечает, будто в гости зазывает, а сам мнит какую-либо дщерь выдать… А корчевский посадник Аверкий, слыхано ли дело, боярыню свою в тереме взаперти держит, а сам с девками дворовыми озорует…

Судачит Евпраксия, сплетни, как из короба, сыплет, а Добронрава лежит, прикрыла глаза, о своём думает. Князь Мстислав скуп на ласки, не жене, а дружине больше время отдаёт. Да, таков уж он от роду, о том и дед Путята ей как-то сказывал. А он-то князя с отроческих лет знает. Без воинов князь не князь.

С хазарского похода признали тмутороканцы удаль Мстиславову…

Как издалека, доносится голос боярыни:

— На торгу-то, сказывают…

О чём говорят на торгу, Евпраксия не закончила, вошёл Мстислав, неся на руках сына. Уложив в висевшую под сволоковым бревном зыбку, качнул:

— Голосистый, кочетом заливается. — И подморгнул Добронраве.

Потом присел на краешек постели.

— Дни-то стоят сухие да тёплые, ровно и зима не подходит. Поправляйся, на тура возьму с собой.

Добронрава улыбнулась. Хотела сказать Мстиславу, что уже седина виски ему посеребрила и морщины у глаз вон какую паутину заплели, да не успела. Евпраксия опередила:

— И, князь, дело ли княгини за туром бегать. У неё теперь иные заботы.

— Да, зрю я, что была ты, Добронрава, храбра, пока боярыня Евпраксия крылья над тобой не распустила, — пошутил Мстислав и, погладив Добронраве руку, удалился.

Добронрава поднялась, накинула сарафан и с помощью Евпраксии подошла к открытому оконцу. Солёный ветер пахнул в лицо, давно забытым счастьем наполнило Добронраве душу. Она сжала руку боярыне, вскрикнула радостно?

— Здорова я, уже здорова, Евпраксия!

Ей казалось, что Мстислав обязательно услышит это.

…За Кубань-рекою леса — дуб с каштаном да граб с ясенем. Редко сосна сиротой меж ними поднимается. Места здесь живностью богатые, ягодные, грибные. Откинешь жирный, размером с блюдо, лопух, а под ним целой семьёй боровики ютятся, либо на старом прогнившем пне опята мостятся.

Давно уже не устраивал такой охоты Мстислав, как нынче. Неделю в плавнях диких кабанов стреляли, потом в лес на сохатого перебрались.

Издалека доносится стук колотушек и возгласы загонщиков. Мстислав стоит у дерева, затаился. Рядом с ним Добронрава, отроком выглядит, держит колчан со стрелами. Послышался треск ломаемых веток. Наложив стрелу, Мстислав изготовился. Тяжело поводя боками, на поляну выскочил лось, остановился, понюхал воздух и, не учуяв опасности, запрокинул рогатую голову, замычал призывно. Мстислав натянул тетиву, но не успел пустить смертоносную стрелу, как из-за кустов выбежал теленок, ткнулся в бок матери. Добронрава шепнула:

— Лосиха!

Мстислав опустил лук, вышел из-за дерева, позвал Добронраву. Завидев людей, лосиха закрыла собой телёнка, медленно попятилась.

Почувствовав, что детёнышу не угрожает опасность, она не спеша пошла в чащу.

— Вишь, как дитя-то ей жалко. — Мстислав беззвучно рассмеялся, подморгнул Добронраве. — Свой бок подставила, а его защитила. — И, сняв стрелу с лука, сунул в колчан.

Верхом на коне подъехал тысяцкий Роман, спросил удивлённо:

— Почто не стрелял?

— Не успел, — хитро прищурился Мстислав. — Да не беда. Кличьте людей, время-то полдничать.

Отроки, стреножив коней, развернули на привядшей траве тканый восточный ковёр, принялись доставать из сум еду. Командовал отроками Димитрий. Оглаживая бороду, он покрикивал:

— Братину[119] посерёд ставьте, да хлеб допрежь резать не надобно, заветрится.

Разглядев стоявшего без дела отрока, накинулся:

— Рот-то чего открыл! Жги костёр, мясо-то не на твоём рыле печь!

Засуетились, забегали отроки, задымил костёр, разгорелся весёлым пламенем. Отроки притащили кабанью тушу, принялись рубить на куски, нанизывать на железные прутья. Мстислав подозвал Василька:

— Скачи в Тмуторокань, скажи воеводе Яну, что мы завтра к вечеру воротимся.

Василько отправился седлать коня. Димитрий окликнул его:

— В град прибудешь, непременно боярыню повидай, пусть баню велит истопить к прибытию. А то жди, пока девки зад поднимут.

Боярыня Евпраксия уснула с вечера. Разметалась на пышной перине, исподняя сорочка задралась, оголив белое тело.

В низкой опочивальне жарко, благовонно пахнет сухими травами и заморскими сурьмяными мазями. Спит Евпраксия и сон видит сладкий. Не муж Димитрий склонился над ней и бородой трясёт, а целует её огонь-молодец, к груди прижимает.

Пробудилась Евпраксия, вся в поту, кровь жилы того и гляди разорвёт. При свете ночника разглядела ключницу, верную дворовую. Та склонилась, воркует:

— Очнись, матушка, гонец от боярина Димитрия внизу дожидается.

Евпраксия всполошилась, села, свесив босые ноги. Только спросила хрипло, без стыда:

— Пригож ли тот гонец?

Разгадав мысли боярыни, ключница ответила:

— Гридин князя, Василько. Поди, упомнишь его, матушка боярыня. И лицом-то он добр, и на язык воздержан. — И тут же шепнула доверительно: — Введу-ка я те, погляди.

Евпраксия кивнула согласно да так, не одеваясь, и принялась поджидать гонца…

Чудно сделана церквушка в Тмуторокани. Искусные умельцы с русских северных земель срубили её из брёвен без гвоздей. Шатровую колокольню, окна и двери замысловатой резьбой украсили. Хоть и мал храм Божий, а дивен. Петруня который год живёт в Тмуторокани, а не налюбуется. Как случится пройти мимо, непременно остановится, а то и вокруг обойдёт, посмотрит, головой покачает, промолвит сам себе:

— Велик тот мастер, кто этаким рукомеслом овладел.

Случалось, когда тиун Димитрий к делу Петруню не приставит, уходил он к морю, садился на валун и щепкой рисовал на песке города разные, какие хоть и не видел, но мысленно представлял, либо воинов в облачении.

Возмужал Петруня, усы начали пробиваться, и подбородок жёстким пухом порос. Да и пора: шестнадцатую весну проводил. Встретил его как-то старый Путята, развёл руками:

— Эхма! Увидел бы тя, хлопец, дед Чудин, не узнал… Да только жив ли он? Сколько лет прошло, как расстались, а будто вчера было. — И вздохнул.

Выдался раз у Петруни день свободный, Димитрий в Корчев уплыл. Надел рубаху новую и порты, натянул сапоги, подарок деда Путяты, и, стараясь не попасться на глаза боярыне Евпраксии, иначе сыщет работу, вышел со двора. Пропетляв по узким улицам, поравнялся с церковью. Сколько стоял, разглядывал, не заметил. Очнулся от голоса за спиной:

— Зрю я, неспроста любованье твоё.

Петруня обернулся и ахнул. Князь Мстислав! Ну как скажет: «Почто бродишь праздно?»

Но Мстислав этого не спросил. Он глядел на церковь и продолжал:

— Многие лета будут стоять творения, подобные этим, людей поражать. Но коли каменных дел умелец сотворит так же, хвала ему вдвойне.

Потом перевёл глаза на Петруню:

— Помню, говорили мне, что обучал тя, отрок, зодчий-грек своему ремеслу. А не пора ли и те своё старание приложить и каменный храм вот здесь рядом воздвигнуть[120]?

Взгляд у князя проницательный, так и лезет в душу Петруне, будто заветное его читает. Забилось у него сердце от радости, сказать хотел, что давно мыслит о том, но Мстислав поднял руку, проговорил:

— С ответом не торопись, отрок, одумай всё и, как решишь, приходи.

Не двигаясь, смотрел Петруня вслед князю. Будто птица какая вещая пролетела над ним, не мог опомниться. Наконец пришёл в себя, почесал затылок и заторопился к морю.

На берегу пустынно. Вдалеке, подняв паруса, плыла ладья. С криком пролетели чайки. Касаясь воды, носились проворные ласточки.

Отыскав место, где море намыло мелкий песок, Петруня присел и долго выводил на нём стены с окнами овальными, какие запомнились ему в храме Святой Софии в Константинополе, купола шишаковые. Потом стер всё, начал сызнова. И теперь уже это была его церковь.

Подхватился Петруня, домой заспешил. Достал бог весть когда припрятанный от боярина Димитрия чистый лист, раздобыл чернил и допоздна чертил: какой фундамент надлежит иметь, чтоб храм выдержал, и какие стены высотой и толщиной будут, да где шатрами, а где шишаками купола ставить потребно.

Ко всему в левом углу нарисовал Петруня всю церковь, какой она виделась ему. И может, сам того не заметил, что был тот собор похож отчасти на византийский, отчасти на тмутороканскую рубленую церковь. Перенял Петруня всё лучшее от зодчих тех лет, к своему уменью приложил. Рисовал и не думал, что скажут о нём люди через многие века.

2

Князь Мстислав обновил меньшую дружину. Отроки из касогов стяг целовали, на мече клялись блюсти дружинникову честь.

Воеводе Яну есть забота — молодых гридней ратному делу обучать. Ясный ли день, дождит, уводил он меньшую дружину в степь за озеро, и там в пешем и конном бою отроки тешились меж собой.

Не слезая с седла Усмошвец следил за гриднями. Смуглые, худощавые касоги ловко орудовали копьём и мечом, искусно били из лука. Изредка ненадолго появлялся тысяцкий Роман, довольно хмыкал:

— Вишь ты, и нашим русичам не уступят.

Иногда промолчит, постоит рядом с Яном, разгладит седые усы. Усмошвецу тоже нет охоты говорить. Тоскливо и невесело ему. Не прошло то незаметно мимо Мстислава, зазвал он как-то к себе Яна, спросил, глядя в глаза:

— Почто задумчив стал, воевода, редким гостем на пирах бываешь? Либо житьём недоволен, либо мной обижен? А может, кто из бояр на тя облыжье возвёл, так ты скажи о том.

Не отвёл Усмошвец взгляда, сказал твердо:

— Тобой я, князь, не обижен и житьём своим доволен. А боярского облыжья, коли б было, не потерпел.

Мстислав улыбнулся.

— Седеешь, воевода, а всё нет у тя семьи. Женись, давно пора. Есть желанье, сыщем дочь доброго боярина, — именитого.

— Дозволь, князь, неженатым быть, — ответил Ян.

— Твоя печаль, — развёл руками Мстислав, ни с чем отпустив Яна.

Не мог сказать правду князю воевода Усмошвец. Думал ли он, что в его годы, когда за сорок лет перетянуло, шагнёт ему в душу княгиня Добронрава. Когда и как то случилось, не упомнит. Знает одно: из Хазарии воротились, и с тех пор стоит она у него перед глазами. В военных играх искал себе Усмошвец покоя, но трудно прятаться от своей любви.

Повелел князь Мстислав церковь из камня возводить. Княжий пристав из бояр хоть и худосочный, но въедливый, обошёл слободу, принялся за выселки. Всем, за кем долг князю, уроки от него получили — камень рубить и тесать. Добрался пристав и до Андреяша. Не запамятовал, что за ним ещё от княжьего суда полгривны числится. Андреяш и сам не рад тому, да где те полгривны возьмёшь? Не забрал бы у него за долги купец Давид сеть и ладью, глядишь, по путине рыбы бы изловил, продал, а нынче… Ко всему и недели не прошло, жена померла, оставив ему мальчонку-грудняка. Кормить нечем, Андреяш хлеба ржаного нажуёт, завяжет в тряпочку, сунет мальцу в рот, чтоб не орал, и бежит соседу помочь чем-либо. Глядишь, дадут какой еды.

Поравнялся пристав с Андреяшевой избой, остановился. Она у него не княжий терем и даже не боярский, в землю по крышу вросла, а единственное подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырём, сиротливо смотрит на белый свет. И всю избу, того и гляди, в непогоду море слижет.

Увидел Андреяш пристава издалека, шапку что ветром сдуло. У пристава сердце неотходчивое, спросил строго:

— Иль княжий суд не признаешь? Годы тому миновали, забыл разве!

Андреяш не успел и рта раскрыть, как пристав что дубиной по голове:

— За долг урок те. Камень рубить будешь.

Бухнулся Андреяш приставу в ноги, бородёнку задрал, на глазах слёзы, просится:

— Не гневись, батюшка болярин! Малец у меня, на кого оставлю?

Не разжалобился пристав, уходя, кинул через плечо:

— Князь урок те даёт, не я.

Поднялся Андреяш, повесил голову. Но что поделаешь.

Вошёл в избу, взял мальчишку на руки, принёс соседке. Та слышала, о чём пристав речь вёл, приняла мальца с рук на руки, сказала:

— Где своих трое, четвёртый не помеха.

Поклонился Андреяш за доброе слово и отправился отрабатывать урок.

Камень рубили за Корчевом. Урок у каждого мужика немалый, до лютых морозов и с половиной не управились.

Через рукав моря, по толстому льду, потянулся в Тмуторокань санный обоз с камнем. Поскрипывает полоз, далеко слышно. Ездовые в заиндевелых шубах и треухах ногами притопывают, руками хлопают, греются. А мороз с утра забирает, дым над Тмутороканью в столбы вытягивает.

На пустыре, где с весны начнут мастеровые церковь выкладывать, горы камня наворочаны. Вокруг мужики расселись кто на чём, железными топориками отёсывают камень. Меж ними Андреяш примостился. Топорик у него в руках так и летает вверх-вниз, перестук над пустырём на все лады.

Холод лезет Андреяшу сквозь рваную одежонку, мороз знай за пальцы хватает. Когда совсем невмоготу, подхватится Андреяш и вприпрыжку к костру, опалит руки, отогреется и снова за дело.

Работный люд на речи не горазд, но сердцем добр. Время к обеду, развяжут торбы, кто чем богат, зовут и Андреяша:

— Немудрёна еда, да всё сыт будешь.

И впрямь, погрызут мужики тарани вяленой с луковицей, попарят кишки кипятком — и день короче покажется.

Петруня к каменотёсам наведывается частенько, полюбуется работой, укажет, что где не так, а то и сам топорик в руки возьмёт, промолвит:

— Ежели камень не ровен и не гладок, нет в нем красоты и устойчивости.

Увидел однажды Петруня, как Андреяш ловко тешет, ничего не сказал, подумал: «В мастеровые определить надобно».

Живёт Петруня по-прежнему у тиуна огнищного Димитрия в тесной боковушке, ест в людской и одевается во что боярину не жалко. Но ему о том и беспокойства нет. Об одном думы: верны ли расчёты, не упустил ли чего?

Не до сна Петруне. По свету сомнения в хлопотах тонут, а ночью — откуда только и берутся. Уставится Петруня в потолок, темень в комнатушке, а глаза не смыкаются. В мыслях не раз обращался к зодчему Анастасу, совета просил, но молчит грек.

С той поры как Мстислав приставил Петруню к делу, тиун Димитрий не докучал ему своими заботами. Бояре меж собой посмеиваются в бороды:

— Сыскал князь городенца!

— Отрок безусый. Без смышления.

Похихикают, и то легче. А пристав княжий на Петруню зло затаил. Пришёл как-то Петруня к камнетёсам. Видит, те в сани готовый камень укладывают, да ещё и отбирают, чтоб один к одному был. Рядом пристав стоит, доглядает, торопит. Андреяш шепнул:

— На своё подворье болярин увозит…

Не сдержался Петруня, кинулся к приставу:

— По чьему повелению? Не дам камень!

Пристав разгневался, замахнулся посохом:

— Как смеешь перечить боярину!

И тут же затрусил мелкой рысцой к князю с жалобой. Мстислав пристава выслушал и, вместо того чтобы Петруню в железо заковать, остудил пристава:

— Камень не замать, а Петруня зодчий, только перед князем за всё в ответе.

Стало о том известно боярам. Тысяцкий Роман ахнул:

— Слыхано ли дело, смерда выше боярина поставил!

Воевода Ян, свидетель того, остался доволен Мстиславом. Разве мог он забыть, кем был его отец, старый Усмошвец…

Весна в тот год выдалась ранняя. Враз пахнуло теплом, и побежали ручьи. Они катились с пригорков, оставляя в песчаной земле вымытый след. Ночью полил дождь и к утру съел остатки снега.

С первым теплом забил Петруня посреди пустыря кол и от него тонкой верёвкой отмерил, где фундамент рыть надобно. Взялся работный мир за лопаты, а мастеровые тем часом известковый раствор готовят, столбы для лесов протёсывают да брёвна сосновые на доску распиливают. Людно на стройке, что муравьи копошатся, никто без дела не сидит. Даже шустрые мальчишки стружки отгребают, доски ярусами складывают, чтоб их ветром продувало, сушило.

Андреяша Петруня приставил к мастеровым, сказав:

— Вникай, стены из камня с ними возводить почнёшь.

Обрадовался Андреяш: и ремесло по душе, и то, что артелью жить станет. Сколько лет беда бродит за ним по пятам. Этой зимой смерть в одночасье подкралась к сынишке. Никого теперь не осталось у Андреяша из родных. А зодчий Петруня — отрок, но слова говорит тёплые.

— Одежонку те принесу, хоть и старую, но всё же целую и чистую. Наделил меня боярин Димитрий, и на твою долю хватит.

Тут же на пустыре велел Петруня баню открыть, чтоб артельные мастеровые на исходе дня парились вдосталь да усталость сбрасывали. Пристав эту затею не одобрил, но смолчал, а Мстислав увидел, похвалил, да ещё приставу наказал при этом:

— Надобно жилье проветрить да кипятком каждую щель обдать. Ко всему пусть бабы порты да рубахи в стирку возьмут.

А потом повернулся к тиуну огнищному:

— Ты, боярин Димитрий, вели, чтоб на прожитье мастеровым отпускалось, Богу строят, не себе.

Насупился Димитрий, шепнул сердито приставу:

— Эко, кормить такую ораву.

Петруня услышал, но внимания не придал, пусть ворчит, а мастеровые сыты будут…

К исходу весны стены над землёй поднялись…

Потянуло на первую половину лета. Строители уже стены выгнали под окна, принялись леса ставить. Врыли в землю столбы, на них опалубку намостили.

Радуется Петруня, сколько умельцев объявилось. И камень тешут, и из кирпича такое узорочье выводят, что гости иноземные, повидавшие на своём веку не мало дива, и те ахают. Споро и ладно получается у русов.

Андреяш к работе въедливый и дотошный, до всего норовит своим умом дойти, а что не поймёт, Петруню допросит. Петруня рад: отлучится ли в Корчев, где камень рубят, либо за Кубань уедет поглядеть, какие брёвна готовят, Андреяша за себя оставлял.

Короткими ночами, лежа на куче соломы в старой поварне, Петруня с Андреяшем спорили, как лучше известь распустись, чтоб вязь крепкая была, какой камень на колонны потребен, а то вздуют лучину и угольком на досочке начнут рисовать звонницу, чтоб стояла она на виду всего города и звон от неё слышали на том берегу Сурожского рукава.

Как-то заглянул на стройку князь Мстислав. Одетый налегке, в голубой шёлковой рубахе с серебряной застёжкой на плече, тёмных бархатных штанах и зелёных сафьяновых сапогах, он долго лазил по лесам, трогал раствор, присматривался к работе умельцев. Андреяш не выдержал:

— Ненароком загрязнишь наряд, князь.

Вскинул брови Мстислав, прикрикнул, недовольный дерзостью мастерового:

— Не твоя в том печаль, холоп.

Петруня заторопился перевести разговор, высунулся вперёд:

— Мрамору бы, князь. От того внутреннее убранство красоту обретёт.

Мстислав головой закрутил, на зодчего глянул с насмешкой:

— Ишь ты, к чему алчен. Камень сей дорогой, италийский, его из-за трёх морей доставлять надобно.

И, больше не проронив ни слова, спустился вниз.

Минула неделя, и князь Мстислав, видно вняв голосу зодчего, купил у чужеземных купцов несколько плит мрамора. Те его в трюмах кораблей вместо балласта держали. Петруне же при встрече тиун огнищный Димитрий не преминул сказать:

— По солиду[121] за каждый камень плочено, разумей.

3

Занедужил Путята. С болезнью нахлынула тоска по родному краю, не покидают мысли о доме, оставленном десять лет назад. Вспомнил Путята последние слова, произнесённые отцом в смертный час: «Чуете, как дым пахнет? — Он приподнялся, глянул сыновьям в глаза. — То дым костра, что развёл ваш род. Бойтесь забыть его запах. С кем то случится, забудет и род свой».

У ложа Путяты, насупясь, сидит Василько. Ворот рубахи расстегнут, волосы, не перетянутые тесьмой, рассыпались.

— Почто печальный, Василько? — окликнул Путята.

Василько встрепенулся, поднял взгляд:

— Твоя хворь тревожит.

— Ни к чему, Василько, поправлюсь.

И под кустистыми седыми бровями по-доброму глянули на гридина бесцветные стариковские глаза. Потом глаза медленно обошли стену каморы, ненадолго задержались у колков, где в ожидании хозяйской руки мирно висели меч и лук с колчаном, кольчужная рубаха и щит, а рядом на полке темнел стальной шелом. О чём думал в эту минуту Путята? Может, мысленно перенёсся он в молодые годы, когда под Дористолом водил их князь Святослав на византийские полки императора Цимисхия? Либо слышался ему трубный клич и виделась яростная атака конницы печенегов?

И снова глаза вернулись к Васильку, по-новому глянули на гридина.

Откашлялся Путята сказал:

— А ведь и ты уже не молод. Ишь, как оно, время, бежит… Не заметил, что и жизнь позади…

В открытом дверном проёме показался Петруня, остановился, загородив собой свет.

— Вспомнил-таки деда, — обрадовался Путята. — Я уж грех клал на тя, думал, зазнался парень, как в зодчие произвели. Ну, ну! Садись. Потеснись, Василько.

Петруня уселся на лавку, широко улыбнулся:

— Избегался, оттого и не появлялся.

— Ну, сказывай, что состроили?

— Стены возводим, — радостно сообщил Петруня. — Ладно получается. Не хуже, чем у греков.

— А чему б нашим мастеровым быть хуже византийских? — удивился Василько. — Кто нам киевские делал, греки, что ль?

— Наши мастеровые не уступят иноземцам, — согласился Петруня. — А в ином рукомесле и превзойдут их. Да только редко мы ещё из камня строим, оттого и раздумья меня брали.

— И поныне ещё сомненья таишь? — хитро спросил Путята.

— Нет, теперь уверился, своими силами построим. Земля наша богата умельцами. Помнишь ли, дед Путята, Андреяша, что на княжьем суде ответствовал? Так вот, нет нынче лучше каменных дел мастера. Сам обучился в малый срок, теперь у него другие уменья набираются. Одно плохо, — лицо у Петруни стало пасмурным, — обещал князь Мстислав на прожитье артелям вдосталь выдавать, а тиун Димитрий да пристав утаивают, голодом морят.

— Князю обскажи, — перебил Петруню Василько.

— Я сказывал, и Мстислав вникнуть обещал, да только слова те попусту, как было, так и есть.

— Брат Чудин говорил: «Боярин боярину не недруг», — Путята сделал безнадёжный жест. — Не забыл ли ты, Петруня, деда Чудина?

— Как забыть! — удивлённо поднял белёсые брови Петруня.

— Жив ли брат мой, — задумчиво промолвил Путята, — здоров ли…

Увидев, что Петруня с Васильком собрались уходить, попросил:

— Ты, Василько, коли приведётся, скажи князю Мстиславу, с ним говорить хочу.

На торгу всего многолюдней в византийском ряду. Знают греки, что везти на Русь. В открытых лавках, на виду у всей Тмуторокани разложили гости свои товары, выбирай, плати гривны. Княгиня Добронрава залюбовалась тканью шелковистой, узорчатой. Как море в ясную погоду, переливается она в ловких руках купца.

Увлеклась Добронрава и не заметила, что Савва стоит позади, с неё глаз не сводит и мысленно удивляется. Мог ли думать он, что та босоногая девчонка в вылинявшем от времени сарафане с ухваткой мальчишки вдруг незаметно превратится в красавицу, жену князя.

— Поздорову ли живёшь, княгиня? — наконец оторвался Савва.

Добронрава вздрогнула, обернулась, обрадовалась встрече.

— Что давно не объявлялся? Либо в отъезде был?

— Не случалось. Но вскоре в Киев намереваюсь плыть. Привезти ль чего?

— Да о чём же просить тя?

Выбравшись из торговых рядов, они вышли на улицу, мощённую невесть когда, ещё в незапамятные времена, каменными плитами. Меж ними упрямо пробивалась зелёная трава.

— Сила какая, — покачал головой Савва. — Ни щёлочки нет, а гляди ж ты.

Добронрава посмотрела на него внимательно, сказала С грустью:

— Как тебя вижу, Бажена вспоминаю.

Савва промолчал. Да и что ответить Добронраве? Разве не то же самое думает он, когда видит её…

Они миновали хоромы тысяцкого Романа. За ними потянулось подворье тиуна Димитрия. За высоким сплошным забором метались псы. Воротний мужик с тяжёлой дубинкой, сморённый жарой, зевал сонно. Добронрава проговорила:

— Беспокойный ты, Савва, непоседливый. Давно ли в Корсунь плавал, теперь вот в Киев собираешься.

Савва развёл руками:

— Наше дело гостевое. Кому-то и торг вести надобно.

Повстречался Обадий. Прошёл медленно, опираясь на суковатую палку, сделав вид, что не заметил Саввы с княгиней.

— Обиду таит старшина хазарских гостей, — усмехнулся Савва. — А напрасно, велика вина за ним.

— На той неделе был он у Мстислава, — сказала Добронрава.

Но Савва не удивился:

— Слышал о том. Просил, сказывают, у князя дозволенья торг в Константинополе вести. Не отказал Мстислав. Знать, не помнит зла.

— Мстислав справедлив, — ответила Добронрава.

Савва хотел спросить её, счастлива ли она, довольна ли своей судьбой, но язык вымолвил иное:

— Люба ты мне, Добронрава, ох как люба…

Сказал и смолк растерянно. Добронрава остановилась, брови вскинулись недоумённо:

— Как можешь ты, Савва, такие речи вести? Иль запамятовал, что я княжья жена? Да и к чему говорить о том, чего не воротишь.

Добронрава попрощалась, оставив Савву наедине со своими мыслями. Долго стоял он задумавшись. Может, вспомнил, как давно, возвратившись из Константинополя, на подворье у Давида повстречал Бажена и тот звал его заходить к ним почаще. Кто знает, была бы Добронрава нынче не Мстиславовой женой, а его, Саввы?

В незапамятные времена здесь плескалось море. Оно нехотя отступало, и, как шапки сказочных великанов, обнажались острова. Под толщей воды великаны грозно расправляли плечи. Земля поднялась, и острова соединились в полуостров. Но море оставило следы, обильно разбросав на всём полуострове лиманы и озера. В паводок бурная река, устремляясь с гор, сбрасывает в них лишние воды.

Проходили века, и полуостров буйно укрыли травы, а лиманы и озера поросли сочным камышом и кугой. Богата земля тмутороканская зверем и птицей, а воды рыбой. Крепко сидит на своём столе князь Мстислав, зорко наблюдает дальний рубеж Киевской Руси.

В воскресенье пополудни в большой гридне, устланной восточными коврами, увешанной по стенам дорогим оружием, Мстислав принимал херсонесского катапана Клавдия. Душно. В ожидании князя и катапана томились бояре. На скамье в углу, отвалившись к стене, дремал посадник Аверкий. Приехал некстати из Корчева, в пору бы и в обратный путь, да Мстислав велел задержаться. А с утра поесть сытно не удалось. Только и того, что перекусил у тысяцкого Романа. Съел кусок холодной грудинки да гуску, зажаренную в сметане, с пирогом. С утра до полудня время для боярина Аверкия длинное, успел проголодаться. В думах о еде не учуял, как и захрапел.

Неподалёку от Аверкия тиун Димитрий с тысяцким Романом. Пощипывая седые усы, тысяцкий спросил:

— По своей ли воле либо указу базилевса приплыл Клавдий?

— Должно, не по велению Василия, — ответил ему Димитрий.

Поодаль, погрузившись в свои мысли, в одиночестве стоит воевода Ян. Толкутся бояре в гридне, шумят, на вошедшего князя не обращают внимания. Мстислав остановился посреди гридни, окликнул Димитрия:

— Вели столы накрывать, попотчуем катапана по нашему обычаю.

Димитрий заторопился, а Мстислав уже обратился к Усмошвецу:

— Слыхал ли? Сказывает катапан Клавдий, что князь Редедя на нас зло держит, что мы его касогов в дружину принимаем?

— Они к нам по своей воле идут, — пожал плечами Ян, — и у касожского князя напрасная обида.

В дверях появился княжий пристав, объявил о приходе херсонесского катапана. Разговоры стихли. Бесшумно ступая по коврам, в гридню вошёл маленький седой старик в дорогом кафтане, лёгких сафьяновых башмачках, расшитых узорами. Зоркие глазки пробежали по толпе бояр, обнаружили князя, и старик отвесил лёгкий поклон.

Тысяцкий Роман толкнул посадника Аверкия, шепнул в самое ухо:

— Очнись, боярин, да уйми храп.

Аверкий вскинул голову, ошалело хватился:

— Ась?

— Катапан-то в гридне, почто вскрикиваешь? — прошептал Димитрий.

Аверкий не успел больше и рта раскрыть, как раздался негромкий дребезжащий голосок Клавдия:

— Гостем я к тебе приплыл, князь Мстислав, — катапан говорил по-русски без толмача. — Прими дар от меня.

Он взял из рук вошедшего грека лёгкий меч. Ножны и рукоять отделаны золотом и чернью, украшены драгоценными камнями.

Мстислав выступил вперёд, принял оружие и тут же передал воеводе Яну, сказав:

— Русь гостям завсегда рада, катапан Корсуни, и по обычаям нашим мы гостей за столом потчуем.

Указав широким жестом на дверь, что вела в трапезную, Мстислав пошёл рядом с Клавдием. Следом повалили бояре.

За столом умащивались с шумом. Катапана усадили рядом с Мстиславом. Отроки в атласных рубахах, молодцы как на подбор, мигом наполнили хмельным мёдом серебряные кубки, окованные золотом турьи рога. Мстислав поднялся, сделал знак, и все стихли.

— Сей первый кубок мы пьём за брата старшего, базилевса Василия. Пусть недруги наши помнят, что император ромеев в родстве с нами.

Всё выпили, и снова трапезная наполнилась шумом. Отроки метались между рядами столов с большими подносами, уставленными снедью, держа над головой кувшины, наполненные вином и мёдом.

Аверкий сказал вполголоса Роману:

— А дары-то князю малые привёз.

Тот согласно кивнул, поддакнул:

— Скупец.

В трапезной висела густая пелена пара, резко пахло жареным мясом и восточными специями.

Опорожнив второй кубок, Клавдий наклонился к Мстиславу, проронил как бы невзначай:

— Херсонесские гости, что торг ведут с Тмутороканью, сказывают, что ты, князь, велишь брать с них пошлину.

Мстислав насторожился. Клавдий, будто не замечая, продолжал:

— И ещё без гривен прокорма не велишь давать.

— Речь твоя непонятна мне, катапан, — прервал его Мстислав. — Иль есть меж нами грамота, чтоб торг вели мы без мыта?

Клавдий мелко засмеялся, потом, протерев глаза, сказал:

— Не о грамоте сказываю, а просьбу передаю тебе от гостей херсонесских.

Мстислав ответил с усмешкой:

— А ты, катапан, дозволишь нашим гостям без мыта торг вести в Херсонесе и будешь ли месячные давать русским купцам?

Клавдий не растерялся, сказал, будто сокрушаясь:

— Не моя вина в том, а базилевса.

— Ну коли так, о чём же речь. Даст базилевс грамоту гостям, то мы с его торговых людей мыта брать не станем и месячное на прожитье выдавать почнём.

На лицо катапана набежала тень неудовольствия и тут же исчезла. Клавдий снова кротко улыбнулся. За гомоном бояре не поняли, о чём переговаривались князь с херсонесским катапаном. Только Димитрий, сидевший По левую руку от Мстислава, слышал всё. Молча, поманив пальцем отрока, шепнул ему:

— Налей греку вина наихмелее, да не мешкай. А выпьет, ещё подбавь.

Исполнявшись, Димитрий постучал кубком о стол:

— Изопьём, бояре, до дна за здравие гостя, катапана корсунского.

Мстислав разгадал хитрость тиуна, спрятал улыбку в бороде. Подумал: «Умён боярин Димитрий».

Клавдий в душе ликовал, стрела, пущенная им, попала в цель. Этим разговором ему удалось отвести мысли Мстислава и бояр от истинной цели приезда. А прибыл он в Тмуторокань по повелению препозита Михаила. Писал тот Клавдию, что базилевс Василий желает знать, не собирается ли князь Мстислав, поразив хазар, обратить оружие против Византии. От Корчева до Херсона через Сурож рукой подать.

Оттрапезовав, Мстислав вышел во двор. Над Тмутороканью сгущались сумерки. Дальние белёсые облака окрасились в багряный цвет. По верхушкам деревьев, по крышам теремов солнце разбрасывало последние лучи. Тихо, спокойно в крепости, и только снизу, от пристани, доносились разноязыкие выкрики чужеземных моряков.

У боковых хором, где жила меньшая дружина, под открытым небом накрывали столы. Из поварни в тяжёлых жбанах выносили еду, разливали по глиняным мискам. Стряпухи готовились кормить отроков. Мстислав окликнул стоявшего у крыльца Василька:

— Проводи-ка меня к деду.

Они пересекли двор, низко кланяясь дверям, чтобы не Стукнуться о притолоку, вошли в камору Путяты. Увидев князя, старик обрадовался, попытался подняться. Мстислав положил ему на плечо руку, присел на край ложа:

— Что за недуг свалил тя, Путята?

Старый десятник вздохнул, медленно заговорил:

— Многие лета прожил я, князь Мстислав, и тело моё во шрамах. Видно, настал час уйти на покой, дать отдых костям немощным. — Путята передохнул, снова заговорил: — Нынче же прошу, князь, отпусти меня в Киев. Хочу умереть на родной земле, где могила отца моего.

Мстислав замахал рукой:

— Рано, дед, о смерти речь ведёшь.

Нет, — покачал головой Путята, — чую её.

— Пройдёт твоя хворь, — упрямо возразил Мстислав. — Однако ежели ты в Киев надумал воротиться, не держу. По своей воле пришёл ты в Тмуторокань, по своей и уходишь. Но не пущу, пока не пойдёт гостевой караван со стражей. С ними отправишься.

— Князь Мстислав, — подал голос молчавший до этого Василько, — дозволь и мне со стариком. Привык я к нему.

Мстислав поднялся, нахмурился:

— Ну, коли и ты, Василько, надумал, та и те такой же ответ, что и деду Путяте. — Не сказав больше ни слова, он покинул камору.

К ночи жара спала и с моря потянул свежий ветер. Расстегнув рубаху, Мстислав подставил ему грудь. Злость и обида на Василька прошла незаметно, оставалось ещё сожаление, что не будет с ним верного гридина да старого Путяты. И он, и Василько были частью его родной киевской земли. Оттуда они пришли с ним, Мстиславом, туда и уходят. Но уходят без него…

— О чём, князь, печалишься? — раздался за спиной вкрадчивый голос.

Мстислав круто повернулся. В сумерках узнал Обадия. Ничего не ответил ему, но хазарский купец сам заговорил:

— Князь, прости меня за дерзкие слова, но как смею я скрывать то, что видят мои глаза.

— Какую ещё паутину плетёшь ты ныне, Обадий?

— Не гневись, князь, а приглядись к воеводе. Отчего мужа зрелого одолевает грусть-тоска?

— Ты на что намёки даёшь, купец? — Мстислав цепко ухватил Обадия за плечи. — Говори, не таи!

Хазарин струсил, но князь подтащил его к себе, приблизился лицом к лицу:

— Ну?

— Воевода-то по княгине страдает, вижу я…

— Врёшь, пёс! — Мстислав гневно оттолкнул купца, бросился к хоромам Усмошвеца, и не услышал он, как Обадий злорадно хихикнул ему вслед…

Ян готовился ко сну, когда Мстислав, толкнув ногой дверь, с шумом ворвался в опочивальню. Качнулся желтоватый язычок плошки. Князь заговорил глухо:

— Верный ли тот слух, воевода?

— Ты о чём речь ведёшь, князь? — Усмошвец недомённо встал.

— Разве и не знаешь? — Мстислав усмехнулся недобро. — Говорят, жена моя приглянулась те?

Ян вскинул голову, глянул князю в глаза. Потом заговорил медленно, отчётливо:

— Слушай меня, князь Мстислав. Да, то так! Кто сказал те о том и как ему стала ведома моя тайна, не знаю, но, видно, злой он человек, раз замыслил внести разлад меж нами. Я говорю те, князь, хочешь ты того или не хочешь, любовь моя в моей душе. О ней знать только мне, и то моя радость и моя печаль. Прости, князь, Добронрава твоя жена, и я её честь завсегда уберегу, в том моё слово.

Мстислав протянул ему руку:

— Верю тебе, Ян! Теперь жалею, что в тот раз хазарского купца Обадия помиловал. Ну да не беда…

4

Базилевс Василий делит ложе с племянницей Зоей. В том нет греха для божественного. Император может иметь не одну наложницу-рабыню, но кто из них сравнится умом с Зоей! С ней базилевс забывает о летах, а разум его становится гибким.

По ночам, когда Зоя покидает опочивальню императора, в огромной, озарённой свечами приёмной, где с утра допоздна толпятся византийские вельможи, её дожидается паракимомен Иоанн. Тщедушный старец, первое лицо при императоре и его верный пёс, он злобен и не умеет прощать обид.

Раньше, когда Иоанн не был паракимоменом, его называли Славином. Теперь только недруги помнят это имя да Иоанн не забыл, как мальчишкой, оскоплённого, привезли его в Константинополь откуда-то с Дуная…

В полуночный час в приёмной пусто, каменными изваяниями замерли у двери опочивальни телохранители. Склонившись в поклоне, Иоанн пропускает любовницу базилевса, бесшумно плетётся следом. Она проходит, не замечая паракимомена, шурша шёлковыми одеяниями, и запах благовонных масел надолго повисает в залах.

Иоанн ненавидяще смотрит ей в спину. Разве женщина несёт добро базилевсу? Он, паракимомен, никогда не знал женщин и презирает их.

Каждый раз, когда Иоанн следует за Зоей, она чувствует его взгляд. Но для неё паракимомен раб и червь, недостойный внимания.

Они проходят анфиладу дворцовых залов, минуют опочивальню Константина, и когда Зоя скрывается в своих покоях, Иоанн поворачивает назад. Завтра, если базилевс соизволит, он расскажет ему об этом. Но паракимомен скроет от императора истинную мысль, он заговорит о Зое, и лицо его будет излучать радость.

…Искусство плести интриги препозит Михаил познал за многие годы дворцовой жизни. Высокий худой евнух с дряблым лицом и голым черепом тенью возникал там, где его всего меньше ждали, слышал то, что хотели от него скрыть. Душа Михаила полна коварства. Его остерегались. Один паракимомен не опасался препозита. Разве есть кто ближе к базилевсу, чем паракимомен? Препозит Михаил знает это и за паутиной льстивых речей скрывает свою ненависть к Иоанну. В душе Михаила тлится надежда занять место паракимомена…

Развернув свиток пергамента, препозит Михаил читал послание катапана Клавдия. Херсонесский катапан уведомлял, что воротился он из Таматархи, где беседу имел с архонтом Мстиславом и его боярами. А из того письма он, катапан, не мог заключить, собирается или нет архонт Мстислав расширять дале свои владения и в какие земли готовит вести дружину…

Может быть, препозит Михаил так и не придал бы особого значения посланию херсонесского катапана, если б не последние строки. В них Клавдий писал, что в Таматархе к византийским гостям нет почёта, а архонт Мстислав ко всему на его, Клавдия, вопрос ответил дерзостно, заявив, что-де пусть император даст гарантии русским гостям, тогда и он сделает послабление гостям византийским.

Обхватив голову, препозит Михаил долго сидел задумавшись. Сладкое чувство мести уже охватило его, но внутренний голос противодействия всё ещё шептал: «Опомнись, Михаил, не приведи Господи, базилевс распознает».

Хлопнув в ладоши, препозит свернул свиток пергамента, достал чёрного дерева шкатулку, осторожно открыл. На чёрном бархате лежал кристалл с рисовое зерно.

Бесшумно появился раб-фракиец, изогнулся в поклоне.

Михаил закрыл шкатулку, спросил голосом бесстрастным:

— Сумеешь ли ты тайно проникнуть в покои паракимомена?

Фракиец изогнулся, и на препозита уставились бесцветные немигающие глаза. Михаил ждал ответа. Он доверял этому рабу самые сокровенные мысли.

— Да, — произнёс фракиец.

— Выслушай меня со вниманием, — препозит взял со стола пергамент и шкатулку, протянул рабу. — Чтоб не проведал никто, войди в покои паракимомена и сокрой там сие…

По утрам Зою ждал бассейн, отделанный розовым мрамором, наполненный тёплой водой, настоянной на хвое. Она долго мылась, а молоденькие рабыни держали одежду тонкого шелка, гребни и благовонные масла.

Из бассейна тело Зои попадало в руки слепых массажистов. Понежившись на ложе, она отдала себя в руки рабынь. Её причёсывали и натирали розовыми благовонными маслами, одевали, завязывали тесёмки сандалий.

Нарушая привычный уклад, рабыня доложила:

— Препозит Михаил ждёт тебя, несравненная.

Брови Зои приподнялись в недоумении. Что привело к ней препозита? Она заторопила рабынь, вышла в зал. Увидев её, препозит повалился на колени, красная хламида[122] растопырилась колоколом.

— О несравненная, я прах у ног твоих. — Он приложил к груди руки, заглянул в глаза Зои. Они смотрели на препозита с любопытством и насмешкой. Но теперь уже ничто не могло остановить Михаила. — О коварстве паракимомена Иоанна поведаю тебе, — снова заговорил он. Лицо Зои потемнело, глаза сузились. — Иоанн от базилевса утаил письмо катапана Клавдия. И ещё грех великий замыслил паракимомен, — Михаил отшатнулся, затряс головой. — Нет, нет, язык мой не смеет выговорить, что замыслил Иоанн.

— Ты скажешь, что затаил паракимомен, — зло прошептала Зоя и наклонилась к стоявшему на коленях препозиту. — А может, длинные языки нашептали в твои большие уши лишнее?

— Несравненная, паракимомен ищет твоей смерти, — выкрикнул Михаил, и его лоб покрылся испариной. — Яд для того держит.

— Истинные ли твои слова? — Зоя выпрямилась. — Повторишь ли ты их базилевсу?

— Да, несравненная, язык мой не извергает ложь. Если нет в моих словах истины, пусть я приму смерть.

— Тогда поднимись, препозит, и следуй за мной.

Поцеловав край её одежды, Михаил встал с колен, направился за Зоей. Открытой галереей они прошли в библиотеку. Василий был один. Он листал толстую книгу в кожаном, отделанном драгоценными камнями переплёте, а рядом на высоком столике из красного дерева лежал лист пергамента и стояла чернильница с лебединым пером. Базилевс работал. В такую минуту никто не смел нарушать его мысли. Препозит распростёрся ниц, вздрогнул от голоса базилевса:

— Что привело тебя, Михаил, сюда в этот час?

Страх сковал препозита, слова комом застряли в горле, но тут услышал он спасительный голос Зои:

— Единственный, пусть твой гнев обратится на паракимомена Иоанна, по чьей вине мы нарушили твои священный распорядок.

— В чём виноват Иоанн? — базилевс нахмурился, носком ноги пнул препозита. — Открой свои уста, Михаил, и поведай мне!

— О божественный, — препозит поднял голову. — Я пыль, которую ты отряхиваешь со своих ног! Недостойный раб твой паракимомен Иоанн утаил от тебя папирус катапана Клавдия. Херсонесский катапан уведомлял тебя о тмутороканском архонте Мстиславе.

— Откуда стало известно тебе, Михаил, о письме Клавдия? — недоверчиво спросил Василий.

— Посланец катапана привёз тот папирус мне. Я же вручил его паракимомену…

— Единственный, — снова заговорила Зоя, — Иоан Славин. Не кажется ли тебе, что, скрыв письмо Клавдия, паракимомен служит тем архонту русов?

Василий задумался. Зоя повернулась к всё ещё стоявшему на коленях Михаилу:

— Скажи, препозит, что ещё известно тебе.

— О божественный, злобная ненависть к несравненной помутила разум Иоанна.

Базилевс шагнул к двери, крикнул.

Бряцая оружием, вбежали солдаты императорской гвардии, телохранители базилевса застыли у порога, Василий бросил коротко:

— Ступайте к паракимомену Иоанну, именем императора в темницу его!

Солдаты поспешили исполнить приказание повелителя. На губах Зои мелькнула и скрылась злорадная улыбка.

Базилевс обернулся к препозиту:

— Что писал катапан Клавдий об архонте Мстиславе.

— Катапан остерегается архонта русов, божественный. Разгромив каганат, Мстислав может осадить Херсонес.

Василий поднял руку, дав знак препозиту умолкнуть:

— Иди, Михаил, я позову тебя, когда в том будет нужда.

В темнице мрак и сырость. На замшелых стенах слезится вода. За железной дверью гулко отдаются шаги караульных. В этом каменном мешке паракимомен Иоанн потерял счёт времени. Как узнаешь, день ли, ночь ли на дворе? Паракимомен лежит на подстилке из сена, и мысли его мечутся затравленным зверем. Именем базилевса заточили Иоанна в темницу. Жизнь и смерть, благость и страдания — на всё воля базилевса! Это известно паракимомену, и он смирился со своей судьбой. Но Иоанн не ведает за собой вины. Так чьих же козней не остерёгся он и какую смерть примет: забьют ли насмерть палками или вольют в горло расплавленный металл, а может, ослепят и направят на глухой остров или оставят навечно в темнице?

Лязгнул засов, и со скрежетом отворилась дверь.

От яркого дневного света Иоанн зажмурился. Кто-то остановился возле него. По шелесту шёлковых одежд, запаху благовонных масел паракимомен узнал её. Она долго молчала, любуясь унижением того, кто ещё недавно был в милости базилевса и носил высшую придворную должность. Теперь он лежит, дряхлый старец, и никто не спасёт его.

— Паракимомен Иоанн, — позвала она его.

Иоанн открыл глаза. Зоя стояла над ним, скрестив на груди руки, властная, не знающая жалости.

— Ты хотел моей смерти, Славин, ты ненавидишь меня, потому что божественный любит меня. — Нога, обутая в сандалии, расшитые жемчугом, наступила ему на грудь.

Иоанн промолчал. Что мог ответить он, поверженный, обречённый на смерть.

— Раб, покушающийся на дочь царей, недостоин на милость. Умри, Славин. — Она переставила ногу на горло, надавила. У Иоанна перехватило дыхание, потемнело в глазах. Жизнь уходила от паракимомена.

На закате солнца у ворот императорского дворца крепкие загорелые рабы осторожно опустили богатые носилки. Откинув полог, из них вышел препозит Михаил.

За первыми носилками остановились другие, не менее роскошные. Не успели ещё рабы поставить их на землю, как маленький толстый логофет дрома выкатился колобком и устремился к препозиту. Обменявшись приветствиями сдобренными кроткими улыбками, препозит и логофет направились к воротам, ведущим в Дворцовый парк. Стража из крепкотелых скандинавских варягов раздалась, и они ступили на усыпанную песком и ракушечником главную аллею.

Тихо и безлюдно в тенистом дворцовом парке. Замело всё даже лист не колеблется. Усыпанная песком и ракушечником дорожка привела препозита и логофета дрома к просторному пруду, обсаженному кустарниками и деревьями. У берега на низком креслице из бамбука сидел базилевс. Слуга подал ему плетёную корзину с кормом для рыб. Василий взял горсть хлебных крошек, бросил в воду. Вода чистая, и ему видно, как рыбки сверкая серебряной чешуёй, набрасываются стаями на хлеб. Препозит и логофет замерли, почтительно опустив головы. Император долго не замечал их. Наконец когда в корзине не осталось корма и слуги удалились, базилевс повернулся к ним, произнёс:

— Пса, оскалившегося на хозяина, убивают.

Оба и препозит, и логофет, поняли, император имел в виду паракимомена Иоанна. Головы придворных опустились ещё ниже.

— Катапан Клавдий опасается таматархского архонта. В том есть истина. Архонт Мстислав искусный стратег, о том поведала нам битва с хазарами. Но кто сказал катапану Клавдию, что нет у таматархского князя противоборствующей силы? Разве отказала ему память и он не может вспомнить, что мощь Византии не только в оружии? Пусть Клавдий осветит дорогими подарками дорогу к сердцу касожского архонта Редеди.

Базилевс поднялся, оттолкнул ногой креслице.

— Истинны слова твои, несравненный!

— Непостижима мудрость твоя, божественный, — в один голос принялись воздавать хвалу препозит и логофет.

— Спешите уведомить катапана Клавдия, пусть плывёт в землю к касогам, — прервал их Василий и повернулся к придворным вельможам спиной.

Пятясь, препозит Михаил и логофет дрома удалились.

5

Леса Оковские водой неиссякаемы. Поят они не одно море. Ту реку, что бежит к морю Варяжскому, Западной Двиной прозвали, ту же, что вольно покатила свои воды в море Хвалисское, русичи назвали Волгою, а хазары по-своему — Итилем, а реку, что многими перекатами и порогами устремилась к Русскому морю, издревле на Руси Днепром именуют, греки же Борисфеном кличут. Левые рукава его подходят к Итилю и Дону.

Неведомо, кто первым проложил путь из варяг в греки: воинственные норманны из далёкой Скандинавии, прослышавшие о несметных богатствах Царьграда, или дружины храбрых русичей, а может, торговые люди Великого Новгорода?

Так ли это, кто знает. Но пролёг тот путь через мать городов русских, стольный Киев… Идут торговые караваны в Византию или обратно, в северные страны, Киева не миновать.

Труден и опасен путь из варяг в греки: то море взыграет, то пороги на Днепре преодолеть надобно, а то и печенеги подстерегут.

Со времён Владимира начала Русь от степняков крепостями отгораживаться, а на днепровских перекатах сторожу выставлять, да разве всегда остережёшься…

От низовий Днепра до кочевья хана Боняка не близок путь. Не зная роздыха, день и ночь скачет степью печенежин. Рядом, на поводу, бежит запасной конь. На коротких привалах печенежин не разводит костра, перекинет седло с крупа на круп и дальше гонит.

Начало июня, но у печенега поверх кольчуги халат, а на голове ушастый малахай. И малахай, и рваный халат покрыты коркой грязи, припудрены толстым слоем серой пыли.

Зоркие глаза печенега на ходу ощупывают степь. Рука в любую минуту готова сорвать притороченный у седла лук. Но в степи безлюдно и спокойно. По ещё не успевшему поседеть ковылю кровяными пятнами расцвёл мак, распустился душистый клевер, а цепкий горошек опутал степь сетью батогов. В сочных травах, поднявшихся после тёплых майских дождей, жадно кричат, перекликаются перепела.

Четвёртый восход солнца встречает печенег в седле. Придержав коня, он приподнялся на стременах, скинул малахай, прислушался. Чуткое ухо уловило донёсшиеся издалека лай пса, запахло кизячным дымом. Там, неподалёку, было кочевье. Нахлобучив малахай, печенег пустил коня вскачь.

Юрта хана Боняка из белого войлока. Из такого войлока шатры его жён. Поодаль становище хана Булана. Ханские юрты опоясывают кольцом кибитки нукеров, а за ними, по степи, разбросались вежи орды.

На обильных пастбищах выгуливают отощавшие за зиму табуны, бродят отары овец, ревут и мычат многочисленные стада…

Едва порозовело небо, нукер пригнал из табуна кобылицу, привязал к коновязи. Заслышав её ржание, из юрты показался хан Боняк. Присев на корточки, он принялся наблюдать, как нукер доил лошадь. Тонкие струнки молока со звоном били по стенкам бронзового казана. Вот нукер кончил доить, поднялся и, держа казан на вытянутых руках, подошёл к хану. Молоко тёплое и сладкое. Боняк выпил небольшими глотками, прищёлкнул языком. Нукер удалился. Хан обвёл глазами кочевье. На окраине степи выглянуло солнце, заиграло на росистой траве. Кочевье ожило, зашумело. Боняк встал, потянулся. Вдалеке, заметил, печенег скачет. Догадался, издали едет, раз одвуконь. А печенег уже рядом, увидел хана, с седла упал, заговорил быстро:

— Ладьи урусов на Кий-город путь держат!

От радостной вести вздрогнул Боняк, но виду не подал, спросил невозмутимо:

— Сколько людей насчитал ты и далеко ли они были от перекатов?

— Три ладьи, хан. Когда выплыли они из моря, я помчался к тебе с вестью.

— Ступай, пусть отдохнут твои кони. Завтра ты укажешь путь к тем ладьям хану Булану.

Подгоняемые попутным ветром остроносые однодревки гуськом тянутся вверх по Днепру. Нашитые дощатые борта высоко вздымаются над водой. Один к одному сидят на скамьях воины, наряженные князем Мстиславом для охраны гостевого каравана. По двадцать гридней на ладью выделил князь. Старшим над ними Мстислав поставил Василька.

Однодревки тесные. Люди торговые тмутороканские загрузились товарами русскими и иноземными вдосталь. Савва стоит, прислонившись к борту, смотрит, как пузырятся паруса плывущей впереди ладьи, а думы о предстоящем торге: удачен ли будет? Впервой отправился он в Киев.

Меж скамьями на разостланном корзно лежит десятник Путята. Плох старик. Когда в Тмуторокани на ладью грузился, сам ещё ходил, а нынче совсем не поднимается, глаза закрыты, дыхание тяжёлое.

Василько склонился над ним, мокрой тряпицей обтирает ему лицо и скорбно припоминает, как много лет назад ехал с Мстиславом и дедом Путятой из Киева в край тмутороканский. Виделась Васильку знойная степь, всадники и Путята, скачущий с ними стремя в стремя. Не гадал тогда Василько, что доведётся ему сопровождать старика и в обратный путь…

За спиной Василька гридин вполголоса рассказывал:

— Случилось мне этой дорогой как-то греческих гостей провожать. Зовут они Днепр по-своему, Борисфеном, и всё-то им было дивно у нас…

Крик кормчего с передней ладьи прервал Васильковы мысли. Только теперь обратил он внимание на доносившийся издалека шум. Будто кто-то из огромного ковша лил воду на воду.

Воины на скамьях засуетились, загомонили разом:

— К порогам подошли!

— Теперь гляди в оба!

Ладейщики спустили паруса, гридни взялись за весла, хором выдохнули:

— Эх да, разом!

Норовистым конём рванулась ладья, а гридни снова погрузили весла в воду и погнали однодревки к берегу. Тем часом ладейщики готовили катки-брёвна. Вот ладьи ткнулись в мель, остановились. Гридни повскакивали, не раздеваясь, один за другим попрыгали в воду. Василько перелез через борт. Мелко, по пояс. Под ногами дно песчанистое, твёрдое. Ладейщики кинули канат гридням, ухватившись, выволокли однодревки на берег…

Выставив дозоры, воины и ладейщики, подкладывая под днища катки, потащили ладьи сушей. Продвигались медленно, делая частые привалы.

Привязав к копьям корзно, Василько и Савва молча несли Путяту. Он очнулся, открыл глаза, позвал:

— Василько!

— Что, отец!

Они опустили старика наземь, склонились над ним.

— Чую шум людской, — хрипло, с трудом произнёс Путята. — Словно торжище на Почайне волнуется…

— Пороги то, отец.

— Днепр?.. Подними меня повыше, Василько… Вот так… Хочу Киев увидеть… Нет, не вижу… А ты, Днепр, разве не признаешь своего перевозчика? Это же я, Путята, брат Чудина…

К вечеру дед Путята умер… Хоронили его не по языческому обряду, не на костре сожгли. Мечами вырыли гридни могилу, завернули тело в корзно, опустили в яму. Накрыли Путяту щитом, рядом меч положили. Первым горсть земли кинул Василько.

До утра не смыкали очей воины, поминали старого десятника.

В полдень, едва ладейщики и гридни сели передохнуть, прибежал дозорный, издалека крикнул:

— Печенеги! — и тут же упал, сражённый стрелой. Из-за бугра вынесся верховой, осадил коня, завизжал дико.

Вскочили гридни, заметались.

— В ладьи! — подал голос Василько.

И едва успели воины укрыться за высокими бортами однодревок, как из степи, с трёх сторон, высыпали конные печенеги.

— Гляди, да, никак, хан Булан! — вскрикнул удивлённо Василько. — Эва, когда сыскался. Слышь-ка, Савва?

— Это который?

— А вон погляди, на копье конский хвост заместо стяга болтается, вишь? Так под ним.

— Который на белом коне?

— Ну да! Давно не объявлялись они с Боняком. Со времени, как хазарам спину показали…

Часть печенегов тем временем спешилась, и рои стрел полетел на ладьи. Стрелы со стуком впивались в дерево. Зазевавшийся гридин упал замертво. Натянув тетиву, Василько выждал момент, пустил стрелу. Успел разглядеть, как гарцевавший рядом с Буланом печенег сполз с седла.

Стреляя раз за разом, печенеги приблизились к ладьям. Уже не один гридин лежал, сражённый печенежской стрелой, и не мало печенегов валялось в степи, когда солнце подходило к закату. Высунулся Василько из-за борта, оглядел степь. Нет, не уменьшается печенегов. Много их привёл с собой хан Булан. Видно, знал, что хорошая добыча ждёт его. Задумался Василько. Самим не отбиться от орды, надобно за подмогой кого-то слать. А успеет ли? Всё одно попытаться своих уведомить надобно. Кто реку переплывёт? Глаза остановились на Савве. Мелькнула мысль: «Он у моря жил…»

Позвал:

— Савва!

Тот подполз, присел на корточках.

— Слышь, Савва, худо дело…

— Худо.

— Ты плавать горазд?

— Умею.

— Тогда запоминай. Как стемнеет, переплыви реку и тем берегом поспешай в верх течения. Где-то там должны стоять дозоры киевского князя. Оповести их, пусть торопятся на подмогу. Да гляди, остерегайся печенежина. Только и надежда на тя, Савва…

Во гневе Булан не знает пощады. Уже вдругорядь солнце отгуляло над степью, а русы всё отбиваются. Булан знает, что их осталось совсем мало, но они не сдадутся. Гикая и крича, орда валом подкатывается к ладьям и, встретив дружный отпор, каждый раз поворачивает коней. Плеть Булана ходит по спинам сотников и десятников. Хан обзывает нукеров самыми обидными словами, но эта брань не заговаривает воинов от стрел русов, и Булан решает дать нукерам передышку до ночи.

Обложившись подушками, Булан говорит окружившим его сотникам:

— Мы не оставим в живых ни одного руса… У нас не будет к ним жалости… На ладьях драгоценности, и мы завладеем ими, хотя бы пришлось оставить здесь половину орды… Так велел нам мой брат, великий хан Боняк!

Речь Булана отрывиста, и сотники знают, он не терпит возражений.

— Когда затихнет степь и сон сморит русов, печенеги неслышно подкрадутся к ладьям. Подобно волку, изготовившемуся к прыжку, они выждут, пока погаснет последняя звезда и утренняя заря съест ночь. Тогда мои нукеры бросятся на русов и саблями порубят их.

Сотники почтительно склонили головы…

Василько не спал. Сквозь рокот бегущей по камням воды ухо ловило ржание печенежских коней, голоса.

«Нет, неспроста успокоились печенеги к вечеру. Что замыслили они? — думал Василько. — И Саввы нет с подмогой. Да и не изловили ли его печенеги?»

Вспомнились проводы из Тмуторокани, боярыня Евпраксия. Плакала, когда прознала про его отъезд. С ключницей прислала ему на дорогу съестного, отговорить пробовала, да у Василька решение твёрдое. Не мог он бросить старого Путяту.

Лежавший рядом с Васильком гридин подал голос:

— Прижали нас, что скажешь. А кажись, самое опасное миновали — и на те.

Василько без него знал, что впереди только один перекат, остальные позади. Но что от этого? Попробуй протащи ладьи оставшиеся несколько сот шагов под вражьими стрелами.

И Василько ничего не отвечает гридину.

Скоро рассвет. Что принесёт он с собой?

— Чу! Слышишь? — шепчет гридин и настороженно приподнимает голову. — Словно ползёт кто!

Высунувшись из-за борта, Василько всматривается в темень. Ничего не видно. Может, гридину почудилось? Но нет. Вот теперь и Василько услышал шорох. Едва различимый, он раздавался неподалёку.

«Печенеги крадутся», — обожгла мысль, и Василько крикнул, чтоб услышали на тех, двух передних однодревках:

— Бодрствуй! Печенеги рядом!

Едва гридни подхватились, едва за мечи взялись, как орда с воем бросилась на приступ, полезла через борта. Пошла на ладьях злая сеча. В потёмках не видно, где кто.

— Держись кучно! — подал голос Василько.

Сбились гридни полукругом, рубятся. Звон мечей и сабель перемешивается с выкриками, стонами раненых. Тяжело гридням, неравны силы. Не успели отбиться от первых недругов, как другие наседают.

Вот уж и небо посерело. Теперь видно, как один за другим взбираются на ладью печенеги, а гридней всё уменьшается, слабеют их силы. Василько никак не сообразит, сколько же он врагов свалил. И кажется ему, что перед ним всё один и тот же печенег.

От крови скользко! Оступился Василько; а печенегу того и надобно, ударил он, и потемнело в глазах у гридня. Качнулся, а недруг ударил сызнова, и упал Василько.

На перекате течение стремительное. Оно не раз валило Савву с ног, волокло по камням. С трудом выбравшись на берег, он оделся, взглянул туда, где в ночной темени остались товарищи, и заторопился вверх по реке. Чем дальше удалялся Савва от порогов, тем спокойнее становилось течение, река замирала в своём движении.

Степь спала, и только изредка тишину нарушал крик ночной птицы. К рассвету над водой повис туман. Трава стала влажной, холодной. Савва бежал и шёл, не замечая устали. Иногда, потревоженный человеком, из-под ног вспархивал перепел или с писком убегал проснувшийся зверёк.

Заалел край неба, и всё вокруг ожило, зазвенело на разные голоса. Вот Сварог[123] выгнал сына Дажбога[124] из хлева, и он огненным шаром выкатился над степью. Уплыл туман, оставив на траве крупные капли росы, да кое-где, зацепившись за прибрежные кустарники, он оставался ещё висеть рваными клочьями. До боли в глазах Савва всматривался вдаль, надеясь разглядеть сторожевой дозор, но степь была безлюдна…

Миновал день. На исходе была другая ночь. Савва выбился из сил, глаза слипались, но есть не хотелось. Присев на траву, Савва обхватил руками колени, задумался. Мысль его была там, с Васильком и другими гриднями. Как они? Вспомнил Давида. Потом подумал о Добронраве: «Знала бы она, что сейчас со мной…» И снова мысль перекинулась к оставленным ладьям: «Печенеги добром не уйдут, им товары надобны. Для того и караван гостевой в силе великой дожидались…»

Не заметил Савва, как сморил его сон. И приснилось ему, будто спускается он по крутому обрыву к морю. Тропинки нет, камни из-под ног сыплются. Не удержался, посунулся вниз. Тут откуда-то Василько объявился. Подхватил он Савву, не дал сорваться с кручи. Потом они с Васильком к морю подошли. Неспокойное, грозное оно, волны валом гуляют, о берег бьют. Тут куда-то исчез Василько, а вместо него Добронрава стоит и весла на плече держит. Удивился Савва, хотел сказать, что в такую непогоду нельзя в море выходить, но слова не выговорит, а Добронрава уже в чёлн садится. От страха за неё проснулся Савва. Вокруг воины спешились, окружили его. Старший дозора, сотник, наклонился над ним, трясёт за плечо, спрашивает:

— Эгей, что за беда стряслась с тобой?

Вскочил Савва, и тут же потемнело у него в глазах. Закачался он. Воины подхватили, поддержали. Сотник крикнул кому-то, и гридин, отрезав кусок вяленого мяса, сунул Савве в руки. Но тот уже очнулся, сказал:

— Там, у порогов, печенеги на гостевой караван напали!

Вмиг вскочили воины на коней. Один из них подвёл лошадь Савве, помог сесть. И не медля поскакал сторожевой дозор вниз по Днепру.

Открыл глаза Василько, не соображает, что с ним. Лежит он, уткнувшись лицом в днище ладьи, голову ломит, а на спину кто-то навалился, давит. С трудом приподнялся, увидел гридней, порубленных, раздетых, и всё вспомнил. Застонал Василько не столько от боли, сколько от злости на печенегов, да от того не легче стало. Руку на грудь положил, нет брони. Догадался, сняли степняки и меч забрали. А его не добили, за мёртвого сочли.

Выбрался Василько из ладьи, подполз к Днепру, долго черпал пригоршнями воду, пил большими глотками, потом умылся. Немного полегчало. Мелькнула мысль: «Ежели б не шелом да бармица, рассёк бы печенег голову… А Савва, верно, не дошёл, перехватили недруги, либо утонул…»

Долго глядел Василько на быстрину. Река грозно ревела, крутилась и пенилась у берега.

А той стороной от верховий уже подъезжал сторожевой отряд киевского князя. Углядел Василько щетину копий, блеск кольчуг и шлемов, бородатые русские лица, и от радости дух перехватило. Хотел крикнуть, но голос пропал, только и шепнул: «Други!»

По щекам непрошено покатились слёзы.

Вот конники сгрудились у берега, спешились. Из толпы выступил Савва, узнал Василька, крикнул:

— Погоди, сейчас брод сыщем!..

Потеряв, половину нукеров, но отягощённый добычей, возвращался хан Булан в орду. Наполненные дорогими товарами торбы приторочены к сёдлам, вьюками громоздятся на конских крупах.

Притомились кони, дремлют, покачиваясь, нукеры. Кабы не стремена, давно бы досыпали воины на шёлковой траве. Короткие привалы делает Булан. Торопит подальше в степь уйти от Днепра. Ненароком наскочит русская сторожа, поспешит вдогон…

Ой-ля, поле Дикое, степь ковыльная, будь печенегу матерью родной! Едут нукеры вслед за Буланом, досыпают в сёдлах. Позади половина пути, впереди ждёт печенега ласковая жена и долгий отдых на войлочной кошме.

Ой-ля! Очнись, печенег, русские совсем рядом. Приложись ухом к земле, дрожит она под копытами их резвых коней. Упроси ветер подуть тебе в спину, и услышишь железный звон их кольчуг.

Но дремлют нукеры, не чуют опасности. Налетели гридни. Не успели печенеги за сабли схватиться, как русские занесли над ними мечи, колют копьями. А злее всех бьётся гридин без шелома и кольчуги. Кричит он что-то непонятное, глаза злые, и мечом на все стороны вымахивает, не успевают нукеры уворачиваться.

Гикнул Булан, огрел коня плетью, понёсся прочь от страшного места. Нукеры лошадей хлещут, за ханом скачут, но у русских кони не уморённые, не уйти печенегам от преследования. И тогда поворотил печенежский сотник нукеров, сбились печенеги и гридни. В кровавой сече одолели русские. Лишь хан Булан не остановил коня, не принял боя.

6

С теплом Тмуторокань полна гостей из разных земель. Караванным путём приходят купцы из Бухары и Итиля, становятся на якорь корабли гостей византийских и херсонесских, приплывают ладьи из Киева и Чернигова, не минуют Тмуторокань торговые армяне. До самых холодов не пустуют гостевые дворы.

По весне объявился в Тмуторокани киевский купец.

Гость как гость, ничем не примечательный, ни лицом, ни ухваткой, разве лишь тем, что борода рыжая до пояса да шапка соболиная на самой макушке лихо сбита.

Сложил киевлянин товары в клеть, на гостевом дворе место облюбовал и в город вышел. Шёл не спеша, диву давался. Не узнать Тмуторокань, застроилась, вытянулась в степь и над морем; Где пустырь был, церковь возводят. Белые стены в леса взяты, а вокруг горы камня, штабеля брёвен, и везде мастеровые суетятся, работают. Постоял киевлянин, на торжище прошёл. Людно и разноязыко. Походцем приценился к иноземным товарам, покрутил головой и, не ворочаясь на торг, направился на княжий двор. Видно, не впервой бывать ему в Тмуторокани. Дорогой повстречал Давида, узнал. Тот тоже признал киевлянина, обрадовался, распростёр руки:

— Любомир, старый товарищ? Сколько же лет минуло, как мы с тобой виделись?

— Да с той поры, как паведщиками в Константинополь плавали. Да ещё Вышата со Славином…

Они обнялись. Давид спросил:

— А что Вышата?

— Вышата? Он с тех пор успел побывать Ярославовым паведщиком у императора германского, а ныне в Новгороде. Оттуда, сказывают, желание имел попасть в землю Свейскую.

— Свейскую? Не бывал я там. Да уж, верно, и не доведётся. Ну, а ты, Любомир, куда путь держишь? Никак, к князю Мстиславу?

— К нему. Князь Ярослав грамоту велел передать.

— Нет в городе Мстислава, в Корчеве будто. Да ты грамоту Ярославову тиуну огнищному Димитрию отдай, он князю вручит по прибытии.

— Крепок ещё Димитрий?

— Годы не подточили. А ты, Любомир, слыхал ли чего о Савве? Прошлой весной в Киев отплыл, да и поныне.

— Как не ведаю. В прошлое лето печенеги над тем гостевым караваном, где Савва плыл, разбой учинили. Но Савва жив остался, и товары отбили. А нынешнее лето, сказывал он мне, в Новгород пойдёт.

— Да-а, — сожалеюще промолвил Давид, — видно, не скоро воротится Савва в Тмуторокань. Ты же, Любомир, ко мне приходи. Не забыл ли дорогу?

— По свободе проведаю.

Не успел Мстислав пробудиться, как в опочивальню заглянул тиун.

— Из Киева князь Ярослав грамоту передал. Димитрий переступил порог, протянул пергаментный свиток.

Мстислав сел, спустив ноги на медвежью полость.

— Погоди, оденусь.

Натянув рубаху и порты, принялся за грамоту. Читал вслух бойко:

— «…Княжение у мя, брате Мстислав, суетное и вельми трудное. Много козней творил Святополк окаянный, и ляхов на Русь водил, и печенегов. Но ныне тишина и покой возродились. Не ведаю, надолго ли.

Знаю, брате, что и те на княжении изрядно хлопот досталось, но такова доля наша…

Прослышал же я, брате Мстислав, от гостя тмутороканского что есть у тя искусный городенец, коий из камня строит и в этом деле греков превзошёл. Если нет в нем особой нужды, отпусти его ко мне, чтоб Киев-город украшал…»

Отложил Мстислав грамоту, долго глядел задумчиво в выставленное оконце. Димитрий молчал, не нарушал покоя. А мысли тем часом перенесли Мстислава в пору отрочества. Почему-то припомнилось, как весенним днём они с отцом ехали в Чернигов. Дорога тянулась берегом реки. Всё зеленело, и была особенная, поразительная тишина. Отец сказал: «Чуду подобна земля наша, и людская забота, чтоб стала она ещё краше».

Мстислав потёр лоб, очнулся. Как был босой, прошёлся по опочивальне, потом надел сапоги, остановился рядом с тиуном.

— Пошли отрока, боярин Димитрий, пусть сыщет зодчего Петруню.

Пригнувшись под низкой дверной притолокой, тиун удалился. Отрок внёс глиняный таз с водой. Мстислав подкатал рукава, ополоснулся и, отёршись рушником, вышел во двор. С высоты тесового крыльца взглянул на суетившуюся челядь. Мужик в латаных портах, без рубахи колол дрова. Рядом высилась поленница чурок. Две бабы в огромной корзине потащили стирать белье к морю. Молодка носила бадейкой в поварню воду. Неподалёку гридин чистил коня. Прищурившись, Мстислав поглядел на небо. Ни облачка.

Тем часом боярин Димитрий послал отрока за Петруней. Отрок расторопный, одна нога здесь, другая там. Вмиг разыскал Петруню. Тот следил, как каменных дел мастера камень для настенных узоров протёсывают, чтоб гладко было, без шероховатостей. Увидел отрока, оторвался от занятия.

— Князь кличет! — запыхался отрок.

— К спеху?

— Вестимо!

Петруня заторопился следом. Мстислава застал у воротней башни. Не успел поклон отбить, как князь к нему с вопросом:

— Как мыслишь, Петруня, кто ещё, кроме тя, дело зодчего уразумел, твоё рукомесло перенял?

Петруня, не задумываясь, твердо ответил:

— Андреяш, князь, к сему труду любовью проникся.

Мстислав потёр лоб, потом пригладил тронутые сединой волосы:

— Собирайся, Петруня, поедешь в Киев. Просит тя князь Ярослав. Нужда в тебе там большая. Брату же Ярославу моё письмо передашь, пусть он пришлёт в Тмуторокань человека, коий смыслит красочными картинами стены разрисовывать.

И повернулся спиной, не стал дожидаться, что скажет Петруня.

Нелёгкую задачу задал базилевс Василий катапану Херсонеса. Есть над чем поразмыслить. Клавдий и так и этак прикидывает, нелегко войти в доверие к касожскому князю Редеде, а надо бы, чтоб тот Таматарху разрушил. Беспокоится базилевс Василий. Таматарха крепко стала на море, в торгу Херсонесу помеха, да и Константинополю не уступает.

Извилист путь катапана Клавдия. Опальный советник, ныне стратиг могущественной фемы, а кто ведает, что станет с ним завтра? Милость базилевса и гнев соседствуют. Разве судьба паракимомена Иоанна не пример этому? Клавдию вспомнился Георгий Цуло. Где он, доживает ли век в темнице константинопольской тюрьмы или увезён на остров Хиос, куда под надзор стражи ссылают опальных вельмож?

Катапан Клавдий снова вернулся к тайному письму базилевса. Писал Василий, чтоб катапан подарков не жалел и касогов на Русь навёл.

А Клавдию не хочется плыть к Редеде, но воля базилевса священна, и кто забудет это, того постигнет судьба Цуло и паракимомена Иоанна. Да и сам Клавдий понимает: власть империи сильна до тех пор, пока она умеет разделять своих недругов.

Упёршись в подлокотники кресла, катапан подхватился, забегал, мелко семеня, по просторному залу, потом остановился, потёр ладошки. Что же, он, Клавдий, отправится к Редеде, только изначально у касогов под видом негоцианта побывает верный катапану человек. Исподволь он должен выведать, какое недовольство таит Редедя на Мстислава, и если будет то возможно, поставить в известность касожского князя о приезде его, Клавдия.

В мастерской золотых дел мастера чадно и душно. Тускло горит жировая плошка, освещая его бледное лицо, мудрёный инвентарь, разложенный на верстаке, и золотые колты[125]. Колты лежат краем на наковальне, и мастер крохотным молоточком выбивает на них узор. Глаза его отрешены, губы шепчут одному ему понятные слова. Искусен труд золотых дел мастера, и не всякому дано познать его.

Вот он отложил молоточек, бросил колты в раствор жидкости, нагрел над плошкой и, вытащив, протёр мягкой бархоткой. Колты заиграли, заблестели.

Долго любовался старый мастер делом рук своих.

Сколько дорогих и прекрасных вещей видели стены этой мастерской. Самые знатные женщины Херсонеса знают к нему дорогу. Вот и за этими колтами поутру явится жена катапана Клавдия.

При мысли о катапане старый мастер подумал о русских купцах Савве и Давиде. Давно не приезжали они в Херсонес, а необходимость в том настала. Весть, что выведал он у жены катапана Клавдия, стоит многих драхм…

По теплу над всей Тмутороканью разносится густой запах рыбы. Её ловят с конца зимы, подлёдно, засаливают в огромных чанах, а весной развешивают низками. Не успеет та провянуть, как в чаны уже закладывается новый улов.

Янтарём отливают осетровые балыки, темнеют спинки тарани и рыбца, кефали и шемаи, просвечивают на солнце. Земля под низками обильно полита жиром…

Давно сулил Андреяш угостить Петруню рыбой, приготовленной по известному тмутороканским рыбакам способу, да всё не подворачивался случай. А тут заявился Петруня, увидел Андреяша на лесах, окликнул. Мастеровой руки отёр, спустился вниз.

— Князь в Киев меня посылает! — сказал Петруня. Андреяш удивлённо замер, потом опомнился:

— Когда воротишься?

— Сюда уж не ворочусь, там останусь.

— Но тут-то? — Андреяш кивнул на белые стены церкви.

— Здесь те заканчивать.

— Нет, не по плечу, — покрутил головой Андреяш.

— По плечу! Вишь, ты и без меня ловко управляешься. Да и народ с тобой остаётся мастеровой, умельцы хоть куда…

Ночью они сидели на берегу моря у костра. Андреяш наловил кефали полную корзину. Петруня такого лова ещё никогда не видел. К маленькому челну привязал Андреяш плот, сплетённый из камыша, с невысокими бортиками и поплыл. При свете луны видел Петруня, как, выскакивая из воды, серебрилась рыба, шлёпалась на плот.

Потом они почистили кефаль, в медном казане сварили уху, а несколько самых крупных рыбин Андреяш густо натёр солью. Выдолбив ножом углубление, он устлал дно травой и, уложив кефаль, прикрыл её тонким слоем травы и земли. Сверху присыпал жар от костра.

Петруня молчал. Нет, ему совсем не хотелось уезжать отсюда. Полюбились и город, и люди. Пуще же всего жалел он что не доведётся своими глазами взглянуть, как скинут леса со стройки и поднимется над Тмутороканью каменная церковь, сделанная им, Петруней, по его замыслам и расчётам.

— Слышь, Петруня, — нарушил молчание Андреяш, — уплыву и я с тобой. Здесь всё одно нет у меня никого.

Пламя костра выхватывало из темноты их задумчивые лица, щедро сеяло искры в звёздное небо. Петруня положил руку другу на колени.

— Нельзя, Андреяш, кому начатое дело доверим. Ты потерпи, обживусь в Киеве, тогда и приедешь. К тому времени здесь окончишь. Я те на то лето с гостями весть передам.

— Не забудешь?

— Как можешь ты плести такое, обиделся Петруня.

— Погоди, — Андреяш подхватился. — Заболтались, а за рыбу запамятовали.

Он разгрёб жар, ножом снял пласт земли и, скинув траву, достал кефаль. От печёной рыбы шёл пар, она пропиталась жиром, душисто пахла. Обжигая руки, Андреяш аккуратно почистил кефаль, протянул Петруне:

— Поешь, в Киеве такой не отведаешь.

Рыба таяла во рту. Такой вкусной Петруне и на самом деле не доводилось есть ни разу.

А Андреяш знай прихваливает да новую рыбину протягивает Петруне.

На востоке небо посветлело, стали гаснуть звёзды.

Перегорел костёр.

— Погляди, море-то совсем не колышется.

Андреяш будто не расслышал его, сказал своё:

— Если ты весть не подашь, я тя всё одно разыщу на то лето, к осени.

— Ну, пора, собираться мне надобно.

Они поднялись, пошли к городу.

Высоко в горах прилепилось родовое гнездо могучего князя Редеди. Если тяжёлые облака курятся над землёй, над княжеским аулом светит солнце. Ворочая камни-валуны, стремительно несётся под обрывом река. Весной, когда на вершинах тают снега, она становится полноводной и подступает к крайним саклям. Плоскокрышие, отурлученные мазанки бейколов[126] тесно жмутся друг к другу, ступеньками поднимаются в горы. К самому обрыву подступила обнесённая изгородью усадьба князя. Сложенная из камня просторная сакля одной стороной стоит на земле, другими на деревянных столбцах. Вдоль окон протянулся навес, вплотную к сакле примыкают хозяйственные постройки.

Ещё и день не начался, как Редедя уже пришёл к обрыву, уселся на сваленное дерево. Подперев кулаком тронутую проседью бороду, он долго смотрел вдаль, где виднелась укрытая снегом горная лысина. Освещённая утренним солнцем, она сверкала и искрилась.

Дробный стук копыт вернул Редедю из забытья. Он повернул голову и увидел подъезжающего бейкола. У княжеской усадьбы тот привязал коня.

— О чём весть твоя спозаранку? — окликнул его Редедя.

Воин обернулся на зов, мягко ступая, приблизился.

— Ашкан-пши[127] к тебе послал. Задержал он торгового человека из Херсонеса, и византиец сказывает, что его катапан желание имеет тебя повидать, пши.

Редедя незаметно усмехнулся.

— Пусть Ашкан-пши передаст тому византийцу, что мы катапана встретим достойно.

Ускакал бейкол, а Редедя снова задумался. Не умолкает сварливая река. Река свидетельница того, как сюда после неудачной битвы с русским князем Святославом привёл дружину дед Редеди. Здесь родился он, Редедя. У деда было мало бейколов, и князья касожских племён не хотели признавать его старшинства. Мальчишкой Редедя видел, как князья грызлись меж собой, что собаки за кость. Слабый дед не мог усмирить их, но те годы давно миновали. Помнится Редеде, как собирались к нему удальцы со всей Касожской земли.

Ворчит река. Вот так же ворчали князья, недовольные Редедей. Но ему не было до того дела. Разве есть у кого из них такая дружина, как у него, все на резвых скакунах, в броне иноземной. Власть Редеди признали касожские племена, что живут в горах и вдоль моря, до самых границ Таматархского княжества.

Река стекает вниз к морю, по пути огибает не один аул. Это аулы Редеди. В них живут пахари и табунщики, швецы и мяльщики кож, кузнецы и бортники. Они платят дань Редеде, кормят и обшивают его многочисленную дружину…

Поток воды пробил себе русло в горах. По узкому ущелью, перепрыгивая с камня на камень, Редедя добрался до поворота реки. На яме играла форель. Прижавшись к обрыву, князь затаился, стоял долго. По ту и другую сторону жались к ущелью деревья. Они подступали близко, обнажив до половины свои корни. Ухватившись за повисший плетью корень, Редедя выкарабкался наверх, углубился в лес. Прохладно и сыро. Ветер пахнул травами и цветами, шумнул листьями деревьев. Под разлапистым дубом земля изрыта. «Дикий кабан пасся», догадался Редедя. В густых зарослях папоротника он наткнулся на его лежбище.

Пройдя дальше, Редедя остановился у бившего из горы родника, поправил камни запруды. Из переполненного блюдца вода стекала прозрачными струями, терялась в буйной травяной зелени.

В усадьбу Редедя воротился не скоро. У сакли бейколы окружили связанного касога, оживлённо переговаривались.

Заметив князя, умолкли. Сотник сплюнул.

— Разве не узнаешь, могучий пши, своего бейкола Енэмука? Того, что прошлым летом убежал от тебя в дружину таматархского князя?

— Может, ответишь, Енэмук, чем князь Мстислав перебежчиков жалует и сколько вас таких он взял к себе в дружину? — голосом, не предвещавшим ничего доброго, спросил Редедя.

— Не хочет говорить! Глаза отводит, — зашумели бейколы. — Казни его, пши!

— Слышишь, Енэмук, что требуют твои товарищи, от которых ты отрёкся? Может, и не казнить тебя, а? — снова заговорил Редедя. И тут же покачал головой: — Нет! То, что ты сбежал из моей дружины, можно простить, но забывшего свой народ прощать нельзя. Мои бейколы отведут тебя на высокую гору, чтоб перед смертью ты увидел в последний раз землю своих отцов, землю, которую ты предал. Бейколы сбросят тебя со скалы, и голодные шакалы сожрут твоё тело. Уведите его!

Одиночество тяжко, особенно к старости. В молодые годы Давид не замечал этого, редко доводилось сидеть на месте, Русское море переплывал не единожды, в какие только земли не хаживал! Но годы взяли своё, и теперь почти не покидает Давид Тмуторокань. Ночи ему долгие, обо всём успевает передумать. Случается, что до утра глаз не сомкнёт, уставится в потолок открытыми очами и лежит неподвижно, а то ворочается с боку на бок.

— Эхе-хе, — шепчет Давид, — не успел оглянуться — век минул.

В комнате темень, и в затянутое бычьим пузырём оконце просачивается блеклый свет. За перегородкой похрапывает Любомир. Пришёл вечером да и засиделся допоздна. Давид гостя не отпустил, у себя ночевать оставил. В долгом разговоре с Любомиром всё перебрали. Растравил Давид душу, теперь не успокоится, мысли прыгают загнанным зайцем, мечутся. Давид поднялся, в потёмках открыл массивную крышку кованого ларя, опустился на колени и на ощупь провёл по холодному металлу. Здесь гривны и драхмы за многие годы сложены стопками. Старый купец знает, когда и как каждая из них попала к нему. А на дне ларя в дальнем углу кожаный мешочек с золотыми украшениями и драгоценными камнями.

Время близилось к рассвету, а Давид всё стоял на коленях, не в силах оторваться от того, что составляло смысл всей его жизни. Но вот он тяжко выдохнул, навалился на край ларя грудью и затих.

Смерть подстерегла Давида нежданно.

Узкая береговая полоса выстлана песком и галькой, зажата с трёх сторон горами. Горы местами подступают к самому морю, скалистыми глыбами нависли над водой. От подножий и до вершин горы поросли лесом. Обдуваемые ветром, сиротливо проглядывают голые террасы На одной, стреножив коней, вторую неделю дежурят два бейкола. Тот, что постарше, чернобородый, загорелый, закутался в бурку, дремлет у кучи хвороста. Другой, прямой, стройный, присел рядом на корточки, нахохлился.

— Скажи, Шиготиж, почему Енэмук ушёл к урусам? — спрашивает он товарища.

Укрытый буркой бейкол делает вид, что не слышит.

— Ты не знаешь? — снова спрашивает молодой.

Не поднимая головы, Шиготиж отвечает:

— У Редеди-пши большие уши и длинные руки. Гуче, он не любит болтливых и любопытных.

На Гуче смотрят сквозь полуприкрытые ресницы глаза с хитринкой. Совсем неожиданно горец сбрасывает бурку, садится.

— Хорошо, я расскажу тебе, Гуче, отчего бежал Енэмук, — голос у Шиготижа гортанный, хриплый. — Тогда тебя ещё не было среди бейколов. Мы гонялись по аулам за непокорным Аталиком, отцом Ашкан-пши. Наши кони подбились и нуждались в отдыхе. Неподалёку от того аула, где мы с тобой набили едой хурджумы, Редедя сделал нам привал. Рядом зеленело поле, и пши велел пустить на него наших лошадей.

Мы пробудились от крика и увидели старика с мотыгой. Он стоял у истоптанного поля и кричал на Редедю-пши: «Сын собаки, разве не видишь, что твои кони съели враз то, что я выращивал многие дни. Или ослеп ты и не разглядел, что земля на этом поле влажная от пота?» Шиготиж замолчал, потом продолжил:

— Я ожидал, что увижу пши во гневе, но он рассмеялся. От этого смеха мне стало страшно.

«Безумный старик, — сказал он, — разве ты не узрил меня? Если глаза твои не распознают пши, им незачем смотреть на свет!»

И, повернувшись, он приказал ослепить старика. Енэмук был тогда с нами, но в ту же ночь он сбежал в Таматарху…

Молодой горец отошёл от товарища к обрыву, долго вглядывался в морскую даль. День безветренный, но волны бороздят море, низко носятся с криком белые чайки. Из-под ног касога с шумом посыпалась галька. Лежавший у хвороста бейкол подхватился, но тут же успокоился, достал из сумы вяленое мясо, круг брынзы и хлебную лепёшку, разложил на земле:

— Эй, Гуче!

Касоги принялись за еду. Шиготиж усмехнулся:

— Ты за Енэмуком жалости не выказывай, бейколу это негоже.

Тяжёлый дромон со спущенными парусами приближался к берегу. Как крылья, поднимались над водой и опускались длинные весла.

Дозорные бейколы заметили корабль, засуетились. Шиготиж птицей взлетел в седло, и вскоре топот копыт затих вдалеке, а Гуче перешёл к кустам, продолжая следить за кораблём. Дромон проскользнул из открытого моря в бухту, развернулся боком и застыл на месте. Касогу с горы видно, как, сбившись кучно, греки спустили на воду лодку. Один за другим уселись в неё воины. Тускло блестит на солнце броня, щетинятся копья. Наконец лодка медленно отвалила от дромона, пересекла бухту и, ткнувшись в отмель, остановилась. Прикрываясь щитами, греки вброд добрались до берега, по команде разбежались и вскоре собрались снова. В это время к берегу подплыли ещё две лодки. С одной чёрные рабы осторожно вынесли на песок закрытые носилки, с другой принялись разгружать тюки.

Засмотревшись на чернокожих людей, Гуче не заметил, как из носилок выбрался маленький, засохший, как чахлое деревцо, старик, уселся на подставленное плетёное креслице, крикнул что-то, и воины бросились подгонять рабов.

— Ха, — рассмеялся горец, — они боятся этого слабого старца? — И, выйдя из укрытия, бейкол спустился к морю.

А Шиготиж гнал коня и упреждал касожские караулы:

— Грекам, что идут с Гуче, обид не чинить! То наказ Редеди-пши!

Неприметная тропа петляет по лесу, переваливает с горы на гору. Поспешая за касогом, мускулистые чёрные эфиопы бережно несут Клавдия.

Катапану нет дела до притомившихся рабов, жизнь раба не стоит сожаления.

Выставив копья, лёгким шагом бегут воины. Клавдии сонно зевает и шепчет слова проклятия базилевсу, а вместе с ним и логофету дрома, по чьей вине покинул прохладные залы херсонесского дворца, переплыл море и вот теперь ищет встречи с князем диких варваров…

Князь Редедя принимал катапана не по-княжески, в лесу, после удачной охоты на медведя. Редедя возбуждён, глаза искрятся молодо, не всяк раз случается свалить такого зверя собственноручно.

Ловко орудуя ножом, князь снимал шкуру, когда рабы внесли на поляну вырезанные из красного дерева носилки, опустили на траву. Безоружный грек помог катапану выйти, и по его невидимому знаку рабы удалились.

Отложив нож, Редедя вытер руки о кожаные порты, шагнул навстречу:

— Добрым ли был твой путь, стратиг заморского Херсонеса? Не утомили ли тебя наши дороги?

— Твои бейколы, архонт, сделали мой путь вдвое короче, а воздух гор — бальзам древних.

— У нас есть и иной бальзам. Отведай нашей еды и испей той воды, что течёт с самых вершин, и ты воротишься в свой Херсонес окрепший телом. Сегодня я не хочу, стратиг, спрашивать тя, к чему ты прибыл в нашу землю, какая нужда заставила плыть через море, о том будет особый разговор. Я звать велел тебя сюда, дабы развеять твои думы. Садись, стратиг, к огню.

Проворные унауты[128] разбросали меховую полость, и Клавдий, обезоруженный таким приёмом, уселся поджав ноги. Он ждал, что будет дальше, а Редедя уже склонился над медвежьей тушей, отхватил мякоть и, нарезав кусками, принялся насаживать на вертела. Унаут пригасил огонь, уложил вертела над угольями, и вскоре над лесом потянуло жареным мясом.

«Варвары, чуждые прекрасного, — мысленно философствовал Клавдий, — звук охотничьего рожка заменяет вам тонкострунную арфу, а кусок полусырого мяса ароматные блюда, сдобренные восточными специями. Но Бог сделал эти племена дикими, а Византию цветущей, и Бог вложил грекам разум, чтобы они повелевали этими народами».

Клавдий размечтался и не заметил, что Редедя давно уже держит перед ним дымящийся вертел.

— Яркое солнце затмило твой взор, стратиг, а разум заполнили думы. Но ты очнись от них, — усмехнулся Редедя, — съешь еду отцов наших.

На бледных щеках катапана проступили гневные пятна. Он поднял глаза и встретил насмешливый взгляд касожского князя. Ничего не ответив, Клавдий принял вертел, а унаут уже ставил перед ним поднос с разными травами и глиняную чашу с водой. В стороне у другого костра шумели и смеялись княжеские телохранители.

— Хмелен воздух страны твоей, великий архонт. Он подобен тому вину, что хранится в амфорах долгие годы.

— Ты прав, стратиг, но мы, касоги, не пьём вино. Вино туманит разум, а воздух бодрит душу.

Редедя жевал быстро, срывая мясо с вертела зубами, заедал травами. Покончив, отложил вертел в сторону и, взяв ещё один, стрельнул глазами в Клавдия.

— Оттого ты, стратиг, немощен, что желудок твой всегда пуст, — палец Редеди ткнулся в нетронутый вертел катапана. — Видно, попусту я позвал тебя сегодня, тело твоё ищет покоя, вели своим чёрным унаутам унести тебя. Для дела же позову тебя, как час настанет.

— Зачем послал тебя ко мне твой император? — Смоляные брови Редеди взметнулись, он подошёл к катапану вплотную.

Перед Клавдием стоял не тот князь, какого видел он в первый день на охоте, насмешливого, оживлённого, и одет был Редедя не так: дорогие порты заправлены в лёгкие сафьяновые сапоги, поверх рубахи накинут стянутый в талии халат зелёного шелка, и голову прикрывает войлочная шапочка.

По резкости тона Клавдий догадался, разговор будет коротким.

— Базилевс Василий шлёт тебе, великий архонт, свой поклон и дары, прими их.

Греки внесли и положили к ногам Редеди саблю, изукрашенную камнями и чернью, тонкой вязки кольчужную рубаху и шелом с бармицей. Редедя нагнулся, взял саблю и, обнажив, подул на сталь. Маленькие, глубоко запавшие глазки катапана прощупывали касожского князя насквозь. Вот Редедя оторвался, глянул на Клавдия:

— Чего хочет император?

— Греческие купцы к вам, касогам, редкие гости, потому как нет у вас торга, подобного таматархскому, а иметь бы надобно, от того наипервая выгода тебе, архонт.

— Что ещё хочешь сказать мне, стратиг? — Редедя скрестил руки, поставил ногу на шелом.

— Ведаешь ли ты, стратиг, что Мстислав замыслил вас, касогов, взять под свою руку? И в том ему помощь от тех твоих единоплеменников, кои ему уже служат.

Нахмурился Редедя, заходил взад-вперёд по горнице. Задравшуюся медвежью полость на земляном полу отшвырнул носком. Наконец остановился напротив Клавдия, сказал зло:

— То наша забота, стратиг. А о торге, передай своему императору, я подумаю.

…В пасмурную погоду мутная пелена закрывает море и гряды холмов, небо сыпет мелкой дождевой пылью, и стража на крепостной стене Херсонеса ищет укрытия под навесами стрельчатых башен. Пустынно и грязно на изломанных улицах города, и только на торгу по утрам людно.

Спозаранку выбрался золотых дел мастер за несколько дней прогуляться по торговым рядам, заглянул в купеческие палатки, с одним, с другим словом перекинулся да, так и не присмотрев ничего, домой собрался. За торговыми рядами столкнулся с иноземцем. Запахнувшись в корзно, тот чуть было не сбил старого мастера с ног. Купец чем-то напомнил ему Давида, такой же коренастый, широкоплечий и борода лопатой. Мастер посторонился, глянул иноземцу в спину. Потом вдруг, круто поворотив, поспешил следом. Купец шагал широко, стороной обходил лужи. Догнав гостя, золотых дел мастер дёрнул его за рукав:

— Не из Русской ли ты земли, человек, и не в Таматарху путь твой?

— Ты угадал, человек. Русский я, и зовут меня Любомир. Но только дорога моя из Тмуторокани в Киев.

— Плохо! Ай-яй, как плохо, — посокрушался мастер.

— Что же в том плохого? — показав в улыбке зубы, спросил Любомир.

— Коли б ты в Таматарху путь держал, я бы с тобой для Давида весть передал.

— Это не о старшине ли купцов тмутороканских Давиде ты, человек, речь ведёшь?

— С нём самом.

— Вон оно как, — посерьёзнел Любомир, — не приплывёт он боле в Корсунь, не увидишь ты его, человек, ибо нет в живых Давида.

