Ежи Довнар

Норвежская спираль (Интернет-история)

В Стокгольме горели супермаркеты. Неуловимая террористическая группировка «Глобальная интифада» совершала эти поджоги и шведы никогда ещё не чувствовали себя такими беспомощными перед угрозой, исходящей от мстителей – исламистов. Именно они взяли на себя ответственность за сожжение автомобилей, припаркованных у датского и российского посольств, а также нападение на польское консульство в пригороде Стокгольма. Шведская полиция сбилась с ног, чтобы выявить хотя бы одного члена этой организации, но действия её были безрезультатны. Вместо пойманных мстителей на месте поджогов обнаруживали листовки с призывом к местным жителям, не делать покупки в супермаркетах с американскими товарами, даже если они китайского производства. Поджоги совершались, в основном, в районе «Маленького Багдада», где нашли себе пристанище более шести тысяч беженцев из Ирака. Это официально. А ещё в Швеции, да и вообще в Скандинавии, по иракским паспортам, выданным уже здесь, на шведской земле, проживали около двадцати тысяч беженцев. На запрос властей о происхождении этих паспортов официальные представители Иракского посольства отвечали, что выданы они на основании документов, подтверждающих иракское гражданство их владельцев. На самом же деле их владельцы, кем только не являвшиеся и по происхождению, и по роду деятельности, всеми правдами и неправдами выбивали у себя, в родных местах, – будь то Сирия, Ливан или другие арабские страны – бумагу, подтверждающую, что они иракцы, и под видом беженцев бежали в Скандинавию искать лучшей доли. Некоторые по подложным документам садились в самолёт, выполняющий рейс в Стокгольм, уничтожали их по дороге и, таким образом, оказавшись в нейтральном государстве и не подвергаясь угрозе быть выдворенными, обращались в Посольство Ирака и на основании пакета «вторичных» документов получали паспорта. Но была и ещё одна категория лиц, которые не имели вообще никаких документов, и когда пограничная служба пыталась взять у них хотя бы отпечатки пальцев, выяснялось, что рисунок на их подушечках был вытравлен кислотой или изуродован острым предметом. Это ставило стражей закона в тупик и одновременно в ситуацию крайней подозрительности к владельцу таких вот «пальчиков», ибо ничего другого нельзя было в этом усмотреть, как только факт более отдалённого или не так давнего криминала и попытки, в связи с этим, скрыться от расследования у себя на родине. Но как бы то ни было, а число беженцев или псевдобеженцев неукоснительно росло. Были среди них и выходцы из бывшего Советского Союза, в частности, чеченцы, число которых доходило до одной тысячи человек, что представляло собой довольно внушительную диаспору. Многие из них довольно серьёзно побаивались за свою жизнь, так как просочились слухи, будто по заданию ФСБ президент Чеченской Республики Рамзан Кадыров сформировал команду киллеров для убийств за рубежом не угодных ему людей и будто бы у него имеется расстрельный список на 300 человек. Но пока велись дебаты в рикстаге по поводу переноса на следующее заседание или же, наоборот, немедленного решения вопроса по поводу растущего числа иммигрантов, произошло событие, которое на какое-то время отвлекло внимание общественности от этой проблемы. А случилось оно над северным побережьем Норвегии, в непосредственной близости от границы с Российской Федерацией.