— Умер, сказываешь, — опечалился мастер, развёл руками. — Нежданно как. — И зашагал прочь, потупившись.

— Обожди, человек! — окликнул его Любомир. — Что хотел сказать ты Давиду? Есть здесь гость тмутороканский по имени Славин. Одно лето Давид и я плавали с ним к грекам, в Царьград. Так не сгодится ли ему та весть?

Золотых дел мастер воротился, шепнул:

— Катапан Клавдий, сказывают, в Константинополь отбыл, но ты не верь тому. В великом таинстве к касогам он взял путь. Так ему базилевс велел, о чём речь у него с варварами будет, не ведаю… Да скажи тому гостю Славину, что такие вести Давид князю своему поспешал передавать, а князь меня гривнами за то одаривал.

— Спасибо тебе, человек. Я же слова твои без промедления передам Славину и накажу, чтоб в обратный путь он поторопился…

Семя, кинутое Клавдием, дало всходы. Отбыл катапан в Херсонес, а князя касогов речи Клавдия не покидают, в них его, Редеди, думы. Давно копит он гнев на Мстислава, не хочет смириться, что принимает князь таматархский на жительство Редеди ослушников и в дружину берет. Знать, настала пора не полюбовно, а оружьем решить ту тяжбу.

В дальние и ближние племена поскакали гонцы. Извещал Редедя своих меньших князей и владетельных старшин, что идёт с дружиной на русов.

Суетно в аулах. Со времени Святослава не воевали касоги с Русью, не обнажали мечей. На Редедин зов торопились князья с малыми дружинами, у подножия гор, где дорога круто поднималась в Редедин аул, ставили шатры, поджидали Редедю. А он уже спускался вниз, к морю. Следом скачут бейколы, переговариваются. Князь не слушает их. Впереди река преградила дорогу. Редедя направил коня в воду. Дно неровное, каменистое, и лошадь ступает осторожно. На другом берегу она встряхнулась, долго отфыркивалась. Из-под смоляных, нависших бровей Редедя следит за переправой. Горный поток швыряет брызгами, окатывает всадников. Вот последний из них выбрался на берег. Взмахнул Редедя властной рукой и пустил повод. Почуяв свободу, конь легко понёс седока, а позади дробным цокотом ударили по каменистом земле сотни копыт.

Касог спешит, касог не знает устали. Тонконогий конь то пластается птицей, то переходит на размашистую рысь. Касог не таится, гонит смело. Короткий привал и снова в седле.

Первым касога обнаружил рыжий гридин, засевший в высоком чакане. На высохшем лимане чакан вымахал густой и сочный. Вперемежку с ним вытянулись стрелы камыша. Где-то в их зарослях гогочут дикие гуси, крякают утки, сиротливо кукует кукушка.

— Микула, — толкнул рыжий гридин товарища, — гляди, вершник! — Он приподнялся в стременах.

Гридин, названный Микулой, встрепенулся, приложил ладонь козырьком ко лбу.

— Где приметил?

— Ты в низину гляди, за вётлами. Вон, вон выскочил!

— Вижу! А и верно, кажись, касог. Ну-тка, перехватим?

Проговорив это, гридин пустил лошадь наперерез. Следом, пригнувшись к гриве, мчался товарищ.

— Стой!

Касог услышал, повернул голову и, разглядев русов, натянул повод. Конь заплясал, закружился. Гридни сравнялись. Рыжий перегородил дорогу, схватился за меч. Стройный чернобородый касог метнул тёмными, как уголья, глазами, хрипло крикнул:

— Тамтаракай! Князь русов!

— Слышь, князь, говорит, ему надобен? — переглянулись гридни. — А ну, гони за ним! — решился Микула.

В Тмуторокань въехали к вечеру. Солнце ещё показывало из-за моря половину диска, но на улицах встречались редкие прохожие.

На горца никто не обращал внимания, мало ли их у Мстислава в дружине. У княжьего терема, едва с седел соскочили, наткнулись на тысяцкого Романа.

— Кого привёз, гридин Микула? — спускаясь с порожек, спросил он, прищурившись. — Никак, бейкола изловили?

— Нет, боярин, — поправил рыжий гридин. — Касог к князю Мстиславу весть вёз.

— Вот оно как, — пригладив усы, насмешливо протянул Роман. — В чём же та весть заключаемся? Пойдём-ка, сведу тя к князю. Да саблю сыми, — сердито ткнул пальцем горцу в бок.

Тот что-то заговорил быстро по-своему, закрутил головой. Видно, понял, о чём сказал ему боярин.

— А леший с тобой, — махнул тысяцкий, — пойдём уже.

В полутёмных покоях Мстислав был один. Увидев боярина и касога, удивился.

— От Редеди к тебе, сказывает.

За спиной тысяцкого показался тиун.

— Кликни-ка толмача, боярин, — велел Мстислав Димитрию.

Редедин гонец стоял невозмутимо. Вошёл толмач.

— Спроси его, что он привёз нам.

Горец заговорил. Толмач переводил слово в слово. Насупив поседевшие брови, Мстислав слушал внимательно, потом прервал толмача:

— Скажи ему, пусть он передаст Редеде изустно: коли он на нас идёт с дружиной, то и мы встретим его не по-дружески, с дружиной. Пусть нас битва по справедливости рассудит.

Повернувшись к тысяцкому, приказал:

— Касожского гонца отпустите, да пусть его те гридни, что сюда привели, до границ княжества сопроводят…

В хлопотах тиун огнищный. Мыслимо ли, в одночасье дружину снарядить. Мстислав торопит, не ждёт время. Отроки суетятся, съестное на возы уложили, увязали, чтоб на ухабах не растряслось. Димитрий обошёл каждый воз, собственноручно проверил, нет ли дырявых сум, может, крупа где сыпется, потом подёргал за верёвки, не болтаются ль. Довольно крякнул, сказал притихшим возчикам:

— В добрый путь!

И телеги тронулись.

Проводив последний воз, Димитрий направился в терем, на княжескую половину. Одетый по-дорожному, Мстислав отдавал указания оставшемуся тысяцкому Роману.

Заслышав голос тиуна, князь повернулся, спросил.

— Всего ли в достатке положил?

— О том не думай, князь, — успокоил Димитрии. — Одной солонины не дал, скот вослед погонят. Пусть гридни свежатиной попотчуются, всё ж лакомей.

— Тут во всём на тя, боярин Димитрий, полагаюсь. Знаю, ты о гриднях печёшься, они завсегда сыты.

Тысяцкий провёл пятерней по усам, промолвил:

— И с Редедей настал час сразиться.

— Византия не может без козней, — ответил Мстислав. — И что князь касожский на нас идёт, её коварство.

— Ты ж, боярин Роман, когда купец Славин из Корсуни весть привёз, что Клавдий к Редеде отбыл, его словам веры не хотел давать и говорил: «Он-де касогов на нас не посмеет подбивать», — упрекнул Димитрий.

Мстислав проговорил:

— Катапан корсунский в чёрном деле своему базилевсу Василию верный помощник.

— Клавдий весь из коварства слеплен, — снова сказал тиун.

Переговариваясь, они вышли во двор. По трое в ряд выводил дружину воевода Ян. На крыльце показалась Добронрава в длинном шёлковом сарафане, голова покрыта тёмным повойником, спустилась вниз. Князь подошёл к ней, обнял. Ему подвели коня, отрок придержал стремя, и он легко вскочил в седло. Конь присел под тяжестью, взял с места в рысь.

— В добрый путь, князь Мстислав, — прокричал вслед Димитрий.

На расстоянии полудня от Тмуторокани стремительная река Кубань, замедлив бег, сбрасывает свои мутные воды в Русское море[129]. Весной она обильно разливается, но летом паводок спадает, и тогда песчаные наносы да поросшие камышом и ветвистыми ивами острова делят её устье на множество обмелевших рукавов.

Через реку переправа паромная. На правом берегу — укрытая дёрном землянка перевозчика и дозорных, на кургане сторожевая вышка. Сменяя друг друга, днюют и ночуют на ней гридни.

Зимой, когда лютые морозы заковывают Кубань льдом, паромщик уходит в Тмуторокань, с тем чтобы воротиться сюда по первому теплу.

В сумерки воевода Усмошвец привёл к перевозу большую и меньшую дружину, стали биваком, разожгли костры. Всю ночь ржали лошади, скрипели колеса, подтягивался обоз.

При свете восковой плошки в княжеском шатре, разбитом под курганом, Мстислав с воеводой за вечерней трапезой рядили, как быть. Ертаульные донесли — Редедя уже спустился с гор.

Вытерев тыльной стороной ладони губы, Мстислав промолвил:

— Тысяцкий Роман перед отъездом совет давал — на левый берег не ходить, а ежели переправятся, бить их, пока не исполчились.

Ян вскинул голову, недомённо посмотрел на князя:

— Нечестно Роман мыслит, не к лицу поступать так русам. Коли останемся на этой стороне, то пусть касоги к нам идут. Мы же дадим их дружине время к рати изготовиться.

— Ты верно сказал, воевода, нам искать Редедю. Завтра гридни перейдут реку вплавь, возы с поклажей вели ночью переправить…

За полночь, кончив дела, Ян разбросал на траве войлочный потник и, положив под голову седло, прилёг отдохнуть. Над головой тёмное небо, иссеянное, как пылью, мелкими звёздами, месяц, проглянувший из-за облака. У перевоза гомонят возницы, рядом щиплют траву кони, однотонно выводит трель кузнечик, дышит согретая за день земля.

Усмошвец лежал с открытыми глазами, и мысленно виделся ему не предстоящий бой, а лицо княгини Добронравы, и было оно красивым и светлым. Тепло и покойно на душе у воеводы, в лёгкой дрёме сомкнулись веки…

Неприметно гасли звёзды, серело небо и на востоке обволакивалось розоватой пеленой. К княжьему шатру вышел трубач, поднёс к губам рожок, заиграл побудку. Русы начинали переправу…

Степь изгорблена холмами, испещрена лиманами и балками. В этих местах она подступает к лесистым отрогам. Не изведавшая сохи земля буйно поросла травой полевыми цветами.

Тихо и безлюдно в степи. Лишь иногда, распустив по ветру хвосты, вихрем пронесётся табун диких лошадей или важно прошагает тур, поднимет голову, заревёт призывно. Распластав крылья, над землёй кружит горный орёл. Он прилетает в степь за добычей, но сегодня орлу не узнать этих мест. Здесь скрестились дороги князя Мстислава и Редеди. В конном строю остановились дружины одна против другой на расстоянии перелёта стрелы, выжидают. Мстислав с Усмошвецем внимательно разглядывают рать недруга.

— Мнится мне, воевода, что правое крыло у касогов послабее будет. На него большой полк бросим, — промолвил, не поворачивая головы, князь. — Те, Ян, и место там. А как крыло сомнём, то и побежит Редедино воинство.

— Погоди, князь, что ещё Редедя замыслил? — перебил Усмошвец.

Он смотрел туда, где в окружении своих бейколов стоял касожский князь. Его рука указывала на Мстислава. Один из бейколов подскакал к русским порядкам и, осадив мохнатого конька, шипяще выкрикнул:

— Эгей, князь Мстислав! Зовёт тебя на единоборство Редедя-пши. Он велел передать тебе, что не хочет губить бейколов. Кто же кого из вас одолеет, за тем и победа, тот и дань возьмёт.

Огрев, он крутнулся, понёсся к своим.

Стихли гридни, молчат касоги. Что ответит русский князь? А Мстислав уже соскочил с коня, позвал отрока:

— Помоги броню скинуть! — И положил на траву шелом и меч.

Проворный отрок стянул кольчугу. Оставшись без брони в портах и рубахе из паволоки, пружинистым шагом Мстислав направился навстречу спешившемуся Редеде Сходились не торопясь, приглядываясь друг к другу. Касожский князь повыше русского, в стане узок, но в плечах уступает Мстиславу. Тот, что кряжистый дуб, крепко стоит на ногах.

Сошлись на половине поля, схватились. Набычился Редедя! видно, думал подмять русского князя с единого маха да не рассчитал, вывернулся Мстислав…

Напряжённо следят за поединком дружины, чем единоборство окончится, кому хвалу провозглашать.

Чует Мстислав, как покидает его сила. Словно клещами сжимает тело Редедя, обжигает горячим дыханием. Изловчился русский князь, подмял касожского, ударил оземь. Редедя поднялся, выхватил болтавшийся у пояса нож, замахнулся, но Мстислав опередил. Блеснула на солнце сталь, и в смертельных судорогах забилось тело Редеди…

Ликующие крики раздались над русской дружиной. В безмолвном молчании стоят бейколы. Приблизился князь Ашкан, посмотрел на мёртвого Редедю, потом на Мстислава, склонил голову:

— Ты осилил великого князя Редедю, и отныне мы никогда не обнажим сабель против твоей дружины. Позволь уйти нам к себе. — И замолчал, дожидаясь Мстиславова слова.

— Не мы хотели этого боя, а вы, — ответил тот. — И коли теперь сами от него отказываетесь, мы искать не будем, уводи дружину, князь Ашкан!

— Князь Мстислав Тмуторокань покидает! — заговорили на торгу.

Юродивый с паперти недостроенной церквушки вещал:

— Сокроет небо тучи, быть грозе великой!

Иноземным гостям невдомёк, народ, знать, неспроста волнуется и себе с торжища прочь.

Русские купцы у Славина собрались, гадают, верна ли та молва? Может, попусту подняли переполох?

Славин лавку закрыл, позвал:

— Айдате самого Мстислава о том спросим!

— Сходим!

— Те, Славин, речь держать, ты над нами старшина, — высказались купцы.

Отправились торговые люди на княжеский двор, а народ туда уже валит. Слыхано ли дело, чтоб Тмуторокань без воинов оставлять. Тут при князе да с этакой дружиной и то дважды на рать выходили…

Толпа шумела многими голосами, обрастала и, влившись потоком в открытые ворота, остановилась у крыльца, сдерживаемая гриднями. Чей-то голос выкрикнул:

— Пусть князь народу покажется!

— Мстислава-а-а! — подхватили другие. — Князя!

Ждали недолго. Мстислав вышел не один, с ним тысяцкий Роман и воевода Усмошвец. Люд затих, приготовился слушать, что скажет князь. А он руку поднял спросил, окинув взором народ:

— Чего, тмутороканцы, шумите?

Толпа разом закричала. И снова Мстислав поднял руку, успокоил:

— Не разом, пусть один из вас речь ведёт.

— Славин, сказывай, тебе слово даём! — выкрикнул кто-то из купцов.

Народ раздался, пропустив Славина вперёд; он пробрался к крыльцу, задрал бороду.

— Слух прошёл, князь, что есть у тя намерение уйти из Тмуторокани в Чернигов. Так ли это?

— То так! — твердо ответил Мстислав, глядя купцу в глаза.

— А о Тмуторокани что же не радеешь? Либо уже не нужен те этот город, либо запамятовал, как стояли мы за тебя противу хазар, живота не жалели? А может, на нас какое зло поимел?

— Зла на вас я не имею, и любы вы мне, тмутороканцы. — Зычный голос Мстислава разнёсся над толпой, утихомирил возбуждённые голоса. — За то же, что ходили со мной на рать, город свой боронили, низкий поклон. — Князь склонил голову, помолчал, потом снова заговорил: — В Чернигов я собрался, и в том нет у меня поворота. Тмуторокань — что щит у Руси и зоркий страж на Русском море. А недругов у нас с вами, сами ведаете, не мало. Хазаров не стало, остались коварные греки. С другой стороны хищные степняки. Трудно нам. И хоть прочно сидит ныне в Киеве брат мой Ярослав, на его помощь я не уповаю. У него иная забота — от ляхов и печенегов Русь стеречь. Коли же буду я в Чернигове, то мы с вами степнякам с двух сторон грозить станем. А ежли ещё какая над Тмутороканью угроза нависнет, я с северной дружиной к вам немедля на помощь явлюсь.

Вот теперь сами разумейте, как лучше для вас: тут ли мне оставаться либо в Чернигов уйти? То-то! Тмуторокани на руку, коли я на черниговский стол сяду. Она от того ещё крепче станет. С братом же Ярославом мы, я мыслю, урядимся[130], и козней мне творить он не станет. А вас, тмутороканцы, я без дружины не оставлю. Будет в Тмуторокани мой посадник, воевода Усмошвец, а с ним гридни. Ян — воевода разумный, вы же помощь ему окажете, если надобность в том случится.

— Не хотелось бы, князь, с тобой расставаться, но коли решил, что поделаешь, — развёл руки Славин.

Тмутороканец сбоку пробасил:

— Ежели Усмошвеца с нами оставляешь, то добро. Ему мы доверяем.

Народ начал покидать княжеский двор.

От Тмуторокани и до самого Корчева море усеяно дочерна осмолёнными ладьями. Погода безветренная, и корабли застыли, не шелохнутся.

Спозаранку погрузилась молодшая дружина, за ней настал черед большей. Ладья, украшенная головой сказочного зверя или птицы, на вёслах подходила к мосткам, принимала десятка два гридней и, обвешанная щитами, отплывала в море…

Последним к мосткам причалил княжеский корабль. Орел с раскрытым клювом резал водную гладь. Ждали Мстислава, он задерживался.

Пристань заполнил народ, вся Тмуторокань высыпала проводить дружину. Шныряли мальчишки, надрывались, зазывая, торговцы-разносчики. Пришёл с товарищами Славин, покосился на стоящих обочь хазарских купцов с Обадием. Хазары о чём-то переговаривались оживлённо. На лице Обадия Славин уловил довольство: «Рад, поди. Ну да ныне нет вашего каганата…»

Засмотрелся Славин и не заметил князя. Поддерживая Добронраву за локоть, он ступеньками спускался с обрывистого берега. Следом торопились тысяцкий Роман, воевода Ян и тиун Димитрий с раздобревшей боярыней Евпраксией. Княгиня взор потупила, лицо печальное, — видно, нет охоты покидать родные места, зато Мстислав голову высоко несёт, глазами по толпе шарит, будто ищет кого-то. Заметил Славина, а неподалёку от него иноземных гостей, сказал:

— Купцы тмутороканские, и вы, гости с чужих земель, рады будем принять вас в Чернигове, навещайте с товарами.

— За доброе слово благодарим тебя, князь, — ответил за всех Славин. — Торг наше дело. Ты же нас не забывай, а коли в Киеве доведётся побывать да увидеть Савву, скажи, чтоб ворочался домой, и передай ему о смерти Давида.

У мостков Мстислав пропустил на корабль Добронраву с боярыней и тысяцкого тиуна. Толпа прихлынула к берегу, стала дугой вокруг князя. Он обнял Усмошвеца, и промолвил:

— Прощай, воевода, оставляю город на тя. Верю, в надёжных руках он будет. — И шагнул на ладью.

Ударили весла. Гордо выпятив резной нос, корабль тронулся. По мачтам поползли шёлковые паруса.

Встав на скамью, Мстислав снял шелом, крикнул:

— Спасибо те, люд тмутороканский!

И пока ладьи вытягивались в море Сурожское да белели поднятые паруса, не расходился народ.

СКАЗАНИЕ ДЕВЯТОЕ

Затмила жадная корысть князьям разум, и, позабыв добро, пошёл брат на брата… В летописях древних, сказаниях далёких хранит печальная память ту битву…

1

У подножия Старокиевской горы Днепр пьёт воду Почайны-реки. Отсюда тянется заливной луг, заросший травами, жимолостью. Киевляне прозвали это место Оболонью.

В пятый день недели, когда время перевалило за полдень, княжий книжник Кузьма забрёл на Оболонь послушать, как кричат перепела да трещат коростели. Здесь и прихватил его дождь. Частый и густой, он повис сплошной стеной, закрыл Киев. Кузьма укрылся под слежавшейся копной, долго смотрел, как пузырится вода в луже. Прошлогоднее, потемневшее сено пахло прелью.

Не заметил Кузьма, как заснул. И приснилось, будто они с отцом поле пашут. Он, Кузьма, коня за уздцы ведёт по борозде, а старый Савватей грудью на рало налёг, тяжело дышит. Руки у отца синими жилами изрезанные, заскорузлые, борода взлохматилась, и пот со лба катится, глаза застилает. Из-под лемеха земля отцу под ноги пластом выворачивается, парует, пахнет хмелем. Голова у Кузьмы закружилась. Хочет он сказать отцу: «Давай передохнём», но Савватей опережает его, прикрикивает: «Не пора, Кузьма, не пора!»

Пробудился Кузьма, дождь прекратился. Солнце, большое, яркое, к земле опускается. Поднялся Кузьма и напрямик по мокрой траве зашагал к городу.

У Копырева конца[131] полюбовался каменной стеной. Совсем недавно сложили её камнетёсы по Петруниному плану на месте старых бревенчатых городен. Получилась она широкой и высокой, с прикрытием для воинов и бойницами для лучников. Придёт время, и такой стеной Петруня огородить весь город. Вот Золотые ворота[132] начал он переделывать.

До темна ещё не скоро, и Кузьма направился на поиски Петруни.

Второе лето, как приехал он из Тмуторокани и по велению Ярослава город укрепляет. Не раз слышал Кузьма, как бояре меж собой потешались над молодым зодчим:

«Эка городенца Ярослав сыскал! Молоко на губах не обсохло, а туда же…»

А потом попритихли, когда увидели, какие стены по его замыслу мастеровые возвели…

Кузьма пересёк город. Ещё издали за горой камня разглядел, как на дощатых мостках народ суетится: раствор носят, кирпич подают камнетёсам, а те знай молотками постукивают, плиты с природным камнем чередуют, кладут на известковой цемянке. Да так искусно подгоняют, словно под шнур.

Башня-стрельница вся в строительные леса взята.

Заметил Петруня Кузьму, вниз спустился, сказал:

— Се, Кузьма, отводная башня-стрельница с Золотыми воротами. От них каменные стены возведём с перекрытием. То крытый ход в город будет, а по краям для защиты срединной стрельницы ещё две башни поставим с зубчатыми парапетами…

Говорит Петруня и будто наяву всё видит.

— Вот там, Кузька, над Золотыми воротами поднимется надвратная церковь с золочёным куполом, а под воротами княжеская скотница для драгоценностей… Через два лета ты, Кузька, сам на всё поглядишь.

И, прикрыв глаза, помолчал, потом снова заговорил:

— Вчерашнего дня князь Ярослав зазвал меня и велел церковь делать из камня, подобную тмутороканской. Я же, Кузька, издавна иной мыслью тешусь. Не по подобию тмутороканской сделать бы, а чтоб царьградской Софии не уступала. Дорогим камнем её отделать, многоглавыми шеломами своими чтоб она небо подпирала, золотом глаза застила. А тому бы храму вечно стоять и Русь возвеличивать.

— И сколь лет те, Петруня, надобно, чтоб дивность такую создать? — млея, спросил Кузьма.

Петруня усмехнулся:

— Много, Кузьма, много! Пятнадцать ли, двадцать, но я сделаю, поверь… Вот с нынешнего лета зачну известь гасить…

Положив руку Кузьме на плечо, изменил разговор:

— Набахвалился я те, Кузька, пора и честь знать. Темень-то, а завтра вставать спозаранку…

Из освещённой восковыми свечами гридни доносились голоса. Стараясь не скрипнуть половицами, Кузьма на носках подошёл к открытой двери, заглянул. В гридне на лавках бояре сидят: воевода Александр Попович, а с ним рядом одноглазый ярл Якун. Подальше боярин Герасим с воеводой Будым, а напротив бояре Авдюшко и Степанко, Жадан и Кружалко, сын покойного Владимирова воеводы Волчьего Хвоста.

Князь Ярослав восседает на кресле красного дерева, строг, брови хмурит, перстами пушит подернутую сединой бороду. Увидел Кузьму, махнул рукой: дескать, уйди с глаз. Кузьма попятился, скрылся, но совсем не ушёл, слышит, о чём в гридне говорят.

— Мстислав письмо прислал, требует: «Дай Чернигов», — сказал Ярослав. — Коли отвечу ему «возьми», а он возжадится и Киев потребует.

— К чему вотчину покинул! — выкрикнул чей-то голос.

Кузьма прислушался, узнал боярина Герасима.

Того перебил ярл Якун:

— Заступим полками дорогу, воротим Мстислава в Тмуторокань!

— Надобно посольство к князю Мстиславу править, степенно проронил воевода Попович.

Воевода Будый долго простуженно кашлял, мешая говорить, наконец стих. Кто-то из бояр, Кузьма так и не признал по голосу, поддержал воеводу Поповича:

— Спросить у князя Мстислава следует: к чему не хочет сидеть в Тмуторокани?

— Верный сказ, правь посольство к Мстиславу, князь, — зашумели бояре.

Ярослав постучал ладонью о подлокотник, призывая к тишине, и, не дожидаясь, повысил голос:

— Мудрость есть в словах ваших, бояре, мои советчики. Пошлём мы посольство. Думаю, править его те, боярин Герасим. Мы же на всяк случай полки наши изготовим и, коли не воротится Мстислав на отчий стол добром, силой прогоним.

Тёмноглазые, смолянисто-чёрноволосые касоги и русая голубоокая Русь — великое воинство, расставшись с ладьями, неторопко, с ночными привалами двигались к Чернигову. Залозным путём[133] вёл Мстислав многобойцовую дружину. Рядом с князем ладно держится в седле Добронрава. Ясным взором озирает княгиня бугристую, ковыльную степь, перевитую маковым цветом, сравнивает её с тмутороканскими просторами…

Молчит князь Мстислав, поглощён своими думами.

Добронрава знает, о чём его мысли. Заботит Мстислава сомнение: не станет ли Ярослав на его пути? Поймёт ли разумом, отчего он, Мстислав, ушёл из Тмуторокани? Захочет ли миром уступить Чернигов? А коли воспротивится, то не нарушает ли он, Мстислав, слова отцовского? Давно то было, когда сказал ему Владимир: «Не ходи ратью на брата старшего, коий сядет князем киевским…»

Но видит Бог, Мстислав не силой берет, а как меньшой брат просит…

— Река по праву руку, — нарушила его раздумья Добронрава.

Мстислав очнулся, поглядел из-под козырька ладони на блестевшую, будто застывшую воду.

— Голтав-река, княгинюшка. Треть пути осталась. — И, обернувшись к ехавшему поодаль дворскому, сказал: — На отдых станем тут. Распорядись, Димитрий, чтоб людей накормили, а нам с княгиней шатёр поставили.

Не являясь потемну к Мстиславу, боярин Герасим переспал под открытым небом. Благо ночь тёплая, сухая. У реки, по всей степи, огни мерцают, Мстиславовы воины костры жгут.

Поутру, едва заря погасла и солнце проглянуло, боярин Герасим кликнул отрока, велел облачать себя, чтоб как подобает посольство править.

Отрок извлёк из походной сумы шитый золотом кафтан, высокую шапку-боярку с алой бархатной тульёй и соболиной оторочкой, сапоги не пыльные, мягкие.

Герасим прикрикнул:

— Зерцало придержь!

И пока отрок держал на вытянутых руках большое серебряное зеркало, боярин костяным гребнем долго расчёсывал плешивую голову и куцую бородёнку. Наконец крякнул, проронил довольно:

— Подводи коня, поедем к Мстиславу…

Проведав о посольстве, дворский Димитрий просунул голову в шатёр, разбудил Мстислава:

— Княже, Ярослав паведщика прислал!

Мстислав не заставил ждать, вышел к боярину налегке, без кафтана, в шёлковой алой рубахе, атласных портах, вправленных в сапожки. Пригладил русые, тронутые серебром волосы, проговорил приветливо:

— Рад видеть тя, боярин Герасим.

Герасим с коня долой, отвесил князю поясной поклон, коснувшись земли перстами правой руки.

— От князя Ярослава к те, князь. Не дерзости ради, а по княжьему повелению речь моя. Послал меня князь Ярослав спросить тя, князь, зачем покинул ты Тмуторокань, к чему Чернигов ищешь?

— Когда брат мой Ярослав из богатой и вольной Новгородской земли ушёл и всей Русской землёй завладел, не спрашивал я его, к чему это. Я же не Киев прошу, а Чернигов. А от Тмуторокани не отказываюсь, то тоже моя земля…

Герасим сделал шаг вперёд, сказал смело:

— Князь Ярослав не даёт те Чернигов и велит воротиться в Тмуторокань.

Мстислав потемнел лицом, ответил раздражённо:

— Передай, я ему не челядин, а князь и на отчую землю право имею, как и он. А со своего пути не сверну, пусть не стращает.

— Ох, князь Мстислав, не искушай себя.

— Слова непотребные говоришь, — озлился Мстислав, — и посольство правишь не по чести. Ворочайся к Ярославу и скажи, что я иду не один, а с дружиной, и коли он силой надумал мериться, не побегу. Теперь же ступай, боярин Герасим.

Круто поворотив, Мстислав направился в шатёр.

2

Гридин Василько с нетерпением дожидался княжеского выхода. Привёл своих рынд Пров, назначенный совсем недавно их десятником. Рынды все на подбор, молодец к молодцу, броней поблескивают, сдерживают ретивых коней. Василько засмотрелся на Прова. Вот таким молодым и он был, когда в Тмуторокань ушёл. Не заметил, как время пролетело…

Переступил Василько с ноги на ногу, руки на перильце положил. Тяжко давит грудь кольчуга. Не предстоящий бой страшит гридня Василько, а совесть гнетёт…

Раздались шаги. Василько поднял голову. На крыльце показался Ярослав в полупанцире, поверх брони багряница, отороченная горностаем, накинута. Положив руки на рукоять меча, он окинул взором двор, видно высматривал княгиню, и медленно, прихрамывая, принялся спускаться по ступенькам. Увидев Василька, приостановился, вскинул брови:

— А ты почто не в полку? Он-то давно выступил.

Василько ответил тихо, но внятно:

— Князь Ярослав, остался я оттого, что потребность имею к тебе. Дозволь её высказать.

— Ну, говори. Вишь, княгиню ждать заставляешь.

С женской половины вышла Ирина в парчовом платье, голову шёлковый плат обвил, лицо бледное.

— Князь, прошу тя, освободи меня от боя.

— Ты о чём? — переспросил удивлённо Ярослав, не сразу сообразив, что говорит ему этот воин.

— Освободи меня, князь, от этой рати, — не отводя глаз, снова повторил Василько свою просьбу. — Три лета я у тя в дружине, князь, а до того, коли не забыл, служил я князю Мстиславу. Ныне те, с кем ты, князь, биться собрался, мне товарищи, и рука моя не обнажит меч против них. Пойми меня, князь…

Потупил голову Ярослав, долго хмурился, наконец поднял глаза на Василька:

— Ты воин, поступаешь по чести, а я тя не неволю.

Сказав это, он сошёл с крыльца, обнял княгиню.

— Ну, Иринушка, ехать мне надобно.

Рта не раскрыла княгиня Ирина, не проронила скупой слезы. Кровь варяжская холодная поборола.

Гридин подвёл коня, придержал стремя. Звеня железом, Ярослав уселся в седло, разобрал поводья. Сытый конь, приплясывая, взял с места в рысь. Пров приподнялся в стременах, взмахнул одетой в кожаную рукавицу рукой, и рынды поскакали за князем.

Василько посмотрел вслед задумчиво: «Где мудрость князей, отчего войной идут друг на друга? Иль не могут полюбовно спор решить? А речь оба, и Ярослав, и Мстислав, о Руси ведут, и оба будто за неё радеют. Ин же как городом поступиться, так мечи обнажают…»

Постояв ещё немного, Василько направился к коновязи. Отвязав узду, гридин уселся верхом, пустился за дружиной.

Сошлась русь за Лиственом[134] не на братчину[135], а схлестнулась в кровавой усобице…

Желтели осенней позолотой леса, и алела рябина. В тот день хмурое небо нависло низко над землёй и скрыло солнце…

Широким строем развернул полки князь Ярослав, тугим луком напружинились тмутороканцы…

Разглядел Мстислав, как наёмные варяги железным клином выдались, сказал:

— А пошлю-тко я против свевов черниговских удальцов.

И поставил в челе полк пеших черниговцев, что привёл ему на подмогу посадник Ростислав. На крылах касогов выставил, а отборной верхоконной дружине велел ждать своего часа.

Полощет ветер голубые княжеские стяги, раскачивает святые хоругви. Русские хоругви над русскими полками.

Запели серебряные трубы, и закованный в железо одноглазый ярл Якун первым повёл своего варяжского «вепря». Взяли их «свинью» в топоры и шестопёры пешие черниговцы, сошлись грудь с грудью. Гикая и визжа, ринулась на сечу касожская конница.

В звоне металла, в треске копии потонули крики и стоны, в смертельных судорогах храпели кони…

Время на ночь перевалило, крупными каплями сорвался грозовой дождь. Перечертила молния небо, осветила искажённые злобой лица…

Люто бьётся русь!

Шлёт тысяцкий Роман гонца к Мстиславу:

— Не подоспело ль дружине за мечи взяться?

Встал Мстислав в стремена, видит, нет никому перевеса, решился:

— Скажи боярину Роману, пора!

«Пора!» — пропели трубы.

— Пора! — откликнулась Мстиславова дружина и ринулась, выдохнув единым голосом: — Тму-та-ра-кааань!

В топоте застоявшихся копыт качнулась земля. Врубились гридни. Не выдержали киевляне свежесильного удара, попятились, побежали…

О том сражении, тайно от князя Ярослава, запишет погодя Кузьма сии слова:

«…А от Листвена, положив полки многие, бежал князь Ярослав, минуя Киев, искать защиты у Новгорода. Ярл же Якун, в бесславии погубив варяжскую дружину и потеряв на поле брани своё златотканое корзно, за море уплыл и там умер, не вынеся позора…»

Ветрено… Ярко зажёгся восход.

Затихло поле. В Листвене-городке отдыхают воины от боя, и только бодрствует князь Мстислав. Кутаясь в корзно, медленно обходит поле, подолгу стоит перед убитыми, вглядывается в мёртвые лица. Вот лежат тмутороканцы, а рядом вечным сном спят Ярославовы гридни. Там, не выпустив из рук сабли, распластались касоги. Как шли клином варяги, так и смерть приняли от черниговского топора…

— Зри, князь, зри, как русич русича изводит, — раздался позади укоризненный голос.

Вздрогнул от неожиданности Мстислав, оглянулся. Узнал неизвестно как появившегося Василька, спросил:

— И ты против стоял?

— Нет, — покачал головой Василько, — не был я тут, и попусту, княже, твоё злобствование.

— Не злобствую я, — вскинул брови Мстислав. — Скорблю, глядючи, к чему доводит наша княжья котора[136].

Вишь, — обвёл он рукой вокруг, — и я в том повинен. — И после долгого молчания сказал: — Велеть, чтоб тела их земле предали по чести.

И пошёл, скорбно потупив голову. Ветер теребил ему волосы, срывал корзно. Чувствуя, что Василько идёт за ним, Мстислав снова заговорил:

— Полонённые гридни сказывают, что Ярослав в Новгород отправился…

Василько ничего не ответил, и Мстислав продолжал:

— Хочу просить тя, чтоб ты, Василько, письмо моё свёз ему. Пускай воротится в Киев, отступится от Чернигова. Довольно раздоров, довольно губить Русскую землю. Неужели не урядимся мы? Ему Киев, мне Чернигов и Тмуторокань, где мой посадник сидит, Ян Усмошвец… Так доставишь ли письмо Ярославу?

— Повезу, князь! Немедля поеду!

…В то же лето, собравшись у Городца, переделили братья Киевскую Русь. Одному земли по правую руку от Днепра, другому по левую да ещё Тмуторокань с Белой Вежей. Сел Ярослав в Киеве, Мстислав в Чернигове…

ЭПИЛОГ

Год 6558-й от сотворения мира, а по летосчислению 1050-й…

Укрытая снегом равнина до боли слепит глаза. Звонко заливается колоколец под дугой коренника, ярятся пристяжные, гнут шеи, хапают на ходу губами снег. Позади саней растянулись верхоконные рынды.

Накинув на ноги медвежью полость, задумчиво сидит князь Ярослав. Подобно быстрому бегу саней, незаметно промчалась жизнь. Не успел оглянуться, ан старость ухватила…

Закрыл князь глаза, забылся в воспоминаниях. Как наяву виделась ему вся жизнь.

Немногим больше десяти лет прокняжил Мстислав в Чернигове. Похоронил сына и жену, а вскорости и сам скончался…

Перед тем ходили братья сообща на ляшского короля Мечислава, сына Болеслава. В тот год от многих панских бесчинств поднялись холопы, и был мятеж в земле Польской.

«…Вставши людье, избиша епископы, и попы и бояры своя».

Ярослав с Мстиславом, повоевав Червень и Перемышль, посадили там воеводой боярина Прова, сына новгородского тысяцкого Гюряты. И наказали ему за смердами догляд вести, дабы они по подобию ляшских холопов боярам обиды не чинили.

…А князь Мстислав умер в лето 6544-е…

Вздохнул Ярослав, помял в кулаке седую бороду. Ясно, будто вчера то случилось, припомнил тот день…

Прискакал из Чернигова гонец с вестью печальной… Плакали колокола в Киеве и Чернигове, в Тмуторокани и по всей Русской земле.

Собрались киевские бояре в княжеской гриднице. Вошёл Ярослав с архиепископом Илларионом, остановился посреди, сказал громко:

— Скорбит моё сердце, бояре. Нет с нами брата моего, князя черниговского и тмутороканского.

— Храбр и честен был муж, — пророкотал Илларион и воздел руки. В единственном глазу, уцелевшем после Святополковых пыток, блеснула слеза.

— Храбр! — откликнулись хором бояре.

Прервав их, снова заговорил Ярослав:

— Не оставил князь Мстислав после себя сыновей, кому стол наследовать. Ино не дадим Северской земле пусту быть…

С того же года взял он, Ярослав, на себя всю Киевскую Русь. Крепко сел на княжение. От Переяславля и до Червеня, от Ладоги и до Тмуторокани знают его руку. Стерегут путь по морю Русскому гридни Яна Усмошвеца; стоят стеной под Угорскими горами полки воеводы Прова; на степных рубежах перекрыли конные дружины дорогу печенегам. Короли и императоры ищут с ним, Ярославом, родства. Любимую дочь Анну отдал замуж за французского короля Генриха; другую дочь, Елизавету, за короля Норвегии Гаральда; сыновья — Всеволод женился на византийской царевне, дочери императора Константина Мономаха; Изяслав — на сестре польского короля Казимира…

Окрики ездовых оторвали Ярослава от дум. Он открыл глаза, увидел издалека подпиравшие небо позлащённые шатры пятнадцатиглавого Софийского собора, резные кресты и переливчатую игру заморских стёкол.

Дивно строили её русские мастеровые по замыслу искусного зодчего Петруни-городенца. Стоит она за чертой старого Киева, на месте бывшего пустыря. Теперь здесь вольготно разросся новый город…

Возница придержал коней, осторожно свёл на лёд и снова погнал рысью. Ярослав воротился к прежней мысли…

Собор заложили в тот год, когда хан Боняк в последний раз приводил орду на Киев. Тогда Ярослав ворочался из Новгорода. Здесь под городскими стенами была жестокая сеча. До самого Дона гнали и избивали русичи печенегов…

Нет уже в живых хана Боняка.

— Погоди, — попросил Ярослав.

Возница остановил коней.

Один из рынд откинул с княжеских ног медвежью полость, помог сойти.

Ярослав долго стоял недвижимо, не спуская глаз с Киева. Верхоконные рынды застыли поодаль, молчат, не нарушают княжеские думы.

Но вот Ярослав снова сел в сани, дал знак трогаться.

Когда въехали в город, один из скакавших позади рынд опередил княжеские сани, закричал, пугая прохожих:

— Стереги-ись! — И снова голосисто: — И-ись!

Сани катились по многолюдным широким улицам, огороженным по обе стороны тыном, мимо шумного торжища, каменных боярских хором, рубленых домов киевского люда…

Ярослав встрепенулся, с любовью глядел по сторонам, и его стариковские глаза осветились радостью.

ЗОРИ ЛЮТЫЕ

Глава 1

ГОСУДАРЬ

Смерть Ивана III. Государь Василий III. Братья государевы. Великая княгиня Соломония. Митрополит Симон и игумен Иосиф.

В октябре лета тысяча пятьсот пятого тяжко и долго умирал государь всея Руси, великий князь Иван Васильевич. То терял разум, то приходил в себя.

За стеной октябрь-грязевик сечёт косым дождём, плачут потёками слюдяные оконца. А может, то слёзы катятся из открытых глаз великого князя Ивана Васильевича?

Помутившимися очами обвёл он палату. Скорбно замер духовник Митрофан. Опершись на посох, застыл митрополит Симон. В ногах, горем придавленные, недвижимы Михайло и Пётр Плещеевы, с ними князь Данила Щеня — верные слуги Ивановы.

А вона бояре, Твердя и Версень шепчутся. У Версеня на губах ухмылка. Увидев государев взор, замолкли. Ну, эти, верно, рады его смерти. Сколько помнит он, Иван, они были врагами его самовластия, хотя и молчали, опалы опасаясь. Великому князю подняться бы сейчас да прикрикнуть на них, псами б поползли. Ан нет силы не то, что рукой пошевелить, языком поворотить.

В стороне от бояр дьяки, дворянство служилое. Опора его, Ивана, единовластия. Стоят плечом к плечу, сникли.

Глаза Ивана Васильевича ненадолго остановились на сыне Василии. И не поймёт, скорбит ли он об отце либо радуется, как те бояре, Твердя и Версень, да и лишь на людях сдерживает довольство своё, что власть над всей землёй русской на себя принимает.

Сын худой, с крупным мясистым носом на бледном лице и короткой тёмной бородой. На мать, Софью, похож. Только и того, что ростом высок… Глаза тоже её, чёрные, ровно насквозь прожигают.

Вспомнил Иван Васильевич жену, подумал:

«Ах, Софья, Софья, ненамного пережил тебя. Как годы пробежали! А давно ль то было, как привезли тя на Русь из далёкого Рима? И хоть не имелось за тобой царства, ибо дядька твой, византийский император, бежал из Византии, изгнанный турками-османами, но была ты умом и душой царьградской царевной…»

И снова мысли о Василии:

«Хитёр он, и хитрость та тоже от матери. Но это хорошо, без хитрости как править будет? Разве только зол не в меру. Поладил бы с братьями своими, пусть себе сидят на княжении по тем городам, что выделены им. Проститься бы с ними, взглянуть на Димитрия, Угличского князя, и на Семёна, что в Калуге на княжение посажен, и на Юрия, князя Дмитровского. Андрейки и того нет нынче у постели. Видать, не допустили, малолетство щадят. Сколько это ему? На двенадцатый годок перевалило. Сыновья его, Ивана, кровь, плоть от плоти… Может, и в обиде они на него, что Василию шесть на десять городов завещал, им же на всех вполовину мене дадено. Но для того, чтоб не было меж ними усобиц. И брата старшего за отца чтили. Наказать бы сейчас Василию при митрополите, да голоса нет и грудь давит. Промчалась жизнь, аки мгновенье, в суете и хлопотах. За Русь радел и свово не забывал, не поступался ни в чём, никому. Ныне настала пора расстаться со всем, и сменятся заботы вечным покоем.

По-обидному быстро промчалась жизнь. Суетное время отмерило ему, государю Ивану, своё…»

Над умирающим склонился Василий. Взгляды отца и сына встретились. Что прочитал Василий в глазах отца, почему быстро отвёл взор?

Иван Васильевич спросить хотел о том, но вместо слов из горла хрип вырвался и тут же оборвался.

На ум пришла далёкая старина, когда захлёстывала Русь княжья и боярская котора. Тогда Шемяка, захватив великого князя Василия Васильевича, отца его, Ивана, ослепил и сам великим князем сел на Москве[137]. Да не надолго…

Всё вспомнилось с детства ясно, чётко. Вот он, мальчишкой, уцепившись за подол бабкиной юбки, с ужасом взирает в пустые, кровоточащие глазницы отца. Не оттого ли он, Иван, став великим князем, карал усобников, как было с новгородцами. И даже за высокоумничанье не то, что бояр, князей не миловал. Князю Семёну Ряполовскому-Стародубскому велел голову отрубить, а князя Ивана Юрьевича Патрикеева с сыном Василием в монахи постриг. Васька Патрикеев, иноческий сан приняв и нарёкшись Вассианом, противу монастырского добра поднялся!

Нежданно мысль переметнулась на иное. Припомнился Ивану Васильевичу поход на хана Ахмата. То было в лето тысяча четыреста восьмидесятое. На Угре простояли долго. По одну сторону реки русские полки, по другую — татарские. Не осмелились недруги перейти Угру и убрались ни с чем.

Ныне иные времена настали для Казанской орды. Им бы в пору себя боронить. Близится пора Казань к рукам прибрать. Сегодня в силе великой крымцы. С ними надобно настороже быть. Особливо когда они с Литвой заодно. Дочь Елена хоть и жена короля польского и великого князя Литовского Александра, но города русские Литва добром не отдаст.

И снова мысли о прошлом… Поход на Новгород Великий припомнился. Горит Торжок, пылают пограбленные новгородские деревни, льётся кровь именитого новгородского боярства. Страшно. Тогда, по молодости, не думалось о том, а ноне привиделось — и боязно. Однако же прогнал страхи, мысль заработала чётко. Так надобно было, иначе, как государство воедино сбирать, когда боярство новгородское задумало к Литве передаться[138], под литовского князя город отдать и люд на войну с Москвою подбивало.

Вот она, смерть, над ним, Иваном, витает. Чует он на своём лике её дыхание. А сколь ещё несделанного сыну Василию наследовать! Смоленск и Киев за королём польским и великим князем литовским! Волынь за угорским королём; казанский царёк Мухаммед-Эмин возомнил себя ноне превыше государя Московского.

Ох-хо-хо! Какую Русь оставляю на тебя, сыне Василий? Устроенную? Нет, много ещё возлагаю на твои плечи вместе с шапкой Мономаха…

И у Василия в голове от мыслей тесно… Глядит на умирающего отца, и прошлое вспоминается, мнится будущее. И то, как когда-то по наущению бояр отец, озлившись на Софью, мать Василия, великое княжение завещал не ему, Василию, а внуку от первой жены — Дмитрию[139].

Много стараний приложила тогда мать, чтоб отец изменил своё решение и ему, Василию, власть вернул.

Мудр был отец и радел о государстве. Хотел Русь видеть царством повыше Римского и Византийского.

Василий склонился над ложем, приподнял безжизненную отцову руку, приложился к ней губами, сказал внятно:

— Исполню, отец, все твои заветы и править зачну, как учил ты меня.

Иван Васильевич чуть приметно улыбнулся. Он услышал от сына слова, каких ждал. Лицо умирающего стало спокойным. Жизнь покинула его.

* * *

Тело Ивана Васильевича положили в церкви Успения. Народ спозаранку повалил проститься с государем. Василий устал. С полуночи не отходил от гроба. Чёрный кафтан оттенял и без того бледное лицо. От бессонницы под глазами отеки.

Поднял голову, огляделся. Рядом — съехавшиеся на похороны братья: Юрий, похожий на него, Василия, брюзглый Семён, настороженный, нелюдимый, Дмитрий — добродушный толстяк, к нему жмётся маленький Андрейка, красивый, белокурый, с бледным лицом и красными заплаканными глазами.

В церкви тесно и душно, приторно, до головокружения пахнет топлёным воском и ладаном. Уже отпел митрополит Симон заупокойную и теперь затих у аналоя. Плачет, не скрывая слёз, духовник Митрофан.

Василий протиснулся сквозь плотные ряды бояр, вышел на паперть. Площадь усеял люд. Государя окружили со всех сторон нищие и калеки, древние старцы и старухи. Грязные, в рубищах, сквозь которые проглядывало тело, они, постукивая костылями, ползком надвигались на Василия. Протягивая к нему руки, вопили и стонали:

— Осударь, насыть убогих!

— Спаси-и!

Хватали его за полы, но Василий шёл, опираясь на посох, суровый, властный, не замечая никого, и люд затихал, расступался перед ним, давал дорогу.

Неожиданно из толпы выскочил юродивый, заросший, оборванный. Звеня веригами, запрыгал, тычет пальцем в великого князя, визжит:

— Горит, душа горит!

От юродивого зловонит. Василий хотел обойти его, но тот расставил руки, что крылья, не пускает, гнусавит:

— Крови отцовой напился! Карр… Карр…

У Василия глаза от гнева расширились, слова не вымолвит. Поднял посох, ударил наотмашь. Треснуло красное дерево, и, залившись кровью, упал юродивый. Народ заголосил вразноголос:

— Убивец!

— Лишил жизни Божьего человека!

Подбежали оружные, государевы рынды[140], силой разогнали люд.

У боярина Версеня рот перекосило, заохал. Нагнулся к боярину Тверде, прошептал злобно:

— Плохо княжить почал Васька, дурной знак!

* * *

Ночь долгая, кажется, нет ей конца. Мается государь, ворочаясь с боку на бок.

Поднялся, походил из угла в угол, снова прилёг. Потолок в опочивальне низкий, давит. Разбудил Василий отрока. Тот спал у самой двери на медвежьей полости.

— Оконце отвори!

Отрок взобрался по лесенке, толкнул свинцовую раму. Она подалась с трудом. В опочивальню хлынул холодный ветер. Государь вздохнул свободней.

— Не закрывай, пусть так до утра. Отрок с лесенки да на шкуру — и засопел.

— Эко кому нет заботы, — вслух позавидовал Василий.

Снова думы навалились. Сколь их? Что на дереве листьев. И то, как властвовать, чтоб бояре, как при отце, место знали, в нём, Василии, государя чтили. Да как держаться с зятем Александром, великим князем Литовским. Доколь он русскими городами володеть будет? Коли б прибрать к рукам Мухаммед-Эмина казанского, тогда и с Литвой речь иная…

Василий вздремнул и тут же пробудился. Юродивый перед глазами предстал. Тот, что днём его в смерти отца уличал. Великий князь пробормотал в сердцах:

— Плетёт пустое!

И про себя уже спокойнее подумал:

«Такие люд смущают. Велеть, чтоб ябедники[141] тех, кто речи непотребные ведёт, ловили да в железо, дабы они народ не волновали…»

Одолела ярость.

«Никого не миловать, боярин ли то, холоп, всех казнить, чтоб не токмо делом, но и словом на меня, государя, не помыслили…»

* * *

Обедали в трапезной своей семьёй. За длинным дубовым столом, уставленным яствами, сидели просторно. По правую руку от Василия Юрий и Семён, по левую — Соломония, жена Василия, строгая, неулыбчивая. С ней рядом Дмитрий, за ним Андрейка.

Ели молча, долго. Когда обед подходил к концу, Семён отодвинул миску с жареной бараниной, встал. Подняв тяжёлый взгляд на Василия, сказал хрипло:

— Ты, брате, нам отныне заместо отца. И мы тя чтим, но и ты нас не забывай. Княжения наши невеликие и скудные. Дал бы ты нам ещё городов. На щедрость твою и разум уповаем.

Затихли все, жевать перестали. Ждут ответа Василия. А тот не торопится. Вскинул брови, посмотрел то на одного брата, то на другого. Наконец заговорил:

— Брат Семён и вы, Юрий и Дмитрий, к тому, что выделено вам отцом нашим, покойным государем Иваном Васильевичем, добавить не могу, ибо государство крепко единством, а не вотчинами. Вы же не по миру пущены, и обиды ваши напрасны. Надобно нам сообща Русь крепить. А коль будем мы порознь, откуда силе взяться? — Зажал в кулаке бороду, откашлялся: — Мыслю я, братья, поход на Казань готовить. По весне пошлю полки на Мухаммед-Эмина. Отец наш Ахмата заворотил и тем самым дал понять Орде, что нет её ига над Русью. Нам же Казанью владеть, ибо та Казань ключ у Волги-реки…

Замолк, поднялся, дав знать, что большего не скажет.

Братья покинули трапезную. Проводив их взглядом, Соломония промолвила:

— Зачем зло на себя накликаешь, Василий! Да и с боярами гордыни не держи, совета их спрашивай, и будет тогда тишь да благодать.

— Не твоего ума дело, Соломония! — оборвал жену Василий. — О какой тиши речь ведёшь? Уж, не о той ли, когда Русь уделами терзалась да усобицами полнилась? Тому сейчас не быть, а в советах боярских не нуждаюсь. — И, повернувшись к жене спиной, добавил резко: — Тако же и в твоих!

* * *

Из трапезной братья перешли в просторную гридню. Массивные каменные колонны подпирали расписанный красками потолок День к вечеру, и сквозь высоко проделанные полукруглые оконца тускло проникал свет. Князья остановились посреди гридни. Юрий сказал насмешливо:

— Воистину, Семён, глас твой вопиет в пустыне. Нет, не могу быть здесь боле, завтра же покину Москву.

И повёл глазами по братьям.

Не заметили, как оружничий государя, боярин Лизута, находившийся в гридне, при Юрьевых словах затаился за колонной.

Князь Семён насупился. Дмитрий поморщился, сказал:

— Не суди, Юрий, Василия, не ищи раздоров. Юрий оборвал злобно:

— Я раздоров не желаю, но и ты, Дмитрий, нас с Семёном не вини. Не иди в защиту Василия. Ты как, не ведаю, а мы в обиде. Един отец у нас с Василием, так отчего ему шесть на десять городов достались, а нам на всех три на десять?

Оружничий Лизута и дышать перестал, весь во внимании. Ладонь к уху приложил, напрягся. А братья своё ведут.

— Верно сказываешь, — поддакнул Семён.

— И я тако же, как и вы, братья, — по-иному заговорил Дмитрий, — к чему нападаете на меня? Мне бы только по добру, без вражды, коль уж уселся Василий отцовской волей на великом княжении.

Заскрипели половицы. Оружничий оглянулся. К князьям подходила Соломония. Братья прекратили разговор. Семён сказал, обратившись к великой княгине:

— Злобствует на нас брат наш Василий, а почто, и сами не ведаем.

— На тя, сестра, надежда наша, замолви слово. Не лишку просим мы у него, а по нужде нашей, скудости.

У Соломонии взгляд холодный и ответ короткий:

— Сердцем рада, да нет моей власти над великим князем. Разве не чуете вы того? Не злите его понапрасну, Бог милостив, глядишь, отойдёт сердцем великий князь, тогда и просьбу вашу исполнит.

И, поджав губы, вышла из гридни. Князья направились вслед за ней. Оружничий, вытерев рукавом вспотевший лоб, поспешил с доносом к великому князю.

* * *

Воротившись из трапезной, Соломония закрылась в молельной. Опустившись на колени, допоздна отбивала поклоны. Крестилась истово, шептала слова молитвы, и горячие слёзы текли по её щекам.

Нет покоя Соломонии. Была и у них с Василием любовь, а ныне исчезла, что туман поутру.

Знает Соломония, тому причина её бесплодие. Она уж и на богомолье по монастырям ездила, и знахарок выспрашивала, а детей всё нет. И остыла любовь, угасла.

Редко заходит Василий к Соломонии в опочивальню, ох как редко, остыл. Будто и не жена она ему вовсе.

Соломония устремляет свой взор на угол, густо уставленный иконами. Киоты в золоте, блекло горит лампада перед Спасом, строги глаза святых.

Опершись рукой о пол, Соломония поднялась. Хрустнули в коленях кости. Послюнив пальцы, она поправила фитилёк в лампаде, ещё раз перекрестилась.

— О Господи, — просит княгиня. — Чем грешна яз[142]? Пошли мне счастья скудного, доли женской.

И, видно, не веря в исполнение своей просьбы, она печально качает головой:

— Нет, верно сказывают, сломанное дерево не срастить без следа.

Припомнила разговор, затеянный князьями в гридне. Забыв на время о своём горе, Соломония говорит вслух:

— И встанет брат на брата…

Пугается сказанного, озирается, крестится:

— Прости, Господи…

* * *

В думной палате в мерцании восковых свечей, горящих в медных подставцах, в одиночестве поджидает братьев великий князь Василий. Барабанит пальцами по подлокотникам, блуждает взглядом по стенам, увешанным оружием.

В этом кресле из чёрного дерева, отделанного дорогими каменьями и золотом, восседали его, Василия, отец и дед, великие князья Московские. А вдоль стен, на лавках, бояре рассаживались, совет с великими князьями держали.

В последние годы отец, Иван Васильевич, редко созывал их, сам любил думать. Василий тоже не очень верит в боярский разум.

Сколь раз он наблюдал, сидят они в палате на лавках, иные дремлют, носы в высокие воротники уткнув, а кои от скуки рот кривят в зевоте. А то выпалит иной глупость и пучит глаза, вот-де и он совет подал…

Порог палаты переступил Дмитрий, следом за ним Семён с Юрием. Василий кивком указал на лавку:

— Садитесь!

Дождался, пока они уселись, и только тогда спросил, насмешливо прищурив глаза:

— Значит, Юрий, глас Семёна вопиет в пустыне? Ась? Кажись, твои слова, не обманываюсь? Ты так, Юрий, сказывал? — И вперился взглядом в брата, насквозь пронизывает. — Меня не чтишь? Терпеть не можешь? Верно сказываю?

Побледнел Юрий, зад от лавки приподнял. А Василии уже до Семёна добрался:

— И ты, Семёне, завтра с Юрием отъезжаешь? — Не говорит государь, бьёт братьев словами. Вздохнул. — Ох-хо-хо, зависть чёрная! Ну, Бог с вами. Покликал я вас, чтоб сказать: надумали ехать без моей воли, поезжайте, перечить не стану. Но знайте, дам я вам своих бояр и дьяков, и быть им при вас моими очами и ушами. Вы же людям обид не чините, ибо за то в ответе будете.

А тебе, Дмитрий, — Василий повернулся к другому брату, — из Москвы не отъезжать, а по весне с воеводами Фёдором Бельским да Александром Ростовским Казань воевать идти! — Встал, властный, не терпящий возражений. Братья тоже поднялись. Василий продолжил: — От вас оправданий слышать не желаю. Дорогой отсюда свары не затевайте, гадаючи, откуда известно мне о вашем разговоре в гридне. На то и государь я, чтоб наперёд читать мысли людские…

* * *

Князья ушли, а Василий ещё долго оставался в палате. Опустившись в кресло и склонив голову на ладонь, задумался; мысленно рассуждал сам с собой.

…Братья родные, но чем вы лучше тех бояр, какие не о единстве Руси пекутся, а рвут её на уделы? Этим боярам давно не по нраву он, Василий, им бы на великом княжении лицезреть такого князя, как племянник Дмитрий.

Дмитрий, сын покойного брата, родного Василию по отцу и неродного по матери, от первой отцовой жены.

Боярам-усобникам Дмитрий по душе, мягок и послушен, их умом бы жил.

Разве может он, Василий, запамятовать, как отец, озлившись на мать, сообщил на боярской думе, что государем станет после него не Василий, а Дмитрий?

Сколь тогда натерпелся Василий обид! Ан время короткое минуло, и отец, помирившись с Софьей, снова стал милостив к Василию, а Дмитрия, уличив в измене, заточил в темницу. Там он и поныне. Боярам же отец так сказал: «Чи не волен яз, князь великий, в своих детях и в своём княжении? Кому хочу, тому дам его».

Сколь раз просили бояре Василия освободить Дмитрия. Они и Соломонию подбивали, чтоб слово за него замолвила. Но нет, к чему усобникам потакать. Освободи Дмитрия, и они духом воспрянут, сызнова козни почнут плести. Напрасны боярские надежды! Не дождутся они от него, Василия, милости.

Василий усмехнулся, покачал головой, произнёс вслух:

— Мнят себя хитрецами, да хитрость их лыком вязана, а Соломония не признаётся, кто из бояр наущал её, таит. Прознать бы!

Неожиданно легко вскочил, проходя сенями, бросил челядину:

— Подай корзно!

Безбородый отрок торопливо снял с колка подбитый горностаевым мехом плащ, накинул государю на плечи. Тот запахнулся, вышел на красное крыльцо.

Над Москвой уже сгустились сумерки. Сырой ветер дул с запада, задирал полу княжьего плаща.

Спустившись с крыльца, Василий, обойдя блестевшую лужу, направился к пыточной избе. Низкая, рубленная из вековых брёвен, она, пугая всех, стояла на самом отшибе княжьего двора. Полновластным хозяином в ней был дьяк Фёдор.

У самой избы Василий замедлил шаг. За дверью по-звериному взвыл человек и смолк.

«Признался ль?» — берясь за ручку двери, подумал Василий.

В день, когда несли на кладбище юродивого, какой-то мужичонка вздумал кричать:

— Василия не хотим великим князем. Антихристу он продан, како и мать его заморская! Нам Дмитрия великим князем подавай! Дмитрия Ивановича! Освободим страдальца, что муки за нас принимает!

Мужика схватили, в пыточную избу доставили.

Велел Василий дьяку дознаться, чей тот мужик холоп и кем подослан, какой боярин за ним стоит.

В избе жарко, едко чадит гарь. Подручный дьяка, в одних портках, без рубахи, собирал в кучу палки. В углу горел огонь. Тут же, посреди избы, валялись железные щипцы на длинных ручках, толстый ременный кнут. Пытаемый, раздетый донага, безжизненно висел у стены.

Василий подошёл, посохом ткнул в бородатое лицо. Всмотрелся. Глаза закрыты. Спросил:

— Как, Федька, выведал аль нет?

При появлении в избе великого князя с лавки подхватился дьяк, маленький, колченогий, лицо морщеное, что гриб-сморчок, ответил скороговоркой:

— С собой тайну унёс, государь!

— Плохо, Федька, старался, коль не прознал, чей он и кто наущал его. Не мог холоп сам того придумать. И забил ты его попусту, рано…

У двери пригнулся под притолокой, вдруг обернулся, блеснул настороженными глазами в дьяка:

— Ох, гляди, Федька, вдругорядь сам ответствовать мне на дыбе будешь. Чтой-то хитришь! — Поднял палец, погрозил: — Чую, хитришь!

* * *

Из Москвы разные дороги на Дмитров и Калугу, но князь Семён, хоть и не с руки, решил, однако, проводить брата Юрия. В Москве повсюду послухи, о чём бы ни говорил, в одночасье Василию известно.

Братья едут стремя в стремя, далеко оторвали от сопровождавшего поезда. Растянулись конные дружины, боярские колымаги, телеги с харчами. Впереди обоз Юрия, позади Семёна.

У братьев разговор один, обидами на Василия делятся.

— За несколько дён устал боле, чем за годы в Дмитрове, — говорит Юрий, не скрывая радости отъезда из Москвы.

Семён поддакивает:

— Труден братец Василий, ох как труден! С высоты на нас глядит.

Юрий переложил повод из руки в руку.

— Мыслит править по-отцовому.

— Круто берёт изначала, а то забывает, что отец только с новгородскими вольностями совладал, ему же псковские и рязанские оставил. Коли нас притеснять станет, мы в Литву, к князю Александру, дорогу знаем.

— На Казань сбирается! Ха, — зло рассмеялся Юрий, — воитель сыскался. Мухаммед-Эмин укажет ему от ворот поворот.

Семён поддакнул:

— Как ощиплют Ваську татарове, враз погашает, к нам с поклоном пожалует.

— Ныне боярской думы гнушается, сам-треть всё решает, а тогда не только нам, князьям, боярам в рот заглянет, к их советам прислушается.

— Есть и на Москве бояре, кои Василием недовольны, — снова сказал Юрий. — И Соломонию он притесняет.

— В бесплодстве её винит, а не сам ли этим страдает? — залился мелким смешком Семён.

Оборвав смех, замолк надолго. Молчал и Юрий, посматривал по сторонам. Пожухла прихваченная ночными заморозками трава, высохла. Лес местами оголился, кое-где всё ещё желтел и краснел сохранившейся листвой. Небо низкое, затянутое тучами. Неуютно.

Прошедший накануне дождь размыл дорогу, и кони хлюпают по лужам.

Верстах в десяти за Москвой Семён остановил коня, сказал:

— Пора прощаться.

Юрий снял шапку, не слезая с седла, обнял брата.

— Так помни уговор, Семён, друг за дружку держаться, в обиду не даваться, а при нужде в помощи не отказывать.

Семён ответил:

— Воистину так, купно, — и, трижды поцеловав Юрия, свернул на калужскую дорогу.

* * *

Тёмная, ночная Москва. Разноголосо перебрёхивались собаки.

У ворот боярина Версеня одетый в шубу и тёплую шапку человек долго стучал в калитку. Надрывались спущенные с цепи лютые псы. Человек барабанил палкой по доскам что было мочи. Наконец щёлкнул запор, и открылось смотровое оконце. Воротний мужик подал недовольный голос:

— Кого там принесло?

Человек сердито прикрикнул:

— Заснул! Вот ужо пожалуюсь боярину, он те всыплет! Отворяй!

Мужик испугался, торопливо распахнул калитку, впустил ночного пришельца, пробурчал, оправдываясь:

— Не спал я, по нужде отлучался.

Человек уже успокоился, сказал тише:

— Веди к боярину, скажи, дьяк Фёдор к нему…

Боярин Версень ждать не заставил, сам спешил навстречу. Дьяк подковылял вплотную, дохнул луковым перегаром боярину в нос, хихикнул:

— Умер холоп. Что поведал перед смертью, мне одному ведомо. Даже подручный не слыхал, ибо отлучался он на тот момент.

— Слава тебе, Осподи! — отирая рукавом пот, облегчённо вздохнул Версень. — Хоть и нет моей вины в холоповой дури, но великому князю как то вразумишь?

Дьяк снова мелко засмеялся:

— Ужо порадел я ради тебя, боярин…

Версень засуетился:

— Погоди, Фёдор, я сей часец.

Вскорости воротился, ткнул дьяку кожаный мешочек. Звякнуло серебро.

— Тебе, чтоб обиды не таил. За добро твоё ко мне…

И самолично провёл дьяка до ворот, подождал, пока мужик закроет за ним калитку. Плюнув вслед, пробурчал:

— Чтоб тебе подавиться теми рублями.

Поддёрнув сползшие портки, боярин отправился досыпать.

* * *

Государь ещё плескался над тазиком, а оружничий Лизута, рыжий, сгорбившийся от худобы и угодничества, уже нашёптывал голосом тихим и вкрадчивым:

— Князь Гюрий и Симеон сообча из Москвы отъехали.

— Ещё что знаешь? — недовольно прервал его Василий и, подняв голову, долго растирал лицо льняным утиральником. — О чём князья меж собой говорили, Лизута?

Оружничий растерялся.

— От послухов, осударь, Гюрий и Симеон, оберегаясь, один на один речь вели.

— Знать тебе надобно, боярин. — Кинув полотенце оружничему, Василий натянул рубаху. — А ещё вот о чём хочу сказать тебе, Лизута. За дьяком Федькой доглядывай.

Оружничий вздрогнул.

— Осударь Василий Иванович, как могу я? Дьяк Фёдор отцом твоим приставлен к пыточной избе!

— Перестань скулить, боярин. Сдаётся мне, юлит Федька, плутует. Нюхом чую! А что отец мой его поставил сыск вести, так, видно, тогда старался дьяк. Нынче заелся, служит мне, государю своему, с оглядкой на бояр.

— Опасаюсь я, осударь, Федьки. Жаден дьяк до крови. Как завижу колченогого, так мороз подирает.

— А ты не бойсь, боярин, — насмешливо прищурил один глаз Василий. — Коли правду будешь мне доносить, не дам тебя в обиду.

Оружничий ещё больше изогнулся.

— Я ли не стараюсь, осударь. Иль сомненье какое ко мне держишь?

— Нет, веры ещё не потерял в тебя, Лизута. И как доныне служил мне, так и наперёд служи. О чём прознаешь, немедля я знать должен. Ну, добро, боярин, меня иные дела дожидаются.

* * *

Митрополичьи палаты в Кремле рядом с княжескими. Так повелось ещё со времён Ивана Даниловича Калиты, когда митрополит Пётр перенёс митрополию из Владимира в Москву[143].

Ныне палаты митрополита подобны великокняжеским, не из брёвен рубленные, а из камня сложены, как и Кремль, и церкви многие…

Тишина в митрополичьих палатах. Не терпит Симон суеты, ибо она удел человека от мира, но не слуги Божьего…

Время далеко перевалило за полдень, когда игумен Волоцкого монастыря Иосиф въехал в Москву. От заставы колымагу затрясло по бревенчатой мостовой, переваливало из стороны в сторону на ухабах. Откинув шторку, Иосиф с нетерпением дожидался конца утомительной дороги. Наконец ездовые остановили коней, и монах-служка помог настоятелю выбраться из колымаги.

Поправив клобук, Иосиф засеменил в палаты. Уведомленный о его приезде, навстречу спешил сам митрополит. Оба маленькие, худенькие, в чёрных монашеских рясах, они приблизились, обнялись, Симон прослезился, ладошкой вытер глазки.

— Давно, давно не приезжал ты, брат мой. Жажду видеть тя, ибо люблю разум твой и заботу о церкви нашей.

Взяв Иосифа под руку, Симон провёл его в трапезную, усадил за столик, сам напротив уселся. Монах принёс миску, полную мёда, серебряные ложки, затем поставил глиняные чаши с горячим молоком и удалился, оставив митрополита с настоятелем наедине.

Симон потёр ручки, переспросил:

— Что не приезжал долго, брат мой? Аль не жалуешь меня, аль в обиде за что?

— Ох, отец мой духовный, — прервал его Иосиф. — Видит Бог, сколь раз порывался яз к те, да все заботы. Обитель наша Волоцкая нападки терпит. — Иосиф вздохнул. — Сам ведаешь, отче, кто обидчик наш. — Подув на молоко, игумен, сделав маленький глоток, оставил чашу, снова заговорил: — Да коли б только на одну обитель напасти свои и козни строил Вассиан, а то на всю церковь православную. Устои её пошатнуть задумал…

Иосиф замолчал надолго. Молчал и Симон. Смеркалось быстро. Давно уже выпито по второй чаше. Монах зажёг свечи. Наконец Иосиф не выдержал.

— Проповедями своими непотребными Вассиан смуту вносит в церковь православную. Паству неразумную с пути праведного сбивает.

Симон согласно кивнул. Иосиф снова:

— Ереси подобно ученье его. Опасаюсь, опасаюсь, оскудеет церковь наша!

— Всё в руце Божьей, брат мой. А что о церкви помыслы твои, то воздастся тебе сторицей.

— Отче мой духовный, властью своей митрополичьей уйми Вассиана, заставь смирить гордыню, что обуяла его. Не сыскалось на соборе[144] управы на Нила. Оттого и ученик его Вассиан неистовствует и главу свою высоко несёт… Ко всему слышал яз, что задумал Вассиан из своей обители в Москву перебраться. Будто зван он самим великим князем Василием.

Митрополит поджал губы, кивнул. Иосиф продолжал запальчиво:

— К чему Вассиан на Москве? Отчего не сидится ему в Белозерском крае? Аль Сорский скит[145] опостылел со смертью Нила? Либо мыслит, что великий князь в его советах нуждается? Ах ты, Господи! Но великому князю не знать ли, что не Вассиан, а яз, грешный, назвал московского князя всея русской земли государям государь.

Симон поднял руку. Широкий рукав рясы опал до локтя.

— Смирися, брат мой!

Иосиф, не поднимаясь, склонил голову. Симон прикрыл глазки, почмокал губами.

— Трудно сие, ибо не посягает Вассиан на каноны и в ереси его не уличишь. Насилья он не вершит над монастырями и скитами. И иных тягчайших грехов не сотворяет. А что взывает к бедности церковной, так за то какое ему наказанье? Умён Вассиан и рода древнего боярского. Тронь Вассиана, бояре взропщут. Им, боярам, ученье Вассиана по душе, чать нестяжатели не на их землю, а на церковную замахиваются…

Иосиф взял со столика чашу, прихлебнул, снова поставил.

— От Вассиана всяко жди. Седни он на добро церковное замахнулся, завтра на Бога взъярится. Люди его антихристу преданы, и кто ведает, не задумают ли они обратить в пепелище монастыри да скиты?

Митрополит испуганно отшатнулся, долго и пристально смотрел своими выцветшими от времени глазками на настоятеля и только потом проронил:

— То ереси подобно! Но рассуди сам, брат мой, зачем Вассиану звать к ней?

Иосиф пожевал губами, ответил таинственно:

— Как знать, отче. Нынче не могу яз поведать те, но слыхом живу. — И поднялся. — Утомил яз тя, отче мой. — Отвесив низкий поклон, промолвил: — Прости мне прегрешения мои.

Симон поднялся, двуперстным крестом осенил игумена. Сказал голосом усталым, тихим:

— Аминь!

* * *

Нет у государя веры дьяку Фёдору Кривит дьяк, знает, чей холоп против него люд подбивал, а как его уличить?

Не раз Василий допрос сымал с дьяка, стращал его, тот на своём стоит: «Не ведаю, не открылся смерд…»

Вот и нынче ворочается государь из пыточной избы. Сходил понапрасну, дьяк Фёдор на кресте клянётся, что истину говорит.

Идёт Василий, голову опустил, своё в уме перебирает, валеными катанками первый пушистый снег подминает. Мороз лёгкий, шуба у государя нараспашку, бархатная шапка, отороченная соболем, низко на лоб надвинута. Челядь и бояре встречные поклоны отвешивают, но Василий никого не замечает. У церкви Успения лицом к лицу столкнулся с митрополитом. Остановился, проговорил себе только понятное:

— Дознаюсь!

У Симона седые брови приподнялись недоумённо. Спросил:

— О чём глаголешь, сыне, и от чего волнение твоё?

— Аль не догадываешься, отче? — насмешливо прищурился Василий.

— Как могу яз знать, сыне, что думаешь ты? Господу дано сие. — Симон возвёл к небу очи. Яз же суть смертен. — И тут же сказал: — Слышал яз, грешный, что Вассиан в Москву зван тобой?

Василий гневно пристукнул посохом, ответил запальчиво:

— Иосифа слова пересказываешь, отче. Доносили мне, что был у тебя намедни волоцкий инок. Что надобно ему? Я ль не вашу сторону держу? Либо на землю монастырскую покушаюсь? Хоть то мне и боярам на руку, служилому люду наделы надобны. Не у бояр же землю брать? Но и вас, церковников, знаю, тронь, посягни на богатство ваше, кто народ в послушании наставлять будет? Оттого и Вассианова ученья не принимаю. Путаник он и его заволжские старцы[146]. Его же на Москве пожелал зреть, дабы Иосиф и иже с ним не мнили себя выше великого князя, государя своего. Помню, как, назвав меня государям государь, оный Иосиф изрёк и иное. Яз-де, государь, покуда у церкви в смирении. И яз пониже митрополита. Нет, — Василий погрозил пальцем, — власть моя от Бога, и перед ним одним я в ответе!

— Что глаголешь ты, сыне! — Симон прикрыл глаза, покачал сокрушённо головой. — То не твои слова, сыне. Избави тя от лукавого. Господь и церковь — суть одно! Как можешь ты делить их? Одумайся! Церковь Богом дана, сыне.

Бочком обойдя Василия, митрополит не спеша поднялся по ступенькам паперти.

— Вассиана, однако, не ворочу, пусть живёт на Москве!

Глава 2

ЧТО ЗА ГОРОД МОСКВА?

Сергуня бежит из скита. Вот она, Москва? На Пушкарном дворе. Боярские обиды.

В ту же зиму случилось над Москвой и над всей землёй русской небесное знамение, просияло оно в ночном небе, рассыпало звёзды. В страхе великом пребывал люд.

Увидел это инок Вассиан, сказал:

— Неспроста, неспроста грозит нам Господь! Иосиф и иже с ним, кои стяжательством обуяны, к чему копят все? Не Богу, злату поклоняются!

А настоятель монастыря Волоцкого игумен Иосиф в тот час иное изрёк:

— Се нам за ересь Вассиана! Нарёкши себя нестяжателем, он вкупе со старцами заволожскими противу добра монастырского восстал; а то равно на Богово руку поднять!

Те слова подхватили сподвижники Иосифа, и докатились они ранней весной до дальнего скита старца Серапиона.

* * *

Сергуня бежал, покуда несли ноги. Тугие ветки хлестали тело, больно царапали лицо, сучья изорвали порты и рубаху, но Сергуня не замечал этого. На поросшей первой травой поляне он остановился, тяжело перевёл дух. Тихо, так тихо, словно замер лес. Лёг Сергуня на прохладную землю, задумался. Мысли плутали заячьим следом. С чего вся жизнь у Сергуни пошла наперекос? Отчего старец Серапион сотворил такое зло? Не он ли о добре проповеди говорил, поучал смирению и послушанию?

Уж не с того ль самого дня всё началось, как объявился в их ските незнакомый монах? Пробыл он одну ночь, но Сергуня запомнил его. Никто в ските не знал имени монаха, откуда и зачем пришёл к ним, разве одному Серапиону известно было.

Уединившись, Серапион и монах о чём-то долго шептались, после чего, поужинав и переспав, монах исчез.

Миновал март-берёзозол, на апрель-пролётник потянуло. В ските жизнь катилась своим чередом. Посеяли мужики рожь-ярицу. Вскорости пробились молодые стрелки. А после первого тёплого дождя налилось, зазеленело поле. Лес оделся в листву, ожил.

Давно забыли в ските о странном монахе, но сегодня поутру позвал Серапион баб и мужиков в молельню на проповедь. Обо всём обсказывал старец, а боле всего ругал инока Вассиана, уличал в ереси. От Серапионовых слов тот Вассиан виделся Сергуне рогатым, со звериной мордой.

Длинная речь утомила Сергуню. Припомнив, что с вечера не успел проверить силки, он незаметно шмыгнул в приоткрытую дверь. Постояв самую малость и подышав свежим воздухом — в молельне дух тяжёлый, стены без оконцев, — Сергуня направился в лес. Ходил ни мало ни много, а когда воротился в скит, издали увидел огонь над молельней, а у подпёртой колом двери стоит старец Серапион. Волос взлохмаченный, глаза безумные. Из молельни крики доносятся. Кинулся Сергуня к двери, но Серапион налетел на него, подмял, к горлу добирается.

С треском, разбрасывая искры, рухнула крыша, и смолкли крики.

Цепкими пальцами душит Серапион Сергуню, обдаёт дыханием: «Нельзя тебе жить…»

Сергуня ростом хоть и невелик, а крепок. Изловчился, ударил Серапиона коленом в пах и, вскочив, побежал прочь из скита. Один раз только и успел оглянуться. Увидел, не преследует его старец.

Лежит Сергуня, глаза в небо уставил. До сих пор не поймёт, что сталось со старцем, зачем людей сжёг и почему на него, Сергуню, накинулся.

Отлежался Сергуня, с трудом приходил в себя. Потом поднялся, нашёл родник, напился и, прикинув по солнцу дорогу, зашагал широко. Решил в Москву податься. Отца и матери у Сергуни нет, в моровой год умерли. А о Москве слышал он, есть такой город. Как-нибудь проживёт…

* * *

Заплутал Сергуня, сбился с пути. Хотел на дорогу к Москве выйти, а очутился совсем в иной стороне.

Пока из лесу выбирался и на первое село набрёл, едва сил не лишился. Народ поначалу не верил Сергуне. Экие страхи сказывает парень. Тронулся умом, вот и плетёт. Однако котомку харчей навязали, вывели на дорогу.

Пошёл Сергуня бойко, в селе передохнул, отъелся. Вдоль дороги по ту и другую руку лес стеной: дуб, сосна, берёзы и осины семьями. Утром пролил грозовой дождь, промыл листья на деревьях, траву, а к полудню небо очистилось, выгрело солнце. На весь лес заливаются птицы, поют одна лучше другой.

Приподнял Сергуня голову, белые волосы что лён со лба откинул, послушал. Вот звонко кричит иволга, свистит синица, барабанит по сухостою дятел.

Улыбнулся Сергуня, поправил сползшую с плеча котомку, прибавил шагу. Что ни день, то дальше уходит он от скита, меньше в душе страха, реже вспоминает случившееся. Как-то, время к обеду, присел на пенёк, развязал котомку, достал лепёшку, луковицу. Засохшую ржаную лепёшку разломил пополам, вторую половинку на завтра приберёг, принялся есть. Хотелось щей и каши, прикрыл глаза, а перед ним миска глиняная. От наваристых щей пар курится. Сглотнул слюну, глаза открыл. Прислонился к дереву, задремал. Во сне Серапиона увидел. В страхе пробудился. Потом холодным прошибло.

Издалека донёсся гомон, скрип колёс. Встрепенулся Сергуня, котомку подхватил, бегом на дорогу. Из-за поворота показался воз, за ним другой, третий. Тяжело идут кони. Догадался Сергуня — телеги, солью гружённые. Мужик с переднего воза окликнул:

— Чей будешь, отрок, куда идёшь?

Мужики с задних возов сошлись, идут рядом, ждут ответа. А Сергуня положил руку на рогозовый мешок, идёт рядом с возом, рассказывает.

Мужики ему верят и не верят. Один из них, ростом маленький, лицо оспой исковыряно, перебил насмешливо:

— Горазд врать!

Обида взяла Сергуню, замолк. Другой мужик похлопал его по плечу, сказал по-доброму:

— Садись, отрок, на воз да передохни.

К вечеру приехали в монастырь. Выпрягли мужики коней, костры разложили, ко сну начали готовиться. Сергуня по монастырю бродить отправился. Монастырь невелик. Церквушка одношатровая, деревянная, кельи тесные, тёмные, клети тут же поблизости для добра монастырского. Ограда вокруг монастыря из тёсаных кольев, добротная и ворота высокие.

Воротился Сергуня к обозу, увидел, сидят мужики у костра и из котла поочерёдно поддевают деревянными ложками кашу. Рядом с ними кто-то четвёртый примостился. Подошёл отрок поближе и вдруг, заслышав голос, остановился в испуге. Узнал по голосу старца Серапиона. И рассказывал он о пожаре в ските.

Маленький рябой мужик перебил Серапиона:

— Вот вишь, ты, старец, сказываешь, что молельню Вассиановы люди сожгли, а тебе чудом удалось спастись. Мы же иное слышали. Дорогой подобрали мы парня, так, с его слов, скит сжёг старец. Уж не ты ли? Кому из вас верить?

— А куда отрок подевался? — вспомнил о Сергуне другой мужик. — Надобно ему каши оставить.

Но Сергуне уже не до еды. Попятился он, за деревом укрылся. Постоял маленько, затем осторожно, чтоб не заметили, выбрался за монастырские ворота и, не став дожидаться конца ночи, поспешил уйти подальше от монастыря.

* * *

Под Москвой чаще попадались сёла и деревни, многолюдней дорога.

Довелось Сергуне заночевать в одном селе. Зарылся в стоге прошлогоднего сена, угрелся. Ко всему ночь тёплая. Сено пахнет травами и прелью.

Утром вылез из стога, осмотрелся. Видит, село большое, домов десятка полтора. Хоромы боярские обнесены тыном, избы смердов по обе стороны боярской вотчины, за селом пашня.

Заглянул Сергуня на боярское подворье: клети, конюшни, скотный двор, обилье. У самого крыльца хором отрок с ноги на ногу переминается. Парень Сергуню на голову перерос, а волос такой же белый, только кудрями вьётся. Посмотрел он на Сергуню и спрашивает насмешливо:

— И откуда ты такой выискался, ушастый?

Сергуня засопел обиженно, а парень уже миролюбиво говорит:

— Доведись тиуну на тебя наскочить, он бы тебе за сено по шее накостылял, а то, чего доброго, и плетей испробовал. Не поглядел бы, что ты не его боярина холоп.

— А ты откуда узнал, что я на сене ночевал? — удивился Сергуня.

— По голове сужу. Отряхнись.

Сергуня провёл пятерней по волосам, спросил:

— Ты чего пнём стоишь?

— На правеже я, тиуном поставлен. Вчерашнего дня приехала Аграфена, моего боярина дочь, и уговорила: уведи да уведи ей коня тайком. Я и согласился. Конь с норовом, скинул её в кусты. Аграфена сарафан изорвала и сама исцарапалась. Вот тиун за то и наказал меня, хоть Аграфена и заступалась.

— Лют тиун?

— Ещё как! Боярину нашему Версеню под стать. Боярин на Москве, а тиун Демьян в селе… Тебя как звать?

— Сергуня.

— А я Степанка. Идёшь куда?

— В Москву.

— Возьми и меня с собой, вдвоём удачи пытать будем. Что мне здесь? Нет у меня ни отца, ни матери. Один я.

— Коли такое желание, пойдём, — обрадовался Сергуня. — Чать, вдвоём веселей.

— Ты только, Сергуня, обожди меня вон там, у опушки. А я, как солнце закатится, к тебе явлюсь.

* * *

Аграфене нет и четырнадцати, но собой она видная, не в отца, нескладного, долговязого. Всем взяла боярышня, и телом, и лицом. Брови у неё стрелами вразлёт, ресницы пушистые, глаза чёрные озорные.

У Аграфены характер своенравный. То она важная, не подступись, а то вдруг словно бес в неё вселится, уйдёт с дворовыми отроками на омутные места за кувшинками либо ещё чего затеет. И тогда нет с ней сладу. Не всяк из отроков одолевает её в борьбе, вот разве что Степанка. Из всех мальчишек выделяла его Аграфена за силу и ловкость. А может, и за то, что красив Степанка лицом…

Боярин-батюшка Аграфену за озорство и в горенку запирал, и поучал, да всё не впрок. Вот и нынче, не успела в село приехать, как с коня свалилась.

Теперь сидит Аграфена у открытого оконца, мечтает. На ссадины дворовые девки листья подорожника наложили, а сарафан мастерицы в переделку взяли.

Сгустились сумерки, и в горенке стемнело. Не заметила Аграфена, как Степанка, таясь, к оконцу пробрался.

— Аграфена, я это.

— Чего тебе? — высунула голову Аграфена. Степанка не ответил, замер. Поблизости раздался голос тиуна Демьяна. Аграфена сказала шёпотом, и в глазах её блеснули смешинки:

— А не осерчал? Из-за меня наказали?

— Я на тебя не в обиде, хоть и наказывают без справедливости, — ответил Степанка. — Да и не впервой, привык ужо. — Потянулся к оконцу, сказал, чуть помедлив: — Пришёл проститься. Насовсем ухожу из села.

Аграфена брови подняла, спросила удивлённо:

— Куда собрался?

— Сам ещё не ведаю. Может, в Москву, а может, на окраину, в казаки…

— А я как, Степанка?

— А что тебе? У тебя отец боярин.

— Эх, Степанка, а я мыслила, друг ты мне, — укорила Аграфена.

Степанка виновато возразил:

— К чему говоришь такое. Я тебе друг, сама ведаешь. Да только жизнь у меня здесь постылая. Тиун аки зверь, родства нет никакого. А ты же сюда в редкие дни наезжаешь, всё больше на Москве.

— Ну и уходи, — надула губы Аграфена.

— Не держи на меня обиду, — сказал Степанка, — дай час, буду я именитым, тогда ворочусь к тебе.

Аграфена хихикнула.

— Ты? Аль боярин ты? Вот ужо не знавала, чтоб смерд да именитым стал…

Но Степанка не расслышал последних слов. Незаметно перебежал через двор, вышел за ворота.

* * *

У Сергуни шея заболела, вертит головой туда-сюда. Любопытно ему, что за город Москва.

А город и впрямь дивный. В цветенье садов, наливе распустившейся сирени, умытый утренней росой, в тихом пробуждении.

Прочно, как богатырь, стоит он на слиянии рек Москвы и Неглинной. Крепость — Кремль со времён князя Дмитрия Донского в камень взят. Земляной город, Белый, Китай-город…

Посады мастеровых: тут тебе горшечники, кожевники, плотники, кузнецы и иной ремесленный люд. Живут тын к тыну, изба к избе, тёс да солома. В частые пожары огню раздолье.

Островами боярские дворы с амбарами да клетями, с хоромами рублеными и каменными, просторные, светлые, в игре позлащённых крыш, переливе стекольчатых оконцев.

Боярские заборы высокие, крепкие. Церквей в Москве множество, да одна больше другой: какие из кирпича сложены, какие деревянные.

Утро раннее, а народу на улицах полно. Сергуня за всю дорогу от скита до Москвы не встречал столько. Степанка над товарищем потешается:

— Ты, Сергуня, коли глазеешь, так рот закрывай, а то невзначай воробей залетит.

Сергуня на друга за шутку не в обиде. Тому не впервой бывать в Москве, всё это раньше повидал.

Привёл Степанка Сергуню к подворью боярина Версеня.

— Гляди-кось, моего боярина палаты.

У распахнутых настежь ворот зевал до ломоты в скулах караульный мужичок, рыжий, в лаптях и длинной посконной рубахе навыпуск.

Дождавшись, когда караульный отлучится, Степанка с Сергуней прошмыгнули во двор и напрямик к поварне. От дверей дух дурманящий и пар валит. Пахнет щами сытными да хлебом свежим, печёным. В животах у Сергуни и Степанки от голода урчит, слюна к горлу подкатывается. Увидела их стряпуха, сжалилась, вынесла полпирога с капустой, ткнула:

— Берите да убирайтесь, а то приметит боярин либо тиун, быть худу…

Затаившись, Сергуня со Степанкой следят, когда караульный зазевается. А он стоит, руки в боки, посреди ворот, смотрит на народ, что движется по улице, и совсем не собирается никуда отлучаться. Сергуня со Степанкой давно уж и пирог съели, пить захотелось.

— А давай попытаем, — предложил Сергуня, — ты обегай воротнего с одного бока, а я с другого.

Степанка согласно кивнул. И они враз припустились стрелой мимо караульного. Тот и охнуть не успел, растерялся, а отроки уже на улице. Впопыхах Степанка налетел на встречного боярина. Тот замахнулся посохом:

— Ужо я тебе!

С ужасом узнал Степанка боярина Версеня, отца Аграфены.

Боярин завопил воротнему:

— Де-ержи!

Но Степанка зайцем пронёсся вдоль улицы, запетлял по переулкам. Сергуня едва за ним поспевает.

Бежали долго. Уже давно отстал от них воротний мужик и стихли крики погони. Степанка с Сергуней остановились, перевели дух.

— Узрел мово боярина? — запыхавшись, спросил Степанка.

— Видал. Норова строгого.

— А Аграфена не в отца, — сказал Степанка.

— Бывает, — согласился Сергуня.

Переговариваясь, подошли к Кремлю. Остановились невдалеке. На белокаменном фундаменте могуче высятся зубчатые стены и башни. Сверху грозно смотрят зевы кремлёвских пушек, и вся крепость, как на острове, лепится боками к рекам Москве и Неглинной, а со стороны площади, называемой Красной, широкий водяной ров. В Кремль входы через мосты и башни проездные, а в тех башнях ворота на ночь закрываются железными решётками.

— Ух ты, — восхищённо проговорил Сергуня. — Силища-то! Минуя стражу, отроки робко вступили в Кремль. Кругом площадь, камнем мощённая, церкви одна краше другой, кирпичные. Великокняжеские да митрополичьи хоромины тоже из камня, снаружи разделаны узорчато.

— Видать, изнутри золотом изукрашены, — сказал Степанка. — Пошли ужо, а то очи лопнут.

Выйдя из Кремля, узким мостком перешли на левый берег Неглинной. Издалека разглядели за дощатым забором, что начинается от самой реки, бревенчатую плотину. На ней ворота для спуска воды, а посредине плотины труба, и по ней вода с силой падает на колесо, вертит его. За забором грохот и стук необычный, пахнет гарью, едким дымом.

Сергуня выискал в заборе щель, припал глазом. Двор огромный, весь в застройках. Бревенчатые избы длинные, без оконцев, навесы. Работного люда множество, да все чумазые, опоясанные кожаными фартуками. Больше ничего не разберёт Сергуня.

— Пушкарный двор это, — пояснил Степанка. — Единожды довелось побывать мне здесь. Присылал меня тиун с угольным обозом.

— Поглядим? — предложил Сергуня.

— Можно, — согласился Степанка. — Там за углом въездные ворота.

Они обогнули изгородь, остановились у распахнутых ворот. Княжий ратник в доспехах покосился на них, проворчал себе что-то под нос, но отроков не прогнал.

У самых ворот караульная изба, широкая, просторная, верно, много ратников охраняют Пушкарный двор. Напротив неё вытянулись в ряд кузни. Там ухали молоты, звенело железо. Дальше за кузнями чернели амбары. Посреди двора каменные печи, широкие, угластые, ростом хоть и невеликие, а, видать, для пушкарного дела важные. Уж больно много вокруг них народу. Печи что живые дышат: фу-фу!

От амбара к кузницам деревянные накаты. Два мастеровых протащили в кузницу железную чушку.

Ратнику отроки надоели, прикрикнул:

— Поглядели, и неча, шагайте своим путём.

Сергуня со Степанкой попятились, но тут у ворот появился мастеровой, высокий, плечистый, весь в саже, седой волос ремешком перехвачен. Почесал кудрявую бороду, спросил серьёзно:

— Никак мастеровому делу обучиться желаете, ребята? Вижу, любопытствуете. Коли хотите, Пушкарный двор покажу. Меня Богданом кличут, мастер я.

И повёл Степанку с Сергуней мимо кузниц к печам. В рыжем полудне тонет Пушкарный двор. Удушье чада и гари, звон металла… Жарко парит.

Мастер Богдан на ходу рассказывает:

— То, робята, печи плавильные для меди, а сопят, слышите, мехи. Их вода качает. А вон в том амбаре, где грохает люто водяной молот, там крицы железные проковывают.

Омывается Сергуня липким потом. Увидел замшелую бадейку, припал потрескавшимися губами. Вода тёплая и безвкусная. Живот раздуло, а пить охота.

Сергуня на ходу в одну из кузниц заглянул. Мастеровые, без рубах, в нагрудных кожаных фартуках, били железными молотами по лежавшему на наковальне раскалённому железу. Оно плющилось, рассыпало искры.

— А сейчас я вам покажу, как пушки льют, — сказал Богдан. Сравнявшись с крайней печью, Богдан окликнул облысевшего, со впалой грудью мастерового:

— Ещё не готова медь?

— Пускать начинаем, — ответил тот и поднял молоток. Два подсобника мигом подхватили железный ковш, подставили к каменному жёлобу.

— Айдате поближе, — подтолкнул отроков Богдан.

От печей нестерпимо полыхало жаром, перехватывало дыхание.

— Поостерегись, — предупредил лысый мастеровой и ударил ловко по обмазанному глиной каменному чеку, и по жёлобу потекла в ковш огненная жижа.

— Мастер сей, робята, по имени Антип, искусный умелец. Медь с оловом варить и известью продуть мудрено. Что к чему, знать надобно и время угадать, чтоб не переварить либо недоварить, — пояснил Богдан. — Сие же варево бронзой зовётся… Ну, повидали, теперь поспешаем, а то эти молодцы с ковшом нас опередят. Сейчас лить пушку зачнём.

Вслед за Богданом Сергуня со Степанкой вошли под загороженный с трёх сторон навес. Несколько работников перемешивали лопатами гору земли с песком. Богдан нагнулся, взял горсть, поднёс близко к глазам, довольно хмыкнул, потом заговорил, обращаясь не то к Сергуне со Степанкой, не то к рабочим:

— В пушечном деле литейный мастер первейший человек. Пушку лить не всяк горазд, и пушка пушке рознь. Иной сольёт её, канал вкось либо того хуже. И время пропало, и металлу перевод — и секут потом мастера до смертоубийства. Вот они, — Богдан указал пальцем на работников, — вроде, чего там, знай перелопачивай. Ин нет, надобно, чтоб опока не рыхла была и не ноздревата. Ко всему не слаба да воздух вбирала. Тогда пушка крепка будет.

Тут к ним подошёл мастер, годами не старше Степанки и Сергуни, но с виду что молодой гриб-боровик. Богдан сказал:

— Вот, Игнаша, товарищей тебе привёл. В обиду их не давай. — И, поворотившись к отрокам, добавил с гордостью: — Сын мой, Игнатий! Скоро сам пушки лить зачнёт.

Игнаша подморгнул Сергуне, подал им со Степанкой поочерёдно руку, проговорил баском:

— Работы на всех хватит, — и улыбнулся добродушно.

— Вона металл подоспел, — увидев подмастерьев с ковшом, сказал Богдан. — Нам за дело браться. Почнём с Богом, робятушки. — И перекрестился.

Подмастерья медленно и осторожно наклонили ковш. Обтекая сердечник, расплавленная жижа полилась в зарытую стоймя форму.