Норвегия страна очень организованная. И если на улицах совершенно не видно полицейских, то это означает, что и без их видимого присутствия на экранах компьютерных мониторов соответствующих учреждений, как на ладони, видна жизнь во всех её проявлениях без малого пяти миллионов жителей этой страны. Но даже эта доведенная почти до совершенства организованность была нарушена и вызвала определённую сумятицу видением необычной картины неба, представшей изумлённым норвежцам 9 декабря 2009 года. Они, потомки храбрых викингов, привыкшие по нескольку месяцев в году жить без солнца, любуясь в это время игрой его света в переливах северного сияния, давших достойный отпор триумфально завоёвывающему Европу Гитлеру, как потомственные мореплаватели совершенно не берущие во внимание слухи о всемирном потопе 2012 года, на этот раз несколько струхнули. А заставила их струхнуть появившаяся в небе поразительной красоты структура, ошеломляющее воздушное образование в виде вращающейся голубой спирали размером в полнеба. Вращение этой спирали продолжалось в течение 10–15 минут и в головах наблюдавших это необычное явление прокрутилось не меньшее количество раз в виде версий относительно природы увиденного. В первую очередь, конечно же, версия инопланетного корабля, как наиболее экзотичная и будоражащая фантазию землян вот уже в течение послевоенных шестидесяти пяти лет. К тому же кто-то узрел в этой спирали модель вируса в его миллионнократном увеличении, что ещё больше подогрело идею инопланетного сообщения, как намёк на то, что вся жизнь на Земле с него и началась. Затем более прозаичная: русские запустили ракету «Булава», чтобы устрашить Америку буквально накануне вручения американскому президенту Обаме Нобелевской премии мира здесь, в Норвегии. И, наконец, самая загадочная и многим непонятная версия испытания интегрального геофизического оружия и связанная с ним работа комплекса EISCAT, располагающегося на территории Норвегии, на одном из северных островов в районе города Тромсё. С исчезновением спирали первую версию отвергли тут же, как интригующую, но не доказанную ещё ни разу со времён II-ой мировой войны, да и до неё, впрочем, тоже. Что касается «Булавы», то эта версия не исключалась, хотя, если и был осуществлён запуск, то ракета должна была, по идее, полететь совершенно в другом направлении, а именно, в сторону полигона Кура на Камчатке. Но она почему-то в ту сторону не полетела, так как от этих русских можно всего ожидать. А вот что касается испытаний радиоэлектронного комплекса EISCAT или, обобщённо, HAARP, то рассуждения на эту тему прекращались, едва начавшись, так как установка эта находилась под завесой строжайшей секретности и, вообще, мало кто из простых обывателей знал, что это такое. К тому же присутствие американских офицеров и американцев в гражданской форме наводило на размышления о том, что этот натовский объект представляет собой нечто очень серьёзное. Правда, кто-то из досужих высказал предположение, что русские запустили ракету, чтобы напугать Обаму, а в ответ на это по приказу Обамы или Командующего силами НАТО Норвегия запустила свой Комплекс, чтобы сбить или даже не дать взлететь «Булаве» – ведь HAARP не что иное, как «лучевая пушка» – и это спровоцировало вот такое чудо в небе. Вполне возможно, тем более, что от натовцев можно ожидать не меньших фокусов, чем от русских. Не исключено также, что запуск ракеты был, своего рода, прикрытием: просто, выполнялся какой-то эксперимент на Комплексе, и необходимо было отвлечь от него внимание, сославшись на, якобы, пуск российской ракеты. Хотя на запрос норвежской стороны российская ответила, что никаких запусков в тот день на её территории не осуществлялось.

И, в общем-то, это соответствовало действительности, так как акватория Баренцова моря, с подводных лодок на котором, собственно, и осуществляются запуски ракет, уже являлась нейтральными водами. Одним словом, норвежская спиральная аномалия для многих так и осталась загадкой.

I

А несколько ранее до описываемых событий в городке Васильсурске, что в 150 километрах от Нижнего Новгорода, за лесом двадцатиметровой высоты антенн, поросших снизу кустарником, в хозяйственном корпусе, находящемся рядом с лабораторным и трансформаторной подстанцией, за небольшим столом вели спокойный, неторопливый разговор трое мужчин. Возможно, вели они его сидя, возможно стоя, с непременным приложением в виде дымящихся сигарет, а, возможно, что и без них, ломая при этом стереотип настоящего мужчины с отменным здоровьем и отсутствием каких-либо противопоказаний. Поспешность в разговоре была не только неуместна, но и противоречила духу здешних мест. Утопающий в зелени садов городок, расположенный на живописнейшем берегу Волги, в местности, прозванной Волжской Швейцарией, настраивал на неспешный житейский лад, схожий со скоростью передвижения баржи по той же Волге или с темпом заунывной в прошлом бурлацкой песни. Но, несмотря на неторопливое похмельно-разгульное прошлое, да и настоящее, практически всех средне-русских городов и, тем более, городков, этот имел довольно интересную историю. Основан он был в 1523 году Василием III после похода на Казань, спровоцированного массовым убийством там русских купцов и московского посла. В честь основателя получил название Васильгород или просто Василь. Красоты его окрестностей запечатлели на своих полотнах Левитан и Шишкин, а любовался этими красотами писатель Степан Гаврилович Петров, он же Скиталец, и отдыхавший здесь позже его друг Максим Горький. Кстати, во время Великой Отечественной войны теперь уже в Васильсурске находилась балетная труппа Большого театра с будущими звездами балета Александром Лапаури и Раисой Стручковой. Сегодня этот городок с населением в 1200 человек имеет, пожалуй что, мировую известность, но только в очень узких кругах, а всё благодаря лесу двадцатиметровых антенн, упоминание о которых было выше.