— А пушка како стреляет? — робко спросил Степанка. Вместо Богдана ответил Игнаша:

— Поглядишь. Вот приедут из княжьего наряда пушки забирать, зачнут бой опробовать, тогда и любуйся.

— Ядра тоже здесь льют? — задал вопрос Сергуня.

— В той стороне двора, — указал Игнаша. — Там в малых домницах железо варят. Пороховое же зелье не на нашем дворе, а на пороховых мельницах, и у них мастера иные.

— Ну как, есть желание нашему рукомеслу обучиться? — усмехнулся Богдан.

— Есть, — ответил Сергуня.

— В таком разе обучу и слово за вас перед боярином, что ведает Пушкарным двором, замолвлю.

* * *

Боярин Версень не в духе. Намедни великий князь при встрече принародно попрекнул. А тут ещё на собственном подворье беглый холоп чуть с ног не сшиб. Да был бы холоп как холоп, а то так себе, отрок безусый. Изловить и высечь, чтоб кожа на спине чернью изукрасилась, вдругорядь уважение поимеет к боярскому званию. Ан и другим неповадно будет…

Учинив допрос дворне, Версень велел побить батогами караульного и стряпуху, дабы впредь не привечали беглых смердов.

Караульный мужик боярину в ноги упал, расплакался. Не виновен-де, недоглядел, как Степанка во двор забрался. Версень воротнему поверил и приговорил добавить десять батогов, промолвив при этом: «Чтоб наперёд караул зорче нёс. А то этак и татя в хоромы пустишь».

Отвернувшись от мужика, сказал собравшейся челяди:

— Кто Степанку сыщет, меня немедля уведомить. Челядь разошлась, а Версень, взойдя на крыльцо, долго стоял, прислушивался, как из конюшни неслись слёзные крики, свист батогов. Потом не торопясь, худой и высокий, что жердь, важно прошагал в хоромы. Следом за боярином тиун. Проходя тёмными сенями, Версень, не поворачивая головы, проговорил:

— Наряди возок за Аграфеной, пора ей в Москву ворочаться. Да Демьяшке передай, тиуном он на селе сидит, так пусть за смердами доглядает. А за Степанку с него спрос.

В просторной, освещённой тремя оконцами горнице боярин снял с помощью тиуна кафтан, плюхнулся на лавку. Вытянув ноги, кинул коротко:

— Сыми!

Тиун стащил с Версеня сапоги. Боярин пошевелил босыми пальцами ног, вздохнул облегчённо:

— Парко.

Вспомнил сегодняшнюю встречу с великим князем Василием. Подумал: «Васька-то всю власть на Руси на себя принял, а братья его, князья и бояре молчат, государем кличут».

Вслух проговорил:

— Осударь, хе-хе!

Спохватившись, увидел всё ещё стоявшего на коленях тиуна. Прикрикнул:

— Почто торчишь, убирайся!

Тиуна из горницы словно ветром выдуло. Версень пожалел сам себя: живёт который год без жены, неустроен. Почесал поясницу, вымолвил:

— Жениться б надобно, да кто Аграфене покойницу мать заменит?

При воспоминании о дочери потеплело на душе.

«На мать похожая, только степенство не то, всё козой прыгает. Ин не беда, замуж выйдет, детишек нарожает, переменится», — решил Версень.

Во дворе нудно завыл пёс. Боярин поморщился, кликнул челядина. Тот вбежал мигом.

— Уйми пса.

Челядин крутнулся, но Версень остановил его:

— Погоди, попервоначалу помоги облачиться, боярина Твердю проведать хочу.

* * *

Боярина Твердю сон сморил. Лёг с полудня передохнуть да и захрапел. На все хоромы слыхать, как боярин спит.

Боярыня Степанида на дворню гусыней шикает, а ну кто ненароком разбудит боярина. Ставенки в опочивальне велела прикрыть, разговаривать шёпотом.

На пухлой перине да под тёплым лебяжьим одеялом Твердя потом изошёл, исподнюю рубаху хоть выжми, разомлел.

Пробудился под вечер, взлохмаченную голову оторвал от подушки. Сквозь щель в ставне блёклый свет пробивается, за плотно закрытой дверью бубнят голоса. Один Степанидин, другой мужской, сипит, ровно в сопелку дудит.

Твердя продрал глаза, сам себя спросил вслух:

— И кого там принесло? Окликнул громко:

— Степанида!

Жена услышала, дверь нараспашку, колобком в опочивальню вкатилась. Следом за ней, пригнувшись под притолокой, вошёл Версень.

Откинув одеяло, Твердя уселся, свесив ноги с кровати.

— Обиду тебе принёс, Родивон, — проговорил Версень. — На глумление звание моё боярское выставлено.

— Кем обижен, боярин Иван?

На рыхлом лице Тверди любопытство.

— На великого князя Василия обиды. Намедни из храма вышел и, по Кремлю идучи, повстречался с ним. Он при всём народе и скажи: «Почто слухи обо мне нелепые пускаешь, Ивашка, сын Никитин? Либо забыл, осударь я всея Руси!»

Боярин Твердя разодрал пятерней бороду, сказал, сокрушаясь:

— Со времени великого князя Ивана Васильевича так повелось: Иван Васильевич, а ныне сын его Василий величают себя государями. С нами, князьями и боярами, не считается, совет не держит. Да только ль с нами, у него и братцы единоутробные не в чести.

Версень просипел:

— А всё оттого, боярин Родивон, что покойный Иван Васильевич Ваське завещал всю землю, а другим сынам, Семёну да Димитрию с Юрием, кукиш показал.

— У Василья сила, — согласно кивнул Твердя. Боярыня Степанида всплеснула пухлыми ручонками.

— Да мыслимо ли бояр бесчестить? И при силе-то не Моги. Боярин голова всему!

Брызгая слюной, Версень перебил Степаниду:

— Ино Васька запамятовал, что нами, боярами да князьями, Русь красна! Аль мыслит без нашего совета обо всем удумать? Накось! — И свернул кукиш.

Твердя прошлёпал босыми ногами по выскобленным добела половицам.

— Не лайсь, Иван Микитич, что Богом уготовано, тому и быть. Оттрапезнуем-ко?

* * *

Проводив Версеня, Твердя ещё долго не поднимался из-за стола. Боярыня Степанида ела медленно, обсасывая куриное крылышко, косилась на мужа, сокрушаясь в душе. Не тот стал боярин, и располнел, и бороду посеребрило. А рассеян — не доведи Бог, и в голове какие-то думки…

Надкусив пирог, Твердя прожевал нехотя, подпёр щёку.

«А великий князь Василий и впрямь к нам, боярам, высокомерен и дерзок. — Твердя вздохнул, откинулся к стене. — Аль у Василья материнская кровь заговорила? Софья-то императорам византийским сестрой доводилась, так Василий, верно, тоже мнит себя императором. Да Русь не Византия и Москва не Царьград. Здесь мы, бояре, оплот всему. Цари византийские доумничались, пока царства лишились. Коли б они со своими боярами совет держали, может, и не пришли на их землю турки…»

Кряхтя вылез из-за стола, обронил:

— Я, Степанида, голубей попугаю, разомну кости. — И по-восточному широкоскулое лицо его оживилось.

— Сходи, Родивонушка, сходи. Умаялся, поди. Вон каки печали у тя…

Во дворе Твердя крикнул первому встречному отроку:

— Спугивай!

Тот мигом вскарабкался по лесенке на голубятню, открыл дверцу, засвистел. Стая, шелестя крыльями, поднялась к небу. Боярин схватил шест с тряпицей, закрутил над головой, зашумел. Потом откинул палку, задрав голову, долго смотрел, как птицы описывают круг за кругом, кувыркаются.

Дотемна проторчал боярин на голубятне, а когда воротился в хоромы весёлый, боярыня Степанида облегчённо вздохнула: «Потешился — и заботы с плеч. А то заявился Версень, нагнал тоски. Экий!»

Глава 3

КАЗАНСКАЯ НЕУДАЧА

Боярская дума. Хан Мухаммед-Эмин. Рать Казанская. Немалый русский урон. Казанское ликование. Гнев государев. Снова под Казанью. Боярские радетели. Смирение Мухаммед-Эмина.

Великий князь и государь Василий Иванович с боярами думу держал. И по тому, что собрал их не в новой Грановитой палате, а в старых хоромах, видно было, не очень-то Василий в боярском совете нуждался. Созвал так, по старинке, как ещё от дедов заведено.

Князья и бояре дородные, важные, сидят на лавках вдоль стен, шуб и шапок высоких не сняв, дожидаются, когда Василий заговорит. А тот с высокого кресла обводит бояр цепким взглядом, словно насквозь прощупывает каждого. Вот глаза его остановились на боярине Версене, на миг задержались. Версеня передёрнуло, пронзила мысль: «Эк уставился, ровно коршун на добычу, чтоб те лопнуть».

Но глаза великого князя переползли на Твердю, потом на князя Вельского.

— Ведаете ли вы, к чему звал я вас? — неожиданно начал Василий. — Пора Казань нам искать.

Бояре насторожились. Князь Данила Щеня даже ладонь к уху приложил. А Василий речь продолжает:

— Времена ныне иные. Нет того, чтоб ордынцы страх на нас наводили. От Куликова поля иль ране, с Ивана Данилыча Калиты, завещано нам города и веси, от старины тянувшиеся к Руси, а при царе Батыге под Орду попавшие, освободить.

— К чему Казань нам! — выкрикнул Версень. — Нам Москвы довольно.

— Русь и без Казани велика! — поддержал друга Твердя. Василий метнул на них гневный взор, пристукнул посохом.

— Умолкните! — И спокойно: — Возвысилась Москва потому, что Русь землю свою в единство привела, а Орда на улусы распалась, и усобица разъедает её, как ржа железо. Хочу верить, что вам, боярам, крамола не по сердцу. — И Василий усмехнулся не по-доброму.

— Верно, государь Василий Иванович! — подхватился Михайло Плещеев. — Русь усобицами сыта!

Его брат, Пётр Плещеев, поддержал:

— Нынче пущай ордынцы усобничают!

— Мудры слова твои, государь! — заговорил князь Данила Щеня. — Казанский хан Мухаммед-Эмин с крымским ханом Менгли-Гиреем враждуют, а османы-турки, подобно волкам ненасытным, зубами щёлкают, норовят всех татар под свою руку прибрать, вокруг Менгли-Гирея хитрые сети плетут. Знают, что коли будет крымский хан от турецкого султана зависеть, а казанский от крымского, то и вся Большая Орда под властью Порты окажется.

Боярин Версень хотел возразить, но Пётр Плещеев перебил визгливо:

— Не могем допустить, чтоб, как при Батыге, Орда сызнова угрожала Руси! Настал час повоевать Казань, взять Мухамедку под руку великого князя Московского!

Василий дождался тишины, промолвил:

— По-иному не быть! Не дозволим туркам господствовать в Казани, пошлём рать на Мухаммед-Эмина. Не добром, так силой подчиним его Москве. А поведут полки воеводы — князья Вельский и Ростовский с братом моим Дмитрием. А нарядом ведать тебе, боярин Твердя. Дабы ты, Родион Зиновеич, головой своей уразумел, где Казани место быть…

И усиленно, с раннего утра допоздна застучали молоты в кузницах. Выполняли оружейных дел мастеровые государев заказ, ковали для войска сабли и пики, вязали кольчужники броню, швецы-шорники шили конскую сбрую.

Горят костры по городу. Из дальних и ближних мест сходятся в Москву ратники. Князья и бояре со своими дружинами, как исстари повелось.

С апрельским теплом, когда просохли дороги, а реки очистились ото льда, тронулись полки из Москвы. Воевода Фёдор Иванович Вельский с великокняжеским братом Дмитрием пешую рать с огневым нарядом на суда погрузили, а воевода Александр Владимирович Ростовский повёл конные полки сушей.

* * *

На исходе рамазана[147] велел Мухаммед-Эмин перебить русских купцов, а московского посла боярина Яропкина кинуть в яму для преступников. Ханские глашатаи кричали на улочках Казани-города, на пыльных базарах: «Великий хан Мухаммед отрёкся от мира с урусами. Неверный князь московитов Казань воевать собрался, о том купцы доносят! Готовьтесь, достойные сыны Чингиза и внука его Батыя!»

У Мухаммед-Эмина широкоскулое лицо, обрамлённое рыжей бородой, и рысьи глаза. Хан мнит себя потомком Батыя. О том каждодневно шепчут ему раболепные мурзы. Они сравнивают его с луной на усыпанном звёздами небосклоне. Он, Мухаммед-Эмин, согласен с ними.

По утрам, когда хан в сопровождении телохранителей обходит белокаменные крепостные стены и с их приземистой высоты взирает на большой город и шумные базары, корабли у причалов, голову его не покидает назойливая мысль: как нет двух лун на небе, так не может быть двух великих ханов в одной Орде. Если бы Менгли-Гирей признал его старшинство, Орда была б едина, и тогда он, Мухаммед-Эмин, великий хан, повёл бы тумены на Русь, заставил московитов стать на колени и платить дань Орде, как платили они её со времён Батыя.

Но проклятый Менгли-Гирей слушает, что в его ослиные уши нашёптывает лисий язык турецкого султана. По его вине он, Мухаммед-Эмин, долго жил с урусами в мире и терпел высокоумничанье их посла. Но, слава аллаху, кровь великих предков заговорила в Мухаммед-Эмине. Его темники стоят под стенами Нижнего Новгорода с наказом разрушить город, дабы московский князь, идя на Казань, не знал за спиной опоры, а нижненовгородский посадник не смущал татарских данников — чувашей да мордву с марийцами.

* * *

С приближением русских гребных и парусных судов татарское войско, так и не овладев Нижним Новгородом, спешно удалилось от города. Воевода Вельский предложил дождаться конной рати воеводы Ростовского и только тогда наступать на Казань. Но князь Дмитрий, ссылаясь на волю брата, великого князя Василия, настоял на своём. Во второй половине мая русские полки высадились под Казанью.

* * *

В полутёмных покоях великолепного ханского дворца, на дорогих коврах заморской работы, свернувши калачиком ноги, расселись полукругом беки и мурзы, темники и муфтии. Неподвижны их лица, и взоры обращены на Мухаммеда. Он восседал, обложенный подушками. Речь его была тихой и плавной, как воды Волги-реки.

— О, надежда моя, цвет Орды моей! Темники мои Назиб и Абдула воротились от Нижнего Новгорода и на хвостах своих коней привели урусов. Скажите, мои мудрые муфтии, верные беки и мурзы, не поклониться ли нам князю Василию, как кланялись князю Ивану? Не дать ли нам выкупом Москве и не послать ли нам в Московию заложниками наших детей?

— Великий хан, достойный хана Батыя, — заговорил седобородый муфтий, — разве у темников Назиба и Абдулы вместо сабель кнуты погонщиков верблюдов?

— О, почтенный Девлет! Зачем язык твой изрыгает ругательства, — гневно прервал муфтия темник Омар. — Воины твои, хан, готовы биться с урусами.

— Якши, якши[148], — довольно произнёс Мухаммед-Эмин, и рысьи глаза его сверкнули. — Ты, Омар, поведёшь тумены на урусов! Ты заставишь князя Дмитрия показать нам его спину.

Сидевшие загудели одобрительно. Темник Омар склонил голову, спросил почтительно:

— Означает ли это, о великий хан, что темники Сагир и Назиб, Абдула и Верке с Узбеком подчиняются мне?

— Твои слова для них — мой приказ, темник Омар. Идите, и пусть вам поможет аллах!

— Аллах, аллах! — вразнобой повторили все.

— Слушаюсь и повинуюсь, великий хан, — снова склонил голову Омар и поднялся.

Следом за ним встали остальные темники.

* * *

Ночь сбрасывала свой покров. Рассеивающийся сумрак открывал корабли на реке, белеющие паруса и берега, тихие, будто мёртвые.

Отужинав холодным поросячьим боком, князь Дмитрий, слегка похудевший за долгие дни плавания, вглядывался в берег. Незаметно приблизился князь-воевода Вельский, старый, но ещё крепкий, с суровым, взрытым оспой лицом, сказал:

— Весть имею, татарские темники Назиб и Абдула в Казань не ворочались.

Дмитрий зевнул, сказал, будто не расслышав:

— Утром высадимся и город осадим. — Поёжился. — Озяб я что-то.

— Пущай Родивон Зиновеич огневым боем стрельницы разбивает, — сказал воевода. — Порохового зелья вдосталь. Одного опасаюсь, уж не замыслил ли Абдула с Назибом чего, не ударили б нам в спину. Куда они подались, как мыслишь, князь Дмитрий?

— Назиб с Абдулой как от Нижнего в бега кинулись, так и поныне хан их не сыщет, — рассмеялся Дмитрий. — Я того не опасаюсь, о чём ты, воевода Фёдор Иванович, сказываешь.

— Кабы так. К полудню приблизимся к городу да изготовимся. Ладьям же велим у пристани чалиться. Ордынцы хитры и ратники, особливо конные, искусные.

— Делай, как знаешь, Фёдор Иванович, — добродушно согласился Дмитрий, — а мне позволь прилечь.

— Передохни, князь Дмитрий. Коли нужда будет, разбужу.

Горячее солнце краем заглядывало под балдахин, припекло лицо, прогнало сон. Дмитрий открыл глаза, долго лежал, вслушивался. На берегу людской шум, гомон. От кораблей доносятся дружные вскрики:

— И-эх! И-эх!

«Наряд пушки снимает», — догадался Дмитрий и встал.

Отрок помог надеть панцирь, подал шлем и Саблю.

По качающимся под ногами сходням князь перешёл на берег. Воин подвёл коня. Дмитрий долго не мог попасть ногой в стремя. Застоявшийся конь вертелся, грыз удила. Недовольный князь прикрикнул на воина:

— Придержи стремя!

С высоты седла огляделся. Полки уже выступили. Блистая на солнце броней, широкой лентой шла пешая рать. Дмитрий снял шлем, вытер вспотевший лоб. День выдался жаркий. Пустив коня, князь обогнал одну колонну за другой, разыскал воеводу. Тот, как и Дмитрий, был на коне. Увидев князя, сказал:

— За Поганым озером перестроим полки. Мыслится мне, что не станет Мухаммед дожидаться, пока мы ему ворота запрём, сам первым нападёт.

— Что ертоульные доносят?

— Пока тишь вокруг.

— Иного и не будет, — весело тряхнул головой Дмитрий. — Вот поглядишь, князь-воевода Фёдор Иванович. Мухамедка, завидевши нашу рать, враз мира попросит.

Вельский пожал плечами, ничего не ответил.

* * *

Ордынцев увидели нежданно. Их верхоконные тумены стояли плотной стеной…

Темник Омар с высоты холма наблюдал, как на ходу перестраиваются русские полки, разворачиваются крылья. Душа темника радуется: хорошее место для боя выбрал он. Русской рати тесно, и их пушки в пути, не успеют подтянуться, а татарской коннице вольготно. Ко всему тумены Назиба и Абдулы вот-вот подойдут, ударят урусам в правое крыло.

«Нет, хан Мухаммед-Эмин не ошибся, когда доверился мне, Омару, — думает темник. — Сегодня, не позже восхода солнца этих урусов порубят татарские сабли».

А вслух темник Омар говорит презрительно:

— Яман[149] воеводы у князя Василья. — И сплёвывает через плечо.

Темники Берке и Сагир согласно качают головами. Да, плохие воеводы у русских. Им не надо было идти за Поганое озеро.

Со степи полным намётом скакал всадник. У самого холма он осадил коня, спрыгнул наземь.

— Темники Абдула и Назиб ждут твоего слова, темник! Омар посмотрел на изогнувшегося в поклоне сотника, потом на русские полки и снова на сотника.

— Спеши к темникам Абдуле и Назибу, пусть ждут моего знака.

Сотник птицей взлетел в седло, плёткой огрел коня. А Омар приподнялся в стременах, выкрикнул гортанно:

— Урагш![150]

Гикая и визжа, вращая над головами кривыми саблями, понеслись на русские полки тумены Берке и Сагира. Их встретили роем стрел, копьями.

В топоте копыт, многотысячном крике вздрогнула земля.

Сшиблись! Зазвенела сталь, дыбились кони, стучали боевые топоры и шестопёры, полилась кровь, упали первые убитые. Качались над бившимися русские хоругви и стяги, татарские бунчуки.

У воеводы Вельского мелькнула мысль: зачем дал он уговорить себя идти на Казань без конных полков князя Ростовского? Почему послушался он Дмитрия?

Успев заметить, что у татар левое крыло послабее, крикнул князю Дмитрию:

— Левым крылом тесни ордынцев! Посылай туда Большой полк, князь Дмитрий! С нами Бог! Там наша победа!

Темник Омар, увидев, как превосходящие силы русских теснят его тумены по правую руку, усмехнулся. И было в этой усмешке злорадство. Русские воеводы не разгадали его хитрости. Омар поманил стоявшего неподалёку десятника:

— Пусть Абдула и Назиб почешут этим урусам спины саблями…

А князь Дмитрий торжествовал. Русские полки теснят татар. Осталось ждать совсем мало до победы, скоро Дмитрий возьмёт Казань и воротится в Москву.

Сладкие мысли великокняжеского брата нарушил тревожный вскрик воеводы Вельского:

— Татары со степи!

Дмитрий повернулся и вздрогнул. В спину Большого полка грозно надвигались тумены Назиба и Абдулы.

Когда исчезла первая оторопь, Дмитрий подал сигнал к отходу. Заиграли рожки, и, отбиваясь лучным боем, русская рать покатилась. По полкам сотники и десятники, сдерживая воинов, шумят:

— Спину не показывать, посекут!

Воевода Вельский коня вздыбил, крикнул:

— Я к Большому полку!

Полки успели развернуться, встретили конницу в копья, секиры. Дмитрию видно, как люто бьются воины. И хоть отступают, но не бегут. На сердце полегчало. Прокричал громко:

— Отходить к ладьям!

И услышали, повернули к кораблям. Тут упал, сражённый стрелой, князь Вельский. Охнул Дмитрий, закричал:

— Князя Фёдора недругам не оставлять! Воины подхватили тело воеводы.

А у казанцев ярость спадать начала. Верно, сила их иссякает. К полудню и совсем выдохлись. Отвёл темник Омар свои тумены. По русским полкам радостный гул. Недоумевают: как удалось уцелеть? Кабы ещё чуть навалились, всех посекли бы.

Вытер князь Дмитрий потное лицо ладонью, вздохнул облегчённо:

— Слава те Господи, кажись, спасены.

Но, тут же вспомнив, что придётся держать ответ перед государем, помрачнел. Велик урон людской, и пушки казанцам оставили.

Дмитрий велел найти Твердю. Того насилу сыскали. Ещё в начале боя, завидев конницу татар, бросил пушки, убежал на ладью, забился меж скамьями, дух затаил.

К вечеру поредевшие полки погрузились на ладьи. Уже когда отплыли, князь Дмитрий, примостившись на корме, отписал два письма: одно на Москву, великому князю Василию, другое в Нижний Новгород, воеводе Киселёву, дабы тот со своими воинами и огневым нарядом спешил на подмогу. Да не забыл позвать с собой верного Москве татарского царевича Джаналея, недруга казанского хана Мухаммеда-Эмина.

* * *

На пыльных базарах и узких улицах, на поросших первой травой площадях и у строгих мечетей, нарушая вечернюю тишину, враз забили кожаные тулумбасы, завопили ханские глашатаи:

— Слушайте, о люди Казан-Сарая! Слушайте, о чём говорим мы! О великий Мухаммед-Эмин! О доблестные его темники! Слушайте, о славные казанцы, о чём скажет вам наш язык!

Небо ниспослало нам достойнейшего из достойных ханов. Мухаммед-Эмин сын великого отца, внук великого деда, потомок Бату-хана и Чингиза!

Великий из великих хан Мухаммед-Эмин победил шайтанов урусов. Его темник храбрый Омар сразил темника Урусов князя Вельского, а князя Дмитрия багатуры гнали, как гонит хозяин своего шелудивого пса…

О небо! О великий хан!

И глашатай воздевал над головой руки, а толпа подхватывала радостно:

— О великий хан!

Эти выкрики торжествующих толп доносились до ханского дворца, где Мухаммед потчевал своих темников.

Поджав ноги, они сидели на коврах полукругом, ещё не остывшие от дневного боя, и перед ними дымились блюда с пловом и кусками молодой конины, жареными мозгами и жирными лепёшками.

Поддевая пальцами рассыпчатый рис, темник Омар ел не спеша, чавкая, запивая кумысом, вытирая время от времени лоснящиеся ладони о полы шёлкового халата.

Темники молчали, слушали Мухаммед-Эмина, изредка прерывая его одобрительными восклицаниями.

Омар кивал головой, поддакивал хану, хотя и знал: урусы побиты, но не разбиты совсем. Они уплыли сегодня, но могут воротиться завтра с силой двойной. А потому надо готовиться встретить их, но не дуться от важности, как Мухаммед-Эмин, и не проводить время в праздном безделье.

Темник Омар думал об этом, а вслух не произносил свои мысли, терпеливо сносил бахвальство Мухаммед-Эмина.

Хан хлопнул в ладоши, подал знак, чтоб темники уходили.

Когда Омар покинул ханский дворец, на город давно уже опустилась ночь. Поднявшись на широкую крепостную стену, он вглядывался в темень. Его по-рысьи зоркие глаза разглядели отблёскивавшие внизу воды Казанки-реки и Волги. А за Казанкой кольцом горели костры. То багатуры сторожат пленных урусов.

Омар в который раз задаёт себе вопрос: «Когда ждать урусов?»

Что они воротятся, Омар в этом не сомневается. Но сколько пройдёт времени?

И, не ответив на свой вопрос, темник решает тумены Абдулы и Назиба послать вверх по Казанке-реке. Пусть стоят там в лесах скрытно от князя Дмитрия.

* * *

Во гневе государь Василий Иванович. От брата Дмитрия недобрая весть. Отошли полки от Казани с немалым людским уроном, потеряв огневой наряд и воеводу, князя Вельского.

Сжав пальцами тронутые сединой виски, Василий расхаживает по Грановитой палате, говорит резко:

— Вельский виновен во всём. Зачем без князя Ростовского судьбу пытал? Вот и бесчестье терпим по глупости его.

Замолчал. Молчат и бояре, сгрудившиеся посреди залы. Да и что возразишь? Какое воинство послали на Казань, ан они разобща Мухаммеда покорить надумали. Им бы в один кулак собраться да ударить по городу. Гордыня у каждого превыше здравого разума.

Князь Василий Данилович Холмский наперёд бояр подался, почесал затылок.

— Эх, греха сколько, — и с досады рукой махнул. — Не неук воевода Вельский был, а поди…

Боярин Версень недовольно повёл бровью, защитил Вельского:

— Почто с одного Фёдора Ивановича спрос. Там же чать и князь Дмитрий Иванович воеводой.

Василий замедлил шаг, проронил насмешливо:

— Ты, боярин, не умничай.

Потом, заложив руки за спину, заходил, шагая широко. Длинные полы шитого серебром кафтана развевались на ходу, высокий воротник подпирал бороду. Откашлялся, снова сказал:

— И хоть воевода Вельский голову сложил, ан без славы. И нам, всему воинству, позор…

— Сколь людства загубили, и казне урон, — вздохнул Михайло Плещеев.

— Воинству нашему от Казани поворот и на веки веков, — снова просипел боярин Версень. — Мы с боярином Твердей упреждали о том, ин нас во злом умысле упрекнули.

Государь круто поворотился, вперился тёмными глазами в Версеня. Сказал тяжело:

— Вот в чём речь твоя, боярин?

Версень отшатнулся в испуге, а Василий дышит в лицо, продолжает говорить:

— Не о деле пеклись вы, бояре, а не хотели зады от лавок отрывать, в поход идти. За то же, что Твердя пушки утерял, заставлю ответ держать.

— Великий князь… — попытался вставить слово Версень. Василий оборвал его резко:

— Не токмо великий князь я есть вам, но и государь! Го-су-дарь! — по слогам повторил он. — И так величать меня надлежит, како и отца моего, Ивана Васильевича, звали!

И тут же, повернувшись к князю Холмскому, сказал уже спокойно:

— Тебе, князь Василий Данилович, моё повеление. Поведёшь полки на подмогу брату Дмитрию. А нынче нарядим гонца, пускай Дмитрий Иванович дождётся тебя, князь, с войском и допрежь Казани ему не искать. И тот гонец пусть скажет Дмитрию, чтобы отрядил ко мне на Москву боярина Твердю.

* * *

Затихли к ночи княжьи хоромы, опустели. Гулко. Заскрипят ли половицы под ногой, либо застрекочет сверчок за печкой — по всему дворцу слышится.

Накинув на плечи кафтан, Василий направился в опочивальню жены. Перед низкой железной дверцей постоял, будто раздумывая, потом потянул за кольцо. Смазанная в петлях дверь открылась бесшумно. Пригнув голову, Василий переступил порог. Опочиваленка тускло освещалась тонкой восковой свечой. За парчовой шторой молельня. Оттуда раздавался монотонный голос Соломонии. Василий заглянул в нишу. Стоя на коленях, Соломония отбивала поклоны.

В свете лампады блестело золото икон, пахло лампадным маслом, сухими травами, развешанными по стенам молельни. Великий князь знал: Соломония лечится травами от бесплодия. Горько усмехнулся. Опустив штору, Василий сел на край кровати. Под тяжестью заскрипело дерево. Вошла Соломония. Увидев мужа, не обрадовалась, спросила строго:

— Почто не упредил? Василий ответил сухо:

— Не всегда упреждают. — И, повременив, закончил: — Коль не рада, могу уйти.

— Чего уж. Раз пришёл, оставайся.

Скинув кафтан и сапоги, Василий лёг. Соломония задула свечу, улеглась рядом. Рука Василия коснулась её плеча. Она отстранилась. Долго лежали молча, уставившись в темень потолка. Первым подал голос Василий, сказал с упрёком:

— Холодна ты, Соломония, аки печь без огня.

Она ответила бесстрастно:

— Какой Бог сотворил.

— Не воспаляешь ты меня, а гасишь живое, что есть во мне. Остыну я с тобой.

Соломония молчала. Замерла недвижимо, чужая, недоступная. А Василий уже поднялся, натянул сапоги и, надев кафтан, бросил обидное:

— Цветёшь ты, Соломония, бесплодно, аки пустоцвет на дереве, без завязи. На что обрекаешь меня?

Сердито толкнул ногой дверь, вышел из опочиваленки.

* * *

На полпути между Нижним Новгородом и Казанью князь Дмитрий велел причалить к берегу, выжидать подмоги. Суда и насады, струги и бусы лепились борт к борту, покачивались на волнах. Над рекой не смолкал людской шум. Дмитрий зяб. Княжний челядинец разжигал огонь в железном шандале, но тепло от него не согревало.

Дмитрий нервничал, князь Ростовский не спешит. Верно, хочет прийти к Месту, не заморив долгим переходом ни воинов, ни коней.

Не было Дмитрию ответа и от государя. А вот воевода Киселёв и царевич Джаналей уведомили, что ведут к нему на подмогу свои конные полки.

Минул май…

С приходом воеводы Киселёва и Джаналея князь Дмитрий снова подступил к Казани. Опоясали полки белокаменные стены кремля, а пешие ратники осадили Аталыковы и Крымские ворота. Конница Киселёва и Джаналея через Казанку-реку переправилась, остановилась на том берегу.

С высоты стен казанцы русских воинов задирают, стрелы пускают. Воевода Киселёв крепость обстрелял, а на третий день закончился пороховой заряд. Попробовали русские мостовики наладить через речку Булак переправу, чтоб закрыть Царёвы ворота, но темник Омар конницу выпустил, отбил их.

Посовещались воеводы. Не так и высоки стены, а приступом не возьмёшь, укреплены изрядно.

Постояла русская рать под Казанью, посад сожгла и отступила. Малые силы. Ко всему дозоры донесли, Абдула и Назиб в спину Киселёву и Джаналею нацелились.

* * *

День воскресный. Отслужив обедню, митрополит Симон вышел на паперть собора. Нищие и юродивые подлезли под благословение. Осенил одним крестом всех и, постукивая по булыжникам посохом, направился в княжеские хоромы. По пути останавливался, подолгу смотрел на зелёные кусты сирени, трогал молодые нежные листья липы, качал головой, причмокивал от удовольствия, и на высохшем лице печать благодушия и умиротворения.

У высокого княжьего крыльца два караульных воина осторожно взяли митрополита под руки, помогли подняться по крутым ступенькам. А когда Симой скрылся в хоромах, один из воинов сказал товарищу:

— Велик сан митрополичий, ан не хотел бы я иметь его.

Второй возразил:

— Отчего, почёт какой!

— Чести много, да ни семьи те, ни детей.

— Этакому старцу жена ни к чему.

— Не всегда он древним был. Верно, и молодость знал. Государь встретил митрополита, провёл к креслу. Сам уселся напротив.

— Зачем, отче, трудился, шёл. Прислал бы монаха, я бы тебя навестил, коль понадобился.

— Без нужды зашёл яз к те, сын мой, — замахал ручкой митрополит. — Давно не видел тебя, вот и надумал проведать.

— Спасибо, отче, за память. Знаю, печёшься ты обо мне. В голосе Василия Симон уловил насмешку, но оставил её без внимания. Сказал печально:

— Слышал яз, будто воинство наше от басурманской Казани поворотило.

Василий ответил сурово:

— За то спрос будет с воевод, отче. Тебе же с попами молиться надобно с усердием, чтоб даровал Бог победу брату моему Дмитрию. Ныне послал я к нему на подмогу князя Холмского.

— Господь не оставит нас без милости своей! — Симон перекрестился. — И ещё слышал яз, что ты зело зол на боярина Родиона Зиновеича. Так ли то?

— Отче, — Василий поднялся, — вели в мирских делах мне судить. Коли же ты о боярине Тверде печёшься, то отвечу, грех на нём большой.

— Господь учил нас прощать вины! — Симон поднял палец кверху. — Яко и он прощает нам вины наши.

— Твердя достоин, чтоб дьяк Федька с него допрос учинил в избе пыточной.

— Родион Зиновеич древнего боярского рода, помни то, сын мой.

— Он, отче, не передо мной виновен, а перед Москвой!

— Не казни бояр, сын мой, черни на потеху.

Симон поднялся, поправил клобук, сказал уже о другом:

— Поглядел яз на тебя, сын мой, теперь к себе отправлюсь. Василий поклонился. Уже у двери пообещал:

— Прости, отче, коли что не так говорил. О Тверде же обещаю подумать.

Оставшись один, Василий долго стоял недвижимо.

«Бояре — что осы в гнезде. Одну тронь, все кидаются. Не успел Родиона наказать, как за него вишь какие заступники сыскались. А намедни Соломония тоже».

И Василий припомнил утренний разговор с женой. Соломония спросила его:

— Слыхала, будто боярина Твердю казнить собираешься? Василий ответил ей грубо:

— А твоё какое дело! К чему печаль?

— Не замай бояр, они опора твоя!

— Так-то и опора, — насмешливо прищурился Василий. — Кои плечо подставляют, тех не оттолкну. Кои же подножку готовят, не милую. И ты, Соломония, прошу в дела мои государственные нос не совать и за бояр-отступников либо провинившихся в защиту не идти.

Василий покачал головой, сказал сам себе:

— Быть бы тебе, боярин Родион, пытанным дьяком Федькой, да уж ходатаи у тя сильны.

* * *

— Авдоха! Авдоха! — высунувшись из дверей, голосисто звала боярыня Степанида. Её пронзительный крик разносился по всему двору.

Из людской избы показалась ядрёная краснощёкая баба, вперевалку направилась к боярыне.

— Авдоха, болярина Родивона Зиновеича попарь!

— Отчего не попарить. Попарить завсегда можно, — равнодушно промолвила баба и повернула к курившейся по-чёрному в углу двора баньке.

В бане жарко. За паром не углядишь. Боярин Твердя разлёгся на лавке, нежится. С дальней дороги костям покой и душе радость, миновал его княжий гнев. Никто и в мысли не держал, что так всё обернётся.

Когда вчерашним вечером воротился в Москву и шёл к великому князю, повстречал дьяка Федьку. За низким поклоном, что тот отвесил ему, уловил Твердя злую ухмылку.

Спрятал дьяк смешок в бороде, а глаза по боярину зыркают. У Тверди от недоброго предчувствия мороз по коже загулял. Плюнул вслед дьяку, проворчал: «Тьфу, поганец. Без крови не могет жить».

Ныне-то, ныне какая благость! Авдоха, двум мужикам не уступит, юбку за пояс подоткнула, мнёт боярину кулачищами спину, из бадейки горячей водой поливает и время от времени по боярину берёзовым веничком хлещет. Родион Зиновеич еле дух переводит. Хлебнёт из кувшина холодного кваса и снова на лавку. Что набрался насекомых за дорогу, всех Авдоха выгнала.

Твердя разомлел, тело огнём горит. Из горла не слова, хрип раздаётся:

— Поясницу, поясницу, Авдоха, подави!

И снова вспомнил пережитое волнение. Подумал: прикажи Василий отдать его, Твердю, в пыточную, сейчас не Авдоха его парила б, а дьяк Федька над ним изгалялся.

Кабы не упредил Версень Степаниду, а та не упала в ноги великой княгине и митрополиту, не миновать ему беды. Тем и отделался, что нашумел на него Василий, страху нагнал. Под конец же утих, сказал: «Тя, Родион, посылаю на Пушкарный двор боярином. Повертишься меж работного люда, поглядишь воочию, каким трудом пушки мастерят, вдругорядь не кинешь их, подумаешь».

Твердя огорчился. Придётся все дни на Пушкарном дворе отсиживать, и голубей не попугаешь, но перечить великому князю не стал. Виновен, спасибо, что живота не лишил…

Авдоха холодной водой окатила боярина и вслед горячей. Телу стало легко и покойно. Твердя попросил:

— Довольно, Авдоха, давай одёжу.

* * *

Ушли русские полки от города, но Мухаммед-Эмин в тревоге. Ертоульные доносят: под Нижним Новгородом князь Дмитрий силу копит, не иначе снова пойдёт на Казань. Ко всему из Москвы приплыли торговые гости и тоже в един голос: опередили-де они несметное войско князя Холмского. А тут ещё проклятый царевич Джаналей. Орде изменил и разослал своих людей по улусам, на Мухаммед-Эмина татар подбивает, на Казань зовёт…

Собрал Мухаммед-Эмин муфтиев и беков, мурз и темников, совет держит. Больше всех шумит муфтий Девлет. Его тонкогубый рот не закрывается. Девлет поносит темников, винит их в трусости.

У темника Омара лицо покрылось багровыми пятнами, но он сдержался. Нельзя уподобляться сварливой женщине или ревущему ослу, как случилось с муфтием.

Но вот Девлета прервал длиннолицый мурза Уляб.

— О, почтенный муфтий, — воздев руки, проговорил мурза. — Ты говоришь, как всегда, мудро, но поверь, сегодня твоя мудрость утонула в гневе. Где возьмём мы столько багатуров, как у московитов?

— Мурза Уляб, — тонкоголосо взвизгнул Изетбек, — неужели ты готовишься лизать сапоги урусам?

Уляб поднялся вперёд, метнул на Изетбека злобный взгляд. Но не успел возразить, как заговорил Омар:

— О великий хан! О достойные его муфтии, беки и мурзы. Мы дважды прогоняли урусов, и никто из вас не упрекнёт нас в трусости. Но теперь, когда к урусам пришло много воинов, разум подсказывает, мы не можем сразиться с ними в поле. Они одолеют нас числом. Если же мы закроемся в Казань-городе, они возьмут нас измором. Откуда нам ждать помощи? Крымцы и ногайцы смотрят на нас недругами, Джаналей давно ходит под Москвой, и вы видели его тумен под Казанью… Я сказал, что думаю. — Омар повернул голову к темникам. — Это же могут подтвердить и они.

Берке, Сагир, Назиб и Абдула закивали согласно.

— Мудрые мои советчики, — печально проговорил Мухаммед-Эмин. — Я вижу, большинство из вас склоняется к миру с Василием. Мы освободим боярина Яропкина и вернём Василию тех пленных урусов, что добыли в бою. Мы признаем над собой власть великого князя Московского, такова воля аллаха.

— Воля аллаха! — подхватили остальные и разом поднялись.

Отвешивая хану низкие поклоны, муфтии, беки, мурзы и темники удалились.

Глава 4

ПУШКАРНЫХ ДЕЛ МАСТЕРОВЫЕ

Лень начинается с зарею. Нежданная беда Вассиан. Антипа секут. День воскресный. Село подмосковное. Степанка-пушкарь.

Не спят на Пушкарном дворе. Едва рассвет забрезжил, на всю избу зычно раздался голос старшого:

— Подымайсь!

На нарах завозились, зашумели. Сергуня продрал глаза, спустил ноги вниз. Кто-то, верно сам старшой, высек искру, вздул огонь. В тусклом свете лучины люди копошились, кашляли. В избе дух тяжёлый, спёртый.

— Дверь распахни! — подал голос Богдан.

В открытую дверь потянуло свежестью. Качнулся огонёк лучины. Задвигались на стене уродливые тени. В барачной избе, построенной на Пушкарном дворе, жил бессемейный работный люд, не имевший в Москве пристанища.

Богдан с Игнашкой давно переселились на Пушкарный двор. Мечтали, на время, ан который год минул…

— Степанка, слышь-ка, пробудись, — толкнул Сергуня друга и принялся надевать лапти.

Степанка нехотя оторвал голову от нар, проворчал:

— И чего спозаранку всколготились? Одеваясь, продолжал ругаться.

— Айда умоемся, — прервал его Сергуня.

— Желания нет. Всё одно за день измажешься. Выбежал Сергуня во двор, сереть начало. Гасли звёзды, и на востоке заалела заря, яркая, к ветру. Он уже перебирал листья деревьев, лез Сергуне под рубаху. Пушкарный двор ожил. У плавильной печи возился народ. Слышался стук топоров.

Спустившись к Неглинной, Сергуня торопливо поплескал на лицо, помыл руки и, вытеревшись рукавом, заторопился в избу.

Стряпуха разложила по глиняным мискам кашу.

— Ну-тко начнём, — сказал мастер и постучал деревянной ложкой по краю стола.

Черпали споро. Не успели начать, как опорожнили миску.

«Ели не ели, а в животе пусто», — подумал Сергуня. Богдан пошутил:

— Вы, робята, брюхо верёвкой подтяните, гляди урчать перестанет.

Тут старшой снова голос подал:

— Засиделись, пора на работу.

Мастер Богдан поднялся первым, за ним, подражая отцу, Игнаша. Богдан проговорил:

— Тебе, Сергуня, со Степанкой урок, медь носить от плавильни.

Сергуня промолчал, а Степанка, выходя, буркнул:

— Какой день носим. Когда обучать будешь? Мастер положил ему на плечо руку, ответил строго:

— Когда тебе любая работа у нас не будет в тягость, тогда на иное переставлю.

В тот день у плавильной печи случилась беда.

Поначалу всё шло как обычно. В кузницах ковали железо. Мастер Антип священнодействовал, варил бронзу. От печи пылало жаром, чухали глухо мехи, посылая в её огненное чрево воздух и известковую толчёнку. Иногда Антип настораживался, прислушивался к доносившемуся из печи клёкоту. По одному ему понятному признаку проверял, готова ли бронза.

Боярин Твердя, изнывая от безделья, умостился неподалёку от печи на бревне, зевал. Скучно. Размяться бы, да отлучиться нельзя. Встряхнул головой боярин, прогнал сон. Поманил пальцем Степанку.

— Принеси-ка мне воды родниковой, да живо.

Убежал Степанка, а Сергуня присел на край чана передохнуть. Только вытянул сомлевшие ноги, как вдруг с силой вырвало у печи чек, струёй ударила расплавленная бронза, потекла по жёлобу.

Вскочил Сергуня, завопил испуганно. Твердя тоже увидел, орёт:

— Варево спасайте, ироды!

Схватил Антип молот, к печи кинулся — дыру закрыть. Из-под молота расплавленная жижа брызжет, на лапти падает, горит. Завоняло палёным мясом. Сцепил зубы Антип, стонет, а молота не выпускает.

Подбежал Богдан, зашумел:

— Чан, чан, робята, подставляйте!

А у Антипа из глотки не голос, хрип:

— Не сварилось ещё, нельзя пущать!

— Пропади оно пропадам! — обозлился Богдан.

Игнаша с Сергуней мигом подставили чан, а Богдан ухватил Антипа, силком оторвал от печи, на руках отнёс в сторону, положил на траву, принялся торопливо срывать с ног лапти, сыпать на обгоревшее тело холодную землю. Вокруг Антипа мастеровые столпились. Боярин Твердя растолкал их, бранится, на губах слюна от злости.

— Вару-то сколь перевели, басурманы. Засеку виновных! Богдан поднял голову:

— Эк, боярин Родивон Зиновеич, зачем говоришь такое? По-твоему, лучше б Антипа лишились? Где мастера такого сыщешь?

— Аграфенушка, почто скучная? — допытывался боярин Версень у дочери.

Аграфена всё отмалчивалась, наконец сдалась:

— Степанку жалко.

— Ух ты, — взбеленился боярин. — Что в голове держишь? Я вот запру тебя в светлице, чтоб и ноги своей не казала на улице. Слыханное ль дело, с дворовыми отроками дружбу водить! А я-то, я-то хорош. Словам тиуна Демьяна веры не давал. Ай-ай, — корил он себя…

Каждый раз, заводя о том разговор, Версень от гнева пучил глаза, тряс бородой.

— Степанка в бегах. Изловлю, засеку, — грозил он. Аграфена ругани отцовой не пугалась, дулась обиженно.

И Версень остывал. Знал, своенравная дочь, добром с ней лучше. Заговаривал помягче, спокойней:

— Ну как, Аграфенушка, бояре о тобе скажут? Тобе чать, замуж скоро, а ты всё озоруешь.

— Я, батюшка, — ответила ему Аграфена, — от тебя уходить не думаю и замуж не хочу. Нет у меня охоты в мужнюю рожу глядеть.

— Ах, негодница, — хихикнул Версень, остыв от гнева, — аль не люб тобе никто из боярских сынков? Неволить я тобя не стану, но с дворовыми отроками дружбу не води…

Аграфена те отцовы слова мимо ушей пропускала. От стряпухи знала она, что Степанка где-то в Москве. Каждый раз, выходя в город, надеялась увидеть его. Хотелось Аграфене посмотреть на Степанку да узнать, когда же будет он именитым.

Посмеивалась в душе Аграфена, представив Степанку боярином вроде отца либо Родивона Зиновеича.

Но Степанка исчез, и начала Аграфена думать, что покинул он Москву навсегда.

* * *

Подкралась смерть и к митрополиту Симону. Загодя почуяв её, позвал он к себе Иосифа Волоцкого, исповедался. Один на один при последнем издыхании говорил Симон настоятелю:

— Хочу сказать те, сыне. Великий грех взяли мы с тобой на душу. И хоть отпустил ты мне вины мои, но казнюсь яз душой. Силён искуситель, коему поддался яз в тот недобрый час.

Иосиф наклонил голову. Бледными тонкими пальцами затеребил тяжёлый серебряный крест на груди. Спросил сдавленно, глухо:

— О чём ты, отче?

— Сам, сыне, ведаешь. К чему прикидываешься? Помнишь, как приезжал ко мне и о Вассиане речь вёл? Так скит тот, знаю яз, сожгли.

Симон вздохнул. Брови Иосифа взметнулись. Он проговорил сердито:

— Вот ты о чём, отче. Но то дело рук Вассиановых людишек. Их злодейство. Подобно гадам ползучим, жалят они нас. Глаголят, мы-де огнём очищаемся.

— Нет, — прервал его печально Симон и поморщился. — Не говори мне ныне того, не успокаивай. Вишь, яз перед Богом встану и ему за вины наши с тобой отвечу. На Вассиане нет греха, коий мы захотели на него взвалить. Смирись, сыне, смирись, и Бог простит тя.

— Прости, отче, — Иосиф склонился к ложу умирающего, — прости.

Слабым, лишённым жизни голосом Симон ответил:

— Кайся, сыне. Яз же беру грех твой на себя. — Перевёл дух. Глаза его медленно закрылись. Одними губами, спокойно прошептал: — Прощай, сыне.

* * *

Давно не видывал Вассиан Москвы, давно. В молодые годы попал в Белозерский край. Постригли его в монахи, и с той поры жил он в ските Нила Сорского. От него и учение принял. Люто ненавидел Вассиан Иосифа Волоцкого и его последователей. В проповедях своих верный ученик Нила грозно обрушивался на игумена Иосифа и иосифлян, упрекал их в корысти и алчности. Воинственным нестяжателем, злым Вассианом звали его иосифляне.

В споре, в долгой борьбе раскололась русская церковь[151]. Одни иосифлянами себя считали, другие — нестяжателями.

Бояре нестяжателей руку держали. Ишь какие у монастырей земельные угодья! Так, гляди, церковники и на боярские вотчины замахнутся. У попов глаза алчные, брюхо ненасытное.

Проповеди нестяжателей лишить монастыри земельных наделов по душе и тем смердам, кто пахал её и сеял на ней. Но иосифляне сильны, за них стоял и покойный великий князь Иван Васильевич, и митрополит Симон.

Нынешний митрополит Варлаам, как и великий князь Василий, проявляет к нестяжателям терпение, да надолго ли? Вот и Вассиана позвал на Москву великий князь Василий, к столу приглашал. Но зачем из Белозерского края вызвал, ни словом не обмолвился, а Вассиан сам об этом не спросил. Надо будет, Василий скажет…

С зарею поднялся Вассиан, долго молился, не покидая кельи, потом, нахлобучив скуфейку, вышел во двор.

Высокий, ширококостный, с грубыми чертами лица и крепкими, привычными к работе руками, Вассиан совсем не походил на того, прежнего боярина. Но ведь и времени прошло! Посчитай, скоро двадцать лет, как распрощался он с мирским именем. Тогда звался он не Вассианом, а боярином Василием, сыном именитого Ивана Юрьевича Патрикеева.

Были бояре Патрикеевы противниками великой княгини Софьи. Не могли смириться, что она власть великокняжескую над боярской выставляла. Хотела бояр холопами государевыми видеть. И за ту нелюбовь к княгине Софье подверглись Патрикеевы суровой опале!

Прикрыв дверь кельи, Вассиан осмотрелся. Симонов монастырь в Москве, где поселился Вассиан, огромный и многолюдный, не сравнить с Сорским скитом. Там низкие, тесные кельи одна к другой лепятся, бревенчатая избушка, здесь, в Москве, церковь просторная, с шатровой крышей и апсидами[152]. Кельи монашеские хоть и рубленые, но добротные. Здесь же, в монастыре, светлая трапезная с длинными опрятными сосновыми столами и лавками; к трапезной примкнула поварня. В углу двора бревенчатые амбары, на дверях тяжёлые замки, за амбарами баня. Монастырь с постройками обнесён высокой изгородью.

Нет у Симонова монастыря земель, но живёт его братия безбедно. Кормят смерды из окрестных сел, да и бояре подносят. Радуется Вассиан… К этому и зовёт он. Зачем монастырям земли? Лишняя забота отрывает монахов от церковных служб…

У входа в поварню инок колол дрова. Заметив Вассиана, низко поклонился. Вассиан подошёл к нему, взял топор, легко взмахнул, ударил по чурке. Она с треском раскололась. Снова взметнулся топор в руках Вассиана.

Колол дрова долго, со знанием. Там, у Нила в ските, привык к этому. Когда гора чурок уменьшилась вдвое, передал топор иноку. Зазвонили колокола на звоннице, настойчиво созывая к утрене монахов и прихожан.

У распахнутых настежь ворот со скрипом остановилась колымага. Вассиан пригляделся. Хоть и издали, а без особого труда узнал в подъехавшем на богомолье боярина Версеня. Подумал: «Всё такой же худой, без дородности боярин Иван».

Смахнув с лица пот, Вассиан не спеша прошёл в церковь.

* * *

Выстояв утреню, Вассиан с Версенем уединились. В келье полумрак, тишина. По стенам сухие травы висят пучками, привялой травой посыпан дощатый пол, и от всего этого в келье пахнет лугом.

Разговор вели долгий, неторопливый. Сидели друг против друга, удивлялись, как незаметно постарели, каждому за сорок перевалило. В волосах густая седина, и лицо в морщинах.

— За кои годы встретиться довелось, — плакался Версень.

— На то воля не наша, — задумчиво произнёс Вассиан. — И не по охоте покинул я мирскую жизнь. Но не ропщу.

Поскрёб Версень в бороде, сказал с сожалением:

— Кабы послушал нас великий князь Иван Васильевич в ту пору да завещал великое княжение не Василию, а внуку Дмитрию, то не случилось бы того, чем ныне тяготимся.

— Сам ведаешь, Софья с Василием в силу вошли, — прервал его Вассиан. — За то, что противились им, и кару претерпели. Нынче, боярин Иван, строптив Василий, как прежде, либо обмяк?

Версень сокрушённо махнул рукой:

— А, пустое. Горбатый горб до гробовой доски носит.

— Это верно, — поддакнул Вассиан.

— Надменен Васька и своенравен. Не терпит, кто перечит. Грит: «Осударь я вам!» — перекривился Версень.

— В отца, — вставил Вассиан и нахмурился. — Круто княжит.

— Куда как круто, — поддакнул Версень. — Семён да Юрий на что родные братья Василию, и те на него недовольство таят. А уж что до Дмитрия, так того на поругание под Казань отправил. Вишь ты, басурманского царства Васька взалкал, а ему от ворот поворот. — Версень хихикнул. — А упреждали мы его, особливо я да Родивон Зиновеич. Поди, помнишь, боярина Твердю? Так на меня Васька разорался, попрекать зачал, а боярина Родивона Зиновеича ныне на Пушкарный двор упёк. Мается Родивон с работным людом. И ещё что хочу сказать тобе. — Версень склонился к Вассиану, зашептал в самое ухо: — Слыхал, Соломонию Васька попрекает в бездетности, бесчестит, не чтит за великую княгиню. И ещё за то Васька не любит Соломонию, что она в защиту бояр идёт. Знает, великая княгиня за бояр, а они за неё стеной встанут…

— Ох-хо-хо! — вздохнул Вассиан. — Византийское лукавство и высокомерие в крови великокняжеской.

Версень опередил:

— От Софьи всё повелось.

— То так, — согласился Вассиан. — От неё великие князья государями нарекают себя.

Замолкли надолго. Наконец Версень нарушил тишину.

— Как прослышал, что ты воротился в Москву, возрадовался. Ко всему за неудачу у Казани Васька хоть и озлобился, да всё же щелчок ему по носу. Знай, сверчок, свой шесток! — Версень довольно рассмеялся. Вытерев глаза от набежавшей слёзы, закончил: — Может, теперь голосу нашему внимать почнёт.

Вассиан неопределённо пожал плечами:

— Кто знает. Я вот на мудрость митрополита Варлаама полагаюсь. К нам, нестяжателям, он льнёт, хоть виду не кажет. Может, он на Василия влиять будет. Дай время, поглядим. Симон стар был и с Иосифовых слов говорил…

— Засиделся я у тебя, Вассиан, — поднялся Версень. — Радуюсь, что повидались, и душу отвёл.

Вассиан проводил его до ворот. Колымага, тарахтя по бревенчатому настилу, отъехала от монастыря, а Вассиан ещё долго глядел ей вслед.

* * *

Били Антипа два дюжих ратника. Исписали оголённую спину синими полосами. Сцепил зубы Антип, стонет, но не кричит. Боярин Твердя самолично удары считает. На двадцатом махнул рукой:

— Довольно!

Отвязал страж Антипа, столкнул. Долго валялся мастер, пока опамятовался. Потом поднялся, опустил рубаху, ушёл к печи. А боярин Твердя кричит вслед:

— Пора медь варить! Да вдругорядь доглядывай. Коль ещё испортишь, вдвойне палок отведаешь.

Сергуня на эту казнь со страхом глядел. Речи на время лишился. Работный люд на казнь молча взирал.

Ночью Сергуня не спал, метался. Богдан лежал рядом, пробудился, положил руку Сергуне на плечо.

— Ничего… Ещё не то повидать придётся. Что поделаешь…

Сергуня приподнялся на локте, спросил с упрёком:

— Что никто за Антипа не заступился? Он невиновен.

— И-эх, правда за тем, кто сильней. Вон у боярина Тверди стража да княжьи воины, оттого он и смел с нами. Попробуй перечить ему, бит будешь… Ну ладно, разговорились. — Богдан повернулся на другой бок. — Спи, завтра рано вставать. Да и боярин прознает ненароком наши разговоры, палок отведаешь. А Антип что, заживёт спина.

* * *

В воскресный день на Пушкарном дворе отдых, и Сергуня со Степанкой бродили по Москве. На улицах людно. На Красной площади качели до небес взлетают, гулянье. Тут же торг пирогами и пряниками, калачами и бубликами, сбитнем и медовым квасом.

У Сергуни со Степанкой в карманах пусто. Утром ещё как съели по ломтю хлеба с луковицей — и до обеда во рту ни крошки. Попробовал было Степанка у бабы калача выпросить, та визг подняла, словно режут её, и только. Другие бабы тоже зашумели. Пришлось Сергуне со Степанкой улепётывать, пока бока не намяли.

— Небось сама сыта, — посетовал Степанка, — а тут калача пожалела.

— Я как деньгой обзаведусь, так попервах пряников и пирогов натрескаюсь и всех, кто пожелает, накормлю до отвала, — сказал Сергуня.

Степанка хмыкнул:

— Так уж и накормишь. Да у тебя сроду и денег столько не будет, чтобы всех насытить.

— Может, и так, — печально согласился Сергуня.

У самой Москвы-реки скоморохи-дудошники народ потешают, а у кремлёвских ворот гусельник выбренькивает. Немало, верно, перевидел он, исходив по Руси. Одежда на гусельнике — лохмотья, лицо обветренное, тёмное, но песни радостные, лёгкие для души. Послушали его Сергуня со Степанкой, и вроде есть перехотелось.

Прокатил через площадь боярин. Колымага цугом запряжена, немазаные колеса скрипят на все лады, а боярин сидит важный, нос задрал и на люд никакого внимания.

Тут Степанка Сергуню за рукав цапнул:

— Гляди, Аграфена!

Повернулся Сергуня. Боярышня складная, хороша собой.

— Красивая! — прицокнул языком Сергуня.

Аграфена не замечает Степанки, смотрит на качели. Дёрнулся Степанка и застыл. Теперь и Сергуня приметил, отчего испугался Степанка, почему за народ прячется. Позади Аграфены журавлём вышагивает боярин, от какого они со Степанкой убегали.

— Версень, отец Аграфены, — шепнул Степанка.

— Вижу, пойдём подобру.

Пробираясь меж народом, они незаметно покинули Красную площадь.

Уже зайдя в ближнюю улицу, Степанка огляделся, перевёл дух облегчённо:

— Избави попасться ему на глаза, и на Пушкарном дворе спасенья не станет.

* * *

Город заканчивался полем. За последними дворами, огороженная жердями, желтела созревающая рожь. В отдалении, на другом конце поля, виднелась деревня, избы в три, с постройками, а у темневшего леса — лентой большое село. От Москвы к деревне и селу тянулась избитая колеёй дорога.

Вышли Сергуня со Степанкой в поле, остановились. Простор вокруг, воздух чистый и тишина. Не то, что на Пушкарном Дворе, литьё горло дерёт и от грохота в голове гул.

Неподалёку крестьянин, в лаптях, длинной рубахе навыпуск, усердно вымахивал косой. Тут же поблизости телега вверх оглобли задрала, лошадь выпряженная пасётся. У мужика под косой трава ложится полукругами. Увидел незнакомых парней, косить перестал.

— Чьи будете?

— С Пушкарного двора мы, — ответил Степанка.

— Слыхал о таком, — кивнул крестьянин и ловко провёл бруском по лезвию косы туда-сюда. — А меня Анисимом звать.

— Дай-ко, — попросил Сергуня, — давно не держал в руках.

Ловко взмахнул литовкой, вжикнуло железо по траве. Враз припомнился Сергуне скит, косовица на лесных полянах, ночёвки на привялой траве.

Широко берёт Сергуня, мужик только хмыкает:

— Горазд, горазд.

Прошёл Сергуня полосу вперёд и назад, спина взмокла. Степанка его сменил. У того рядок поуже в захвате, но зато идёт Степанка быстрей, сноровистей. Сразу видать, крестьянский сын, в селе вырос.

Вымахивает, и мнится ему, что не Сергуня на его работу глядит, а Аграфена. Стоит за Степанкиной спиной, им любуется. Радостно на душе у Степанки, легко.

Косили, пока Анисим не сказал:

— Будя, — и достал с телеги узелок.

Выложил на траву ржаную лепёшку и четвертинку сала, позвал:

— Налетай, помощники!

Ели весело, запивали поочерёдно молоком из кринки. Поев, Сергуня улёгся на спину. А над головой синее небо без облачка… Степанка рассказывал мужику о своём житьё-бытьё, а тот поддакивал и тоже жаловался:

— Боярин, говоришь, наказывает? И у нас не лучше. Мы за князем Семёном Курбским числимся. Вон та деревня и село — всё его. Князь в Литве, а тиун его как что, так и катует смердов. Жизнь, она нашему брату везде одинакова. Так-то! Будет время, ко мне на село наведывайтесь.

На Пушкарный двор воротились поздно. В барачной избе храп вовсю, темень. Умащивались на нарах на ощупь. Степанка шептал Сергуне:

— На той неделе, как в город пойдём, ты подкарауль Аграфену. Скажи ей обо мне. Да не проговорись, где я, а то она ненароком скажет отцу. Я бы сам к ней сходил, да опасаюсь боярина. И дворня меня признает, схватят, не вырвусь…

* * *

Аграфену отец чуть не силком тащил на богомолье. Ещё бы куда ни шло поблизости, а то в Симонов монастырь. Будто в Кремле церквей мало.

Пока боярин Версень собирался, Аграфена выскочила во двор, съехала на животе по перилам высокого крыльца, осмотрелась. Чужой кот подкрадывался к воробьиной стае, прищурился. Проползёт, затаится. Воробьи, беды не чуя, клюют рассыпанное зерно, щебечут.

Подняла Аграфена с земли камень, запустила в кота. Воробьи разлетелись, а кот фыркнул, полез на забор.

Какой-то отрок, белобрысый, в растоптанных лаптях, робко заглядывал в ворота, манил пальцем Аграфену. Аграфена мальчишке кулак показала, но тот не уходил. Любопытно стало Аграфене, чего ему от неё потребовалось, подошла. Отрок сказал скороговоркой:

— Степанку помнишь? Кланяться велел. В прошлый воскресный день видели мы тебя, да ты не одна была.

— Степанка где, почему сам не пришёл? — удивилась Аграфена.

— Боярина боится.

— Вот те, — насмешливо протянула Аграфена. — Трусоват Степанка, а ещё храбрился… Ты скажи ему, как выбьется в званье великое, пусть меня не запамятует. Хочу я его именитым видеть. — И, поворотившись на каблучках, убежала.

Сергуня в толк ничего не взял, о какой именитости речь, но не кричать же вслед, потёр затылок и поплёлся от боярских ворот.

* * *

Однако Степанке понятны слова Аграфены. Не забыл обещание.

День ото дня не мило Степанке пушкарское ремесло, но куда податься? Терпит. Подчас зло берёт на Сергуню, что тянется он к работе, во всё вникает. Степанке же огневой наряд нравится, ему бы пушкарём стать.

Заметил это Богдан, пообещал:

— Коль не по душе мастерство литейное, и не неволься. Но не торопись покидать нас. Может случиться, попадёшь в пушкари. Дождись, когда явится государев наряд за пушками, просись у их огнестрельного боярина, гляди, и возьмёт он тебя. Я же слово замолвить обещаю. А пока к пушке приглядывайся, секреты её познавай. Она, что дитё малое, сноров любит. И стреляет по-разному: у одного рявкнет, да попусту, у другого не промахнётся. Тут и глаз нужен, и ветер учесть потребно, и знать, сколь порохового зелья засыпать. Да ко всему пушка пушке рознь. — Богдан подвёл Степанку к навесу, где, сияя медью, выстроились готовые пушки. — Вишь, затинная пищаль, стреляет из-за укрытия дробинами, рядом с ней короткоствольная можжира. Она для навесного боя предназначена. Из неё ядрами крепость обстреливают. Тут на зелье пороховое упор. Да не забудь, можжира, что на нашем Пушкарном дворе сработана, двойной пороховой заряд выдюжит, не опасайся.

Каждую пушку Степанка обхаживал по нескольку раз, в зев заглядывал, рукавом пыль со ствола смахивал, не терпится ему, ждёт не дождётся, когда за огнестрельным нарядом придут княжьи воины.

Попробовал было Сергуня отговорить друга, сулил, мы-де, погоди, дай срок, обучимся, такую пушку выльем, всем на зависть, но Степанка того и в разум брать не хотел. С той поры начал отдаляться Степанка от Сергуни, охладевала их дружба.

* * *

На Покров прихватило Твердю. От боли корчился Родивон Зиновеич, за пузо двумя руками хватается.

Мастеровые друг другу подмаргивают, посмеиваются:

— Эк разбегался болярин, не иначе с жиру.

А Тверде час от часу не легче. К обеду совсем невмоготу, еле голос тянет. Поманил Степанку:

— Помоги до колымаги добраться.

Степанка и рад. Глядишь, приметит отныне боярин да к пушкарям определит. Угождает Степанка Тверде, чуть не на загорбке донёс до колымаги, усадил бережно, сам в ногах примостился, поддерживал всю дорогу. С рук на руки передал боярыне Степаниде. Та всколготилась, заохала. Беда какая! Великого князя бранным словом помянула. Видано ли такое, силком угнать боярина на огневой двор. Не оттого ль беда с ним приключилась?

Неделю хворал Родивон Зиновеич. Уж боярыня его и парила, и дубовой корой поила, насилу боль унялась. За болезнь даже телом подался, исхудал, кожа на щеках мешками обвисла. И боярыня Степанида сдала. Раньше, бывало, день начинается, Родивон Зиновеич отправляется голубей гонять, а Степанида скуки ради по хоромам колобком перекатывается, на челядь покрикивает. Нынче же по вине Василия не стало покоя в боярском дому.

Но то всё ещё ничего, коль не дошли б до Тверди слухи. Государь, прознав о его болезни, принародно насмехался. «Медвежья хворобь-де у боярина Родиона не переводится ещё от татарского переполоха».

Эти слова услышал боярин Версень. Наведался к Тверде. Поставив к стене посох, присел на лавку, посокрушался вместе с хозяином:

— Боярские фамилии Василий на глумление отдал. Добро наши только, а то многие. Ровно с челядью обращается. При дедах наших такого не бывало. Князья к боярам почёт и уважение выказывали.

— Истинно так, — печально согласился Твердя. — Мы же словом за себя не вступимся, терпим. Вчера меня унизил, намедни боярина Яропкина за Мухамедку облаял, а то как-то князя Шемячича попрекнул: «Вы-де, Шемячичи, деда моего Василия ослепили. Весь род ваш на измену горазд, знаю вас…»[153]

Не вошла, вкатилась в горницу Степанида, уловила, о чём речь, вставила слово:

— Единиться вам надо, бояре, да постоять за себя. Версень поддакнул:

— Боярыня верно сказывает, молчать будем — вольностей лишимся, что от роду нам дадены. Васька нас в холопов своих обратит.

Погоревали бояре, посетовали, с тем и разошлись. Супротивное слово великому князю не всяк сказать осмелится.

* * *

Сергуня поблизости стоял и видел, как Степанка Твердю обхаживал. Противно. А когда Степанка от боярина воротился, упрекнул:

— Угодничаешь! Аль забыл, как он Антипа бил? — насупился. — Эх!

Степанка побледнел, на Сергуню с кулаками надвинулся. Игнашка едва успел встать меж ними, прикрикнул на Степанку:

— Не замай! Сергуня верно сказывает, зачем гнёшься перед боярином, словно челядинец?

Отвернувшись от Степанки, Игнаша взял Сергуню за руку.

— Пойдём.

Они направились к литейке. У Степанки от гнева пропала речь. Кто-то положил ему на плечо ладонь. Вздрогнул Степанка, поднял глаза. На него внимательно смотрел Богдан и посмеивался в усы:

— Не таи на них обиды, парень. Вслушайся, может, робятки правду сказывают. Но уж коли и пересолили, так по молодости кто не ошибается.

Степанка промолчал, насупился обиженно, а Богдан подморгнул и разговор о другом повёл:

— Слух есть, на той неделе пищальники за огневым нарядом явятся, не проворонь.

* * *

В воскресный день Игнаша позвал Сергуню в село. Хотели и Степанку с собой взять, да тот отказался. Пробудились они спозаранку, когда намаявшийся за неделю работный люд ещё спал. Вышли из барачной избы на заре. Прохладно. Первая изморозь робко тронула привялую траву. Сергуня поёжился, промолвил с сожалением:

— Зима настаёт.

— Летом оно и в самом деле лучше, не зябнешь, — поддержал его Игнашка.

Они покинули Пушкарный двор, пошли сонными улицами Москвы. Встречались редкие прохожие, и то всё больше купеческого звания. На торг торопились, лавки открывать, изготовиться к приходу покупателей.

Иногда протарахтит по сосновым плахам мостовой крестьянская телега, гружённая снедью, и свернёт на боярское подворье.

— Вишь, сколь съедают бояре, — промолвил Игнаша.

— Сытно живут, — поддакнул Сергуня. — Нам, работному люду, такое и во сне не видывать.

Снова шли молча.

В мясные ряды проехал обоз с разделанными тушами. Из-под прикрывавших их рогож выглядывали окровавленные окорока.

На окраине встретился сторожевой наряд из княжьей дружины. Воины одеты богато, не то, что Игнаша с Сергуней в рваных зипунах. Поверх кольчуг кафтаны тёплые. Под железными шлемами шерстяные шапочки, на ногах сапоги из толстой кожи. А Сергуня с Игнашей лаптями землю топчут.

За околицей избитая колеёй просёлочная дорога. Снопы давно уже свезли, и голое поле щетинилось жёлтым жнивьём.

Вдалеке лентой растянулись избы. То было село, где жил крестьянин Анисим, какому они со Степанкой траву косили. Хотел Сергуня сказать об этом, но Игнаша опередил.

— Нынче пора обмолота, — промолвил он. — Люблю эту пору. Ты вот верно думаешь, что мы тут, на Пушкарном дворе, от роду? Ан нет. Мы на селе жили. Вот здесь… За князем Курбским числились. А когда на Пушкарный двор работный люд набирали, отец и подался туда. Ко всему, мать в ту пору похоронили… Я тогда совсем мальцом был… В селе же брат отца, дядя Анисим, остался.

— Коли у них один Анисим, то я его знаю.

От неожиданности Игнаша даже приостановился. Сергуня сказал:

— Однажды со Степанкой вот тут неподалёку повстречали.

— А-а-а! — протянул Игнаша. — Один был либо с Настюшей?

— Это кто? — спросил Сергуня.

— Дочь дяди Анисима. Мне, значит, сестра.

День начинался тихий, солнечный. Пели на все лады степные птицы. В чистом воздухе далеко слышен их пересвист.

От села донёсся стук цепов, разговоры. Посреди села мужики обмолачивали рожь. Раздевшись до порток и став в круг, они усердно вымахивали цепами. Сергуня спросил, отчего две палки, скреплённые между собой крепкой кожей, назвали цепом, а место, где обмолачивают, — током. Но Игнаша лишь пожал плечами:

— Кто его знает. Так искони прозывают: цеп да ток. Спины у мужиков загорелые, от пота блестят. Вблизи от тока гора снопов. Бабы и подростки снопы под цепы кладут, а когда мужики обобьют, спешат отвеивать солому от зерна, ссыпать в коробья. То зерно сносят в амбары, отмерив добрую половину княжьему тиуну.

Увидел Анисим Игнашу, молотить бросил. В довольной улыбке растянулся рот:

— Племяш пожаловал! А это никак Сергуня? Старый знакомец. Где ж друг твой, Степанка, кажись?

И, не дождавшись ответа на вопросы, уже новые задавал:

— Брат как, Богдан? Поздорову ли?

— Кланяться велел, — успел ответить Игнаша.

— И добре. Настюша! — позвал Анисим.

— Чего? — откликнулась невысокая плотная девчонка в сарафане до пят и опущенном по самые брови лёгком платке.

— Гостей встречай, — сказал ей Анисим.

Настюша повернулась к Игнаше и Сергуне, радостно воскликнула:

— Игнашка!

Сергуню она словно не заметила. Он, однако, уловил, как Настюша метнула в него взглядом и тут же отвела взор. И ещё приметил Сергуня, что у Настюши под длинными тёмными ресницами глаза спелыми сливами синеют. Из-под платочка коса ниже пояса свисает.

Дрогнуло сердце у Сергуни, кровь к лицу прилила. В голове мысль молнией мелькнула: «Ежели поглядит на меня сейчас, догадается». И ещё пуще краской залился.

К счастью, Анисим позвал их:

— Ну-тко помолотите, согрейтесь с дороги, а Настюша нам тем часом щец сварит.

За работой не почуяли, как и день минул. К вечеру, на заходе солнца, покинули село. Дорогой Игнаша подтрунивал:

— Вижу, понравилась тебе моя сестра. Она у меня и в самом деле ладная да душевная.

Сергуня смолчал. Да и что отвечать Игнаше? Разве соврать, но к чему?

* * *

День ото дня становился Степанка нелюдимей. Не проходила обида на Сергуню и Игнату. Терял веру и в пушкари попасть. Временами подумывал, не податься ли в казаки, на окрайну, как Аграфене обещал.

Приметил Богдан, что со Степанкой неладное творится, попробовал поговорить, сказать, что не к добру распаляет себя, попусту, но тот и слушать не захотел.

Чем окончилось бы всё, кто знает. Скорей всего, сбежал бы Степанка с Пушкарного двора, и числился б он по спискам беглым от дел государевых, кабы не явились вскорости за огневым нарядом пушкари.

Уломал Богдан их боярина взять Степанку к себе. «Не беда, что пятнадцатое лето живёт на свете, телом крепок и уж больно охоч к огневому наряду. Надежды парень подаёт немалые. Выйдет со временем из него отменный пушкарь…» И хоть был тот боярин молод, но без спеси. К словам старого мастера прислушался.

Глава 5

МОСКОВСКИЕ БУДНИ

Князь Курбский возвращается в Москву. На государевой псарне. Батоги за недоимку. Тиун Ерёмка.

Государево заступничество. Игумен Иосиф и государь Василий. Пыточная изба.

Зима доживала последние дни.

По ночам ещё держались морозы, но днём солнце выгревало и звонко выстукивала капель. Дорога под копытами превратилась в снежное месиво. Скользко.

Лес голый, мрачный.

Сиротливо жмутся берёзы, сникли осины, качают в высоком небе игластыми головами сосны и даже вековые дубы стонут на ветру. И тепло только разлапистым елям. Стоят себе красуются. Длинной лентой растянулся санный поезд князя Семёна Курбского. Княжья челядь, охранная дружина скачут впереди и позади поезда.

Курбский откинулся на подушках, остался один на один со своими заботами.

Из Вильно пришлось уехать нежданно. Три лета провёл князь Семён при дворе великого князя Литовского. Хоть давно тянуло домой, в Москву, но не мог. Прикипел сердцем к великой княгине Елене. Но о том князь Семён даже виду не подавал. И не потому, что опасался гнева её мужа, великого князя Александра, а берег честь Елены.

Может, ещё бы не один год прожил князь Курбский в Вильно, но скоропостижно умер Александр. Позвав князя Семёна к себе, Елена сказала:

— Княже Семён, в глазах твоих читала я всё. Спасибо. Нынче ещё раз сослужи мне. Поспешай в Москву, скажи брату Василию, какая беда стряслась. Чую, за великий стол литовский разгорятся страсти. Обскажи всё. Ещё передай, паны меня притесняют, требуют веру латинскую принять. Пусть Василий за меня вступится.

Курбский со сборами не затянул, на той же неделе пустился в путь.

Зимняя дорога не лёгкая. Тысячевёрстный путь в двадцать дней уложили. Кони подбились, отощали. Притомились люди, не чают, когда в Москву въедут. Каждой ночёвке рады. А уж коли баня предвидится, целый праздник.

На Авдотью[154] весна зиму переборола. Снег осел, начал таять. Курбскому слышно, как ездовые перебрасываются шутками:

— Марток позимье, вишь, как дружно забрал.

— Знамо дело, Авдотья-плющиха снег плющит.

— С неё весне начало.

Чавкают конские копыта по мокрому насту, сани заносит из стороны в сторону.

К обеду добрались до Можайска. Втянулись распахнутыми на день крепостными воротами в город, подвернули к усадьбе воеводы Андрея Сабурова Курбский, отдёрнув шторку, выглядывал нетерпеливо. Надоело и устал, зад отсидел.

У самой усадьбы воеводы поезд остановился. Хозяин выскочил на крыльцо, зашумел на челядь. Те засуетились, забегали. Проворный холоп помог Курбскому выбраться из саней. Поправив отороченную собольим мехом шапку, молодой, статный князь шагнул навстречу воеводе. Обнялись. Сабуров справился о дороге, здоровье. Потом вдруг спохватился:

— А у меня, княже Семён, братец самого государя, князь Семён гостит. Из Дмитрова, от брата Юрия, ворочаясь, остановился на передышку. То-то возрадуется.

— Бона что, — как-то неопределённо произнёс Курбский.

— Проходи, княже, в горницу. Я же следом буду. Вот только подуправлюсь маленько.

— Не забудь, боярин Андрей, моих людей приютить да накормить. Ещё, буде можно, пускай им баню истопят, а коней в тепло поставят и зерна отмерят.

У порога Курбский оббил сапоги, потоптался, вытирая подошвы, и только после того толкнул дверь в горницу.

Князь Семён Иванович скучал, сидя на лавке. Волос у князя взъерошен, лицо брюзглое. Вскочил, увидев Курбского, обрадовался:

— Княже Семён, сколь не виделись! Раздевайся, трапезовать будем.

И полез лобызаться.

Курбский не торопясь скинул с плеч шубу, бросил на лавку, рядом положил шапку, присел к столу. Семён Иванович налил из ендовы по кубкам хмельного мёда, спросил:

— Какая нужда, княже Семён, прогнала тебя в непогодь и как там сестра моя?

— Великая княгиня поздорову, — ответил Курбский. — Но в горе пребывает и печали. Умер великий князь Александр.

— Эко беда, — враз прохмелел Семён Иванович. — В Москве о том не знают?

— С тем и поспешаю к великому князю Василию. При упоминании этого имени Семён Иванович нахмурился.

— Василий! Вишь ты, Елена его уведомляет, а о нас, иных своих братьях, позабыла. Видать, и со счёта скинула.

Курбский уловил неприязнь, сказал примеряюще:

— Не бранись, князь Семён Иванович. Верно, некого послать княгине Елене, окромя меня. А я один, вот и велела она в перву очередь Василию сообщить. Он всё ж великий князь и государь.

— Великий государь, — поморщился Семён Иванович. — Беда, что притесняет нас Василий, мы же молчим. Мало городов ему, так ещё и вольностями нашими норовит завладеть. К братцу Юрию и ко мне бояр своих для догляда приставил. Меня на Москву кликал, стращал… Да что нас! Всеми князьями и боярами помыкает. Вот тебя, князь Курбский, хоть ты и древнего рода, а Василий норовит всё одно в холопы обратить.

Курбский вспылил, лицо в гневе налилось:

— Нет, князь Семён Иванович, врёшь! Служить великому князю Московскому я завсегда готов, государем величать величаю, но в холопах мы, Курбские, не хаживали. И ежели правдивы твои слова, князь, то я о том Василию в глаза скажу.

— Ха! Удостоверишься, — рассмеялся Семён Иванович. — Кой-кто из бояр на Москве уже учуял его ласку.

Вошёл воевода Сабуров, и разговор оборвался. Хозяин уселся за стол, принялся угощать князей. Семён Иванович сказал ему:

— Слышал, воевода, великий князь Литовский помер?

— Только что прослышал от людей князя Семёна.

— Ну, княже Семён, — снова сказал Семён Иванович, — расскажи, что там после Александровой смерти в Литве? Паны небось стол княжеский делят.

— О том не знаю, но, верно, будет так. Из панов же в самой большой силе Глинский Михаил.

Курбский поднялся из-за стола.

— Дозволь, князь Семён Иванович, и ты, воевода Андрей, мне ко сну отойти. Завтра спозаранку в дорогу. Сосну по-человечески, а то всё в санях, сидя.

— Не неволим, — раздражённо махнул Семён Иванович. Сабуров подхватился:

— Отправляйся, княже Семён. За дверью холоп дожидается, он проводит тебя в опочивальню.

Курбский откланялся.

* * *

Миновали Воробьёво село. На взгорье огороженное высоким тыном подворье великого князя с бревенчатым дворцом, тесовыми крылечками, слюдяными оконцами и разной обналичкой.

Раньше в летние дни отдыхал здесь государь Иван Васильевич с семьёй. Теперь любит наезжать сюда и Василий. Понедельно живёт. Вблизи охотничьи гоны добрые. Леса сосновые и берёзовые. Чуть в стороне озеро, карасями богатое. Раз невод затянешь — полный куль.

Гремя барками, сани остановились. Ездовые брань завели. Курбский приоткрыл дверцу, спросил недовольно:

— Почто задержка? Ездовой побойчее ответил:

— Конь в постромку заступил, сей часец ослобоним.

С горы, в чистом ясном дне, чуть виднеется Москва. Напрягая глаза, Курбский всмотрелся. Разобрал колокольни церквей, стрельчатые башни Кремля.

Потеплело в груди у князя Семёна, и сердце забилось радостно.

Поезд снова тронулся. Кони побежали рысью. На въезде в Москву застава. Караульная изба свежесрубленная, ещё и брёвна сосновые не успели потемнеть. Курбский подумал, что, когда в Литву отправлялся, её здесь не было.

По городу поезд пробирался медленно. То и дело челядины выкрикивали пронзительно, пугая прохожих:

— Берегись!

Пропетляв по улицам, подъехали к родовой усадьбе Курбских. Со скрипом распахнулись ворота. Захлопотала, забегала многочисленная дворня.

Князь Семён вошёл в хоромы, осмотрелся. Всё как и было до отъезда. Скамьи вдоль стен, сундуки тяжёлые, железом полосовым окованные. Всё до мелочи знакомое, будто вчера дом покинул.

Прибежал тиун, запыхался, никак не отдышится, долговязый, взъерошенный, глазами блудливыми стрижёт. От князя то не укрылось, спросил с насмешкой:

— Как хозяйство вёл, Ерёмка, много ль уворовал?

— Спаси Господь, — ойкнул растерянно тиун.

— Сколько недоимок?

— Есть, но не слишком. Всё боле за смердами из подгороднего сельца.

— На правёж отчего не ставишь? — сурово потребовал князь.

— Как не ставил? Ставил, да прок один, — сокрушённо пожаловался тиун.

— Так ли? — прищурил один глаз Курбский. — Погоди, Ерёмка, у государя побываю да усталь скину дорожную, самолично поспрошаю, отчего княжий оброк утаивают. Всех мужиков, за кем недоимка числится, гони на усадьбу.

Тиун чуть не сломился в поклоне.

Курбский грозно нахмурился, сопел. Наконец промолвил:

— Кафтан новый и сапоги. Да не мешкай. Государю, поди, уже донесли о моем возвращении.

* * *

У государя радость превеликая. Любимая борзая, Найдёна, ощенилась. Василий, как прослышал о том, сразу на псарню заспешил.

В полутёмной просторной псарне тепло, едко разит псиной.

Отгороженные друг от друга, скулят и подвывают породистые собаки. Государь любит охоту с борзыми.

Усевшись на маленькую скамеечку, Василий уставился на Найдёну. Позвал ласково.

Борзая разлеглась на соломенной подстилке, лижет щенков. При виде хозяина подняла голову. В усталых глазах благодарность.

Седой псарь подставил ей глиняную миску с молоком.

— Не студёное, Гринька, суёшь? — строго спросил Василий.

— Нет, осударь, из-под коровы, парное.

— Ну, ну, гляди, с тебя спрос.

— Чать не впервой, — обиделся псарь. Найдёна поднялась на длинных ногах, залакала громко, жадно.

— Не мог ране накормить, — заметил недовольно Василий. Псарь смолчал.

Мягко ступая, подошёл оружничий, боярин Лизута, остановился за спиной государя. Из-под меховой шапки выбились космы рыжих волос. Тёмная шуба из заморского сукна на плечах усеяна перхотью. Склонившись к уху великого князя, вкрадчиво зашептал:

— Осударь, князь Курбский на Москву из Литвы воротился.

Василий повернулся к нему, вскинул брови:

— Что из того?

— В Можайске Курбский встречу имел с братцем твоим, Симеоном.

— И о чем у них речь велась?

— О том не проведал, осударь, — дугой выгнулся Лизута.

— Отколь известно тебе, боярин, о встрече Семёна с Курбским?

— Истинный слух сей, осударь. Можайский воевода, Андрюха Сабуров, письмом меня уведомил. Гонца срочного пригнал. А ещё прописал Андрюха, что великий князь Литовский Александр скончался.

Василий сказал хрипло:

— Что? Отчего сразу не сказал мне о том?

Боярин задрожал. Василий перевёл взгляд с Лизуты на Найдёну, долго думал о чём-то. Потом вспомнил о стоявшем рядом Лизуте, сказал:

— За верность твою, боярин, жалую тебя пёсиком от Найдёны. Как подрастёт, возьмёшь. — И кивнул на беспомощно ползающих по соломе щенков.

Лизута снова прогнулся в крючок. На дряблом лице угодливость.

— Милостив ты ко мне, осударь.

* * *

Сани катились вдоль Москвы-реки. Лёд посинел, местами подтаял, но ещё не тронулся. Чернели на берегу вытащенные с осени лодки. Слёглые сугробы грязные. От реки неровными улицами разбегались дома, а впереди по ходу саней каменные кремлёвские стены с круглыми башнями, маковки церквей, высокие великокняжеские и митрополичьи палаты.

От конских копыт разлетались комья мокрого снега, сани забрасывало на поворотах.

День на исходе, и солнце пряталось за окраину города. Круглое светило напоминало Курбскому огромный зарумяненный блин.

Встречные прохожие уступали княжьим саням дорогу.

Князь Семён жадно всматривался во всё родное, но позабытое, радовался возвращению.

Пересекли Красную площадь, мосток через ров, въехали в Кремль. У Грановитой палаты Курбский вылез из саней. От княжьего крыльца навстречу спешил оружничий Лизута, кланялся на ходу, улыбался щербатым ртом.

— Осударь ждёт тебя, княже.

Князь Семён хотел было спросить, откуда государю известно о его приезде, но Лизута семенил впереди, угодливо распахивал перед Курбским двери.

Вдоль расписных стен на подставцах горели восковые свечи, и оттого в хоромах пахло топлёным воском.

Василий был один в горнице. Он сидел в высоком кресле, задумчиво опустив голову на грудь. Заслышав шаги, встрепенулся, дал знак Лизуте удалиться. Зоркие глаза смотрели на князя. Курбский остановился, отвесил низкий поклон, пальцами руки коснулся пола.

— Знаю. Всё ведомо, князь Семён, не сказывай. Готов ли ты, князь, снова ехать в Литву?

— Ежели ты велишь, государь, — согласно кивнул Курбский.

— На той неделе повезёшь письмо сестре, великой княгине Елене. Да то письмо беречь должен паче ока. Отдашь в собственные руки Елене. Чтоб о нём кардинал не прознал да иные паны. Мыслишь, какую тайну тебе доверяю? Гляди! — И погрозил строго пальцем.

Курбский выпрямился, сказал с достоинством:

— Я, государь, не за страх служу, а за совесть. — И, смело посмотрев в глаза великому князю, спросил: — Государь, не клади на меня гнева, но хочу я знать, верный ли слух, что намерен ты князей и бояр вольностей лишить и в холопов своих оборотить?

Потемнел Василий лицом. От неожиданных дерзких слов на миг потерял речь. На вопрос ответил вопросом:

— Уж не брата ли Семёна слова пересказываешь? Хочу спросить тебя, с умыслом аль ненароком встречу имел с ним в Можайске?

И затаился, дожидаясь, что скажет князь Курбский. А тот ответил спокойно:

— Не знаю, государь, добрый либо злой человек тот, осведомивший тебя, но одно знаю, напрасно распалял он тебя. Не было у нас во встрече с князем Семёном Ивановичем злого умыслу противу тебя, государь.

— Верю тебе, князь, — остыл Василий. — А что до твоего вопроса, то скажу: князьям и боярам я не недруг, ежели они не усобничают и во мне своего государя зрят. Однако высокоумничанья и ослушания не потерплю. Уразумел? — Взгляд его стал насмешливым. — Хотел ли ты ещё чего спросить у меня?

Курбский покачал головой.

— Коли так, — снова сказал Василий, — не держу. Мои же слова накрепко запомни.

Он встал, высокий, худой. Сутулясь, подошёл к Курбскому.

— Иди, княже Семён. Будет в тебе надобность, велю позвать. Ты же готовься в обратную дорогу.

* * *

Малый срок отвёл великий князь Курбскому на сборы. Пока колымаги с саней на колеса ладили да съестного в дорогу пекли и жарили, незаметно неделя пролетела.

Перед самым отъездом князь Семён самолично всё доглядеть надумал. Тиуну доверься, ан упустит чего, где в пути сыщешь.

Осматривать принялся с рухляди. Ключница с девками внесли лозовые ларцы, выложили на просмотр князю одежды. Тот посохом о пол постукивает, разглядывает молча. Доволен остался, только и заметил, что кафтанов весенних уложено недостаточно.

Из хором направились в поварню, к стряпухе. Впереди князь Семён, позади ключница с тиуном. Тиун лебезит, рад княжьему отъезду.

Шагает Курбский через двор, хмурится. Из дальней конюшни крик донёсся. Остановился князь Семён, брови в недоумении поднялись. Тиун Ерёмка догадался, наперёд забежал, доложил поспешно:

— Аниська, что из твоего, княже, подгороднего сельца, орёт. Батогов отведывает за недоимку.

— Ну, ну, — промолвил Курбский, — давно пора холопу ума вставить, дабы иным неповадно было княжий оброк утаивать.

— Так, княже, — поддакнул тиун, — батога из рук не выпускаю, спины холопские чешу, но господского добра не упущу.

Курбский даже приостановился, недоверчиво глянул на тиуна. Потом погрозил ему и ключнице:

— Ворочусь из Литвы, доберусь и до вас. Ох, чую, заворовались вы у меня!

— Батюшка наш, князь милосердный, — всплеснула пухлыми ладошками ключница, — ужель позволю я?

Ерёмка в один голос с ней прогнусавил:

— Невинны, княже.

— Ладно, — поморщился Курбский, — нечего до поры скулить. — И толкнул ногой дверь в поварню.

* * *

Необычная была у Сергуни минувшая неделя. Они с Игнашей собственноручно бронзу варили и пушку отливали. И хоть всё вроде и знакомо, и Антип с Богданом рядом наблюдают, всегда готовые прийти на помощь, а к работе приступали робко. Ну как не получится?

Однако и бронза удалась, и мортира вышла славная. Даже старый мастер Антип, скупой на похвалу, крякнул от удовольствия и погладил пушку.

Богдан тоже одобрил:

— По первой сойдёт…

Хотелось Сергуне поделиться с кем-нибудь своей радостью. Решил в сельцо сходить, Настюшу повидать, чай обещал ей.

Предложил Игнаше, но тот отказался.

Идёт Сергуня весело, песенку мурлычет. На дороге грязь по колено. Сергуня держится полем.

Вон и сельцо показалось. Настюшу узнал издалека. Она несла в руках охапку хвороста. Увидела Сергуню, растерялась.

И хоть была на ней латаная шубейка и застиранный платок, а на ногах лапотки, Сергуне она виделась самой красивой из всех девчонок. Робко сказал:

— А мы с Игнашей можжиру отлили.

И осёкся. Большие глаза Настюши смотрели на него печально. И вся она была какая-то сникшая, не весёлая и смешливая, какой видел её Сергуня в первый раз.

— Отца высекли, — одними губами выговорила она. — Тиун Ерёмка.

Застыдился Сергуня, что при горе довольство своё напоказ выставил.

В избе задержался у порога, пока глаза обвыкли в темноте.

Анисим лежал на расстеленной на земляном полу домотканой дерюге, босиком, бородёнка задралась кверху. Обрадовался приходу Сергуни.

— Один аль с Игнашей? Сергуня ответил:

— Не мог Игнаша, — и осмотрелся.

Печь чуть тлеет. Стены не закопчённые, чистые, но голые. Полочка над столом. У двери бадейка с водой. Перевёл взгляд Сергуня на Анисима.

— Больно?

— Заживёт, о чём печаль, — бодрился Анисим. — Богдан как?

— Кланяться велел.

— Не забывает, — довольно вздохнул Анисим. — Ты ему не говори, как меня княжьи челядинцы отделали. Богдану своих горестей вдосталь.

— Сошёл бы ты, дядя Анисим, от Курбского на иные земли, — посоветовал Сергуня.

У Анисима глаза сощурились. Махнул рукой:

— К другому князю аль боярину? Либо на монастырской земле поселиться? Нет уж. Князья да бояре, когда нашего брата переманывают, завсегда стелют мягко. Особливо те, кто родовитостью помельче. У энтих в смердах нехватка. А переманят, изгаляются. Недород аль град, князю, боярину всё нипочём. Ему оброк в срок доставь. А коль задолжался, крестьянская шкура в ответе.

Перевёл дух, подморгнул:

— Надоело тебе со мной. Подь к Настюше. Верно, к ней, не ко мне топал. — И улыбнулся. — По моей спине не тужи, заживёт. Её не единожды бивали…

В чужой беде забылась своя недавняя радость. Ушёл Сергуня из избы с тяжестью на сердце.

* * *

Отбесилась зима, отвыла. Стаял снег. Открылась мартовскому солнцу тёмно-зелёная щетина молодой ржи. Набухли клейкие почки на деревьях, вот-вот лопнут. Парует земля.

К Марьиному[155] дню выгрело.

Вышел в поле Анисим. С осени оставил клин под яровую. Скинув рваный зипун на краю пахоты, повесил на шею короб с ячменём, зачерпнул пригоршню и, сыпнув, проговорил:

— Уродись, ярица, добра, полны короба…

Небо высокое, чистое. И тишь кругом, даже в ушах позванивает.

Настюша привела впряжённого в сучковатую борону тощего коня, принялась заволакивать посев.

Молчит Анисим, не открывает рта и Настюша.

Передыхать остановились на краю загонки. Перекусили, разломив кусок лепёшки, запили квасом.

Издали увидели, намётом скачет к ним тиун Ерёмка, охлюпком, без седла, ноги болтаются.

— Ерёмка, — шепнул Анисим.

А тот коня на них правит, кричит озорно:

— Затопчу!

Отпрянула Настюша, но Ерёмка коня осадил. Сказал со смехом:

— Почто девку хоронил от меня, Аниська? Коль бы знал, что у тебя такая, бить бы не велел. — Тиун склонился с коня, хотел ухватить Настюшу за подбородок, но она увернулась.

Анисим растерялся, только и произнёс:

— Дочь моя, Еремей.

— Сам вижу, девка. Не то вопрошаю. Укрывал от меня к чему? Я ить ласковый и добрый.

Покраснела Настюша, слёзы из глаз. Терпит Анисим, а тиун своё гнёт:

— Отдай её мне, Анисим, не обижу.

— Молода она, Еремей, — ответил Анисим. — А ласку твою я на своей спине изведал. Брюхом же твоё добро познал. Когда последнюю мучицу выгреб ты, так по милости твоей голодом и пробиваемся.

— Бона как заговорил, — зло выдавил Еремей. — Значит, мало я тебя бивал. Погоди, доберусь, взмолишься.

Огрев коня плёткой, тиун ускакал.

* * *

Неудачный казанский поход грузом давил на Василия. Злобился государь на воевод. Брата Дмитрия не раз попрекал.

Утешение малое, что хан Мухаммед-Эмин признал над собой власть Москвы. Нет ему веры. Чуть в силу войдёт, снова козни начнёт творить.

Давняя угроза для Руси с востока. Ко всему, торг вести с Персией, Бухарой и другими странами, минуя Казань, нельзя.

Велел государь к новому походу готовиться, пообещав самолично повести полки, да смерть великого князя Литовского помешала.

Кабы паны литовские пожелали видеть его, Василия, своим князем! Тогда минёт нужда силой ворочать искони русские города Смоленск и Киев, что ныне за Литвой.

Хоть мало на то надежды, но Василий всё же отписал письмо сестре Елене. А в нём наставление, дабы она, Елена, говорила бы епископу, панам, всей раде и земским людям, чтоб «пожелали иметь его, Василия, своим государем и служить бы ему пожелали, а станут опасаться за веру, то государь их в этом ни в чём не порушит, как было при короле, так всё и останется, да ещё хочет жаловать свыше…»

Такие же письма передал Василий с Курбским епископу виленскому и пану Николаю Радзивиллу.

* * *

В клети темно, сыро, дух затхлый. А над Москвой пасхальный перезвон колоколов, веселье.

Степанка извёлся, по клети метался зверем, а как подкосились ноги от усталости, сел на пол из сосновых брусьев.

Под изорванной в клочья одеждой горит огнём тело. Люто били Версеневы холопы, пока в клеть волокли. Что ждёт Степанку, когда Версень самолично за него примется? Такое наступит не сегодня, так завтра.

Степанка сам себя винит. К чему шёл к Аграфене? Знал, боярин Версень за побег не помилует.

Так и случилось. Едва с воротами боярскими сравнялся, выскочил караульный мужик, вцепился, крик поднял. Сбежались боярские челядинцы и давай над Степанкой изгаляться. Да каждый норовит побольней ударить.

Мается Степанка. И Аграфену не увидел, и в беду попал…

Звонят колокола над Москвой, ликование людское. Праздник наступил. Гуляй и бояре, и дьяки, и люд простой.

В Успенском соборе сам митрополит Варлаам молебен служит. Народу в церкви битком набилось, и все бояре да князья с жёнами и чадами. Государь Василий Иванович с семьёй на особом, почётном месте.

Умаялся Василий. В тёплой шубе жарко, пот по лицу катится, едва смахивать успевает. На митрополита озлился. Пора кончать, а он, вишь, как затянул, орёт, аж в ушах гудит.

Ко всему Соломония раздражает. Стоит, сухота, губы поджала. Ни тебе тела в ней, ни жизни, не то что иные, любо глянуть. А ведь была когда-то и она пригожей, и любил её Василий…

Покосится Василий на Соломонию, а она поклоны колотит истово, ненароком лоб расшибёт.

Едва на хорах затянули «Аминь!», Василий выбрался из собора. Людно. Раздался народ, дал государю дорогу. Следом за великим князем псами потянулись Михайло и Пётр Плещеевы.

У самой паперти Василий лицом к лицу столкнулся с Версенем. Остановился. Забыл про праздник, спросил строго:

— Вчерашним вечером боярин Большого полка донёс, что твои люди, Ивашка, глумленье творят над воином именем Степанка. И ты этим холопам потакаешь.

— Великий государь, — степенно поклонился Версень. — Тот воин мой смерд беглый. А как в пушкари к тебе попал, ума не приложу. Дозволь уж мне над моим холопом суд вершить.

— Не дозволю! — оборвал боярина Василий и пристукнул посохом. — Пушкарь Степанка коли и был твоим смердом, так то ране. Ныне он государев воин, и над ним я господин. Одному мне суд творить, но не тебе, боярин Ивашка. Немедля пушкаря Степанку освободи в полном здравии.

И пошёл, важно выпятив грудь. Князья и бояре, вывалившие из собора толпой, слышали всё, засудачили шёпотком, чтоб до государя не дошло.

А государь уже далеко. Михайло и Пётр Плещеевы не отстают, идут молчком. Впереди коренастый длиннорукий Михайло, за ним, отстав на шаг, старший — Пётр, бородатый, ноги колесом. Переглянулись братья. Пётр глазами знак подал, понял-де. У самых княжеских хором осмелился меньшой Плещеев, замолвил робко слово в заступ Версеня:

— Почто, государь, на Ивашку насел? Добро б, за дело обиды терпеть. А за смерда негоже боярину выговаривать.

Пётр Плещеев закивал одобрительно, а Михайло своё ведёт:

— Ко всему смерд тот батюшки твоего покойного государя Ивана Васильевича указ о Юрьевом дне нарушил[156]. Пущай проучит его боярин Версень за побег, другим в назидание.

Василий, не останавливаясь, возразил резко:

— Не за смерда я вступился, хоть он ныне и воин. Сам ведаю, смердов в страхе держать надобно. Коли б не Версень, иной боярин был, речи не вёл бы. Версеню же не хочу потакать. Вразумляю его, дабы он место знал. Честь государеву Ивашка поносит, за то и спрос с него особый. Понял, Михайло, и ты, Пётр? Вы, поди, отца моего, государя Ивана Васильевича, всегда руку держали, за то люблю вас и верю вам.

* * *

Того же дня воротившись от заутрени и сытно оттрапезовав, великий князь Василий, уединившись в светёлке, имел беседу с игуменом Волоцкого монастыря Иосифом. Была она недолгой, тайной, с глазу на глаз.

Светёлка низкая, своды полукруглые. Каменные стены красками разделаны. Оконца узкие, с заморским разноцветным стеклом.

После смерти митрополита Симона Иосиф в Москве впервые. Жаль Симона, и митрополит Варлаам не по душе: взял под защиту нестяжателей.

Осунулся игумен, кожа — что жёлтый пергамент, ряса на плечах обвисла. Подперев кулачком щёку, Иосиф говорит не торопясь, тихо:

— Великий князь и государь, не сочти за дерзость и не прими в обиду слова мои. Хочу слышать яз, к чему благость твоя к иноку Вассиану, чьи уста изрыгают ересь и смущают паству неразумную?

Глубоко запавшие глазки игумена прячутся под седыми пучками бровей. Василию никак не разглядеть, что кроется в них. Государь сидит в кресле прямой и строгий, в дорогой ферязи и соболиной шапке. Пальцы рук, изрезанные синими прожилками, сцеплены на тощем животе. В словах игумена Василий слышит недовольство.

— Вассиан не о твоей власти, государь, печётся, ему боярская котора по сердцу. Это яз тебе речу, кто назвал первым отца твоего и тебя государем.

Василий откашлялся, поднял руку, будто призывая игумена замолчать.

— Не приемлю я обиду твою, отче Иосиф, ибо душой и разумом с тобой. Тебе ль того не знать? Но нужда иное подсказывает мне и к Вассианову толку тянет. Новое на Руси родилось дворянство служилое, а им поместья нужны. Вот и подскажи мне, отче, где землицы набрать пахотной, пригодной? И вот мыслю я, отче, может, братия монастырская от своей землицы откажется? К чему им угодья пахотные, коли вас мир кормит и подношения вам обильные?

Спросил Василий, и в глазах хитринка мелькнула. У Иосифа на бледном лице пятна проступили.

— Богу — Божье, кесарю — кесарево, вспомни, государь, римлян древних слова и не обижай тех, кто в молитвах просит за тебя Бога.

И склонил голову, пряча злобу.

— Вишь, какие речи, — протянул Василий. — Ты, отче, дале монастыря не желаешь зрить, а я должен и о Руси мыслить.

Встал во весь рост. Вслед за ним поднялся и Иосиф. Промолвил недовольно:

— Прости, государь, коли не то яз тебе сказывал.

— И ты меня прости, отче. — А на губах усмешка.

Проводил игумена до двери, сам остался в светёлке. Снова уселся в кресло, задумался. В голове мыслям тесно, с одного на другое перескакивают. Заглянул в светёлку боярин Лизута и бесшумно прикрыл дверь. Государь не заметил его. Василий в эту минуту припоминал разговор с Вассианом. Тот вот так же нападал на Иосифа, как Иосиф сегодня на него. Каждый из них норовит его, великого князя, поддержкой заручиться. Ан нет, он, Василий, не станет в церковную свару встревать и исполнять, чего пожелают эти старцы. Пускай до поры погрызутся, а он, государь, власть свою укрепив, не только боярам да князьям, но и самому митрополиту место указывать будет…

Время к полуночи, а великий князь Василий бодрствует. На душе муторно. Не гадал, что дьяк Серый, отцов любимец, измену таит. На него, великого князя и государя, худое слово осмелился сказать. Боярин Лизута самолично слышал и ему донёс. А Версень те зловредные речи Серого подтвердить может, говорил Лизута.

Василий велел дьяка взять в пыточную избу на допрос…

Государь снял с колка тёплый, подбитый мехом кафтан, оделся. Ночь хоть и звёздная, а во дворе темень. Медленно ступая, направился к светившейся зарешеченным оконцем пыточной избе. Караульный не узнал великого князя, окликнул.

Василий ответил коротко:

— Государь!

Пыточная изба на Москве без дела не бывает, а дьяк Фёдор суд вершить горазд. Иному скорый, с малой мукой, другому полной мерой даст её изведать. Дьяком Фёдором детей пугают. Особенно изгаляется дьяк, когда в пыточную избу заявляется великий князь Василий. Государь придёт, рассядется, слушает молча, как дьяк допрос чинит. Иногда вставит словцо или вопрос кинет, словно ударит наотмашь: «С кем злоумышлял противу великого князя и государя?»

И ежели пытаемый не признавал вины, корил дьяка: «Даром хлеб государев жрёшь, Федька…»

У самой двери Василий приостановился, отчего-то поднял глаза к небу, потом вздохнул тяжко, шагнул в избу.

Тускло коптит свеча. Тёмные блики на стенах. Запах горелого мяса.

В голом, подвешенном к балке на вывернутых руках человечке Василий с трудом узнал некогда важного и дородного дьяка Серого.

На мгновение великий князь представил ад. «Старший черт» Федька вскочил при входе государя. Засуетился не в меру и его ретивый помощник, дюжий палач.

Переступил Василий лужу свежей крови, сел на лавку, буркнул угрюмо:

— Отпустите его да остудите.

Палачи сняли тело дьяка Серого, окатили водой из кадки. Открыл он помутневшие глаза, узнал великого князя, заплакал.

— Почто слёзы льёшь? — хмуро спросил Василий. — Когда меня облаивал, о каре не мыслил. Думал, мне о том не будет ведомо?

— Не виновен я, государь мой Василий Иванович. Оболгали меня.

— Так ли уж? — спрятал улыбку в бороду Василий и повернулся к дьяку. — А не покликать ли нам послухов?

И, не дождавшись ответа, велел стоявшему у двери ратнику.

— Покличь Лизуту с Версенем…

Тех с постели подняли сонных. В пыточную избу вошли, оба зуб на зуб не попадут от страха. Великий князь насквозь бояр пронзает глазищами, жжёт.

— Ну?

Лизута, осмелев, скользнул взглядом по Серому. Переспрашивать себя не заставил:

— Дьяк Серый, осударь, сказывал, не тебе, дескать, великим князем быть надлежит, а племяннику Димитрию.

— Вишь, заступник за Димитрия выискался, — протяжно выговорил Василий. — Ох-хо-хо, неблагодарность какая!

У Серого глаза от ужаса расширились, на Лизуту глядит недоумённо. Потом вдруг сообразил, закричал, взмолился:

— Государь Василий Иванович, облыжно поносит меня боярин!

Но Василий не слушает его, у Версеня спрашивает.

— Подтвердишь ли ты, боярин, слова Лизуты? Иль, может, и вправду оружничий поклёп возводит? — И прищурился настороженно.

Версеню хочется сказать, что не слышал он от дьяка Серого таких речей, но рядышком палач на боярина надвинулся, и язык заговорил иное:

— Под-подтверждаю!

Великий князь махнул рукой, произнёс устало:

— Отпускаю, не надобны вы мне ныне. — Уставился на Серого. — И теперь запираться станешь?

Дал знак дьяк Фёдор, и палач поволок Серого к дыбе. Дико завизжал он, заговорил торопливо:

— Государь Василий Иванович, не вели пытать, всё обскажу. Не мои слова то, а боярина Яропкина. Я же невиновен!

Вздохнул Василий:

— Час от часу не легче. Вона измена какими боярами завладела…

Уходя, угрюмо кинул дьяку.

— Дознавайся и дале, Федька, кем ещё дьяк науськан…

* * *

Не учуял Версень, как очутился у Твердиных хором. Воротний сторож впустил боярина. Холоп, сидевший на ступеньках крыльца, провёл в горницу.

Пока зажигали свечи, вышел из опочивальни боярин Твердя, взъерошенный, ночная рубаха до пят. Зевая, спросил:

— Стряслось чего, Иван Микитич? Лица на тебе нет, бледной какой…

— Страху-то, страху натерпелся я, боярин Родивон Зиновеич, — трясся в ознобе Версень. — Из пыточной избы я.

— Свят, свят, — пугается Твердя и отмахивается от Версеня пухлыми ладошками.

А боярин продолжает шептать:

— Васька-то, Васька с дьяком Федькой Серого казнят. Лизута, боярин, донос учинил… Серый не вытерпел пыток, на боярина Яропкина указал.

— О Господи, — крестится Твердя, — терновый венец нести Яропкину. Не очухался ещё от казанского глумления, в московское попал.

— Упредить бы боярина, — предложил Версень. — Авось в Литву сбег бы.

— Нет, — крутит головой Твердя. — Дознается Васька, нам вместо Яропкина не миновать пыточной избы. Не могу с огнём играть, боярин Иван Микитич, не хочу!

Из опочивальни недовольный голос боярыни Степаниды позвал Твердю:

— Родивон!

Тот поспешил выпроводить Версеня, на ходу приговаривая:

— Пусть его, Иван Микитич, своей судьбы не минуешь. Версень впопыхах шапку в горнице забыл. Вспомнил о ней уже во дворе. Не захотел ворочаться. Понурившись, побрёл ночной пустынной улицей.

* * *

Боярыня Яропкина укараулила государя, когда тот с братом Дмитрием из псарни ворочался, и, пышнотелая, ухоженная, плюхнулась ему в ноги.

За государев кафтан вцепилась, откуда и речь обрела, а раньше, бывало, в иной день и слова не вымолвит.

А Василий Яропкину слушать не желает, хмурится. Дмитрий отвернулся, жаль боярыню, унижение терпит. Вырвался Василий, отошёл.

Яропкина бранью разразилась, вслед государю кулаком грозит.

Василий покрутил головой:

— Вишь, каким голосом взвыла, старая волчица. Поглядим, како запрыгаешь у Федьки в пыточной, поглядим…

Дмитрий будто не расслышал.

— Онемел ты, брате, — сказал Василий, — вижу, не по нутру тебе моё обхождение. Ты, верно, мыслил, я ослушников по голове гладить учну?

— Тебе видней, ты государь, — поспешил сказать Дмитрий.

— Это верно. Власть свою я един держу, как и отец наш. Супротивников караю. А вдругорядь за всё, где князем ли, боярином по их неразумению что-либо натворилось, спрос строгий учиню. Мыслишь ли, на что намёк?

Дмитрий кивнул. Василий, не довольствуясь этим, сказал.

— За подобное казанскому, где полки наши срам приняли по княжьей и боярской дури, казнить велю.

И круто повернул от Дмитрия, оставив его одного.

Глава 6

ЛИТОВСКАЯ УГРОЗА

Великое княжество Литовское. Маршалок Глинский. Сейм. Ерёмкина управа Паны вельможные.

Анисим и Фролка. Гонец из Литвы. Дозор воеводы. Соловейко. Казнь Фролки.

Со времени Ягайла Великое княжество Литовское связано с польским королевством унией[157]. На засилье польских панов литовцы ответили восстанием. Его возглавил князь Витовт. Литовцы заставили Ягайла считаться со своей самостоятельностью.

В битве при Грюнвальде[158] русские и литовско-польские полки разгромили немцев-рыцарей, намерившихся огнём и мечом поработить славян.

Выросло и усилилось Великое княжество Литовское. На юге оно подступало к Чёрному морю; на севере — почти до Балтийского; на востоке выдалось за Торопец, Вязьму и Мценск, Минск и Киев, Оршу и Смоленск, искони русские города и земли, захватили литовские князья.

Государь Иван Васильевич, не пустив орду Ахмата на Русь, ходил в лето 1494-е на Литву и хотя городов тех не воротил, но многие деревни и сёла всё же отобрал.

Король Польский и великий князь Литовский Александр не признал того. После смерти государя Ивана Васильевича он звал ливонского магистра Плетенберга к совместному походу на Русь, но магистр не решился.

Ко всему, в ту пору в Литву вторглись крымцы[159].

Во главе литовских полков, давших отпор орде хана Менгли-Гирея, встал маршалок Михайло Глинский.

Был князь Михайло богат и могуч. Корнями род его уходил к тем литовским князьям, какие перемешали свою кровь с татарской. Несколько языков знал маршалок и во многих государствах побывал. Богат князь Михайло без счёта. Любимец короля и великого князя Александра, Глинский считался в Литве некоронованным королём…

* * *

Ещё вёрст за сто от Вильно Курбский пересел из колымаги в открытый возок. Весна брала своё. Открывшаяся от снега земля паровала пряно. Стаи воронья бродили по пахоте, рылись в бороздах. Поодаль, у леса и реки, стоял мрачный замок. Высокие крепостные стены и круглые башни, глубокий ров вокруг с единственным мостком, а за замком село. Избы, крытые соломой, рубленый овин на пригорке.

Нелюдимо и мрачно смотрит замок на мир своими узкими прорезями окон-бойниц. Построенный в начале XIV века, он защищал своих господ от внешних врагов и грозил непокорным холопам.

Возок замедлил ход и, скрипя колёсами, остановился. Курбский очнулся, посмотрел вопросительно на ездового.

От головы поезда навстречу шёл спешенный шляхтич. У него одутловатое лицо и пушистые, опущенные книзу усы, тёмный кунтуш на плечах. Курбский издалека узнал дворецкого князя Глинского, удивился. Дворецкий приблизился, поклонился с достоинством:

— Ясновельможного пана князь Михайло просит в гости.

— Разве пан твой дома? — поднял брови Курбский.

— Как не дома? Дома. И пани Гелена дома.

— Вот как! — ещё больше удивился князь Семён, зная, что Глинский редко наезжал в этот замок не то что вдвоём с племянницей, но и один. — Сворачивай, — велел он ездовым.

* * *

— Так где твой пан? Когда ты приведёшь меня к нему? — ворчал Курбский, не поспевая за дворецким.

Дворецкий отмалчивался, шёл быстро.

В переходах замка сыро и темно. Сквозняк тянул холодной струёй. Когда князь отставал, дворецкий ждал его и снова уходил вперёд. Наконец они добрались до ярко освещённой восковыми свечами гостиной. Каменные стены увешаны оружием, щитами, кольчужными рубахами. По углам немецкая броня. Будто стоят вдоль стен, застыли навечно рыцари.

Курбский беглым взглядом окинул гостиную, перевёл глаза на противоположную дверь. Мягко ступая по ковру, навстречу к нему гордо нёс свою ещё не тронутую сединой голову Михайло Глинский. Ещё не доходя до князя, маршалок заговорил:

— Уведомили меня мои люди, князь Семён, что ты едешь, и захотел я встречи с тобой. Знаю, видел ты государя Василия Ивановича. Может, доверишь мне, о чём он сказывал? Не поминал ли меня?

Курбский смотрел в его голубые глаза под тёмными бровями, красивое, смуглое лицо и не знал, что ответить. Молчание затягивалось. Наконец князь Семён решился:

— Смерть великого князя и короля придали государю заботы. Москве не безразлично, кто сядет на литовском великом княжении.

— Позволь, князь Семён, — перебил Глинский, — разве тебе не ведомо, что покойный король Александр завещал великое княжение брату Сигизмунду?

— Вот как? — подался Курбский. — На Москве того не знают, и я, князь Михайло, от тебя впервой слышу. А как паны литовские, принимают ли Сигизмунда?

— Он уже в Вильно, — ответил Глинский. — Паны же кто как. Я великого князя и короля нового встречал и в верности своей его заверил.

Курбский усмехнулся. Маршалок уловил это, сказал недовольно:

— Понапрасну смеёшься, князь Семён. Не забывай, Глинский силён, и король рад меня унизить, согнуть. Того и дожидается. Так ответь, зачем мне самому голову на плаху нести? — Пожевав краешек уса, сказал задумчиво: — Чую, веры мне от Сигизмунда нет. Недругов моих он привечает, будто мне в насмешку. Намедни брата моего Ивана Львовича обидел кровно, с воеводства Киевского снял и на воеводство Новогрудинское посадил. Да будто в насмешку в грамоте той Сигизмунд писал, что переменою чести Ивана не уменьшил и титул за ним сохраняет прежний и место в раде подле старосты жмудского…

— Может, ты и прав, князь Михайло, — согласился Курбский. — Судить чужое ох как трудно. А что пан Радзивилл, доволен ли нынешним королём?

Глинский посмотрел пренебрежительно:

— Пан Николай Сигизмунду славословит. Да и епископ, князь Войтех, с первого дня руку короля держит. Ну, довольно жалоб, князь Семён, — перевёл разговор Глинский. — Я тебя словесами потчую, а кормить запамятовал. Эгей, Владек! — позвал он дворецкого. — Веди пана Семёна в его горенку да с дороги помоги умыться. А как управится, немедля в трапезную, я ждать его буду.

* * *

Сейм шумит, волнуется. Сейм спорит до хрипоты. Вельможные паны один другому кукиши тычут, словами разными обзывают. Кто из панов к Яну Заберезскому льнёт, кто за Михайлой Глинским тянет. Друг на друга петухами наскакивают, не уступают. Те, что за Глинского, — по одну сторону залы, друзья Заберезского — по другую.

Король Польский и великий князь Литовский отмалчивается, сидит, насупившись, в кресле посреди залы. Король худой и в кости тонкий, под нижней губой бородка узкая, а под носом ниточка усов.

Ястребиным взглядом зыркает Сигизмунд по огромной зале, всматривается в лица спорящих, выжидает. Паны разнаряжены, на сейм съехались, как на праздник. О чём речь будет, знали заранее. Король войны с Московией ищет. А то не шутка с Русью воевать!

Михайло Глинский с Сигизмундом не согласен.

Шляхтичи расходились, говорят запальчиво. Раскраснелись от ругани.

— Скликать посполитое рушение! — что есть мочи шумит толстый Ян и топает каблуком сапога.

Ему вторят его сторонники. Гвалт, гомон. Долго, терпеливо дожидался Глинский, пока крики чуть стихнут, и только потом сказал:

— Да станет известно князю Яну, что война, как говорили древние, не полезное с приятным. И ещё сказывали древние: действуй не по спешке, а по разуму.

Проговорил и замолк.

— Пан Михайло учёностью нас поразить замыслил, но за словесами нужд Литвы, отчизны нашей, недоглядел! — визгливо закричал Ян Заберезский.

— Московский князь Василий, поди, мыслит сесть на Великое Литовское княжество, — произнёс молчавший до того пан Радзивилл и поднял седую голову.

Сигизмунд потемнел лицом, тёмные брови сошлись на переносице.

— А что, панове, пан Ян хочет убедить нас в своей любви к Литве, нам же роль пасынков отводит, — снова повёл речь Глинский. — Однако, ратуя за войну, как мыслится мне, князь Заберезский не добра Литве хочет, а зла. Пойдём мы на Русь и не выстоим натиска московских полков, что есть у государя Василия. Это я вам, панове, сказываю. Разве забыли вы, как орда Ахмата шла на Русь, да попусту? А слова твои, князь Ян, непотребные. Не я ль, панове, водил полки на татар в трудную годину? Не я ли служил королю Александру верой и правдой и за то в чести у него был? Вот вы, панове, и ты, Ян, — Глинский ткнул пальцем протянутой руки в сторонников Заберезского, — против Василия московского словесы яркие кажете. А разве забыли, как деды наши при Грюнвальде заодно с Русью да Польшей грудью стояли против тевтонов?

— Ты изменник, князь Михайло! — перебил его Заберезский. — Не Литва тебе по сердцу, а Московия!

Глинский побледнел, от гнева задохнулся. Он медленно повёл тяжёлым взглядом, остановился на короле. Гудевший до того сейм смолк. Но лицо Сигизмунда непроницаемо.

— Ты молчишь, король? — негромко, но внятно спросил Глинский. — Ты не хочешь защитить своего верного слугу? Так вот чем платит мне мой король? — Князь Михайло гордо вскинул голову. — Я присягал тебе, король и великий князь, в надежде иметь от тебя защиту и суд по справедливости от обидчиков, ты же глух. Король заставляет меня покуситься на такое дело, о котором оба мы после горько жалеть будем.

Круто повернувшись, не поклонившись Сигизмунду, маршалок покинул сейм. Следом за ним толпой повалили его сторонники.

Король дождался их ухода, поднял руку, призывая к тишине.

— Вельможные панове, я за войну с московитами. Я с вами, вельможные панове.

И сейм радостно взорвался. Сигизмунд снова поднял руку, успокоил.

— Но, вельможные панове, — сказал он, — посполитое рушение скликать, однако, не можно. Войско польское на Русь не пошлю, потому что император германский Максимилиан ударит нам в спину. Воевать Литве с Москвою.

— Войску литовскому московиты не страшны, — зашумел сейм многими голосами. — Без войска польского обойдёмся!

Сигизмунд встал, дав знак кончать сейм.

* * *

Когда на обратном пути из Москвы заезжал Курбский к Глинскому, понял он, что его возвращение в Литву с государевым письмом к великой княгине Елене, Радзивиллу и епископу Войтеху без пользы. Надежда Василия получить от панов великое литовское княжение не сбудется.

Но там, в замке у Глинского, он, Курбский, никак не предполагал, что, став королём и великим князем, Сигизмунд начнёт столь скорые сборы к войне.

Узнав о случившемся на сейме, Курбский решил повидать великую княгиню Елену. Верно, надо торопиться в Москву рассказать обо всём государю. Курбский велел начинать собираться в дорогу. Неожиданно прискакал к Курбскому холоп Глинского с письмом. Звал литовский маршалок к себе князя Семёна.

Несмотря на поздний час, Курбский сел в возок.

Город спал. Тёмные улицы безлюдны. Стук копыт и грохот колёс по булыжной мостовой нарушали ночную тишину.

Ездовым путь знакомый. В раздумье князь Семён не заметил, как въехали в ворота. Освещённая факелами усадьба Глинского напоминала военный лагерь. Двор заполнила вооружённая челядь. У коновязи подсёдланные кони.

Дворецкий Владек встретил Курбского, засуетился.

— Прошу, пан. Пан Михайло заждался.

Княжеские хоромы многолюдны. На Курбского никто не обратил внимания. Теперь князь Семён понимал, Глинский покидает Вильно. Но куда и зачем?

Дворецкий ввёл Курбского в освещённую свечами просторную комнату, сплошь уставленную полками с книгами, с восточными коврами на полу.

Глинский писал, сидя спиной к двери. Услышав шаги, поднялся, пошёл навстречу. Махнул дворецкому:

— Оставь нас. — И, взяв Курбского под руку, усадил в кресло, сам уселся напротив. Положив ладонь на высокий, красного дерева столик, сказал:

— Прости, князь Семён, что потревожил тебя в столь поздний час, но не без нужды. Случилось то, чего я опасался. Известно ли тебе о нынешнем сейме?

Курбский кивнул.

— Коли известно, не стану рассказывать. И о чём речь на нём вели, тоже знаешь?

Курбский усмехнулся. Глинский покрутил головой:

— Скоро слухи летят. Тогда не станем попусту время терять. И ты спешишь, князь, и я тороплюсь.

— Куда же ты, князь Михайло, отъезжаешь? — спросил Курбский.

— В секрете не держу, — ответил Глинский. — Пока в свои минские земли. Но я, князь Семён, не для того тебя позвал, чтоб об этом уведомить. И не жаловаться на оскорбление. За ту обиду сочтусь и королю не прощу, что суда не дал мне, Яна не наказал. Тебя, князь Семён, я позвал для разговора доверительного. Ответствуй, есть ли у тебя слуга расторопный и надёжный?

— А кто из князей либо бояр холопа верного не имеет? — вопросом на вопрос ответил Курбский.

— То так, — согласился Глинский. — Написал я грамоту государю Василию. И отвезти её надо немедля, да так, чтоб о ней до поры паны не прознали, иначе перехватят гонца и очутится письмо в руках Сигизмунда. Да и сам разумеешь, свою судьбу доверяю тебе, князь Семён.

— Пошлю, князь Михайло, такого слугу, какой птицей в поднебесье пролетит, а уж государю грамоту твою доставит. Сегодня же отряжу гонца.

Глинский, не поднимаясь, повернулся, вытащил из ящика свёрнутый в свиток лист пергамента, протянул Курбскому.

— От того, князь Семён, как скоро станет известно государю Василию написанное здесь, зависит многое… Ну, прощай, князь.

* * *

Приглянулась Настюша тиуну, принялся он друзей уговаривать: «Не отдал Аниська девку добром, возьмём силой».

А товарищи у Ерёмки ему под стать, без жалости. Мельник Влас, коротконогий, морда сытая, от жира лоснится, да егерь Тимоха, на Ерёмку смахивает, подбородок зарос рыжей бородой.

У Власа мельница водяная на плотине. Ниже запруды омут, за мельницей лес. Глухомань. Для лешего самые любимые места. Поговаривали, что мельник знается с нечистым. Так ли, нет, но был Влас угрюм и на добро скуп.

В апреле-пролетнике задождило, развезло. С полудня Ерёмка с Тимохой завернули на мельницу. Пусто. Завоза до новины нет, и колесо стоит мёртво. Влас спал. Услышав гомон, поднялся нехотя, глаза продрал. А Ерёмка с Тимохой уже за стол усаживаются. Тиун рукавом пыль смахнул, на край стола грудью навалился, зевнул. Почесал мельник затылок, спросил:

— Откель?

Тимоха своё проронил:

— Тащи бражку.

Влас голову в угол сунул, достал жбан и корчагу.

Пили, хмелели мало. Закусывали луковицами и сушёными окунями.

Незаметно ночь подступила. Влас огонь высек, вздул лучину. Ерёмка в который раз завёл своё:

— Проучим Аниську.

Влас отмалчивался. Тимоха отвернулся от Ерёмки, разгрыз луковицу, прожевал с хрустом. Потом стукнул кулаком по столу, прохрипел:

— Айдайте! — и поднялся.

Под сапогами жалобно скрипнули половицы. Вышли с мельницы. Темно.

Дождь прекратился. Безвременно. В ночном лесу ухал и плакал филин. Отвязали коней. Не подсёдлывая, охлюпком, поскакали в сельцо. У Анисимовой избы остановились, привязали коней к дереву.

Ерёмка потоптался у двери. Тимоха оттолкнул его.

— Будя, чего пляшешь. Не затем ехали.

Ввалились в избу. Мельник с егерем подмяли сонного Анисима, связали. А тиун тем временем Настюшу за косу из избы выволок, кинул на круп коня, погнал из сельца. Тимоха с Власом за ним.

На крик пробудилось всё село. Всполошились мужики, вдогон кинулись, да Ерёмку с дружками ночь укрыла.

* * *

Узнал Анисим, кто его обидчики. Наутро, едва рассвело, отправился на княжеский двор. Долго дожидался тиуна. Тот заявился чуть не в полдень, весь взъерошенный, глаза с похмелья мутные. Увидел Анисима издалека, с коня соскочил, руки в бока упёр, спросил грозно:

— Чего надобно?

Подошёл Анисим поближе, взмолился:

— Отдай Настю…

— Какую такую? — оскалился Ерёмка.

— Аль не знаешь? К чему глумишься? Тебе потеха, а мне печаль.

Тиун нахально рассмеялся:

— Я тебя на поле упреждал, сам виновен.

— Добром прошу, — снова сказал Анисим. — Не доводи до княжьего суда.

Ерёмка рассердился, крикнул:

— Княжьим судом стращаешь? А этого не хотел? — и ткнул под нос Анисиму кукиш. — Я сам тут для вас, смердов, суд и расправа. Убирайся добром. Не был я у тебя и ведать ничего не ведаю!

Не стерпел Анисим, сжал кулаки, кинулся на тиуна. Тот взвизгнул, отпрянул. На подмогу Ерёмке кинулись холопы. Избили Анисима, за ворота выволокли…

Пошёл Анисим в Кремль правды искать у государя, но рынды не то, что в хоромы великокняжеские не впустили, ещё и взашей с высокого красного крыльца столкнули.

Не день и не два, до самого мая, травня-цветенья, мыкался Анисим в поисках Настюшки, да так и не нашёл.

Караульный мужик, что ночами сторожил княжеское подворье, сжалился над Анисимом, сказал: «Не ищи её здесь. Нет тут твоей Насти. Лихой человек тиун…»

* * *

День у Сигизмунда начинается поздно. Ещё король спит, а в передней уже толпятся паны, ждут королевского выхода. Переговариваются, подчас бранятся меж собой.

На второй день после сейма у панов только и разговоров, что об отъезде королевского маршалка. Обсуждают паны, шумят. Всех больше поносит Глинского Ян Заберезский.

— Гордостью обуян маршалок, оттого и правды не терпит! — кричит он, размахивая руками.

— От правды бежит, — подхватывают Яна в несколько голосов паны.

Седой воевода Лужанский поддакивает:

— Многими привилегиями наделён князь Михайло. Не оттого ль вознёсся высоко?

Заберезский подбежал к нему, затряс головой:

— Верны слова твои, воевода. Лишить Глинского привилегий!

— И земель! — в тон Заберезскому выкрикнул один из панов. Пан Радзивилл согласно покачивает головой.

За гомоном не заметили короля. Он остановился в дверном проёме, глаза сощурены.

— О чём спор, панове?

У Сигизмунда голос резкий, высокий.

Ян заторопился к королю, растолкал панов.

— Король и великий князь, маршалок Глинский отъехал из Вильно.

Сигизмунд нахмурился, недовольно оборвал:

— А разве паны литовские лишены вольностей? Эка невидаль, маршалок Михайло Вильно покинул. Так из за того всколготились, королю сон разогнали. — И уже спокойней добавил: — Вчера Глинский, завтра ты, Ян, либо ты, воевода Лужанский. Не стоит об этом речи вести, панове:

— Но, король и великий князь, — осмелился вставить слово Заберезский. — Есть слух, что маршалок Михайло списывается с великим князем Московским…

— Истина ли это либо твои досужие вымыслы, Ян? — нахмурился Сигизмунд.

— Мои люди донесли, вчерашней ночью у Глинского был князь Курбский, — приложил руки к груди Заберезский. — К чему?

Сигизмунд щипнул тонкий ус, задумался. Паны смолкли, с короля глаз не сводят. Наконец, обращаясь к Заберезскому и Лужанскому, Сигизмунд проронил:

— Вам, панове, препоручаю догляд за маршалком. Да и с князя Курбского глаз не спускайте. Русского князя не дозволяю пускать из Вильно. Але вознамерится ехать, силой ворочать. Холопов его тоже перехватывать, коли посылать князь Курбский вздумает на Русь.

* * *

Всю неделю караулил Анисим, когда Ерёмка с Тимохой на мельницу отправятся. Под воскресный вечер увидел, как сели они на коней, выехали из княжеской усадьбы. Анисим за ними следом поспешил. Шёл, дороги не разбирая. Местами ноги по щиколотку в грязь вязли. Лапти размокли, скользко. Сокращая путь, свернул на лесную тропу. Затрещали под ногами сухие ветки. Смеркалось. В лесу темнело быстро. Анисим торопился, боялся с пути сбиться. Запыхался. Из леса выбрался уже у самой мельницы. Под деревом кони привязаны. Завидели человека, заржали. Анисим обрадовался. Значит, не ошибся, сюда тиун с егерем путь держали. Спрятался в кустах. Из мельницы вышел Влас, постоял. Слышит Анисим, Ерёмка мельника позвал:

— Кого там принесло? Кони волнуются.

— Да никого, — ответил Влас. И сам себе сказал: — Зерна нешто засыпать коням.

— Не надобно, — подал голос Ерёмка, — скоро ворочаться будем.

Мельник ушёл. Со скрипом затворилась дверь. Выбрался Анисим. Сердце стучало гулко, рвалось из груди. Заметил кол у плетня, взял. Не помня, как у двери очутился, подпёр. Смахнул пот со лба, осмотрелся. Рядом потемневшая копёнка сена. Торопясь, разбросал её Анисим, под дверь положил несколько сухих охапок. Долго высекал искру. Руки тряслись. Но вот жгут затлел. Анисим раздул его и, когда пламя вспыхнуло, окликнул:

— Ерёмка!

В мельнице затихли. Кто-то толкнул дверь, забарабанил. Анисим снова позвал:

— Ерёмка, скажи, куда Настю подевал?

— Аниська, открой! — вместо ответа выругался тиун и затряс дверь.

— А вот не открою, — злорадно рассмеялся Анисим. — Спалю я вас за Настасью.

Раздался голос егеря Тимохи:

— Здесь твоя Настя, Аниська, забери её!

— Врёшь, пёс, — не поверил ему Анисим. — Если там она, пущай отзовётся.

В мельнице зашептались. Потом с угрозой заговорил тиун:

— Открой, Аниська, пока добром просим. Аль забыл, как били!

— Того не запамятовал, — оборвал Анисим. — Отныне конец твоим глумлениям над нами, смердами. И дружкам твоим та же судьба, что и тебе, мучитель! Слышишь?

— Ну погоди, выберемся, отправим тебя к твоей Насте в омут, — выкрикнул Тимоха.

— А-а! — вскрикнул Анисим и сунул горевший жгут в сено. Огонь вспыхнул, охватил дверь. Обжигая руки, Анисим поднёс жгут к стрехе. Пламя лизнуло брёвна, весело заплясало, а Анисим бегал вокруг мельницы, поджигал солому на крыше, приговаривал:

— Горите, горите, не человеки, звери.

Ржали, рвались с повода кони. Опомнился Анисим, кинулся коней отвязывать.

— Вы-то за хозяев не в ответе!

Потом отошёл к запруде, угрюмо смотрел, как, охваченная огнём, горит старая мельница. Плакал в лесу филин. Чернел заросший омут.

В Москве набатно ударил колокол. Анисим повернулся, медленно побрёл с пожара.

Звенигород — не Москва. Звенигород — город тихий, дремотный. Даже удивительно, отчего Звенигородом именуется. Миновал Анисим улицу, другую, редкий прохожий встретится. На Анисима глаза пялят. В Звенигороде каждый друг друга знает, новый человек приметный.

Вот двор боярина-воеводы. Тын бревенчатый, ворота крепкие, тесовые. По-над тыном трава высокая, лопухи ушастые. За боярским подворьем торговая площадь с рядами и лавками. Рубленная из брёвен церковь одношатровая. Кабацкая изба наполовину в землю влезла, дверь нараспашку. Рядом, под деревом, телега оглоблями к небу. Кони выпряжены, тут же траву щиплют.

Дело к обеду. У Анисима живот подвело. Вчерашнего дня как выпросил у трёх бродячих монахов корку хлеба, так с той поры в рот маковой росинки не перепало.

Недолго раздумывал Анисим, вошёл в кабак. Со света темно. Постоял у порога, пока глаза свыклись.

В кабацкой избе пусто. Сидит один мужик, цыгановатый, кудри смоляные, борода подстриженная, а напротив него баба-кабатчица, мордастая, ядрёная.

Глянул мужик на Анисима, пальцем поманил:

— Ходи сюда!

Не стал Анисим дожидаться второго приглашения, уселся на лавку рядом с мужиком. Тот кивнул бабе:

— Налей-ка щец и каши сыпни, да не скупись, вели полну миску. Я платить буду. Аль не видишь, изголодал малый.

И пока кабатчица ставила на стол глиняную миску с горячими щами, мужик выспрашивал у Анисима:

— Откель бредёшь и как зовут?

Глазища у мужика чёрные, жгут Анисима насквозь.

— С-под Москвы я, а именем Аниська. А ты откуда родом?

— А меня, коли хошь, кличь Фролкой, боле тебе знать ничего не надобно.

И, ожёгши Анисима глазищами, закончил прибауткой:

— Зовут зовуткой, летаю, молодец Аниська, соколом, не уткой. — И подморгнул. — Рано знать всё хочешь.

Не стал Анисим в расспросы лезть. Не хочет сказывать — и не надо.

Дождался Фролка, пока Анисим насытится, из-за стола поднялся, волос поправил.

— Хошь, Аниська, со мной? Возьму.

Из Звенигорода ушли вдвоём. Новый товарищ у Анисима весёлый; шапочка набекрень, рубаха с портами новые, на ногах сапоги, не лапти. Шагает себе Фролка бойко, насвистывает. Анисиму не скучно. В душе решил: не отстану от него. Куда Фролка, туда и его, Анисима, путь.

Удивляется Анисим, везде у Фролки знакомые выискивались, и в Звенигороде, и в деревнях, что по пути миновали. Гадает Анисим, какие слова Фролка сказывает мужикам, отведёт одного, другого в сторону, пошепчется с ними и снова идёт, насвистывает. Полюбопытствовал, а тот отрезал:

— Жуй, Анисим, пирог с грибами да держи язык за зубами.

Кто знает, куда бы привёл Фролка Анисима, не случись дорогой лиха…

* * *

Беда нагрянула нежданно, от Звенигорода недалеко и отойти успели, вёрст двадцать. Размоталась у Анисима обора лаптя, присел на обочине, бечёвку затянул, встал, притопнул и насторожился. В кустах вроде слабый стон раздался. Прислушался. Так и есть, стонет кто-то. Фролка с Анисимом ветки раздвинули, увидели, лежит человек. Анисим всмотрелся и обомлел, узнал.

— Фролка, так это же князя Курбского челядинец.

— Неужто?

— Мне ли не знать, когда от него палки довелось испробовать. Его князь Семён в Литву с собой забрал. И как он тут очутился?

— Ладно, чего теперь гадать, берись, к дороге вынесем, перевяжем.

Вдвоём они подняли челядинца, вытащили из кустов. Фролка рубаху на раненом разорвал, припал ухом к груди и тут же поднял голову.

— Не дышит. Ножом били.

Из-за пазухи убитого вытащили пергаментный свиток.

— Гляди, никак грамота, — удивился Фролка и взглянул на Анисима. — Ты в письменах разбираешься? Жаль. Коли б умел, прочли, о чём тут написано.

По дороге зацокали копыта. Оглянулся Анисим — рядом дружинники. На Фролку глаза перевёл, а того уже нет рядом, бежит к лесу, кричит на ходу Анисиму:

— Ти-кай!

Побежал Анисим следом, да разве от верхового уйдёшь. Налетел дружинник, саблей грозит:

— Ну-тко, ещё побежишь — срублю.

Подъехали остальные дружинники. Обомлел Анисим, поперёк седла у одного лежит окровавленный Фролка. Дружинники меж собой переговариваются:

— Коли б ещё маленько, и укрылся в лесу. Ан стрела догнала.

— Помер?

— Дышит.

— К боярину-воеводе доставим. Не иначе тати. И человека сгубили.

Старший дозора слез с коня, поднял грамоту, произнёс:

— А тати не все. Третий, вишь, коня у убитого взял. Видать, ускакал, нас завидев.

И долго вертел в руках пергаментный свиток, разглядывал печать на тесёмке. Наконец промолвил:

— Важное письмо вёз гонец, по печати смекаю. Ко всему, и тайное, ибо одному доверено.

Вскочив в седло, старший дозора прикрикнул:

— Гайда! — и хлестнул коня.

* * *

Для сыска и дознания Фролку и Анисима из Звенигорода привезли в Москву, кинули в темницу, что под каменными стенами Кремля.

В темнице мрак, сыро и холодно. Анисим рубаху скинул, укрыл Фролку. Сам в одних портках присел рядышком.

— Не надобно, — рассмеялся тот. — Скоро нам с тобой жарко будет. Аль запамятовал, в пыточную поволокут.

У Анисима от этих слов озноб по телу. Съёжился. За дверью глухо стучат сапоги караульного. На кремлёвских стенах, слышно, перекликаются дозорные.

— Ночь, — сказал Фролка. Помолчал, снова заговорил: — Ты прости меня, Анисим, не открылся я тебе сразу. Может, и не увязался б ты тогда за мной, коли знал, кто я… В мальстве мать меня и впрямь называла Фролкой. А вот как вырос да в вольную жизнь подался, народ меня прозвал Соловейкой. Бояре по-иному кличут: татем, разбойником… может, для них я и впрямь тать, а простому люду обид не чинил и всё, что у бояр добывал, меж смердами поровну делил. — Фролка смолк, потом рассмеялся: — То-то всполошились бы княжьи холопы, коли б признали, кто я… Помолчал, потом проговорил:

— Слышишь, Анисим, подтащи меня к двери. Анисим доволок Фролку к двери, усадил, прислонив спиной к ступеням.

— И как мы с тобой, Аниська, изловить себя дали? Проглядели, брат.

Долго сидел Фролка, о чём-то думал, потом позвал караульного:

— Эгей, княжий воин, слушай, о чём говорить тебе стану! Шаги наверху прекратились.

— Княж воин, отзовись! — снова повторил Фролка.

— Чего те, тать, потребно? — сердито откликнулся караульный.

— Не злись. Негоже воину злоба. Помираю я и желаю тебе добра. Слушай меня, Соловейку, и запоминай. Мне теперь на воле не гулять и злато с серебром не потребуется. Хочу, чтоб ты им попользовался и меня поминал. Слышишь, о чём сказываю?

— Не верю, тать. Соловейко, сказывают, соловьём петь мастер.

И тут Анисим онемел от удивления. Засвистел Фролка, защёлкал на все лады, залился майским соловьём. На миг почудил Анисим себя не в темнице, а в ночном весеннем лесу. Ярко светит луна, шелестят листья на берёзах, и весело, радостной песней тешится добрая птица.

Фролка оборвал свист так же неожиданно, как и начал.

— Ну, теперь веришь?

— Поверить поверил, да всё одно ты тать.

— Пущай, по-твоему, тать, а ты вот поверь, о чём речь веду. Серебро да злато тебе завещаю. Слышишь, злато!

— Говори! — нетерпеливо отозвался караульный.

— Коли внимаешь, то и добро. Когда будешь в Звенигороде, спроси у любого мужика, где в лесу Соловейкина поляна. Разыщи её.

Замолчал Фролка, а за дверью караульный голос подаёт:

— Что дале не обсказываешь?

— Погоди, передохну. Так слушай. На той поляне дуб древний, разлапистый. От того дерева…

И снова замолк. Караульный замком загрохотал. Скрипнула на ржавых петлях тяжёлая дверь, подалась. Открылось звёздное небо.

— Где ты тут, уж не помер ли? — Караульный, гремя сапогами по каменной лестнице, спустился вниз и подошёл к Фролке.

Соловейко еле голос подаёт:

— Здесь я, запоминай… Дуб сыщи…

— Погоди, не разберу. — Караульный склонился над Фролкой. — Сказывай дале, не тяни, а то, не ровен час, десятник заявится, тогда делись с ним гривнами.

Анисиму невдомёк, что Фролка затеял. А караульный торопит, чуть не ухом припал к Фролкиным губам. Напрягся весь.

— Экий ты, тать, аль речи лишился?

Тут Фролка изловчился, ухватил караульного за горло, свалил. Руки у Фролки, что кузнечные кувалды, а пальцы как клещи. Попытался было караульный вырваться, но Фролка жмёт шею. Слышит Анисим, хрипит караульный, потом затих. А Фролка уже зовёт:

— Слушай, Аниська, мне отсюда не уйти, а вдвоём нам смерть принимать нет надобности. Я тут о серебре сказывал, так ты моим словам веры не давай. Это я караульного заманывал, на жадность человеческую имел расчёт. Поспешай, пока ночь не на исходе. До рассвета в Кремле укроешься, а днём, как народ к заутрене повалит, из ворот выйдешь. Да в городе не оставайся. Отправишься, Аниська, на юго-западный рубеж. Там казаки черкасские и каневские гуляют. Сыщи-ка, коли удастся, меж них брата моего названого, Фомку-атамана. А по мне, Аниська, не горюй. Я своё отгулял и из темницы не убегу. Не хочу больше бегать.

Опустился Анисим на колени, обнял Фролку.

— Ну-ну, ничто, брат Аниська. Торопись, да вдругорядь не давайся изловить. Княжий суд скорый и немилосердный.

* * *

Фролку казнили в июль месяц на Красной площади, у Кремля. Небо гремело частыми грозами, поливало короткими, но густыми дождями. Сверкали молнии. Грозник — июль…

Народ на Красную площадь собрался, шум, гомон.

— Татя казнить будут!

— Не татя, а вора! — вставил отрок, судя по одежде, из боярских детей.

— Всё одно человека! — сожалел дед со жбаном кваса. Сергуня с Игнашей для лучшей видимости забрались на кучу брёвен, сложенных у моста через ров. А толпа ждёт потехи.

— Сказывают, злодей-то сам Соловейко!

— Так ли?

— Он свистом и ратника караульного в темницу заманил.

— Ахти! — всплеснула ладошками девица в красном сарафане.

Всмотрелся Сергуня, узнал. Да это же Аграфена, а рядом с ней, на плечо её опёрся, боярин Версень. Тоже на казнь пришли поглазеть. Тут народ заволновался, забурлил:

— Везут, везут!

Толпа задвигалась, всяк норовит наперёд пролезть, протолкнуться.

В воротах Кремля показалась телега. Вот она въехала на мост, затарахтели по бревенчатому настилу колеса. Сидит Фролка на телеге, свесив босые ноги, волос растрёпан, рубаха клочьями, но в глазах нет страха. На люд Фролка глядит весело, с улыбкой.

За телегой шагают палач с топором, ратники. Народ раздался, затих.

Посреди площади неподалёку от Лобного места телега остановилась. Палач толкнул Фролку к деревянному помосту. И тут неожиданно засвистел Фролка, защёлкал. Ахнул народ, а боярин Версень взвизгнул:

— Казни супостата!

Тут и палач опомнился, свалил Фролку на плаху. Зажмурился Сергуня. В наступившей на площади тишине глухо стукнул топор, и, обагрив кровью землю, скатилась вниз Соловейкина голова.

* * *

Не подался Анисим в бега, не послушался Фролку, пренебрёг опасностью. Ночами в лесу таился, а днём приходил в город, ждал Соловейкиной казни. Хотелось в последний раз взглянуть на товарища. И когда наступил этот день, пробрался Анисим через толпу. В самую последнюю минуту заметил его Фролка, подморгнул и засвистал. Не помня себя, рванулся к нему Анисим, но ратники копьями дорогу перекрыли, толпу оттесняют от помоста, а палач Фролку сбил с ног, топор занёс…

После казни разошёлся народ, палач взвалил на телегу Фролкино тело, а голову выставил на людское обозрение. Заплакал Анисим, котомку за плечи перекинул и навсегда ушёл из Москвы…

Глава 7

ДЕЛА И ЗАБОТЫ

«Нет!» — послам Мухаммедовым. «А не запамятовал ли ты, боярин Твердя?» «Хочу спросить тебя, княгиня-матушка». Просьба Глинского. Обер-мастер Иоахим. Послы литовские. Боярская дума приговорила. Анисим ищет дорогу к казакам. Боярская свара. Полки уходили к литовской границе.

На Покрову[160] ворочался великий князь в Москву. С самого начала листопада, с сентября месяца, в Воробьёвом селе передыхал. В охоте и иных потехах не заметил, как время пролетело. А осень в Подмосковье знатная. Лиственные леса в позолоте и киновари, а сосновые в зелени. На бабье лето теплынь, солнце выгрело, паутинная прядь в воздухе плавает, на кусты и ветви цепляется.

В такие дни в лесу грибов и ягоды полно. Шуршит под ногами свежая листва, и пахнут нагретые ели.

Нет у Василия желания уезжать в Москву, а надобно. Давно скрылось за холмами Воробьёво село с княжеским дворцом, крестьянскими избами. Вьётся дорога у самой реки. Одной стороной колеса княжеской колымаги, запряжённой цугом, того и гляди в воде окажутся.

За княжеской колымагой боярские, следом десятка два дружинников…

Время только к полудню, а Василий уже устал. С утра принимал Мухаммед-Эминовых послов. Темник Омар бил государю челом и просил заступы Москвы от крымского хана. Писал Мухаммед-Эмин, что коли он, Василий, будет иметь желание и даст в помощь свои полки, то Казань пойдёт на Менгли-Гирея.

Великий князь посла выслушал благосклонно и, одарив щедро, от войны с Крымом, однако, отказался, ответив: «У Москвы ныне дела есть поважнее…»

Растянулся поезд, еле ползёт. Василий недоволен. У самого города приоткрыл дверку колымаги, велел остановиться. Рынды подскочили, помогли выйти. Подбежавшему дьяку Василий сказал:

— Коня мне, Афонька. Хочу верхоконно ехать.

Один из дружинников придержал стремя, дьяк Афанасий едва на коня взгромоздился, как Василий взял с места в рысь. Дьяк насилу догнал его. Великий князь оглянулся, проговорил со смешком:

— Постарел, Афонька. Дьяк ощерил беззубый рот:

— Лета, государь, что воду расплёсканную, не собрать. И, скособочившись в седле, спросил:

— Будем ли отписывать грамоту какую Мухаммед-Эмину?

— Не надобно, Омар изустно передаст.

— И то так, велика честь для казанцев.

— Вели, Афонька, послам Мухаммедовым на обратный путь съестного выделить да скажи Омару, пускай домой ворочаются, неча им на Москве делать.

Переговариваясь, въехали в город и, хотя не с руки, завернули на Пушкарный двор. Дьяк Афанасий, зная о том, что государь собирается самолично глянуть, как огневой наряд льют, успел загодя упредить боярина Твердю. Тот встретил великого князя у ворот поклоном, на караульного накричал:

— Государева коня прими, остолопина!

Василий пошёл по двору мимо плавильных печей, бараков, к навесам. Работный люд государю дорогу уступает, кланяется.

— Кажи, что заготовил, боярин Родион. Много ли огневого наряда припас?

Боярин Твердя колобком по пятам катится, не успевает отвечать.

У навеса, где, поблёскивая медью, выстроились пушки, Василий задержался, походил вокруг, потрогал, в жерла заглянул. Потом уставился на Твердю:

— Где ещё?

Боярин пробормотал растерянно:

— Нет боле.

— Только и всего? — Брови у Василия взметнулись недоумённо. — Мало стараешься, боярин Родион. Мне много огневого наряда надобно. Аль не слышал, великий князь Литовский воевать нас надумал? С каким нарядом войско наше выступит? А может, ты запамятовал, как пушки под Казанью растерял и должен теперь живот свой здесь, на Пушкарном дворе, положить, а наряд орудийный пополнить вдосталь.

Отвернулся. Снова окинул глазом пушки. Наконец произнёс, не глядя на Твердю:

— Прибыл к нам в Москву пушкарных дел мастер, немец Иоахим. Пришлю его к тебе, боярин Родион, в подмогу.

* * *

Пусто в монастырской церкви, воздух тяжёлый, спёртый. У стены монахи стоят кучно, за ними с десяток крестьян: мужики да бабы с ребятишками.

Поодаль от них, у самого амвона, великая княгиня Соломония. Приехала к обедне в Симонов монастырь. Сбоку неё босой, в посконной рубахе и холщовых портах Вассиан. Позади Соломонии боярин Версень с дочерью. Великая княгиня чует его назойливый взгляд, ёжится. Не выдерживает, оборачивается. Взгляд строгий, недовольный. Версень ловит момент, шепчет:

— Княгиня, матушка, хочу спросить тобя… Соломония оборвала:

— Чать, на богомолье приехал боярин, так и отдай Богу Богово.

И отвернулась, опустилась на колени. Вассиан слышит их шёпот, покосился. Дочь Версеня, Аграфена, зевнула шумно. Великая княгиня подумала со злостью: «Кобылица бесстыжая, в храме дух пускает…»

Покинув церковь, Соломония задержалась на монастырском дворе. Подошёл боярин Версень, поскрёб пятерней бороду.

— Матушка, княгиня великая, о чём спросить хочу.

— Говори, боярин Иван Микитич, о чём спрос твой? — И поджала и без того тонкие губы.

— Слух есть, княгиня-матушка, что осударь наш воевать литвинов собрался?

Подошёл Вассиан, пробасил:

— Что есть человек?

И, воздев руки, сам ответил на свой вопрос:

— Человек есть тварь ненасытная, зло превеликое, гордыней и корыстью обуянное.

— Слышал ли, брат наш Вассиан, осударь на литвинов собрался, землю воевать. К чему то, аль казанского урока нам мало? — снова сказал Версень.

Вассиан пророкотал:

— Много ль человеку земли надобно? Соломония прервала:

— О том, что ты реешь, боярин Иван Микитич, яз не слыхивала. — Перевела взор на Вассиана. — Но ныне же поспрошаю у государя. Таит он от меня многое, сердце своё под замком держит.

Поправив тёмный платок, Соломония направилась к стоявшей за воротами колымаге. Глядя ей вслед, Вассиан промолвил:

— Сберечь бы вам, бояре, великую княгиню. Страдалица она и ваша заступница от государева гнева. Мыслите, что на себя она берёт? А всё потому, как прощения у Господа молит за бездетность свою.

— То так, — согласился с ним Версень. — Хоть и не привечает её Васька, а всё ж терпит.

— Ох, — вздохнул Вассиан, — чую, чую, ещё закусит великий князь удила и тогда не будет с ним сладу. — И снова вздохнул скорбно. — За бояр болею я. Срамно видеть унижение их. Рода древнего, бороды белые, а чуть ли не в холопах у великих князей отныне ходят.

Не став дожидаться, что скажет Версень, Вассиан повернулся к нему спиной, пошёл в келью.

— Истинные слова твои, — поддакнул Версень и задумался. Аграфене ждать отца надоело, окликнула его. Боярин встрепенулся, тяжело опираясь на посох, направился к дочери…

А Соломония за ужином великому князю обиду высказывала:

— Соромно, не от тебя, от людей прознала, что ты Литву воевать намерился. Аль не жена яз тебе?

Василий ответил:

— Тебе почто? С коих пор к делам государевым интересом воспылала? А может, по чьей указке речь твоя? И кто те доброхоты, кои тебе обо всём нашёптывают, хотел бы я знать…

И метнул подозрительным взглядом.

* * *

Воротился Курбский от великой княгини, и как был одетым, так и бухнулся на лавку. Лёг, а в голове мысли мечутся. Обещала великая княгиня Елена упросить короля, чтоб дозволил уехать домой, да вот уж месяц минул, а молчит Сигизмунд. Намерился было князь Семён тронуться в путь без королевского согласия, да заявился пан Заберезский и именем короля приказал на Русь не отъезжать и с великим князем Московским не списываться. Коли же нарушит королевскую волю, то быть беде.

Разъярился князь Семён, велел челяди выгнать пана. Тем дважды не повторять, вывели Заберезского из хором под руки. Знатный шляхтич и упирался и грозил, а князь Семён указал на порог.

— Вдругорядь с таким словом заявишься — наплачешься досыта.

Выгнать не в меру обнаглевшего шляхтича Курбский выгнал, но от крепкого догляда не освободился. Куда б ни поехал, везде шляхтичи сопровождают. Меж тем замечал, в город съезжались шляхтичи, король созывал воинство. Не миновать войны…

Не недели, два месяца минуло, как отправил Курбский письмо государю, а ответа всё не было…

Как-то на исходе дня лежит князь Семён, глаза в потолок уставил, мысленно сам с собой рассуждает:

«Отъехать отай, шляхта догонит, разбой учинит. С другой стороны, коли не отпустит меня Сигизмунд, как мне, князю Семёну, честь свою соблюсти? Со своей дружиной должен я быть при русском войске, а не в Литве отсиживаться».

Мысли Курбского нарушил отрок. Князь Семён недовольно поднял голову:

— Почто заявился?

Отрок указал глазами на дверь:

— Гонец там, от пана Глинского. Дожидается.

Курбский поднялся, пригладил волосы, бросил резко:

— Зови!

В вошедшем шляхтиче узнал дворецкого князя Глинского, промолвил:

— А, пан Владек!

— Я, пан Семён. Пан Михайло поклон шлёт тебе и грамотку.

Задрав рубаху, достал помятый свиток пергамента.

— Прошу, пан.

Курбский развернул, держа далеко от глаз на вытянутой руке, принялся читать.

«Пане добродию, княже Семён, прознал я, что король вознамерился отпустить тебя на Русь, и потому обращаюсь к твоему великодушию…

С той поры как потерпел я от обидчиков своих несправедливость и король не встал за мою честь, я обидчиков своих прощать не намерен. Но допрежь тому случиться, обращаюсь я с нижайшей просьбой к великому князю и государю Василию, чтоб взял он под свою защиту племянницу мою, пани Гелену, и лаской своей не обделил. А тебя, пане добродию, княже Семён, просить стану. Не откажи в милости, как в Москву соберёшься, возьми с собой пани Гелену…»

Отложил Курбский пергамент, спросил у дворецкого:

— Прибыла ли пани Елена в Вильно?

— Тут пани Геленка.

Князь Семён покачал головой, сказал:

— Ну так передай своему пану Михайле, что, как король дозволит мой отъезд, я возьму с собой на Москву пани Елену и ни я, ни великий князь и государь мой в обиду её не дадим.

* * *

— Игнаша, зри, боярин наш немца привёл, — позвал Сергуня товарища. — Айдате поглядим!

У плавильных печей работный люд толпится. Окружили боярина, а рядом с ним немец, маленький, сухонький, ну что тот гриб-сморчок, в кафтане и портах коротких, на ногах башмаки тяжёлые. Волосёнки у немца реденькие, на затылке пучком собраны, как у девицы.

Мастеровые хихикают, а немец нижнюю губу выпятил, на народ без внимания.

Боярин Твердя посохом постучал по земле, прикрикнул:

— Умолкните!

Затих люд, а боярин продолжает:

— Сей иноземный мастер Иоахим отныне над вами, мужики, старшим поставлен. Слушать вам его надлежит, ибо государем он послан к вам для умонаставления, чуете? Государем и великим князем! — и по слогам, громко: — Для у-мо-на-став-ления! А паче дозволено ему суд над вами вершить и расправу!

Немец надулся от важности, отчего нижняя губа ещё больше оттопырилась. С трудом произнёс по-русски:

— Ми есть обер-майстер, — и ткнул пальцем себя в грудь. Стоявший поблизости от немца Антип проговорил во всеуслышание:

— Леший с тобой, обер ты либо бобер, нам у тя ума не занимать.

Народ рассмеялся дружно, а Твердя Антипу погрозил посохом:

— Мало секли? Гляди, выпросишь!

— А я что, боярин. По мне хоть Юхим, хоть Мартин — леший один, — и повернулся к немцу и Тверде спиной.

Обер-мастер мало чего разобрал из Антиповых слов, однако уразумел: русский мастер сказал обидное. Затряс немец головой, залопотал по-своему. Видно, грозил.

— Чего стоите, — снова подал голос боярин Твердя, — за работу принимайтесь!

Богдан положил руку на Антипово плечо.

— Не бранись, Антип, мастерство иноземца в деле поглядим. Не по обличью птица сокол, а по хватке…

Сергуня с Игнашей обер-мастера по-своему судили:

— Неужли этот обер-мастер боле отца твоего, Игнашка, либо Антипа умеет?

Игнаша плечами пожал:

— Обличьем не видный и по-нашему слова молвить не может. — И, подражая отцу, закончил: — Дай срок, поглядим, какая такая птица немец.

* * *

На Крещение появились в Москве литовские послы. Время праздничное, гулевое. Эвона сколь на Москве народу! Пробиралось Сигизмундово посольство по шумному городу, удивлялось. На улицах и площадях качели до небес, под стенами Кремля торг весёлый, а на реке, в проруби, храбрецы окунаются, ледяную купель принимают.

Поселились литовцы в гостевом дворе, что на Арбате, чуть поодаль от центра Москвы.

Зимой гостевые дворы пустуют, купцов заезжих из чужих земель не так много. Но в гостевых хороминах чисто и тепло, печи день и ночь горят.

Посол Сигизмундов, пан Николай Радзивилл, сокрушался: загуляет московский князь и бояре его, сидеть тут литовскому посольству невесть сколько.

Однако великий князь Василий литовских послов в Москве не томил, неделя после праздника не прошла, как собрал бояр на думу. В Грановитую палату сходились князья и бояре важные, родовитые, усаживались всяк на своём месте молчком да сопком, слова не промолвят, допрежь ум свой не кажут.

За Дмитрием Ивановичем, братом Василия, место пустует, князь Семён Курбский в Литве. Чуть ниже Курбского надлежит Даниилу Щене сидеть. У них с князем Семёном за место давний спор. Щеня свой род считает от Рюриковичей и никак не может смириться, что ниже Семёна усажен. За Щеней места князей Воротынского, Одоевского, Дмитрия Вельского, брата воеводы Ивана Вельского, убитого под Казанью.

На нынешнюю думу князь Щеня пришёл перед самым выходом великого князя. Гордо пронёс седую голову через Грановитую палату, боярам поклоны отвесил степенно, умостился чуть ли не рядом с Дмитрием Ивановичем. Боярин Твердя хихикнул, толкнул локтем Версеня:

— Зри, Иван Микитич, как Щеня прильнул к Дмитрию, встрял не в своё место.

— Кхе, кхе, — затрясся в мелком смешке Версень. — Поглядим ужо, как князь Семён по приезде возьмёт его за бороду.

Маленький тщедушный митрополит Варлаам появился незаметно. Опираясь на посох, увенчанный серебряным крестом, пересёк палату. У него место особое, по левую руку от великого князя.

Вслед за Варлаамом вошёл и Василий, вступил на помост, обвёл всех быстрым взглядом и только после этого уселся в обитое тёмным бархатом кресло из красного дерева, заговорил:

— Князья и бояре мои думные, созвал я вас не по праздному случаю, а по делу важному, государственному.

Охрипший от недавней простуды голос Василия сиплый. Бояре слушают, замерли. Митрополит Варлаам, туговатый на правое ухо, голову к помосту поворотил, ладонь к левому уху приставил. Твердя рот открыл, ворон ловит, а Версеня не поймёшь, то ли на великого князя глядит, то ли на оружничего Лизуту.

— Будет вам ведомо, что князь Семён Курбский из Литвы нам весть подал. Не радостная она. Со смертью брата нашего, великого князя Литовского Александра, сел на великое княжение король Польский Сигизмунд. Снова шляхта почла притеснять вдову Александрову, сестру мою Елену, к вере латинской склонять.

Василий перевёл дух, покосился на митрополита. Варлаам покачал головой, возмущённо выкрикнул:

— Не смеют! Другие подхватили:

— Не дадим в обиду!

Поднял руку Василий, утихомирил бояр.

— Ныне вот Сигизмунд послов своих заслал, — сказал он.

— Выслушать, что за речь у них, с чем припожаловали! — пристукнул посохом князь Вельский.

— Пусть выскажут, — поддержал его князь Одоевский.

— Вели войти послам, — приказал Василий боярину Роману.

Дворецкий распахнул дверь, впустил послов. Они вошли гуськом. Впереди пан Николай Радзивилл, старый, грузный виленский воевода. Отвесили поклоны, Радзивилл заговорил:

— Великий князь и государь, король наш и великий князь Александр скончался…

— То нам ведомо, — недовольно прервал Василий. Радзивилл будто не заметил резкости великого князя.

— Посольство наше от короля и великого князя Сигизмунда. Ведомо тебе, великий князь, что дед твой, великий князь Василий Васильевич, и король Казимир о вечном мире урядились. А по оному обязались они не забирать друг у друга ни земель, ни вод. И тот договор ни король Казимир, ни король Александр не нарушали, а порушен он с вашей, московской, стороны отцом твоим Иваном Васильевичем[161]. Ныне же, когда правда короля нашего и великого князя Сигизмунда всему свету известна, взывает король к уступке тобой всех литовских городов и волостей. И ещё просит освободить тех полонённых воинов, что в московских землях держатся. Не доводи, великий князь, крови христианской пролиться.

Замерли бояре. Но вот закончил Радзивилл, и заговорил Василий. Глаза гневные, голос суровый:

— Мы городов, волостей, земель и вод Сигизмундовых, его отчин никаких за собой не держим, а держим с Божиею волею города и волости, земли и воды, свою отчину, чем нас пожаловал и благословил отец наш, государь и великий князь Иван Васильевич и что нам дал Бог, а от прародителей наших и вся русская земля наша отчина. А что в крови христианской стращаете нас, то передайте королю вашему, как отец наш, и мы брату нашему и зятю Александру присягу давали на перемирных грамотах, а с Сигизмундом перемирия не было. Если же хочет ваш король с нами мира и доброго согласия, то и мы его хотим. Да пусть не творит он нам обид, не разоряет наши брянские земли да купцам обид не чинит, как то творил с купцами из многих наших земель. Будет ино такое, мы на него управу сыщем.

Василий откинулся в кресле. В тёмных, глубоко посаженных глазах гнев уступил лукавству.

— Отпуская вас, хочу ещё напомнить, чтоб король Сигизмунд не чинил обид сестре моей и жене покойного короля Александра королеве Елене, в вере греческой не притеснял.

Дождавшись, когда послы покинули Грановитую палату, Василий снова заговорил:

— Слышали, бояре, послов речи? Пугать нас вздумали. О том и князь Семён Курбский уведомляет. Сигизмунд шляхту на сейм скликал, и там за войну с нами ратовали. Ещё князь Семён передал письмо маршалка литовского Михаилы Глинского. Пишет он, что Сигизмунд засылал посольство к магистру ливонскому Плетенбергу. Его к союзу на нас подбивал. Но орденский магистр от того уклонился.

Зашумели бояре возмущённо, загалдели:

— Покарать Сигизмундишку!

— Проучить, чтоб впредь неповадно было!

Версень вознамерился слово вставить против, но тут митрополит голос подал:

— Благословенны будьте!

Василий выждал, пока бояре выкричатся, поутихнут.

— И я тако же мыслю, князья и бояре. Пора нам напомнить Сигизмунду, что искони наши города Смоленск и Минск да колыбель россиян древний Киев с иными городами всё ещё за Литвой. Почнём, князья и бояре, воинство своё готовить, дружины наши. А воеводами, мыслю я, пошлём на Литву Василия Шемячича с Яковом Захарьевичем. Буде потребно ещё, в подмогу им дадим полки из Новгорода и Великих Лук… И ещё чего хочу сказать вам, бояре, воеводой новгородским посылаю я князя Данилу Щеню.

— Быть посему! — одобрительно загудела боярская дума.

* * *

Между Кремлём и Охотным рядом и от них по правую и левую руку не один пруд. На плотинах рубленные из вековых брёвен водяные мельницы: на одних зерно мелют, на других кожи чинят, а на речке Яузе пороховая мельница.

Приехал Степанка за пороховым зельем и в ожидании, пока боярин, ведавший пороховой избой, воротится с обеда, вышел на плотину. Внизу омут порос ивами, тёмная вода присыпана опавшими листьями. Замшелое мельничное колесо лениво ворочается. И безлюдно, тихо, только монотонно журчит, падая с плотины, вода.

Размечтался Степанка. Вот и стал он пушкарём. Увидала бы его Аграфена…

Степанка сам себе боялся признаться, что любит её. Хоть и водила она дружбу с дворовыми отроками и выделяла из них его, Степанку, но Аграфена боярская дочь…

Подумав о том, что ей суждено стать женой какого-то боярина, Степанка от злости даже заскрипел зубами.

Степанку окликнули:

— Эгей, боярин пришёл!

Оглянулся. От пороховой избы его звал пушкарь.

Холщовые мешочки с пороховым зельем загрузили на воз быстро. Старший из пушкарей, десятник огневого наряда, хотел отправить Степанку с возом, но тот уговорил взять его с собой на Пушкарный двор за ядрами. Захотелось повидать Сергуню с Игнашей, а паче покрасоваться одеждой княжеского дружинника.

На Пушкарном дворе всё по-старому. У плавильной печи увидел Богдана. Мастер, согнувшись, разглядывал пламя. Степанка позвал. Богдан повернулся. Блеснули в улыбке зубы, глаза весело прищурились.

— А, Степанка-пушкарь! Ходи, ходи сюда, парень! — Взял за плечо, проговорил шутливо: — Ну, либо ты вырос, либо я усыхаю. Эвон какой вымахал. — Подтолкнул в спину. — Эк, да что я держу тебя. Ты, поди, за дружками соскучился? Поспешай к ним, пока тебя твой старшой к работе не приставил. Сергуня с Игнашкой в литьевом. Погляди, какую они пушку смастерили…

— Ай да Степанка, разнаряжен, чисто барин! Игнашка подошёл, по плечу Степанку похлопал.

— Ну и ну! На улице повстречал бы, не узнал. Вот как вырядился!

А на Степанке рубаха и порты новые, сапоги кожаные. Не то что у Сергуни и Игнаши — лапти лыковые, одежда рваная…

Но тут Сергуня вдруг вспомнил, потащил Степанку пушкой любоваться. Блестит она бронзой, грозно зевом глядит на Степана. Прочитал Игнаша по слогам, что на стволе вязью выплавлено:

— Мортира сия сделана мастерами Игнашкой и Сергунькой…

Гладит Сергуня пушку с любовью, даже про Степанку забыл. С досадой покидал Степан Пушкарный двор, прощался с товарищами обиженным.

* * *

В тот же день, как казнили Фролку, Анисим ушёл из Москвы. Ночью в село завернул. Из головы дочь Настюша не выходит, болит душа.

Вытер рукавом глаза, нагнулся, поднял горсть родной земли, завязал в узелок, сунул за пазуху и пошёл из села. Поначалу держал на юг, через Коломну и Рязань, потом взял на запад, в сторону Дикого поля. Чем дальше уходил, тем реже попадались сёла. Ночевал в избах и на сеновалах, а как не стали встречаться деревни, спал под небом. Шёл в надежде отыскать казачьи становища. Мужики в последних сёлах говорили, что если подаваться в эту сторону, то вёрст через сотню можно повстречать казаков.

Ещё рассказывали мужики, как вольно живут казаки, без бояр и тиунов, с выборными атаманами и на рубеже меж Русью, Ордой и Литвой сами себе хозяева.

Имел Анисим мысль повстречаться с Фомкой-атаманом. На ночёвках выспрашивал о нём, но мужики кто не слышал о таком, другие говорили, будто есть такой, но где он, не знают. Лишь старик кузнец ответил Анисиму.

— Верно ты держишь. Эта дорога выведет к Фомке-атаману.

Наделил старик Анисима ржаными сухарями да железной рогатиной на случай встречи с диким зверем. В степи волки не редки.

Уже давно закончились у Анисима сухари, ел, что добудет — корней нароет либо травы съедобной. По степным рекам в камышах и норах ловил раков. Случалось, подкрадывался к диким уткам, подбивал камнем и тогда пёк их на костре, ел без соли сладкое до приторности, жирное мясо, с наслаждением обгладывал кости.

А зверя в степи и птицы непуганой разной, на удивление Анисиму, видимо-невидимо, и рыбы в реках множество.

Лето к исходу, дни короче и ночи прохладней. Редкие дожди выпадают. Начали Анисима одолевать сомнения: а вдруг не отыщет казаков?

Однажды проснулся Анисим от предчувствия чего-то. Небо звёздами высветило, воздух свежий, и по всей степи в высоких травах кузнечики стрекочут. Ухо Анисима уловило далеко-далеко редкий собачий лай. Поднял голову Анисим, сел, долго вслушивался. Да, так и есть, псы перебрёхиваются. Обрадовался Анисим: село близко. И тут же затеплилась надежда.

«А может, это становище казачье?»

Начало светать. От реки потянуло дымом. Теперь Анисим знал: надо идти вперёд, там жильё. Заалело на востоке. Солнце высунулось краем из-за кромки земли. Неожиданно прямо перед Анисимом будто из травы вырос верхоконный казак.

* * *

Завьюжило-Занесло Москву снегом. Сугробы под боярские оконца, а у простого люда и до стрехи достало.

Мальчишки рады, бегают на лыжах; по речкам и прудам расчистили снег, на санках забавляются либо деревянные полозки-коньки к лаптям привязали, скользят.

Дровнями дороги накатаны, а к прорубям и колодцам по глубокому снегу бабы тропки протоптали…

Узнал Степанка, что вскорости войску выступать к литовской границе, встревожился. Ну как уйдёт и Аграфену не увидит? Сколько раз порывался проведать, да всё не осмеливался. Теперь же решился:

«Эх, была не была, пойду! Нынче боярин Версень меня в клеть не кинет. Чать, не забыл, государь за меня, Степанку, вступился…»

Идёт Степанка в шубейке и валенках, на голове шапка меховая тёплая, никакой мороз не страшен. Под ногами снег поскрипывает, пар изо рта валит. Над избами и теремами сизый дым столбами подпирает чистое небо.

Чем ближе к подворью боярина Версеня, тем отчего-то медленнее переступают Степанкины ноги. Закралось сомнение: может, не ходить? А что, коли Аграфена, если и не забыла его, признать не захочет?

Так размышляя, и к боярским хоромам подошёл. Вот они! Ворота нараспашку. Караульный мужик тут же переминается с ноги на ногу. Завидел Степанку, дорогу заступил, заорал:

— Не пушу!

Приостановился Степанка, заглянул во двор, обомлел. Сам боярин Иван Никитич Версень стоит на высоком крыльце, заложив руки за спину.

На крик воротнего мужика обернулся, встретился взглядом со Степанкой, взвизгнул по-дикому, затопал:

— Кузька, спускай на него псов, бей дубинкой!

Не стал Степан дожидаться расправы, пустился наутёк от боярского подворья.

Благо, хоть Аграфена его позора не видела, то-то стыд был бы. Поди, Степан помнил, как сулил ей в знатные выбиться…

* * *

Минул месяц.

Покидали полки Москву, уходили к литовской границе, чтобы по весне начать боевые действия. Шли на Литву конные и пешие ратники, на санях и лыжно. Огневой наряд весь на салазки поставили. За войском бесчисленный обоз с пороховым зельем и ядрами, провиантом и одеждой про запас.

Растянулись полки. Первые уже полпути к Можайску отмерили, а последние едва из Москвы выбрались.

Идут полки с песнями. Послал государь на Литву силу великую. Вели полки воеводы Шемячич с Яковом Захарьевичем.

Всей Москвой провожали воинов. Люд вдоль дороги толпами. Мальчишки на деревьях — что воробьиная стая. Бабы воют. Чать мужиков не на блины провожают. На смертоубийство.

— Бе-е-да! — охает горбун и тянет шею.

Ему из-за спин ничего не видно, и горбун выбирается из толпы.

Древний дед вздыхает:

— Оно известно, брань. Коли не сабля, так копьё либо стрела сыщут…

Ему вторит мужик:

— Ныне пушечный бой серпом косит ратников…

— Чего уж, напридумали всякого и всё на люд, — произносит стоящий рядом купец.

Баба впереди купца всплеснула ладошками:

— Ахти, милые, в такую-то лютость!..

А холода и впрямь не слабеют, хоть и за вторую половину апреля перевалило.

* * *

Михайло Плещеев принёс государю челобитную жалобу на Версеня. Бесчестил-де его боярин и бранными словами обзывал за то, что Берсеневы смерды к нему, Михаиле Плещееву, ушли.

Он же, Плещеев, вины за собой не чует, ибо смерды землю Берсеневу покинули в Юрьев день.

Просил Михайло за обиду наказать боярина Версеня.

Тут ещё оружничий Лизута слезу пустил. Берсенев тиун по указке своего боярина увёл Лизутиных крестьян.

Позвал Василий к себе на суд Плещеева с Лизутой и Версеня. Те явились, великому князю поклон отвесили, а друг с другом не здороваются, косятся.

Василий их встретил сурово, стоять оставил, сам в кресле сидит, исподлобья каждого оглядывает. Те в шубах расшитых, длиннополых, воротники стоячие до подбородков, шапки высокие, на посохи опираются. Михайло Плещеев и Лизута ждут: великий князь с Версеня спрос учинит. Однако взгляд у Василия добродушно-насмешливый и голос такой же:

— Почто перегрызлись меж собой, как недруги? Вот ты, Михайло, на Ивашку Версеня челом бьёшь, тот словом тебя обидел; ты, Лизута, на Версеня в обиде за смердов; ну, а Ивашка ответно на тебя, Михайло, недовольство таит.

Откинулся Василий на спинку кресла, постучал костистым пальцем по подлокотнику. И не поймёшь, то ли ждёт от бояр слова ответного, то ли сам ещё будет речь держать. Повременил, снова заговорил:

— И вам мой сказ, бояре, таков. Вы друг на друга зла не держите, коли ваши смерды Юрьево время соблюли и с земли на землю перешли. С челобитными по такому случаю ко мне не заявляйтесь. А вот ежли указ порушите да Юрьев день не выдержите, принимать будете смердов, за то спрос особый… Ну а ты, Ивашка, коли Михаилу ещё станешь бесчестить, накажу.

— Осударь! — Версень негодующе посмотрел на Плещеева.

Василий нахмурился, оборвал:

— Не хочу слушать тя, Ивашка. И вас такоже. — Он перевёл взор на Лизуту и Плещеева. — Надоело! Уходите да мои слова уразумейте.

* * *

Воротившись домой, Версень велел истопить баню. Пока дворовые бабы топили печь да скребли добела потолок, боярин в душе судился с Плещеевым:

«Вишь, каков разбойник? Что ни слово, то ложь. Каку хулу вознёс!»

Версень сплюнул от злости на пол, пробормотал:

— Право слово, видать, слухи те верные, что дед Михайлы и отец его татей содержали и сами грабежом промышляли…

Пришла Аграфена, отвлекла от забот.

Версень вдруг как-то по-новому посмотрел на дочь и только теперь впервой обратил внимание, что она выросла, раздобрела, скоро заневестится. И от мысли о замужестве дочери и от предстоящей разлуки с ней защемило сердце. Обнял Аграфену, спросил:

— А что, Аграфенушка, не присмотрела ль ещё себе суженого?

Белые, словно молоко, щёки Аграфены заалели. Перекинув косу с плеча на плечо, встряхнула головой:

— А по мне, батюшка, и с тобой хорошо. Аль я тебе опостылела?

— Что ты! — затряс Версень обеими руками. — По мне, всю жизнь со мной живи, ежели я тобе не надоем.

В горницу заглянула ключница. Боярин недовольно оглянулся:

— Чего надобно, Матрёна?

— Егда ужинать станешь?

— Погоди, — отмахнулся Версень, — дай попарюсь, тогда отснедаю.

Ключница дверь прикрыла, а боярин дочери пожаловался:

— Плещеев меня перед осударем оболгать хотел, да Василий ему веры не дал.

— Во, батюшка, — проговорила Аграфена, — а вы всё великим князем недовольство кажете.

Версень нахмурился.

— Не ведаю сам, что с ним стряслось. Васька таких доносчиков, как Плещеев да Лизута, привечает. Ко всему, они ему супротив слова не молвят. — И изменил разговор: — Пойду-ко я, Аграфенушка, в баньку. Скажи Матрёне, пусть мне рубаху чистую и порты принесёт…

Банька в другой стороне двора, в земле по самую крышу. Версень, шуба внакидку, по тропинке шёл медленно, вдыхал ядрёный воздух, по двору глазами рыскал, высматривал непорядок. Придрался к девке, таскавшей воду из колодца:

— Заленилась аль нет силы, по полбадейки носишь? Вишь, зад разъела, что у телушки.

Девка покраснела, а Версень ей своё:

— Поставь бадью, придёшь спину мне парить…

В баньке жарко и пар клубами, дыхание перехватывает. Разделся боярин, на полок взобрался, разлёгся. Парился долго, стегался берёзовым веничком сначала сам, потом била девка.

Кряхтел и стонал Версень от удовольствия, а когда ещё поясницу ему девка размяла, совсем помолодел телом, даже одеваясь, ущипнул её, подморгнул:

— Эк, не ухватишь!

У девки снова щёки в маков цвет, а боярину всё нипочём.

— Поди постель мне изготовь!

* * *

Немец, обер-мастер, маленький, въедливый, везде нос суёт и всё по-своему лопочет, ругается. По-русски слова правильно не вымолвит.

— Обер что заноза, — часто повторял Игнаша.

С утра Иоахим начинал обход Пушкарного двора с барачной избы. Прикрыв нос широким рукавом кафтана, заглядывал по нарам, бранился:

— Марш, марш на работу!

И, грозя палкой, отправлялся к плавильным печам, шумел на мастеровых. Больше всего доставалось Ангину. Иоахим кричал:

— О, русский майстер, нихт работай. Ай, ай, нада боярин говорит, немножко бить Антипку.

Антип оборачивался к немцу, отвечал сердито:

— Катился б ты, Юхимка, отсель, сами ведаем, что делать. Глядишь, ненароком задену, — и поднимал над головой длинный железный крюк.

Обер-мастер испуганно пятился, уходил к формовщикам.

С Богданом немец не ругался. Он побаивался этого русского мастера. Вон какой здоровый и суровый. А Богдан трудился, словно не замечая обер-мастера.

Игнаша с Сергуней покосятся на немца, перемигнутся.

— Вишь, какой тихий.

Когда Богдана не было с формовщиками, Иоахим бранился:

— Фуй, русский майстер мало работай. Шнеллер, шнеллер.

Появлялся Богдан, и немец враз стихал. Обер-мастер свои секреты пушкарного дела русским мастерам не хотел показывать. Как-то Антип, готовясь варить бронзу, спросил у немца:

— А ты вот скажи, мил человек, в каких плепорциях бронзу варить, что с чем смешивать? — и усмехнулся в бороду.

Мастера работать перестали, головы к немцу повернули, ответа ждут. Иоахим понял, смеётся над ним русский мастер. Рассердился, затряс палкой.

— Но, но! — поднял Антип кулак. — Ты того, коли не знаешь аль ответствовать не желаешь, так не вертись тут. А драться я тоже умею. Во! Это будет похлеще, чем в твоих землях.

Обер-мастер выругался по-своему, отошёл.

— Ох, Антипка, — заговорили мастера. — Плачет твоя спина.

— Она у меня дублёная, — отмахнулся Антип и нагнулся к печи.

Немец боярину Тверде не нажаловался, но пуще прежнего затаил зло на Антипа.

* * *

Полгода жизни в казаках не прошли для Анисима бесследно. Научился и на коне скакать, и в травах ужом ползать, и стрелу пускать без промаха.

Тогда, в первый день привёл казак его к Фомке. Услышал атаман печальную весть о смерти Фролки, пригорюнился.

— Брат он мне был названый. Не хотел в казаки уйти, говаривал: «Не люблю степь, любы мне леса. Лес и накормит, и укроет». Ан нет, не скрыл лес от боярских доброхотов, не поостерёгся. А ведь удалец какой был Фролка…

Наделил Фомка Анисима одеждой, дал коня и оружие.

Станица атамана Фомки куренями прилепилась к речке. Курени длинные, низкие, обмазанные глиной и крытые чеканом, опоясывало кольцо возов, скреплённых меж собой цепями, за возами земляной ров с деревянным мостком. У мосточка позеленевшая от непогоды медная пушка. Тут же землянка дежурного казака…

Поселился Анисим в курене с холостыми казаками. Семейные жили в других куренях. Анисиму удивительно: казачки, как и мужья их, умели на конях ездить и из лука стрелять. Фомка пояснил: жизнь в казаках тревожная и подчас врага отбивать приходится всем сообща.

За станицей были ещё станицы других атаманов. Меж собой каневские и черкасские станицы держали связь и в случае появления неприятеля спешили друг другу на помощь. Всеми станицами верховодил Евстафий Дашкович, атаман каневских и черкасских казаков.

Казаки землю не пахали, за хлебом ездили на Русь целыми обозами. Промышляли охотой, держали скот.

Нередко выделяли станицы гулевых казаков, избирали походного атамана и отправлялись в набег к крымцам.

При Анисиме один раз было такое. Тогда до самого Перекопа достали казаки, пограбили поселения крымчаков, а потом гнали коней, не зная отдыха, уходили от преследователей. Время было осеннее, и трава подсохла. Татары висели у казаков в полдне пути. Походный атаман Фомка, дождавшись, когда ветер подул им навстречу, велел зажечь за собой степь. Когда за спиной загорелась и заполыхала сухая трава, татарские кони не пошли в огонь, и крымчаки, спасаясь от пожара, поворотили назад.

Полюбилась Анисиму степь и вольная казачья жизнь.

Когда пробирался в степь, слышал, что казаки нередко заступали дорогу орде, когда та шла на Русь либо Литву. Но вот полгода минуло, а орда ещё ни разу не прорывалась через степь в большой силе. Спросил Анисим Фомку, тот ответил: «Дай срок, ещё увидишь и саблей нарубишься. Крымцы весну любят. А зимой орде в степи голодно, коню корма нет…»

Зимой степь лежала под снегом тихая, умиротворённая. По ночам к станице подступали волки, выли, а днём прятались по дальним балкам.

Часто уходили казаки в степь на охоту, возвращались с зайцами, убивали в камышовых лежбищах диких кабанов или, пробив во льду лунки, ловили рыбу.

Так и пробегали неприметно у Анисима день за днём.

Глава 8

ПОВЕЛЕЛ ГОСУДАРЬ…

Боярское бесчестье. Милость государева. Сергуня едет в Крым. Конец старца Серапиона. Посольский поезд. Крымская земля. И великой княгине бабьей бы доли… К чему дни терять?..

По весне прискакал в Москву с дальнего юго-западного рубежа гонец к великому князю Василию. Писал боярин-воевода государю, что стало известно от казаков, крымцы большую орду сколачивают неспроста, верно, в набег ладятся, а на Русь ли пойдут, на Литву, того казаки не проведали. Ещё уведомил воевода: правым берегом Днепра по землям литовским через Киев едет к татарам Сигизмундов посол.

Беспокойство овладело великим князем. Перечитал письмо воеводы дважды. И так прикинул, и этак. Ну как Менгли-Гирей воспользуется тем, что русские полки в Литве и, вступив в сговор с Сигизмундом, нападёт на Москву?

Решил Василий отправить в Крым посольство с богатыми дарами, чтоб склонить хана к союзу с Москвой.

* * *

Боярин Версень терялся в догадках: час поздний, а его к великому князю призвали. К чему бы? Пока до Кремля доехал, обо всём передумал. Будто и вины за собой боярин не чуял, на литвинов дружину выставил не мене, чем другие. И слова худого на Василия лишний раз сказать остерегался. Коли и молвил, так только при Родионе либо при Вассиане…

В княжеских палатах Версеня встретил дворецкий, угрюмый и спесивый боярин, повёл мимо караульных.

Освещённые восковыми свечами переходы казались Версеню бесконечными. Он спросил заискивающе:

— А что, боярин Роман Ляксандрыч, не чул, к чему осударь зовёт меня?

— Коли б и знал, боярин Иван Микитич, всё одно не сказал. Чать к государю идёшь, от него самолично и прослышишь, — надменно ответил дворецкий.

Версень проворчал в бороду:

— Возгордился Романка. Лопнуть бы тобе от чванства. Дворецкий перед княжеской библиотечной хороминой приостановился, толкнул дверь, пропустил Версеня.

Вдоль стен хоромины окованные рундуки с книгами и пергаментными свитками. Свечи горят яркие. Василий, в домашнем полотняном кафтане до пят, склонился над резным столом. Заслышав шаги, распрямился. Редкие прямые волосы рассыпались по плечам. Вперив в бояр пронзительный взгляд, поманил пальцем:

— Уразумеете ль?

Версень с дворецким приблизились. На развёрнутом пергаменте карта Московии с городами в окружении других государств и земель.

Пожал Версень плечами:

— Не пойму, осударь, по скудоумию.

— Так ли уж по скудоумию? — насмешливо спросил Василий. — Аль не видишь, где Москва, а где Литва? Теперь опустите очи, бояре. — И ткнул пальцем в Крым. — Видите? То-то! Теперь гисторию припомните, набеги ордынские на Москву. А не повторит ли того Менгли-Гирей? — И ответил сам себе: — Может такое сотворить.

Снова склонился над картой, повёл пальцем по пергаменту.

— Для дела ты зван, боярин Иван, важного, государевого. Надобно к Менгли-Гирею посольство слать, уговором с ханом рядиться для мира обоюдного и, коли удастся, звать его на Сигизмунда… Им, ордынцам, хоть и веры нет, но попытаться потребно.

Великий князь взял со стола карту, свернул в свиток, отнёс в шкаф. Потом сказал:

— На тя, боярин Иван, выбор пал послом ехать. Почему на тебя? — и усмехнулся. — Потому как любишь ты, боярин, высокоумничать. Вот и кажи ум свой в посольском деле. На добро, с пользой. В Бахчисарае боярина Заболоцкого сменишь. Засиделся он, поди, в посольстве.

Версень с перепугу на колени бухнулся, слёзы из глаз, завопил:

— Помилуй, осударь, немощен я, и кой там до высокоумничанья мне. Не осилю посольство править, не по мне честь. Ослобони, осударь, от такой милости, дай жизнь дотянуть в покое, куда мне! — И замёл бородой по полу.

У Василия от гнева ноздри расширились.

— Вот ты каков, боярин Ивашка? Не по тебе, сказываешь, дела государевы? А в думе задом по скамье елозить по тебе честь? — Задохнулся, рванул застёжки ворота, выдавил из себя хрипло: — Пошёл прочь, смерд, не надобен ты мне еси!

* * *

Мал городок Калуга. На одном конце аукнут, на другом откликнется. Узкие, поросшие сорной травой улицы, рубленые избы и боярские хоромы. Церковка и даже княжий терем и те рубленые.

Торговые ряды в городе бедные. Редкий купец с чужой стороны заглядывает в Калугу. Не с руки, да калужанам и торг с иноземцами вести нечем. А уж если заявится такой гость, то разговоров потом на год хватает…

С первым весенним теплом приехал в Калугу Дмитрий. Князь Семён брату рад. Хоть недалеко Калуга от Москвы, а больше двух лет с Дмитрием не виделись, со смерти отца.

Семён и Юрий Василию простить не могут, что отказал им прибавить городов к княжениям. Казанской неудаче радовались. Съехались вдвоём, посудачили: «Спесь Ваське Мухамедка сбил», «Знай, сверчок, свой шесток…»

Дмитрий добрался до Калуги за полночь, и Семёну ни о чём не удалось переговорить с братом. Теперь, несмотря на то, что солнце давно взошло, Дмитрий всё ещё спал. Видать, намаялся в дороге. Семён задержался на крыльце, потрогал рукой затейливую резьбу, погладил точёную балясину и спустился в сад.

Старые неухоженные деревья и кустарники сирени и шиповника. Грустно на душе у Семёна. Остановился у липы, сломал ветку. Почки уже лопнули, раскрылись клейкой зеленцой. Отыскал глазами ветром сваленное дерево, подошёл, сел на ствол, задумался…

Неприметно пробегает жизнь, как в монашеской келье, монотонно, однообразна. А ведь и он мог бы сидеть на великом княжении, захоти того отец. Ан нет, на Василия простёр свою десницу…

Увидев подходившего к нему Дмитрия, Семён порывисто подхватился, широко развёл руки:

— Брат, Дмитрий!

Они обнялись. Семён отступил на шаг, с ног до головы осмотрел брата:

— Похудел ты! Ну, давай присядем, наедине до завтрака побудем. Сказывай, как живётся у Васьки да с чем прислал он тебя ко мне?

Они сели на дерево, снова взглянули друг на друга. У Дмитрия улыбка добрая, у Семёна скупая.

— Видать, не мёд тебе под рукой у великого князя, — снова сказал Семён.

Дмитрий ответил равнодушно:

— Терплю. Да по правде коли сказывать, Василий меня будто не замечает, есть ли я, нет ли.

— И на удел не пускает?

— Не заговаривал я о том.

— Ну, поведай, брат, зачем Васька прислал тебя. Дмитрий долго не отвечал.

— Сказывай, чего молчишь?

— Зло держит Василий на тебя с Юрием. Когда звал он вас на Литву, Юрий на недуги сослался, а ты государя письмо без ответа оставил. Поначалу Василий в гневе хотел ратью на вас идти, потом передумал… Нынче Юрий сам не пришёл, но дружину свою Василию дал. А к тебе Василий послал сказать: «Одумайся, брат».

Семён, ждавший этого, усмехнулся:

— Нет, брат. Передай Ваське, что я на Литву с ним не ходок. Дружину мне одеть не во что и кормить нечем. Удел мой беден. Ко всему, под началом воевод сыну государя Ивана Васильевича ходить негоже. А ежели великий князь Василий злобствует на меня и мстить почнёт, я готов сойти с княжения, ему удел отдать на его бедность. — Поднялся. — Так и передай брату Василию.