Так вот, в чаще этого леса мирно беседовали трое мужчин. По их внешнему виду, скрытому за одинаковыми белыми халатами, трудно было определить, каким родом деятельности они занимались здесь. По логике вещей, они должны были быть учёными-астрофизиками в должности научных сотрудников, хотя не исключалось, что они представляли какое-нибудь военное ведомство, в том числе – а, скорее всего, так оно и было – его секретные службы. Возможно, что белых халатов на них и не было, равно как и не было на них военных мундиров, а были они одеты в обыкновенные костюмы при рубашке с галстуком, цвет которого никак не соответствовал цвету рубашки, да и самого костюма тоже. У них, конечно, имелись паспортные имена и фамилии, но поскольку объект был строго засекречен, то здесь они фигурировали просто как работники обслуживающего персонала, узнаваемые по лицам, а при общении по званиям – от майора до генерала. И ещё одно различие состояло в том, что те, которые были по званию старше, являлись собственно сотрудниками, а которые помладше – пока ещё только стажёрами. Поэтому не так важно, кто из них произносил ту или иную фразу, важен был смысл самого разговора. А разговор этот по своему содержанию, если учесть, что происходил он не в среде жителей, по уровню развития не отличающихся от большинства обитателей таких же средне-русских городков, а в абсолютно изолированной атмосфере, был очень даже далёк от простых житейских тем.

– Не выходят у меня из головы эти заявления американцев в лице журналиста Скотта Стивенса – говорил один из них – по поводу наших «русских дятлов». О том, что мы, якобы, создали передатчик инфранизких частот, из которого облучали сотрудников американского посольства в Москве сигналами в соответствующем диапазоне, в результате чего они теряли трудоспособность и с ужасными головными болями заканчивали рабочий день.

– Но это никем не подтверждено. К тому же никаких официальных заявлений по этому поводу американцами предъявлено нам не было. Хотя за океан, в США, электромагнитные волны такого диапазона мы один раз, кажется, посылали.

– Да, действительно, посылали. А что касается заявлений, то, как же они могут быть предъявлены, если никакой регистрирующей аппаратуры у них нет. И доказательством того выдающееся достижение нашей разведки – здание посольства Соединённых Штатов в Москве, превращённое в огромное «ухо», которое практически за всё время прослушки им обнаружить так и не удалось. На той аппаратуре каждый шорох был доступен для записи и анализа. Датчики монтировали даже в сварные конструкции здания, причём по плотности материала они соответствовали окружающему металлу и были недоступны для рентгеновского анализа. Эти системы способны были функционировать автономно десятки лет.

– Но американцы всё же, в конце концов, как-то их вычислили: и наших «дятлов», и наших «клопов». А вот их последняя разработка – летающая «муха-робот», – не имеющая, правда, отношения ни к тем, ни к другим, действительно, на грани фантастики в мире и «вычислению» пока что не подлежит. Хотя это уже совсем из другой области. Что же касается регистрирующей аппаратуры, то у нас она, между прочим, тоже отсутствует. Всё делаем вслепую, на авось, а ведь эксперименты, которыми мы занимаемся, чреваты непредсказуемыми последствиями. Вспомните, только в прошлом году катастрофу с танкером «Престиж» у восточного побережья Испании: в море вылилось 77 тысяч тонн нефти. Далее, ураган «Катрина», унёсший 200 тысяч жизней. Правда, этот «подвиг» приписывают японским якудзи, купившим у нас генератор для выброса плазмы, и с его помощью отомстившим Соединённым Штатам за уничтожение Хиросимы в год 60-й его годовщины. Так что, прямо или косвенно и то, и другое – как бы, наших рук дело. А что стоит за ними? Перечисляю. Катастрофа в районе Боденского озера, катастрофа СУ-27 в Скнилове под Львовом, «наводнение века» в Европе, Сычуаньское землетрясение, случившееся недавно. И, наконец, эта непонятная апатия целых народов на постсоветском пространстве – не их ли это проделки? А ведь мы ещё в 1978 году подписали конвенцию, правда, участниками её оказались всего четыре государства, но, тем не менее, консультативный комитет экспертов не собирался ещё ни одного раза.

– А вот это не наш вопрос. Вы же, надеюсь, прекрасно понимаете, что и мы, и они выполняем одну и ту же задачу по усовершенствованию этого вида оружия и всякого рода конвенции не более как прикрытие, иными словами, «липа».

– По мне, так лучше его запрет, чем усовершенствование.

– Ну, это мнение лучше оставить для размышлений с самим собой и желательно во время сна. И потом подумайте, где и какую зарплату Вы будете получать после желаемого Вами запрета.