* * *

Василий, заложив руки за спину, стоит посреди палаты задумавшись. Если бы у него спросили, отчего он вызвал в Москву инока Вассиана и почему дозволяет нестяжателям обличать иосифлян, а иосифлянам поносить нестяжателей, он ответил примерно бы так «Покуда церковники грызутся меж собой, они не мнят духовную власть превыше княжеской…»

Василий потёр лоб, повёл глазами по рундукам. Сколь в них книг, читаных и нечитаных? Василий твёрдо решает послать к греческим монахам письмо. Пусть они пришлют в Москву какого-нибудь старца, в книгах разумного и в языках сведущего. А тот монах даст толк рукописям.

Достав из рундука книгу в тяжёлом кожаном переплёте с серебряными застёжками, Василий направился в опочивальню. Разделся, сел на постели и только после этого раскрыл книгу. Но читать не пришлось. Скрипнула дверь, Василий поднял глаза, недовольно поморщился. В приоткрытую дверь всунулась голова Лизуты. Увидев, что великий князь не спит, оружничий вошёл бочком. Василий сказал сердито:

— Не дал и ко сну спокойно отойти. Ну, чего припёрся?

— Осударь, батюшка, Дмитрий Иоаннович воротился седни ночью. Спит… Да ты не изволь будить его, я Дмитрия Иоанновича встрел и всё у него выпытал. Какими предерзкими словами князь Симеон тя поносил, осударь-батюшка, на ласку твою ответствовал, ай-ай, — скорбно покачал головой Лизута.

Василий кинул книгу на столик, от гнева потемнело в глазах.

— Разбуди!

Лизута перепугался, засеменил к выходу, но Василий вернул:

— Ладно, сам к Дмитрию схожу. — И уже спокойней: — Помоги облачиться.

Лизута государевы порты подхватил с лавки, протянул угодливо. Потом кряхтя опустился на колени, достал из-под ложа сапоги, обул Василия и не поднялся с колен, пока тот не оделся.

Василий руку на голову Лизуте положил, слегка подтолкнул.

— За псиную преданность люблю тебя, Лизута, и милостью своей не оставлю. Отдам тебе вотчину боярина Яропкина. Хошь?

Оружничий распростёрся ниц, припал губами к княжеским сапогам, Василий сказал, усмехаясь:

— Ну, ну, доволен, поди. Теперь пусти, будя лобызать. — И направился к двери, а Лизута как стоял на четвереньках, так и пополз за ним.

* * *

Занедужилось боярину Версеню, не ест, не пьёт. Уж его и травами отпаивали, и святой водой кропили…

Тень тенью по хоромам бродит в исподней рубахе до пят, босой, борода куделью сбилась, нечёсаный волос на голове взлохматился. Иногда остановится, пробормочет:

— Соромно, ох соромно! — И снова бредёт из горницы в горницу.

Челядь от Версеня шарахается.

В боярских хоромах тихо, как при покойнике. Никто слова громко не проронит, на носках двигаются, боятся половицей скрипнуть, дверью стукнуть. Даже собаки во дворе и те лаять перестали…

Неделя минула, а Версеню не легче. Аграфена с ног сбилась, не знает, чем помочь отцу.

— Поведай, батюшка, что стряслось? Но Версень отмахивается, плачет.

Извелась Аграфена, следом за отцом ходит, уговаривает. Но боярин дочери не замечает, в голове своё.

Чудится Версеню, как вяжут его княжьи холопы, волокут в пыточную избу и дьяк Федька над ним изгаляется, зубоскалит. А потом великий князь заявится, и не будет ему, боярину, никакого помилования.

Шепчет Версень, а Аграфена не разберёт, что отец говорит.

— Соромно! От рода в род не бывало такого бесчестия. Думного боярина смердом назвал, как последнего холопа погнал…

А дни стоят ненастные, задождилось. Серые низкие тучи заволокли небо, нет просвета, и льёт, и льёт. Земля пропиталась, развезло, расквасило улицы. Ветер, не скажешь, что и весна, порывистый, холодный, в стены стучит, завывает.

Поглядит Аграфена в оконце, тоска. Не ко времени отец занемог. Скоро маю-цветенью. Тепло придёт. Аграфене бы в сельцо, на раздолье, да теперь не до забав.

Давно не вспоминает она Степанку. Был такой и нет. А ежели всё по-хорошему переменится и уедет Аграфена в сельцо, то разве нет других дворовых отроков, с кем погоняет она голубей либо сходит на рыбалку…

К исходу недели, в один из таких непогожих дней, заколотили в ворота, закричали в несколько голосов. Всполошились в боярских хоромах. Затрясся Версень в испуге. Одно в голове: «Сейчас в пыточную поволокут».

Выглянула Аграфена: караульный мужик ворота нараспашку, впустил во двор с десяток конных. Те к крыльцу правят. Остановились, с коней долой и в хоромы толпой валят. Громко переговариваются, сапожищами топают.

Обмерла Аграфена. Батенька мой! Сам великий князь идёт на неё. Других с перепугу не узнала. Взял её Василий за подбородок, по щеке рукой провёл, сказал с усмешкой:

— Сочна, отроковица!

Все дружно рассмеялись и пошли по хоромам, следя грязью.

Версень навстречу им вышел, ни жив ни мёртв.

— Ты почто, Иван, в таком виде гостей встречаешь? — вскинул брови Василий. — Ты бы ещё нагишом вылез!

Тут оружничий Лизута сзади подобрался, скинул с себя высокую соболью шапку, нахлобучил хозяину на голову. Тот даже присел с перепугу. Грохнули все, а великий князь до слёз заливается, вытирает рукавом глаза, приговаривает:

— Уморил! Ай да Лизута!

А Михайло Плещеев скоморошничает, кривляется. Перед Версенем козлом прыгает, напевает:

Ах, боярин честной,

Не тряси ты бородой.

Злорадствует Михайло, глядя на Версенево унижение. Упал боярин перед великим князем на колени, взмолился:

— Вели, осударь, казнить, но не допусти до бесчестия этакого!

Василий подал знак, все затихли, унялись. У великого князя лицо потемнело:

— Аль гостям не рад, Иван? Либо государя не любишь?

— Осударь, — обрёл голос хозяин, — испокон веков род наш, Версеней, великим князьям верой и правдой служил. Так за что такое поругание мне ныне терпеть доводится?

— Довольно, — грозно оборвал его Василий. — Пустое плетёшь, Ивашка. С охоты ворочаемся да по пути к тебе завернули, на обед пожаловали и милость свою объявить.

Великий князь перевёл дух, снова заговорил:

— Гнева я за твой отказ, боярин Иван, не держу. Послом в Крым боярин Твердя поедет. Он, поди, поумней тебя и поспокойней, глупостей у хана не натворит. Да и советчиками с ним пошлю дьяков зело смекалистых. А ты, боярин Иван, его, Твердино, место на Пушкарном дворе заступишь. Слыхал? Теперь же не скупись, вели столы накрыть, оголодались.

* * *

Воет боярыня Степанида, голосит на все лады. Проклинает великого князя, достаётся и Версеню. Уличает Степанида боярина Ивана в хитрости. Сумел увильнуть от посольства. Родиона Зиновеича подставил.

Дворня с ног сбилась, Твердю в дорогу собирают. На поварне жарят и пекут, укладывают в коробья. В другие платья уложили, одежду сменную, шубы, сапоги разные, холодные и тёплые. Надолго отъезжает боярин, хорошо, если через год вернётся.

Сам Твердя туча тучей. До сих пор в неведенье, отчего выбор Василия на него пал? Дом покидал, будто навек прощался. Немало страхов наслышался боярин о крымцах. И путь не безопасен, тати по лесам шалят, в степи казаки гуляют…

— Ох-хо! — вздыхает Твердя.

Тут ещё Степанида причитает, словно хоронит. Хотел было унять её, да куда там, пуще в слёзы.

Сокрушается Родион Зиновеич, мысленно с белым светом прощается. Выйдет во двор, обойдёт клети, в баньку заглянет, а как на голубятню влезет, послушает воркованье, жалко себя до слёз. Несправедлива судьба к нему, и на Казань гонял его Василий, и на Пушкарном дворе уморил. Теперь в чужедальнюю сторону отсылает, басурманам на поругание. Да ещё великий князь посольство сие в честь возводит, сказывает: «Дело те, боярин Родион, великой важности вручаю, государево. Посольство править честь особливая. От неё судьба многих начинаний в зависимости. Давно уж пора нам свою посольскую избу открыть, а не от случая к случаю. Чтоб она всей службой посольской ведала. Ты же, Родион, и рода древнего, и на думе дурь свою не являл, не как другие, что рот ни откроют, так и сыплет из них глупость…»

Днями, на людях, крепился Твердя, а как ночь наступит, уткнётся в подушку, выплачется. Постель у боярина горячая, к нему добрая, такой ни в дороге, ни у крымцев не будет.

Роняет слёзы Родион Зиновеич, а под боком жена заливается. И как от перины, пышет от Степаниды жаром. Выплачется Твердя, положит голову боярыне на грудь, немного успокоится, вздремнёт. Во сне, что малый ребёнок, причмокивает, вздрагивает обиженно.

Родиону Зиновеичу Василий наказывал: «Ты, боярин, в чужой стороне не токмо посольство верши, но и ко всему приглядывайся. Особливо сколь войска у хана да каков огневой наряд. Поелику пушкам счёт веди, прознавай, чем крымцы располагают. Будем знать мы, то тем же им ответим на наших южных рубежах. Заставы наши станем держать соразмерно силе крымчаков».

Так говаривал великий князь, а боярыня Степанида мужу иное вдалбливала: «Ох, Родивонушка, не слушайся ты Ваську, он те полон короб намелет. Не забивай себе головушку бедную, родимую. Коли нужда такая Ваське, возьми с собой отрока порасторопней из дворни али на Пушкарном дворе. Пущай его холопская башка страдает, цифирь да иную мудрость в себе удерживает. Тебе сие без надобности, ты, чай, боярин именитый…»

И Твердя соглашается с женой. Ну мыслимо ль, головы не хватит, коли все Васильевы поручения исполнить. И ещё в душе знал боярин, что не будет он править посольство ретиво. А то понравится Василию, и почнёт он гонять Твердю по чужим землям…

* * *

Сергуню собирали всем Пушкарным двором. Антип подарил свой тулупчик, Игнаша шапку, а Богдан даже сапоги не пожалел. Правда, на Сергуню они оказались великоваты, но мастер утешил: «Онучи вдвое подмотаешь, и сойдёт. Всё не лапти. Чай, с посольством едешь».

Тулупчик и шапку затолкали в котомку, до морозов не сгодится, а сапоги Сергуня сразу напялил. С непривычки неудобно показалось. Сказал Игнаше:

— Чудно!

Боярин Твердя объявил Сергуне, что берёт его с собой. У Тверди выбор на Сергуне неспроста. Мастеровой по молодости ещё без опыта. Пушкарному двору его отъезд не в урон, а боярину Сергуня нужный человек, в пушках смекает, пускай у ордынцев огневой наряд высматривает.

Радостно Сергуне, сколь повидать доведётся, и жаль расставаться с мастерами, особенно с Игнашей.

У Игнаши тоже душа болит. Сокрушается:

— Собирались пушку вылить с тобой особливую, ан не удалось.

— Ничто, — успокаивает Сергуня, — вот возвернусь, выльем всем на удивленье, знатную, по меди листом украсим, рисунком разным. Непременно вернусь…

Даже обер-мастер Иоахим посочувствовал. Подошёл к Сергуне, по плечу похлопал:

— Ты есть молотец! Приесшай, короший майстер бутешь.

Сергуня с Игнашей ночь перед отъездом прокоротали в разговорах. Замер Пушкарный двор, спали умаявшиеся за день работные люди, и только бодрствовала ночная стража да тихо переговаривались Сергуня с Игнашей…

Всё перебрали. Об Анисиме речь повели и замолкли. Грустно Сергуне. Всего три раза виделся с Настюшей, а исчезла, и что душу у Сергуни вырвали…

Не приметили, как и утро подступило. Засерело небо, одна за другой погасли звёзды. Посвежело.

Вышли к посольскому поезду на рассвете. Город едва начал пробуждаться. Гнали на пастбище стадо. Две бабы у колодца перебранку затеяли. Редкие ремесленники спешили на торг.

Сергуня с Игнашей обогнали какого-то знатного иноземного купца. Следом за ним слуги несли тюки с товарами. Купец шёл важно, выставив из шитого серебром воротника бритый подбородок.

— Гляди, — кивнул Сергуня, — на боярина Версеня смахивает.

Игнаша подтвердил:

— И долговязый, и поджарый, истый борзой.

— Повезло Степанке, что в пушкари угодил. Коли б остался на Пушкарном дворе, Версень ныне злобу свою на нём вымещал, — заметил Сергуня.

Время раннее, и Сергуня с Игнашей ещё успели побродить по Москве. На каменном мосту через Неглинную остановились. Сергуня протянул руку, взял у Игнаши котомку:

— Давай понесу…

В Кремле уже было людно. У Успенского собора колымага посольского поезда, гружёные возы, кони охранной дружины.

Сергуня с Игнашей поспели как раз вовремя. Из собора вышел боярин Твердя с дьяками Морозовым да Мамыревым, толмачом и дружинниками. За ними вывалила многочисленная челядь, сопровождающая посольство, принялась с шумом умащиваться на возы.

Сойдя с паперти, боярин Твердя задержался, обнял заплаканную жену, потом повернулся к собору, широко перекрестился и полез в просторную колымагу.

Дьяки Морозов да Мамырев с толмачом умостились в крытый возок. Сотник подал команду, и дружинники сели по коням, тронулись.

Затарахтели колеса по булыжнику. Потянулся из Кремля через Спасские ворота посольский поезд. Сергуня закинул котомку на последний воз, забрался на ходу. Игнаша долго шёл следом, наконец, отстал. Сергуня помахал товарищу, прокричал только им двоим понятное:

— Жди меня, Игнаша! Выльем необычную!

* * *

Старец Серапион готовился к смерти. В келье гроб поставил, собственноручно из колоды вытесал, внутри, на дно, соломки подмостил.

Прежде чем в гроб улечься, великий пост принял и игумену Иосифу исповедался в грехе превеликом. Поведал старец, как в скиту людей пожёг.

Игумен старца не прогнал и грех страшный отпустил.

Лёг Серапион в гроб, руки на груди сложил, ждёт смерти. Монах-черноризец принесёт из трапезной кусочек хлеба и воды кружку, поставит на крышку гроба, поглядит на старца, жив ли, и удалится.

А Серапионова смерть задержалась. Неделю и другую лежит, шепчет слова молитвы, просит у Всевышнего прощения. Но Бог суров. Неумолимо смотрят из тёмного угла на Серапиона глаза Господни, строг его лик. И слышит старец голос: «Именем моим творил злодейство ты, человече…» Забудется на миг Серапион, и тогда проносится перед ним, как наяву, вся его долгая жизнь. Вспоминается, как в детстве корчевали с отцом лес и пахали землю, молотили цепами рожь, а в избе запахи материнских духмяных хлебов… Всё мирское, суетное.

И снова огонь заслоняет видение и глаза Бога, большие, без милости к нему, Серапиону…

Однажды произошёл у старца мысленный разговор с Богом.

— Чем ты, Серапион, лучше тати? — спросил Бог. — Тать кистенём бьёт, а ты полымем.

— Но я молился тебе.

— Молитва — слова. Но не по слову человек человеком зовётся, а по делу.

— Чем же мне, Господи, грех свой искупить?

— Ничем, человече, грех не искупается. Дожидается Серапион смерти, вздыхает. Припоминает, как пришёл в скит монах и именем игумена Иосифа велел за Вассианову ересь очиститься огнём. Когда молельня занялась, страшно стало Серапиону, и ушёл он тайным ходом…

— Именем Иосифа, — шепчет старец, — именем Иосифа, — и садится в гробу.

Серапион ждёт, когда в келью войдёт черноризец, и сиплым голосом просит:

— Игумена хочу видеть…

Игумен Иосиф со связкой ключей у пояса медленно обходил монастырское подворье. Шаг у игумена шаркающий. Из-под чёрного клобука высматривают немигающие бесцветные глаза.

Богата Волоцкая обитель. Клети и амбары полны жита и мёда, круп разных да всякого другого добра. Кельи у монастырской братии каменные и церковь из белого камня, купола позлащённые…

Черноризец оторвал игумена от дела.

Выслушав монаха, Иосиф пошёл за ним. У входа в келью кинул коротко:

— Погоди!

Серапион встретил игумена всё так же сидя, положив руки на края гроба.

— Зачем звал? — спросил, подходя, Иосиф. — Или конец чуешь?

— Не-ет, — затряс головой старец. — Не-ет! Заждался я, забыла меня смертушка. Либо сыра земля принимать не желает. Много зла на мне, ох как много.

— Не думай о том, Серапион, забудь. Исповедался, и грех твой те отпущен.

Старец подался вперёд, вытянул шею по-гусиному, зашептал свистяще:

— Кто, кто отпустил мне мой грех, ты? Но не твоим ли именем я скит сжёг? Вспомни, вспомни, Иосиф!

Отпрянул от гроба игумен, дрожащей рукой наложил на старца крест. Серапион мелко рассмеялся:

— Твой ли крест моё спасение? Тебе ли отпускать мне грехи? Он, он всё видит! — Старец вскинул руку, простёр перст в угол. — Его, его молю. До самого митрополита дойду, доползу, а вымолю прощение. — И свесил из гроба босые ноги.

— Силён, силён, искуситель, — пятился Иосиф, пока не очутился за дверью кельи.

Увидев ещё не ушедшего черноризца, поманил. Мелкими быстрыми шажками пошёл к себе в келью. Монах едва поспевал за ним. Дверцу кельи прикрыл плотно, плюхнулся на скамью, долго думал о чём-то. Наконец поднял глаза на замершего у порога черноризца, сказал смиренным голосом:

— Сыне, разум помутился у старца Серапиона. Бесовские силы вселились в него и возвеселились в душе его, и оттого несут уста старца ересь и богохульство. Богу угодное ты сотворишь, когда пойдёшь за Серапионом вослед и, удалившись от обители, поможешь ему смерть принять. Освободи его от мук. Проделай то тайно и ворочайся. Не будет тебе в том греха, ибо убьёшь ты в Серапионовой плоти искусителя. Поспешай, сыне.

Черноризец склонился.

Шёл старец Серапион лесом, и оттого, что предстоит раскрыться перед людьми, рассказать, какое на нём злодейство, на душе становилось легче.

А тропинка вилась меж деревьев, и птицы пели весело. На пути попался родник. Чистая вода растекалась по траве. Нагнулся старец, припал губами. Неслышно вышел черноризец из леса, ударил по голове камнем, и замертво свалился Серапион.

* * *

От села к селу, от городка к городку медленно двигался посольский поезд. Вековой лес редел, уступал место мелколесью, всё чаще встречались изрезанные оврагами перелески, пока, наконец, не сменились степью.

Сергуня, дотоль не видавший степи, да ещё весной, несказанно поразился её красоте. Сколько ни взирали очи, она простиралась гладко, как скатерть-самобранка: ни деревца, ни кустика.

Одетая в зелёный травяной наряд, она казалась Сергуне сказочной. Кругом, сколько ни всматривался он, степь цвела алыми маками, синими васильками, жёлтыми и розовыми тюльпанами. Белая ромашка клонилась к ступицам, а колеса подминали шёлковый ковыль.

Над степью звенел жаворонок, пением своим заглушал монотонный колёсный скрип.

Взирал Сергуня на степь, вертел головой, и радостное чувство наполняло его. Иногда он валился спиной на поклажу телеги, устремлял глаза ввысь. В ясный день небо было далёким и нежным, голубым и ясным.

Редко попадались курганы. Зелёными шапками высились они по степи, таинственные великаны, пристанища диких орлов. Со слов знал Сергуня, что это могильные холмы. Лежат под ними князья некогда живших здесь народов.

Называют эту степь красивым именем — половецкая. А кое-кто величает Диким полем.

Здесь, в степи, не раз бились насмерть русские полки с ордынцами. И кто знает, может, навечно скрыты под этими курганами кости русских богатырей, а алые мака, усеявшие по весне степь, не крупные ли это капли крови?

Когда Сергуня думал об этом, ему чудилось, что вот-вот из-за дальней кромки земли покажутся конные колки. Тогда Сергуня напрягался до рези в глазах, смотрел туда, где переваливалось марево, но степь была безлюдной и спокойной.

* * *

Атаман всех казаков Евстафий Дашкович совет держал со станичными атаманами. Казачьи дозоры заметили, а воевода русской сторожи упредил, что степью в Крым едет посольский поезд.

Атаманы сразу же собрались у Дашковича в станице. Эти воины, разные по характеру и годам, но одинаковые по отваге, смекалистые и умные, избранные руководить казаками, они мало повелевали в обычные дни, но горе ждало того казака, который посмел ослушаться своего атамана в походе или бою…

Съехались атаманы, расселись кружком у куреня, на траве, совет держат. Сказал Евстафий Дашкович:

— Посольский поезд нашими приднестровскими станицами движется.

Молодой и горячий атаман Фомка спросил:

— Что передаёт сторожевой воевода? Дашкович ответил:

— Государев поезд к Менгли-Гирею.

— Московский великий князь и крымский хан съякшаются, и задавят нас проклятые бояре и ханские мурзы, — заметил седой и угрюмый атаман Серко, — волю отнимут.

Фомка возразил:

— Не бывать дружбе меж мусульманином и православным.

Другой атаман, именем Гайко, хитро подморгнув, вставил:

— Княжеский поезд не пустой. Добра множество везёт. Серко ухватился:

— А что, Гайко истину глаголет. Поделимся с великим князем? У него добра не убудет, и мы станицы не обидим.

Зашумели атаманы. Одним слова Серко по душе, у других сомнение. Снова Фомка голос подал:

— Нет, Серко, великий князь Московский посольского поезда нам вовек не простит. Прознает, как с послом его обошлись, и пошлёт на наши станицы свои полки. Негоже нам воевать своих братьев. Нет, против Москвы я, други, не ходок.

— Не лайтесь, атаманы, не тот час, — вмешался Дашкович и со злостью крутнул ус. — Согласен, не пустой боярин к хану едет, но и то верно, великий князь за разбой сочтёт, ежли мы с его послом что вытворим. Нам же ныне с великим князем Московским ругаться не след. Да и сами разумейте, не обычный, не боярский поезд, а посольский. По-соль-ский! — по слогам повторил Евстафий. — Ко всему, сторожевой воевода просил по возможности оберечь поезд, чтоб какая-нибудь малая орда не пошалила над ним. А случится нужда, и до перешейка проводить. Ну, какой, атаманы, ответ воеводе дадим?

— Да какой, — снова сказал Фомка, — выделим охрану, пускай в степи обезопасят.

— Согласимся? — поддержали Фомку остальные.

* * *

Казаки держались поодаль от посольского поезда. Они исчезали, маячили вновь, въезжали на курганы, осматривали степь. Ночёвки утраивали тоже в стороне.

Издалека Сергуня любовался казачьей лихостью, как они, припав к гривам своих низкорослых лошадок, гикнув, несутся вскачь или на полном ходу, выхватив из притороченного к седлу колчана стрелу, метко бьют перелётную птицу…

На восьмой день пути, когда Сергуня спал на возу, свернувшись калачиком, кто-то осторожно тронул его. Сергуня пробудился. Звёздная пыль висит над степью. Между возами горят костры, роем взлетают к небу искры. Поблизости щиплют траву стреноженные кони, хрумкают. Вдалеке тоже огни. То казачий стан. Сергуня протёр глаза, опустил ноги с телеги. Рядом кто-то шептал:

— Молчи! Никак Сергуня? Я тебя сразу приметил, да виду не подавал. А ныне объявиться решил.

— Ты кто? — тоже шёпотом спросил Сергуня.

— Аль не признал? Аниська я, Настюшин отец.

— Дядька Анисим! — вскрикнул от радости Сергуня. — А мы вас с Игнашей по всей Москве искали. И Настюша с вами?

— Тс, — снова приложил палец к губам Анисим. — Услышат, боярину донесут. Я хоть ныне и не опасаюсь того, да всё поспокойней, как он знать не будет. А то, глядишь, схватят меня его челядинцы да в обоз упрячут… — И вздохнул. — А Настюшки нет, Сергуня. Утопил её тиун Ерёмка в омуте.

Охнул Сергуня. До слёз жалко Настюшу. Помолчал печально Анисим. Потом положил руку на плечо Сергуне.

— Вишь, где с тобой довелось повстречаться? Ты как в посольский поезд угодил? А про брата моего Богдана и Игнату чего поведаешь?

Сергуня рассказал Анисиму, почему боярин Твердя взял его с собой, как велел присматриваться к огневому наряду крымцев. И про Богдана и про Игнату всё доложил Сергуня. Анисим руки с его плеча не снимал, слушал. Потом вдруг предложил:

— Мы с рассветом покинем вас. До перешейка рукой подать. Давай, Сергуня, с нами. Жизнь у нас вольная, по душе придётся.

Задумался Сергуня. Хорошие слова говорит Анисим. Разве не благо быть в казаках, да ещё когда рядом Анисим. Но вспомнил, как провожал его Игнаша, как обещал ему Сергуня воротиться и вместе пушку вылить…

— Нет, не могу. Слово я давал Игнаше. Призадумался Анисим, потом сказал сожалеюще:

— Жаль! Ну коли слово дал, держи.

* * *

Боярина Твердю будили в два голоса. Дьяки Василий Морозов и Андрей Мамырев распахнули дверки колымаги, орут:

— Боярин Родион Зиновеич, пробудись!

А Твердю долгий путь укачал, и на свежем воздухе спится крепко. Дьяк Морозов сердится:

— Однако горазд спать боярин.

Наконец не выдержал, взобрался в колымагу, к самому уху бородой припал да как гаркнет:

— Татарове!

Тут Твердя дёрнулся, глаза вытаращил.

— Ты чего, Васька, глотку дерёшь, ажник в ухе гудит, — и сердито оттолкнул дьяка.

— Боярин Родион Зиновеич, татарове на нашей дороге. Высунул Твердя голову из колымаги — и верно, в двух перелётах стрелы впереди изготовившейся охранной дружины конные крымцы небольшой ордой перегородили путь. Оторопел боярин, а дьяк говорит:

— Казаки ещё затемно ушли.

Тут только Твердя о них вспомнил. Давай браниться на казаков:

— Ах, плуты! То-то мне у их атамана морда разбойная казалась.

— Понапрасну лаешься, боярин Родион Зиновеич. С казаками уговор держали до перешейка нас довести. А к нему рукой подать. И татарове, сдаётся, с миром к нам. Вон с ними толмач беседует, — сказал Мамырев.

— Разве что так, — успокоился Твердя, не сводя глаз с крымца.

Вскорости толмач воротился. У самой колымаги с коня слез.

— Ханский караул это. Одначе крымцам про наше посольство известно.

— Бона как! — удивился Морозов. — А я мыслил, сам никого в степи не повидал, так и меня никто не приметил. Ан по-иному получается.

— Их лазутчики нас давно высмотрели. А что мы их не видели, не удивительно. Они мастаки ужами ползать, — сказал толмач.

Боярин не слушал, спросил ворчливо:

— Стоять доколь будем? Вели трогать!

* * *

Крымская земля каменистая, горячая, а вода на перешейке гнилая, мутная, даже кони не пьют.

Крым пахнул на Сергуню жарким ветром, настораживал чужой непонятной речью.

От перешейка и до самого Бахчисарая посольский поезд сопровождал ханский мурза Исмаил, бритоголовый нахальный татарин. Сергуня приметил, как жадно посматривает мурза на гружёный обоз. Иногда пропустит вперёд себя весь поезд, потом, нахлёстывая своего тонконогого скакуна, промчится в голову, пристроится к боярской колымаге.

Но Твердя того не замечал, уткнётся носом в стоячий воротник, сопит. Толмач дьяка Морозова локтем толкнёт в бок, скажет:

— Дары ждёт мурза. Морозов посмеивается:

— У Родиона Зиновеича дождётся. Скуп боярин не в меру.

— А оделить мурзу надо бы. К пользе.

— Пускай о том Родион Зиновеич помыслит. Чего ему подсказывать, ещё обидится…

Посёлки у крымцев иные, чем на Руси деревня, и зовутся аулами. Подивился Сергуня татарским избам: длинные, на столбцах, и дворы лозовыми плетнями огорожены. Мужики-татары всё больше на конях, приоружно; а бабы, не поймёшь, где девка, а где старуха: в шароварах, платки цветастые с бахромой, и лица до самых глаз рукавом кофты прикрывают, чужого завидевши.

Мало в Крыму и деревьев, зато растут ягоды, каких Сергуня отродясь не вялы вал. Сорвал он кисть, ягоду в рот бросил, разжевал и долго плевался. Толмач до слёз смеялся.

— Экой ты неразумный. Зелёны ягоды жрёшь. Они по осени солодки, виноградом прозываются.

И ещё рассказал толмач, что Крым на море лежит. Кругом его обойди, везде вода. Только и есть дорога в Крым, так это по перешейку. Но Сергуне никак не понятно, толмач о воде говорит, а колодцев у татар мало, на воду они бедные. И ещё больше непонятно Сергуне, когда толмач сказал, будто в море вода солёная до горечи. Ни в Москве, ни в скиту такого Сергуня не встречал. Дома воду можно пить не только из колодца либо речки, но и из любой лужи…

Чем ближе подъезжал посольский поезд к столице ханства, тем чаще встречались аулы.

У самого города мурза Исмаил остановил поезд, залопотал по-своему, ткнул пальцем в видневшиеся в стороне от дороги строения. Толмач подошёл к боярской колымаге, перевёл:

— Сказывает, в город всем входить воспрещается. Такова ханская воля. Воинам и челяди в тех избах жить, а тя, боярин, с дьяками да возами, на коих подарки сложены, в караван-сарай провести.

Твердя недовольно затряс бородой:

— Не в чести московский посол у Менгли-Гирея!

Но не стал мурзе перечить, только и того, что взял с собой в караван-сарай ещё и Сергуню…

Бахчисарай, пыльный и грязный, в лощине. Вдали по одну руку меловые горы, по другую — скалистые. Сакли белые, плетнями огорожены, а во дворах виноградники и иные незнакомые Сергуне деревья.

Улицы в Бахчисарае туда-сюда петляют.

Сергуня подумал, что Исмаил заблудился. Наконец они въехали во двор огороженного глинобитной стеной караван-сарая. У самых ворот росли высокие тополя. Сергуня голову задрал, чуть шапка не слетела. Ахнул. Ай да дерево, высокое, стройное.

К мурзе подошёл безбородый татарин. Исмаил долго наказывал ему, видно, говорил о русских послах, потом, даже не взглянув в их сторону, ускакал.

— Истинно слово, басурман проклятый, — проворчал Родион Зиновеич, следуя за хозяином караван-сарая.

Сергуня нёс за боярином короб с едой. Шли тёмными переходами, и Сергуня всё боялся упасть. Наконец они вступили в освещённый подслеповатым оконцем чуланчик, без единой скамьи и стола, зато с пушистым ковром по всему полу. Хозяин согнулся в поклоне, жестом обвёл чулан и удалился.

— Басурманы проклятые, — снова выругался Родион Зиновеич. — Ни сесть тебе, ни лечь. Ешь и то на полу. Экий народец окаянный. — И со злости отпустил Сергуне затрещину. — Чего рот раскрыл? Ставь короб да беги, пущай дьяки с толмачом проследят, как поклажу с возов сымать будут, ино растащат нехристи. От них всяко жди.

* * *

От яма к яму[162], меняя коней, скакал гонец с письмом воеводы Василия Ивановича Шемячича к государю. Гнал он от самой литовской границы борзо, забыв про усталь. Вручая свиток, воевода наказывал: «Не медли».

Гонец молодой, ретивый. На смотрителей ямов покрикивал, торопил. У Можайска повстречались ему лихие люди, руку топором рассекли. Успел увернуться, а то насмерть бы зашибли. Тогда прощай воеводино письмо.

В Можайск въехал вечером. В людской у воеводы Сабурова перемотал руку, отъелся за несколько дней, и как сидел за столом, так и задремал.

Спал совсем мало. Растолкали. Напротив воевода сидит. Про гонца узнал, самолично спустился в людскую.

Воевода кивнул на руку.

— Поранили?

— Кость не перешибли, — ответил гонец, зевая.

— Тати ныне расшалились. Намедни посылал на них дружинников, да попробуй сыщи их. Лес хоть кого укроет… Ну а как там воевода Василий Иванович, не почал ещё рать противу литвин?

— Стоит войско наизготове, а ратью пока на Литву не хаживали. Верно, уж скоро. Слух был, король Сигизмунд войско в Смоленск послал. А в самой Литве шляхта со шляхтой задрались.

Воевода хихикнул:

— Коли б на что путное, а на шум да драку шляхта горазда. Это давным-давно всем ведомо. — И заелозил. Лавка жалобно заскрипела. — Когда к войску воротишься, поклонись Шемячичу.

У гонца веки слипались. Воевода поманил стряпуху:

— Потчевала ль молодца?

— Не беспокойся, батюшка, щец ел да кашу.

— Ну, коли насытился, умащивайся, передохни.

И хлопнул дверью. Стряпуха приволокла мохнатый тулуп, бросила на пол.

— Как кликать, Илюхой? Скидавай, Илюха, сапоги да броню, пущай грудь отдохнёт, и спи. Тараканы нас одолевают, да ты, поди, с устатку не учуешь…

* * *

Великая княгиня возвращалась с богомолья. Ездила в Даниловский монастырь ко всенощной. Сам митрополит Варлаам службу правил. Звала с собой и Василия. Но у того ответ один: «Аль мне иных забот нет, как по монастырям лоб бить?»

Сидит Соломония в колымаге, чёрным платком покрыта. От бессонной ночи лик совсем бледный. Поджала губы по-старушечьи, пригорюнилась. Прерывистой нитью тянутся мысли.

«Отколь у Василия злоба? Без веры живёт. В церковь ходок по большим праздникам. Духовника своего не признает…» И щемящая жалость к мужу ворохнулась в душе великой княгини.

Соломония шепчет, крестясь:

— Прости ему, Боже, грехи. Наставь на путь истинный.

Который год молит она об этом, но Василий не меняется. Особенно страшится его Соломония, когда он ворочается из ниточной. Как-то Соломония попыталась урезонить его: «Для великого князя ль то, чем дьяк Федька занимается? Руки в крови обагрил ты, государь».

Но Василий сказал резко: «Аль по голове велишь гладить за измену? Нет уж, с тем, кто на государеву власть замахнулся либо помыслил таковое, разговор у Федьки».

И не стал дале продолжать, показал ей спину.

Колымага уже въехала в Москву, покатилась по дубовым плахам мостовой. Отогнув шторку оконца, Соломония поглядывает на избы ремесленного люда и вдруг ловит себя на том, что завидует бабам, живущим в них, их, может быть, короткому, но бабьему счастью. Тому, какого Соломония никогда не доводилось испытать.

И горечь лезет в душу. Опустила шторку, забилась в угол. За что, за что терпит такое? Она ль не хотела быть матерью?

Разве не ей мерещится ночами детский плач?

* * *

Не ели, поджидали великого князя. Стыло на столе. Соломония недовольно поглядывала на дверь. Дмитрий выстукивал вилкой по серебряному блюду.

Трещат свечи, пахнет топлёным воском в трапезной.

Вошёл Василий. С шумом отодвинул ногой скамью, сел. Взял рукой кусок мяса, положил перед собой. Дмитрий тоже потянулся к блюду. Соломония к еде не притрагивалась. Василий повёл медленным взглядом, сказал, нарушив тягостное молчание:

— Гонец от воеводы Шемячича прибыл с письмом. Пишет воевода, литовский маршалок, князь Глинский, войну начал против своего короля Сигизмунда. Ещё просит воевода Василий помощь оказать Глинскому Михаиле. Мыслю я, настала наша пора.

Посмотрел на Соломонию, потом на Дмитрия. Они слушали потупив головы. Василий снова заговорил:

— Седни отпишу воеводам, пускай границу переходят. — И налив из чаши крепкого мёда, отхлебнул. — Ещё о чем хочу сказать. Семён да Юрий дале княжений своих не зрят, живут без государственной заботы. Ране злобствовал на них, ныне придушил обиду, до поры. Может, опомнятся. С Литвой же без них управлюсь. Но ежели! — Василий поднял грозно палец. И не закончил. Уставившись на Дмитрия, сказал уже о другом: — Тебя, братец, надумал я к войску отправить. Будешь воеводой над огневым нарядом.

Дмитрий ещё ниже склонил голову, а Василии вроде не заметил, своё продолжает:

— Завтра поутру тронешься. К чему дни терять?

Глава 9

НЕ БЫТЬ МИРУ!

Литовская смута. Степанка пушкарь отменный. Хан Гирей. Кружной путь на Москву. Ответ епископу Войтеху. Маслена весела. Государь гуляет.

День клонился к исходу, но жара не спадала. Сумерки коснулись края земли. Затемнело. Растворялись в ночи леса, и мал осаженная дорога угадывалась с трудом. На болотах кричала птица, а в глухомани смеялся и плакал филин.

По двое в ряд растянулись за Глинским семьсот мелкопоместных шляхтичей. Дремлют в сёдлах, переговариваются. Маршалок не слушает. Он думает о своём. Иногда поднимает голову к небу. Скоро взойдёт луна. Она нужна на переправе…

От того виленского сейма, когда перед всей вельможной шляхтой Ян Заберезский оскорбил Глинского, ничего не изменилось. Побывал Михайло у короля венгерского Владислава. Знал маршалок, что венгерский король королю польскому брат и приятель. При случае рассказал Глинский всё королю венгерскому. Тот заступился за него, просил Сигизмунда наказать обидчика, но король Польский и великий князь Литовский не дал суда, взял Заберезского под свою защиту.

И маршалок выжидал. Долго караулил свой час, списывался с московским великим князем, и теперь, когда русские полки подступили к литовской границе, настало его время…

Поворотившись в седле, Глинский бросил короткое:

— Владек, пить.

Ехавший на полкрупа позади дворецкий ловко извлёк из перемётной сумы серебряную кубышку, протянул маршалку. Тот припал губами к горлышку, сделал глоток, сплюнул:

— Не можно, тёплая.

И снова замолчал, душила злоба. Расстегнул ворот, не легче.

Выступив против Заберезского, Глинский знал, что тем начинает войну против короля. Но маршалка уже ничто не могло остановить. Ему ли, первому вельможе Литвы и Польши, терпеть унижение? Он смоет позор кровью. Сигизмунд пожалеет, что довёл до этого. Жалко покидать Литву, не покарав Заберезского. Глинский уйдёт с верными шляхтичами на Русь и оттуда набегами станет волновать Литву.

Ленивым розоватым диском выползла луна. Она всходила медленно, играла, ныряя в рваных облаках. Когда подъехали к Неману, её свет уже разливался по земле, серебристой тропинкой протянулся по речной глади.

Глинский натянул повод, замер. Неман дышал прохладой, успокаивал. Проводник, мелкопоместный шляхтич, сказал:

— Здесь, пан Михайло, брод.

Маршалок оставил слова проводника без ответа. Шляхтичи сгрудились у берега, выжидали. Но вот Глинский тронул коня, пустил в воду, а следом взбудоражили реку остальные…

Не ждали в Гродно. Спал городок. Стража признала маршалка, открыла ворота. Ехали рысью по узким улицам, мимо сонных островерхих, крытых черепицей домов, по мощённой булыжником площади. Обогнули костёл, у высокой каменной ограды осадили коней, спешились. Маршалок молча дал знак, и сразу же все пришли в движение. По приставным лестницам шляхтичи взобрались во двор, расправились с малочисленным караулом и с гиканьем, бранью ввалились в дом, кололи и рубили слуг, искали хозяина. Турок Осман и немец Шлейниц первыми ворвались в опочивальню. Ян Заберезский проснулся от шума, с перепугу залез под перину. Вытащили. Турок нож занёс, а немец саблей взмахнул, отсёк голову. Торжествуя, Шлейниц с Османом бросили её к ногам маршалка, ждут награды. Тот отвязал от пояса серебряный кошелёк, кинул им горсть монет и отвернулся…

На рассвете покинули Гродно. Впереди с головой Заберезского на древке горячил коня турок.

Уходил князь Михайло из Литвы, жёг поместья шляхтичей, державших руку Заберезского, наводил страх.

Стало известно это в Литве. Послал Сигизмунд на взбунтовавшегося маршалка войска, но Глинский избежал боя. От Минска повернул на север и, между Полоцком и Витебском перейдя Двину, ушёл в Новгород.

* * *

Князь Щеня вторую неделю как уселся на воеводство в Новгороде. И хоть слыл князь гордецом, самим государем послан, да не в какой-нибудь захудалый городишко, а где княжили в древние годы Ярослав Мудрый и Александр Невский, Щеня в воеводские дела принялся вникать с первого дня. Пускай знает государь и великий князь Василий, что не ошибся в Щене!..

Новгород — город великий, славный. Стены кремлёвские каменные. Боярские и купеческие хоромы тоже из тёсаного кирпича, красивые, с башенками затейливыми, оконцами цветного стекла, заморского. Просторные гостевые дворы для иноземцев из многих земель. В городе водопровод. А церкви да ряды торговые так и московских получше.

Волхов-река делит город на западную и восточную стороны. Меж ними мост на каменных устоях. На западной — три жилых конца: Неревский, Гончарный да Загородской; на восточной — два: Словенский и Плотницкий.

Западную новгородцы прозывают Софийской. Здесь, у самого берега Волхова, прилепился каменный детинец. За его стеной Софийский собор да подворье архиепископа.

Восточную сторону величают Торговой. На ней неугомонное торжище и Ярославов двор.

Что ни конец, то умельцы: плотники с гончарами, кожевники со швецами, кузнецы с оружейниками, сапожники с золотых дел мастерами и ещё много иного ремесленного люда.

Князь Щеня поселился в Ярославовом доме. Хоромы древние, четыре века стоят, Ярославом Мудрым сделаны, а всё ещё крепкие и в студёную зиму тёплые. Только и того, что велел Щеня плотникам настелить новые полы. Эти рассохлись и скрипят. Ступнешь в первой горнице, во всём доме слыхать.

Воеводство князю Щене выпало в необычный год. С лета мор в городе начался, хоронить не успевали, а тут ещё не за горами война с Литвой. На боярской думе о том речь шла. Не успел Щеня обжиться, как явился в Новгород со своим шляхетским волком князь Михайло Глинский и начал воеводу уговаривать, подбивать к совместному походу в литовские земли. Соблазнял маршалок: «Загоном пройдём и воротимся».

Может, и отказался бы Щеня — мор Новгороду ущерб причинил немалый, повременить бы с годок без войны, дать люду в себя прийти, — да помнил воевода, как великий князь Василий, провожая его на воеводство, напутствовал:

«Тебя, князь, любя шлю в Новгород. Верю, что не плесенью зарастёшь там, а будешь рукой государевой и очами. С полками новгородскими уподобишься для Сигизмунда больному зубу. На воеводстве не жди из моих уст, а поступай во всём на своё усмотрение».

Скрепя сердце поддался Щеня уговорам Глинского.

* * *

Загон выдался удачный, достали до самого Вильно.

Стоявший за Минском молодой воевода Ян Радзивилл, сын виленского воеводы Николая Радзивилла, опомниться не успел, как по тылам пронеслась конные вояки Щени и Глинского. Порушили полоцкий посад, размели по городам и местечкам пепел на пожарищах, напоили быстрых коней в Вилии-реке и поминай как звали.

Воеводе Радзивиллу впору повернуть своё воинство им вдогон да ударить в спину, но из Великих Лук угрожал Смоленску воевода Шемячич.

* * *

Тревожно в Литве…

Вельможные паны волнуются. Мелкопоместная шляхта, что живёт на обширных землях Михаилы Глинского, за ним потянулась. Нет в Литве единства. А русские полки, вот они, к самой границе подступили.

Богатая, отделанная золотом колымага виленского воеводы Радзивилла катила по мощёным улицам города. Воевода смотрел, как отступали за окошком каменные заборы с островерхими домами. Увитые цепким ползучим плющом дома терялись в зелени. Плющ местами стлался даже по красной черепице, взбирался до труб.

Старый воевода любил Вильно в летнюю пору, когда город зарастал буйной зеленью. Тогда Радзивилл забывал свои преклонные годы и к нему на короткое время возвращалась молодость.

Но теперь воеводу не радовало ни погожее утро, ни небо, чистое и голубое, как глаза юной жены, что поселилась в его доме после смерти старой…

К Турьей горе, на которой высился древний и мрачный замок, Радзивилл добрался в один час с епископом Войтехом. Один за другим въехали в открытые ворота, вместе вступили в тёмные коридоры.

Дневной свет тускло пробивался через узкие оконца-бойницы. Пахло плесенью. Гулко раздавались шаги, скрипели на петлях железные двери.

Многое перевидал замок на Турьей горе: и великого князя Миндовга, и храброго, мудрого Гедимина. Разбивались о его стены рыцари-крестоносцы и орды крымцев.

В зале, где стены затянуты красным шёлком, остановились. Дожидаясь выхода короля, успели переброситься несколькими словами.

— Не к добру привёл панов раздор, — печально проронил епископ и прикрыл глазки.

— Воистину так, — затряс седой копной волос Радзивилл, — воистину так.

Вошёл Сигизмунд в чёрном короткополом кафтане, воротник подпёр острый подбородок. Под глазами тёмные пятна, лицо бледное. Нервно щипнул тонкий ус, спросил, не ответив на поклоны:

— Пропустили Глинского со Щеней. Есть ли воевода в Вильно?

Радзивилл шагнул вперёд, ответил на незаслуженный упрёк дерзко:

— Король, разве на том виленском сейме я оскорбил маршалка? Или у меня, виленского воеводы, он искал суда? Теперь, когда с князем Глинским ушли твои рыцари, король, ты у меня ищешь ответа!

Не ожидал Сигизмунд от старого воеводы такой речи. Удивлённо поднял брови. Спросил уже спокойней:

— Разве у твоего сына Яна, пан Радзивилл, не имелось достаточно силы на Щеню и Глинского?

— Не в Яне причина, — оправдывая сына, ответил воевода. — Ян молод, но искусен. Сыми он свои полки, кто знает, не тронулся бы тогда великолукский воевода? А ещё идёт к Шемячичу из Москвы новая рать. Ведёт её Яков Захарьевич.

— На сейме решали скликать воинство. Отчего же шляхта медлит? — снова раздражённо сказал Сигизмунд.

— Великий князь и король, — заговорил молчавший до того епископ Войтех, — не поискать ли нам примирения с великим князем Василием?

— Шляхту примирить надо, — вставил Радзивилл.

— Шляхетские раздоры унять, не примирившись с князем Московским, не можно.

— Так слать послов к Василию, — опять подал голос Войтех.

Сигизмунд качнул головой.

— Твои слова, князь Войтех, о том же, о чём и я мыслю. Посольство это необычное. Путь ему в Москву через Дмитров. Если бы удалось тронуть сладкими речами сердце князя Юрия. Давно известно, нет между великим князем Василием и братьями согласия.

Сигизмунд помедлил, потом посмотрел на епископа.

— Мудр ты, князь Войтех, и саном епископским наделён. Кому, как не тебе, такое посольство вести?

* * *

Князь Дмитрий по прибытии к войску устроил огневому наряду потеху. В поле укрепление из дёрна возвели с башнями и бойницами. А в отдалении пушки одна к одной широкой лентой растянулись, стреляют по укреплению. Пригляделся князь Дмитрий. Один из пушкарей, молодой, статный и лицом пригожий, палит без промаха. Что ни ядро, то в цель. Подозвал. Пушкарь расторопный, в глазах услужение.

— Кликать как? — спросил Дмитрий.

— Степанкой, княже.

И не дышит, глядит не мигая. — Стрелять горазд.

Вытащив серебряный рублёвик, одарил. А у Степанки глаза преданные, за князем следит. Но тот спиной повернулся, пошёл вдоль ряда пушек.

С весны Степанка в Великих Луках. Город не малый, деревянный, рубленый. У бояр даже хоромы не каменные. Дороги местами бревенчатые, а больше земля, ухабы. Довелось Степанке с пушкарным обозом через город ехать, так в пути не одной телеге колеса обломили…

Побывал Степанка и во Пскове. Огневое зелье возили. На обратном пути в Новгород собрались завернуть, но, прознав, что в городе людской мор начался, передумали.

Скучно Степанке в Великих Луках. Из Москвы уходили, думал, воевать будут, ан стоят без дела. Степанкин сотник, боярский сын Кошкин, от томленья взялся обучить Степанку грамоте. Степанка парень смышлёный, быстро науку ухватил. Летом уже вовсю буквицы царапал, в письмена слагал. Выйдет к речке, сядет на берегу и выводит на бересте слова, а сам шепчет. Коли б кто подслушал, о чём он говорит, то узнал бы Степанкину тайну. А писал он каждый раз письма в Москву, но не Сергуне и Игнаше, а Аграфене, в любви признавался.

Письма те Степанка по воде пускал. Нацарапает, положит на волны, и закружится береста по течению.

Однажды всё же сложил письмо Сергуне с Игнашей. Похвалиться вздумал. Обо всём захотелось написать ему: и как по холодам до Великих Лук добирались, и что за город это, особливо какой он, Степанка, умелец в стрельбе из мортиры и грамоту в срок короткий осилил… Но письмо вышло совсем короткое, нацарапал всего лишь, что он, Степанка, у князя Дмитрия нынче в чести, как есть он пушкарь отменный, лучше всех других. И коли они, Сергуня либо Игнаша, увидят Аграфену, пускай ей обо всём этом порасскажут…

* * *

Стар хан Менгли-Гирей, высох, что трава в позднюю осень. В тёмных глазах нет прежнего огонька. Бритое лицо обратилось в пергамент…

Ой вы, годы! Промчались быстротечным ветром, и нет вас. Не успел опомниться, как старость нагрянула.

Менгли-Гирей знает, сыновья ждут его смерти. У него много детей от многих жён. Сыновья подобны шакалам. Они грызутся между собой за лучшую кость.

С того дня, как хан Ахмат, уподобившись шелудивому псу, с поджатым хвостом уполз к себе в Сарай зализывать раны да там и погиб от ножа, Менгли-Гирей не боится Золотой Орды. Наследники Ахмата точат друг на друга сабли. Не опасается хан Менгли-Гирей и турецкого султана. Султан посадил Гирея на ханство в Крыму, султан верит Менгли-Гирею. В Бахчисарае вот уже многие годы живёт визирь Керим-паша. Но султану и невдомёк, что визирь Керим-паша хоть и служит своему султану, но друг и первый советчик Менгли-Гирея…

Обложившись подушками, хан сидит, поджав ноги, на совсем низеньком помосте. Ниже его, на ворсистом ковре, уселся визирь. Они вдвоём. Перед ними блюдо с бешбармаком, жареная баранина, обжигающие губы румяные чебуреки и нарезанный ломтями холодный овечий сыр.

Ни хан, ни визирь к еде не притрагиваются. Недвижимы. Слышно, как в тишине журчит вода фонтана да набежавший вечерний ветерок играет листьями в саду.

Но вот открыл рот хан, заговорил:

— Скажи, Керим-паша, ты много лет провёл со мной, ел из одного казана, спал на войлоке у моих ног. Что делать мне? Московиты и литвины дары шлют. Послы их обивают мои пороги, ловят мою милость. Сигизмунд и Василий дружбу мне предлагают…

Высокий рыжебородый визирь с тюрбаном на голове прищурил один глаз, слушает.

— Ты мудрый, Керим-паша, о чём твои мысли, доверь мне. Открыл визирь глаз, огладил бороду.

— О, аллах! Велик хан Менгли-Гирей, и безгранична его сила. Орда его подобна урагану, сметающему всё на своём пути. Уже не потому ли надают ниц перед тобой московиты и литвины? В твоём славном Бахчисарае, великий хан, достаточно места для тех послов, и да пусть они живут в ожидании милости твоей. И да пусть гяуры надеются. Надежда — утешение слабых. Ты же, о аллах, будешь водить орду и в Литву, и на Русь. Двумя руками неиссякаемой реки льются в твоё могучее ханство золото и невольники. К чему, великий хан, тебе закрывать один из твоих рукавов?

Улыбка мелькнула на тонких губах Менгли-Гирея.

— О, мудрый Керим-паша, ты прочитал мои мысли. Теперь отведай баранины, — и, поддев ножом огромный кусок, протянул визирю. — Могучий султан, чья милость ко мне безгранична, от сердца своего оторвал такую жемчужину, как ты, Керим-паша, и отдал мне. Аллах да продлит годы нашего султана.

— Аллах! — ответил визирь, склонив голову и приложив руки к груди.

* * *

Горбится Приволжье. Изрезано буераками и речками. Подпирают небосклон тёмно-зелёные леса. Низовые облака ползут, рвутся о верхушки сосен, виснут клочками, курятся по падям.

С бугра на взгорочек по дорогам и гатям резво бегут лошади. Иногда лес распахивается, и под конскими копытами расстелется вся в цветах, как девичий сарафан, луговина. А то потянет молочным сырым туманом по болотистой низине, скроет ездового на передней упряжи, не разглядишь. Зябко.

Тогда епископ Войтех ёжится, задёргивает шторку колымаги и долго дышит в широкий ворот сутаны, отогревается.

Проезжал Войтех по городкам и сёлам и от самой границы и ещё далеко за Великими Луками всюду видел московские полки: конные и пешие, огневой наряд, воинов в большом числе. Но никто Войтеху в дороге преград не чинил. А, наоборот, в Великих Луках князь Дмитрий и воевода Шемячич с честью принимали литовского посла, потчевали и велели смотрителям почтовых ямов посольство нигде не задерживать, на станциях коней лучших давать, менять незамедля и за прогоны с посла не взыскивать.

Скор и безопасен путь епископа Войтеха. Миновали Ржев, остался в стороне московский шлях. Ржевский боярин-воевода, прознав, что литовский посол взял на Дмитров, зачуял неладное и спешно погнал гонца к великому князю Василию с уведомлением.

* * *

Князь Юрий приезду литовского посла рад, король Сигизмунд звона какую честь ему выказал, выше великого князя поставил! Но в душе князя Юрия, однако, смятение. Коли дознается Василий, что наперёд его, государя, с послом сносился, не миновать беды.

Спозаранку подхватился Юрий, места себе не найдёт, ходит, раздумывает, никак не решится, принимать литовского посла либо нет. Один голос в душе шепчет: «Откажись, пускай на Москву отъезжает». Другой, вкрадчивый, масленый, над первым насмехается, в трусости уличает: «Аль не князь ты и не одного корня с Василием?» — «Хоть и князь, да не великий», — снова твердит первый голос и начинает злить Юрия. Князь трёт бледный лоб, откидывает ребром ладони поредевшие волосы. У дверного проёма останавливается, подзывает отрока.

— Обеги бояр, пущай после полудня сойдутся. Да пусть не ленятся, дело неотложное. Чаю, наслышаны, посольское.

Отрок проворный, на каблучках крутнулся, и нет его, а Юрий руки за спину и в пол уставился, раздумывает. Пожалуй, верно решил, епископа при боярах выслушать. Ибо о чём речь пойдёт меж ними, Юрием и послом, Василию всё одно донесут…

* * *

Посла принимали в горнице. Хоромина низкая, тесная, не то что кремлёвская Грановитая палата.

Бояр тоже не густо, с десяток по лавкам скучает. И родовитостью они московским думным уступают, и богатством. Но Юрий великому князю подражает, в кресле на деревянном помосте уселся, а литовский епископ перед ним стоит в отдалении, речь держит. Боярам любопытно. В кои годы такое случается, чтоб послы к ним в захудалый Дмитров-город заявлялись.

Хитро плетёт речь епископ Войтех. И не от себя сказывает, а от короля. Улещивает князя Юрия: и мудр-де он, и княжение его разумное. Юрий доволен, губы в улыбке кривит.

Развернув свиток, епископ читает:

— «Брате милый, помня житьё предков наших, их братство верное, хотим с тобою в любви быть и крестном целовании, приятелю твоему быть приятелем, а неприятелю неприятелем и во всяком твоём деле хотим быть готовы тебе на помощь, готовы для тебя, брата нашего, сами на коня сесть со всеми людьми нашими, хотим стараться о твоём деле всё равно как о своём собственном. И если будет твоя добрая воля, захочешь быть с нами в братстве и приязни, немедленно пришли к нам человека доброго, сына боярского; мы перед ним дадим клятву, что будем тебе верным братом и сердечным приятелем до конца жизни».

Склонил голову Войтех, свернул пергамент в свиток. Ближайший боярин подскочил, передал Юрию. Тот задумался. Слаще мёда слова посла литовского, но Сигизмунд далеко, а Василий под боком.

Бояре перешёптываются: как ответит князь Юрий литвину? Юрий же на бояр посмотрел, будто у них искал поддержки. Но те очи долу, не желают с князем глазами встречаться.

И тогда Юрий заговорил:

— Королю Сигизмунду приятель я по сердцу и братом желаю называться, видит Бог! — Юрий поднял указательный палец. — Заслал бы к нему боярина на клятвенное целование, да допрежь брата моего, великого князя и государя, не могу поступиться. Коли король с Василием замирится, и я с королём Литовским в мире и добром согласии буду на все лета! Верна ли речь моя, бояре? — Юрий взглядом обвёл горницу. Бояре загалдели:

— Верно речёшь, княже!

— Мы литвинам не недруги, но почто их посол с государем Василием Ивановичем самолично не сносится? — выкрикнул молодой лобастый боярин. — Нам смуты меж нашими князьями не надобно!

Юрий покосился на него. Промелькнула мысль: «Бона что, боярин Нефёд! А я гадал, кто в Васькиных доносчиках ходит? Вишь, московский радетель выискался!»

Но тут же снова обратился к епископу:

— Слыхал ли, князь Войтех, о чём бояре глаголют? А они голова моя.

Поджал епископ бескровные губы, ничего не промолвил. Гордо отвесив поклон, оставил горницу.

* * *

На псарне смертным боем секли псаря Гриньку. Били за то, что не уберёг суку Найдёну, околела. Сам великий князь заявился на псарню. Лежит Найдёна на соломенной подстилке, застыла. Опустился Василий на корточки, заглянул в остекленевшие глаза, поморщился жалостливо. Потом стремительно поднялся, буркнул угрюмо:

— Каку суку сгубил…

Уставился на челядинцев. А те рады стараться. На Гринькиной спине кожа полопалась, и батоги по мясу хлещут.

Псы кровь чуют, по клеткам мечутся, воют. Гринька кричать перестал, мычит только.

Подошёл Василий поближе, подал знак, челядинцы батоги опустили, выжидают. Гринька застонал, приоткрыл глаза, узнал великого князя. Хотел было подняться, напружинился, но тут же ослаб. Василий носком сапога пнул его.

— Упреждал я тя, Гринька, чтоб суку паче ока берег, аль не упреждал? Ну, ответствуй, как государя волю чтишь?

Нахмурился, ждёт. А псарь рот открыл, с трудом, превозмогая боль, выговорил неожиданно:

— Для тебя, государь, сучья жизнь человечьей дороже…

Произнёс и глаза закрыл. Василий затрясся, ногой пристукнул:

— Бона как ты каешься, холоп! Бейте, покуда дух не испустит!

И от двери под свист батогов пригрозил старшему псарю:

— Найдёну закопай, да вдругорядь за псов с тебя шкуру спущу.

* * *

Охотились на лис, травили собаками. Государь осерчал, за полдня одну выгнали и ту упустили, вот теперь другая, того и гляди, увильнёт.

Собаки бегут по следу стаей, лают на все лады, голос подают. Василий коня в намёт пустил, не отстаёт. За ним нахлёстывает коня оружничий Лизута, а поодаль рассыпались цепью егери.

Вынеслись на поляну. Тут государь увидел — в траве мелькнула рыжая спина. Аукнул, поворотил коня за ней. От стаи оторвался Длинноухий, сын Найдёны, большими скачками начал настигать лису. Та метнулась в сторону, к чаще, но Длинноухий подмял её, зубами ухватил, клубком завертелись. Егери подоспели, помогли псу. Государь с коня долой, приласкал Длинноухого. Тот язык вывалил, боками поводит.

— Своего, мною дарённого, натаскивал ли? — спросил Василий у Лизуты.

Оружничий замялся. Государь вопрос повторил:

— Я о псе речь веду, что от Найдёны давал тебе. Аль запамятовал?

— Выпускал, осударь, единожды, но чтой-то нюхом, сдаётся, негож.

Василий недовольно оборвал боярина:

— Не плети пустое, Найдёниного помёта пёс! Это, Лизута, у тебя нюх скверный от старости. А коли пёс нюхом страждет, так псари виноваты, горячим накормили, — и снова принялся гладить Длинноухого.

— Истину речёшь, осударь, видать, псари, дурни, перестарались, — поддакнул Лизута.

Но Василий не дослушал его, усаживался в седло.

В Воробьёво попали к заходу солнца. Едва отроки коней привели, дьяк Афанасий навстречу бежит, в руке свиток пергамента зажат. Нахмурился Василий.

— Государь, воевода ржевский письмишко шлёт! — переведя дух, вывалил дьяк.

— Читал ли, про что воевода уведомляет? Дьяк отдышался.

— Сигизмунд-король посла своего заслал, епископа Войтеха. Да он путь на Москву хитро выбрал, кружной, через Дмитров…

— Вишь ты, — прищурился Василий, — значит, к Юрию заездом. Неча сказать, добрый молодец братец, посла моего недруга привечает. Ну, ну, поглядим, о чём у них сговор поведётся.

Не взяв из рук дьяка письма, Василий поднялся по ступеням крыльца в хоромы.

* * *

Едва порог переступил, навстречу князь Одоевский. Заметил Василия, посторонился. Государь бровью повёл.

— Пошто шарахаешься?

Одоевского мороз продрал. Рот открыт, а слово не вылетает. Василий сказал угрюмо:

— Рыбой зеваешь. Аль вину за собой каку чуешь? Подступился, в глаза заглянул, как в душу забрался.

Одоевский чем-то напоминал Василию Юрия. Хотел сказать: «С братом моим ты, князь Ивашка, схож очами. А может, и шкодливостью. Все вы храбры, пока вам в лик не заглянешь». Но промолчал, оставил Одоевского в покое. В горницу зашёл, опустился в кресло, задумался.

Не по разуму живут братья, злобствуют, у гроба отца уделов себе требовали, свару норовили затеять. Нынче с недругом сносятся, привечают. Юрию не терпится, знает, за бездетностью Соломонии ему государем после него, Василия, быть…

Выбранился вслух:

— Окаянные, усобники подлые!

* * *

Михаиле Плещееву в Дмитров ехать неохота. Наказал государь без Юрия не ворочаться. А Михайло знает, у дмитровского князя воров есть. Ну как не пожелает ехать на Москву? Чать, зовут не на пироги. Пред грозными очами государя стоять Юрию, держать ответ за литовского посла.

Плещееву и путь не ахти какой дальний, в неделю обернуться можно, а всё затягивает, со дня на день поездку откладывает. Когда же боле тянуть было невмоготу и Плещеев велел челяди собираться в путь, нежданно Лизута вестью обрадовал. Ехать Михаиле в Дмитров не потребно. Государь уже не гневается на брата Юрия. Дмитровский боярин Нефёд сообщил государю, что князь Юрий хоть и встречался с литовским послом, однако на уговоры епископа не поддался и государю своему, великому князю, не изменил.

* * *

Государь посла бесчестил, принимал не в Грановитой палате, при боярах думных, а у озера, на виду у холопов-рыбарей.

Слыхано ль? Этакого ещё на Москве не бывало, чтобы послу, да ещё литовскому, великий князь встречу давал при мужиках, холопах. Те невод завели. Один край у берега к шесту привязали, а от него сыплют сеть на самую глубину. Опоясали кольцом добрую часть озера, лодку к берегу подогнали, ждут государева знака.

Войтех давно уже сказал своё, тоже дожидается, что Василий ответит, а тот ни слова пока ещё не проронил.

Войтеха сюда Плещеев и Лизута доставили. Большего позора епископу не доводилось изведать. Ему бы поворотить отсюда, но немало наслышан о гневе великого князя Московского.

А тот рыбарям рукой показал: давай, мол, начинай. Те за верхний край верёвки ухватились, на себя подтягивают невод, перебирают. Плещеев кули рогозовые открыл. В одном рыба серебром заблестела, в другом раки шевелятся, потрескивают.

Наконец Василий голову к послу повернул, сказал громко:

— Вот ты, князь Войтех, мне в любви распинался, за короля своего Сигизмунда ратовал, о мире речь держал. Так и ответствуй по-доброму, если от чиста сердца всё это: зачем в Дмитров заезжал? К чему брата моего Юрия на меня возмутить пытался? Аль вы с Сигизмундом усобицы меж нами ищете? Ну нет, не допущу до этого!

Неожиданно прервал речь, кулаком погрозил холопам:

— Шнур нижний подняли, рыбу упускаете! Жмите к земле!

Лизута к неводу подскочил, засуетился, а Василий снова к послу повернулся:

— Рад бы я не воевать с королём Сигизмундом, в согласии жить, да нет у меня к нему веры. Города наши древние, российские держит он. По какой правде это, ответствуй, князь Войтех?

Тот молчал, грудь сдавило, дышать тяжело. Упасть боится, едва стоит. Василий, не замечая этого, своё продолжает.

— Где справедливость? Ан и сказывать тебе неча, князь. То-то! Я же мыслю, и это мой ответ королю Польскому и великому князю Литовскому будет: замириться погожу, но и воевать до весны будущей воздержусь. Погляжу, как король Сигизмунд поведёт себя.

— Государь, дозволь отбыть, — с трудом проговорил Войтех. Василий пожал плечами, сказал со смешком:

— Аль на уху не останешься, князь? Сейчас на костерке сварим, отведаешь. С дымком, вкусно. А то раков, коль ушицы не желаешь. Пальцы оближешь.

— Нездоровится мне, государь.

— Ну разве так. Не держу. Эгей, Михайло, Лизута, доставьте королевского посла в Москву, лекаря к нему привезите. Когда же князь Войтех соблаговолит в Литву отъехать, велите путь его обезопасить!

* * *

В буднях не заметили, как и осень с зимой пролетели. Наступила весна нового года. На масленой провожали зиму. Праздник был весёлый, разгульный, с блинами и медами хмельными. На Красной площади качели до небес. Скоморохи и певцы люд потешают. Гуляй, народ честной. И-эх!

Вассиан от всенощной в келью удалился. На душе пусто, тоскливо. Нахлынуло старое, древнее, растревожило. Вспомнилось, как в отроческие годы, когда ещё сан иноческий не принимал, на масленую городки снежные строили, с девками тешились, на тройках гоняли…

Поднялся Вассиан с жёсткого ложа, поправил пальцами фитилёк лампады, накинул поверх рясы латаный тулуп, клобук нахлобучил, выбрался на улицу. Под ярким солнцем снег таял, оседал. С крыш капало.

Вассиан брёл по Москве, месил лаптями снег. На Красной площади остановился. Люда полно. Вся Москва сюда вывалила. Гомон, смех. Поблизости от Вассиана бабы и девки в кружок собрались, ротозейничают. Ложечник, плясун, по кругу ходит, пританцовывает, в ложки наяривает.

В стороне мужик кривляется, песни орёт. Юродивый в лохмотьях, лицо струпьями покрыто, веригами звенит, смеётся беспричинно, в небо пальцем тычет.

— Бес обуял, — шепчет Вассиан и хочет повернуть обратно, а ноги вперёд тащат, где народу ещё гуще и дудочники на рожках наигрывают, в бубены выстукивают.

Нос к носу столкнулся с боярином Версенем. Остановились, дух перевели.

— Сатанинское представление, — пробасил Вассиан. — Непотребство!

— Вавилон! — поддакнул Версень.

Замолчали, глазеют по сторонам, качают головами. А вокруг веселье. Какой-то монах-бражник, хватив лишку, рясу задрал, отбивает на потеху зевакам камаринскую, взвизгивает:

— Ах, язви их! — И девкам подмигивает: — Разлюли малина!

Мужики смеются:

— Вот те и монах!

— Соромно, — сплюнул Версень.

— Стяжательство и плотское пресыщение суть разврат, — Вассиан перекрестился.

Аграфена из толпы вывернулась. И на лице довольство, румянец во всю щёку. Версень дочь за руку, домой потащил.

— Раздайсь! Пади! — закричали вдруг в несколько глоток. Вздрогнул Вассиан, обернулся круто. Из Спасских ворот намётом, с присвистом вынеслись верхоконные, врезались в толпу. Не успел народ раздаться, как смяли, копытами люд топчут, плётками машут, баб и девок по спинам хлещут.

Под передним всадником конь белый, норовистый. Вассиан признал великого князя, а с ним Плещеева и Лизуту с гриднями из боярской дружины, ахнул.

Какой-то мужик наперерез кинулся, государева коня за уздцы перехватил. Конь на дыбы взвился, но у мужика рука крепкая. Тут Михайло Плещеев коршуном налетел, что было силы мужика перепоясал по голове плёткой. Мужик бросил повод, глаза ладонями закрыл.

С гиканьем и визгом пронеслись мимо Вассиана всадники, едва успел он в сторону отпрянуть. Скрылись. Толпа снова прихлынула. Мужик снегом кровь со лба отёр, выругался, погрозил вслед великому князю.

— Избави меня от лукавого, — вздохнул Вассиан и, приподняв полы тулупа, покинул площадь.

* * *

А у Михайлы Плещеева в хоромах дым коромыслом. Стряпухи и отроки с ног сбились. Гостей хоть и мало, но с ними сам государь. Зубоскалят, вспоминают, как люд на Красной площади распугали.

Василий грудью на стол навалился, глазищами по горнице шарит, слушает. Боярин Лизута не знает, как и угодить великому князю. Голос у оружничего сладкий, в душу лезет.

— Осударь-батюшка, а кого-то я приметил в толпе? Хи-ха!

Василий взгляд на Лизуту перевёл.

— Косой Вассиан жался. Ну ровно нищий. Хе-ха!

— Уж не его ли ты, Михайло, плёткой угостил? — затрясся в смехе великий князь, и все грохнули.

— Еретика косого и хлестнуть бы не грех. Экий ты, Лизута, не мог мне загодя на него указать, — вторит Плещеев.

— Попы на Руси завсегда мнят свою власть выше великокняжеской. Ан нет, выше государя не летать, — снова вылил словесного елея Лизута.

Василий недовольно поморщился. Лизута оборвал речь. В горнице наступила тишина. Государь положил на стол крупные, жилистые руки. Потом вперился в Плещеева.

— Заголосил бы ты, Михайло, кочетом, — сказал и откинулся к стенке.

Плещееву дважды не повторять, мигом на лавке очутился, голову вверх задрал, руками, что крыльями, захлопал, на все хоромы закукарекал.

— Ай да Михайло, угодил! — пристукнул Василий ладонью по столу. — Уважил. Вижу, любишь меня.

Плещеев с лавки долой, великому князю поясной поклон отвесил.

— Верю, Михайло, верю, — похлопал его по плечу Василий.

А тот рад без меры, потешил государя. Тут же, ещё дух не перевёл, склонился чуть ли не к самому уху Василия, новое спешит выложить.

— Государь, — таинственно зашептал Плещеев. — Курбский-князь отроковицу от тя прячет, князя Глинского племянницу. Хоть летами она ещё не выдалась, а собой хороша. Ух-ха! Видать, Курбский дожидается, Елена в сок и невеста ему.

— Князь Семён не дурак, — снова хихикнул Лизута.

У Василия брови сбежались на переносице. Сказал — отрезал:

— На девку погляжу, а с Семёна спрошу, — и поднялся из-за стола. — А пока же кличь, Михайло, твоих холопок, веселья желаю. Да песенников не забудь, пущай душу взбодрят.

— Мигом, государь! — крутнулся Плещеев. — Ух, и порадую я тебя…

Глава 10

ЛЮДИ ГОСУДАРЕВЫ

Боярская вотчина. Московские рати. За здравие княжны Елены. Твердина хворобь. Дьяки посольские. Боярин Твердя ответ держит. В замке виленского воеводы. Жалостливые тиуны государю не надобны!

Боярин Иван Никитич воротился с поля. Весна погожая, к урожаю, и на сердце радостно. Боярину Пушкарный двор бельмо в глазу. И смрадно, и грохотно. Загнал его великий князь силком к мастеровому люду, приставил для догляда. Да боярское ль это дело? На то немчишка Иоахим есть.

Версень на Пушкарный двор ходил так, для отвода глаз. Явится к полудню, голос подаст — и в караульную избу к печи.

А с теплом совсем невмоготу боярину. Потянуло в сельцо. Тиун тиуном, да своё око не помеха-Сельцо Сосновка у Ивана Никитича невелико, да место красивое, лес и речка. С высоты холма, где боярское подворье, поле как на ладони.

Спозаранку Версень объехал верхом угодья, поглядел, как крестьяне пашут да не мелко ли. На подворье воротился, в амбар заглянул. Бабы зерно в кули рогозовые насыпают. Боярин руку в короб запустил, поворошил. Зерно сухое, тяжёлое. Тиун Демьян обронил:

— В землю просится хлебушко.

— На той неделе приступай, — сказал Версень.

У крыльца мужик топчется. Голову опустил, пригорюнился.

— В чём вина, смерд? — строго спросил у него Версень. Крестьянин и рта не успел раскрыть, как тиун наперёд выскочил.

— Коня не уберёг Омелька. По моему дозволению взял из твоей конюшни, батюшка Иван Микитич, ниву свою пахать. Там в борозде конь и пал. Не уберёг он коня твоего.

— Старая была кобыла, болярин, и хворая. Невиновен я! — Крестьянин приложил к груди ладони. — Помилуй.

Глаза у Версеня насмешливо прищурились.

— А что, Демьян, уж не тот ли это Омелька, что в жёнки девку Малашку взял?

— Он самый, — угодливо хихикнул тиун.

— Бона как, — нараспев протянул боярин. — Мил человек, почто тебе кобыла надобна с такой жёнкой, как Малашка? Её-то саму в плуг запрягать. Зад не мене, чем у кобылищи.

Да и телесами Бог не обидел… И что мне с тобой теперь поделать? — Версень почесал затылок. — Придётся тебе, Омелька, до Юрьева дня с Малашкой долг за коня отрабатывать, а завтра, с утречка, впряги-ка ты их, Демьян, в борону. Походят Омелька с Малашкой в хомуте денёк заместо кобылы, наперёд знавать будут, как добро боярское беречь. А ты, Демьян, самолично догляди за ними, чтоб без лени. Отмахнулся от мужика, как от назойливой мухи.

— Иди, мил человек. Не то милость на гнев сменю и батогов велю дать тобе. Экий нерадивец, загубил коня, теперь слезу пускает. — И уже с крыльца обернулся, спросил у тиуна: — А что, Демьян, сколь это лет минуло, как Малашка у меня в дворне бегала?

— Пятую весну, батюшка Иван Микитич, — смиренно отвечал крестьянин.

— Гм! У тобя, верно, и детишки уже есть, Омелька?

— Как без них, болярин, — согнулся мужик. — Двое мальцов.

— Ну, ну! Так ты не запамятуй, Демьян, о чём я тобе наказывал. В борону Омельку с Малашкой, пущай порезвятся…

* * *

Исхлестали землю весенние дожди, напоили досыта. Едва подсохло, как промчалась через Мозырь и Туров шляхетская конница маршалка Глинского. Измесили копытами землю, осадили Слуцк.

Из Москвы маршалку великий князь письмо прислал, а в нём велел вглубь Литвы не заходить, дожидаться подхода русских полков.

Вскорости воевода Шемячич к Минску подступил, позвал Глинского на подмогу. У князя Михаилы иные думы. Мыслил Слуцком овладеть, но пришлось послушать Шемячича. Не стал маршалок перечить. Минска, однако, они не взяли, повернули коней к Борисову.

К лету московские воеводы Щеня с Яковом Захарьичем да Григорием Фёдоровичем в Литву выступили. Прознав об этом, Шемячич с Глинским пошли им навстречу. Дорогой захватили Друцк и у Орши соединились с воеводами Щеней и Григорием Фёдоровичем. А воевода Яков Захарьич теми днями стал под Дубровного…

Забеспокоились в Литве. К середине лета собрал король многочисленное войско, двинулся к Орше. Прознав о том, воеводы Щеня с Шемячичем и Глинским, не дав Сигизмунду боя, отступили за Днепр, к Дубровне. Не преследовали их литовское войско. Король Сигизмунд остановился в Смоленске, а московские воеводы от Дубровны ушли к Мстиславлю, выжгли посад, овладели Кричевом.

Поставил Сигизмунд над литовским войском гетмана Константина Острожского. Захватил гетман Торопец и Дорогобуж и, оставив здесь смоленского воеводу Станислава Кишку, наказал ему город кренить.

Но московские полки отходили недолго. К исходу лета они снова двинулись к Дорогобужу и Торопцу. Не оказав им сопротивления, Станислав Кишка бежал…

Осенью король Сигизмунд и великий князь Василий заключили мир. Признала Литва за Москвою земли, завоёванные Иваном Васильевичем, подтвердила старые договоры. Величали тот мир в грамоте вечным, но и в Москве и в Вильно чуяли: недолго быть тишине и покою…

* * *

Князь Курбской терялся в догадках: что великому князю от него потребно? Вины за собой не чует, не перечил и службу государеву правил по совести. Так для чего же Василий призвал к себе? Ведь на думу Курбский и без того пришёл бы.

Едва князь Семён в Грановитую палату вступил, как государь на Курбского глазищами уставился, пальцем ткнул:

— После думы не уходи, спрашивать тебя буду.

А о чём, не сказал. И уже Курбского ровно не замечает. На думе бояре спорили, шумели. Одни за мир с Литвой тянут, другие войны требуют. Каждый норовит другого перекричать. Князю Семёну не до того. У него свои мысли: «О чём разговор поведёт Василий, какую ещё задачу задаст? Избави, снова в Литву послать захочет».

Раньше в Вильно ехал охотно. Чужую жизнь поглядеть, паче же всего радовался, когда был с королевой польской и великой княгиней литовской Еленой…

Ньнче не то. В последний раз насилу вырвался из Литвы. Дорогой от буйной шляхты только и спасался Сигизмундовой охранной грамотой.

И больше всего не желал князь Семён теперь покидать Москву не потому, что смерти опасайся от шляхетской сабли. Курбские не того рода, кто по накатам отсиживается. Нет! Князь Семён один только и ведал, никому не сказывал, как вошла в его сердце молодая княжна Глинская. И время прошло малое, как привёз он её на Русь, ан будто не было раньше никогда великой княгини Елены. Княжна Гелена виделась Курбскому хозяйкой в хоромах, женой. Мыслил услышать от Михаилы Глинского на то добро…

К полудню отсидели бояре в думе, согласились на мир с Сигизмундом и по домам разбрелись. Великий князь Василий, проводив взглядом бояр, строго посмотрел на Курбского. Молчал, барабанил пальцами по подлокотнику. Потом вымолвил:

— Слышал я, княже Семён, что ты от меня сокрываешь племянницу маршал ка Елену Глинскую. Верно ли то? — Подался в кресле, насторожился.

Курбский вспыхнул, брови вздёрнулись недоумённо:

— Государь, слова-то облыжные. Кто наговаривает на меня, видать, зла мне желает. К чему стану я укрывать княжну Елену? Князь Михайло поручня мне за ней догляд, вот и привёз я её в Москву.

— Почему о том сразу мне не сказывал, таил? — прищурился Василий. — Почитай, с той поры год почти минул! А мне ещё говаривали, будто вознамерился ты женой её своей сделать? Так ли это?

— Молода она, государь. Да и князя Михаилы слово по тому надобно послушать, — смело ответил Курбский.

— Так, княже Семён, — прервал его Василий. — Значит, правду мне рекли. — Насупился, что-то соображая. Потом вдруг повеселел. — Молода, сказываешь. А ты всё ж покажи мне княжну. Ась? — И ощерился в улыбке. — Дозволь мне, людишке малому, на красоту княжны Елены позреть.

— Воля твоя, государь, — склонил голову Курбский.

— Во, люблю тебя за смирение. Ну, коли ты согласен, так жди меня завтра к обеду. Да не забудь, ворота распахни. Не обижай уж ты меня, княже Семён, всё ж государь я твой, — и изогнулся, достав бородой колен.

У Курбского чуть с языка не сорвалось: «Не юродствуй, государь», да сдержался…

* * *

За длинным дубовым столом, уставленным в обилии разной снедью, сидели втроём: государь да Курбский с княжной Еленой. Глинская молода, статна, лицом прекрасна, белотела. На Елене платье чёрного бархата, жемчугом отделанное, волнистые волосы русые на затылке в тугой узел стянуты. Длинные ресницы долу слушаны. А как поднимет да глянет на великого князя своими глазами, в душу лезет. У самой же щёки рдеют.

Василий ест не ест, всё больше княжной любуется. Вспомнилось, как во хмелю расхваливали её красоту Плещеев с Лизутой, мысленно давно согласился с ними.

Курбский, видать, чует, что творится с великим князем, сидит пасмурный. Василий будто не замечает его. Налил князь Семён заморского вина в кубки:

— За здравие твоё хочу испить, государь. Василий взял, ответил:

— Не надобно за моё, княже Семён, за меня успеется. А вот за княжну охотно.

Вспыхнула Елена, посмотрела на Василия. А тот улыбнулся, опорожнив кубок, постучал им об стол, пожурил:

— Негоже княжне Елене Глинской жить у тебя, княже Семён. Да и бояре языки чешут попусту. С завтрего дня жить она станет у меня в палатах. — Встал из-за стола. — За обед благодарствую, княже.

И пошёл к выходу. Побледнел Курбский, растерялся. Даже провожать великого князя поднялся с трудом. Умащиваясь в колымагу, государь поворотился, насмешливо смотрит на Курбского.

— Да, чуть не запамятовал. Не нынче, а на то лето пошлю тебя во Псков наместником. Жалобы от псковичей поступают на князя Репню-Оболенского. Чуешь, княже Семён, что поручить тебе собираюсь?

* * *

В ту же зиму приехал в Москву князь Михайло Глинский и поступил на службу к великому князю. Одарил его государь щедро и дал на прокорм город Малый Ярославец, ещё сёла под Москвою.

Ко всему наказал государь Василий воеводам, чьи полки в Литве стояли, оберегать вотчины князя Михаилы Глинского.

* * *

— Сергунька, Сергунька! — на весь караван-сарай раздавался визгливый голос боярина Тверди. — Леший бы тя побрал, запропастился!

Вбежал Сергуня, у двери дух перевёл. Боярин лежит на шубе, другой укутался с головой, стонет.

— Аль оглох? Не слышишь, зову? Сергуня отмолчался, а Твердя велит:

— Подь дьяков сыщи, пущай ко мне идут. Аль ослеп, помираю я.

Фыркнул Сергуня, блажит боярин. Твердя край шубы с головы скинул, на Сергуню посмотрел сердито. Но у того на губах нет усмешки.

— Да мигом, не задерживайся, — промолвил Твердя. — Я тебя знаю, отрок ты пустопорожний, и в башке у тя вьюжит.

И сызнова потянул на себя шубу.

Отправился Сергуня на поиски дьяков.

Уныло в Бахчисарае в зимнюю пору, сыро и промозгло. Качаются на ветру высокие тополя, жалобно скрипят обнажённые платаны.

В караван-сарае холодно, печи не топят. И самих печей нет. Зябнет Сергуня, не согреется ни днём ни ночью. Пригодилась дарёная одежонка, тулуп с шапкой и сапоги. Без них, верно, окоченел бы.

Соскучился Сергуня по Игнаше и мастерам, часто вспоминает Пушкарный двор. Были б крылья, улетел бы в Москву.

В первое лето часто брал его дьяк Мамырев с собой в город. Захаживали на базар, бродили по узким улицам. По новинке любопытно было Сергуне татарское житьё, а пригляделся, всё почти, как и на Руси: здесь свои князья и бояре, смерды и ремесленный люд. Только и того, что прозываются они по-иному. А огневой наряд в татарском войске малочисленный и пушки все боле лёгкие, на пищали смахивают. Сразу видно, для набегов приспособлены, возить сподручно.

Дьяков Сергуня разыскал в их клетушке. Василий Морозов с Андреем Мамыревым хлеб ели и горячей водой запивали. Услышав, что боярин кличет, Мамырев в сердцах глиняной чашкой о столик хрястнул, расплескал воду.

— Ужо и поесть не даст. Сам-то небось нажрался, теперь пузо кверху.

Морозов поддакнул:

— Нерасторопный боярин и к делам посольским не радеет. Ошибся государь в Тверде.

Поворчали дьяки, а идти надобно. Пошли вслед за Сергуней. Боярин Твердя, шаги заслышав, откинул шубу, умостился, кряхтя, вытянул ноги в валенках.

Морозов с Мамыревым остановились в дверях, дожидаются.

— Явились-таки. Кабы не позвал, сами не сообразили. Помер бы, и глаз не показали, — забубнил Твердя.

Дьяки переглянулись недоумённо, однако ни слова не проронили. Боярин же своё тянет:

— Зазвал я вас по такому случаю. Занемог я и смерть боюсь на чужбине принять. — И шмыгнул носом, себя жалеючи. Потом снова заговорил: — Посему задумал я домой, на Москву ворочаться. Один поеду. Здесь же, с крымцами, посольство править перепоручаю тебе, Василий. Как с ханом речь вести, ты ведаешь, поди, получше моего, и о чём уговор держать, ежели Менгли-Гирей ка согласие даст, ты без меня, дьяк, знаешь.

Морозов склонился, ответил:

— Государево посольство вести — честь великая…

— Во-во! — ухватился за его слова боярин. — Верно сказываешь, Василий. Ты дьяк знатный, у государя в почёте превеликом. Нынче пущай челядь колымагу в обратную дорогу готовит. А ты, Сергунька, со мной поедешь…

Сборы скорые. Неделя минула, как выехали из Бахчисарая. За перешейком снега начались. У колымаги колеса сняли, на полозья поставили. Радуется Сергуня, и челядь повеселела, в Москву путь держат. Боярин Твердя доволен, и месяца не пройдёт, как заявится к боярыне Степаниде. Перво-наперво в баньке душу отведёт, потом наестся щец горячих на птичьем отваре и на тёплую перину завалится.

* * *

Явился в караван-сарай мурза Исмаил. Забрёл в клетушку к дьякам. Те гостя не ждали, удивились, но виду не подали. У мурзы глазки маленькие, хитрые. Уселся на коврике, ноги подвернул калачиком, на дьяков смотрит с ухмылочкой и ни слова.

Морозов Мамыреву по плечо, приподнялся на цыпочках, шепнул:

— Принеси, авось язык развяжет, и толмача покличь.

Тот кивнул, ушёл, а Морозов напротив мурзы уселся на пол, откашлялся в кулак. Дьяка судьба разумом не обидела, и в жизни Морозов многому обучился. С посольством не единожды езживал. Доводилось побывать и у польского короля, и у казанского хана, и даже у магистра ливонского. А что до Бахчисарая, так это уж в третий раз. Обычай крымчаков дьяк хорошо изведал…

Мурза Исмаил лисий треух скинул, положил рядышком, стрижёт раскосыми глазками. Морозов тоже помалкивает, выжидает.

Вскорости воротился Мамырев с толмачом. В руке у дьяка связка куниц. Положил мурзе на колени. Тот рот раскрыл от удовольствия, языком зацокал и грязной рукой гладит мягкие шкурки, перебирает.

— Эк его… — скривился Мамырев.

Насладившись подарком, мурза поднял глаза на Морозова, залопотал по-своему.

— Исмаил сказывает, Сигизмундовы послы к хану прибыли, — еле успевает переводить толмач.

Морозов шею вытянул по-гусиному, выдохнул:

— Ну, ну?

— Ещё, — продолжает толмач, — привезли те послы дары богатые не токмо хану, но и всем его родственникам, особливо царевичу Ахмат-Гирею и Кудаяр-мурзе.

— Как оно завернулось, — протянул Морозов.

Исмаил подхватился, сунул куничек под полу широкого малахая, нахлобучил треух.

— Скажи ему, — повернулся к толмачу Морозов, — за весть спасибо. Да пусть нас не забывает, заходит в караван-сарай, а мы его отблагодарим.

Толмач перевёл. Мурза ладони к груди приложил, оскалился. Из клетушки выходил пятясь. Толмач ушёл провожать Исмаила. Мамырев проронил:

— От те и дождались…

— Не ко времени Сигизмундово посольство прибыло, хотя того ждал я, — сказал Морозов и потёр лоб. — Боюсь, труден будет разговор с ханом. Менгли-Гирей ныне лисом вилять зачнёт, выманывать, кто боле даст, наш ли государь иль Сигизмунд.

— Надо бы ране на хана наседать, рядиться с ним. Морозов пожал плечами.

— От нас, Андрей, сие не зависело, сам ведаешь.

— Всё Твердя, — снова сказал Мамырев, — зад поднять опасался… Что, Василий, как посольство вершить станешь?

Морозов потёр лоб, ответил:

— Надобно, мыслится мне, к хану Менгли-Гирею добиваться. Во дворец идти, не затягивать. Ныне, коли с ханом о ряде не уговоримся и не склоним его на Литву выступить, так, може, хоть удастся не допустить набегов крымчаков на Русь.

* * *

Что Сергуне до боярских хором, пускай себе красуются, друг перед другом выхваляются резьбой по дереву, по камням сеченьем ажурным, искрятся разноцветьем стекольчатых оконцев. Сергуне поскорей бы до Пушкарного двора дотопать да Игнату повидать. Почитай, полтора лета не виделись…

Идёт Сергуня улицами, ахает. Срок будто и малый, а гляди, как Москва-город строится. Бона сколь церквей новых горят позлащёнными маковками, очам больно. И всё русскими умельцами сложено, а верховодит ими искусный зодчий грек именем Алевиз Фрязин.

На ходу поглазел Сергуня, как на перекрёстке двух улиц стены собора возводят, мастеровые с носилками снуют, кирпич тащат, раствор известковый. Обошёл стороной гору камня, штабель брёвен. Поодаль плотницкая бригада доски тешет, стружки из-под топоров то дождём сыплются, то лентами вьются. Пахнет смолистой сосной. Тут же поблизости костёр горит. На треноге казан подвешен, хлёбово булькает, паром исходит. Сергуня слюну сглотнул, прибавил шагу.

До Пушкарного двора добрался Сергуня в полдень. Ещё издалека потянуло едким запахом литья, глушило звоном кузниц, нудно скрипели деревянные колеса водяного молота, стучало и ухало окрест.

У ворот Сергуня остановился, ноги не несут. На сердце и радостно и тревожно. Во дворе людно, каждый своим занят. Вон у плавильных печей мастеровые возятся, на Сергуню внимания не обращают. Там среди мастеровых и Антип, и Богдан. Может, и Игнаша?

Незнакомый ратник дорогу перегородил. Сергуня бердыш рукой отвёл, промолвил:

— Мастер я, в Крыму был…

Смотрит, навстречу Игнаша бежит, по мосткам, по лужам, напрямик. Запыхался, обнял.

— Воротился, Сергуня. Молодец! — Отступил на шаг. — Я тебя ещё прошлой осенью поджидал, каждодневно выглядывал.

Сергуня и рта не успел открыть, как Игнаша известием оглушил:

— Антипа этой зимой по доносу немца насмерть забили…

— И-эх, вот те раз!

— Боярин Версень лют, злобствует попусту. Сергуня опустил голову. Подошёл мастер Богдан.

— Успел сказать ужо Игнашка… Да, жалко Антипа, мастер был, каких мало. Литьё знавал доподлинно и секретов от людей не держал. Ко всему, мужик души доброй. Но что поделаешь, жизнь у него не сладка, не баловала.

От печей позвали. Богдан махнул рукой, дескать, слышу, чего там.

— Извёл-таки Иоахимка, — промолвил Сергуня. — Он Антипа с первого дня невзлюбил, всё придирался. Теперь небось доволен.

— Без души немец, — поддакнул Игнаша. — Они с Версенем друг дружке под стать.

— Ну, не горюй, Сергуня, — проговорил Богдан. — Хорошо, хоть ты возвернулся. Скучно Игнаше без тебя. Однако отчего мы в воротах торчим? Веди-ка, Игнаша, друга в избу. Он, чай, в дальнем пути намаялся и изголодался.

Экая благость попасть домой с долгого зимнего пути. Отогрелся Твердя, набил утробу. Сморило.

Боярыня Степанида к двери на цыпочках подойдёт, заглянет в щёлку. Спит Родион Зиновеич, что малое дите, рот открыт, подхрапывает.

Умилится боярыня и тут же посокрушается. Сдал Твердя с лица, щёки дряблые мешками висят. Ну да печаль невелика, кости привёз, а мясом обрастёт.

И боярыня спускается в поварню, наказ даёт, как боярину угодить, чего лакомого к ужину нажарить.

А Тверде сон снится, будто идёт он по городу и то ли у подворья Щени, то ли у Берсенева собака на него кинулась. Вылезла из подворотни, рослая, с телка, рычит, шерсть наершилась.

Родион Зиновеич посохом от пса едва отбивается, к забору льнёт. Хочет на помощь позвать, ин голоса лишился…

Открыл боярин глаза с перепугу, прислушался. На самом деле во дворе псы брешут. Кликнул Твердя Степаниду, а та уж сама к нему торопится.

— Батюшка, Родивон Зиновеич, Васька окаянный и передохнуть не дал, велит тебе к нему явиться.

Твердю потом холодным окатило, как о великом князе напомнили.

Бахчисарай покидал, мене тревожился, чем когда к Москве стали подъезжать. Ответ держать боярину. Как вспомнит о том, дурно делалось. Корил себя, зачем поддался соблазну, убежал и с посольством не справился. Ну что как не поверит Василий его болезни?

У Тверди иногда мысль ворошилась воротиться назад, в Бахчисарай. Может, и поддался бы этому боярин, да далеко до Крыма, а Москва вот она, рукой подать…

Глядит испуганно Твердя на боярыню Степаниду, слова не проронит. Вот те и приснилось, пёс кидается. В руку сон.

Боярыня Степанида самолично мужа облачала, напутствовала:

— Ты, Родивон Зиновеич, Василию не молчи. Коли ему надобно басурманское посольство, пущай сам и едет к крымчакам…

Не став дожидаться, пока челядь заложит колымагу, Твердя поплёлся пешком. День погожий, солнечный, и снег подтаивал, капало с крыш. Весна близилась. Родиону Зиновеичу давит шею высокий ворот кафтана. Расстегнулся. Идёт, задумался, знает, о чём разговор предстоит. Уже в Кремле нос к носу столкнулся с дьяком Фёдором. Тот осклабился, обнажив жёлтые лошадиные зубы. Боярин буркнул, обошёл дьяка стороной. До чего же богомерзкая образина. И надо же повстречать, когда не на пирог к великому князю зван. О пыточной напомнил собой дьяк Фёдор…

В княжьих хоромах Твердю дожидался дворецкий, пробасил:

— Пойдём ужо, боярин Родивон, государь требует.

У Тверди голос заискивающий, в очи дворецкому заглядывает:

— А что, Роман Ляксандрыч, в добром ли здравии государь? — И сам чует, как дёргается подбородок.

— В здравии добром, но гнев на тебя, Родивон, держит.

— Ай-яй, — ещё больше пугается Твердя. — И за что немилость на меня такая?

— Давно ль воротился из Крыма, боярин Родивон?

— Вчерашнего дня только.

— Ну да, так и есть, Лизута сказывал…

— Уж не Лизутин ли навет на меня государю? Видать, он наябедничал? — замедлил шаг Твердя.

— А ты, боярин Родивон, оружничего не бесчести. Лизута у государя в милости за службу свою верную. Ты же виновен еси, — резко оборвал Твердю дворецкий, пропуская боярина в княжью горницу.

Родион Зиновеич порог переступил, услышал, как дворецкий прикрыл за собой дверь. Осмотрелся Твердя. Оконца прикрыты, и в горнице полумрак. Со света сразу и не разглядел великого князя. Тот сидел в кресле, опершись кулаком в подбородок. Чёрный, длиннополый кафтан из домотканого холста закрывал ноги до пят. Родион Зиновеич вздрогнул, шапку долой, склонился до боли в пояснице.