Видимо, произнесший эту фразу был старшим по званию, и уж он-то точно представлял соответствующие органы Российской Федерации. Поэтому пресекать всякого рода вольнолюбивые высказывания было его обязанностью, можно даже сказать, инстинктом. А, между тем, разговор продолжался в начатом русле.

– Хорошо – не унимался подчинённый – но ведь факт, что, прежде всего, страдают от подобных испытаний экология и природа вообще. Мне вот рассказывали, что во время Олимпиады в Афинах, как раз после наших пробных запусков «Суры», потеряли ориентацию почтовые голуби, выпущенные рядом с Грецией, в Румынии. Из восьмисот пятидесяти вернулись домой только тридцать. А в Англии в прошлом году ни с того, ни с сего атаковали сады и парки волнистые попугайчики, родиной которых, как известно, является Индия.

– Это ни о чём не свидетельствует. Мало ли что им могло взбрести в голову, этим попугайчикам. Такие аномальные случаи наблюдались ещё задолго до появления и американских Комплексов, и наших, между прочим, тоже. Кстати, знаете вы или нет, таджикистанский стенд ГИССАР заработал недавно на полную мощность.

– После вливания, понятное дело, денег нашей Минобороны.

– Не без этого, конечно. Хотя, должен вам сказать, что значительная часть их окупается и в военном, и в научном плане. Во-первых, мы научились с помощью установки обнаруживать местонахождение натовских подводных лодок. Во-вторых, производить подземную томографию и, таким образом, находить полезные ископаемые, находящиеся на значительном удалении от нас. Более того, подземные бункеры и хранилища искусственного происхождения. Вся Северная Америка на глубине до тысячи метров у нас, как на ладони. Точно так же, как вся наша территория и Китай – на ладони у них.

– Никак длинную руку Кремля мы заменили ещё более длинной с круглой ладонью «Суры» – попытался сострить один из беседующих. – Но какую же это надо иметь ладонь, чтобы всё на ней уместить?

– Представь себе, не более компьютерного монитора. Но всё это и нам, и им – я имею в виду американцев – известно. Не известны, или не известны до конца только некоторые вещи, например, отдельные параметры носителей стратегических вооружений. Вот за ними и они, и мы охотимся. Шпионим, фотографируем, вербуем специалистов и некоторые продаются. За солидные или ничтожные счета в швейцарских банках – в зависимости от ценности информации. Вон за нашей суперторпедой или ракето-торпедой «Шквал», какая разгорелась охота ещё в 70-е годы? Помните дело Эдмунда Поупа, по кличке «паук»? Но это было в самом начале разработок. А что произошло позже, помните? Мы хотели её модернизированный вариант продемонстрировать китайцам, и делегация была уже приглашена на пуск, а что случилось с «Курском», не забыли? А ведь американцев интересовало только одно: устройство формирования вакуумной каверны или кавитационного пузыря на торпеде и возможность её маневрирования подо льдами Ледовитого океана. Ни много, ни мало. И с «Булавой» сейчас происходит то же самое. Ну не можем мы её довести до ума: из восьми пусков только два удачных. К тому же нет уверенности, что те остальные шесть не были уничтожены сильно разогретой плазмой, точнее, плазмоидом, после включения норвежского Комплекса или даже просто созданием помех в нашей радиолокационной станции раннего обнаружения пусков ракет. Но, попробуй, докажи – можно только предполагать. А ведь сроки принятия на вооружение этой ракеты уже установлены – это 2012 год. Но у них, должен вам сказать, тоже не всё так гладко. Скажем, чем отличается наш принцип доставки блоков с зарядами, как мы их называем, «виноградная гроздь» от их так называемого «школьного автобуса» так понять и не могут. А, может быть, просто показывают нам, что не могут понять и определить, какой из них лучше. Поэтому роют под нас, где только могут. Вот на Воткинском заводе, где производятся ракеты «Булава», круглосуточно дежурят американские инспекторы. Они определяют габариты груза, вводят их в компьютерную базу, фиксируют точное время изготовления, даже весь производственный цикл отслеживают. Кроме того, не менее двух раз в сутки обходят по периметру территорию завода, – а это около четырёх с половиной километров – не появились ли новые ворота, дополнительные средства транспортировки, не было ли несанкционированного вывоза груза? А всё для чего? Чтобы хотя бы косвенно вычислить то, что не под силу напрямую. Смешно, правда?

Двое слушавших пожали плечами, не совсем согласившись с тем, что это так уж смешно, но ничего на это не ответили. А информировавший развернул газету, похоже, предназначенную для внутреннего пользования, и стал читать короткую заметку в ней.

– Вот, послушайте. Здесь про нас.

Загадочная база «Сура» на вид оказалась сооружением невзрачным. На полигон ведет старая каменная дорога, бывший сибирский тракт. Она упирается в обшарпанную кирпичную сторожку с забавной табличкой при входе: «Здесь в 1833 году проезжал Александр Сергеевич Пушкин». Поэт тогда направлялся на восток собирать материал о восстании Пугачева. Теперь заброшенный тракт ведет в соседние деревни Республики Марий Эл, которые начинаются сразу за оградой полигона. Мог ли даже подумать тогда русский поэт, что через сто пятьдесят лет после его смерти на этом месте будут твориться уму непостижимые в его время чудеса. Российский «погодный» объект «Сура» сопоставим по мощности с американским НААRР и находится в центральной полосе России, в глухих местах, в 150 километрах от Нижнего Новгорода. Принадлежит «Сура» Научно-исследовательскому радиофизическому институту, одному из ведущих НИИ СССР.

«Сура» представляет собой несколько проржавевший, потрепанный безденежьем, но вопреки всему еще функционирующий стенд. На площади 9 гектар стоят ровные ряды двадцатиметровых антенн, поросших снизу кустарником.

В центре антенного поля расположен огромный рупор-излучатель величиной с деревенскую избу, с помощью которого изучаются акустические процессы в атмосфере. На краю поля – здание радиопередатчиков и трансформаторная подстанция, чуть вдалеке – лабораторный и хозяйственный корпуса."Сура" строилась в конце семидесятых годов и была введена в эксплуатацию в 1981 году. На этой совершенно уникальной установке были получены крайне интересные результаты поведения ионосферы, в том числе открыт эффект генерации низкочастотного излучения при модуляции ионосферных токов, названный позднее по имени основателя стенда эффектом Гетманцева.

На первых порах работы на "Суре" финансировались в значительной мере военным ведомством, но после развала Союза такие работы больше не проводятся. Как не проводятся и в Капачах, что под Чернобылем, ввиду аварии, в результате которой радиоактивные элементы осели на антеннах, и на Дальнем Востоке, где установка оказалась просто разворованной местными жителями. И, тем не менее, сейчас мы работаем не только в интересах отечественной науки, но и участвуем в международных проектах исследования ионосферы.”

В это время включилась сирена на пятнадцать минут, а это означало, что объявлена «готовность № 1» к начинающемуся на Комплексе очередному геофизическому эксперименту. Что являлось его целью, было известно только старшим офицерам в гражданской форме, да ещё, возможно, Господу Богу, хотя, скорее, дьяволу. Впрочем, судя по тому, что Комплекс за глаза называли микроволновой печкой, в которой разогревают безобидные пищевые продукты, не более того, вряд ли он мог быть причислен к какому-либо дьявольскому изобретению. Но сотрудники имели на этот счёт своё, несколько иное мнение. Пришлось свернуть газету и каждому отправиться на отведенное ему рабочее место.

II

А четырьмя годами ранее, точнее, 26 августа 2005 года, на следующий день после урагана «Катрина», пронёсшегося над Новым Орлеаном, в камбусе университета в норвежском городе Тромсё за столом в своей квартире преподавательского дома сидел довольно преклонного возраста профессор. Он принадлежал к той ещё старой категории профессоров, которые в течение всей своей жизни обобщали опыт и знания, чтобы блеснуть этим сгустком в достаточно зрелом возрасте и по праву получить это звание и место. Звали его Гуннар Ли, а университет, в котором он преподавал, был самым северным и, наверно, самым интернациональным в мире: здесь учились норвежцы, русские, квены, вьетнамцы и далее по списку – можно было бы перечислить до ста других национальностей. Как и все студенты в мире, студенты этого университета ездили летом в порядке культурного обмена во многие страны мира, в том числе и в города-побратимы России – в Мурманск, Архангельск, Нарым. Город, в котором они учились, располагался частично на материковой части, частично – на островной и был, кроме университета, известен ещё и тем, что у его берегов во время II мировой войны англичане после целого ряда безуспешных попыток затопили немецкий линкор «Тирпиц», во время бомбардировки которого погибло около тысячи военнослужащих вермахта. По законам войны, если они для неё существуют, военные трофеи, доставшиеся победителю, остаются у него в руках и уже не возвращаются побежденному ни при каких обстоятельствах. Так же обстояло дело и с затопленным линкором. Для маленькой Норвегии этот металлический гигант явился источником сырья для нескольких отраслей производства. Было известно, что некоторые части линкора, в частности его обшивка, использовались Дорожным департаментом Норвегии как временное покрытие стратегически важных дорог, а некоторые – менее ценные – переплавлялись на изделия лёгкой промышленности, например, брошки и прочую бижутерию. Ношение таких вещей являлось своеобразным символом победы над нацизмом, хотя никто из приобретших подобные изделия, не знал о происхождении материала, из которого они были изготовлены. Профессор, например, уже в течение многих лет носил ремень, пряжка которого тоже была выполнена из той же линкоровской стали.