— Здрав будь, государь Василий Иванович.

— Я-то здрав, — резко оборвал боярина Василий. — А вот как ты, Родион, смел посольство покинуть, дай ответ?

У Тверди язык одеревенел, ноги в коленях подкашиваются.

— Не гневись, государь, хан на разговоры не давался, хоть мы не единожды искали с ним встречи…

Василий руку от бороды отнял, стукнул о подлокотник кулаком.

— Не для того я посольство наряжал, боярин Родион, чтоб ты в Бахчисарае бока отлёживал. Для государственных дел ты послан был!

— Хворь одолела, — пролепетал Твердя. — Прости, государь. Не моя вина.

— Хвори твои мне ведомы, боярин. Им начало ещё от Казани тянется. Ответствуй, на кого посольство оставил?

— Дьяку Морозову перепоручил, государь, — заспешил с ответом Твердя, учуяв в голосе Василия меньший гнев.

— Морозову, сказываешь? Дьяка Василия люблю. Ты же, Родион, честь позабыв и совесть, в Москву прибежал, как кобель побитый, в конуру лезешь. На печь горячую захотел аль по жене своей соскучился?

— Прости, государь, — выдохнул Твердя и снова склонил голову.

— Прости, — передразнил Василий. — Я тебя раз простил, егда наряд под Казанью растерял. Ныне не прощу. Надобно б тебя к Федьке в пыточную избу отправить, да крови твоей не хочу, зловонит она. Однако и милости не жди от меня, боярин Родион. Не надобен ты мне, и посему с боярыней своей и челядью дворовой отъезжай из Москвы немедля. Навек убирайся. Определяю тебя на жительство в городишко отдалённый, Белоозеро. Очи мои не желают глядеть на тебя…

* * *

Прислонив к стене зерцало, Морозов долго прихорашивался. Костяным гребнем раздирал густые скатавшиеся волосы, говорил стоявшему поблизости Мамыреву:

— Добро тебе, Андрюха, голова у тя лысая, блестит, словно навощённая.

— Неча завидовать, Василий, настанет час, и у тя повылазят.

Сняв с зубьев пук волос, Морозов кинул под ноги и, отложив гребень, натянул на себя длиннополый, шитый серебром кафтан. Одёрнул, застегнулся.

— Послов по одежде встречают, — сказал и осторожно двумя руками нахлобучил отороченную соболем шапку.

— Слова истинные, Василий. Ко всему, ежели послы с подарками богатыми, — добавил Мамырев.

— Даров у нас малость, — вздохнул Морозов. — За долгое житьё в Бахчисарае вконец обнищали.

— На этакую прорву не напасёшься, — согласился Мамырев. — Ныне велел я подьячим всё потрясти, что есть, подарим ещё царю татарскому, авось подавится.

Морозов покачал головой:

— Слава те, Всевышний, изволил-таки хан допустить к своей милости. А я мыслил, что, не повидав Гирея, и на Русь отбудем…

Выйдя из караван-сарая, они сели на коней. Час полуденный, и в чистом небе тепло, не по-зимнему выгревает солнце. Воробьиная стая обсела раскидистое дерево, щебечет. За глинобитными заборами плоские крыши саклей. Тополя и клёны сбросили листву, замерли в спячке. По ветвям поплелись, вытянулись к самым макушкам голые виноградные плети. Унылы опустевшие в зимнюю пору сады Бахчисарая. И только красуются вечнозелёные кипарисы.

— Робею, Андрюха, — проговорил Морозов. — С посольством часто доводилось бывать, а править впервой.

— А ты о том забудь, — успокоил его Мамырев. — Чай, у тебя башка не дурней, чем у боярина Тверди.

Они пересекли площадь перед дворцом. Белели каменные стены ханских покоев. Дворец двухъярусный, крытый чешуйчатой черепицей. Тоскливо глядят на город узкие зарешеченные оконца. Молчат, не бьют струи мраморных фонтанов, и дорожки, покрытые песком, густо устланы жёлтыми листьями.

У ворот дворца зоркая охрана.

Сошли дьяки с коней, дали знать подьячим, чтоб тащили за ними подарки, и направились к воротам. У входа толпа мурз и беков преградила дорогу. Мурза Аппак подморгнул Морозову, сказал по-русски:

— Васка, айда карашеваться!

Мурзы и беки рассмеялись, по-своему затараторили, на дьяков пальцами тычут. Кудаяр-мурза под ноги Морозову плюнул, толмачу о чём-то пропищал. Толмач головой закрутил, переводить не захотел. А Кудаяр-мурза нож из сапога потянул, двинулся на толмача. Тот испугался, перевёл:

— Мурза Кудаяр сказывает, что ты, дьяк Василий, холоп. Озлился Морозов, Кудаяру кулак под нос сунул.

— Ужо самому царю Менгли-Гирею на тя пожалуюсь.

Но Кудаяр дьяка не слушает, вырвал у подьячего беличью шубу, на себя пялит. Тут и другие мурзы и беки послам дорогу загораживают, дары требуют. Морозов с Мамыревым едва во дворец протолкались. Мурзы и беки рожи кривят, гогочут непристойно. Опередили русских послов, скрылись в переходах.

— Ну чисто шакалы, — выругался Мамырев.

— Орда ненасытная, — вторит ему Морозов.

Пока шли коротким мрачным коридором, недобрые мысли в голове роились.

Кирпичные своды низкие, давят. Морозов Мамыреву глазами указал на дверь впереди. Железная, кованая, а пока её минуешь, в три погибели согнёшься.

— Не доводи до греха, втолкнут и закроют навеки, — шепнул Морозов.

Мамырев дрожит.

— Молчи ужо. И без того боязно…

За коридором начались палаты. Свет тусклый, едва пробивается через оконце под потолком.

Не успели дьяки дух перевести, как вошли в ханские покои. Менгли-Гирей сидел на низеньком, отделанном перламутром помосте. По правую руку у хана восседал на ковре любимец царевич Ахмат-Гирей, по левую руку от Менгли-Гирея — визирь турецкого султана Керим-паша, а дальше царевичи и мурзы с беками.

Отвесили Морозов с Мамыревым хану поясной поклон. Морозов справился о здоровье Менгли-Гирея и жён его многочисленных. Толмач дьяковы слова перевёл. Хан ответил угрюмо:

— Аллах, да будет его воля, милостив ко мне, правоверному.

Тут глаза Морозова встретились с глазами Кудаяр-мурзы. Тот глядел на русского посла нагло, усмехаясь.

— Великий хан, — сказал дьяк Морозов. — Челом бью и жалобу приношу на Кудаяр-мурзу. Поносил он меня и бесчестил, холопом обзывал и ко всему шубу, какую государь мой тебе посылал, отнял.

Не стал слушать Менгли-Гирей толмача, ответил насмешливо:

— Шубой той мы Кудаяр-мурзу одариваем. Царевич Ахмат захихикал. Его поддержали другие.

Только визирь Керим-паша оставался невозмутим. Морозов выждал, когда утихнут, сказал:

— В том, великий хан, твоя воля, хоть и всё ему отдай. Но не вели над послами глумиться.

— О, дерзкий урус! Длинный язык твой уподобился жалу ядовитой змеи. Я вырву его. — Глаза у Менгли-Гирея сузились, ноздри приплюснутого носа гневно раздувались. — Князю твоему, нашему слуге Ваське, передай, пусть выход мне даёт, как давала Москва и вся урусская земля хану Узбеку. О-оо! — Хан воздел руки. — Урусы думают, что татарские воины наведут страх на Литву. Но видит аллах, я не хочу этого…

Менгли-Гирей отвернулся. Мурзы подскочили к дьякам, вытолкали из царской палаты.

Воротились Морозов с Мамыревым в караван-сарай опечаленные.

— Нелегко посольство вести, — сокрушается Мамырев.

— Ещё как нелегко, — соглашается Морозов. — Особливо у крымчаков. Седни не ведаешь, что завтра случится. Перед ханом стоял, дрожью било. Не чаял, что живы выберемся. Ин пронесло.

— Повременим ещё. Мамырев почесал затылок.

— Остерегаюсь, не послал бы Гирей орду на Русь.

— Сам о том подумываю, — согласился Морозов. — Поспешать бы домой, в Москву, государю обсказать всё…

К вечеру в караван-сарай приехал мурза Исмаил. Натянул повод коня на кол, прошёл в клеть к дьякам. У тех нетерпение, ждут: с чем Исмаил пожаловал? А может, с мурзой другие татары приехали, схватят, кинут дьяков в яму — и конец?

Исмаил, едва уселся, заговорил. Толмач пересказывает:

— Великий хан во гневе на урусского князя, зачем дары малые шлёт. Менгли-Гирей к литовскому королю милостив, ярлык ему дал на города многие… А ещё великий хан послов урусских отпускает в Московию и сказывает, что он ждёт от князя Василия казны, и кречетов, и утвари дорогой. Да ещё отпустить в Крым царя Абдыл-Летифа[163], какой многие годы в московской темнице содержится.

Мурза замолк. Заговорил дьяк Морозов:

— Государю нашему, великому князю Василию Ивановичу, мы слова ханские, мурза Исмаил, передадим. А каков ответ на них государя будет, того не ведаем. Что до короля Сигизмунда, принявшего ханский ярлык, то это его дело. Наш же государь землями своими не по милости хана владеет, а по отчему праву и в ярлыках на города и веси нужды не имеет… Тебя же, мурза Исмаил, как друга нашего, мы отблагодарить хотим.

Мамырев, пока Морозов говорил, сходил, воротился со связкой соболиных шкурок, протянул мурзе. Исмаил рад, дьякам кланяется, руку к груди прикладывает.

Проводили дьяки мурзу, стали собираться на родину.

От озера тянет холодом. Белыми лебедями плавают ледяные глыбы. Тяжёлый, серый вал накатывается, гнётся гребнем на изломе и, ударясь, рассыпается брызгами, пенно выкатывается на берег. Тёмное низкое небо затянулось тучами, слилось с озёрной ширью.

Замер Родион Зиновеич, не шелохнётся. Вал за валом, братьями-близнецами из дальней дали, широко, вольно подступают волны к боярину, устрашают, кипенью дробятся. Водяная пыль сеет Тверде в лицо, мелкими каплями собирается в седой бороде.

К исходу марта добрался Родион Зиновеич до Белоозера, города отдалённого, где жить ему определено государем. В долгом пути выбились из сил кони и люди. Спасибо монахам Кирилловского монастыря, пригрели, дозволили передохнуть…

Налёг на посох боярин, пригорюнился. Краем света кажется ему белозерская земля.

За спиной Тверди упала боярыня Степанида, завыла в голос, забилась о каменистую землю. Вздрогнул Родион Зиновеич, повернулся круто, нахмурился. С трудом поднял боярыню, усадил в возок, прохрипел:

— Трогай!

И заскрипели колеса.

* * *

Светится огнями замок виленского воеводы Николая Радзивилла, весело гремит музыка. Через открытую прорезь окон музыка всю ночь будоражит горожан. Старый воевода праздновал день рождения жены Ядвиги.

Со всего княжества Литовского и королевства Польского съехались на торжество паны вельможные. С часу на час ждали короля.

По огромной, освещённой тысячами свечей зале носилась в танце шляхта. Порхали красавицы паненки, отбивали в мазурке каблуки паны.

Высокий, статный Ян Радзивилл в синем, отделанном золотом кунтуше не принимал участия в веселье. Сложив на груди руки, он исподлобья посматривал на молодую мачеху. Легко летала она. Иногда метнёт на Яна быстрый взгляд, и заалеет белое лицо, зальётся краской. Опустит длинные ресницы, отвернётся.

Выдохся старый Радзивилл в пляске, отошёл к мраморной колонне. Подскочила Ядвига к Яну, увела, закружила.

Воевода отёр шею, вздохнул. Не те годы… Раньше не знал устали, а нынче и половины мазурки не выдержал, вона как сердце в груди трепыхает, вот-вот вырвется.

Николай Радзивилл передыхал долго. Вышел на балкон, глотнул воздуха. Ночь сырая, промозглая, и небо затянули тучи. Поёжился. Снова воротился в зал. К воеводе подошёл гетман Острожский, стал рядом. Не отводя восхищённых глаз от Яна и Ядвиги, промолвил:

— Прекрасно, прекрасно, пан Николай. И что за прелестная пара, как Бог свят.

Старого Радзивилла передёрнуло. Он проворчал недовольно:

— Она моя жена, пан Константин, а Ян сын. — И отвернулся.

— Кхе! — Гетман кашлянул в кулак, смолчал.

Неприятную заминку нарушило появление короля. Задрав голову, Сигизмунд важно вёл королеву. За спиной короля теснились вельможные паны. Радзивилл с Острожским двинулись навстречу. Сигизмунд поднял руку, и музыка смолкла. Танцы прервались.

— Вельможные паны! — Король остановился, щипнул тонкий ус. — Наш посол, пан Лужанский, привёз из Крыма ярлык. Хан Менгли-Гирей на московского князя Василия недовольство держит и городов его Владимира, Звенигорода, Чернигова, Брянска, Курска, Тулы, Пскова и Великого Новгорода да ещё иных лишает и нам отдаёт во владение. А ещё, вельможные панове, хан даст помощь против Москвы!

Голос Сигизмунда радостный, торжественный.

— Виват! — завопила шляхта. Радзивилл повернул голову к Острожскому:

— Хан подарил нашему королю шкуру неубитого медведя. Но кто изловит его для Сигизмунда?

— Так, пан Николай, как Бог свят, — затряс седыми кудрями гетман. — Не кажется тебе, что король предоставит литвинам снять шкуру с русского медведя?

— Возможно, пан Константин, весьма возможно. Но мне иногда думается, что у нашего короля копьё короче, чем у великого князя Василия.

— Уж не от Глинского ль у пана Николая такие мысли? — насмешливо спросил Острожский. — Как Бог свят.

— Не умом маршал ка я живу, а своим, — рассердился Радзивилл.

— Танцы, танцы! — раздались голоса шляхтичей. Радзивилл подал знак дворецкому, и музыка грянула плясовую. Король оставил королеву, подал руку молодой хозяйке, повёл Ядвигу на середину зала.

На реке спокойно и тихо. Пробежит рябь и снова замрёт. Слышно, как шелестит листвой прошлогодний камыш да где-то в глубине его кукует кукушка. Со свистом пронеслись утки, упали на дальнем плёсе. На западе тяжело поднималась туча. Она медленно заволакивала небо.

Отталкиваясь шестом, Анисим гнал дубок на середину реки. Лодка скользила рывками, резала носом воду. Набежал ветерок, взбудоражил реку, и снова всё успокоилось…

Напуганная щукой, всплеснула рыбная мелочь. Пророкотал отдалённый гром. Анисим поднял глаза, глянул в небо.

Не покидает Анисима тоска и в казаках. Нередко чудится ему голос Настюши, видятся родное сельцо и поле. Болит душа. Ловит себя Анисим на том, как просятся руки к сохе. Пройти бы по борозде, дохнуть запахом свежевспаханной земли… Вспоминает часто, как выходили в поле с Настюшей. И в такие минуты Анисим криком изошёл бы, да терпит…

Остановив дубок, Анисим поднял из глубины вершу. Дождался, когда схлынула вода, вытряс рыбу. Посыпались на дно лодки золотистые караси, забился сазан, открывает рот, водит жабрами. Поползли, грозно поводя усами, клещастые тёмно-зелёные раки, змеёй вьётся длинная щука.

Анисим опустил вершу в воду, собрал рыбу в бадейку, задумался. Прошлой осенью водил Евстафий Дашкевич казаков на крымские поселения. Когда звал, сулил добра полные коробья. Был поход и впрямь удачлив, взяли обильный дуван, а как делить принялись, бездомным казакам почти ничего не попало. Атаманы да домовитые казаки всё себе прибрали. Анисиму тоже мало чего перепало.

Усмехнулся Анисим. Раньше, когда пробирался к казакам, слыхал, живут они по справедливости. Ин нет, и у них кто покрепче, те и помыкают беднотой да ещё сиротой либо голытьбой обзывают. А всем атаманы и старшины вертят, чего захотят, то и постановят…

Редкие, крупные капли дождя лениво застучали по реке. Анисим развернул дубок, поплыл к берегу.

* * *

Возмужал Степанка, усы отросли, и борода закудрявилась. Кличут его отныне не Степанкой, а величают Степаном. На посаде в Великих Луках девки на него заглядывались, вздыхали. Но в Степанкину голову Аграфена влезла накрепко, колом не вышибить. Нередко встаёт она перед ним будто наяву, в очах смешинка. Вопрошает хитро: «А что, Степанка, не выбился ль ещё в именитые?»

Совсем недавно стал Степан десятником огневого наряда. Ну как тут не заважничать? Откуда и спесь у Степанки взялась, на пушкарей свысока поглядывает, покрикивает.

Князь Дмитрий к Степану благоволит: у кого из пушкарей такой глаз меткий? Хороших много, а точность боя, как Степанка, никто не осилил. И сметка у него особая, знает, сколько порохового зелья в пушку заложить, чтоб ядру ни недолёта, ни перелёта, и как ветер учесть.

Заприметил Степанову стрельбу и литовский маршалок Глинский, похвалил: «О, Стефан пушкарь зело добрый!»

Степанке лестно, вишь, какова ему честь.

* * *

В просторной низкой горнице великокняжеских хором пусто. За стекольчатыми оконцами гудит ветер. Час поздний, и погода заненастилась. И хоть весна в разгаре, а холодно.

В горнице двое: боярин Версень и дьяк Морозов. Сидят на лавках, зевают, великого князя дожидаются. Тот с утра на охоте. Уже б и воротиться время, ан нет. Отрок прошёл вдоль стен, свечи зажёг. Версень недовольно кашлянул.

Боярин Иван Никитич к государю с челобитной припожаловал. Проситься решил, авось великий князь даст от Пушкарного двора освобождение: не по нём, боярину, и хлопотно.

А дьяк Морозов едва в Москву заявился, немедля к великому князю поспешил. Жена отговаривать пыталась: «Куда к ночи? Утро будет. Оно и мудреней, чать без передыха…» Но Морозов отмахнулся: не твоего, бабьего, ума дело. Не с гулянки, из города-то какого, Бахчисарая прибыл, про посольскую службу до другого дня таить негоже. Егда ещё вести нерадостные привезли, и о них государю немедля изложить надлежит.

Ждут боярин с дьяком, а Василия всё нет. В горницу заглянул дворецкий Роман, пробурчал недовольно:

— Государь в Воробьёвом сельце заночует, так что не сидите попусту.

Поднялись Версень с Морозовым, покинули хоромы. Темень. Постояли, пока глаза свыклись, за ворота кремлёвские вышли. Версень шагал чуть впереди, придерживая рукой полу шубы. За ним, с трудом поспевая, семенил Морозов.

— Боярина-то Родивона Зиновеича великий князь в Белоозеро упёк! — повернув голову вполоборота, прокричал Версень. — А род бояр Твердевых древен, от Рюриковичей, и роду княжескому не уступит… Дьяк отмолчался.

— Оглох, поди, — сплюнул Версень. Морозов отстал, свернул в улицу, а Версень шагал, бубнил под нос, ругал дьяка и ему подобных:

— Время какое настало. Не бояре, дьяки да служилые люди у великого князя в чести. Великий князь боярами помыкает, ни во что не чтёт…

* * *

Не колымагой, а лёгким открытым возком въехал государь в село. Кособокие избы, крытые потемневшей соломой, вросли в землю, топятся по-чёрному. Редкие окошки затянуты бычьими пузырями.

Весной в крестьянских избах голодно, пустые щи и те в редкость.

Василий из возка поглядывает. На взгорочке мальчишка греется. Из-под рваной рубахи лопатки выпирают. Стоит мальчишка на ногах-соломинках, от ветра качается, прозрачное лицо светится насквозь.

Обогнали старуху. Босая, согнувшись под вязанкой хвороста, еле плетётся. Из избы вылезла баба, от водянки распухла, лицо в гнойниках.

Отворотил голову Василий, Михайло Плещеев рядышком сидит. Сказал спокойно:

— По весне завсегда так.

— С зимы надобно придерживать на весну, — нахмурился Василий. — Ан сожрут всё по осени, а опосля страждут.

Возок вкатился на княжеское подворье. Навстречу выбежал старый тиун Дормидонт, из худосочных бояр, помог великому князю вылезть. Тут и ключница вертится, трясёт телесами.

— Сказывай, Матрёна, чем потчевать собираешься? — с усмешкой спросил Василий.

— Пироги с рыбой, батюшка осударь, да зайчатина с луком. Ещё лапша с утятиной и гусь жареный.

— Ну, отведаю, не разучилась ли стряпать. А ты почто, Дормидонт, рылом в землю уставился? — Повернулся к тиуну. — Либо грех за собой чуешь? Аль государю не возрадовался?

— Как не рад, государь, рад…

— Он, батюшка осударь, запечалился, — поспешила вмешаться ключница. — Воровство у нас случилось, истый разбой.

— О чём мелешь, Матрёна? — грозно спросил Василий и взглянул на тиуна.

Тот на великого князя глаза поднял.

— Беда, государь, пошалили тати в амбаре.

— Много взято?

— Да не так и много. Мер десять жита да солонины кусок.

— Выводил ли смердов на правёж?

— Государь, честны смерды. Не возьмут они, — робко возразил тиун.

Василий оборвал:

— Вишь ты, холопам потакаешь, Дормидонтка?.. Каков заступник! Отчего бы, а?

Понурил голову тиун, не ответил.

— Завтре, с зорьки, смердов на правёж да избы самолично обшарь, вора сыщи. Наперёд знай, Дормидонт, мне жалостливый тиун не надобен. — И позвал Плещеева: — Пойдём, Михайло, ужо отведаем Матрёниных пирогов…

За столом великий князь потешался до слёз. Михайло Плещеев на карачках по полу лазил, скоморошничал и кривлялся.

Глава 11

КОНЕЦ ПСКОВСКОГО ВЕЧА

В Новгород! Псковичи. Жалобы псковские. Псковское вече. Государь едет!

Великий князь держал путь в Новгород. Дорога не близкая, да нужда заставила. Воевода Щеня из Новгорода в который раз уведомлял: псковичи наместником Репнёй-Оболенским недовольство кажут.

Может, великий князь и не придавал бы значения тем жалобам, коли б не последнее письмо от Щени. Писал воевода, Репня-Оболенский Псков покинул и Щенины пороги обивает.

С государем в Новгород и Курбский выехал. Неохота князю Семёну в Пскове садиться, но как великому князю перечить?

Растянулся поезд. За государевой колымагой колымаги бояр, обоз со снедью и разной утварью. Государев поезд сопровождали служилые бояре конно и пищальники.

У Василия лицо озабоченное, на челе морщины глубокими бороздами. Раньше случалось, Москву покидал, тягости большой не чуял. А нынешний поезд растревожил. Что занозу в сердце вогнал. Василию причину не искать, знаком. Молодая княжна Елена разбередила государю душу. Василий вздохнул, потёр лоб.

А Курбский в своей колымаге забился, думает. Ох, неспроста забрал Василий в свои хоромы княжну Елену, неспроста. И Михайло Глинский хитрит. Учуял, теперь почнёт сети плести вокруг великого князя. В Москву ненадолго заявился и тут же почал перед Василием юлить. За Елену всё великому князю благодарности расточает. Кабы не замышлял в родство с государем войти, не отказал бы ему, Курбскому, отдал племянницу в жёны. А то едва князь Семён речь о том завёл, как Михайло отнекивается, отговаривается: де, и молода, и неразумна… Неужели государь угодит в сети маршалка? Но Василий княжне Елене в отцы годится. Ко всему, при живой жене… Княжеский дворецкий Роман однажды поведал Курбскому, что княжна Глинская в княжьих хоромах хозяйкой себя мнит и государь с ней тих и ласков, не как со всеми. А великая княгиня Соломония на Елену косится. Да и как не коситься, чать, присушила литовская княжна государя…

Леса и перелески, изрезанные буераками, изгорбившиеся холмами поля и снова леса обступают княжеский поезд. Разлапистые густые ели обметают иглами колымаги, сухие ветки царапают кожаную обшивку. Тянутся к небу высокие сосны. Налитые янтарным соком, желтеют их высокие стволы. Воздух чистый, как родниковая вода.

Ближе к Новгороду места болотистые, дороги настелены гатями, мощёнными дубовыми брёвнами. Стучат колеса, качаются колымаги.

Под самым городом покликал великий князь в свою колымагу Курбского, уставился на него глазищами. Князя Семёна даже озноб продрал. А Василий неожиданно усмехнулся, спросил:

— Не злобишься ль на меня за княжну Еленку?

— Ты государь, у тебя сила.

— Дерзок, дерзок, княже Семён. Ин и за то благодарствую, не таишься.

Василий вздохнул, сумрачно повёл очами. В низине молочной пеленой стлался туман. Устойчивый, ни солнце его не трогает, ни верховой ветер не прогоняет.

И снова заговорил:

— Мыслишь, мне, государю, легко? Я, княже Семён, не ведаю покоя ещё от казанской неудачи. Какую силу посылали, всё попусту. Ну, поклонился нам Мухаммед, да что из того. Нам не это надобно, нам Казань подавай. Через Казань торговые пути на Восток. Ко всему, будет Казань за Русью, с одной стороны угрозу снимем. Тогда и с Менгли-Гиреем разговор легче, и с королём Сигизмундом. Нам города наши воротить надобно. А то, вишь, забажилось крымскому хану, он и даёт ярлык на наши земли королю Польскому. А тот возрадовался, о Новгороде и Пскове помышляет. На что зарится? Эк его! В том ярлыке Менгли-Гирей ему пол-Руси насулил, поди ж ты дурень.

И засмеялся. Курбский тоже улыбнулся. В самом деле смешно. Хан всё ещё стариной живёт. Думает, как при Батые Русью помыкали, за свой улус считали.

— Государь, Руси и Казань надобна, и Смоленск. Василий встрепенулся:

— Во-во, княже Семён, верно мыслишь. Потому, княже Семён, я и намерился посадить тебя во Пскове наместником. Тебе и Щене верю. Знаю, вы оба о Руси печётесь. И коли потребно будет, с полками недругам моим путь заступите. Ко всему, с псковичами ты, княже Семён, скорей, чем Репня, уговоришься. — Высунулся из колымаги, сказал радостно: — Кажись, пути конец, Новгород вижу. Вона как София золотом играет.

* * *

— Эй, люд псковский, наместник Найдён воротился! — взобравшись на бревно, орал на торгу рябой мужичонка.

Народ крикуна окружил, не верит. Купец из лавки поймал за рукав проходившего мастерового:

— Цо за глашатай выискался?

Мастеровой всмотрелся в мужика, узнал: — боярина Сидорки холоп.

Мужик своё знай выкрикивает:

— Недолго Репня в Новгороде отсиживался. Теперь сызнова московский наместник нами помыкать будет. Пожили вольготно, и будя!

Из толпы насмешливый голос прервал:

— Аль не ты ли, холоп, Псковом верховодил, когда наместник Найдён в Новгороде скрывался?

Мастеровой в тон подхватил:

— У него с боярином Сидоркой всё сообща.

Толпа дружно принялась потешаться над рябым мужиком:

— Вот те мастеровой!

— Сказал так сказал!

Кто-то стащил холопа с брёвен, дал кулаком под бок.

— Мутишь народ!

— Не просили мы Репню в наместники, незваным заявился! — выкрикнул из лавки купец. — Цо посадники молцат, аль языки проглотили?

Тем часом в хоромах посадника Юрия Копыла собрались бояре и посадники, с утра совет держат. Нежданно всё повернулось. Мыслили бояре, уедет Репня, а они попросят у великого князя угодного себе наместника. Ан нет, Репня-Оболенский тут как тут.

Посадник Леонтий, боярин степенный, властный, слушал, молчал долго, потом повёл речь, чтоб ехать к великому князю Московскому с жалобой на наместника. Другие бояре к этому тоже склонились. Однако хозяин хором, белый как лунь посадник Юрий Копыл, заупрямился:

— Нужды нет. Репня-Оболенский либо кто иной наместником сядет, нам-то цо?

Боярин Сидор слюной забрызгал, посохом затряс:

— Мздоимец твой Репня, посадник Юрий. Отчего ты за него распинаешься?

Молодой боярин Малыга вставил:

— У Репни с ним дружба!

— Врёшь! — вскочил Юрий. — За облыжные слова не прощу! Лысоголовый тучный боярин Шершеня взвизгнул:

— Лют, аки волк, лют Найдён! Литве поклонимся! Другие бояре своё ведут:

— Самоуправствует Репня, с нами совета не держит! В иные времена Псков сам себе господин бывал, аль запамятовали?

— Не потерпим того! — в несколько голосов закричали бояре. — Кто во Пскове голова? Мы!

Прикинули бояре так и этак и порешили: жаловаться на Репню-Оболенского. Пускай великий князь Василий заберёт его. Но тут снова Копыл заелозил, на своём упирается:

— Вольны вы, я же вам в этом не товарищ! Боярин Малыга вставил:

— Не я ль сказывал, у посадника Копыла с Репней дружба? Взбеленился Копыл, кулаком на Малыгу замахнулся:

— Прочь из моих палат!

Малыга подскочил, сунул Копылу под нос кукиш:

— На-кась!

И уже от двери, одёрнув кафтан, кинул:

— Я ухожу, посадник Юрий. Отныне, просить будешь, нога моя не ступит в твои палаты. Но како ты ответ станешь держать перед псковицами?

За боярином неторопливо поднялся с лавки посадник Леонтий, проронил:

— Не по званию поступаешь, Юрий, ох не по званию, — И ушёл.

За ним направились бояре Сидор и Шершеня. Следом и другие потянулись.

Опустели хоромы. Посадник Юрий Копыл из палаты выскочил, позвал челядинца:

— Тащи кафтан новый да шапку!

Облачился поспешно. За воротами посмотрел по сторонам. Бояр не видно. Задрав бороду, Копыл направился с доносом на обидчиков.

На другой день поскакал в Новгород гонец с письмом от наместника к государю. Жаловался Репня-Оболенский на псковских бояр. Они-де не токмо его, наместника государева в городе Пскове, уважать отказываются, но и самого великого князя Московского не почитают и признавать не желают. Людей наместниковых бесчестят, от государевой казны деньги утаивают.

* * *

Спозаранку начинается жизнь в торговом Новгороде. Возвещая начало дня, звонко отбивают часы на Ефимьевской башне: в мелкое серебро колокольцев вплетается звучный бас могучего колокола, будит народ. Из гостевых дворов спешат на торг купцы. Мастеровой люд принимается за своё ремесло. Потянулись по Волхову вверх и вниз корабли с разными товарами, распахнулись городские ворота.

Великий князь Василий ночь провёл в бессоннице. Ярился на псковичей. В который раз брал Василий с аналоя письмо Репни, перечитывал, хмыкал. Добираясь до слов «…платить в государеву казну утаивают», отбрасывал свиток, бранился громко:

— Погодите, крапивное семя. Чать, новгородское боярство с посадницей Марфой Борецкой тоже похвалялось, много мнили о себе. Ин склонили головы перед государем Иваном Васильевичем[164]. Тако и вы, боярство псковское, дай час, на карачках в Москву приползёте. — И, сжимая кулак, грозил невидимому врагу.

Поутру велел сыскать дьяка Далматова. Искали долго, пока один из челядинцев не догадался в кабак заглянуть. Дьяк щи хлебал и квасом запивал. Услышал, что государь зовёт, про еду позабыл. Толстый не в меру, длиннорукий, Далматов припустил рысцой, челядинец едва за ним поспевает.

Василий встретил дьяка бранно:

— Почто ждать заставляешь, аль батогами поучить, чтоб службу не забывал?

— Виновен, государь…

— Ви-но-вен, — передразнил Василий. — В чревоугодье погряз, Третьяк. Вишь, брюхо, — ткнул пальцем. — У бабы непраздной[165] такое не редкость.

Шагнул к аналою, взял свиток, потряс:

— Сие Оболенского грамотка. Поедешь во Псков с моим ответом. Когда о том скажу. Может, завтра, а может, на той неделе. Теперь же отправляйся к князю Курбскому, проведай о здравии. Коли хворь от него не отступила, своди лекаря. — Покрутил головой, посетовал: — Не ко времени занемог князь Семён.

Дьяк порог переступил, за дверь взялся, закрыть, как голос Василия остановил:

— Окольничего князя Великого найдёшь, мои слова передай. Пущай он из Новгорода самолично никуда не отъезжает. Ежели князь Курбский не поправится, его с тобой во Псков пошлю.

* * *

В неделю дотащились псковичи до Великого Новгорода. Посадник Леонтий да бояре Сидор с Фёдором утомились, растряслись. Колымаги древние, неуклюжие, скрипят, душу выворачивают.

На ночёвках боярин Фёдор надоел сомнениями. Не понапрасну ль затея: может, московский князь и слушать не захочет. Репня-то его наместник…

Но Сидор с Леонтием упрямились, доказывали. Не желают псковичи Оболенского. Пускай заберёт его Василий, а даст им в наместники такого князя, коий бы с боярством псковским ладил и во всём совет с ним держал…

В Новгороде ни Леонтий, ни Сидор с Фёдором давно уже не были. Бона как разросся, и будто никакого мора не было. Город оглушил, колготный, населённый, не то что тихий Псков. И понастроено сколь палат и теремов. Окна большие, на косяках, стеклом цветным переливают. Дома боярские из камня, не бревенчатые…

На гостевом дворе псковичи не задержались. Умылись с дороги и пешком отправились на архиепископово подворье, где, по известию, проживал великий князь.

Дорогой гадали: чем встретит их Василий?

Следом за боярами верный посадников холоп нёс кожаную суму с серебром. Кланялся Псков государю и великому князю Московскому полуторастами рублями.

К владычным палатам пока добрались, не одного иноземца повидали. На высокое крыльцо ступали боязно. Ну как Василий велит заковать их в цепи? Репня, поди, успел оговорить.

— Едва в хоромы сунулись, навстречу дворецкий великого князя, на них грудью движется, выталкивает:

— Куда не званы впёрлись!

Боярин Сидор знал дворецкого. И хоть и обида взяла псковича, а унизился:

— Позволь, боярин Роман Ляксандрыч, повидать великого князя.

— Не седни, не седни. Велено государем завтра явиться…

* * *

От этакого приёма робость одолела псковичей. В Грановитую палату на другой день как на казнь вошли. У посадника Леонтия в руках серебряное блюдо с деньгами ходуном ходит.

Тишина в палате. Бояре московские и новгородские за государевым креслом сбились, смотрят на псковичей. А те подошли к Василию, головы склонили. Леонтий блюдо протянул, проговорил чуть слышно:

— Прими, великий князь, дар от бояр псковских. Василий подал знак, и дворецкий унёс подарок. Леонтий снова заговорил, теперь уже посмелее:

— Не сочти за дерзость, великий князь, со слезами приехали мы к тебе.

Холодные глаза Василия смотрят на псковичей, резкий голос вознёсся к гранёным сводам палаты:

— Не великий князь я вам, холопы, а государь! И государем кликать меня надлежит, како московские и иные князья да бояре и служилый люд зовут меня.

Ойкнул боярин Сидор. А Фёдор зашептал:

— Чур, чур…

— Истину глаголишь, государь великий князь, — залепетал посадник Леонтий.

— Тьфу! — плюнул с досады Василий. — Дурень ты, посадник, и посольство твоё никудышное. Слово-то вымолвить не умеешь. Я отчину свою держу и обороняю, как отец наш и деды делали. Коли же будет на моего наместника князя Оболенского много жалоб, тогда и винить его стану. Ныне пошлю с вами во Псков окольничего князя Петра Васильевича Великого да дьяка Далматова, пущай они вас с наместником порознь выслушают да рассудят. Буде можно, помирят. Боле не хочу зрить вас, подите с очей моих…

— Я, Михайло, псковичей поучу, како учил новгородцев отец мой, — говорил великий князь Плещееву. — Время подоспело лишить вольностей и с вечем покончить.

Василий сидел на лавке, вытянув босые ноги. Михайло сутулясь стоял у дверного косяка, согласно кивал головой. Скрестив на груди бледные руки, Василий продолжал:

— Затрезвонит колокол, они и мнят: «Мы-де город вольный и кой нам Москва за указ! Нам негоже к великокняжескому наместнику с поклоном хаживать».

У Плещеева лицо серьёзное. Поди ты, и не подумаешь, что скоморошничать любит.

— Псков, государь, город особливый, ты верно мыслишь. Закоптила в подставце свеча. Василий послюнил пальцы, снял нагар, пламя разгорелось.

— Хорошо сказываешь, Михайло. А что, поди, боярство псковское способно на измену?

Великий князь разговор вёл неспроста. Брали сомнения, примут ли в Пскове окольничего и дьяка?

— Боярство псковское неугомонное, государь.

— Знаю, — отмахнулся Василий. — Ин да куда как неугомонно было у господина Великого Новгорода, ан узду накинули. И на псковичей наложим руку. Не о том речь моя. Я спрашиваю: под Литву не потянут ли?

Плещеев плечами пожал:

— От Пскова до Литвы, государь, рукой подать, и боярство псковское, коль не углядишь, ненароком может и под рукой короля Польского и великого князя Литовского очутиться. Переметнутся, ежели не все, то некоторые…

— Ты, Михайло, по городу бродишь нередко и средь бояр новгородских, чать, не чужой. Не слыхивал ли от них недовольства какого, не ропщут ли?

— Таятся, государь.

— Ой ли? Уж не хитришь ли, Михайло, не покрываешь новгородцев? — прищурился Василий.

— Мне ль, государь, юлить, — обиделся Плещеев. — Коли в шутах твоих слыву, так ради твоей потехи. Для иных чести своей не роню.

— Ну, ну, — Василий склонился, потёр пальцы ног. — Тебе, Михайло, я верю. Однако ты уши навостри. Сказывал я единожды Сёмке Курбскому, что доверие к князю Щене имею. Однако больше лета сидит он на воеводстве в Великом Новгороде, и кто знает, уж не пришлось ли ему по душе боярство новгородское? Не сговариваются? Ась? Како мыслишь, Михайло?

Плещеев помялся.

— То-то! — поднял палец Василий. — Ну да погодим ещё. На всяк же случай я к Щене для догляда оставлю кой-кого из служилого дворянства… Да и Сёмка Курбский не нравится мне. Не притворяется ль? Может, и хвори у него нет никакой. Ты, Михайло, принюхайся к Сёмке. Знаю, коли бояре меня не любят, так князья и вовсе. Им бы по старине жить, сам в своём уделе государь. Ин государь над всей Русью сыскался… — Усмехнулся горько. — Они смерти моей жаждут. Мыслят, коль нет детей у меня, то и некому быть государем на Руси. Посему и будут удельными господарями. — Вздохнул сокрушённо. — Мне бы сына. Эх, за что немилость такая?

Плещеев слушал молча. Василий оперся о лавку, встал.

— Покоя хочу, Михайло. — Подошёл к ложу. — Вот ведь как. Недругов у меня вдосталь. Жене и той какая вера, коли кровью с ней не повязаны, плода она моего не носила… — Махнул рукой в сердцах. — Ладно, уже и так вона сколь тебе наговорил…

* * *

Два лета подряд страшный мор пустошил новгородскую землю. Умирали на Двине и Поморье, в Шелони и Сольцах. Мор краем задел и самого господина Великого Новгорода. Смерть не щадила ни старого, ни малого, и не было от моровой спасения, коли водянисто наливалось тело и, синея, лопалась кожа.

Пух люд…

Нагулявшись вдосталь, мор начал стихать. Кто знает, что свалило Курбского, моровая ли аль ещё какая хворь, но князю Семёну повезло, вырвался из лап смерти. Какая тому причина, кто ведает? Может, спас лекарь, не отходивший от княжьего ложа десять суток, или здоровье у Курбского оказалось крепче, чем у других…

Поправлялся князь Семён медленно. Не покидала усталь. Всё больше отлёживался. Челядинец выставил раму оконца, и в проём дул ветер с Волхова. В опочивальне воздух свежий, и слышно с улицы, как щебечут по утрам птицы.

Прикрыл глаза Курбский, думает. Годы немалые прожил и повидал на своём веку Бог знает что. Пора, кажется, и на месте осесть, семьёй обзавестись.

Нежданный приход Плещеева прервал мысли. Князь Семён покосился недовольно. Не любил он Михаилу. Гоже ли в скоморохах ходить? А Плещеев великого князя потешает не по принуждению, а по охоте.

Михайло от двери поклонился, сел на лавку, проговорил весело:

— Захаживал я к тебе единожды, князь Семён. — И маленькие глазки уставились в Курбского.

— Не упомню такого, — буркнул тот.

Плещеев будто не понял недовольства, сказал удивлённо:

— Как же, князь Семён? Ты голову от подушки оторвал и очи на меня уставил, а сам княжну Еленку поминал… — Михайло затрясся в мелком смешке.

У Курбского лик от гнева перекосило. Плещеев заметил, оборвал смех. Князь Семён бросил резко:

— Сказывал, не упомню, ин ты своё твердишь. А что в бреду молол, так это хворобь, с неё каков спрос.

— Я разве чего, — засуетился Плещеев. — К слову о том. — И нагнулся к уху князя, зашептал: — Ты, княже Семён, поправляйся. Государь гневится, не ко времени болеть вздумал.

— Не от меня сие, сам видишь…

— Оно верно. Однако государь торопит. Во Псков бы тебе ехать, а ты никудышный. Дела псковские скверные. Окольничий князь Пётр Васильевич Великий да дьяк Далматов к псковичам без пользы сгоняли. Воротились ужо. Теперь велел государь псковским посадникам да наместнику с князем Репней-Оболенским к нему в Новгород явиться на суд.

— То государева забота, — раздражённо прервал Курбский Плещеева. — Репня аль бояре псковские виноваты, государь рассудит по справедливости.

— Так, — поспешно согласился Михайло. — Ну, навестил я тебя, порадовался. Одолел ты, князь Семён, моровую, не поддался. Однако вона как она тебя иссушила. Пойду, пойду, государя порадую. — И засуетился.

* * *

Не в громоздкой колымаге, а в лёгком возке гнал Репня-Оболенский. На станционных ямах не задерживался. Пока челядь коней закладывала, князь Иван разомнётся, на смотрителя нашумит, страху нагонит, а в возок усаживаясь, непременно накажет, чтоб псковским посадникам коней менять не торопились.

Репня годами не стар, а тщедушен и ростом мал. Верно, оттого зол не в меру и раздражителен.

Езда быстрая, но Репня челядь понукает, покрикивает, в душе боярство псковское ругает и мысленно винит его перед великим князем, и де своевольны они да кичливы, и Москвы не желают признавать.

К исходу вторых суток прибыл князь Иван в Новгород и, не передыхая, велел ехать к великому князю.

А у псковских посадников путь до Новгорода оказался долгим, в неделю насилу дотащились. На станционных ямах то кони в разъездах либо таких дадут, что и колымагу не тянут. Бояре-посадники и ругались, и добром просили. Посадник Леонтий товарищам говорил: «Ох, чует моё сердце, не обошлось без козней Найдёна».

Другие с ним соглашались, один Копыл не верил, наместника защищал.

У Новгородской заставы псковских посадников остановили служилые дворянские воины из княжьего полка. Старший над ними, бородатый сотник, зычным голосом объявил:

— Велено вас, посадники псковские, как княжьих ослушников, задержать и до государевой воли держать за крепким караулом.

Посадники из колымаги повылезали, на сотника накинулись с бранью, но тот и говорить не захотел. Окружили служилые дворяне посадников, повели на архиереево подворье.

* * *

За бревенчатыми амбарами, на поросшей травой поляне, княжий отрок из дворян объезжал государева коня. Тонконогий, широкогрудый скакун горяч и норовист. Взвившись свечой, закусил удила, пошёл по кругу широким вымахом. Отрок сидит в седле намертво.

Поравнявшись с деревом, под которым стоит великий князь, отрок твёрдой рукой осадил коня. Василий положил ладонь на влажную холку. Конь покосился, запрядал ушами. Из-под удил на землю клочьями срывалась пена.

— Ну-тка, пройди ещё, погляжу, — промолвил Василий. Отрок снова пустил коня вскачь.

К великому князю подошли Плещеев с Репней. Оба в лёгких сапогах, длинные рукава шитых серебром охабней[166]закинуты за спины. Василий хитро прищурился:

— А что, Михайло, чать, ершились псковичи? Не ждали этакой встречи.

— И, государь, попервах на сотника кочетами наскакивали, а как караулом оцепили, враз стихли.

Василий крутнул головой.

— Тебе, Михайло, за псковскими посадниками догляд поручаю.

— Уж я ль не слуга тебе, государь, — склонился Плещеев. — А князь Курбский, государь, хвор. Плох, право слово.

Василий поморщился.

— Ладно, обойдусь без Курбского. Во Псков наместником пошлю князя Великого. А как князь Курбский болезнь одолеет, так и его во Псков направлю. Пущай вторым наместником сидит. Ну а ты, князь Иван Михайлыч Репня-Оболенский, без дела не останешься. Поедешь воеводой к войску. Теперь сыщите мне дьяка Далматова…

* * *

Под самый вечер заплакал вечевой колокол. Печальный звон поплыл в сером псковском небе над хоромами и избами. Вечевой колокол взбудоражил люд. Недоумевали, бежали на вече. А колокол стонал, надрывался.

Запрудил народ площадь. Перед помостом родовитое боярство, в дорогих до пят длиннополых кафтанах, переговаривается:

— По какому случаю звон? Не Литва ль на нас попёрла?

— А может, ливонцы удачи пытают?

И замер люд, вперился в помост. Кто говорить будет? По ступеням поднялся посадник Копыл и московский дьяк Далматов. Посадник шапку снял, на все четыре стороны поклон отвесил:

— Народ псковский, вразумейте, о чём я сказывать почну. Государь и великий князь Московский Василий Иванович посадников наших задержал, а меня с дьяком послал передать, гнев он на Псков держит.

Заволновался люд, зашумел. Раздались голоса:

— Великий князь Московский, но не псковский! Отчего же наших послов за караулом закрыл?

— Дьяк Далматов сызнова к нам приехал поучать нас?

— Не хотим Москвы над собой!

— Чего желает великий князь? — раздался голос старосты кожевников.

На край помоста придвинулся дьяк Далматов, развернул свиток.

— Люди псковские! Государь и великий князь Василий Иванович отписывает вам, что ежели отчина его, Псков-город…

— Псков не отчина князей московских! — снова визгливо ввернул боярин Шершеня. — Псков город вольный!

Далматов поднял строгие глаза, дождался тишины и снова внятно повторил:

— Ежели отчина его Псков-город хочет в мире жить, так должны псковичи исполнить две государевы воли.

— Не томи, дьяк, сказывай, чего государю надобно? — выкрикнул высокий гончарник.

— Первая воля, — твёрдо и громко выговорил Далматов, — чтоб не было у вас веча и вечевой колокол, — дьяк вскинул руку к звоннице, — сняли. Другая воля — быть у вас двум наместникам…

— Много мнит о себе великий князь! — раздалось сразу несколько голосов. — Аль не ведомо Василию, что Псков не склонял головы ни перед немцем, ни перед иным недругом…

— Не бывать тому, чтобы Псков вольностей лишился! О том и передай, дьяк, великому князю. Аль вороги мы ему, цо он с нами тако разговаривает?

Дьяк Далматов кинул резко в толпу.

— Не стращаю я вас, псковичи, но скажу слова государевы: ежели добром не исполните воли государя, то у него силы наготове много, и кровопролитие взыщется с ослушников! Аль запамятовали, как, возгордившись, новгородцы подняли меч на Москву?

Стих люд. Но вот к помосту пробился старик кузнец, поднял руку.

— Круто, ох как круто рець ведёшь, дьяк. Но да не от тебя слова эти, а от государя Московского. Како же отвецать нам тобе? От древности, от прародителей наших вецевой колокол во Пскове. Подобно сердцу он у нас. Но вот настала пора проститься нам с ним. Я плацу, — кузнец смахнул рукавом слезу, — но нет стыда в том. Отдадим мы государю, великому князю Московскому своего вецника…

— А ты за весь Псков не ответствуй! — прервал кузнеца боярин Шершеня.

Кузнец ответил раздражённо:

— Я от народа сказываю, а не от вас, боляр. — И повернулся к Далматову. — О том, дьяк, и передай государю. Не станем крови проливать и согласны исполнить его волю.

— Не хотим!

— Согласны! Пусть будет, как кузнец сказывает! — перекрыла боярские выкрики толпа. — Скинем вечевой колокол, примем государевых наместников!

— Коли бояре мыслят за вечевой колокол держаться, пущай сами и бьются с московскими полками. Мы же не пойдём противу Москвы.

— Жалко вечника, ажник душа рвётся, да где силы наберёшься на московские полки?

* * *

— Едут! Едут! Недалече уже! — свесился с колокольни лохматый отрок, замахал шапкой.

Вспугнув птиц, враз торжественно зазвонили колокола, распахнулись городские ворота и с хоругвями, в облачении вышли из Пскова архиерей с духовенством, бояре и ремесленный люд.

Псковичи встречали великого князя.

Государь ехал верхоконно, под стягом. Белый конь, крытый золотистой попоной, пританцовывал, вскидывал головой.

Следом за великим князем длинной лентой вытянулись полки служилых дворян и пищальников. Били барабаны, играли трубы.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, Василий сказал с усмешкой:

— Эка, с попами вылезли. Плещеев подхватил с полуслова:

— Аки пёс побитый хвостом виляет, так и боярство псковское.

— Ха! — Василий махнул рукой. — И без бития, только и того, пригрозили. Нынче боярство хоть и строптивое, да не то, что ране. Как господин Великий Новгород сломился, так и боярство присмирело. Вишь, — кивнул Василий на остановившихся у дороги псковичей, — смирненькие каки. — И хихикнул. — Поди, не мыслит боярство псковское, чего я с ними сотворю.

Плещеев осклабился.

— Взвоют, государь…

— Да уж не возвеселятся. Ты, Михайло, вели полковым воеводам дворян определять на постой по боярским вотчинам. Да чтоб дворяне служилые не бражничали да в боярских трапезных не рассиживались и наизготове были, ибо надобность в них может случиться.

— Смекаю государь.

— Коли догадываешься, о чём речь, то до поры молчи, а то ненароком вспугнёшь бояр, они на смуту подбивать люд зачнут, тогда крови не миновать.

Остановив коня, Василий спрыгнул наземь, кинул повод подбежавшему отроку.

— Ну, пора и под благословение.

Сняв шапку, пятерней пригладил бороду и медленно, но твёрдо направился к стоявшему с крестом в руках архиерею.

* * *

С высоты бревенчатых стен псковского детинца Шершене видно московские полки, толпы народа и раскачивающиеся на ветру хоругви.

Вон великий князь в алом кафтане и собольей шапке. За Василием на древке полощется стяг. Навалился Шершеня грудью на стену, ногтями камни царапает, глаз не сводит с великого князя. А когда Василий с коня соскочил и к архиерею направился, застонал боярин, отвернулся и торопливо спустился со стены. Холоп подвёл боярину коня, помог взобраться в седло. Шершеня поводья разобрал, спросил хрипло:

— Всё ли готово, Елистрат?

— Давно ждём, боярин. — Холоп заглянул Шершене в глаза. — Дружина в сборе.

— Ну, так с Богом.

Шершеня взял с места в рысь. Когда проезжали мимо боярских хором, он чуть придержал коня, Елистрат свистнул, и со двора по два в ряд вынеслась боярская дружина, поскакала следом.

Оглянулся Шершеня, в последний раз глянул помутневшим взором на слюдяные оконца, островерхую крышу. Молнией мелькнула мысль: «Может, бегу напрасно…». Но тут же подавил её. Через другие ворота выехал боярин с дружиной из города и по литовскому шляху поскакал к рубежу.

* * *

Сентябрь на Руси листопадом именуют. В тихий, погожий день едва слышно потрескивают, отделяясь от ветвей, листья и, кружась, медленно опускаются на землю. Осыпаются деревья, стелют на землю пёстрый ковёр.

В многоцветье лес: коричневый, жёлтый, зелёный и багряный.

В сентябре выжигают крестьяне утолоченное стадами жнивьё и запахивают зябь на весну. Редкой щетиной пробивается на чёрном поле рожь, дожидается снега.

С утра и допоздна висит над сёлами и деревнями перестук цепов, и пахнет обмолоченным хлебом.

В сентябре из Пскова тронулся в дальний путь боярский поезд. Триста именитых семей велел государь и великий князь Василий переселить на жительство в Москву, а их земли и вотчины раздать служилым людям.

Перебирались бояре под угрозой. Уезжали с челядью, многочисленным обозом, груженным рухлядью, а впереди боярского поезда на крестьянской телеге везли псковичи в Москву вечевой колокол…

Наказал великий князь Михаиле Плещееву и воеводе полка пищальников стеречь бояр в пути, а к тем, кто его, государева, указа ослушается и переселяться откажется, силу применять.

Сам же Василий ещё ненадолго задержался в Пскове. Дождался, пока новые наместники Григорий Морозов да Иван Челядин приведут люд к крестному целованию. А для острастки оставил Василий в Пскове тысячу детей боярских да пятьсот новгородских пищальников.

Глава 12

СМОЛЕНСКИЕ РАТИ

Великий хан Гирей. Тревожное лето. Посольские хлопоты. Вот он, Смоленск-город. Псковский наместник. Литовское воинство. На Смоленск!

Задумчив взор старого Менгли-Гирея. Скуластое, жёлтое, морщинистое лицо его недвижимо. Поджав ноги, сидит хан на белой кошме в тени развесистых деревьев. Шелестит листва, и звонко звенят струи фонтанов, сеют водяной пылью. В свежем утреннем воздухе повис нежный запах распустившихся роз…

На другом конце пушистой кошмы сутулясь сидит визирь Керим-паша.

Голос у Менгли-Гирея негромкий, сиплый:

— Керим-паша, ты много живёшь в Бахчисарае. Мой дворец — твой дом, и ты ближе мне, чем самый любимый сын. Так ли, визирь?

Керим-паша встрепенулся, приложил ладони к сердцу. В поклоне качнулась кисточка на тюрбане.

— О аллах, милость твоя, великий хан Менгли-Гирей, ко мне безгранична. Давно, так давно, что я уже позабыл, султан послал меня к тебе, хан. С той поры Бахчисарай мой дом, а ты, великий хан, мне отец. Менгли-Гирей одобрительно кивнул.

— Якши, якши, мудрый Керим-паша. Теперь скажи мне, так ли поступил я, обещав помощь Сигизмунду?

— О великий хан, разум твой подобен разуму аллаха. Король Польский и великий князь Литовский верный твой данник. Золото и иные ценности присылает он тебе, а московский князь на дары скуп, и посол его нынешний, Мамонов, высокомерен. Видно, позабыл Василий, князь московитов, остроту крымских сабель…

— Якши, якши, Керим-паша, — снова закивал Менгли-Гирей. — Ханша Нур-Салтанша о том же твердит. Князь Василий не желает сына её Абдыл-Летифа в Бахчисарай отпускать. — Хан хлопнул в ладоши.

Тенью появился слуга-евнух. Менгли-Гирей сказал:

— Позови царевичей Ахмата и Бурнаша.

Керим-паша легко поднялся и, приложив ладони к груди, попятился. В ожидании сыновей Менгли-Гирей сидя задремал.

* * *

Тревожное для Руси лето тысяча пятьсот двенадцатое. Разграбила орда царевича Бурнаш-Гирея окраину Руси, сожгла Белев, Одоев, Воротынск и другие городки и, отягощённая добычей, ушла за Перекоп.

А теми же июньскими днями царевич Ахмат-Гирей с другой ордой двинулся на Рязань. Перекрыли ему московские полки путь на реках Упе и Осётре, приготовились к встрече. Прознав о том от передовых караулов, Ахмат не принял боя, поворотил назад.

С первыми заморозками, когда русские воеводы никак не ждали набега крымцев, Бурнаш-Гирей снова пришёл на Русь, прорвался к Рязани. Устояли рязанцы, не сдали города. Разорил царевич Бурнаш рязанскую землю и взял многочисленный полон.

* * *

Шли вдогон. Передовые дозоры известили: орда недалеко. Ещё день — и настигнут. Атаман Дашкович велел остановиться на короткий отдых. Костров не жгли, похлёбку не варили, обошлись всухомятку.

Анисим сон переборол, разминал затёкшие ноги. От долгой езды ныла поясница.

Раскинулись казачьи курени по всей степи, передыхают люди и кони. Поблизости от Анисима на войлочном потнике, поджав под себя ноги, грузно сидит Дашкович.

Обходя лежавших и сидевших казаков, к Дашковичу направлялся куренной атаман Фомка. Придерживая рукой кривую татарскую саблю, ступал он по высохшей траве мягко, по-кошачьи. Поднял глаза Дашкович, сошлись на переносице нависшие брови. Дождался, когда Фомка подойдёт, спросил угрюмо:

— Ну?

Сдвинул Фомка-атаман шапку на затылок, сказал решительно:

— Пусти меня, Евстафий, с моим куренем крымцам в обхват. Задержу их, пока не подоспеете. Не доведи Бог, уйдут, и не отобьём полон.

— Сам о том подумывал. Давай, Фомка, да клич с собой ещё охочих казаков. Настигни царевича, а там и я с куренями явлюсь. — И посмотрел в небо. — Хотя б ветер не переменился, а то запалит Бурнаш степь, упустим добычу…

Гонит атаман Фомка коня, спешит перерезать путь царевичу Бурнашу. Дрожит конь под Анисимом, горячий, всё наперёд рвётся, пластается в стремительном беге.

Ордынцев увидели враз, едва перемахнули гряду курганов. Упреждённые своими караулами татары дожидались казаков. Намётанным глазом Фомка заметил — крымцы не все. Догадался мигом, ушёл Бурнаш, выставил заслон.

С визгом помчались татары навстречу казакам, сшиблись, бьются осатанело, да не выдержали напора, сломились. Подмяли их казаки.

— Вдого-он! — раздался зычный голос Фомки, и хлестнули казаки коней.

Бурнаша настигли у пересохшей речки. Повернулась орда, встретила казаков в сабли. Справа на крымцев куренной атаман Фомка насел, слева Серко-атаман со своими молодцами, а в лоб походный атаман Дашкович с остальными куренями ударил. Рубились люто, звенела сталь о сталь, ржали кони, визг и крик повис над степью.

У Бурнаша силы хоть и больше, но орду многодневные походы утомили, и богатая добыча в бою тяжесть.

Напористо, с лихой удалью бьются казаки. Крепко стоят татары. Анисим в самую гущу втесался. Заржал конь, кровь почуяв. Татарин саблю над Анисимом занёс. Тут бы и конец казаку, но конь спас, вздыбился. Молнией мелькнула у самых глаз татарская сабля, и миновала смерть. Успел Анисим достать крымца саблей…

До темени держалась орда, а когда над степью сгустились сумерки, дрогнули, побежали крымцы, бросив награбленное на Руси добро и полон.

* * *

Князю Одоевскому государь повелел ведать посольскими делами. Честь велика, да хлопотная. Не успел обвыкнуться, как из Крыма от боярина Мамонова, русского посла в Бахчисарае, письмо. Отписывает он, что царевичи Ахмат и Бурнаш ходили на Русь по указу Менгли-Гирея, потому как хан обещал помощь королю Сигизмунду. И что за неё Сигизмунд обещал Менгли-Гирею ежегодно по пятнадцать тысяч рублей…

Прочитал Одоевский письмо, поскрёб заскорузлыми ногтями лысую голову, вздохнул.

— Эка печаль! — На маленьком птичьем лице огорчение. — И что за народец? Неемлется хану.

Поглядел в затянутое мутной слюдой оконце. Косой дождь мелко сечёт, шумит за стеной ветер, а в посольской избе пусто и тихо, только слышно, как в передней дьяки Морозов и Мамырев похихикивают, слушая побасенки дьяка Мунехина. Тот умён и на язык остёр, рассказывать горазд, обо всём ему ведомо. За умничанье князь Одоевский недолюбливает дьяка. Он думает, что надобно Мунехина отправить во Псков, пускай там разум выказывает.

Князь снял с колка меховую шубу, долго одевался, кряхтел, потом, переваливаясь, вышел в переднюю. Дьяки, как по команде, смолкли, повернули к нему головы. Одоевский повёл хмурым взглядом, прогундосил:

— Пустословите, ино дел нету? Эк вас! А ты, Михайло, — остановил глаза на Мунехине, — дьяком к посадникам псковским поедешь. — И уже на выходе: — У государя буду, коли кто искать меня восхощет…

Обходя стороной лужи, Одоевский миновал Успенский собор, ступил на высокое крыльцо великокняжеских хором. Отирая подошвы сапог, князь подумал, что за этими дождями, верно, морозы начнутся, вишь, как осень хозяйничает. На кремлёвском дворе деревья оголились, сникли мокрые лапы елей, трава потемнела…

Одоевский толкнул низкую, обитую железом дверь. Из тёмных сеней пахнуло теплом. Узким переходом князь направился на государеву половину.

Василий, заслышав шаги, повернулся резко, спросил, не ответив на поклон:

— С какими вестями, князь Иван?

— Письмо от посла, государь.

— О чём прописал?

— Что крымчаки окрайну и рязанскую землю пустошили, в том происки Сигизмунда.

Василий насупился, помрачнел.

— Вона как король мир блюдёт. Догадывался я…

— Сигизмунд хану платить обещал.

— Менгли-Гирей золота жаждет, это давно всем ведомо, — снова сказал Василий. — Король перед ханом плашмя стелется. Эх, кабы не наше неустройство на литовской границе, закрыли б мы крымской орде дорогу на Русь навсегда. — И немного подумал. — Отпиши, князь Иван, послу Мамонову, пускай золота не жалеет, одаривая хана и его ближних, нам время выждать надобно.

Заложил руки за спину, прищурился.

— А скажи, князь Иван, что слышно о тевтонах?

— Великий магистр Альбрехт за Поморскую и Прусскую землю на Сигизмунда злобствует.

— Хе-хе, — рассмеялся Василий и подошёл к отделанному перламутром столику, уткнулся в карту. — Значит, сказываешь, Пруссии и Поморий алчет? Погоди, князь Иван, то цветики, а ягодки ещё созреют. Немцы страсть как на землю жадные. Альбрехт хоть и племянник Сигизмунду, да не захочет сменьшаться, быть вассалом короля Польского. А коли на рожон пойдёт, Альбрехта Ливония и император австрийский Максимилиан поддержат.

Василий потёр переносицу. Одоевский ждал, о чём он скажет ещё.

— Мыслю я, князь Иван, настанет час Смоленском овладеть, воротить искони наш древний русский город…

* * *

Людской гомон разбудил Сергуню. Мастеровые одевались, кашляли, переговаривались. В избе дух спёртый. С трудом продрал Сергуня глаза, хотелось спать. Мастер Богдан склонился над Игнашей, расталкивает:

— Пробудись, сын, того и гляди, обер заявится.

Игнаша сел, свесив ноги с дощатых нар, пробормотал:

— Будто и не ложился.

Навернув онучи, надел лапти, притопнул:

— Грей, родимые!

Натягивая тулупчик, Сергуня прислушался. Вьюжит. Нынешняя зима на удивление. От мороза трескались деревья и замерзали на лету птицы. Давно не знали таких холодов в Москве. Ночи зимой хоть и долгие, но Сергуня с Игнашей не успеют отогреться в барачной избе, как снова утро — и на работу. В такую пору ещё у литейных печей стоять, от них теплом отдаёт, а когда на формовке либо на отделке — погибель.

Сергуне с Игнашей, как назло, всё выпадает стволы на лафеты ставить. Руки к металлу липнут, с кровью отдираешь.

На Пушкарном дворе костры с утра горят. Когда мастеровому невмоготу, подойдёт, погреется и снова к делу.

В барачную избу вместе с холодным паром ворвался Иоахим. На немце тёплая шуба и шапка, валенки. Застучал палкой о пол, заорал тонкоголосо:

— Бистро, бистро, шнель!

— Басурман проклятый, — буркнул Сергуня.

— Пущай верещит, — поморщился Игнаша. — Ему что, нас выгонит, а сам подле стряпухи в поварне вертится.

Из избы выскочили, от мороза дух перехватило.

— Ух ты! — воскликнул Сергуня. — Навроде ещё шибче, чем вчерась, а?

— Не, это попервах, — закрутил головой Игнаша.

Утро сумеречное, иней повис хлопьями на заледенелых ветках, скрипит снег под ногами.

Подтащили Сергуня с Игнашей бронзовый ствол к лафету, передохнули.

— Тяжёл, — отдышавшись, проговорил Сергуня.

— И красив, — Игнаша влюблённо погладил чуть розоватую, прихваченную стужей бронзу.

К полудню приехал боярин Версень, молчаливо обошёл Пушкарный двор и снова укатил. Сергуня поразился:

— Наш ли боярин аль не наш? Тих непривычно.

— Боярин язык приморозил, — пошутил Игнаша и спросил, задумавшись: — А помнишь, Сергуня, ту первую мортиру, какую лили с тобой?

— Как не помнить! Где она ныне?

— Может, из неё Степанка палит?

— Вот чудеса были б, кабы прочёл он, кто ту пушку смастерил, — вставил Сергуня.

— Слыхал я, войско наше на Смоленск выступило.

— Айда к костру! — предложил Сергуня. Побежали, сунули руки в самый огонь, замерли от наслаждения. — И-эх, до чего хорошо греет, — прошептал Сергуня.

Игнаша долго молчал, наконец проговорил:

— А слышь, Сергуня, мы хоть спим с тобой в избе тёплой, а како ратники в поле?

Неожиданно смолк, увидев немца. Тот торопливо семенил к ним, на ходу грозил палкой.

* * *

Ни стук молотков, ни звон металла не трогает боярина Версеня. Едва переставляя ноги, бродил он по двору, а следом за ним немец Иоахим. Обер-мастер говорил о чём-то, но боярин отмалчивался, думал своё.

Гнетёт Версеня, тревожно на душе с той поры, как услали боярина Твердю в Белоозеро, а потом и дворецкого Романа с другими боярами переселили во Псков. Не знает Версень, к добру иль худу оставили его в Москве… Ко всему, Аграфена заневестилась, а женихов нет. Видать, чуют бояре, что Иван Никитич Версень у государя в немилости, а потому и остерегаются в родство с ним вступать.

Миновал боярин кузнецкий ряд, у ворот его поджидал санный возок. Внутри возок устлан тёплым мехом, на сиденье подушки мягкие. Версень за дверцу взялся, очнулся, голову к Иоахиму повернул, проворчал недовольно:

— Пригляди, чтоб мастеровые попусту не топтались. Изленились, с тебя спрос.

Немец головой затряс, в глазах недоумение. Не поймёт, отчего зол боярин.

Влез Версень в возок, захлопнул дверцу, защёлкали кнутами ездовые, и заскрипел санный полоз. А боярин втянул голову в высокий воротник шубы, снова задумался. Великий князь, на Смоленск уходя, ему, Ивану Никитичу, наказывал: Пушкарному двору пушек лить не менее прежнего, а пищалей вдвойне. Хотел было Версень просить у Василия себе замены, заикнулся о том, да великий князь так глянул, что кровь похолодела. Вспомнив про это, Версень не выдержал, прошептал:

— Вражья стрела б тобя сыскала… И перекрестился.

Представив, как, сражённый, упадёт великий князь, обливаясь кровью, боярин даже лицом посветлел, на губах мелькнула усмешка. Сказал вслух:

— Дай-то Бог!

Возок подкатил к боярскому крыльцу. Дюжий челядинец подставил плечо, помог Версеню выбраться. Тот ступил на землю, недовольно щурясь, окинул взглядом подворье. Зашумел на баб, расстилавших по снегу холст:

— Ишь, дурищи, расколготались! Поди, за языком и руки еле шевелятся.

Сутулясь направился в хоромы. В передней встретила Аграфена. У боярышни лицо нежное, белое, и сама пышнотела, что булка сдобная. Созрела, в соку. Глянул на неё Версень и опять с сожалением подумал, что пора дочери замуж, да не за кого. Промолвил:

— Умаялся я, Аграфенушка, неспокойно мне. Пойду полежу, а ты вели бабам в тереме языки унять, расшумелись…

* * *

Ветер сметал снег с дальних, не вытоптанных множеством человеческих ног сугробов, гнал белой пеленой. Ветер свистел по-разбойному, рвал пологи шатров, гасил костры.

Кутаясь в шубу, Василий недвижимо смотрел на темневшие крепостные стены Смоленска. Грозно высятся они в молочной рассветной рани. Неприступны. Мрачные глазницы бойниц, островерхие стрельницы, глубокий ров впереди стен.

Почти месяц стоит здесь русское воинство, обложило город, ни войти, ни выйти. Не раз кидались московские полки на приступ, да крепко держатся литвины.

«Кабы погода иная, не отступились бы, а то вона как заненастилось, — печалится Василий и ещё больше кутается в шубу. — Сызнова неудача, недругам на злорадство. — И тут же успокаивает сам себя: — Хоть и хватили нынче лиха, да всё ж не попусту, нам в науку».

Подошли братья, Юрий и Дмитрий, остановились за спиной. Василий учуял, не поворачиваясь, сказал глухо:

— Пора в Москву ворочаться, вишь, холода лютые нагрянули некстати. Ненароком ратников поморозим. А час настанет, сызнова придём с новой силой и возьмём Смоленск.

— Истинно так, брат, — поддакнул Дмитрий, — зиму в тепле переждём.

Юрий отмолчался. Василий спросил:

— А ты, брате, поди, недоволен, что я тебя с твоего Дмитрова-городка на Смоленск потащил? Поди, клянёшь в душе, как и недруги мои? — И усмехнулся в заиндевелую бороду.

— К чему сказываешь это, — обиделся Юрий, — старое поминаешь?

— Я бы и рад, да не могу, — оборвал его Василий. — Аль не ведомо тебе, что кое-кто из бояр моим единовластием недоволен. Им бы вольностей подай, чтоб, как при деде нашем Василии Васильевиче, друг другу очи выкалывать. Вона, чай, слыхивал, как со Смоленской стены псковский перемёт боярин Шершеня меня поносил. Ан Шершеня не мне изменил и не городу родному, Пскову, а Руси. Ну да настанет время, таким, как боярин Шершеня, сполна отмеряется…

— Ты меня, государь, с Шершеней не ровняй, — возмутился Юрий.

— Да я о том и не мыслю, — ответил Василий. — К слову привелось. Шершеню припоминая. Как забыть, коли он, пёс смердящий, меня, государя, вздумал облаивать.

Замолчал. Через время сказал:

— На тебя, Юрий, и на Семёна я зла не таю. Коли вы ко мне с душой, и я тако же к вам повернусь, а дурное задумаете, не помилую, не погляжу, что и кровь одна.

Дмитрий закашлялся, хрипло, с надрывом. Василий перевёл разговор:

— Велите воеводам собираться, к обеду отойдём.

— Дозволь, брат, мне с моей дружиной в заслоне быть? — промолвил Юрий.

Василий цепко взял его за плечи, заглянул в глаза.

— Ну, коли просишь сам о том… Отпустил, пошёл к шатру.

Виленский воевода Николай Радзивилл не любил королеву Бону, но опасался. Недобрая слава о ней разгуливала в королевстве Польском и в великом княжестве Литовском. Много слухов ходило о её интригах. Шептались, что она могла и отравы недругу насыпать, и оклеветать, а уж вымогать горазда. Брала золото и драгоценности, не гнушалась всем, что давали. Сказывали, что галичане, спасая своего митрополита Макария, пригнали ей воловье стадо голов в двести. Сам король Сигизмунд и тот побаивался жены…

Призвала королева Бона к себе воеводу Радзивилла и поручила ему увезти жену бывшего короля Александра Елену в свой замок да там держать до её распоряжения.

Нелёгкая служба. Попытался было воевода отнекиваться, да умолк. Старый воевода понимал: нелюбовь королевы Боны к жене покойного короля приведёт к осложнениям между великим княжеством Литовским и Русью. Московский князь Василий не приминёт вступиться за сестру, но Радзивиллу ничего не оставалось делать. Откажись, королева поручит это другому, а на него, воеводу, зло затаит навечно.

Исполнять приказ королевы воевода отправился воскресным вечером. Следом за Радзивиллом скользили запряжённые цугом лёгкие крытые санки, а за ними, по двое в ряд, рысили два десятка вооружённых слуг. Воевода раздражённо думал, что королева Бона вмешивается не в своё дело, давно пора бы унять её, но король на это, видно, не способен.

Неприятные размышления прервались, когда подъехали к бревенчатой православной церкви на окраине Вильно. Радзивиллу сообщили загодя, что королева Елена приехала сюда на богомолье. Её возок воевода приметил издалека. Сойдя с коня, он поднялся на паперть и долго дожидался выхода королевы. Смеркалось быстро. Давно покинули церковь последние прихожане, а королевы всё не было. Она показалась неожиданно со служанкой, прошла мимо, не заметив воеводу. Радзивилл сказал:

— Ваше величество, прошу в мои сани.

Королева Елена оглянулась, в недоумении подняла брови. Воевода приложил ладонь к груди, сказал виновато:

— То не моя, то королевская воля.

Елена нахмурилась, пошла к саням. Уже усаживаясь, спросила:

— Неужели король боится слабой женщины?

* * *

Степанка очнулся. Перед глазами закопчённая стреха избы, паутина прядями. С трудом приподнял голову, глянул вниз. Он лежал на палатях, а у печи хлопотала бабка в свитке из домотканого холста и тёмном платке, завязанном у подбородка. В углу избы на скамье, вытянув через всю избу ноги в лаптях, сидел мужик средних лет и усердно ковырял швайкой конскую сбрую. Мужик был по-цыгановатому чёрный и чем-то напоминал Степанке мастера Богдана. На всю избу пахло хлебной брагой и сыромятиной.

Увидев, что Степан вертит головой, мужик подморгнул ему весело, отложил сбрую.

— Ну-ткась, Петрусь, напои его, — сказала старуха.

Степан поднапряг память и припомнил всё как наяву. Огневой наряд стоял на взгорке напротив Смоленских ворот. В метель, когда дозорные зазевались, из крепости вырвались конные литвины, насели на пушкарей. Те отбивались, пока не подоспела подмога. В том бою Степанку достало копьё.

Петрусь сел на край полатей, приложил к Степанкиным губам корчагу. Пил Степан и слышал, как бодрящая влага разливается по телу. Потом он захотел встать, но боль в груди не дала.

Свесив ноги с полатей, Петрусь сказал:

— Теперь на поправку повернуло, а как принесли тебя к нам, думал, не жилец. Одначе матушка знахарь отменный, выходила… Ты только, ежели литовские ратники в избу забредут, закрой очи, будто спишь.

Немного погодя Петрусь сказал:

— Наша деревня русская. Здесь места такие, хоть до самого Минска аль Киева иди, повсюду русичи живут. Дед мой Ерёма ещё помнил, как литовский князь Витовт Смоленск у новгородского князя отнял[167]…

Поправлялся Степанка медленно. Уже и весна в полную силу вошла, на лето повернуло. Отцвели сады, и набухла на деревьях завязь. В деревне говорили, что совсем недалеко объявились дозоры московского войска и будто движутся русские полки к Смоленску.

* * *

Пусто и неуютно в хоромах псковского наместника Курбского. На господскую половину челядь заглядывает редко, семьи у князя Семёна нет.

Там, в Новгороде, едва Курбский оправился от болезни, призвал его Василий и сказал: «Согнал хвори, теперь поезжай во Псков. С князем Великим в наместниках посиди…»

С той поры как прибыл Курбский в город, многое изменилось в Пскове. Вольнолюбивые бояре силой в Москву сосланы, а в их псковских хоромах ныне служилый люд великого князя Московского проживает. Особенно много оставил государь пищальников, псковичам в острастку.

Ночами неспокойно на душе у князя Семёна. Временами думает он о том, что тиуны в подмосковных сёлах ненадёжны, воруют от него, да и мужики шалят. Вон же сожгли Ерёмку с мельником и егерем.

А чаще тёмной тучей набегает мысль, что летят годы, за тридцать уже, а нет у него семьи. Таясь, любил королеву Елену, потом молодую Глинскую. Василий безжалостно отнял её…

Иногда подумывал князь Семён: не жениться ль ему на одной из дочерей боярина Романа?

Прошлой весной приехал дворецкий Роман с семейством и другими московскими боярами в Псков. Вотчины им дали и сёла с деревнями, какие лучше, по выбору, неподалёку от города, боярам псковским на зависть. Псковичи на московских бояр косятся, злобствуют. Они-де у государя к сердцу ближе.

Дворецкий Роман Курбского, что ни вечер, в гости зазывал. От него и узнал князь Семён, что княжна Елена всё ещё проживает в великокняжеских палатах, а Михайло Глинский хоть и приехал в Москву, но забрать племянницу к себе не торопится, а государь и не настаивает.

Зимой докатилось до Пскова известие о неудачном походе государевом на Смоленск. Псковичи тоже выставляли своих ратников. Ждали их возвращения нетерпеливо. Кому суждено живу остаться?

Весна тысяча пятьсот тринадцатого лета выдалась дружная, снег сошёл незаметно, а лёд на реке сплыл в сутки. Князь Семён радовался, от голодной зимы люду полегчает, и дожди к урожаю.

Однажды привели сторожевые ратники к Курбскому бродячего монаха. Был он в лохмотьях, борода взлохмачена. По хоромам наместничьим прошёл, от лаптей следы грязи. Монах, едва князя увидел, засипел простуженно, пальцем тычет в ратников:

— Прогони, княже, этих собак. Вона како они мне шею накостыляли, пока сюда вели. А я и сам тебя искал.

Курбский повёл рукой, и ратники, стуча сапогами, покинули хоромы. Монах поднял полу тулупа, долго рылся в складках не первой свежести рясы, извлёк лист пергамента, протянул:

— Возьми, княже. Сие письмо надлежало мне вручить государю Московскому, да шляхи, что из Литвы на Москву ведут, опасны. Посему и надумал я податься во Псков, а уж тут свои, русичи.

— Кто ты есть? — прервал монаха Курбский.

— Али не признал, княже? — удивился монах. — Я из Вильно, дьякон православной церкви. Ты у нас бывал, княже, не единожды. Вдова, королева Елена, письмо шлёт. Сигизмундовы люди обиды ей чинят, силком увезли и в замке воеводы Радзивилла держат…

— Давай письмо! — вскрикнул Курбский и всполошился, загремел на все хоромы: — Гонца немедля! — Вспомнив про дьякона, сказал: — Спасибо, что уведомил, а письмо я в Москву отправлю к государю. Отдыхай, дьякон, да отсыпайся, обратный путь у тебя неблизок…

* * *

Весной тянуло туманы по низине, и королевский замок на Турьей горе скрывался в их мутной пелене. Туман стлался с вечера и держался до полудня. Сигизмунд не любил в это время бывать в Вильно и проводил его в старом польском Кракове. Но в этот год король изменил привычке и приехал в Литву на сейм. Ещё дорогой узнал о смерти королевы Елены. Саму смерть король воспринял спокойно, но известие, что Елену отравили и, верно, не без участия королевы Боны, Сигизмунда растревожило. В Литве проживало немало панов, поддерживающих Елену, и их недовольство было бы не ко времени. Слух о том, что московский князь Василий, озлобившись неудачей под Смоленском, снова готовится к войне, подтверждался. Король знал московитов. Они не из тех, кого можно, побив, заставить просить мира. Московитов сломить трудно. Но Сигизмунд уповал на помощь крымского хана. Гирей получил золота вдосталь.

Из узкого оконца замка Сигизмунду видны вымощенный булыжником двор, каменные постройки. Король сутулясь отошёл от оконца, потёр морщинистый лоб с залысинами и не спеша отправился в покои жены.

Несмотря на поздний час, королева ещё нежилась в постели. Сигизмунд остановился у изголовья, повёл острыми плечами.

— Ясневельможная пани, кто просил вас заниматься политикой?

Бледное лицо королевы Боны покрылось румянцем. Она презрительно скривила губы, ответила надменно:

— На что намекает король?

— А вам не известно, о чём мовят литвины и ляхи? Вас, ясневельможная пани, и Радзивилла винят в смерти королевы Гелены.

Бона насмешливо щурится:

— Але я Всевышний, какой дарует жизнь и забирает её? — Бона уселась на кровати, свесив босые ноги.

— Ясневельможная пани, — начал раздражаться Сигизмунд, — смерть Гелены во вред нашим отношениям с московитами.

В узких разрезах глаз королевы вдруг забегали смешинки.

— Король боится московитов, мой муж холоп кнезя Василия?

— О Езус Мария! — схватился за голову Сигизмунд, выскакивая из опочивальни.

От разговора с женой король долго не мог прийти в себя. Уже начался сейм. Паны шумели, бранились. Наконец Сигизмунд взял себя в руки, заговорил:

— Ясневельможные панове, кнезь московский сбирается на нас. Есть известье, его воеводы Репня-Оболенский и окольничий Сабуров двинулись к Смоленску.

— Король мыслил, что кнезь Василий оставит Литву в покое, пока за Литвой московские города? — перебил короля Ян Вуйко.

Радзивилл подскочил, тонкоголосо выкрикнул:

— Але нам, панове, не известно, что Ян Вуйко и веры не нашей, латинской, и что приятель изменнику Михаиле Глинскому?

— Ты, пан Микола, ещё ответишь за смерть королевы Гелены! — раздалось с мест несколько голосов.

Сигизмунд побледнел, с силой пристукнул кулаком по подлокотнику:

— Война с Московией и литвинов и ляхов касаема. По лету собирайтесь в воинство, ясневельможные панове…

* * *

Из Литвы шло к Смоленску литовское войско. За вельможными панами, что ехали со своими многочисленными холопами и обозами, тянулись мелкопоместные паны. Рыцари литовские друг друга задирали и бахвалились.

Смоленский воевода пан Юрко Сологуб согнал из ближних сел мужиков ставить перед крепостными стенами городни, насыпать земляной вал. Степанка таскал брёвна и в душе бранил себя, что не успел загодя из деревни уйти. Надо было поспешать навстречу русским полкам, какие, по слухам, были уже где-то под Вязьмой.

Носит Степан брёвна к завалу, а работе конца и края не видать. Поднёс, кинул с плеча, засмотрелся на мужиков, до чего ловко лозу плетут, сноровисто. Тут усатый шляхтич, откуда ни возьмись, на Степанку накинулся с кулаками, бранится. Погнал его в лес, хворост рубить. Степан, едва в чащу забрался, топор за пояс и в сторону подался.

От городка к городку, от села к селу шёл Степан, далеко стороной обходил литовские заставы. В Дорогобуже голод в корчму загнал. На лавку сел, задремал…

Открыл глаза Степанка, напротив два шляхтича пиво пьют и корчагами по столу стучат, громко один другому доказывают, чей пан воевода храбрее. Степан выбрался из корчмы и, забыв про усталь, весело зашагал узкими улицами городка, не замечая ни луж, ни почерневших от времени заборов, ни покосившихся бревенчатых изб.

* * *

Пан воевода Юрко Сологуб, получив известие, что великий князь Московский Василий с отборной дворянской конницей остановился в Боровске, а к Смоленску направил воевод Репню-Оболенского и Сабурова, возрадовался. В мыслях затаилась надежда побить московитов по частям. Не став дожидаться, пока русское войско подойдёт к Смоленску, пан воевода вывел полки из города, расположился за валом. На правом крыле, что чуть не упирался в Воищин-городок, стяги пеших литовских полков, на левом — конные полки. Позади длинной лентой растянулись лучники и пищальники. Во фланг правого крыла должны были ударить пушки с крепостных стен.

На вороном аргамаке, сверкая броней, Юрко Сологуб объезжал литовское войско. Пан воевода прикидывал: обогнув излучину Днепра и миновав Долгомостье, Репня-Оболенский и Сабуров лицом к лицу уткнутся в готовые к бою литовские полки, в то время как московская рать ещё не успеет полностью развернуться. Юрко заранее предвкушал победу. Конь под паном воеводой, сдерживаемый твёрдой рукой, мелко перебирал тонкими ногами, грыз удила. С крепостной стены ударила пушка, и белое облачко поплыло в небе. Пан воевода, хоть и ждал этого сигнала, возвещавшего о появлении передовых дозоров неприятеля, вздрогнул и, потянув повод, поскакал к городу.

* * *

Жалобно скрипели под ногами ступени лестницы. Ветер свистел в островерхой, открытой со всех сторон башне. Пан воевода, застегнув серебряные застёжки алого кунтуша, долго всматривался в сторону показавшейся московской рати. Приложив к глазу зрительную трубу, он видел, как московиты плотной стеной надвигаются на замершие ряды литовских полков. Раскачивает ветер стяги и бунчуки, доносит людской гул. На миг почудилось Юрко Сологубу, что это Днепр шумит, плещет волной. Он рывком повернул голову, повёл взглядом по крепостной стене. У пушек застыли наизготове пушкари, горят, чадя, запальники. Ждут его, воеводы, сигнала. Всё началось так, как Юрко и замыслил. Скоро московиты должны пойти в атаку, и, когда они подставят свой бок, с крепости ударят пушки и пищали. То, что начнут ядра и картечь, довершат конные полки воеводы Лужанского.

Одно лишь тревожило Сологуба: почему осторожно движутся московиты? Юрко виделся предстоящий бой и победа. Её он обещал королю.

Пан воевода неожиданно насторожился. Он увидел, как, не дойдя на полёт ядра до крепости, московиты остановились. Юрко снова приложил к глазу зрительную трубу. От увиденного перехватило дыхание. Было ясно, русские полки не намерены трогаться с места. Не успел Сологуб сообразить, как вдруг в литовском стане началось движение. Стяг, под которым стоял воевода Лужанский, качнулся, и литовская конница ринулась навстречу московской рати. Сологуб побледнел, закричал, свесившись вниз:

— Перенять! Перенять!

Но поздно. Литовская конница уже развернулась и неслась по полю. Увлечённые конными, тронулись пешие полки. Ускорили шаг, побежали.

Грянули русские пищали. И снова залп. А следом, раскинувшись широкими крыльями, сверкая саблями, устремилась навстречу литовским полкам конница московитов. Задрожала земля, в звоне металла, в конском храпе и ржании, в людских криках потонуло всё.

Сорвав с головы шлем, Юрко застонал, бросил со злостью зрительную трубу и, обзывая бранными словами воеводу Лужанского, кинулся вниз. У ближнего пушкаря Юрко выхватил запальник, поднёс к фитилю. Мортира рявкнула сердито, и ядро, не долетев до русских, упало, вспахав землю. Сологуб кинул запальник, схватился за голову. К нему бежал молодой сотник Казимир, кричал что-то, показывая в противоположную от боя сторону. Юрко оглянулся и похолодел. В тыл пеших литвинов мчалась невесть откуда взявшаяся конная лава. Татарское «хурра» стремительно надвигалось на литовские полки, заставило очнуться пана воеводу.

— Отход! Трубите отход! — крикнул он, и тут же тревожно запели трубы.

Услышали! Повернула литовская конница к крепости, а за ними, настигая, неслись московиты. Сотник Казимир, свесившись со стены, орал что было мочи:

— Панове, швыдче, швыдче!

Зарядом ядер и картечи вразнобой хлестнули навстречу русской кавалерии крепостные пушки. Вздыбились кони, остановились, закружили и отхлынули от ворот всадники. Медленно, впуская в город последних конных литовцев, закрылись железные кованые ворота.

Ударили пешие литовские воины всей силой на прорыв, но русские выдержали натиск. Бились и те и другие жестоко, лишь ночь уняла бой. Не надеясь на помощь, оставшиеся в живых литовские воины сдались в плен.

* * *

Щедро одарив гонца за добрую весть, государь велел выступать к Смоленску всеми силами. Хоть и нездоровилось, покинул Боровск. Выехал в просторной колымаге. В ногах примостились Михайло Плещеев и учёный лекарь из Афин. Лекарь прикладывал к нарывам распаренные отруби, смазывал смягчающими мазями.

Ехали неторопко, ухабы объезжали стороной, чтоб не трясло колымагу. Государь нет-нет да и в оконце поглянет. Поля и леса в зелени, латками желтеет рожь, зреет на тёплом солнце. Деревеньки бедные, больше однодворки, редко где две-три избы.

Под самым Смоленском нагнали полк пеших псковских пищальников. Один к одному, на подбор, тяжёлые пищали на плече, чтоб руку не тянуло. Идут с песней, с присвистом, весело. Выскочил наперёд плясун, ложками деревянными выстукивает, звонкоголосо выводит:

Как у псковица-боярина жена

Полюбила добра молодца…

И пустился в пляс, коленца выламывает, частит:

Полюбила добра молодца,

Добра молодца, эхма,

Молодца, удальца…

Василий шторку сдвинул, в оконце высунулся. Хороши пищальники! Увидев гарцевавшего поблизости на кауром коньке полкового воеводу прокричал:

— Жалую псковичам-храбрецам три бочки вина!

Седовласый боярин-воевода, брюхо на самой конской холке, в поклоне перевесился с седла.

— Дозволь, осударь, моим псковицам поцать приступ Смоленска-крепости?

— Ин быть по тому! А за удальство ко вину суленому ещё три бочки мёда хмельного добавлю!

И шторку задвинул, откинулся на подушках. Обогнали пищальников, но их звонкие голоса слышались ещё долго. Наконец всё стихло. Плещеев спросил:

— На приступ укажешь ли, государь? Прикрыв устало очи, Василий ответил:

— Миром урядиться со смолянами попытаемся, но ежели не пожелают, навалимся всею силою…

И поднял веки, задумался, однако боле ничего не произнёс. Показались крайние избы Воищина-городка. Василий сказал:

— Повели, Михайло, остановку сделать. Тут стягу государеву быть…

* * *

В сопровождении трубача Плещеев медленно подъезжал к крепостным воротам. В руке Михайло бережно держал государеву грамоту к смоленскому воеводе Юрко Сологубу. Отписывал ему Василий, чтоб город сдал без боя, а за то пропустит на Литву всех панов со знамёнами и оружьем и холопов их не станет задерживать, коли те захотят отъехать.

Плещеев приближался к городу настороже, того и гляди, либо лучник стрелу пустит, либо шальной пищальник выпалит. Со стен молчали. На невысоком холме у вала остановились.

— Дуди! — коротко бросил Плещеев трубачу.

Тот поднёс рожок к губам, надул щёки пузырями, заиграл. Конь под трубачом закружился. Не переставая дуть, трубач одной рукой натягивал повод. Наконец Михайло подал знак, и рожок смолк. Плещеев направил коня к крепостным воротам. Медленно, со ржавым скрипом распахнулась одна створка, впустив московского посла.

Едва Михайло Плещеев выехал из-под крепостной арки, как его окружили литовцы. Усатый сотник взял коня за повод, повёл через город. Михайло косился по сторонам. Сколь воинства заперлось за стенами! На кострах в чанах булькала смола, деревянные бочки с кипятком наготове. Обороняться задумали.

Подошёл важный воевода. Плещеев сразу признал в нём пана Лужанского. Как-то виделись единожды. Литовский воевода нашумел на сотника.

— Але не ведаешь, цо робишь? Веди до пана Сологуба. — Сказал и пошёл наперёд.

Сотник, не снимая руки с повода, провёл Плещеева к подворью смоленского воеводы. Михайло ждал, что его с государевым письмом встретит здесь сам воевода, но, однако, сотник, оставив его на попечении толпы панов, взял грамоту, направился в хоромы. Михайло обиделся. Экое чванство, и посла по-людски не захотели привечать.

Дожидался возвращения сотника недолго. Тот показался в дверях, сказал нарочито громко, чтоб слышали все:

— Пан воевода мовил, коли князь Московский при силах, то хай берёт Смоленск, а паны саблями биться гожи…

Под обидный смех и непристойные шутки Плещеева с трубачом вывели за город, отпустили. Со скрипом затворились за его спиной ворота. Плещеев зло хлестнул коня, с места тронул в галоп.

* * *

С Покрова боярин Версень отправился в объезд своей вотчины. По утрам лёгкий морозец прихватывал землю, но снег ещё не выпадал. Боярин взял с собой и Аграфену. Пускай развеется, говорил сам себе Иван Никитич, засиделась в горнице, надобно и духа свежего хлебнуть.

Ехали вкруговую, не миновали ни одной деревни. В Сосновку добрались к концу недели.

Два лета не бывала здесь Аграфена, хоть и от Москвы рядышком. Когда к Сосновке подъезжали, Аграфена всё в возке привставала, не терпелось сельцо увидеть. Оно открылось вдруг, едва миновали сиротливо застывший в осеннем убранстве лес. Старая боярская усадьба на взгорочке, крестьянские избы, блеск реки, в которой ещё в не так далёком детстве с дворовыми отроками ловила Аграфена раков и купала коней. Вспомнился Степанка…

Тиун Демьян выбежал навстречу, под ручку высадил боярина из возка, приговаривал:

— Заждался ужо, заждался.

Суетился возле Аграфены, в глаза заглядывал:

— Красавица наша, отроковица, сколь не видел тя.

И тут же накричал на столпившихся дворовых девок:

— Почто рты раскрыли, зеваете? Печи в хоромах жгите да баньку истопите!

Девок как ветром сдуло, а тиун то наперёд боярина забежит, то приотстанет. Семенит, приговаривает:

— Аграфенушка, Аграфенушка, цветок лазоревый, эвона как распустилась…

— Охлонь, Демьянка, — оборвал тиуна боярин, — вели лучше стряпухам в трапезной стол накрывать.

И заколготилась челядь, в поварне дым коромыслом…

Изрядно попарившись в баньке и похлеставшись докрасна, Версень с Аграфеной обедали, пока не стемнело. Взвар пили уже при свечах. Тиун за столом стоял, давал боярину отчёты.

Наутро Версень, едва свет, амбары и клети осматривал. Демьян гремел связкой ключей, отмыкал замки пудовые, водил боярина, показывал. Версень у закромов с рожью задержался, руку в зерно запустил, поворошил, проверил, уж не сырое ль засыпали; принюхивался к окорокам, нет ли запаха; мёд в туесках пальцем пробовал, причмокивал. В клетях кожи стопами сложены. Присмотрелся Версень, на тиуна с бранью двинулся, кулаком замахнулся:

— Аль ослеп? Плесенью поросло!

Тиун Демьян попятился, рукой прикрылся.

— Нынче, батюшка Иван Микитич, просушим нынче. Версень помягчал, буркнул:

— Вдругорядь батогов велю дать.

Вышел из клети. Навесив на дверь пудовый замок, тиун догнал боярина. Двор переходили не торопясь. У бревенчатого сарая возился холоп. Деревянными вилами-двузубцами чистил хлев.

— Никак Омельянка? — спросил с усмешкой Версень.

— Он, батюшка Иван Микитич, — поддакнул тиун. — Недоимку за коня никак не воротит, на второе лето уж перевалило.

Боярин не стал больше слушать, сказал своё:

— Ты, Демьянка, с завтрего заставь баб шерсть чесать, пускай порадеют.

Уже отходя от тиуна, неожиданно обернулся, поднял палец, пригрозил:

— Мотри, Демьянка, Юрьев день на носу, сойдут смерды с моей земли, с тобя спрошу…

* * *

Снова у Смоленска московскую рать подстерегала неудача. Трижды ходили на приступ. В полночь псковские пищальники ворвались в город, но не выстояли, отошли.

А погода портилась, холодало быстро, близилась зима.

Закутавшись в подбитый собольим мехом кафтан, Василий издалека смотрел на темневшие стены крепости. За спиной жались воеводы. Василий говорил недовольно:

— Сколь у Смоленска топчемся, пора бы овладеть. Из-за него да иных русских городов, что под Литвой, и с Казанью временить приходится.

— Смоленск измором возьмём, — сказал Плещеев.

Смолкли надолго. Василий поднёс к оку зрительную трубу, повёл по стенам, башням. Всё приблизилось, протяни руку, достанешь.

Сабуров зябко поёжился, нарушил тишину.

— Может, ещё, государь, повелишь приступу? Василий недовольно закрутил головой.