Но, в конце концов, какая была для него разница, немецкого производства или отечественного являлась сталь, из которой изготовили его пряжку – в данный момент он рассматривал фотографии старинного семейного альбома. Они были гораздо интереснее вопроса о марке стали, ибо являлись иллюстративным материалом не только родословной самого профессора, но и трагического отрезка времени в истории страны, да и всей Европы в целом. Начать надо с того, что у профессора была совершенно корейская по звучанию фамилия Ли, хотя по национальности корейцем он не был, он был норвежцем во втором поколении, а чистокровная русская женщина, носившая в девичестве не менее русскоязычные имя и фамилию Мария Губонина, приходилась ему матерью. Странного в этом ничего не было, так как русских в Скандинавии всегда было огромное количество, учитывая тот факт, что Финляндия, соседка Норвегии, в течение ста девяти лет являлась территорией Российской империи. Однако, взаимосвязи эти берут своё начало с незапамятных времён, когда норвежцы осваивали берега Ладожского озера, а русские поморы возили к ним в это время соль для засолки рыбы. Особенно много появилось их после русско-японской войны 1904-5 годов, и выделялись среди них знаменитые точильщики ножей, топоров и ножниц. Едва перейдя не охраняемую, практически, в те годы границу, обозначенную привинченной на двух металлических столбах доской с надписью на левой стороне горчичного цвета буквами «NORGE» и на правой – малиновыми буквами «РОССИЯ», они начинали орать во всё горло: «Кому точить ножи, ножницы, топоры!» И ещё добавляли: «Доводка лезвия – на кожаном ремне!» Желающих иметь острые инструменты было, хоть отбавляй. Потом вдруг выяснилось, что половина из этих самых безобидных точильщиков являлась агентами царской охранки, по-другому, русскими шпионами. Пришлось норвежцам на всей протяжённости в сто девяносто шесть километров установленной ещё в 1826 году границы усилить пограничные патрули, ну и русским сделать, соответственно, то же самое. В те, далёкие уже от нас годы, такое обоюдное действие, наверно, дало определённый – для кого позитивный, для кого негативный – результат, хотя вопрос шпионажа не сняло окончательно, поскольку вопрос этот вечен, как проституция или, скажем, контрабанда. Но если проституция, в отличие от контрабанды, может быть и легальной, то вот шпионаж легальным быть никак не имеет права. Каждый день где-то в мире крадут особой важности государственные бумаги, фотографируют стратегически значимые военные объекты, чертежи и схемы, за что порой и арестовывают или убивают такого вора или фотографа бесшумным оружием. Но в последнее время подобного рода деятельность в пользу своей страны или мира в целом становится анахронизмом. Сегодня «пауки» из всемирной паутины выдают на блюдечко, то есть, на мониторы сверхмощных компьютеров, находящихся в соответствующих учреждениях, любую самую конфиденциальную информацию, для получения которой надо просто-напросто взломать секретную компьютерную базу или, иными словами, просто надо суметь совершить виртуальную кражу. И решающую роль сегодня в этом противостоянии политических курсов, военных сил, борьбе за приоритет научных открытий и изобретений играют не столько агенты, разведчики и резиденты, сколько простые компьютерные хакеры. Но это, так сказать, к слову.

Итак, повторяем, профессор сидел в своей квартире в городе с удивительным прозвищем «Париж Севера» и, листая страницы альбома, внимательно всматривался в открытки и фотографии, помещённые в нём. Коллекция, кстати, не была такой уж внушительной и, самое главное, с временными пробелами, так, будто человек, собиравший её, не фотографировался несколько лет подряд вообще или же изъял определённые фото по каким-то, ему одному известным, причинам. Что было вдвойне непонятно, так как ещё пятьдесят лет тому назад единственной формой оставить по себе память был бумажный отпечаток, сделанный с негатива. Принадлежал альбом матери профессора, и он догадывался, что являлось причиной этих, когда-то документально подтверждённых, биографических пробелов. Их, конечно, можно было заполнить, прочитав вышедшую на норвежском языке книгу «Гитлеровский шпион на пуантах», посвящённую его матери, с которой он ознакомился, как только книга эта появилась в книжных магазинах Норвегии. Но художественная литература имеет право на вымысел, фантазию и, увы, перевирание фактов, в результате чего изображённый персонаж бывает очень далёк от реального, и предстаёт чаще всего таким, каким хотелось бы его видеть автору. Так вот, перелистывая альбом с фотографиями и перечитав книгу, профессор сделал вывод, что отсутствие их, то есть фотографий, в определённые периоды времени было обусловлено конспиративными причинами, когда его мать выполняла те или иные задания, возможно даже, находясь за пределами страны. В тридцатые годы, после того, как к власти пришёл Гитлер, да и когда уже более-менее встал на ноги Советский Союз, шпиономания в Европе достигла невиданных размеров. И ничего, в общем-то, не было удивительного в том, что его мать, желая, а может быть, не желая снискать себе лавры Маты Хари или Марии Закревской, а, быть может, и Ольги Чеховой? – что, возможно, при хорошей голове и красивой стати было тогда модно, – позволила себя завербовать. Ну и, наверно, склонность к авантюризму, который сложно или невозможно было реализовывать в ближайшем окружении, тоже сыграла здесь не последнюю роль. Это уже после войны, то ли мода изменилась, то ли сам характер шпионажа, только на место красивых женщин-шпионок пришли красивые шпионы-мужчины, как это было, скажем, в ГДР-овской «Штази», которые знакомились с женщинами из секретных институтов власти враждебной страны и через них добывали нужную информацию. И те во имя вспыхнувшей внезапно любви шли на преступление против своей родины. В браки таким мужчинам вступать было запрещено ввиду вымышленных имён и фамилий, которые они носили, и оставалось в самый разгар любовных отношений и после, разумеется, полученной информации таинственным образом исчезать, оставив свою, так сказать, «соломенную вдову» наедине со слезами. Но в данном случае ситуация выглядела, скорее, наоборот: Мария Губонина «оставляла с носом», да и с рогами тоже, не одного красавца-мужчину из секретных институтов власти. Можно себе только представить, сколько «носорожцев» разгуливало по их коридорам, даже не подозревая о том, какой обезображенный вид придала им эта красивая русская женщина.

А ещё у профессора хранился дневник матери, который, как и альбом с фотографиями, попал к нему совершенно случайным образом. На чердаке пострадавшего от бомбардировки дома, в котором до войны и во время неё жила его мать, оставалась кое-какая рухлядь. Новые хозяева буквально за месяц до описываемых событий затеяли в нём ремонт. Все вещи с чердака решено было выбросить, и каково же было удивление хозяев, когда при транспортировке большой плетёной корзины, принадлежавшей его матери, у неё обнаружилось двойное дно, из которого вывалились на пол альбом, коробка из-под гаванских сигар с гадальными картами и толстая тетрадь, оказавшаяся дневниковыми записями. Записи были сделаны на русском языке, и хозяйка не поленилась поискать по домовой книге бывших хозяев дома и, уточнив по базе данных родство профессора с бывшей владелицей дома Марией Алексеевной Губониной, вручить ему эти вещи, как память о его матери. Он был, естественно, тронут таким вниманием, и вот сейчас листал страницы дневника, а вместе с ними и годы прожитой ею жизни. Так вот, в нём хронологические пробелы, о которых шла выше речь, были в какой-то степени заполнены, но насколько подлинно, оставалось только гадать. Ведь мать его принадлежала к миру искусства, а у таких людей реальность и фантазия очень часто меняются местами либо, в лучшем случае, переплетаются и взаимопроникают друг в друга. А вот гадальные карты, которыми пользовалась она, были раритетом, ибо в них энергетически накопилось, надо полагать, неимоверное количество предсказаний, так как Мария Алексеевна в течение жизни хотела с их помощью знать всё о своём будущем. Вот только чтобы узнать, в какой степени исполнилось то, что показывали в своё время карты, надо было быть экстрасенсом. Но профессор им не был. К сожалению, он и мать-то помнил очень смутно, так как последний раз видел её в четырёхлетнем возрасте здесь, в Тромсё, и только спустя тридцать два года, то есть в 1976 году узнал о её смерти в Барселоне, в Испании, где она проживала под фамилией Марины Норег. Он знал про неё ещё и то, что она училась в Петербурге в балетном училище имени Вагановой, революция помешала его окончить, что попавшие под горячую руку родители её были расстреляны пьяными матросами, и она вынуждена была бежать на юг, который находился тогда под белыми. Видимо, расставание с Петербургом и с Москвой было для неё, в ту пору восемнадцатилетней девушки, страшным и безысходным и, наверно, поэтому она собирала открытки, посвящённые этим столичным городам. Одну из них как раз и рассматривал профессор.