— Нет! Зрю я, нынче сызнова не взять нам города. Мал у нас огневой наряд. Вона укрепления какие…

И через время продолжил начатое:

— Неча попусту силы растрачивать, войску объявите, в Москву ворочаемся. Но тем летом сызнова придём сюда, тогда поглядим, устоит ли Смоленск-город…

Глава 13

ЗИМА МОРОЗНАЯ

Колядки. Пушка боя дальнего. Крещенское гулянье. Инок из Заволжья. Княжья охота. Братья беседуют. «Не по старинке строить надобно, а из камня…»

Нежданно довелось Степану попасть в Москву. Повелел Василий пушкарным десятникам прибыть за огневым нарядом. Добирались с трудом, на восьми санях. Нередко останавливались, расчищали снежные заносы. В Москву приехали в самый разгар зимы, под Рождество. Вытрезвенькивали колокола окрест, гульбище по городу разудалое, весёлое. Не только дети, а и парни с девками избы и хоромы выстуживают, славословят на все голоса:

Уродилась — коляда

Накануне Рождества…

С шутками, прибаутками один другого в снег валят, котомками потрясают. Колядник в шубе навыворот дорогу полами метёт, блеет по-козлиному.

У Степана на сердце радостно. Едва заставу миновали, с саней долой, товарищам рукой помахал:

— Ждите к ночи!

Постоял недолго, на весельчаков поглазел, в уме прикинул, на Пушкарный ли двор сходить аль Аграфену навестить. Решил попытаться Аграфену увидеть.

Идёт Степан улицами людными, не столько на народ глядит, как сам собой любуется. Вона какой видный: что рост, что фигура. Усы у Степана пышные, борода курчавая, стриженная аккуратно. И одет Степан во всё новенькое, тулуп дублёный, шапка лисья, а валенки тёплые, не растоптанные. Сразу видать, не простой ратник, десятник пушкарный.

Чем ближе к боярской усадьбе, тем медленнее шаги и робость в душу закрадывается. Ну как велит Версень батогами угостить?.. У самых ворот задержался. Обе створки нараспашку, заходи — не хочу. Помялся Степанка, не несут ноги. Тут откуда ни возьмись подвалили колядовщики, окружили его, гомонят, смеются:

— Айда, ратник, не ленись!

— Ходи, парень, бойко!

Подхватили Степана под руки, с собой потянули. Во дворе челядь мечется, псы лютые цепями гремят, разрываются. Колядовщики в хоромы сунулись, но дюжий холоп в сенях встретил, вытолкал:

— В людскую ступайте!

— А мы в горницу желаем!

— Не про вас честь!

Спустились в полутёмную людскую, отколядовали наспех. К чему стараться, хозяин негостеприимный. Стряпуха сунула каждому в руку по калачу, выпроводила.

У боярского крыльца сапки резные, запряжённые цугом. Глянул Степан и ахнул. Аграфена на цветастый ковёр умащивается. Не ведает Степан, как и окликнул её. Услышала Аграфена, обернулась, узнала. Подалась из саней, но у отца рука твёрдая. Сдавил Аграфене пальцы до боли, зашумел на возниц:

— Гони!

Обдав колядовщиков снежными комьями, кони сорвались с места, легко вынесли санки за ворота. Степан и глазом не успел моргнуть, как скрылись в улицу. Вроде и не видал Аграфену.

А Версень дочери всю дорогу выговаривал:

— Об имени своём, Аграфена, печись, а ты на зов, ровно собака, кидаешься… Кто окликнул? Уж не тот ли холоп, что сбежал от меня и к князю в службу поступил?

Нагнулся, снизу вверх заглянул Аграфене в лицо, ища ответа. Покраснела Аграфена, смолчала.

* * *

Отлили Игнаша с Сергуней лафет. По-иноземному пушечный станок так именуется, а Богдан и иные русские мастера его по-своему называют — ложем.

Игнаша с Сергуней на тот лафет и формовку делали сами, и литьё варили. Не обычным он получился, узорочьем всяким замысловатым разукрашен. Старые мастера только головами одобрительно покачивали.

А к тому лафету ещё загодя промыслил Игнаша необычный ствол, длинней прежних и в казённике потолще, дабы не разорвало при двойной порции огневого зелья. Пушка вышла на диво и для дальнего боя отменная. Такой на Руси не видывали.

Узнал об этом великий князь. Перед самым Рождеством приехал он на Пушкарный двор, и, едва с седла наземь ступил, потребовал:

— Кажите, чем на всю Москву похваляетесь. Задрожал боярин Версень осиновым листом, а ну как не угодят Василию и государь прогневается? В душе бранил боярин Игнашу с Сергунькой за мудрствование, нет бы лить как заведено по старине — и тихо и верно, без лишнего шума. На обер-мастера Версень тоже злился: к чему дозволил новиной заниматься?

А Иоахим Василия к пушке ведёт, рассказывает, путая слова вперемежку русские с немецкими.

Государь осматривал пушку долго: и в ствол заглянет, и прищурится, отойдёт, со стороны поглядит. Версень всё боялся, что не понравится она Василию. Но вот он подал голос:

— Покличь, боярин, тех мастеров, кто лил её. Иоахим опередил Версеня, привёл Игнашу с Сергуней.

Те пришли без робости, скинули шапки, поклонились. Василий на Игнашу взглянул, прищурился:

— Сами удумали аль по чьей подсказке творили? — Игнаша наперёд Сергуни ступил, ответил, не отводя очей от великого князя:

— Сами, государь, вот с ним, с Сергунькой.

— Чем примечательна сия пушка в бое?

— Чай, сам зри, государь, заряда боле, и разгон ядру дален почти вдвойне, значит, и полёт его дале обычного…

Василий усмехнулся.

— Умно! Не зря хлеб едите. Радейте, дабы мы в огневом бое иноземцев превзошли. — И, достав серебряный рубль, протянул Игнаше: — На празднествах сгодится.

Потом обернулся к Версеню и обер-мастеру:

— Отныне не токмо мортиры и иные пищали лить, но и такие пушки, как сия.

* * *

На Рождество и Крещение мастеровым на Пушкарном дворе был даден отдых. Гуляй, люд. Тут и пригодился Игнаше с Сергуней государев рублёвик. Ко всему и Степанку встретили.

На Крещение мороз, на диво, отпустил, помягчало, спозаранку к Москве-реке народ начал сходиться, каменных дел мастера изо льда церковь построили невеличку, вся насквозь светится, с крестом ледяным на ледяном куполе. Дюжие монахи из владычной службы ломами застучали, прорубь приготовили. С затянутого тучами неба посыпал крупными хлопьями снег. Монах перестал бить ломом, голову задрал кверху, проговорил, ни к кому не обращаясь:

— К урожаю.

И сызнова ударил по льду.

От Успенской церкви, сияя золотом риз, с крестами и хоругвями двинулся к реке крестный ход. Повалил люд. Поближе к попам лепятся блаженные, юродивые и нищие, калики перехожие со многих русских земель, грязные, оборванные.

К Москве-реке спустились, стали. От берега к берегу народа набилось. Игнаша Сергуню за рукав потянул.

— Чего глазеть-то, есть охота.

Степан возразил лениво:

— Погоди маненько.

Сергуня рукой махнул:

— Ну его, аль не видел иордани…

На торгу по рядам безлюдье, все на крестный ход глазеют. В кабак заглянули, тоже пусто. Баба кабатчица, толстая, румяная, расселась у печи, пальцем в носу ковыряет. Приметила парней, зазвала:

— По грошу с рыла, желаешь, милай?

Голос у кабатчицы тоненький, писклявый. Сергуня даже не выдержал, рассмеялся. Игнаша тоже фыркнул. Степан в дверь просунулся, уселся на лавку, руки на стол положил. Сергуня с Игнашей шапки скинули, уселись рядышком плечом к плечу. Баба подхватилась, вытащила из печи огромную глиняную миску со щами, поставила перед ними. Щи наваристые, с потрохом, дымятся, в нос пар лезет. Сергуня ложку взял, посмотрел, дерево тёмное, засаленное, края обгрызанные, вытер о полу шубейки, в миску запустил. Степан сушёный красный перец надкусил, головой завертел, рот открыл, еле слово вымолвил:

— Жжёт!

Подставив под ложку ломоть чёрствой ржаной лепёшки, Игнаша хлебал степенно, прихваливал:

— Угодила баба щами, скусно.

В кабак весёлой гурьбой ввалились мужики, говорливые, во хмелю, зашумели:

— Корми кашей досыта!

Один из них, росточка малого, юркий, прошёлся с голосистой припевкой по кабаку:

Эх, да пошла плясать,

Дома нечего кусать…

Пришлёпнув себя по коленкам, топнув лаптем по утрамбованному в камень земляному полу, мужичонка пустился вприсядку, повизгивая:

Ни куска, ни корки,

На ногах опорки…

В кабаке пыль столбом, едкий дух. Игнаша, за ним Сергуня со Степанкой поднялись из-за стола, выбрались на свежий воздух. На торгу стало людно, видать, надоело на иордани мёрзнуть. Зазывают на все лады торговки пирогами и калачами; обвивают шеи низки румяных сдобных бубликов и хрустящих баранок. Паруют жбаны с пряным сбитнем. В другом ряду жарится на угольях мясо, пахнет раздражающе.

Скоморохи, гусельники, дудари потешают народ. Монах в длиннополом тулупе поверх рясы, в клобуке крестится:

— Содом и Гоморра!

Прошагал мимо княжий пристав, грудь колесом, на народ свысока поглядывает. Бочком, держась неприметно, двигался в толпе заплечных дел мастер дьяк Фёдор. Глаза настороженные, всё что-то выискивают, высматривают. Монах дьяка издалека узнал, сплюнул, отвернулся. Гикая, топча конями зазевавшийся люд, промчались великовозрастные дети боярские и скрылись.

От торговых рядов до Красной площади рукой подать. Здесь веселье, парни девок катают. Девки ахают испуганно, а парни тому рады, ещё выше качели раскачивают, качельников подзадоривают. У костров люд греется В стороне мужики орлянку мечут. Парень, худой, жилистый, играет ловко, с прибаутками. Что ни метнёт — так и выигрыш. Степан шубу распахнул, проговорил:

— Дай удачи попытаю.

— Погоди, — остановил его Игнаша. Парень снова метнул.

Тут Игнаша изловчился и, подпрыгнув, поймал рубль на лету. Мужики зашумели, к Игнаше с кулаками подступили. А он рубль над головой поднял:

— Гляди, обманный!

— А и вправду, мужики, — ахнул один из игроков, — рубль с обеих сторон орлёный.

— То-то я диву дивился, до чего везуч парень, — почесал затылок второй мужик.

— Бей обманщика! — закричали игроки.

— Кого бей? — рассмеялся Сергуня. — Парень тю-тю! Как вы на Игнашу накинулись, так он и дал тягу.

За гуляньем не приметили, как и ночь наступила. Довели Игнаша с Сергуней Степана до Кремля, дождались, когда он вошёл в глубокий воротний проём, и отправились на Пушкарный двор.

* * *

День ещё не начался. Чуть забрезжило. Тихо и безлюдно на улицах. В этой рани вдоль глухих заборов медленно брёл ничем не примечательный монах. Вот он перешёл дорогу, остановился у калитки версеневского подворья. У монаха в руках вытертый до блеска дорожный посох, за спиной холщовая котомка. Задрав голову, монах пристально разглядывал видневшиеся из-за высокого забора верхние хоромы боярского терема, обналиченные окна, светлый тёс на крыше. Потом протянул руку, постучал железным кольцом на калитке. Никто не отзывался. Снова взялся за кольцо. Сторож спросил сонно:

— Кого Бог принёс?

Монах ответил негромко:

— Инок из Заволжья.

Долго гремели запоры, пока наконец, жалобно заплакав, калитка отворилась. Сторож закрыл собой проход, сказал:

— Чего надобно, Божий человек?

Монах попытался пройти в калитку, но сторож, расставив руки, задержал:

— Куда прёшь!

Монах оказался из настойчивых. Он отвёл руку сторожа, нажал плечом. Мужик хватился за дубину, заорал:

— Убью!

— Окстись, оглашенный! — отшатнулся монах. Скрипнула дверь хором, на ступеньках показался боярин Версень. Был он в исподнем белье, валенках, на плечах шуба внакидку.

— Эй, почто бранитесь?

Сторож рад хозяйскому голосу.

— Монах бродячий, батюшко-болярин, прётся. Никако не сдержу.

— Допусти! — Версень посмотрел из-под взлохматившихся бровей на приблизившегося монаха.

— Тобе чего, с какой надобности в такую рань? — спросил Версень, не спускаясь с крыльца.

Монах поклонился, почти достав клобуком боярские валенки.

— Батюшко-болярин, спаси Бог. Плетусь я издалече, от самого Белого озера. Побывал в скиту у заволжских старцев, а ноне бреду к отцу Вассиану.

— Ну и добре, — насмешливо проронил Версень и тут же спросил: — Ко мне-то почто пёрся?

— Батюшко-болярин, когда из Белоозера уходил, видел меня боярин Твердя и дал письмо к тебе.

Версень подался вперёд.

— Где оно? — Рука сама потянулась к монаху.

Тот, задрав полу тулупа и приподняв рясу, недолго рылся в портах, достал измятый пергамент. Дрогнули брови у Версеня, взял письмо и, не сказав монаху ни слова, заспешил в хоромы. По пути в горницу крикнул спавшему у двери холопу:

— Огня вздуй!

Холоп подхватился, высек искру, раздул трут и, едва пламя разгорелось, зажёг свечу. Версень поднёс письмо к огню, прочитал вслух по складам:

— «…А боярину Ивану сыну Микиты Версень с поклоном пишет боярин Родион сын Зиновея… Житьё наше в Белоозере горькое, вельми трудное. Пока хоромы срубили, довелось горе мыкать в чёрной избе, с челядью. И от дороги дальней, морозов лютых да от смрада избяного тяжко занемогли мы с боярыней Степанидой. И поныне от хворобы никак не оправимся. Како будет дале, не ведаю. Таем телом, аки воск в жире.

Белоозеро — городок мал и бревенчатый, в зимнюю пору снег засыпает по самы трубы, и зверьё дикое к крепостным стенам подходит. В тихую ночь слыхать, как волки голодные воют. По Москве мы с боярыней Степанидой скучаем и слёзы льём. Сколь жить нам здеся, кто знает, но по всему видать, смерть тут принять доведётся. Увидишь коли ты, боярин Иван Микитич, инока Вассиана, поклонись от меня и боярыни Степаниды. Кланяемся мы тебе поклоном низким.

Писано в месяце берёзозоле[168], в день пятый Родионом, сыном Зиновея, боярином Твердей».

Отложив пергамент на одноногий столик, Версень стиснул ладонями виски, долго сидел задумавшись. Потом поднялся с трудом, вышел во двор. Монаха уже не было. Сторож сказал:

— Не дождался.

Боярин махнул рукой.

— Коли придёт, допусти ко мне.

Постоял немного на холоде. Ветер теребил непокрытые седые волосы. Сторож снова подал голос:

— Изморозишься, болярин.

Версень ни слова не проронил, медленно переставляя ноги, побрёл в терем.

* * *

Кружным морским путём, каким плавали немецкие торговые гости, а потом через Великий Новгород добирался в Москву посол императора Священной Римской империи[169] Сницен-Пармер.

Теснит Оттоманская Порта империю. Хозяйничают янычары султана на Балканах. Турецкие знамёна развеваются в Чехии. Грозят турки Европе. У императора Максимилиана нужда в союзниках, с кем против Оттоманской Порты воевать. Папа римский благословил поход против турок, но Священный союз создать Максимилиану никак не удаётся. Король Польский и великий князь Литовский Сигизмунд завяз в войне с московитами. Император не питает любви к Сигизмунду. Ко всему, Сигизмундов брат Владислав сидит королём в Венгрии и Богемии. Максимилиан считает Венгрию землёй империи. Габсбурги не верили Ягеллонам. Короли польские испокон веков зарятся на земли Священной Римской империи. Император надеялся на Россию. Московская Русь, враз поднявшаяся из небытия, в каком она оказалась по вине князей-усобников и татар, вдруг совсем неожиданно поднялась во всём своём величии и громко заявила о себе миру.

Крымский хан и турецкий султан признали это. Но великий князь Василий не послал свои полки против Оттоманской Порты, как бы того хотелось Максимилиану, а сказал, что он-де хочет владеть вотчинами своими, какие испокон веков Киевской Русью именовались. Сказал да и повёл войну за Смоленск и другие города.

Максимилиан этим доволен и не доволен. Если возьмут московиты Смоленск, Оршу, Киев, то ослабнет королевство Польское. Для империи это на руку. Но плохо, когда и Русь усилится да потребует галицкие земли. А на них у Максимилиана свои расчёты. Коли уговорить бы великого князя Московского повернуть полки на турок…

Императору Священной Римской империи и его советникам есть о чём поразмыслить. Максимилиан потому и посольство отправил в Москву. Пускай Сницен-Пармер своими глазами всё увидит и расскажет императору, каков этот русский медведь, что разъярился, поднялся на задние лапы.

Наряжая посла в дальнюю дорогу, Максимилиан напутствовал: «Приглядись и, если надобно будет, подпиши грамоту с московским князем на условии: нам Венгрию, ему Киев и не боле».

Далёк путь послу Священной Римской империи, немало месяцев прошло, пока добрался он в Москву…

* * *

Государь пробудился от грохота. Будто стена рухнула. Открыл глаза, голову поднял и недовольно поморщился. Это истопник Антипка дрова рассыпал.

— Эк, дубина, руки отсохли, чурок не удержишь!

Антип засуетился, подобрал дрова, сложил у печи стопкой. Опустившись на колени, сунул в огонь несколько поленьев. Пламя ярко разгорелось, осветив бородатое, красное, как кирпич, лицо истопника.

— Боле не клади, жарко, — снова сказал Василий. Вспомнив, что велел утром явиться Михаиле Плещееву, спросил:

— Михайло пришёл аль нет?

— В передней, — глядя на огонь, ответил Антип.

— Покличь!

Истопник встал с колен, вышел, и тут же в опочивальню вошёл Плещеев. Остановился у двери в ожидании.

— Подь ко мне, Михайло, — подозвал его великий князь. — Чай, не запамятовал, как мы с тобой чуть лбы о Смоленск не расшибли? Как тебе, а мне такое не по душе. К весне сызнова отправимся Смоленск искать.

Василий помедлил, глянул на Михаилу. Тот согласно кивнул, поддакнул:

— Оно, государь, и обидно. Чай, за свою землю драться приходится. И на тебе, за наше жито нас же и бито.

— Вот, вот! Однако наступит час, мы ли, либо кто иной за нами, а русские земли все воротим. Тебя же я звал нынче затем, как в Казань шлю. Письмо повезёшь Мухаммеду. А изустно скажи: государь-де велел к концу зимы слать в Москву конный тумен. На Литву с нашими полками вместе пойдёт.

Плещеев поклонился.

— Егда отъезжать, государь?

— Немедля, время не ждёт.

* * *

С Пушкарного двора одна за другой выезжали волокуши с пушками. Тут же на крепких санях-розвальнях умотаны бечёвками бочки с пороховым зельем, ядра в плетёных корзинах.

Игнаша с Сергуней самолично свою пушку дальнего боя на волокуше закрепили, чтоб не сползла ненароком, Степану наказали:

— Мотри, тебе перепоручаем. Коли доведётся, сам из неё пали. Да зелья, не бойсь, набивай вдвойне, выдюжит.

Степан отмахнулся:

— Знаю!

Сытые кони потянули дружно, и заскрипел снег под полозьями. Наскоро попрощавшись с друзьями, Степанка умостился на ходу. Засунув руки в рукава тулупа, задышал в поднятый воротник. Поёжился: «Надобно сенца где-либо по пути прихватить, и мягче будет, и теплей».

У Китай-города догнали остальной обоз, пристроились вслед. Ездовые щёлкали кнутами, покрикивали.

Следом за обозом увязалась орава шустрых мальчишек, цеплялись на волокуши. Пушкари посмеивались, затрагивали встречных девиц:

— Эй, красавицы, мы пушкари, громы мечем, с нами ехать не желаете?

Миновали крайние дома Кузнецкой слободы, монастырь за заставой. Позади осталась Москва. Она медленно отдалялась, растворяясь в обступивших её лесах.

* * *

Промозглое утро, и в нетопленом каменном дворце казанского хана сыро и зябко. Закутавшись в стёганый халат, Мухаммед-Эмин сидит на белой войлочной кошме, поджав ноги, и взгляд его блуждает по стене, на которой развешано оружие: сабли и луки, пищали огненного боя и кольчуги. Хан думает и в то же время напевает вполголоса, и песня у него длинная и монотонная. Мухаммед-Эмин поёт о юрте в степи и жарком костре, о полевых цветах в шёлке травы и быстроногом скакуне. Хан не любит дворец, но он и не расстанется с ним. Во дворце жил его отец, из рода Ахматов, во дворце суждено быть и ему, Мухаммед-Эмину, ибо дворец и Казанское ханство неразделимы, а хан любит власть и с ней добром не расстанется…

Мухаммед-Эмин поёт раскачиваясь, и теперь его песня о том, что надо исполнить приказ великого князя Московского и слать на его войну отборный тумен. Песня грустная и непонятная для многих. Даже темник Омар и тот не дальше как вчера обозвал хана Мухаммед-Эмина бабой. Хану донесли о том. И ещё говорил темник, что Мухаммед-Эмин служит не Казани, а Москве.

За те слова темника сегодня кинули в яму, а тумен поведёт темник Абдула.

Мухаммед-Эмин хмурится, и злая усмешка кривит рот. «Ха, — думает он, — Омар не видит дальше своего короткого носа. Разве можно сейчас отказать московскому князю, когда он в такой силе, а среди татарских ханов нет единства: Гирей на Ахматов, хан Ногайской Орды Мамай змеёй извивается. А когда татары враждуют между собой, урусы живут спокойно. Даже когда Русь воюет с Литвой, у московского князя хватает полков отбивать набеги Гиреевых сыновей…»

Но вот песня хана о матери, Нур-Салтанше. Мухаммед-Эмин не видел её с той поры, как умер отец и мать увезли в Крым в жёны Менгли-Гирею. Мухаммед-Эмин сразу же невзлюбил отчима за то, что тот вздумал считать казанцев своей ордой, а его, Мухаммед-Эмина, своим данником.

Два лета назад Нур-Салтанша приезжала в Казань, а дорогой побывала у московского князя. Великий князь чествовал ханшу Крыма, вёл с ней переговоры и в Грановитой палате при важных боярах, и наедине. Нур-Салтанша просила за сына Абдыл-Летифа, и Василий отвечал ей: «За разбойный набег Бурнаш-Гирея положил я опалу на сына твоего. Однако в уважение к тебе, ханша, прощу, но в Крым с тобой не отпускаю, нет у меня веры орде. Пусть же Абдыл в залог у нас останется. Придёт час, я ему в удел Каширу либо Юрьев дам».

У Мухаммед-Эмина к брату нет жалости. Пожалуй, так лучше, что тогда, при жизни отца, тот отдал его московскому князю Ивану в знак покорности Москве. Останься Абдыл в Казани, и кто ведает, кому бы сидеть сегодня ханом в этом дворце.

Узкие глазки Мухаммед-Эмина расширились. Он вспомнил, как мать говорила, что Менгли-Гирей стар и хвор, а когда умрёт, сыновья будут грызться за власть, как голодные собаки за кость.

Мухаммед-Эмин даже петь перестал. Пусть это случится скорей, пусть Гирей там, в Бахчисарае, перережут друг другу глотки… Он хлопнул в ладоши. Неслышно появился старый, высохший, как гриб в засуху, евнух, согнулся в поклоне. Хан поднял на него глаза. Этому евнуху он доверял всё — и гарем, и сокровенные мысли, и даже свою жизнь. Сказал коротко, но резко:

— Вырвать темнику Омару язык, а голову отрубить.

Хан снова запел.

* * *

Редкие деревеньки, заметь снежных сугробов. Вьюжит. За неделю в дороге Степан до костей промёрз. Сотник, из детей боярских, тот, который обучал Степана грамоте, простудился, кашлял беспрерывно, хрипел. Степанка думал, сейчас бы сотнику попариться в баньке да мёду тёплого испить, куда б хворь подевалась, но, на беду, деревеньки попадались редко, да и в них останавливались только на ночёвку. Едва до избы доберутся, на полати залезут, кости отогреть не успеют, как уже пора трогаться.

Притомились кони, исхудали, а ещё и полпути не проехали. Дорога под горочку повела. Соскочил Степан с волокуши, пробежался рядом, размял ноги, чуть согрелся и снова умостился на соломе. На минуту веки смежил, и полати чудятся. Будто сидит он на них, свесив ноги. Рядом, протяни руку, и вот она, балка закопчённая, нити паутины с бахромой сажи…

Впереди вдруг зашумели, и пушкари побежали в голову обоза. Волокуши останавливали одну за другой. Сотник из саней подал голос:

— Эй, что стряслось?

Степанка поднялся во весь рост, пригляделся. Издали увидел присыпанные снегом головешки, обуглившиеся брёвна. Бородатый десятник сказал:

— На Москву ехали, передыхали тут.

— А и вправду, — припомнил Степанка. — Теперь в поле ночь коротать.

Пушкари столпились, недоумевали:

— Отчего пожар случился и куда народ подевался?

— Надобно дров засветло запасти.

— Истинно так. Давай, ребята. Подошёл сотник, заторопил:

— Ин довольно стоять, выпрягай коней, своди в круг, жги костры.

Ночь надвинулась быстро. Стемнело. Присев у костра на корточки, Степанка протянул к огню руки. Липу и груди тепло, а спина зябнет. Искры роем вздымались к звёздам. Бородатый десятник всмотрелся в темень, проговорил:

— Никак человек.

Степанка оглянулся, разглядел, стоит кто-то. Позвал:

— Ходи к огню, чего таишься?

Неизвестный мужик подошёл к костру, остановился. Пушкари раздвинулись, уступили место. Мужик сел, долго глядел на огонь, потом заговорил негромко:

— Село наше боярину Якушкину принадлежало, а вона, за тем леском, вотчина боярина Волкова. Прошлым летом моровая нас постигла, многих по сёлам и деревенькам унесла, а бояре зачали разбоем промышлять: Якушкин с холопами волковские деревеньки грабит, а тот якушкинские.

Слушают пушкари, не перебивают, а мужик продолжает:

— От Крещения на треть дён наскочил на село боярин Волков с конными холопами, мужиков да баб с детишками увёл на свои земли, а избы пожёг…

— Истые ордынцы, — промолвил пушкарь, сидевший рядом со Степанкой. Бородатый десятник поддакнул.

— Тати ратая зорят без совести, а весна настанет, кому поле пахать?

Задумался Степанка, вспомнилось житьё у Версеня. Крепкие кулаки у тиуна Демьяна. Закрыл глаза. В дремотном забытье привиделась Степану деревня, из которой ушёл шесть лет назад. Привиделся и боярин Версень, а из-за спины тиун Демьян рыло кажет, хихикает. Тут, на глазах у Степанки, боярин из человека в волка обратился, зубами щёлкает…

Пробудился Степан. Холодно, и костёр перегорает. Мороз крепчает, звёзды на небе яркие, крупные. Пушкари расходились, переговаривались. Шумели обозные, понукая коней. Степан прогнал сон, спросил:

— Аль ехать сбираются? Почто в полночь? Сотник ответил, кашляя:

— Мужик сказывал, деревня недалече, там отогреемся. Встал Степанка, поясом тулуп подвязал потуже, всё теплей будет, и отправился к волокуше.

* * *

К охоте готовились особливо. Егеря выискали тетеревиное стадо. В Воронцовом селе истопники топили княжеские хоромы. Дворовые девки сняли с бревенчатых стен паутину, смахнули пыль, до желтизны выскоблили дощатый пол. Сам дворецкий Пётр Плещеев старостью тряхнул, раньше времени в Воронцово явился с обозом разной снеди.

Государь не один приехал. С ним в лёгких золочёных санках молодая княжна Глинская. Разрумянилась, соболиная шапочка-боярка чудом на копне волос держится. Василий, едва с коня соскочил, сразу же к саням, самолично меховую полость с ног княжны откинул, помог из саней выбраться.

Из палат налегке, не успев шубу накинуть, выбежал дворецкий. Попервах не признал княжну. Оно и немудрено. Не девица, отрок стоит в коротком, затянутом в талии тулупчике, портах, вправленных в сапожки из красного сафьяна. Под пушистыми ресницами глаза без стыда, с хитринкой. Дворецкий оторопел, не ждал. Эко государь озадачил! При живой жене с литвинкой разъезжает. Судов-пересудов теперь не оберёшься.

Василий заминку дворецкого уловил, покосился, у того спина в поклоне переломилась, да не государю, а княжне поклон отвесил, засуетился, на хоромы обе руки простёр:

— Подь, княгинюшка, отогрейся, чать, ножкам холодно. И заюлил, задом дверь толкнул. Василий прервал его:

— Ну, Петра, будет ли завтра охота?

— О чём молвишь, государь? Как ей не быть, коли княжна того хочет!

— Мотри угоди, — Василий погрозил пальцем под самым носом Плещеева.

Отправились в лес на рассвете. Егеря протоптывали тропинку, негромко переговаривались. Княжна Елена в высоких тёплых валенках шла след в след за великим князем. Тот иногда обернётся, встретится с ней глазами, молча улыбнётся.

Третье лето, как поселилась княжна Елена в кремлёвских хоромах. Бояре пошушукались, позлословили и языки прикусили. Упаси Бог, прознает государь!

А Василию нет стыда, любит молодую княжну. Что дите малое, капризное тешит. Вот и нынче на охоту привёз.

Соломония единожды, ещё в первый год, за честь свою попыталась вступиться. Всего только и сказала, надобно отослать Елену к Михаиле Глинскому. Благо, дал ему государь вотчины на Москве…

Тихо в лесу. Спит всё. Деревья в снеговых шапках застыли, не шелохнутся. Ветви, что мучным налётом, инеем повиты. Хрустнет ли ветка под ногой, вспорхнёт ли испуганная птица, далеко слышно.

Не выходя на поляну, егеря остановились. Старший над ними, княжий любимец Тимоша, шепнул:

— Там, государь, вона за теми кустами рябины тетерева токуют.

Подкрались с заветренной стороны. Не чуя опасности, большие птицы дремали на дереве, лишь царственно важный белый петух ходил по поляне, клевал ягоды.

— О, свят Бог, какой красавец, — восхищённо выдохнула Елена.

— Стадо своё бережёт, — тихо рассмеялся Василий и поднял лук.

Одна за другой засвистели стрелы, и, нарушив тишину, ломая ветки, тяжело падали на снег испуганные тетерева.

Вскорости подоспел дворецкий с челядью, раскатали ковёр, еду из корзин достали, костёр разожгли, тетеревов ощипали, на вертела насадили.

Василий рад. День удачный, и княжна довольна, вон как сияет. И вспомнился постный лик Соломонии, в который раз подумал: «Смоленск у Литвы заберём, и с митрополитом совет буду держать, как Соломонию в монастырь отправить».

О Смоленске вспомнил, и в душе ворохнулось тревожное, что не покидает государя больше трёх недель. Послал к братьям, велел им в Москву ехать. Юрий с Дмитрием ответ прислали, собираются, а Семён отмолчался. Уж не воспротивится ль? Не ко времени его строптивость.

Отогнал Василий неприятные мысли, зачерпнул пригоршней снег, лизнул. Искоса любовался княжной. Егерь Тимошка ломал ветки алой, подмороженной рябины, угощал.

Тетеревов ели, запивая горячим сбитнем. Василий подшучивал над Еленой:

— А что, княгинюшка, чать, тут еда повкусней, чем в великокняжеских палатах? Вишь, как егеря искусны мясо на угольях печь.

К полудню разыскал великого князя гонец с радостной вестью: Семён братьев опередил, первым в Москву въехал.

* * *

В малой верхней горнице сидели вчетвером. Когда вот так полюбовно, друг другу обид не высказывая, разговор вели, сами того не упомнят. Братья держали совет. Великий князь сутулится в резном красного дерева кресле, с братьев глаз не спускает, сам себе не верит. Братья с миром прибыли, без строптивости.

На душе у Василия радостно, на одного брата посмотрит, на другого. Почему-то начинает думать, что Юрий и он, Василий, больше от отца взяли в обличье, Дмитрий же материнское перенял, только характером не тот, мягок, а Семён — не поймёшь, говорят, в прабабку Софью Витовтовну…

Сидят братья на кедровых скамьях, по правую руку от великого князя Юрий с Семёном, по левую Дмитрий. Наконец Василий речь повёл не спеша, каждое слово взвешивает:

— Час настал, братья, сообща на литвинов ударить. Не буду рассказывать, сами ведаете, как дважды подступали к Смоленску московские полки и неудача постигла нас. Доколь судьбу испытывать? Аль выжидать, покуда польско-литовское шляхетство на Москву двинется? Чать, Смоленск в их руках, а крепость эта необычная, и не только тем, что она искони русская, а и щитом должна служить у сердца нашего, преградой на пути к Москве. Так объединимся, братья, и ударим крепким кулаком.

Сказал и отрезал, сжал до боли в ладонях подлокотники кресла. Первым ответил Юрий:

— Я, брате Василий, с тобой согласен.

— И я тако же, — подхватил Дмитрий.

Василий перевёл взгляд на Семёна. Что ответит он? Тот очей не опустил, думал недолго:

— О чём сказывать? Я — как и вы, братья. Чать, одной матери дети, но не таю, был наш грех, Василий, перед тобой и когда за уделы таили зло, и когда Сигизмунд пытался нас поссорить. Каемся, и ты нас, брате Василий, прости. А на дружину мою расчёт имей полный.

Василий широко улыбнулся, облегчённо вздохнув, сказал:

— Иного ответа не ждал от вас, братья, ибо одно общее дело у нас — Русь крепить. А обиду я на вас не таю, с кем грех не случается. Ну а поелику мы с вами об одном урядились, то давайте и о другом уговор держать. На Смоленск с московскими полками пойдёт твоя, брат Юрий, дружина и твоя, Семён. А тебе, Дмитрий, стоять с полками в Серпухове для острастки крымцев. Ино они воспользуются нашей оплошностью и кинутся грабить наши земли.

Василий постучал ногтем по креслу, снова проговорил:

— Ко всему, на Литву с нами пойдёт тумен казанских татар. К хану Мухаммед-Эмину послал я Михаилу Плещеева. К нонешнему походу наш огневой наряд пополнился изрядно. Урок прошлого учли мы.

Василий поднялся.

— Был тут у нас посол императора Максимилиана Сницен-Пармер, соловьём заливался. Сулил Сигизмунда вместе бить, да я к нему веры не имею, хоть и грамотку императорскую принял, а Максимилиану свою дал. Признает император за государством Российским Смоленск с Киевом, а мы ответно за ним Венгрию.

Василий положил руку на плечо брату Юрию:

— И ещё о чём хочу сказать. Брат наш меньшой, Андрейка, в лета входит, доколь подле меня ему вертеться, да и в обиде будет. Надумал я ему в удел Старицу с сёлами отдать. Пусть там на княжении умнеет.

— Ты, брате, Ондрею за отца, как порешил, так тому и быть, — высказался за всех Юрий.

Василий развёл руками:

— А теперь отправимся, братья, в трапезную, за снедью прокоротаем вечер, помянем родителей наших. Чать, отцовское заканчивать предстоит. Он на Смоленск замахнулся, да смерть не дала ему руку опустить…

По узкому коридору шли гуськом. Холоп зажигал в подставцах восковые свечи. В печи, у самой трапезной, весело горели дрова. На противоположной стене плясали огненные блики. Василий поманил челядинца, топтавшегося у двери:

— Зови великую княгиню и княжну Елену тоже.

Глава 14

ОТНЫНЕ СМОЛЕНСК НАВЕКИ С РУСЬЮ!

Крымский хан требует. Вот так государева милость! Литовские паны челом бьют. Измена Глинского. Воеводские раздоры. Конец литовского владычества в Смоленске.

В дворцовом саду по песчаной дорожке медленно бредёт Менгли-Гирей. Не звенит в зимнюю пору фонтан, и прошлогодние слежалые листья толстым слоем засыпали мраморный бассейн. Голо и уныло в саду.

А за высокой каменной стеной ханского дворца живёт своими заботами Бахчисарай.

Мутная пелена застилает глаза Менгли-Гирею. Коротка жизнь человека. Но не о том скорбь хана. Полной мерой изведал он богатство и почёт, вдосталь пролил вражеской крови. И там, где пронеслись его орды, горели города, горько рыдали невольницы, а в Крым гнали рабов, и скрипели груженные добром арбы. Богатела орда. Неисчислимы богатства хана Менгли-Гирея. Первые красавицы Руси и Польши, Литвы и Грузии украшают гарем хана.

О чём же мысли Менгли-Гирея, что волнует его? Хан который день тщетно пытается разгадать, чья злая рука всыпала яд визирю Керим-паше. Разве не знает тот коварный, что паша верный друг Гирею? А может, потому и дали яду?

От такой догадки хан даже приостановился. Лицо искривилось от гнева. Его сыновья, царевичи, ожидают смерти отца. А ханам малых орд, бекам и мурзам надоело бояться Гирея. Менгли пришло на ум услышанное однажды в юности от одного мудрого воина. «Волчья стая, — говорил тот, — подчиняется вождю до той поры, пока у него есть сила…»

И это так Менгли-Гирей проверил эти слова мудрые. Хан Ахмат был грозен для других ханов, но когда московский князь Иван не допустил Ахматову орду на Русь, ханы отказались подчиняться ему и убили Ахмата. Менгли-Гирей не забыл того. В те годы Гирей переживал сороковое лето и был крепок телом, птицей взмётывался в седло, сам водил крымцев в набеги. Но Менгли-Гирей не захотел помочь Ахмату, потому что ненавидел его и боялся усиливать власть Ахмата.

Хан Менгли-Гирей переступил дворцовый порог, плёлся, шаркая подошвами расшитых бисером туфель по мозаике пола. Верные телохранители распахивали перед ним двери.

В большой, отделанной розовым мрамором зале Менгли-Гирея ждали царевич и беки с мурзами. Хан, подобрав полы шёлкового стёганого халата, уселся на высокий, отделанный перламутром и слоновой костью чёрный диван без спинки, поджал ноги. Настороженным взглядом заскользил по лицам вельмож, снова пытался угадать, чья рука отравила Керим-пашу, но глаза у беков и мурз смотрят преданно. Хан подал знак, и к нему подбежал мурза Исмаил.

— Впусти послов, — тихо сказал Менгли-Гирей. Исмаил толкнул дверь, и пан Ходасевич важно вступил в залу.

Следом два дюжих гайдука втащили кованный медью сундук.

Замерли беки и мурзы, а пан Ходкевич согнулся в поклоне, остановился на полпути к хану.

— Великий и могучий хан, круль и великий кнезь Сигизмунд о здоровье твоём справляется и передаёт пятнадцать тысяч золотых.

Гайдуки открыли крышку сундука, и зажелтело золото. Вытянули беки и мурзы шеи, жадно блестели их глаза. Менгли-Гирей зевнул:

— Аллах да продлит годы короля Сигизмунда. Чего он хочет от меня?

— Великий хан, — снова заговорил пан Ходкевич, — кнезь московитов гордец и нам недруг. Он сбирается войной на Литву, и мой круль послал меня просить твоей помощи, великий хан.

Недвижимо лицо Менгли-Гирея. Зашептались беки и мурзы, ждут ханского ответа. А тот молчал недолго, ответил вкрадчиво:

— О аллах, разве не отдал я моему сыну Сигизмунду ярлык на Псков и Новгород, Тулу и Владимир да другие города во владение? Так чего ещё захотел от меня король Сигизмунд? — И в косых разрезах глаз блеснула злоба.

Ходкевич оробел.

— Мой круль Сигизмунд ждёт, что ты, великий хан, пошлёшь на Москву орду, и тогда полки литвинов придут к Москве.

Затихли беки и мурзы.

— Скажи королю Сигизмунду, я пошлю на Русь своих царевичей, а он пусть пришлёт мне ещё тридцать тысяч злотых, — наконец проговорил Менгли-Гирей и едва повёл сухонькой ручкой.

Мурза Исмаил уловил жест, подскочил к литовскому послу, вытолкал из зала.

* * *

Пахнуло теплом, и дружно, в неделю, стаял снег, вскрылись реки, очистились. Едва приметно проглянула под ярким солнцем первая трава. Прилетели гуси, пошла на тёрку рыба.

Ожила степь…

С весной кончилась спокойная жизнь в казачьих приднепровских станицах, того и жди, орда повалит. Да и сами казаки не прочь в набег сходить, зипунов добыть. А случится, какой парень и жену приведёт из чужой стороны.

В один из дней позвал Анисима атаман Дашкович. Дорогой гадал Анисим: для чего он понадобился Евстафию? Коли в дозор черед наступил, так на то сотник у Анисима есть.

Переступил Анисим порог атаманского куреня, осмотрелся. Богато живёт Дашкович. Стены в дорогих коврах персидских и даже на земляном полу по всей горнице ковёр. Анисиму в обляпанных грязью сапогах ступить боязно. А на коврах по стенам оружие развешано, сабли и кинжалы, ножны в серебряной оправе, чеканка работы тонкой.

Евстафий уловил сомнение Анисима, сам подошёл к нему. На атамане рубаха шёлковая, алая, порты сукна шерстяного, не домотканые, как на Анисиме, и сапоги лёгкие, зелёного сафьяна.

Под висячими усами Дашковича в улыбке обнажились почерневшие зубы.

— Звал я тебя, Аниська, вот зачем, — сказал Евстафий, остановившись в полушаге. — Известно мне от наших сторожевых казаков, что за Перекопом собирается орда крымчаков. И не малая. Не иначе, к набегу готовятся. А потому как зимой ездил к хану в Бахчисарай литовский посол, думаю, пойдёт орда на Русь.

Дашкович погладил усы, хитро глянул на Анисима, снова сказал:

— Заезжал и к нам тот посол литовский, сулил много, на Москву звал. Да мы ему отказали. Двинется орда в силе на Русь, краем и наши курени прихватит, разорит. Порешили мы, атаманы, слать гонца в Москву, упредить. Пусть московиты станут полками на дороге у крымцев, и им, русским, добре, и нам, казакам, заслон.

Дашкович прошёлся по горнице, хрустнул пальцами рук.

— Подумал я, Аниська, ты недавно из Москвы и дорогу обратную не забыл. Да и пора послужить казачеству. Тебе в Москву ехать. Знаю, боязно стоять перед государем, ан надо. Разговор веди хитро. Скажи, передал-де атаман черкасских и каневских казаков, мы крымчаков сами не одюжим, а прорвутся на Русь, много зла причинят. Коли задержат тебя дозоры сторожевого воеводы, предупреди его, но не ворочайся, поспешай в Москву самолично, великому князю об орде обскажи. Иначе понадеемся на боярина-воеводу, а он, глядишь, словам нашим веры не даст. Согласен?

Похолодел Анисим от страха. Мыслимо ли, к государю, в Москву! Ну как прознает кто, что он, Анисим, холоп беглый…

А Дашкович в глаза ему заглядывает, переспрашивает сердито:

— Чего молчишь? Иль оглох?

Анисим рта не раскрыл, только головой кивнул. Довольно погладив усы, Дашкович сказал:

— О двуконь в Москву поскачешь, чтоб промедления не вышло.

* * *

Подставив солнцу спину, Курбский грелся. Тепло приятное, не печёт, а ласкает. Май брал своё. Зазеленело вокруг, лопнули, распустились почки. Воздух особенный, чистый, ни пыли, как летом, ни осенней сырости.

И месяца не прошло, как князь Семён в Москве. Дозволил государь остаться во Пскове одному наместнику Петру Великому, а Курбскому в Москву воротиться.

Князь Семён приехал не один, а с женой. Взял-таки меньшую дочь боярина Романа.

Узнав о том, государь не приминул позлословить: «У князя Сёмки губа не дура, вишь, каку телушку взял».

Те слова донесли Курбскому, но он обиду проглотил. «Нынче великим князьям всё дозволено, не только словесами князя аль боярина оскорбить, но и живота лишить».

Жена князю Семёну досталась домовитая, вот и сейчас, едва из хором выбралась, сразу к клети направилась проверить, как девки зерно перевевают. На княгине сорочка красная, до пят, голова убрусом покрыта, идёт она грузно, широкими бёдрами качает. Курбский даже отворотился. Эк порадел боярин Роман, какую выкормил, соком налитая, придави, кожа лопнет.

Князь Семён мысли переменил. Подумал, что за два года, пока во Пскове жил, тиуны в его вотчинных сёлах наворовались предостаточно, а за крестьянами догляда не вели, потому в людях теперь нужда. Нет бы самим крестьян от других бояр переманывать, так и те, какие были, в Юрьев день разбежались.

В который раз помянул тиуна Ерёмку. Тот хоть и на руку слыл нечистым, но и княжеского не упускал, умел приумножить.

Из конюшни на водопой выводили коней, норовистых, застоявшихся. У колодца конюх рванул недоуздок, кулаком в лошадиную морду замахнулся.

— Данило, давно бит не был? — прикрикнул князь Семён. — К чему коня дёргаешь?

В распахнутые ворота колобком вкатилась, запыхавшись, ключница.

— Авдотья, — окликнул её Курбский, — аль за тобой свора псов гонится?

Ключница зачастила:

— Батюшка наш, князь милосердный! Хожу я на торгу, вижу — он. Очам своим не верю, он!

— Кто он? — недовольно поморщился Курбский.

— Он, батюшка, князь милосердный, Аниська, супостат, какой тиуна Ерёмку пожёг!

Ключница дух перевела и снова:

— И он, батюшка, князь милосердный, меня тоже заприметил и рыло отворотил. Дескать, знать тя не хочу. Да разодетый какой, в сапогах, кафтане. Ах ты разбойник, думаю, погоди, выведаю, к чему ты здесь. Уж не замыслил ли снова огня пустить? Следочком за ним. Вижу, в Кремль вошёл. Смекнула, в собор, грехи замаливать. Ин нет, очам не верю. Разбойник на государево крыльцо ступил и в палаты пошагал. Тут я прямехонько к тебе, батюшка, князь милосердный, припустила.

Нахмурился Курбский.

— Не ошиблась ли, Авдотья?

— И, батюшка! Аль не упомню я, коли его, окаянного, Ерёмка сёк не единожды.

— Ну, гляди, Авдотья! — И князь Семён направился в горницу переодеваться.

* * *

Долго ждал Аниська в передней дворцовых палат. Так долго, что успел и от страха отойти, и нового набраться. Государь после утренней трапезы почивал. Знал бы Анисим такое, лучше на Пушкарный двор мотнулся, брата Богдана навестил и на племянника Игнашку поглядел, сколь лет не видел.

И уже решил было Анисим: «Сбегаю. Туда и оттуда мигом. Успею до государева выхода». Но у порога на лавке боярин дремлет, носом клюёт. Едва Анисим к двери, боярин встрепенулся, погрозил крючковатым пальцем:

— Куды! Со словом к государю прибыл и не ершись.

Снова ждёт Анисим, печалится. Неделю скакал до Москвы, не знал роздыха, спешил, чтоб теперь полдня терять попусту. Не торопится ни великий князь, ни бояре его, будто не их касаемо известие, с каким послан Аниська.

Делать нечего, и Анисим принялся мечтать, как государь, может быть, одарит его щедро и, вернувшись в станицу, он, Аниська, женится, заведёт семью. Коли же милость государя будет слишком доброй, Анисим решил дать немного денег и брату Богдану.

Богател мысленно Аниська без меры, пока не вошёл в переднюю важный боярин. Лицо его показалось знакомым. Боярин тоже поглядел на Анисима подозрительно, но тут же повернулся к боярину у порога:

— В здравии ли государь?

— Всю ночь животом страждал, умаялся, — шёпотом ответил боярин. — Видать, уж скоро выйдет, княже Семён.

У Анисима в Душе оборвалось. Сжался. «Князь это, Курбский». И холодная испарина покрыла лоб. Лицо в сторону поворотил, авось не узнает. А Курбский продолжал разговаривать с боярином, и Анисим мало-помалу успокоился. Откуда князю помнить всех своих крестьян?

В тревогах не заметил Анисим великокняжеского выхода. Очнулся от грозного голоса:

— Кем послан ты, смерд, и что за весть твоя? Глянул Аниська в холодные государевы глаза и едва дара речи не лишился. Сам не помнил, как и нашёлся в ответе:

— От атамана Дашковича к тебе, государь. Крымцы за Перекопом в орду великую собираются, и, ежели на Русь она, казакам одним не сдержать её.

Василий с Анисима очей не сводит, ждёт, что ещё говорить будет, но тут неожиданно Курбский голос подал:

— Государь, вели сему холопу допрос учинить либо мне на расправу выдать. Мой это холоп, беглый и повинен в смерти тиуна.

Замолчал Курбский, и в передней палате установилась тишина такая, что слышно, как на узорчатом цветастом стекле оконца зыкает пробудившаяся от зимы муха.

Стукнул Василий посохом об пол, сердито свёл брови на переносице.

— Вона ты каков, гонец от черкасских и каневских казаков? Верно ли говорит князь? Молчишь? Поди, не ожидал уличения. Ан нет, не сокрылось злодеяние. И вот мой сказ тебе, холоп: за весть, что привёз, моя государева милость, а как татю — казнь! — И поднял грозно палец. — Ну-тко, тащите его к дьяку Федьке да опросите с пристрастием, пускай язык развяжет. Может, чего и о крымской орде наврал, не всё сказывал, как надлежит?

Не успел Анисим рта раскрыть, как дюжие государевы ратники скрутили ему руки, поволокли пиная из дворца по кремлёвскому мощёному двору мимо митрополичьих палат и церкви в пыточную избу.

* * *

Палач пытал Анисима, а дьяк Фёдор записывал. Скрипело перо, и выстраивались строка в строку буквицы.

Не вынес Анисим мук, повинился, как тиуна сжёг и в казаки убежал, даже что с атаманом Соловейкой знался, не умолчал.

Дьяк хихикает злорадно, приговаривает:

— Ты сказывай, голуба, не таись.

Замолчал Аниська, а Федька на палача прикрикнул:

— Пятки погрей, авось вспомнит ещё, для какой иной надобности в Москву заявился, к самому государю!

Палач на руку скор, калёным железом прижёг Анисиму ноги. Тот взвыл дико, а дьяк вздохнул:

— Сказывай, не таи, кем в Москву послан и с чем? Что сокрыл от государя?

Молчит Аниська, ненавидяще глядит на дьяка.

— Плесни-ка в него квасом. Вона рыло како разбойное, без страха, — И снова голосом ласковым: — Не упрямься, вор, язык развяжи.

— Атаманом Дашковичем, иного ничего не ведаю, — прохрипел Анисим.

— Ай-яй, — головой покрутил сожалеюще дьяк, — упрям! — И махнул палачу ладошкой: — Казни до конца, авось иное выкажет.

* * *

Конец июля тысяча пятьсот четырнадцатого. Подступили многотысячные московские полки к Смоленску. Заперлись литовцы в городе, приготовились к осаде. Поблёскивают бронзой пушки. Полукольцом, от реки и до реки опоясали город. Позади огневого наряда изготовились к приступу пешие ратники, ждут своего часа.

Подъехал великий князь к крепостным воротам на выстрел пищали, коня остановил, приказал ехавшему следом служилому дворянину:

— Объяви смолянам, пускай город добром сдают.

Дворянин сложил ладошки трубочкой, прокричал государевы слова. Со стены в ответ злобно завопил Псковский боярин Шершеня:

— Цо, Васька, енто тебе не Псков, а Смоленск, попытай, сунь рыло. Позабыл, как дважды битым утекал?

— Ну, пёс, висеть тебе на суку, — погрозил плёткой великий князь и, поворотив коня, поскакал вдоль русских полков.

Издалека государь приметил, князь Юрий выдвинул свои полки, изготовился. Василий осадил коня.

— Назад! Не быть приступу! Огневому наряду стрелять город, покуда не запросятся.

И загрохотали пушки, затянуло небо пороховым дымом. Бьют русские орудия по крепостным стенам, по башням. Мечут ядра в город, рушатся дома. А Степанка придумал ядра на кострах калить и огненными из мортир метать. Загорелся город. Стал Степан к пушке дальнего боя, навёл на крепость. Заревела она грозно, а пушкари снова заряжают её, теперь мелкими свинцовыми ядрышками.

Подошёл к пушкарям великий князь, довольный, похвалил, а на Степанку поглядел внимательно, спросил:

— Горазд стрелять. Зовут как?

— Степаном, государь.

— Коли ты, Степан, ещё и грамотой владеешь, так быть тебе на Москве при Пушкарном дворе у боярина в помощниках…

* * *

Горит Смоленск. Рушатся под градом ядер дома, дым и пыль заволокли город. Мёртвых не хоронили. Трупы лежали на улицах, у крепостных стен. В рёве пушек тонули стоны раненых.

Народ на подворье смоленского владыки Варсанафия сгрудился. Толпа росла, шумела. Ждали епископа. Он вышел из хором, маленький, тщедушный. Раздались голоса:

— Владыка, к чему воевода город губит?

— Ежели боя ищет, пускай выходит за крепостные стены! Простёр руки епископ, будто ворон взмахнул крыльями, и разом смолк люд. Сказал тихо, по-стариковски, но народ разобрал:

— Пойду я к великому князю Московскому, братья, умолю не рушить город, не губить люд!..

Василий обедал в шатре. Еда скудная, походная, мясо вяленое да репа отварная. Прискакал воевода Щеня, спрыгнул с коня, откинул полог, проговорил быстро:

— Государь, смоленский владыка на мосту стоит, просит три дня срока.

Василий губы ладонью отёр, отмахнулся:

— И слышать не желаю. Покуда не надумают сдаваться, огня не велю прекращать. О том и речь веди с владыкой. Помилую, когда ворота моим полкам откроют. Тех, кто мне служить пожелает, одарю, надумают в Литву ехать, не задержу.

Копь под воеводой на месте пляшет, ушами прядает. Щеня его плёткой, поскакал исполнять государево слово.

Вернулся епископ в город, собрались литовские воеводы на совет и порешили не сопротивляться, сдать Смоленск.

Степанка стоит в трёх саженях от великого князя, и ему всё видно и слышно. Смолкли пушки и пищали, непривычно тихо. Рассеялся дым, и очистилось небо. Из распахнутых ворот вышли попы с хоругвями, за ними воеводы литовские, в броне, но безоружно, головы не покрыты. Перешли мост через ров, приближаются медленно. Рядом с великим князем Василием братья его стоят, за ними воеводы Щеня, Шуйский, Михайло Глинский и другие.

Любопытно Степану, о чём речь пойдёт у великого князя с литвинами… Весь день Степана государевы слова не покидали. Уже мнил он себя в помощниках у боярина Версеня на Пушкарном дворе и как с Аграфеной повстречается. Тешил себя Степанка мыслью, что тогда боярин Версень не осмелится травить его псами, и тайно, Степанка даже себе боится в том признаться, теплится у него надежда назвать Аграфену женой…

Всё ближе и ближе попы с литовскими вельможами, переливают серебряным шитьём ризы, играют золотом хоругви. Василий делает шаг вперёд, снимает высокую соболью шапку. Степан слышит его чуть хриплый голос:

— Благослови, владыка.

Тут литовские паны ударили челом великому Московскому князю. Вышел наперёд воевода Сологуб, сказал едва внятно:

— Не погуби, государь, бери город…

И заплакал, не вынес позора литовский воевода. Василий через плечо поглядел на склонившихся литовских панов, заговорил строго:

— Тебе, Юрко, и вам, панове, ждать моего ответа в шатре за караулом, дабы вам никто зла не учинил. Тут и порешите добром, кому в Литву ворочаться, кто мне служить пожелает. Не неволю!

Великий князь поманил воеводу Щеню:

— А ты, Данило, поезжай в город с дьяками и подьячими, народ смоленский перепиши. Вам, панове, и тебе, владыка, завтра к вечеру люд к присяге привести. Ступайте с Богом.

И тут же поискал глазами князя Шуйского.

— Василь Васильич, быть тебе наместником смоленским. Поспешай с полком своим в город, помоги народу пожары погасить да порядок наведи. Литовским полкам дозволяю приоружно Смоленск покинуть. С почестями.

Василий нахмурился.

— Да ещё, князь Василий, из города никого не выпускай, покуда не изловишь псковского боярина Шершеню. За измену и поносные речи казни его, аки пса шелудивого…

* * *

Удача сопутствовала русской рати. Литовский князь Ижеславский, воевода Мстиславля, узнав, что к городу подходят полки воеводы Щени, не стал сопротивляться, открыл ворота и присягнул великому князю Московскому. За Мстиславлем пали города Кричев и Дубровна.

Раскинул свой лагерь у Орши князь Михайло Глинский. Воеводы Челяднин и Голица грозили Друцку.

А под Минском под стяг короля и великого князя Сигизмунда собралось тридцатитысячное литовское войско. Блистая броней, с отрядами вооружённых гайдуков прибывали в королевский стан знатные паны и шляхтичи.

Ухали бубны, гудели трубы. Пестрели под августовским солнцем шатры знати, отливал золотом королевский, серебром — шатёр гетмана Острожского.

На много вёрст окрест разграбила шляхта крестьян. Зерно и сено, мясо и репу — всё забирало на прокорм королевское рыцарство.

Известие, что великий князь Василий разъединил войско на несколько отрядов, а сам с братьями находится в Дорогобуже, несказанно обрадовало Сигизмунда. Наконец выдался случай побить московитов порознь!

И король велел гетману Острожскому не мешкая вести воинство к Борисову.

* * *

Воевода Челяднин Иван Андреевич звания почётного. Не кто-нибудь, а конюший!

Вот потому, когда государь, посылая его на Друцк-город, назвал имя Челяднина после воеводы Михаилы Голицы, не могло не обидеть Ивана Андреевича. Не по месту именован Михайло. Ему б по родовитости за Челядниным стоять, а его государь первым упомянул.

Тогда Иван Андреевич не восперечил великому князю, сдержался, но на Голицу зло затаил…

Полки Челяднина и Голицы выступили к Друцку двумя колоннами, бок о бок, но воеводы меж собой не сносились. Каждый действовал сам по себе.

Двигались не спеша, делали частые и долгие привалы, друг друга не опережали. У каждого мысль одна: «К чему наперёд высовываться? Случиться бою, так лучше не мне первому начинать. Бережёного и Бог бережёт…»

На полпути конюший Челяднин остановился на днёвку. Не мог иначе, место красивое встретилось: лес и озеро, а в нём караси, каждый с лапоть. Иван Андреевич любил карася в сметане.

Покуда холопы, которых Челяднин возил за собой во множестве, затягивали невод, конюший улёгся в тени под кустом, вздремнул самую малость. На свежем воздухе не жарко, одно скверно — мухи одолели.

Тут некстати разбудил ратник:

— Болярин-воевода, там к тебе литвин прискакал… Челяднин зевнул, чуть скулы не своротил, поднялся взъерошенный, глаза осоловелые. Долго соображал, пока, наконец, не обронил:

— Веди!

На литовца смотрел, всё пытался припомнить: где видел? Тот заговорил поспешно:

— Вельможный пан, це я, пан Владек, дворецкий пана Глинского.

Приблизился вплотную, зашептал:

— Я, вельможный пан, тайно, дабы пан Глинский не проведал. Он меня в Оршу послал, а я сюда, к тебе.

— К чему в Оршу? — недоумённо переспросил конюший.

— О, але вельможный пан не догадывается? Пан Глинский надумал в Литву ворочаться, королю служить, и о том у него грамотка от Сигизмунда есть.

— А не врёшь ли ты, литвин, на своего господина? — недоверчиво спросил Челяднин. — Ох, нет у меня к тебе веры!

— Але я вру! — обиделся пан Владек. — Так вельможный пан воевода пусть своими очами увидит, коли седни в ночь заступит дорогу на Оршу пане Михаиле. А я пану Глинскому теперь не слуга, но слуга государю Московскому и от него милость имею. Либо вельможный пан не ведает, что государь дал мне земли и деревень за службу? А коли пан Глинский в Литву воротится, так и лишусь я жалованных вотчин.

— Ну, гляди, литвин! — Конюший поднёс кулак к носу Владека. — Вот ужо проверю тебя, а до поры от себя не отпущу, со мной поедешь. Чуешь, кого оговорить пытаешься? Самого Михайлу Глинского!

* * *

Время к полночи. Тихо. Лупа прячется в рваных облаках, и дорогу плохо видно. Она вьётся над Днепром, пересекает лес и снова льнёт к реке.

Челяднин с Голицей в лесу с вечера, караулят Глинского. На всякий случай взяли сотню пищальников да две сотни конных дворян. Вдруг да Глинский сопротивление окажет.

— Ох, чует моя душа, Иван Ондреич, понапрасну мы в засаду сели, — скулит Голица.

Челяднин отмалчивается. Ему и самому муторно. Ну как поклёп дворецкий возвёл на своего господина? Голица уговаривает:

— Провёл нас литвин, и зачем Глинскому убегать? Воевода зевает и снова своё:

— Снимем засаду, Иван Ондреич, покуда не поздно. Коли государь проведает, как мы на князя напраслину возвели, озлится.

У Челяднина мысли не лучше. Быть беде. Не простит государь. Он к литовскому князю добр непомерно. Но вслух конюший иное говорит, просится:

— Погодим ещё маленько, боярин Михайло. А коль всё это неправда, промолчим, чтоб до государя не дошло.

Конюший сначала хотел отправиться в засаду на Глинского без Голицы, а потом передумал. Ежели дворецкий обманул, а Василий об этом проведает, ответ держать перед государем лучше с Голицей, чем одному.

Где-то недалеко раздался дробный стук копыт. Челяднин встрепенулся.

— Чуешь, боярин Михайло?

— Кажись, едет, — промолвил Голица. — Помоги, Боже, — и перекрестился.

Конюший крутнулся в седле, подозвал десятника:

— Перейми да гляди, чтоб не ускакал…

Далеко опередив верных шляхтичей, ехал князь Михайло. Одолевала Глинского забота. Король в своей грамоте обещает вернуть земли в Литве и дать иных городов. О том же писал Михаиле и брат Сигизмунда король Венгрии и Богемии. Глинский теперь думает о том, каких городов ему просить у короля. Хорошо было бы, если б литовские войска отбили у русских Смоленск. Глинский давно мечтает получить этот город в своё владение…

Князь Михайло поздно заметил всадников. Увидел, когда они были совсем рядом. Глинский дёрнул коня, схватился за саблю. Но чужие руки уже крепко держали повод, стащили с седла, связали.

Подъехали Челяднин с Голицей, князь Михайло узнал их по голосам, велели обыскать. Десятник вытащил из сумы королевскую грамоту, протянул воеводам.

— Измену затаил, князь Глинский? Так ты за ласку государеву платишь? — проговорил Челяднин.

Голица поддакнул:

— Ужо отвезём мы тебя в Дорогобуж, к государю на суд. Вишь ты, каким был маршалком, таким и остался.

Тут десятник голос подал:

— Надобно пищальников в заслон выдвинуть, ежели шляхтичи отбить литвина попытаются.

— Распорядись, — сказал Челяднин, — да изготовьтесь к встрече изменщиков, чтоб им вдругорядь неповадно было перемётами летать. Ну, князь Михайло, государь, поди, не возрадуется, тебя увидя.

* * *

Когда Михаилу Глинского за крепким караулом увозили из Дорогобужа в Москву, из Борисова на Друцк выступило литовское войско. Шли налегке, далеко опередив обозы. Паны вельможные в окружении своих холопов, гайдуков, шляхта мелкопоместная, все верхоконно. В возы с пушками коней вдвое впряжено.

Сигизмунд торопил гетмана Острожского. Король боялся, что, разгадав его замысел, великий князь Московский успеет послать в помощь воеводам Челяднину и Голице полки воеводы Щени.

Короля досадовала неудача с Глинским. Князю Михаиле перейти бы на литовскую сторону в момент боя, внести в русское войско сумятицу, а не бежать загодя.

Конные разъезды гетмана Острожского уже столкнулись с передовыми русскими отрядами.

Прискакал к гетману шляхтич с известием:

— Московиты к Орше отходят!

Не успел Острожский одного гонца выслушать, как другой скачет:

— Московиты у Днепра отступают, переправу ищут!

А Челяднин и Голица наконец уговорились перейти на левый берег Днепра и здесь дожидаться литовского гетмана. Для боя сыскали место. С тыла речка Крапивна, по правую руку, до самого Днепра, стали полки Челяднина, пищальники, конные; по левую расположились ратники Голицы.

Меж Крапивного и растянувшимся русским войском двух воевод огневой наряд.

Челяднин с Голицей условились боя не начинать, дать королевским войскам перейти на левый берег Днепра, а тогда и навалиться всей силой, одним махом покончить с войском гетмана Острожского.

* * *

В зрительную трубу гетман пристально рассматривал изготовившиеся к бою русские полки, медленно переводил трубу из края в край, возвращался, иногда задерживал в каком-либо месте.

Острожский ликовал: опасное позади, миновало литовские полки. А было такое там, на реке. Больше всего гетман боялся, что московиты нападут на него в час переправы. Острожский до сих пор недоумевал, почему они не сделали этого. Неужели воеводы Челяднин и Голица не догадались, что на переправе, напади московиты первыми, была бы их победа?

Но теперь, когда литовское войско на левом берегу и дожидается его, гетманского, сигнала, чтобы кинуться в бой, можно дать команду.

За спиной Острожского паны воеводы наготове.

— Вельможные панове, — гетман опустил зрительную трубу, — испытаем левое крыло московитов. — Рука Острожского вскинулась, указала на полки Голицы. — Правое пока повременим трогать. Настал час, панове. Тебе, воевода Станислав, начинать.

Воевода Кишка поднял коня в галоп, поскакал. Заиграли трубы, и двинулись на крыло Голицы литовские полки.

Видит московский воевода, как люто бьются литвины, теснят. Послал Михайло Голица к воеводе Челяднину. Конюший на бой смотрел со стороны, доволен. Его крыло литвины не тронули, на Михаилу напирают.

Тут от Голицы дворянин служилый прискакал, с коня долой, Челяднину поклон отвесил, произнёс скороговоркой:

— Боярин-воевода, воевода Михайло помощи просит, пошли ратников на его крыло.

Челяднин нахмурился, дёрнул коня за повод.

— Передай своему воеводе, что я по роду старше и не ему надо мной верховодить.

И отвернулся, не стал больше разговаривать.

Не вступили русские полки на правом крыле в бой, а литвинам того и надо, выжидают.

Гетман Острожский посмеивается. Гетман воин искусный. Разгадал, русские воеводы не ладят друг с другом. Подозвал трубача, сказал:

— Скачи к воеводе Кишке, пускай отходит на передний рубеж, а мы тем временем правое крыло московитов раскачаем.

Теперь литвины на крыло воеводы Челяднина навалились.

Жарко. Гремят пушки и пищали, звенят сабли, роем свистят стрелы. Людские крики, конское ржание. Земля покрылась трупами.

Напрасно смотрит конюший Челяднин на полки воеводы Голицы, бездействуют они. До слёз обидно воеводе Ивану Андреевичу, не гадал, что так бой поведут.

Скачут с крыла на крыло литовские гонцы по пятам неприятеля. Челяднин на радостях кричит:

— Гони их, гони!

И торжествующе поглядывает на стоявшие полки Голицы.

Вот надломился литовский строй, близка победа. Но расступилось вдруг литовское войско, и прямо в упор дворянским полкам, сея смерть, грянули картечью пушки.

Поворотили дворяне, побежали. А литовская конница настигла, рубит, гонит.

Тут воевода Станислав Кишка в бой вступил, навалился на Голицу.

Увидел воевода Михайло, как бегут полки Челяднина, и себе к реке кинулся.

— Конных наперехват! — кричит гетман Острожский. — Не дайте утечь московским воеводам! Погром, панове! Гонцы к королю и великому князю Сигизмунду!

* * *

Одержав победу у Орши, литовские полки готовились идти на Смоленск. Города Мстиславль, Дубровна, Кричев снова открыли ворота королевскому воинству.

Пробрался в Смоленск от короля Сигизмунда гонец, сотник Казимир. Приехал не воином, а торговым гостем. Сотника Казимира люд смоленский помнил. У пана Лужанского первый крикун был. Сотник, чтоб не признали его, бороду и усы сбрил, шапочку немецкую на голову напялил, до самых глаз. С утра наскоро торговлю отбудет и по городу бродит, приглядывается. Вишь, как московиты Смоленск крепят, будто и уходить не собираются. Башни и стены заделали, огневого наряда добавили, даже хоромы и избы заново ставят.

Сотник Казимир к епископу Варсанафию явился. Но не на подворье, опасался, не следят ли за владыкой. Пришёл в церковь, дождался конца службы и сунул письмо короля Варсанафию в руки. Тот взял, склонился к свече, прочитал.

Просил Сигизмунд епископа, чтобы он, уговорившись со смоленскими панами, открыл ворота литовскому воинству, когда оно к городу подступит. А за это обещал король Сигизмунд владыке Варсанафию пять тысяч злотых на православную церковь.

Знал епископ, что уже многие города отбил король у московитов и на Смоленск собирается. А совсем недавно гетман Острожский побил московских воевод Челяднина и Голицу…

Страшно Варсанафию, ну как не устоят московиты и король снова захватит Смоленск. Тогда спросят с него, владыки, по всей строгости. А тут ещё обещает Сигизмунд пять тысяч злотых…

И Варсанафий согласился. С сотником Казимиром отписал королю: «Если пойдёшь теперь к Смоленску сам или воевод пришлёшь со многими людьми, то можешь без труда взять город».

Когда епископ с сотником рядился, подслушал их разговор дьякон церковный. Уведомил дьякон московского наместника. Однако Шуйский не спешил, дал изменщикам время. Уехал из города сотник Казимир с письмом Варсанафия к Сигизмунду, начали смоленские паны плести заговор. Тут и велел Василий Васильевич Шуйский схватить злоумышленников вместе с владыкой да и посадить их под стражу, а обо всём том отписал великому князю в Дорогобуж.

Не ведая, что Варсанафий и другие заговорщики схвачены Шуйским, и рассчитывая на их помощь, гетман Острожский привёл к Смоленску шеститысячный отряд шляхтичей.

Князь Шуйский загодя приготовился к обороне, а тех панов, кто изменил присяге, в тот же день, как стали литовские полки у города, велел на виду у гетмана Острожского и его шляхтичей повесить на крепостной стене.

Не ждал этого гетман. Тут, ко всему, пришло известие, что движется от Дорогобужа к Смоленску русское войско.

Отступили шляхтичи от города. Возвратилось Сигизмундово воинство в Литву, а великий князь Василий, дав князю Шуйскому в подмогу ещё полк пищальников, увёл русскую рать в Москву.

Глава 15

ГНЕВ И ЛАСКА ГОСУДАРЕВА

На государевой службе. Инок Вассиан и митрополит Варлаам. «Ты, отче, казнить не волен…» На ордынском шляхе.

На Сретенье в Волоцком монастыре похоронили игумена Иосифа. Три дня и три ночи стоял гроб в монастырской церкви. С утра и допоздна шёл люд из дальних и ближних деревень, из Москвы и иных городов. Приезжал и государь, постоял молча, уехал, слова не проронил.

Пройдут годы, и назовёт церковь Иосифа святым. Но в то лето игумен ещё не был причислен к лику святых, и немало врагов имелось у него. Радовались нестяжатели, провожая Иосифа в последний путь.

Ликовал инок Вассиан. Бог внял гласу последователей старца Нила Сорского.

Самый воинствующий и непримиримый борец с нестяжателями, Иосиф, который ещё за неделю до кончины требовал церковного суда над иноком Вассианом, теперь покоился в земле.

Это ему, игумену Иосифу, принадлежали слова, обращённые к великому князю: «Молю тя, государь, дабы ты своим царским судом искоренил тот злой плевел еретический вконец».

И хотя ни великий князь, ни митрополит не исполнили просьбу Иосифа, нестяжатели знали, игумен не уймётся…

И вот он, маленький, суетный человек, смертный, как и все, но мыслящий о себе много, закрыл глаза.

В Симонов монастырь нежданно нагрянул митрополит Варлаам. Пожелал отслужить обедню самолично. Всполошились монахи. Такого ещё не случалось, чтоб митрополит у них в монастыре службу правил. А он, ко всему, ещё и на трапезу задержался. Оставшись наедине, митрополит Варлаам и инок Вассиан с глазу на глаз беседовали.

Оба седые, годами умудрённые. Теребит Варлаам серебряный крест на груди, говорит тихо, мягко:

— Мудрость твоя, брат Вассиан, всем ведома, и яз к тебе благоволю.

Смиренно слушает Вассиан, склонил голову. Догадывается, о чём речь пойдёт. А митрополит продолжает:

— Недруги тя в ереси уличают, яз же то отметаю. Но ныне вижу, возрадовался ты смерти игумена, возликовал. Не одобряю!

Вассиан глянул на митрополита исподлобья. Ответил глухо:

— Не Богу служил Иосиф, а монастырю Волоцкому и иным, себе подобным, кои стяжательством обуяны.

Варлаам отшатнулся, прикрылся ладонью:

— Уйми гордыню, молитва и пост, молитва и пост — спасение твоё!

Вассиан послушно опустил голову, а митрополит весь подался вперёд, вопрошает:

— Доколь расколу быть в церкви нашей? Остерегаюсь яз. Не доведёт к добру сие. — И замолк ненадолго, спросил: — Что не ответствуешь, брат? Яз же нынче единения хочу. Отпускаю тя, инок Вассиан, и в разум твой верую.

Бесшумно ступая, к алтарю приблизился игумен Сергий. Митрополит прервал разговор, посмотрел недовольно. Сергий сказал:

— Братия ждёт, отче, еда стынет…

* * *

Немца Иоахимку пятый день как хворобь одолела. Боярин Версень позвал Игната:

— Смотайся, доколь немчура в болезнях пребывать будет… Да мигом. По городу не броди.

Ходьбы Игнату не многовато, до Арбата рукой подать.

Обер-мастер живёт богато. Хоромы хоть и не боярские, но просторные. Лежит немец на мягком ложе, охает. Чих и кашель напал на обер-мастера. Едва Игнат на порог, Иоахим ручкой замахал и затрясся в кашле.

На обратном пути завернул Игнат к Кремлю. У Спасских ворот натолкнулся на ратника и опешил, глазам не верит: Степан. А тот увидел Игната и вроде не рад. Только чуть задержался, сказал на ходу:

— А я у самого государя был. Смекаешь? Нынче на Пушкарном дворе буду завсегда, у боярина в помощниках.

Прошёл мимо, не остановился. Игнат даже опомниться не успел, стоит, рот открыл от удивления.

На Пушкарный двор явился, Версеню о немце сказал и к Сергуне. Тот на Игнашку посмотрел недоумённо.

— Уж не обер-мастер ли помер, что ты так запыхался? Игнат головой завертел:

— А вот и нет! Кого я сей часец повстречал, отгадай? Они присели на пустую опоку[170].

— А вот кого, сам не поверил. — И не стал больше томить, сказал: — Степана я встретил.

— Степана? Зачем он здесь и почему к нам не заявляется? Игнат руками развёл:

— Сам его спросишь. На меня смотрел, будто впервой видимся. И о тебе ни слова.

— Быть того не может! — не поверил Сергуня.

— А вот так и есть. И теперь он каждодневно на Пушкарном дворе бывать будет, за нами доглядать!

* * *

Степанка долго дожидался, когда государь исполнит своё обещание, пошлёт его на Пушкарный двор в помощь боярину Версеню. Осень минула, зима, а Степан всё живёт в Смоленске десятником огневого наряда. Видать, позабыл о нём великий князь. Оно и немудрено, лето минуло с той поры, как государь посулил ему.

А весной вспомнил о нём великий государь, велел сыскать.

Приставили десятника Степанку на Пушкарном дворе в старшие над государственными ратниками, сторожившими мастеровой люд, чтоб те без дела не слонялись, а паче в бега не ударились к разбойным людям либо в казаки.

Живёт Степанка в слободе на Неглинной, где селились служилые дворяне, а кормится с государевыми людьми, при дворе великого князя.

Боярин Версень Степана вроде и не замечает. Не может забыть, как был он его, боярина, холоп. А что нынче в дворяне служилые попал, так для родовитого боярина Ивана Никитича Версеня звание это никчёмное, хоть и великим князем придуманное. Экие, холопы там, челядь, а туда же, дворяне служилые!

Степану с Сергуней да Игнатом душу бы отвести, а может, и совета друзей послушать, но зазорно ему с мастеровыми водиться. Чай, великий князь с ним беседовал, и у государя он, Степан, нынче на примете.

* * *

Занемог великий князь, разжарился на охоте, а потом испил ключевой воды. Заложило горло, ни дохнуть, ни глотать. Лекарь уж чего ни давал — и настою клюквенного, и черники, наконец, испробовал молока горячего с мёдом. Полегчало.

А когда государю невмоготу было, приходил митрополит, уговаривал собороваться. Отказался Василий, ещё и на дверь указал Варлааму.

Бояре на Москве слух пустили: «Быть Юрию великим князем».

Однако государь выжил. На Покрову впервой во двор выбрался. От свежего воздуха что во хмелю.

Высоко в небе, курлыча, тянулся журавлиный клин. «Последние улетают. Зима скоро», — подумал Василий.

С удовлетворением вспомнил привезённую гонцом грамотку от смоленского воеводы. Тот отписывал, как город укрепил и что с литовской стороны всё тихо, но он, князь Шуйский, полки держит наготове и завсегда сумеет отразить неприятеля. Просил воевода помочь Смоленску огневым зельем да пушками.

Василий вчера велел нарядить к Шуйскому большой обоз, а с ним Репню-Оболенского с конными пищальниками. Пускай два воеводы стерегут тот край.

Василий знал, Сигизмунд попытается вернуть Смоленск, и пусть он убедится, что Русь взяла его не на время, навсегда…

Вошёл государь в горницу, прилёг на лавку. Хоть и на поправку поворотило, но ещё слабость в теле.

В ногах подсела Соломония, положила ему на колено руку.

«К сорока годам подбирается», — подумал о жене Василий без сожаления.

Соломония сказала:

— За без божество своё, Василий, наказание несёшь. Вздохнула. Василий ответил раздражённо:

— Будя ты, богомольна. Я чаю, ты за двоих поклоны отобьёшь. — И повернулся к стене.

— Всё богохульствуешь, Василий!

— Шла бы ты, Соломония, в монастырь подобру, — в сердцах кинул Василий. — Ни для любви ты, ни для бабьего дела не создана.

Соломония отняла руку, встала. Тонкие губы искривились.

— Стыдно, Василий, до седины дожили с тобой, а теперь о монастыре речь повёл. Норовишь в жёны молодую взять, литвинку? Яз знаю о том!

— Коли ведаешь, и добро, — со смешком ответил Василий. — А в монастырь миром не пожелаешь, силой заставлю.

И неожиданно повернулся к Соломонии, приподнялся, выкрикнул зло:

— Я тела бабьего хочу, доколь мослы твои глодать, и сына, кому великое княжение передам! Слышь? Государя!

* * *

За узкой калиткой монастырской ограды начиналась окраина Москвы. Был октябрь месяц, но солнце пригревало, и от свалки нечистот посреди дороги нестерпимо зловонило.

Вассиан брёл, опустив голову, и редким прохожим, видевшим его грубую власяницу, не приходило на ум, что тело этого монаха знало дорогие боярские одеяния.

Поглощённый своими мыслями, Вассиан не заметил, как дошёл до митрополичьих палат. У входа встретился молодой инок, склонил голову:

— Благослови, отче.

Вассиан перекрестил монаха, спросил:

— Не почивает ли отец Варлаам, Ананий?

И, не дождавшись ответа, пошёл за монахом.

Ананий провёл Вассиана в митрополичью палату, задержался у двери, пропустив гостя. Митрополит сидел в глубоком кресле и, беззвучно шевеля губами, читал книгу. Заслышав шаги, поднял голову. Взгляд у Варлаама проницательный, немигающий.

— Великая княгиня на богомолье в наш монастырь приезжала, — поклонившись, сказал Вассиан и уселся в кресло напротив митрополита, — Сказывала, сколь обид терпит. Чуешь, отче? Коли Соломония уста открыла, душу излила, значит, и впрямь невмоготу великой княгине.

Варлаам выпрямился, бережно закрыл Евангелие.

— Знаю.

— Защити её, отче. Боярского она рода и бояр в обиду не давала.

— Буду речь вести с государем, — ответил Варлаам.

Вассиан склонил голову. Потом сказал просяще:

— И о себе речь, отче, хочу молвить. Отпусти меня, отче, в скит, душу спасти хочу. Не могу дале на миру, суета сует. И келья монастырская тут, на Москве, не спасение.

Митрополит нахмурился.

— Брат Вассиан, сказывал те яз однажды, гордыней обуян ты еси.

— Нет, отец, тело моё бренное устало. Не могу зрить, как опутывает мир паутина злобы и разврата.

Бледные пальцы Вассиана теребили отделанный золотом и дорогими каменьями переплёт книги.

— В скит бежишь, брат Вассиан? — печально спросил митрополит и, не дожидаясь ответа, повысил голос: — А о спасении души государя яз один буду молиться? Нет, и ты, и иже с тобой, все мы перед Богом повинны за грехи великого князя. Яз же не допущу посрамления великой княгини Соломонии и не благословлю государя при живой жене на брак с литвинкою.

— Литовская княжна Елена на европейский манер, в поясе перехват осиный, того и гляди, сломается. Наши боярыни телом во как раздобревши, что перины.

— Не задаста литвинка, верно, но на любовь зла. Тем, по всему, и прикипел к ней Василий, — со злостью произнёс Варлаам и перекрестился истово: — Прости, Господи, слова греховные.

Вассиан снова сказал:

— Князь Глинский мыслит с государем породниться и с его помощью вотчины свои литовские воротить. Быть княжне Елене государыней, а Соломонию монастырь ждёт.

— Сказал же, не допущу яз сие! — брызгая слюной, выкрикнул Варлаам и неожиданно сорвался с кресла, толкнул дверь, чуть не сшиб с ног молодого монаха.

— Подслушиваешь, Ананий? — выдохнул митрополит угрожающе. — Аль искусителю продался? А может, по чьему наущению?

Молодой монах мелко закрестился, в голосе испуг:

— Отца Вассиана проводил, отче, и задержался.

— Так ли? — не поверил Варлаам и долго смотрел цепким взглядом в спину удалявшегося монаха.

Когда митрополит снова уселся в кресле, Вассиан проговорил:

— Нет в словах Анания искренности. Без Бога живёт. Варлаам ответил с усмешкой:

— Не много жить Ананию…

* * *

Проводив Вассиана, Варлаам задумался. Самовластен, ох как самовластен великий князь. Не менее отца своего Ивана Васильевича круто берёт. С ним, митрополитом, советов не держит, думу боярскую созывает редко, да и боярами, что холопами, помыкает. А разве мог простить Варлаам, как Василий указал ему, митрополиту, на дверь? Это ныне-то. А коли на литвинке женится, и совсем жди лиха…

Мысль нарушил вошедший келарь. Варлаам оторвал ладонь от лба, спросил:

— Сыскал ли Анания, Паисий?

Келарь поправил клобук, ответил смиренно:

— Иноки Фёдор и Никон задержали у княжьих хором, отче.

Митрополит нахмурил брови.

— Дай, Паисий, ключ.

Келарь зазвенел связкой, положил на налой. Варлаам кинул коротко:

— Сам пойду.

Смеркалось, и в митрополичьих палатах зажгли свечи. Варлаам спустился в подполье, отомкнул замок. Со скрипом подалась железная решётка темницы. Стены поросли мхом. Сыро и зябко. Осторожно ступая, Варлаам приблизился к чёрному провалу ямы. В затхлом воздухе свеча погасла. Из каменного мешка раздался стон.

— Сказывай, Ананий, что великому князю наговаривал на меня? — громко спросил Варлаам и прислушался.

— Вели смерти предать, отче. Зачем на смерть мученическую обрёк? Аль креста на те нет?

— Ужель мыслил, что прощу яз те, — забрызгал слюной Варлаам. — Рясу носил, а про сан позабыл, доносил на меня? Догадывался яз о том и ране, да не ведал, кто в наушниках ходит.

— Будь проклят ты, дьявол! — заревел дико Ананий. Митрополит прошептал:

— Свят, свят! Прости, Господи, грехи мои. Сутулясь, долго громыхал замком, всё не мог повернуть ключ. Потом, медленно ступая, поднялся по винтовой лестнице. У выхода заметил поджидавшего Паисия, сказал:

— Вели помолиться за упокой души Анания.

Воротился митрополит в палату, взял Евангелие, но читать не мог. Проклятье Анания мешало. Злился Варлаам. От обеда отказался.

Келарь свечи зажёг, покосился на митрополита. На пороге, чуть не сбив с ног келаря, появился великий князь.

Василий вошёл в палату стремительно. Не приседая, заговорил раздражённо:

— Прослышал я, отче, что ты кинул в темницу монаха Анания. Верно ли? — прищурился.

Митрополит ответил тихо:

— Монах именем Ананий, сыне, в яме сидит и там смерть примет за прегрешения свои.

— Вона как? — недобро проговорил Василий. — Это ты, отче, так мыслишь. А будет по-моему! Того Анания освободи. Вину его я на себя принимаю. И ты, отче, наперёд помни: волен ты грех отпускать, а казнить я — государь!

* * *

Царевич Богатырь, разграбив окраину рязанской земли, с богатой добычей уходил в Крым.

Молод царевич, но удачлив, всё рассчитал, и осень поздняя, на Руси в такую пору не ждут ордынцев, к зиме и казачьих дозоров в степи поуменьшилось, неожиданным набег будет.

Царевич готовился к набегу с того весеннего дня лета тысяча пятьсот пятнадцатого, когда в бахчисарайском дворце умер хан Менгли-Гирей и новым ханом всей крымской орды стал его сын Магмет-Гирей, отец Богатыря…

* * *

Государю недужилось, и ханского посла, молодого мурзу, принимал князь Одоевский. Письмо хана Магмет-Гирея мурза вручил Одоевскому в посольской избе. Князь не стал читать при мурзе ханскую грамоту, а, щедро одарив посла и выпроводив, позвал дьяка Морозова.

— Читай вслух.

Развернул Морозов свиток, прочитал:

— «…Великия Орды великого царя Магмет-Гиреево царёво слово другу моему и становитину московскому князю Василию…»

— Обидно пишет, — прервал Одоевский, — государя нашего становитином именует. Эхма!

А дьяк далее продолжает перечислять ханские попрёки: что-де, не известивши в Бахчисарай, пошёл Василий войной на Смоленск и взял его.

«…Ты нашему другу, королю Сигизмунду, недружбу учинил: город, который мы ему пожаловали, взял от нас тайком; этот город Смоленск к литовскому юрту отец наш пожаловал, а другие города, которые к нам тянут, — Брянск, Стародуб, Путивль, Карачев отец наш, великий царь, твоему отцу дал. Если хочешь быть с нами в дружбе и в братстве, то ты эти города отдай нам назад, потому что мы их королю дали… И нам пришли казны побольше, да кречетов, да разные вещи дорогие, не поскупись. Ещё отпусти в Крым брата моего Абдыл-Летифа…»

Одоевский рукой махнул:

— Пустое пишет хан. Эко, стращать нас удумал. Смоленска мы Сигизмунду не воротим, а ещё и иных земель, кои в древности в нашу Киевскую Русь входили, воевать будем. И подарков Крыму не видать.

Морозов согласно кивнул, но вставил осторожно:

— Аппак-мурза, княже, тоже отписывает, что хан городов наших просит либо казны столько, сколь король польский даёт в Бахчисарай. А Аппак-мурза Москве друг, он врать не станет.

— Коли хан и его мурзы подачек желают, — прервал дьяка Одоевский, — так пущай садятся у наших церквей, на паперти, рядышком с нищими, мы и скинемся на их бедность. Так и отпиши, дьяк, послу нашему, боярину Мамонову, в Бахчисарай.

Пригладив бороду, добавил:

— Мурзу же, дьяк, что грамоту ханскую привёз, привечай с любовью, пои и корми вдосталь. Задержи его в Москве подоле, покуда государь от болезни отойдёт. Надобно будет с государем совет держать. Чую, как разгневается он на крымцев. Вчера царевич рязанцев пограбил, седни сам хан невозможного требует, говорит, будто с данником. Вот уже пошлёт великий князь своих воевод да побьёт крымцев, тогда по-иному хан заговорит.

* * *

Государя ждали на Пушкарном дворе с полудня. Он приехал не один, с князем Воротынским да боярином Патрикеевым.

Легко вылез из саней, осмотрелся.

— Ну, сказывай, сколь мортир отлили да пищалей? Версень поманил обер-мастера.

У немца откуда и прыть взялась, подскочил, сунул боярину лист пергамента. Василий поморщился.

— Аль так не упомнишь, по грамотке бубнить сбираешься?

Боярин память напряг, очи к небу воздел, принялся по пальцам перечислять. Великий князь слушал, не перебивал. Когда Версень закончил, сказал недовольно:

— Мало! Вдвойне надобно. Упреждал тебя о том, боярин, посылая на Пушкарный двор.

Повернулся к обер-мастеру:

— Ну а ты о чём молвить хочешь, немчура? Аль не плачу я тебе, чтоб уменье приложил да мой Пушкарный двор вдосталь оружья отливал? Войску во множестве пищали и пушки потребны, сами, чаю, видели, сколь намедни в Смоленск послано. Но то ещё не всё. Огневой бой нынче в силу вступил, и нам наше войско пищалями да пушками снабдить надобно, дабы не только за Смоленск и иные западные земли бились успешно, а и крымцев отражали, стояли за государство Российское стойко.

Заметил Степана, поманил пальцем. Тот вперёд подался, стал перед великим князем.

— Ан верно ль я сказываю? — и прищурился. Степан шапку долой, тряхнул кудрями, ответил бойко:

— Государь, дадим, сколь потребно, наряда огневого! — И в очи великому князю заглянул, уловил одобрение, продолжил: — Не дерзость это, а истина.

— Так почто не давали?

Степанка облизнул пересохшие губы, покосился на стоявшего рядом Версеня, выговорил:

— Боярину Ивану Микитичу такое не под силу, хлопотно. Надобно денно и нощно на Пушкарном дворе проводить, дабы мастеровые не токмо по свету, но и по-тёмному трудились. Да литейку новую ставить.

У боярина Версеня лицо от гнева перекосило. Пнул Степанку посохом. Василий ногой притопнул:

— Почто, боярин, самоуправствуешь, десятник правду сказывает. Спать любишь и о деле не радеешь. Поди вон с Пушкарного двора! Отныне быть здесь боярину Патрикееву! А тебе, пушкарь, — великий князь указал на Степанку, — у Патрикеева в первых помощниках ходить.

Версень попятился, но Василий остановил его, глянул со злой насмешкой:

— Эко ты, боярин, раком сунешься. А ответствуй мне, не сыскал ещё жениха для Аграфены? Ну так вот самолично приеду сватать за десятника Степанку. Чем не жених?

Глаза у Василия блеснули озорно, рот искривился. Версень на миг речь потерял, потом вдруг сорвался, откинул посох в сторону, подскочил к великому князю, кукиш ему под нос тычет, кричит, пеной зашёлся:

— На-кось, Васька, выкуси! Постыло мне всё! Терпим твоё самовольство, а ты нас бесчестишь? Мы бояре, не холопы! Слышь, Василий, бояре!

Ахнули бояре. А великий князь побледнел, глаза округлились. Сграбастал Версеня за полы шубы, затряс:

— Вона ты каков, холоп! Давно приглядываюсь к тебе. И, оттолкнув, повернулся к страже:

— Эй, кнутьём его! В пыточную!

— Казни, казни, сила твоя! Но по какому праву? — тряс кулаком боярин.

У Василия глаза кровью налились, возопил:

— В железо его! Почто медлите?

Накинулись на Версеня дворяне, свалили, поволокли.

Василий долго отдышивался, потом отёр ладонью запотевший лоб, обвёл всех тяжёлым взглядом, остановился на Степанке. У того от страха ноги преломились, упал на колени. Василий довольно подумал: «Пускай зрят князья и бояре, как государя привечать надо». А вслух сказал:

— Ты, холоп, чаю, не оглох, слыхал мои слова. Быть боярской дочери Аграфене твоей женой, а ко всему вотчину ослушника Версеня тоже тебе отдаю во владение. Служи мне, государю и великому князю, как и все дворяне служат, по совести.

* * *

Стрелой, пущенной из лука, вырвалась из-за Перекопа двадцатитысячная орда и через окраинные степи понеслась на Русь. Едва успели казачьи дозоры уведомить московских воевод, как орда степь перевалила, Мценск пожгла, к Туле устремилась.

Наперерез орде спешила конная и пешая рать воевод Воротынского и молодого Одоевского. Не захотели князья давать крымцам встречного боя, решили дождаться, когда орда в обратный путь кинется.

Московские полки на подбор, воин к воину. Огневого наряда стволов на полсотни. Удивляются ратники: «Уж не в Крым ли направляемся, а ордынцы безнаказно туляков грабят». Уразумели, когда в лесу засадой сели. Тут же, рядом с пешими воинами, пушкари. Конные полки в стороне укрылись. Им велено в бой встревать, когда крымцы побегут.

Молодой воевода Одоевский волнуется. Ну как не этой дорогой пойдут крымцы, тогда рухнет замысел. Но князь Воротынский посмеивается: «Нет у них иного пути. Эта дорога самая ближняя в Крым, и орда ею пойдёт».

Выждали.

Орда ворочалась без предосторожности, в скоплении. Подпустили их русские ратники вплотную, и ударили пушки и пищали. Кинулись из лесу пешие воины. Смешалось всё в жестокой рукопашной.

Бросились ордынцы в обход на другую дорогу, а навстречу им конные полки москвичей. Схлестнулись и погнали, избивая.

Немногим более половины крымцев прорвалось в степь, ушло от погони.

Но тут, наперехват им, подминая высокую траву, вынеслась лава черкасских и каневских казаков, взяла в сабли.

Мало кто из двадцатитысячной орды уцелел в том бою…

Глава 16

ГРОЗНЫЙ ГОД

Где дорога на Смоленск? Смоленск — наша отчая земля. Выше государя не мни! Казачья измена. «Инок я, не князь». Новый хан. Не молви слова государю поперёк! Магмет-Гирей ведёт крымцев на Москву. Боярская грамота хану. Орда уходит с Руси.

Король и великий князь Сигизмунд ехал из Городца в Полоцк.

Когда-то, более пяти веков назад, дорогой из Великого Новгорода в Киев вёл свою дружину Владимир, сын храброго Святослава и рабыни Малуши. Осадил Владимир Полоцк. Силой взял себе в жёны княжну полоцкую Рогнеду.

Терзали Русь княжьи усобицы, не было меж князьями согласия, и Чингисхан и Батый разорили Русь. С той поры многие русские города — Киев и Туров, Полоцк и Витебск, Орша и Смоленск — попали под власть короля Польского и великого князя Литовского…

Король назначил в Полоцке сбор литовского воинства.

Дождя давно не было, и пыль клубится, повисла на дороге сплошной завесой. Сигизмунд устал, потное тело чешется, и король раздражённо думает, что война с Москвой непредвиденно затянулась и проходит неудачно. Василий оказался упрямым, а все надежды разжечь вражду между ним и братьями, Юрием и Семёном, не сбылись. Запугал их великий князь.

Московское войско хоть и потерпело поражение у Орши, но Смоленск удержало, и воевода Шуйский крепко засел в нём.

Не доезжая до Полоцка, король заночевал в лесной деревне. Наскоро приготовили избу, проветрили, выскоблили до желтизны дубовый стол, зажгли свечи.

— Покличь гетманов и маршалков, — сказал Сигизмунд дворецкому и развернул нарисованную на пергаменте карту.

В открытую настежь дверь едва пахнуло свежим ветром. Качнулось пламя свечей.

Темнело быстро. В дыру крыши заглянули первые редкие звёзды.

Переговариваясь, в избу вошли гетман Острожский и маршалки Богуш и Ян Щит, остановились у порога. Не обращая на них внимания, король рассматривал карту. Острожский кашлянул в кулак. Сигизмунд наконец поднял голову, спросил:

— Вельможные панове, где есть дорога на Смоленск? — и щипнул кончик тонкого уса.

Богуш и Щит переглянулись, а Сигизмунд словно не заметил, переспросил:

— Кто из вас, панове, пожелает указать, где есть она? Потом посмотрел на гетмана Острожского.

— Може, ты, пан Константин? Острожский приблизился к столу, сказал:

— Войско московитов у Смоленска, король. Сигизмунд поморщился.

— Пан гетман молвил то, о чём знают все. Я спрашиваю, вельможные панове, где есть на Смоленск дорога? — И, не дождавшись ответа, сказал: — Наша дорога не там, где нас ждут московиты. Мы не поступим, как того хочет князь Василий. Ты, пан гетман, поведёшь наше воинство на Псков. А когда ты возьмёшь этот город, мы обменяем его на Смоленск. Это и есть наша дорога!

И распрямился, щёлкнул пальцами. Маршалки согласно закивали, но Сигизмунд недовольно посмотрел на них. Снова заговорил:

— Посол императора Максимилиана барон Герберштейн пишет, Василий не желает мира без Смоленска, но мы заставим вернуть его! Это я вам говорю, панове, ваш король и великий князь! Пан Богуш, и ты, пан Щит, я посылаю вас на Москву, будете рядиться с великим князем и его боярами. Но Смоленском не поступайтесь. Нам без него не можно. Отдадим московитам Смоленск, они Киев запросят и иных земель, панове. На одном стойте: мы мира хотим на условии, по какому брат наш Александр и великий князь Московский Иван Васильевич жили.

* * *

Пока маршалки добирались к Москве, гетман Острожский с многочисленным войском подступили к Пскову.

Проведал об этом великий князь Василий и велел литовских послов Богуша и Щита в Москву не впускать, а задержать в Дорогомилове.

Барон Герберштейн к московским боярам кинулся, речи вёл, что-де негоже так с послами обращаться, как поступил великий князь. Дошли о том слухи до государя, озлился он.

К тому времени гетман Острожский осадил Псков, но воевода Салтыков-Морозов приступ литовского войска отбил и город удержал.

Послал литовский гетман отряды грабить псковскую землю, но на помощь псковичам уже спешили московские полки. Воевода Иван Ляцкий в коротком бою развеял отряд, двигавшийся на помощь гетману, захватил литовские пушки и пищали.

Получив известие, что к Пскову движется русское войско, гетман Острожский поспешил снять осаду и повернул в Литву.

Перешли московские полки границу, пошли вдогон литовскому войску. До самого Вильно достали и воротились к Смоленску.

* * *

Литовских послов допустили в Москву не скоро, зимой. Замело город сугробами, вьюжит. Но, к удивлению Богуша и Щита, народ по домам от холода не прячется и торг гудит вовсю.

Послам литовским из саней бы вылезти и в толпе поразмяться, да надобно поспешать в Грановитую палату. Сам великий князь ждёт.

В просторных сенях с литовских послов сняли шубы, повели хитрыми переходами. Маршалкам боязно. В Дорогомилове, покуда за караулом сидели, набрались страху.

Пока за боярином-дворецким плелись, всяко передумали. Опомнились уже в Грановитой палате. Осмотрелись.

У стен на лавках бояре расселись, важничают, а прямо перед маршалками в кресле на помосте государь.

Боярин-дворецкий громко, на всю Грановитую палату объявил:

— Послы короля Польского и великого князя Литовского к великому князю и государю всей Русской земли! Насупился Василий, спросил резко:

— С чем прислал вас брат мой, король и великий князь Сигизмунд?

Толмач перевёл слова Василия. Маршалок Богуш кунтуш одёрнул, шагнул наперёд, ответил с поклоном, что хочет король Польский и великий князь Литовский мира, какой был меж их государствами ещё при великом князе и короле Александре и государе Московском Иване Васильевиче, да и ране. А из Смоленска бы полки московские увести и впредь на Смоленск не покушаться.

Едва толмач рот закрыл, как недовольно зашумели бояре. Василий посохом о пол пристукнул, призвал к тишине. Потом откашлялся, сказал с достоинством:

— Смоленск наша отчая земля, то королю и великому князю Сигизмунду известно. Отчего же хочет он владеть ею? Смоленск не отдадим в века. Не ослабим наши границы. Да и то ключ от дороги торговой, буде вам ведомо. В Смоленске пути из Приднепровья, Польши, Литвы и земель прибалтийских сходятся.

Василий встал резко, ступил одной ногой с помоста:

— Хотите мира с нами, не отказываемся. Но о Смоленске и иных городах наших речи не ведите. О том и передайте брату моему любимому, королю Сигизмунду.

* * *

— Ждал я, отче Варлаам, этого разговора, ждал, — Василий потёр лоб. — Сам не заводил до времени. Чуял, ты первым начнёшь.

В княжеских покоях тишина. Со стен глядят на великого князя и митрополита писанные красками воины и охотники, святые и юродивые.

Старчески мутные глаза митрополита Варлаама уставились на Василия, слезятся. Государь продолжает:

— Ты, отче, попрекать меня заявился, не иначе. Вот, сказываешь, Соломонию я обижаю. Так ли? А обо мне ты, отче Варлаам, помыслил? О том, кому стол великокняжеский передам, гадал ли? А надобно!

— Во грех, во грех впал, сын мой, опомнись! Зрю яз, замутила литвинка разум твой.

Василий усмехнулся.

— Отче Варлаам, ответствуй, знавал ли ты в жизни хоть одну женщину?

Митрополит отшатнулся, дрожащей рукой перекрестился:

— Не богохульствуй, сын мой, не впадай во искушение.

— То-то, — прервал его Василий. — Ты пастырь духовный, я же из плоти и крови создан, и любовь мне, отче, не чужда. Нет у меня к Соломонии плотского влечения, чужая она мне. И не болеет она душевно, о чём я мыслю.

— Вас церковь венчала! — воскликнул Варлаам.

— Того и хочу, отче, чтобы церковь ныне развод мне дала. Своей властью ты, отче Варлаам, Соломонию в монастырь постриги. Пусть она грехи свои за бесплодие отмаливает. Да и доколь ей в великокняжеских палатах об пол лбом грохать, пускай в монастыре шишки набивает.

Митрополит затряс головой:

— Нет, нет, сыне, не дозволю яз! И не допущу литвинке осквернить душу твою!

— Дозволишь! — Василий поднялся, задышал тяжело. Снова повторил угрожающе: — Дозволишь! Коли упираться станешь, уходи с дороги, отче, скинь сан митрополичий. Не быть тому, чтобы на Руси кто-либо мнил себя выше государя. Слышишь, отче Варлаам? И ты уйди в монастырь. Другого митрополита изберёт собор церковный. Такого, коий мне не воспротивится, в единомыслии со мной будет. А что до инока Вассиана и Грека, так и их велю из Москвы в отдалённые монастыри сослать. Сегодня вышлю, немедля! Слышь, Варлаам?

Побледнел митрополит, схватился за грудь.

— Что, отче, болит? — Глаза у Василия холодные и злобные. — Отправляйся, отче, и о моих словах поразмысли. Не дашь развод, не пострижёшь Соломонию, сам на себя пеняй. В монастырь отправляйся. За Вассиана и Грека не проси. Им в любом случае на Москве нет места. Ходят, по углам шушукаются, боярские страсти подогревают. Терпел я нестяжателей, ныне довольно. Давно я приглядываюсь к сваре вашей церковной, вникаю в неё, отче Варлаам. Вы меж собой грызитесь, ладно уж, но о единстве государства печётесь. И дела ваши к тому должны быть направлены, дабы власть великого князя и государя славить и возвеличивать. Уразумел, отче Варлаам, к чему клоню я?

Зашатался митрополит, прикрыл глаза. Василий поддержал его, позвал:

— Эй, люди!

В покои вбежали Лизута и Михайло Плещеев. Государь указал глазами на Варлаама:

— Помогите! Вишь, недомогает отче. Отведите в митрополичьи хоромы.

* * *

Великокняжеский воевода боярин Тучков третье лето сидит в Казани безвыездно при хане Шиг-Алее.

Почуяв приближение смерти, Мухаммед-Эмин упросил государя Московского Василия отпустить касимовского царька Шиг-Алея, внука Ахматова, на казанское ханство.

Новый хан, к неудовольствию беков и мурз, правил Казанской ордой так, как ему указывал московский боярин.

* * *

Прискакал в Москву атаман Фомка со своими казаками с вестью: атаман Дашкович с другими старшинами и атаманами затаили измену против Москвы. На деньги польстились.

Рассказал Фомка боярам и великому князю, что самолично видел, как получал Дашкович от людей польского короля кожаные мешки со злотыми за то, чтобы стоял Евстафий заодно с Сигизмундом против великого князя Московского.

А ко всему вступил ныне Дашкович в сговор с крымским ханом и пускает среди каневских и черкасских казаков всякие небылицы о великом князе и государе Московском. А чтобы куренные атаманы да старшины за ним тянулись, дал Евстафий им злотых. А больше всего другу своему, атаману Серко. Фомке тоже злотых предлагал, но он не взял и казаков своих отговорил. Сказал: «За тридцать сребреников не продамся и на Русь с оружьем не ходок. Крымцам и католикам в этом не товарищ».

Василий Фомку-атамана щедро наградил, дал денег и шубу со своего плеча, а казаков его куреня взял в свою службу и велел поселить на окраине рязанской земли. Наказал великий князь вместе с ратными людьми беречь границы от крымцев.

* * *

Разбрасывая комья грязи, конь широким намётом нёс Курбского по предрассветным улицам Москвы. Крупные капли дождя секли по лицу, затекали за ворот кафтана. Одежда промокла насквозь.

Князь Семён пожалел, что отказался ехать в крытом возке. Не стал дожидаться, пока холопы запрягут, поспешил. Хотелось застать инока Вассиана.

Только на рассвете стало известно Курбскому, что вчера, отслужив обедню, митрополит Варлаам сложил митрополичий сан и уехал в отдалённый северный монастырь. А сегодня утром увезут в Кирилло-Белозерскую обитель инока Вассиана с Максимом Греком.

Слышал князь Семён, что накануне у Варлаама с Василием спор произошёл. Отказал митрополит великому князю в разводе. А тот унижал Варлаама, стращал.

Мчится конь. Вот уж и ворота монастырские нараспашку.

Зажав в руке котомку со скудными пожитками, Вассиан присел на край жёсткого ложа, в последний раз обвёл глазами тёмную келью.

Сколь лет прожито здесь? Думал, доживать в ней придётся, ан нет, в Белозерский край уезжать. Туда же, в соседний монастырь, повезут и Максима.

К себе у Вассиана не было жалости, а о Греке печалился. Как приживётся он в холодном краю? Тут, в Москве, где теплее, чем на Белоозере, и то недомогает Грек.

Устал Вассиан, уж нет теперь неистового борца с иосифлянами, а есть убелённый сединами немощный старец.

Вассиан поднял с пола котомку, опираясь на посох, вышел во двор. Рассвело, но дождь не унимался. Впряжённые цугом, стояли наготове возки. Мокли кони, фыркали. Сыро. У переднего возка, надвинув капюшон на глаза, сутулясь, ждал Вассианова выхода Максим Грек. Не прячась от дождя, толпились сумрачные монахи. Служилые дворяне, наряжённые сопровождать Вассиана с Греком до самого места, не слезали с седел, лениво переговаривались, поругивая погоду и еретиков-монахов.

Пригнувшись под перекладиной ворот, в монастырь на полном скаку ворвался князь Семён, осадил разгорячённого коня, спрыгнул наземь и, кинув повод караульному монаху, медленно приблизился к Вассиану. На миг забыв, что перед ним инок, сказал:

— Прости, князь Василий Патрикеев, что не могу помочь тебе в тот час, когда ты обиду терпишь. Ты за нас в заступ не таясь ходил, а мы покинули тебя.

Вассиан поднял голову. Большие, не по-стариковски синие глаза глянули на Курбского.

— Забудь, княже Семён. Инок я, не князь Патрикеев. То было давно. Государю Ивану Васильевичу было угодно отца моего и меня в монахи постричь и бояр да князей под себя забрать, а сын его Василий отцово доканчивает!

Вассиан поклонился сначала Курбскому, потом повернулся к монахам:

— Простите, братия.

И полез в возок.

— Гони! — в сердцах гаркнул десятник из дворян, и возок, жалобно заскрипев, тронулся.

Уже выезжая за ворота, Вассиан вдруг приподнялся, обернулся и, погрозив кому-то невидимому, прокричал:

— Во всём, во всём злые деяния иосифлян усматриваю! Не смиряйтесь!

* * *

— Улю-лю! Алля!

Гикали и свистели воины Сагиб-Гирея, гарцевали под стенами белокаменного казанского кремля.

— Эгей, казанцы! Хан Сагиб, брат единоутробный великому хану Магмет-Гирею, идёт к вам! — кричал, потрясая бунчуком, татарский сотник. — Открывайте ворота, впускайте нового хана! Гоните Шиг-Алея с московским воеводой!

В ханский дворец сошлись беки и мурзы. Входили темники, рассаживались на ковре полукругом. Ждал Шиг-Алей, что скажут они. Те молчали, прятали глаза.

Но вот, нарушив тишину, заговорил темник Абдула:

— Хан Шиг-Алей, не вини нас, но мы не хотим биться с Сагиб-Гиреем. У нас нет силы.

— А что скажут другие темники? Ты, Назиб, и вы, Сабир и Берке? — тихо спросил Шиг-Алей.

— Мы ответим то же, что и Абдула, хан. У Сагиба больше воинов, чем у нас, — ответили в один голос темники.

Осмелели, заговорили беки и мурзы:

— Покинь город, Шиг-Алей, мы не станем драться из-за тебя.

— Уезжай вместе с боярином Тучковым к себе в Касимов, а мы отдадим Казань Сагиб-Гирею.

— Пусть Сагиб будет нашим ханом.

Напружинился Шиг-Алей, дождался, когда беки и мурзы выскажутся. Но не выдержал, вскочил. Затравленно озираясь, зашипел угрожающе:

— Яман! Собаки! Я уйду из Казани, но вы пожалеете об этом! И, брызгая слюной, ругаясь, выбежал из дворца.

* * *

Великий князь обедню вытерпел до конца. Не хотелось обижать нового митрополита.

Горят, потрескивают в серебряных шандалах свечи, пахнет в соборе ладаном. Золотом отливает риза у митрополита Даниила.

Голос у него чистый и сильный, несмотря на преклонные годы.

Бывший игумен Волоцкого монастыря после Иосифа Даниил, став митрополитом, самолично, в угоду великому князю постриг Соломонию в монахини и отправил в монастырь.

Василий ждал от жены упорства, по Соломония ни слова не вымолвила, ни слезы не проронила. Послушно восприняла приговор митрополита. Лишь в час отъезда, когда навсегда покидала княжеские хоромы, сказала сквозь зубы:

— Ох, Василий, погубил ты свою и мою душу, взял на себя грех.

Великий князь встрепенулся, прогнал назойливую мысль.

Скоро, теперь уже скоро молодая Глинская будет великой княгиней. Митрополит дал согласие на женитьбу Василия.

Из собора вышли засветло. Вечер тихий и тёплый. Накануне дождь смыл пыль с листьев, освежил. На паперти канючили, протягивали руки нищие.

Великий князь шагал впереди, за ним толпой валили бояре. Неожиданно Василий остановился, круто повернулся и лицом к лицу встретился с Курбским. Тот не ждал, растерялся, а великий князь ощерился:

— Княже Семён, сказывают, ты по Вассиану плакался, прощаться к нему в монастырь ездил?

Курбский отступил, но взгляд государя выдержал. В предчувствии недоброго глухо бьётся сердце у князя Семёна. А Василий не говорит, мурлыкает:

— И чем тебе, княже Семёнушка, инок Вассиан полюбился, может, не утаишь от меня, сирого и слабоумного? Ну, ну, молчи. Вишь, и бояре мои безмолвствуют.

Василий повёл по толпе немигающим взглядом. Опустили головы бояре, ждут грозы, а великий князь своё гнёт:

— Сдаётся мне, храбр ты, княже. Такие слуги мне нужны. Пора тебе, князь Курбский, во Псков отправляться. Заждались тебя там на воеводстве. Вот и кажи свою удаль противу литвин.

Князь Семён отвёл глаза в сторону, наткнулся взором на Михаилу Плещеева. Тот улыбается злорадно. Доволен, глядючи, как унижают Курбского. Может, ждёт, когда Василий князя Семёна в пыточную отправит и велит предать смерти, как боярина Версеня? Иначе чему скалиться?

Не перечит Курбский великому князю, молчит, что в рот воды набрал. Видно, тем и спасся. Коли б слово поперёк вымолвил, быть бы худу. А то Василию и распалиться не после чего. Остыл, отвернулся. Уже с паперти спускаясь, кинул:

— Так во Псков собирайся, княже Семён. Не оттягивай, не желаю видеть тебя на Москве.

Князь Одоевский строился. Раскатали деревянные хоромы, на их место заложили каменные, высокие, просторные, с верхними и нижними палатами.

Мастеровые свои, не иноземные, умельцы на диво. Кладка узорная, камень к камню подогнан.

Князь посреди двора стоит, подбоченился, не налюбуется.

В углу, за банькой, плотники брёвна на доски тешут. Вонзаясь в медовое дерево, глухо стучат топоры, пахнет сосной.

Переваливаясь на кривых ногах, Одоевский попятился, задрал лысую голову, зашумел на мастеровых, ставивших верх:

— Мал покат?

— В сам раз! — свесился вниз старшой из плотников. Князь положил руки на вислый живот, рот открыл. Ещё на шаг отступил, примерился. Не успел ничего сказать, как во двор, чуть не смяв конём воротнего мужика, въехал Лизута. Замахнулся плёткой на караульного:

— Эко, распялся на дороге!

Завидев Одоевского, поспешно слез с коня. У князя в глазах удивление, зачем оружничий пожаловал к нему, чать, дружбу с ним не водил. А тот к князю подошёл, к уху припал, зашептал:

— Шиг-Алей с Тучковым у осударя. Сагиб-Гирей прогнал их из Казани.

У Одоевского глаза расширились.

— Не врёшь ли, боярин?

— Истину сказываю. Самолично слыхал, как Шиг-Алей осударю сказывал, что казанцы Сагиб-Гирея приняли на ханство и купцов русских пограбили.

— Кака беда! — всплеснул руками Одоевский. — Кака беда!

— Что будет ноне, князь? — засуетился Лизута и шумно выдохнул.

Одоевский не выдержал, прицыкнул на Лизуту:

— Утихомирься, боярин, без тебя тошно. Аль и сам не догадываешься, чему быть? Гирей в Крыму и Казани сели, а коли они на нас с двух сторон попрут, поди отбейся.

Лизута ойкнул.

— Ах ты Осподи, како осударю?

Одоевский сплюнул со злостью, передразнил:

— О-су-дарю! На всю русску землю беда надвигается.

И отвернулся, взялся за бороду, задумался. Окольничий на месте не стоит, суетится.

— А может, минёт?

— Отколь мне ведать, — пожал плечами Одоевский. — Однако сомневаюсь. — И через время сказал: — Ко всему надобно готовым быть, а напервое порубежных воевод упредить. Да мыслю, государь о том позаботится.

— Лютует осударь. На Шиг-Алея кричал, сапогами топал. А уж боярину Тучкову досталось… — Лизута схватился за голову. — Грозил и словесами разными обзывал.

— Теперь что из того. — Одоевский потёр лоб. — Ко всему, смоленская забота одолевает. Заключить бы уговор с королём, всё легче. Неспроста Сигизмунд приднепровских казаков золотом одаривает.

— Ох-хо, — снова вздохнул Лизута, — страсти каки ты, князь, речёшь.

Оружничий долго вдевал ногу в стремя, прыгал на одной ноге, злился. Подбежал мужик, помог усесться в седло.

— Прощай, княже, лучше б и не приезжал к тебе. Не успокоил ты меня, ещё боле напужал, спать теперь не буду. Ох-хо!

* * *

Давно затворилась дверь за Шиг-Алеем, а государь всё ещё не остыл, по горнице мечется. Мыслимо ли, Казань упустили! Мухаммед-Эмин десять лет покорство изъявлял. Василий расчёт имел, касимовский царёк Шиг-Алей верным слугой будет. Ан нет. Не удержался на ханстве. Сагиб-Гирей, враг Москвы, в Казань пробрался. Мыслит укорениться. Вишь, чего Гирей алчут, с двух сторон Русь зажать.

Отныне с Казанью миром не урядиться, надобно полки слать, изгнать Сагиба, привести казанцев к покорности. Эк, кабы удача постигла, прибрать Казань, дабы она, как и Великий Новгород, либо Псков, аль иные русские города, за государем и великим князем Московским числилась.

Василий рывком распахнул дверь.

— Эй, покличьте князей Воротынского да Дмитрия Вельского!

* * *

Миновав донское гирло и оставив в стороне турецкую крепость Азов, Крымская орда многими туменами двигалась к Оке.

Скрипели колеса войлочных кибиток, ревели стада, ржали многочисленные табуны коней.

Застлала пыль солнце, померк день!

Сам Магмет-Гирей вёл крымцев на Москву.

Со времени Дмитрия Донского, когда хан Тохтамыш напал на Русь и дошёл до самой Москвы, не видела русская земля такой вражеской силы.

Гордо сидит в седле хан Магмет-Гирей. Не травами пахнет степь, а едким конским потом. Но Магмет-Гирею это приятно щекочет ноздри.

Хан ростом невелик и высох, как былинка в позднюю осеннюю пору. Взгляд у него безразличный и сонный. Но это только кажется. Магмет-Гирей хитрый и коварный. Он не прощает обид. Мало кому известно, разве что самым близким, Магмет-Гирей подл, как шакал.

Мчится мимо Магмет-Гирея тьма воинов, а на левом крыле Большой Орды ведёт своих приднепровских казаков атаман Евстафий Дашкович. Соблазнились каневцы и черкасцы добычей.

Магмет-Гирей до крови закусывает тонкие губы. Он с ненавистью думает об астраханском хане. Усеин отказался идти вместе с крымским ханом на Москву, и Магмет-Гирей затаил зло. О! Хан Крыма не прощает обид. Но сейчас не время посчитаться с астраханским ханом. Настанет час, и он, Магмет, появится в астраханских степях и будет наслаждаться унижением Усеина.

Проносятся мимо холма тумены, завидев хана, из многочисленных глоток вырывается победное: «Урагш!»

Магмет-Гирей ощеривается. Его воины достойные наследники могучего Чингиза и храброго, мудрого Батыя.

Нетерпеливо перебирает копытами конь, грызёт удила, просит повод. Но хан сдерживает его. Мысль Магмет-Гирея переносится на иное. Он думает о том, что брат Сагиб уже, наверное, выступил из Казани и ведёт свою орду к Владимиру. У Москвы Магмет-Гирей и Сагиб встретятся.

Хан почему-то припомнил, как в детстве любил заходить в кузницу смотреть на мастеров. Один из них клал на наковальню кусок раскалённого железа и, держа его клещами, слегка постукивал молотком, а другой бил по железу тяжёлой кувалдой. Железо на глазах плющилось, превращаясь в подкову или во что иное.

Магмет-Гирею его орда и орда Сагиба чудились молотом и наковальней, а Москва тем железом, которое под молотом кузнеца плющилось, подобно сырой глине.

Хан пускает повод, и конь легко берёт с места. Магмет-Гирей клонится к холке и летит быстрой птицей, а за ним дробно стучат копытами по вытоптанной земле сотни верных телохранителей.

* * *

Из Азова друг государев, сам кадий[171] азовских мусульман, через купцов уведомляет великого князя о движении крымцев.

Но купцы прибыли в Москву слишком поздно. Магмет-Гирей уже вторгся на Русь, а Сагиб-Гирей кинулся грабить нижегородскую землю.

Дорогу Крымской орде заступили полки государева брата Андрея и князя Дмитрия Вельского.

Навстречу казанцам готовился выступить князь Воротынский.

Тревожно на Москве. Удастся ли отбить недругов, хватит ли силы?

* * *

У Рязани без труда смяли русские заслоны, обошли город стороной, всей силой навалились на воевод, князей Андрея Ивановича и Вельского.

Подобно полноводной реке, когда она в паводок выходит из берегов и заливает всё окрест, растеклась орда по всей русской земле от Владимира до Коломны. Пыльными шляхами погнали в Крым и Казань толпы невольников. Плач и слёзы на Руси. По ночам горят города и багрово-огненные сполохи переливаются окрест.

Ищет люд укрытия под московскими стенами. Съезжаются в Кремль бояре и князья. Всё туже затягивается над Москвой ордынская петля. Уже захватили крымцы Угрешский монастырь и княжье Воробьёве сельцо. Дымно и душно в Москве. Ночами от пожаров светло как днём.

Беда пришла на Русь непредвиденная…

У великого князя в палатах собрались митрополит Даниил да князья Одоевский, Воротынский, Вельский, братья государевы Дмитрий и Андрей, да зять, крещёный татарский царевич Пётр, и Михайло и Пётр Плещеевы. Сидели, думали, как ордынцев отбить и где войско брать.

Не спорили. Государю из Москвы надлежит немедля ехать на Волок и там собирать полки. С ним отправляться и воеводам, князю Вельскому да братьям государевым Дмитрию и Андрею. А Москву держать, Гиреям не сдавать, если даже они осадят город. Дождаться прихода великого князя с войском.

В ту же ночь тайно от народа Василий покинул Москву и отправился на Волок. Отсюда к братьям Юрию и Семёну поскакали великокняжеские гонцы с приказом идти с полками на подмогу государю.

Сходилось на Волок русское войско.

* * *

Посланец хана мурза Аппак, вступив в Грановитую палату, сабли не снял и думным боярам не поклонился. Подивились бояре, раньше мурза в доброжелателях государевых числился, а ныне вишь что вытворяет. Верно, мыслит, от Москвы подачки не получишь, а хану угодить надобно.

От имени Магмет-Гирея потребовал мурза Аппак дать грамоту с подтверждением, что Русь будет платить хану дань, как платила при Батые.

За это Магмет-Гирей обещал не разорять Москву и уйти от города.

Бояре хоть и бранились и носы воротили, воняло от Аппака нестерпимо, а вытерпели, речь ханского посланца выслушали до конца.

Выпроводив мурзу, бояре долго не могли урядиться. Князь Одоевский уговаривал слать к хану посольство, а Михайло Плещеев с братом не соглашались, требовали обороняться.

Молчавший до того митрополит Даниил подал голос: — Не лайтесь, бояре, не час. Дадим хану грамоту, каку он просит. Пусть будет так. Яз вам совет даю. А исполнять её доведётся либо нет, то пусть государь и великий князь решает. Ноне, яз мыслю, спасать Москву надобно. На том и поладили.

* * *

Набитые добром кибитки, отороченные вьюками кони. Золото и серебро, дорогие оклады икон увозили ордынцы.

Давно не имела орда такой добычи.

Дорогами, смоченными слезами и кровью, усеянными мёртвым людом, гнали в Крым и Казань бесчисленное множество пленных.

Разорили Гирей Русь, опустошили.

Медленно, с частыми привалами, выставив крепкие заслоны на случай нападения русских полков, откатывалась орда.

Не стал дожидаться хан Магмет-Гирей, когда великий князь Василий соберёт войско и двинется к Москве. Магмет-Гирей увозил с собой грамоту московских бояр, в которой они признали себя ханскими данниками…

Атаман Дашкович повёл казаков брать Рязань. Что ж, Магмет-Гирей не против. Если казаки захватят город, половина добычи орде.

Хан горячит коня, оглядывает степь. Она по-необычному людная и шумовитая. Великая орда великого хана Магмет-Гирея идёт!

* * *

Ратники рязанского воеводы Хабара Симского и атаман Фомка со своей станицей обороняли город.

Остерегаясь татарских караулов, пробрался в Рязань гонец с Волока от великого князя, привёз письмо воеводе. Сообщал Василий, чтоб Хабар города не отдавал, а он, государь, на Волоке не задержится и вскорости выступит на Магмет-Гирея.

Казачьи сторожевые дозоры разведали: хан снял свой бунчук с Северки-реки, орда поворотила на обратную дорогу. Теперь жди лиха.

Гадает воевода, пройдёт ли орда мимо Рязани либо нападёт на Рязань?

С утра Фомка поднялся на крепостную стену, посмотрел, как казаки и ратники к обороне изготовились. Доволен.

Когда орда двинулась на Русь, Фомка-атаман со своей станицей укрылся в Рязани. Воевода Хабар принял казаков с радостью. Одних ратников у Симского маловато, а Фомкины люди подспорье, воевать казаки горазды.

У атамана Фомки лицо, степным ветром дублённое, глаз зоркий, соколиный. Взобрался на высокую стрельницу, приложил ладонь козырьком. Пылит в степи.

Но атаману известно: это ещё не орда. Это тянутся под прикрытием конных отрядов ордынские обозы.

Но вот конные повернули к городу.

Присмотрелся Фомка. Не орда к Рязани идёт, а ведёт своих казаков атаман Дашкович. Издалека узнал их Фомка, сплюнул. Подошли казаки к городу, разбросались станом. Возами свой лагерь опоясали. Разглядел Фомка, казаками атаман Серко распоряжается.

— Эгей, Серко, — позвал Фомка, — Евстафьев блюдолиз! Забыл, как мы с тобой за зипунами в Крым ходили, Русь стерегли от ордынцев? Ныне сам грабить её заявился! Ай-яй! Иуда!

Свесившись со стрельницы, Фомка помахал своим казакам, устроившимся по стене:

— А ну, молодцы, готовы ли попотчевать холопов Дашковича?

Сверху со стен на черкасцев и каневцев посыпалось:

— Ханские прихлебатели!

— Изменники!

Им снизу наперекор:

— Доберёмся до вас, шкуры снимем!

— Ворочайтесь на Днепр с повинной, вон какой полон взяли!

— Им очи застило, самих в туретчину продать!

И, не слезая с седел, грозили нагайками Фомкиным казакам:

— Открывайте ворота!

— Нехай Евстафий своим задом отворяет, он у него жирный, — посмеивались на крепостных стенах.

Тут снова Фомка всех перекричал:

— Эгей, Серко, и вы, други-атаманы, переделили с Дашковичем королевские злотые, радуетесь. Час настанет, заплачете! Аль ослепли, Русь грабя? Братьев своих в полон гоните!

Поднялся на стену воевода Хабар, он не спесив и атамана Фомку за честность уважает.

Заслышав атаманский голос, позвал. Фомка спустился.

— Видал, воевода, от кого обороняться будем? Хабар усмехнулся, сказал без обиды:

— Твои друзья-товарищи, атаман. Фомка не осерчал, почесал затылок.

— Было такое, воевода. Но когда б одни казаки, полбеды, от них отобьёмся, а ежели Магметка навалится, быть худу.

Воевода успокоил:

— Отразим, продержимся до государева прибытия.

— Знаешь, о чём я мыслю, воевода, от Дашковича коварства ждать надобно.

День минул в ленивой перестрелке. На второй день к полудню подскакал к воротам казак, замахал шапкой:

— Слу-ша-ай! Выкупайте полон, дарма отдаём, на рублик два мужика!

Не успел прокричать, как уже конные казаки подогнали к городу пленных. Поблизости от ворот остановилась толпа. Сбежался люд на стены.

— Лихо какое!

— Соберём, народ, деньги, выкупим.

— Воеводу сюда, воеводе решать!

На стену взошли Хабар с Фомкой, переглянулись.

— Что скажешь, атаман? — поднял брови воевода. Фомка усмехнулся.

— А вглядись-ка. Воевода посмотрел вниз.

— Аль не поймёшь? — удивился Фомка. — Это не пленные, казаки переодетые. Откроем ворота, эти навалятся на нас, а за ними конные ринутся. А не упреждал ли я тебя, воевода, от Дашковича всякого жди.

Подал Хабар знак, и ударили пушки, захлопали пищали, полетели стрелы. Рассыпалась казачья толпа, откатилась от стен.

К вечеру и орда подошла к городу. Сам Магмет-Гирей подступил к Рязани. Стали ордынцы готовиться к приступу, таран ладить, пушки вокруг крепости устанавливать.

Прищурившись, Магмет-Гирей смотрел на обнесённые глубоким рвом крепостные стены. Хан сердился. Вторые сутки топчется Дашкович — и всё попусту.

Магмет-Гирей оглянулся. Позади безмолвствовали мурзы, а с ними любимец хана, брат Сайдат. Поодаль, на зелёной траве, ханские нукеры натягивали шёлковый шатёр.

На душе у хана потеплело. Он вспомнил о молодой русской красавице, новой жене, которую везёт из этого похода. Она украсит его бахчисарайский гарем.

Крючковатым пальцем хан поманил мурзу Аппака. Бросил резко:

— В город. Пускай встречают. Они мои данники. Их князь и бояре это признали!

Мурза Аппак взлетел на коня, полы халата крыльями, понёсся к городу.

Но мурзу в Рязань не впустили. Хабар со стены нагнулся, спросил:

— Чего надобно?

Аппак покраснел от натуги:

— Ваш князь данник могучего хана Магмет-Гирея, и вы, рязанцы, его холопы. На то князь Василий и бояре его дали хану грамоту. Открывайте ворота, встречайте великого Магмет-Гирея!

— Я грамоты таковой не видывал и твоим словам, мурза, веры не даю! — возразил воевода. — Посему хана в город впускать отказываюсь. Так и передай Магмету!

Следом за мурзой подскакал к городским воротам ханский брат Сайдат-Гирей с толмачом. Толмач пергаментным свитком потряс, закричал:

— Возьми грамоту, читай!

Чуть приоткрылись ворота, вышел атаман Фомка, принял свиток, ответил:

— Прочитаем, тогда и ответ получите.

И снова со скрипом затворились кованые ворота.

Долгая, тревожная ночь. Степь гудела многоголосо. Ржали кони, звенело оружие, скрипели колеса.

Не спали рязанцы, ждали приступа.

К утру всё стихло.

Наступил рассвет. От Оки тянулся туман. Но вот разорвало молочную пелену, и открылась разом степь. Не поверили рязанцы: нет ни орды, ни казаков приднепровских. Ушёл Магмет-Гирей, отступил.

Глава 17

ЗА КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ

Кровавые раздоры. В хоромах у Михайлы Глинского. Идут полки московские на Казань. Русский город Васильсурск. За колокольным звоном.

День воскресный, и на Пушкарном дворе тихо. Укрывшись за барачной избой, Игнат, щёлкая большими ножницами, стрижёт Сергуню. Ножницы тупые, не режут, а рвут волосы пучками. Сергуня терпит.

Волосы падают на землю, ложатся на колени. Время от времени Сергуня щелчком сбрасывает их. Вдруг его рука замирает. В клоке волос заметил одну седую волосину. И не хотел верить. Неужели это он, Сергуня, седеет? Промолчал, лишь подумал: «Какой же мне год?» Долго загибал пальцы, беззвучно шевелил губами. Сосчитал.

«Никак без трёх лет тридцать. Эвона, как время-то проскакало. Уж на Пушкарном дворе как на тринадцатое лето перевалило… А кажется, вот вчера пришли со Степаном в Москву».

Вздохнул Сергуня, хотел об ином помыслить, но не мог. В дворяне служилые Степан попал. На Аграфене сам великий князь женил его и Берсеневу вотчину во владение отдал.

Не скажешь, что когда-то Степан ковш с литьём таскал. Нынче ходит по Пушкарному двору боярином, на люд покрикивает. Сергуню с Игнатом не замечает, а уж разговоров и вовсе не заводит, словно и не знались никогда.

Крут Степан с мастеровыми, никому от него поблажки нет. Работать заставляет с утра и до полуночи. Совсем недавно литейку новую задули, теперь и совсем передыху не даст. Народ ропщет. Степан на Пушкарном дворе за мастеровыми догляд учинил крепкий.

Немец Иоахим и тот его побаивается. Боярин Патрикеев всё ему передоверил.

Закончив стричь, Игнат не спеша завернул ножницы в тряпицу, хлопнул Сергуню по плечу:

— Пригож! Экой! Право слово. А то, ровно овца, шерстью зарос.

Заглянул Сергуне в глаза.

— О чём задумался?

— Да ни о чём. Степана вспомнил. Игнаша рукой махнул:

— Нашёл, о чём поминать. Аль соскучился, так завтра поглядишь. Спозаранку шуметь зачнёт. Запамятовал, как на него покрикивали.

Сергуня перевёл разговор:

— Слыхал, сказывают, государь на Казань рать собирает? Игнат кивнул:

— Ордынцы Руси бед причинили предостаточно.

— Податься и нам в ратники, а, как мыслишь, Игнаша?

— Нам, мастеровым, с Пушкарного двора хода нет. Если разве в бега удариться.

Но в то лето на Казань не ходили. Проведали в Москве, что ордынские бирючи за Перекопом, по торгам вещали: Магмет-Гирей ханам малых орд и мурзам объявил по осени идти на Русь.

Видать, понравилась крымскому хану прошлогодняя добыча, сызнова потянуло. В Кафе и Астрахани ордынцы вели торг русским людом. Продавали невольников в Турцию и Персию…

Государь с пешими и конными полками стал на Оке, перекрыл хану дорогу на Русь. Но Магмет-Гирей не повёл орду на Москву ни осенью, ни весной следующего года.

* * *

На землях от Терека до Кубани кочуют ногаи. Так повелось с давних лет, когда Золотая Орда раздробилась на отдельные улусы и хану Ногаю достались эти степи.

Хан Мамай потомок Ногая. Орда у Мамая многочисленная, и его тумены держат в страхе кавказские народы. Но хану мало Кавказа. Он мечтает о том времени, когда быстроногие ногайские скакуны протопчут широкий шлях на Русь. Для этого Ногайской орде надо упереться правым плечом в Волгу, где кочевья Астраханской орды хана Усеина. Мамай издавна зарится на астраханские степи.

Когда крымский хан Магмет-Гирей позвал Мамая вместе карать хана Усеина, он-де с московским князем сносится, дружбу заводит, ногайский хан согласился охотно и со своими туменами двинулся к излучине Дона, здесь его дожидался крымский хан.

Хан Крыма шёл на Астрахань как на праздник. Следом за ордой скрипели кибитки любимых ханских жён и сыновей.

Мамай посмеивался, Магмет не воин, он привык нежиться на коврах и забавляться с бабами. Не жёны нужны хану, когда он ведёт орду на недругов, а жестокость и храбрые воины. Ногайскому хану хотелось спросить у Магмета: разве его жёны умеют рубиться на саблях и стрелять из лука? У Мамая жёны не для того, чтобы их таскать в походы. Мамаевы жёны услаждают своего повелителя в час отдыха и баюкают его детей.

А может, у Магмет-Гирея недостаточно евнухов, чтобы уследить за ханскими жёнами, и он таскает их за собой, не оставляет в бахчисарайском дворце? Ха! Мамай наслышан о богатствах Бахчисарая.

Но не о драгоценностях мраморного крымского дворца думает хан Мамай. С некоторых пор, даже дремля в седле, он грезит юной красавицей, младшей женой хана Магмета. Она русская. Мамай увидал её однажды.

Крымская орда двигалась левым крылом, Ногайская правым. Передовые караулы выведали: хан Усеин покинул свой астраханский юрт и откочевал в Башкирию.

Задержались крымцы и ногайцы на правом берегу Волги. На много вёрст раскинулось их становище. Разбили ханы шатры, устроили большой байрам. Неделю Магмет-Гирей потчевал Мамая, другую неделю наступил черед Мамая принимать крымского хана, ублажать.

Горят костры, пахнет наваристым бульоном, жарится на шампурах мясо, поют воинственные песни ордынцы.

Сидят Мамай с Магмет-Гиреем на белом войлоке, поджав ноги, едят мясо, пресытились.

Вокруг ханов кольцом расселись мурзы и беки.

Дымится сочное мясо на огне, булькает в казанах бешбармак.

Магмет-Гирей взял с кошмы серебряную восточной чеканки пиалу, отхлебнул кумыса, бросил резко:

— Усеин трус, шакал. Такой хан не может водить орду. Мы посадим астраханским ханом Сайдат-Гирея. Верно ли я говорю, хан Мамай?

Мамай закрыл глаза. Жирное, безбородое лицо покрылось красными пятнами. Он промолчал. Магмет снова:

— Мой брат Сайдат-Гирей поведёт с нами на Москву Астраханскую орду.

И опять Мамай ничего не ответил. О чём думал хан Ногайской орды?

Но вот он открыл глаза, протянул лоснящуюся от пота и грязи руку за куском мяса.

— Кхе! — и оскалился. — Ешь, мудрый Магмет-Гирей, ешь. — Протянул ему мясо. — Не омрачай заботами байрам.

Магмет-Гирей сопит, недовольно шевелит бровями. Почему Мамай увиливает от разговора? Захочет того ногайский хан или нет, но Сайдат станет астраханским ханом.

А у Мамая в голове своё. Он думает, хан Крымской орды хитрит, но Мамай не допустит Сайдата в астраханские степи. Хватит того, что Магмет-Гирей усадил своего брата Сагиба в Казани.

Но вслух Мамай не произносит этого.

* * *

Ночь. Небо усеяно звёздами. Серебрится луна. От Волги потянуло сыростью.

Бесшумно крадутся к шатру Магмет-Гирея ногайские воины. Подбираются ближе и ближе. Хан Мамай напутствовал их: «Вы должны зарезать крымского хана. Он хочет заставить ногаев стать данниками Крыма. Ха!»

Ползут в высокой траве верные люди Мамая, крепко зажаты в руках длинные кривые ножи. А в ногайском стане сидят в сёдлах, обнажив сабли, воины, ждут сигнала.

Но вот в той стороне, где шатёр Магмет-Гирея, заплакал филин, и Мамай приподнялся в стременах, оглянулся. Увидел суровые, напряжённые лица темников.

— Кхе! Магмет-Гирея нет, он сдох. Его горло, как горло овцы, попало под ногайский нож. — И взвизгнул: — Урагш!

Под копытами ногайских копей задрожала земля. Диким воем огласилась волжская степь.

Жестоко секлись на саблях, резались ножами в ночном бою орда с ордою. К утру, кинув убитого хана, кибитки и табуны, бежала Крымская орда. До самого Дона преследовали её ногайцы.

Радовался Мамай… Теперь кочевья Ногайской орды от Волги до Терека. Хан Магмет мечтал отдать астраханский юрт Сайдату, но сам подох от руки ногайца. Жёны Магмет-Гирея теперь принадлежат хану Мамаю, а Сайдат-Гирей едва уволок ноги.

— Кхе! — кашляет Мамай и, сняв с лысой головы малахай, вытирает потное лицо. Вслух произносит: — Большой байрам вышел. — И смеётся мелко, дребезжаще.

* * *

«Слух летит на крыле быстрой птицы», — говорят на Востоке. Известие о резне между Ногайской и Крымской ордами донесли атаману Евстафию Дашковичу сторожевые казачьи дозоры.

Дашкович видел, большая часть казаков недовольна походом на Русь. Атаман искал примирения. Куренной Серко советовал: «Пусти, Евстафий, казаков в Крым за зипунами».

Дашкович соглашался, но и выжидал. Теперь время настало. Самая пора. Ослабла в усобице Крымская орда, не окажет сопротивления. И Дашкович повёл каневцев и черкасцев за Перекоп.

Наводя страх, казачья лава стремительно ворвалась в Крым. Набег был дерзким и нежданным. Шли к Перекопу не таясь, и новый хан Крымской орды Сайдат-Гирей не мог оказать сопротивления.

Пронеслись казачьи полки по крымской земле, разграбили аулы и ушли на Днепр.

* * *

Будоража люд, выстукивает кожаный тулумбас, голосисто взывают к правоверным глашатаи. У мечети толпа. Она обрастает поминутно. Глашатаи вещают:

— Хан Магмет прогнал Усеина!

— Астраханцы приняли крымского хана!

— О правоверные, настал конец урусам!

Толпа казанцев двинулась узкой улицей, кричала, требовала:

— Хан Сагиб, отдай нам на суд посла московитов и урусских купцов, зачем укрываешь?

Дикий рёв толпы доносится в каменный дворец Сагиб-Гирея. Чуть склонив голову, хан слушает, довольно потирает руки, хмыкает. Сагиб знает, толпу подстрекают его люди. Гирей давно собирается казнить московского посла и урусских купцов, что попались ему в тот день, когда Шиг-Алей бежал из Казани. Но хан думает: пусть разгорячённая толпа расправится с урусами, зачем для этого палачи? Когда толпа учует запах урусской крови, она ещё больше возбудится, возненавидит неверных московитов. Гирей скоро поведут свои орды на Русь. Сагибу известно, брат Магмет и хан Мамай для того и стоят у Астрахани, чтобы напоить коней в Москве-реке…

На ворсистом ковре полукругом сидят мурзы, не сводят очей с хана. Сагиб наконец открыл рот, сказал:

— Мурза Гасан, прикажи нукерам, пусть откроют темницу, как того хотят правоверные. Отдаю урусов на суд казанцев.

Склонили головы мурзы и беки. Мудр и воин Сагиб-Гирей, такого хана надо казанцам, а не безвольного Шиг-Алея.

* * *

Ещё не замёл песок следы копыт казачьих коней, не засыпал пепел на пожарищах, как в Крым въехал посол великого князя и государя боярин Мамонов.

Рыхлое тело боярина лоснится от пота, лысина покрыта испариной. Мамонов вытирается рукавом широкого кафтана, пыхтит.

За Перекопом почти до самого Бахчисарая выжженные, разорённые аулы, вытоптанные виноградники.

Боярин Мамонов поглядывает в оконце громоздкой колымаги, покачивает головой, приговаривает:

— Погуляли черкасцы, звона нашкодили!

И не поймёшь, сожалеет боярин, радуется ль беде крымцев.

В ногах Мамонова сидит дьяк Морозов. Он и дьяк у посла московского, и за толмача. Морозов сумрачен. Всю дорогу бранит в душе князя Одоевского за то, что в орду снова послал. Аль мало в тот, первый раз дьяк настрадался? Особливо когда за боярина Твердю остался и они вдвоём с Мамыревым посольство правили.

Нынче сызнова терпи ордынское глумление.

Нудно поскрипывает колымага, пахнет конским потом. За колымагой растянулись возы с посольскими пожитками, дары государя и великого князя Московского хану и его ближним. Попарно, обочь дороги, едет верхоконная сотня служилых дворян.

— Ведаешь ли, дьяк, — в который раз спрашивает Мамонов, — ханские послы нонешним летом в Москву приезжали требовать от государя шестьдесят тысяч алтын да безопасности царьку казанскому Сагиб-Гирею.

И боярин, не дожидаясь ответа дьяка, сам приговаривает:

— Поделом ответ государев: «Не видать вам денег, и не дам Сагибу покоя. Казанцы за посла московского и купцов русских ответ понесут».

Мамонов гладит ладонью бороду.

— Не те ноне крымцы, чтоб Москву стращать, не те. Морозов молчаливо соглашается с боярином и уныло смотрит на бахчисарайскую улицу.

Вот и караван-сарай. Колымага въехала в ворота, остановилась.

Дьяк вылез, помог выбраться Мамонову. Боярин долго кряхтел, отдуваясь, потом выговорил сокрушённо:

— Не успел дома обжиться, в бане вдосталь напариться, и на тебе, сызнова в татарской каморе с тараканами да иной нечистью на полу валяться. Аль у государя на Мамонове свет клином сошёлся, что ему честь така?

* * *

Хоромы у князя Михаилы Глинского на Лубянке новые, каменные, с большими оконцами в свинцовой оправе, шатёр крыши позлащён. Чуть солнце над Москвой проглянет, играют хоромы, переливаются разноцветьем иноземные стекольца.

Князю Михаиле от государя почёт каждодневно. Давно забыто, как хотел Глинский в Литву бежать, а его перехватили. Василий о том Михаиле не напоминает.

Московские бояре Глинскому завидуют, угодничают перед ним. А за спиной шепчутся, злословят. От кого секрет, седни литовский князь, а завтра родная племянница его великой княгиней будет. То ни от кого не секрет.

Князь Глинский, в кафтане, без шапки, переходит из палаты в палату. Под красными сафьяновыми сапогами тоненько поскрипывают сосновые половицы. В просторной горнице Михайло остановился. Света много, стены картинами расписаны, как там, в литовском замке.

Глинский часто вспоминает Литву. Жаль покинутые владения, тянет в родные места. Но пока жив Сигизмунд, Михаиле в Литву возврата нет, потому как он в Грановитой палате при литовских послах в угоду великому князю Московскому поносил короля.

Вошла Елена. Глинский шутливо спросил:

— О, пани Гелена, как почивала?

И залюбовался племянницей. Елена ответила по-польски:

— Добже, пан, добже.

Волосы у Елены русые, волнистые, платком не прикрыты, по крутым плечам рассыпались. Алое платье туго зашнуровано. Глинский снова сказал:

— Скоро пани Гелена будет великой княгиней Московской и государыней всей Руси. Не так ли, пани?

Елена в тон ему ответила:

— Князю Михаиле надоела племянница?

— О нет, моя кохана Гелена, — поднял палец Глинский. — Но я мыслю, и пани ждёт того часа, когда назовут её великой княгиней…

Разговор прервал дворецкий:

— Пан Михайло, государь.

— Ох, — всплеснула Елена руками и засуетилась, собираясь уйти.

Глинский остановил её:

— Не ходи, побудь…

Великому князю сорок лет, но он ещё не грузен и подвижен. Вошёл быстро, легко. Богатая, шитая золотыми и серебряными нитями ферязь свободно обвисала на нём. Голову прикрывала соболиная шапка. Глинский и Елена склонились в поклоне.

— Прости, Михайло, — шумно заговорил Василий. — Еду мимо, оголодал, дай, мыслю, загляну, авось у князя Глинского насытят.

— За честь спасибо, государь, — снова отвесил поклон князь Михайло. — Пойду, велю челяди столы накрывать.

— Сходи, — добродушно согласился великий князь, — а я пока вот с княгинюшкой время скоротаю.

Глинский поспешно удалился. Василий приблизился к Елене, будто ненароком коснулся тугой груди.

— День за год кажется без тебя, Елена. Не дождусь, как и обвенчает нас митрополит Даниил.

Елена не отстранилась, спросила певуче:

— Отчего медлишь, аль не волен? — и уставилась на Василия огромными синими глазами.

— Дай срок, свожу полки на Казань, и быть свадьбе. Воротился Глинский. Великий князь ферязь оправил, сказал:

— Я, Михайло, тебя обрадую. К вотчине твоей, что пожаловал ране, ещё сел добавляю.

Глинский руками развёл:

— Милостив ты ко мне, государь. Не ведаю, чем и отслужу тебе, в кои лета?

— Сбудется час, отслужишь. Нынче, Михайло, я на Казань собираюсь, ты о том ведаешь, до моего возврата княжну Елену не обидь, с тебя спрос. Слышь?

— Как можно, государь, — поднял брови Глинский, — одна кровь у нас с пани Геленой.

— И добро. Теперь веди в трапезную, князь Михайло.

* * *

Боярин Мамонов степенно вступил в белокаменный зал бахчисарайского дворца. На отделанном перламутром и дорогими камнями возвышении сидел, поджав ноги, Сайдат-Гирей. А ниже хана его сыновья и мурзы. Злые, не жди добра.

Боярина гордость обуяла. Эк, испугать мыслят. Шагнул на толстый цветастый ковёр без страха.

Следом за послом дворяне несли на блюдах щедрые государевы подарки.

Не дойдя до хана, Мамонов остановился, отвесил поясной поклон. Пальцами руки коснулся ковра.

— По здраву ли, великий хан Гирей? Прими поминки от великого князя Московского и государя всея Руси.

У Сайдат-Гирея судорожно дёрнулись брови, закричал визгливо. Боярин понял, ругается хан. Толмач едва переводить поспевает:

— Князь Василий не хочет жить с ханом в мире! Почему денег не прислал, послов моих на Москве не привечал? Зачем на Казань, на брата моего Сагиба войско готовит?

Мамонов поморщился. Разорался хан, запугать хочет. Ан нет, боярин даже не вздрогнул. Повернулся к толмачу, сказал внятно:

— Отчего хан бранится? Я боярин не обычный, а посол великого князя и государя. Не ханский холоп.

Толмач перевёл. Загалдели мурзы, на Мамонова пальцами тычут. А он дыхание перевёл, снова заговорил:

— Ещё велено мне государем моим, великим князем передать, Москва орде пошлины не платит, и коли пожелает хан договорную грамоту с государем иметь, так чтоб было в ней оговорено, ходить сообща на ногаев и иных недругов.

Сайдат-Гирей зубы сцепил, глаза кровяные. Поёжился Мамонов. Ну как за эти слова в яму кинут, казнят? Страх закрался. Под кафтаном, расшитым серебром, пот липкий, холодный. Боярин в душе с жизнью простился, а речь всё же до конца держит:

— Что до Сагиба, царька казанского, то он царём стал без ведома великого князя Московского. И помириться с ним государь не может, потому как Сагиб посла нашего и торговых людей казнил, чего ни в одном государстве не ведётся. Коли и рати меж государями случаются, однако ни послов, ни гостей не убивают.

Насупился хан. Смолистые брови сошлись на переносице. Сказал резко. Толмач перевёл его слова:

— Убирайся!

Не помня как, выбрался Мамонов из дворца. За воротами, миновав стражу, вздохнул, вытер рукавом лоб. Увидел, дьяк Морозов дожидается, полегчало, даже улыбнулся.

— Попервоначалу не чуял робости, а под конец страху набрался, ух ты, не доведи Бог. Не грех бы сей часец в баньку. А у них, нехристей, вишь, и попариться негде. Ну, пойдём, дьяк, чего торчать тут.

Уже в караван-сарае, закрывшись в каморе, Мамонов сказал Морозову:

— Коли б ране, за дерзость хану не сносить мне головы, а Руси ордынского набега. Ныне крымцам не до того. По всему чуется, ослабла орда, загубила её усобица.

* * *

В тысяча пятьсот двадцать третье лето весна была ранняя и тёплая. В апреле-пролётнике густо зацвели сады и вовсю, набравшись талой снеговой воды, темнела сочной зеленью рожь.

По весне вскрылись реки, двинулись на Казань конные полки воевод Воротынского да Вельского с Репней-Оболенским. А между Доном и Окой на случай, если крымцы или ногайцы на Москву пойдут, выставили в заслон князей Андрея и Дмитрия с дружинами и ещё воеводу Щеню с войском.

Накануне собрал великий князь воевод на совет. Сошлись в горнице. Отрок принёс карту, развернул пергаментный свиток на столе. Воеводы, не присаживаясь, стояли вокруг великого князя. А тот рукой по карте водит, что-то обдумывает. Потом спросил:

— Как мыслите, воеводы, Казань брать?

Князь Вельский, горячий, нетерпеливый, сказал — отрубил:

— Возьмём, государь, инако быть не может!

И прихлопнул ладонью по карте, где Казанское ханство. Князь Репня поддакнул:

— Силы у нас, государь, предостаточно. Не приступом, так измором одолеем.

— Ну, ну, — одобрительно промолвил Василий. — Однако на долгую осаду не располагайте, воеводы. До морозов кончать надо. А ты о чём речь поведёшь, князь Воротынский? Что карта тебе сказывает? Аль с Вельским и Репней не согласен?

Воротынский склонился над листом пергамента с нарисованными реками и маленькими означенными городами, государствами и ордынскими землями. Карта говорила воеводе многое. Заслышав вопрос, поднял глаза. Взгляд умный, спокойный.

— Я, государь, по-иному мыслю.

— О чём же? — Василий прищурился.

— Мню я, государь, одолеть Казань немудрено и рати на то у нас, чай, хватит. Коли не в это лето, так через срок, а будет Казань наша. Но вот удержим ли мы город?

— Отчего ты, князь Воротынский, сомневаешься? — скривился в недоброй усмешке Репня.

Воротынский поглядел на него с едва скрытым презрением.

— Оттого, князь Репня, что меж Казанью и нашими землями есть и другие народы, кои не все к нам благоволят, но и сторону казанцев держат. Надобно, князь Репня, и о том не забывать.

— Так какой совет твой, князь Воротынский? — спросил Вельский, прервав готовую вспыхнуть перебранку.

— Сказывай, князь, коли начал! — Василий с интересом посмотрел на Воротынского.

Тот снова склонился над картой, заговорил:

— Думаю, князь, одолеем мы Казань, не одолеем — одна сторона дела, а главное вот здесь, — Воротынский ткнул пальцем в место, где река Сура вливалась в Волгу, — надобно заложить город. Рубить его спешно, не отлагая. Из нового города будем мы одной рукой Нижнего Новгорода держаться, а другой накрепко Казань за горло возьмём.

— Та-ак, — протянул Василий, — вот ты о чём, князь? Мудро! — И замолчал, обдумывая. Потом обвёл цепким взглядом воевод. — Ан и верно промыслил князь. Как? — И хитро прищурился. — Разумно, зело разумная речь твоя, Воротынский. На этом и порешим, воеводы! Тебе, князь Воротынский, за старшего над русским войском быть.

Огневой наряд везли на волокушах. На луговых травах волокуши скользили, как по снегу, но на песчаной земле запряжённые цугом кони тащили с трудом. И тогда пушкари дружно брались за постромки, шумели: «Эх-да!»

Степанка слезал с коня и тоже вместе со всеми толкал волокушу.

Великий князь взял Степанку в поход старшим над пушкарями. Бояре недовольны, экую честь государь воздал холопу! Но против воли великого князя слова не вымолвят. Уж такие времена настали, когда служилый дворянин выше боярина.

Сам Василий дальше Нижнего Новгорода не пошёл. На Казань послал воевод, а Волгой вниз с попутным ветром судовую рать.

Не встречая сопротивления, полки вступили в землю черемисов[172].

Где дорога жалась к реке, близко видели струги. Ратники меж собой перебрасывались шутками:

— Эй, много ль рыбы изловили?

— Айдате к нам, на парусах вольготней! И-ии! Воеводы на взгорочек выехали, встали, полки пропускают. Репня и Вельский посмеиваются:

— Казанцы небось торбы увязывают.

— Так и до Казани дойдём, ни одного ордынца не повстречаем…

Воротынский помалкивал. Тронул коня, обронил:

— Велите дозорам в оба глядеть.

Чуял воевода, затевают что-то ордынцы.

Вторые и третьи сутки идут русские полки к Казани. Но вот дозоры по левую руку донесли: «Орда двумя туменами показалась. А с ними черемисы конные».

Остановились полки, воеводы повернули ратников навстречу ордынцам. Пустив рой стрел, казанцы отошли. Но едва московские воеводы велели двигаться дальше, как орда снова объявилась. И опять остановились русские полки, изготовились к бою. А конная орда, помаячив вдалеке, скрылась.

Близилась к концу первая половина лета. Теперь полки двигались медленно, ждали внезапного нападения.

Вскоре ордынцев заметили позади войска. Не меньше тумена их следовало за русским огневым нарядом, грозили пушкарям.

Остановил Воротынский полки. Суда к берегу причалили, спустили паруса. Наскоро сошлись воеводы думать: на Казань ли идти, назад повернуть? И порешили: надо ворочаться.

На левобережье Волги, у впадения в неё Суры-реки, построили город. Делали всем войском. Высокие прочные стены из брёвен обнесли валом, а в ров запустили воду.

Для люда, что будет жить в городе, срубили дома. Посаднику возвели просторный терем.

Назвали город по имени государя и реки Васильсурск. В двух конных переходах от Казани поднялся новый русский город.

До самых холодов стучали топоры над Волгой, а когда навесили железные ворота, послал воевода Воротынский Степана в Нижний Новгород к государю с известием. Да спросить: как быть дале?

Добрался Степан в Нижний Новгород и в тот же час поспешил на посадниково подворье.

Узнав про гонца, великий князь велел впустить его немедля. Едва Степан порог переступил и ещё государю поклон как следует не отвесил, а Василий уже с вопросом:

— Что о городе скажешь?

— Стоит Васильсурск, государь! — выпалил Степан. Василий доволен, радости не скрывает.

— Вот так. Добрую весть ты привёз мне.

Заложив руки за спину, великий князь заходил по горнице, рассуждая сам с собой:

— Отныне напрочно осядем в казанской земле. Настанет час, из Васильсурска в Казань шагнём.

Степан молчал, слушал.

Но вот Василий задержался на нём взглядом.

— Тебе, Степан, ехать немедля в Москву. Надобно лить пушки, крепить город огневым нарядом. А с будущего лета сядешь ты, Степан, васильсурским воеводой. Слыхал?

* * *

Из формовочной Сергуне видно, как, держа коня за уздцы, Степан шагает по двору. На нём короткая, крытая сукном шуба, отороченная куницей шапка.

Глядит Сергуня: Степанка это и не Степанка. Обличье прежнее, а весь он уже не тот. Идёт важно, уверенно подминает тёплыми сапогами первый искристый снег, на люд глядит хозяином.

Намедни бахвалился перед мастеровыми:

— Посылает меня государь на воеводство в Васильсурск-город. Отольём осемь пушек боя дальнего и осемь затинных пищалей, да ещё ашнадцать мортир, и с ними укачу.

Игнаша окликнул Сергуню, оторвал от раздумий:

— Пойдём к печам, скоро медь пустят.

А Москва в ожидании. Ратники из казанского похода возвращались. Князья с боярами да митрополит с попами и монахами сошлись в соборе, готовятся к встрече великого князя. Государь подъезжал к городу.

В Кремле выглядывали гонца. Тот появился около полудня, осадил коня у соборной паперти, в стременах приподнялся, крикнул во весь дух:

— Едет!

И шапку с головы долой, замахал.

Разом торжественно и плавно загудели в морозном воздухе колокола. Вторя им, запели благовест малые и большие колокольцы на всех московских звонницах. Взлетели с крыш стаи птиц, закружили.

Сверкая ризами, отсвечивая золотом хоругвей и крестов, медленно тронулись навстречу великому князю и государю попы. Опираясь на посохи, потянулись князья и именитые бояре.

Величавый перезвон колоколов поплыл над зимней Москвой, над замёрзшими речками, повис над Пушкарным двором…

Сгрудившиеся в ожидании плавки мастеровые прислушались.

Сел Степан в седло, снял шапку, тряхнул белёсыми кудрями и, приподнявшись в стременах, вперил палец в небо:

— Вот она, Русь наша московская! Чуете?

Сергуня сам того не ждал от себя, из толпы подался, взял коня за повод. Снизу вверх заглянул Степану в очи. Мелькнула мысль: «Эвона, лик в морщинах и седина виски прихватила…»

А вслух иное произнёс:

— Эх, Степан, и в дворянах служилых ты ныне числишься, и с боярством породнился, а до сих пор не уразумел, где она, Русь!

Перевёл дух, снова заговорил:

— По мне, она вот в них, — он повёл широким жестом по толпе мастеровых, — да в Пушкарном дворе, да в Москве с городами иными и сёлами!

Глава 18

В ЛЕТО ТЫСЯЧА ПЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ…

Везут государя в Москву Воевода васильсурский. Государева кончина.

На исходе год тысяча пятьсот тридцать третий. Поздняя, сухая осень. Ночи морозные, звонкие. Небо тёмное, в крупных ярких звёздах. По утрам горят алые холодные зори. В чистом воздухе далеко слышно, как фыркают кони и скрипит полоз по жухлой листве.

Растянулся государев поезд. Впереди вышагивают дворяне, всматриваются в дорогу. Не наскочить бы полозу на кочку, не тряхнуло бы колымагу.

Заметят какую неровность, издали ездовым машут. Те коней придержат, объезжают ухабы.

Лежит государь на медвежьей полости, ноги вытянул. Хоть и больно, а сцепил зубы, терпит.

По ту и другую сторону от Василия сидят доктор-немец и Михайло Плещеев.

У великого князя глаза открыты, в кожаный верх колымаги уставились.

Немец, доктор, съёжился, острый, бритый подбородок уткнул в ворот шубёнки.

Плещеев склонился к Василию, спросил:

— Не полегчало ль, государь? Василий повертел головой.

— Жжёт…

Облизнул потрескавшиеся губы.

— Далеко ль до Москвы, Михайло?

— К послезавтрему доберёмся, государь.

Плещеев осторожно поправил сползшую с ног Василия шубу.

— Дай испить, Михайло, в нутрях жар…

Припал губами к серебряной фляге, пил долго большими глотками. Вода стекала по заросшей щеке.

Доктор проснулся, чистым рушником вытер великому князю губы и глаза.

— А что, Михайло, чую, смерть пришла, — сказал Василий, перевёл дух. — Видать, отжил я своё.

— Почто речёшь такое, государь? — замахал рукой Плещеев. — В твои ли леты. Вона ещё княжичи Иван и Юрий несмышлёныши.

— Чать, не услышал Господь молитву, какую служили в моё здравие, — вздохнул Василий.

Позапрошлым днём сделали остановку в монастыре. Государя в церковь внесли, игумен службу правил. До половины выдержал Василий, потом велел вынести на свежий воздух.

Положили государя на паперти меж нищими и юродивыми. Они сползлись к нему, пялятся, причитают.

Велел Василий развязать кошель, щедро одарить монастырь и нищим раздать на пропитание.

Великий князь с юродивым нательными крестами обменялся. У Божьего человека доли просил.

— Не донеслась до Господа молитва, — снова промолвил Василий. — Эк, а жить охота. Слышь, Михайло? И отчего так всё устроено? Ты на сколь лет старше меня!

Промолчал Плещеев. Нет у него желания говорить, почему не он, Михайло, а великий князь умирает.

Откуда Плещееву знать, отчего прицепилась к государю болячка. В начале осени выехали на охоту, великий князь здоров был и весел. Нежданно нарыв величиной с кулак вскочил. Похудел государь, ослаб. Тает что воск. Нет мочи даже подняться.

— Ох-хо-хо, — вздыхает Василий, — а может, ещё поправлюсь? — И в глазах мелькает надежда.

— Истинно, — подхватывает Плещеев. — Вот приедем в Москву, куда хворь денется.

— Дай Бог, Михайло. А кто это воет? Никак волки!

— Увязались стаей. Уж и огнём их отпугивали, и из пищалей били, а они идут по следу.

— Голодные, — соглашается Василий.

Пока добирались до Москвы, и зима наступила. Враз, в одну ночь, завалило снегом землю, замело дороги. Кони тянули колымагу по брюхо в снегу. У Москвы-реки задержались. Согнали люд со всего города мост строить.

Мост срубили спешно, и оттого получился он шаткий, непрочный. Жерди тонкие, слабые. Едва кони ступили, как настил затрещал, обломился, провалились кони в воду, потянули за собой колымагу.

Сергуня рядом стоял. Увидел, нож из-за пояса выхватил, давай постромки резать. Тут Игнат на помощь подоспел. А с другой стороны служилые дворяне конскую сбрую обрубили, вытащили колымагу на берег…

Стали ладить перевоз, баграми лёд крушить, с берега на берег пеньковый канат натянули. Медленно тронулся бревенчатый паром. Лёд кашицей сбился, шуршит под днищем. Василия тошнило. Не дождётся конца пути.

Но вот паром ткнулся в берег, остановился. Дворяне подняли государя на руки, бережно понесли в кремлёвские палаты. Следом, окружив великую княгиню, шли толпой бояре.

У красного крыльца встретил государя митрополит Даниил с попами, благословил. Дворецкий Пётр Плещеев дверь поспешно распахнул, крикнул дворянам:

— В опочивальню государя!

Бояре у крыльца остались. За великим князем направились лишь Михайло Плещеев с Лизутой. Помогли уложить государя.

По палатам тёплый воздух растекается, запах смолистой сосны и берёзы. Василий глаза прикрыл, умаялся. Прошептал:

— Прочь все, отдохнуть желаю…

* * *

Васильсурский воевода ехал в Москву на перекладных. Опасался, повалят снега, завьюжит, и тогда сиди, где застанет ненастье, выжидай погоды.

Васильсурск — город порубежный, в казанской стороне первейшая русская крепость, и воевода васильсурский великой властью наделён. У самого государя на виду…

Чем ближе к Москве, степи лесами сменились. Мороз крепчал. Временами срывался снег. Крупный, пушистый, он падал мягко на сухую землю, не таял. Закутался в шубу Степанка, выглядывает в оконце. Рядом Аграфена, румяная, пышная, что булка сдобная.

В отроческие годы мечтал Степан об Аграфене как о несбыточном, а чтоб к тому да боярской вотчиной ещё завладеть, такого и в помыслах не водилось.

Которое лето живёт Степан в Васильсурске. Доволен им великий князь. Не знатного рода, а воевода отменный, службу несёт по чести. Сунулись попервах казанцы город взять, но с крепостных стен пушкари с пищальниками таким огневым боем их встретили, что ордынцы до самой Казани бежали без передыха.

Важен воевода и дороден. Кто бы подумал, что когда-то бездомным отроком пришёл он в Москву на Пушкарный двор и звался не иначе как Степанкой. А нынче Степаном сыном Петровым величают. И едет он в Москву к государю. О войске будет речь вести да зелье пороховом. Во всём этом у Васильсурска нужда есть. Казанская орда под боком, о том забывать не следует.

В Москву добрались уже по санному пути. Миновали заставу на окраине, поехали кривыми улицами, мимо изб ремесленного люда, к Охотному ряду, к Красной площади.

Скинув шапку, Степан высунул голову в оконце, издалека рассматривал зубчатый Кремль, островерхие, стрельчатые башни. И пришло вдруг ему на память, как они с Сергуней стояли у кремлёвской стены и тот ахал, удивлялся. А потом на Пушкарный двор попали, с Игнашей встретились…

Где-то в глубине души ворохнулось желание проведать прежних друзей. Но он прогнал эту непрошенную мысль. Нет у него времени попусту разговоры водить. И, ко всему, негоже ему, воеводе, с пушкарными мастеровыми знаться.

Окликнул ездового, указал на кремлёвские ворота: — Сворачивай!

* * *

Покидает жизнь государя. Лежит Василий в полутёмной опочивальне, на том самом ложе, на котором скончался и отец, Иван Васильевич.

В хоромах князья и бояре толпятся, на лавках в прихожей сидят, клюют носами, дремлют. Отдельно жмутся друг к другу дворяне. В опочивальне, у государева ложа, самые близкие: митрополит Даниил, князья Воротынский, Одоевский и Михайло Глинский, старые слуги Плещеевы и Лизута да васильсурский воевода Степан Петров и с ним другие дворяне.

Голова у Василия высоко приподнята на подушках. Лицо жёлтое, ни кровинки. В палатах тихо. Так тихо, что слышно, как гудит за оконцами декабрьский морозный ветер. Вот зазвонили к вечерне колокола.

Василий знает, в избах и хоромах зажигают бабы лучины и свечи. На торгу иноземные и русские гости закрывают лавки, навешивают на двери пудовые замки. Складывает инструмент ремесленный люд, в кузницах гасят уголья. Жизнь, ей нет дела до Василия. Она проходит своей чередой и будет продолжаться после смерти его, государя.

Сей часец допускали к Василию великую княгиню с сыновьями. Попрощался с ними государь. Побыли недолго, не успел Василий и наглядеться на них. Елена не выдержала, взвыла, забилась в руках боярынь…

Теперь мысль Василия об этом. Малолеток наследник, сын Иван. Четвёртый годок всего. Не понимает, что умирает отец, и ему, Ивану, государство принимать. Какая судьба ждёт его? Смоленск воротили Руси. Мыслил ещё Казанью овладеть, да не удалось. Верно, Ивану начатое завершать… Сколь лет до того? Ивану вырасти надобно да окрепнуть. Бояре, поди, в его малолетство снова головы поднимут. Хоть бы усобничать не почали…

Горят, потрескивают свечи в серебряных подставцах. Пахнет в опочивальне топлёным воском и ладаном. В блёклом свете то на одном лице задержит свой взгляд великий князь, то на другом. Заметил у двери опочивальни васильсурского воеводу. Тот уловил государев взгляд, шагнул наперёд. У Василия мысль промелькнула: с чем прибыл воевода из Васильсурска, о чём сказывать собирался? Но не стал спрашивать ничего. Только и того, что руку поднял, знак подал, дескать, уйди, не нужен ты мне покуда, не до того. И Степан догадался, отступил…

Как один день пролетела жизнь. Будто вчера стоял он, Василий, у ложа отца, а ныне сам к последнему дыханию изготовился. Поднял голову.

— Великую княгиню Елену с сыновьями на вас возлагаю, — прохрипел Василий, — не обидьте малолетнего великого князя, государя Ивана. Слышите, ты, митрополит, и вы, князья и бояре и дворянство моё верное. Будьте ему опорой.

Митрополит Даниил начал читать молитву. Голос у него монотонный, тихий, не нарушает мыслей Василия…

Вспомнилась Соломония. Но нет у Василия к ней жалости. Будто не прожито с Соломонией двадцати лет и не стояли под венцом. А вот Елену жалко. Десяти лет не прошло, как стала она его, государя, женой. Любил, тянулся к ней, тешил, ровно дитя малое. В угоду ей, боярам и народу на посмешище, бороду себе соскоблил на европейский манер. Дотоле такого на Руси не слыхивали…

Ныне оставаться Елене без мужа. И это в такие лета молодые.

Тоненько, слезливо выводит митрополит. Душно в опочивальне. Василий глаза смежил, забылся ненадолго. Мучаются князья и бояре, зевают до боли в скулах. В самую пору на мягких перинах бы всхрапнуть, ан нет, дожидайся государева конца, томись…

За стеной ночная Москва. Угомонилась. Сморённые дневными заботами, спят москвитяне, спит работный люд.

В прокопчённой избе спят Игнат с Сергуней. Промчались годы, головы белые от седины, а, как и прежде, нет у них ни семьи, ни дома, и место в барачной избе на нарах там же, какое заняли в далёкой молодости.

Разросся Пушкарный двор, литеек добавилось, и формовочную ещё одну поставили.

Снится Игнату отец, Богдан, не мёртвый, живой…

Два лета, как похоронили старого мастера. Литейку не покинул до последнего, Игнаше с Сергуней наказывал: «Я вас обучил, а вы другим ремесло наше передайте».

Нынче сколько их, мастеров новых. У Игната с Сергуней в подмастерьях такие отроки ходят, как когда-то они сами были.

На могиле у Богдана работный люд крест поставил не деревянный, а из бронзы. Всяк должен знать: не обычный здесь человек покоится, а пушкарных дел мастер.

Сергуня во сне бормочет, разговаривает. Спит тревожно, чутко. Пробудился. Холодно, знобит. В дверную щель рассвет сочится. Гомонят уже в барачной избе.

Спустился Сергуня с нар, онучи намотал, затянул лапти и, накинув нагольный тулупчик, поспешил во двор. Утро наступало зорёное, тихое. За ночь подсыпало снега, и теперь небо очистилось, ясное. Гасли последние звёзды. Над избами от мороза дым столбами. Прищурился Сергуня, вздохнул всей грудью. Хорошо!

Вот сначала робко, словно не желая нарушать тишину, стукнули в кузнице. Потом застучали часто, звонко.

Ухнул пущенный водяной молот.

Вышел Игнаша, положил руку Сергуне на плечо:

— Пойдём ужо, слышь, зовут…

Начинался новый день. А в кремлёвских каменных палатах умирал великий князь, государь Василий Иванович.

Примечания

1

Перун гремел грозно, проклиная отступников. — Перед совершением обряда крещения происходило ниспровержение языческих идолов. Одних рассекли на части, других сожгли, а статую главного — Перуна — привязали к конскому хвосту и свергнули с горы в Днепр. Н. М. Карамзин приводит рассказ летописца о том, как идол, влекомый с горы, вопил и рыдал. Когда он плыл по реке, суеверные язычники кричали: «Выдибай», т. е. выплывай, и он действительно выплыл на берег. Место, где это произошло, назвали Выдибичи (Выдубичи), Но христиане утопили идола, привязав к нему камень (см.: Карамзин Н. М. История Государства Российского: В 12 т. Т. 1. М., 1989. С. 289).

Владимир Святославич (?-1015) — великий князь киевский с 980 г. С 970 г, княжил в Новгороде, Расширил границы Древней Руси. Ок. 988 г, принял христианство. Канонизирован церковью.

2

Корсунь — Херсонес, город в Крыму, принадлежавший Византии. (Постраничные примечания принадлежат автору.)

3

Базилевсы — императоры.

4

Святополк (ок. 980 — 1019) — князь туровский (988 — 1015), Прозвище Окаянный получил за вероломное убийство своих братьев Бориса, Глеба и Святослава.

5

Со времени Святослава в краю касожском есть русская земля, княжество Тмутороканское. — Княжество Тмутороканское — русское княжество в X–XI вв. на Таманском полуострове, Центр его — г. Тмуторокань (Тмуторокань, Таматарха, Матарха). В 988 — 1036 гг. княжеством правил Мстислав Владимирович. Он расширил территорию путём захвата касожских земель. В 60-х гг. XI в. Тмутороканское княжество принадлежало к владениям черниговского князя Святослава. Здесь до 1068 г. княжил его сын Глеб, затем его брат Олег, который в 1079 г. был захвачен хазарами в плен и отправлен в Царьград. Тмутороканским княжеством стали управлять посадники киевского князя. К 1094 г. княжество вновь оказалось в руках Олега. В начале XII в. княжество потеряло самостоятельность и было присоединено к Византии.

Ходил на хазар и касогов… — Хазары — племена, жившие на территории Дагестана, Нижнего Поволжья, Приазовья, Крыма, Подонья. В середине VII в. возникло государственное образование Хазарской каганат. Столицей его до середины VIII в. был г. Семендер, затем Итиль. Каганат был разгромлен Русью в 965 г. Касоги (кашег, кашаки, кесак) — древнее название одного из адыгейских племён, живших по южным притокам р. Кубани.

6

Гридин — воин.

7

Корзно — плащ.

8

Шишак — шлем.

9

Месяц листопада — ноябрь.

10

Внесли брашно… — Брашно — кушанье.

11

Скора — меха.

12

Коприна — алый шёлк; брачина — парча.

13

Дворецкий.

14

Русское — Чёрное море.

15

Разведчиков.

16

Поговаривают, что к королю ляшскому Болеславу Святополк тянется. — Болеслав I Храбрый — польский князь (992 — 1025) и король в 1025 г. В борьбе со Священной Римской империей объединил польские земли, распространил своё влияние на значительную часть земель западных славян.

17

Гоны — места для охоты.

18

Керчь (Корчев по-русски — Кузнецк).

19

Детинец — крепость, кремль.

20

Убрус — платок.

21

Когда.

22

Камка — шёлковая ткань с разводами.

23

…миновали Кафу… — Кафа — Феодосия.

24

Итиль — столица Хазарского царства.

25

Хвалисское — Каспийское море.

26

…то броднику край приглянется, то смерда судьба занесёт. — Бродники — вольное и воинственное население Придонских степей в XII — ХIII вв. русского происхождения. Они составляли особое общество, наподобие казаков. В союзе с половцами нападали на русские земли. Смерд — крестьянин-земледелец.

27

Ратаи — пахари.

28

Сурожь — смесь пшеницы и ржи.

29

Купа — заём.

30

Приклады — проценты.

31

В Древней Руси кунами именовались деньги. Название про¬изошло от куницы, шкурки которой до появления денег имели хождение вместо них.

32

Вепрь — дикий кабан.

33

Жуковина — перстень.

34

Великий хан.

35

Беки — члены старых богатых родов; тарханы — люди, получившие особые льготы от кагана.

36

Оглан — родственник хана.

37

Из Тмуторокани.

38

Диргемы — серебряные монеты.

39

Хитон — одежда греков в виде белой накидки без рукавов.

40

Форум — площадь.

41

Десница — правая рука.

42

Кириакон — церковь.

43

Апсида — полукруглая часть здания, покрытая полукуполом.

44

Пресвитер — священник, поп.

45

Скрижали — доска или плита с письменами.

46

Житница — амбар.

47

Закупы — люди, попавшие за долги в кабальную зависимость.

48

Дракар — ладья.

49

Свевы — шведы.

50

Конунг — вождь.

51

Скальда — певцы.

52

Упландский — норвежский.

53

Вено — в Древней Руси выкуп за невесту, уплачиваемый женихом, либо приданое невесты.

54

София, Софийский собор — древнейшее монументальное сооружение Новгорода. В описываемое время Софийского собора в Новгороде ещё не существовало. Здесь автор, как и в некоторых других случаях, допускает смещение событий во времени. Софийский собор возведён в 1045–1050 гг. сыном Ярослава Мудрого Владимиром Ярославичем.

55

Ожога — местное название деревни в одну-две избы. Чаще всего в ней жила семья или род. Ранней весной смерды готовили вырубку для пахоты, жгли сваленный лес.

56

…заберём за то у него червенские города. — Червень, Перемышль — Червенские города (по г. Червену) — группа древних городов по верхнему течению реки Западный Буг, его притокам Гучве и Луге, верховьям Стыря, В группу входили города Червен, Луческ (Луцк), Сутейск, Броды, Всеволож, Белз, Шеполь и др. Они находились на границе России и Польши и часто являлись предметом споров и военных столкновений. В 80-х гг. X в. города были отняты у Польши киевским князем Владимиром Святославичем, который посадил там сына Всеволода. В 1018 г. города захватил Болеслав Храбрый, но в начале 30-х гг. XI в. они снова отошли к Киеву и удерживались уже постоянно в составе русских земель. Позднее стали частью Владимиро-Волынского княжества.

57

Священноначальник всей епархии.

58

988 год.

59

Чернец — монах.

60

Кмети — крестьяне.

61

Каштелян — начальник города и прилегающих к нему территорий.

62

Ополье — территория, прилегающая к тому или иному городу.

63

Жупан — помощник каштеляна.

64

Лен — земельное владение, предоставленное феодалом-землевладельцем вассалу на условиях выполнения определённых обязанностей.

65

Захребетник — живущий за чужой счёт, чужими подаяниями.

66

Бармицы — шлемы с прикрывающими шею кольчатыми сетками.

67

Рынды — телохранители.

68

Шуйца — левая рука.

69

Налой — покатый высокий столик, на который в. церкви кладут иконы или книги.

70

Круль — король.

71

Каплун — холощёный петух.

72

В 1015 году.

73

То есть не хочу разуть раба — обычай снимать обувь мужа в первую брачную ночь.

74

В полночь гроб с телом привезли в Киев и установили в Десятинной церкви. — Десятинная церковь (церковь Богородицы) была сооружена в 989–996 гг. Своё название она получила потому, что на её сооружение пошла десятая часть княжеского дохода. Это была первая на Руси каменная церковь, возведённая после официального признания христианства. Она являлась олицетворением силы и мощи молодого государства. Отличалась богатым внешним и внутренним убранством. Стояла церковь на площади Бабин торг, названной по имени бабки Владимира, княгини Ольги.

75

Бояре, жившие на киевском холме, вблизи княжьего подворья.

76

Повойник — головной убор, повязка. В отличие от кокошника, повойник носили по будням.

77

…дубовые кросна установлены. — Кросно — ткацкий станок.

78

Бёрдо — принадлежность ткацкого станка, род гребня.

79

…направился к …отурлученной пристройке. — Отурлученная — обнесённая плетнём, обмазанным глиной.

80

…стратиг Херсонеса Георгий Цуло от Византии отойти задумал. — Стратиг — правитель военно-административной области (фемы) в Византии. Буквально: полководец, военачальник.

81

Дубровки ему либо жерухи сейчас сыщем… — Дубровка, жеруха — растения, употребляемые как лекарство.

82

Провинция. На фемы делилась Византийская империя.

83

…направились в район Влахерна. — Влахерны — местность на западе Константинополя. Славилась своими святынями (Богородичная церковь, где хранились ризы Святой Девы Богоматери. Сгорела в 1434 г.).

84

Руководитель внешне б политики Византии.

85

Чиновник, запрещавший вывоз некоторых товаров из Византии, проверявший счётные книги купцов.

86

Послы.

87

Храм Софии Премудрой — главный собор Византийской империи, воздвигнутый по повелению императора Юстиниана в 532–537 гг.

88

Мелкая медная монета.

89

Постельничий. В Византии высшая придворная должность.

90

Архонт — князь.

91

Не мешает ему напомнить судьбу царя Самуила. — Самуил — царь (997 — 1014) Западно-Болгарского царства, образовавшегося после завоевания Византией в 972 г. Восточной Волга ржи.

92

Совет.

93

Чиновник, рассаживающий вельмож в зависимости от звания.

94

Высшие титулы Византийской империи. Первые два, как и титул кесаря, жаловали исключительно родственникам императора.

95

Должность сановника, руководящего дворцовым церемониалом.

96

Военные корабли. Экипаж дромона насчитывал 300 человек.

97

Главнокомандующему.

98

Греческий огонь — смесь селитры и нефти. Струя огня из специальных труб направлялась на корабли врага.

99

Экипаж хеландии — 100–150 человек.

100

Строитель.

101

Крицы — бесформенные железные болванки.

102

1016 год.

103

По обе стороны.

104

1018 год.

105

Победа!

106

Переметнувшиеся на сторону врага.

107

Дым — жилая изба, изба с очагом.

108

Орудие для пахоты с деревянным или металлическим лемехом.

109

Никея — город близ Константинополя, местожительство патриарха.

110

Амвон — возвышение в церкви перед царскими вратами, ведущими в алтарь в Православной Церкви.

111

Мыто — пошлина.

112

Мытник — человек, собиравший пошлину.

113

Пройдёт немного времени, и Ярослав сведёт эти законы в одну Русскую Правду… — «Русская Правда» — памятник русского раннефеодального права. Древнейшая её часть — «Правда Ярослава», созданная в 1016-м или в 1036 г. Во второй половине XI в. была составлена «Правда Ярославичей» (сыновей Ярослава Мудрого: князей Изяслава, Святослава и Всеволода). Эти два свода законов и отдельные законы были, по-видимому, в конце XI — начале XII в. объединены в краткую редакцию «Русской Правды», Позднее она была переработана и расширена, дополнена Уставом Владимира Мономаха. Имеется и третья, сокращённая, редакция «Русской Правды».

114

1019 год.

115

1020 год.

116

Расшива — большое деревянное парусное судно с острым носом и кормой.

117

Шугай — суконная или парчовая короткополая кофта с рукавами и отложным воротником, с застёжкой.

118

Ряда (ряд) — договор.

119

Братина — сосуд для вина или пива.

120

А не пора ли и те своё старание приложить и каменный храм вот здесь рядом воздвигнуть? — С. М. Соловьёв пишет, что церковь Богородицы в Тмуторокани была построена Мстиславом по обету, который он дал во время поединка с касожским князем Редедей. Когда силы его были на исходе, он сказал: «Пречистая Богородица, помоги мне; если я его одолею, то построю церковь в твоё имя» (см.: Соловьёв С. М. Соч.: В 18 т. Книга 1, История России с древнейших времён. Т. 1. С. 204.).

121

Солид — византийская золотая монета.

122

Верхняя одежда сановников.

123

Бог неба.

124

Сын Сварога — солнце.

125

Серьги.

126

Бейколы — княжеские дружинники.

127

Князь.

128

Дворовые крепостные.

129

До конца XIX века Кубань впадала в Чёрное море, а в начале XX века она проложила новое русло — к Азовскому морю.

130

Договоримся.

131

Район древнего Киева.

132

Золотые ворота — главный парадный въезд в Киев с южной стороны. Строились они в 1019–1024 гг. и играли большую роль в истории города. Над проездом Золотых ворот была построена церковь Благовещения.

133

От Дона.

134

Листвен — город близ Чернигова.

135

Братчина — праздничный пир.

136

Спор, ссора.

137

Тогда Шемяка, захватив великого князя Василия Васильевича, отца его, Ивана, ослепил и сам великим князем сел на Москве. — Вражда с родом Шемяки началась с тех пор, как Дмитрий Донской завещал великое княжение старшему сыну в ущерб двоюродным братьям. В свою очередь Василий, сын Дмитрия Донского, завещал «старшинство» своему сыну в ущерб родным братьям. По старым обычаям, наследовать княжение должны были дядья, поэтому Юрий Дмитриевич, брат Василия Дмитриевича, отказался признать старшинство племянника. Таким образом, по старому порядку, князь Юрий Дмитриевич считался полноправным наследником старшинства, а племянник его Василий Васильевич имел это же право по завещанию отца. С тех пор на протяжении многих лет длился этот спор за престол между потомками Дмитрия Донского, сопровождаемый весьма драматическими событиями.

Недовольные правлением Василия Васильевича, Дмитрий Юрьевич Шемяка и союзные ему князья в ночь с 12 на 13 февраля 1446 года ворвались в Кремль, схватили мать и жену великого князя, пока тот находился на богомолье в Троицком монастыре, а затем и самого Василия Васильевича. В ночь на 14 февраля его привезли в Москву, 16 февраля он был ослеплён и вместе с женой сослан в Углич.

138

Поход на Новгород Великий припомнился… когда боярство новгородское задумало к Литве передаться. — В 1471 году новгородцы, намереваясь воспользоваться молодостью Ивана III, но ещё не зная твёрдости его характера, захотели восстановить права своей вольности и установить тесный союз с Литвой, Приняв к себе воеводу и многих панов литовских. Иван же задумал присоединить Новгород к Московскому княжеству и стать великим князем новгородским. Результатом этих событий стала война Новгорода с Москвой. Лишь в 1477 году Новгород окончательно подчинился Ивану III.

139

…как когда-то по наущению бояр отец, озлившись на Софью, мать Василия, великое княжение завещал не ему, Василию, а внуку от первой жены — Дмитрию. — Иван III первым браком был женат на Марии Борисовне, дочери великого князя тверского, имел от неё сына Иоанна Молодого, который был женат на Елене Стефановне, дочери господаря молдавского. От этого брака был рождён сын Дмитрий, претендовавший на престол, как и Василий — старший сын Ивана III от второго брака с Софьей Палеолог. Князья и бояре считали Софью виновницей перемен, как им казалось, к худшему в государстве и в характере самого великого князя и поддерживали Елену и сына её Дмитрия. Видя в Дмитрии опасного соперника, Василий с союзными боярами, поддерживаемый Софьей, задумал тайно выехать из Москвы, захватить казну и погубить Дмитрия. Но заговор был раскрыт в декабре 1497 г. Отстранив сына от великого княжения, Иван III поспешил совершить царское венчание над внуком Дмитрием.

140

Рынды — телохранители.

141

Ябедник — служитель, судебное должностное лицо.

142

Яз — «я» в древнерусском языке.

143

…митрополит Пётр перенёс митрополию из Владимира в Москву. — Это произошло в княжение Ивана Калиты, приобретшего большое расположение митрополита, который жил в Москве больше, чем во Владимире.

144

Церковный собор 1503 года, на котором большинство выступило против Нила Сорского, основателя учения, согласно которому монастырям запрещалось иметь землю. Отсюда последователей Нила Сорского стали именовать «нестяжателями».

145

Сорский скит за Волгою, на реке Соре, в Белозерском крае. Основан монахом Кирилло-Белозерского монастыря Нилом, происходившим из дьяческой семьи Майковых. Он первым начал требовать отказа монастырей на владение землёй.

146

Заволжскими старцами именовали Нила Сорского и его последователей, так как их обитель находилась за Волгою, на реке Соре.

147

Рамазан — девятый месяц мусульманского календаря, с конца февраля до конца марта.

148

Якши — хорошо.

149

Яман — плохие.

150

Урагш — вперёд.

151

…раскололась русская церковь. Одни иосифлянами себя считали, другие — нестяжателями. — Среди церковников произошёл раскол: нестяжатели, среди которых были Нил Сорский, Вассиан Патрикеев и др., требовали отказа церквей и монастырей от земельной собственности, так как считали, что монахи должны кормиться только результатом труда рук своих. А иосифляне, то есть последователи учения игумена Иосифа Волоцкого, отстаивали право монастырей и церквей на землевладение.

152

Апсида — часть церкви, примыкающая к основному корпусу.

153

…князя Шемячича попрекнул: «Вы-де, Шемячичи, деда моего Василия ослепили. Весь род ваш на измену горазд…» — См. коммент. [137]

154

Церковный праздник в марте.

155

В апреле.

156

26 ноября по старому стилю. Указом от 1497 года крестьянину разрешалось уходить от феодала только за неделю до Юрьева дня и неделю после него. В 1649 году при царе Алексее Михайловиче последовало Соборное Уложение, запретившее крестьянам уход от своих феодалов и в Юрьев день.

157

В 1386 году великий князь Литовский Ягайло, приняв католицизм, женился на польской королеве Ядвиге и получил польскую корону. Унией (объединением) польская шляхта пыталась лишить Литву самостоятельности.

158

В 1410 году.

159

…в ту пору в Литву вторглись крымцы. — Летом 1506 года король литовский Александр тяжело заболел. В это время толпы крымских татар напали на Литву и сильно опустошили её. Александр поручил войско М. Глинскому, и тот одержал над крымцами блистательную победу.

160

Покров — церковный праздник. Приходился на 1 октября.

161

…дед твой, великий князь Василий Васильевич, и король Казимир о вечном мире урядились… а порушен он с вашей, московской, стороны отцом твоим Иваном Васильевичем. — Речь идёт о договоре 1449 года, в котором Василий и Казимир обязались жить в мире, братстве и согласии. Договор был нарушен в 1492 г., когда после смерти Казимира войска московские начали наступательные действия против Литвы и заняли несколько литовских городов.

162

Ям — почтовая станция.

163

…отпустить в Крым царя Абдыл-Летифа. — Абдыл-Летиф был посажен Иваном III на царствование в Казань в 1496 г., но царствовал недолго: его оклеветали перед великим князем и в январе 1502 г. он был схвачен, привезён в Москву, а затем заточён на Белоозеро.

164

…новгородское боярство с посадницей Марфой Борецкой тоже похвалялось… Ин склонили головы перед государем Иваном Васильевичем. — В 1469–1470 гг. вдова бывшего посадника новгородского Марфа Борецкая со своими сыновьями и единомышленниками хотела освободить Новгород от власти Ивана III. Не однажды пытался Иван вразумить изменников, но безрезультатно, тогда огнём и мечом покорил он Новгород.

165

Непраздная — беременная.

166

Охабень — одежда.

167

…как литовский князь Витовт Смоленск у новгородского князя отнял … — В 1395 г., воспользовавшись усобицей смоленских князей, Витовт сделал вид, что хочет примирить их, и когда те поехали к нему с дарами, схватил их, отвёз в Литву, взял Смоленск и посадил там своих наместников. В 1400 г. князь Юрий Святославич вошёл в Смоленск и убил литовского наместника. Витовт не хотел мириться с поражением и ещё несколько раз приступал к осаде города, и, наконец, в 1404 г. бояре смоленские сдали город Витовту.

168

Берёзозол — март.

169

Основана королём Оттоном I в 962 году. Эта империя включала Германию, часть Италии, а также несколько других государств. Просуществовала до 1806 года.

170

Опока — деревянная рама, в которую заключают земляную форму для литья.

171

Кадий — духовный судья у мусульман.

172

Черемисы — марийцы, чуваши.

Content

Борис Тумасов
Земля незнаемая. Зори лютые

ЗЕМЛЯ НЕЗНАЕМАЯ

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

1

2

3

4

5

6

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

1

2

3

4

СКАЗАНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

СКАЗАНИЕ ПЯТОЕ

1

2

3

СКАЗАНИЕ ШЕСТОЕ

1

2

3

4

5

СКАЗАНИЕ СЕДЬМОЕ

1

2

3

4

5

6

СКАЗАНИЕ ВОСЬМОЕ

1

2

3

4

5

6

СКАЗАНИЕ ДЕВЯТОЕ

1

2

ЭПИЛОГ

ЗОРИ ЛЮТЫЕ

Глава 1 ГОСУДАРЬ

Глава 2 ЧТО ЗА ГОРОД МОСКВА?

Глава 3 КАЗАНСКАЯ НЕУДАЧА

Глава 4 ПУШКАРНЫХ ДЕЛ МАСТЕРОВЫЕ

Глава 5 МОСКОВСКИЕ БУДНИ

Глава 6 ЛИТОВСКАЯ УГРОЗА

Глава 7 ДЕЛА И ЗАБОТЫ

Глава 8 ПОВЕЛЕЛ ГОСУДАРЬ…

Глава 9 НЕ БЫТЬ МИРУ!

Глава 10 ЛЮДИ ГОСУДАРЕВЫ

Глава 11 КОНЕЦ ПСКОВСКОГО ВЕЧА

Глава 12 СМОЛЕНСКИЕ РАТИ

Глава 13 ЗИМА МОРОЗНАЯ

Глава 14 ОТНЫНЕ СМОЛЕНСК НАВЕКИ С РУСЬЮ!

Глава 15 ГНЕВ И ЛАСКА ГОСУДАРЕВА

Глава 16 ГРОЗНЫЙ ГОД

Глава 17 ЗА КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ

Глава 18 В ЛЕТО ТЫСЯЧА ПЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ…

Примечания