Санкт-Петербургское шоссе с аэросанями в XXIII веке на открытке 1914 года.

Красивая, ясная зима 2259 года. Уголок старой веселящейся Москвы. Древний "Яр" по-прежнему служит местом широкого веселья москвичей.

Он заканчивал когда-то математическо-естественный факультет здесь, в университете города Тромсё, и всякого рода исторические документы, к тому же связанные с Россией, которую он как бы должен был знать и любить, не давали ему покоя. Может быть, даже правильнее было бы сказать, что его интересовала не столько сама Россия, сколько мать, жившая там и всё, что было связано с ней на том этапе её жизни. И вот следующая фотография как раз и давала ответ на один из таких вопросов. На ней был запечатлён красивый мужчина атлетического телосложения в позе то ли Геркулеса, то ли Аполлона с единственным прикрытым местом на теле и вызывавший в те годы вожделенную страсть у женщин. Женская эмансипация, захлестнувшая в начале ХХ века, как Европу, так и Россию, позволяла не стесняться больше своих сокровенных тайн и желаний и на всех углах и перекрёстках говорить о них и даже выплёскивать их каждому встречному и поперечному. Этой страстью Марины стал Георг Лурих, под псевдонимом которого скрывался Исидор Лурье – знаменитый эстонский борец, чемпион мира по поднятию тяжестей, автор нескольких книг и владевший чуть ли не восемью иностранными языками. Одним словом, личность, в которую нельзя было не влюбиться. Правда, при этом следовало ещё и не ошибиться в объекте своего вожделения, потому как в ту пору всякого рода мошенников и авантюристов тоже хватало, и было их не меньше, чем сегодня, особенно в среде так называемых летучих антреприз, цирков-шапито и бродячих концертных исполнителей. Вся история Руси испещрена именами самозванцев, начиная от российских царей и заканчивая чемпионами мира по поднятию тяжестей и французской борьбе. Этих последних гуляло тогда по объятой политическими и социальными ураганами стране преогромное количество, и определить, кто есть кто, было совсем не так просто. Из дореволюционных газет можно было узнать, как выглядел, к примеру, один из таких «мировых» чемпионатов в произвольно выбранном российском городе из газетного анонса и в действительности. На цветастой цирковой афише вы могли прочитать: «12 борьб за вечер», а внизу приписка: «Дамы допускаются бесплатно». После того, как гасли огни, выходивший в манеж шпрехшталмейстер или арбитр выкрикивал «Парад-ретур!» и затем нагло объявлял:

«– Ван Риль (Голландия), – хотя вместо Ван Риля раскланивался Ваня Прохоров из Кинешмы.

– Знаменитейший бельгийский борец, чемпион мира Стера. (Петруха Иванов из волжского села Кандаурово).

– Гость из Франции (муромчанин Гриня Пигулькин).

– Наизнаменитейший чемпион чемпионов Иван Максимович Поддубный (похожий на него вятский мужик, бывший моряк Вася Бабушкин).

– Великий и непобедимый Георг Лурих (один из «липовых» Лурихов)»…

Но в данном случае это был подлинный Лурих, тот самый непревзойдённый чемпион чемпионов, который в своё время боролся даже со знаменитым вором Ванькой Каином, отбывшим четыре года сахалинской каторги за свои похождения и возвратившимся после этого в Петербург. Но эта схватка была, скорее, шутки ради, а может быть, для экзотики или для рекламы, не более того. И восемнадцатилетняя Марина влюбилась в Георга, причём настолько, что, скитаясь по югу России, кишащему в те годы беженцами, проходимцами и бандитами, пошла на его выступление в цирке города Армавира и, подойдя, откровенно заявила о своих чувствах к нему. Георг, привыкший к такого рода девическим излияниям, тем не менее, несколько смутился и, увидев, что перед ним, по сути, юное дитя, годящееся ему в дочери, сказал, что он, конечно, очень тронут таким признанием, но ответить взаимностью вряд ли сможет. Марина была барышней не из Смольного института, поэтому быстро справилась со своими чувствами и слёз по поводу отказа лить не стала, однако лицо её выражало горькое разочарование. Чтобы как-то утешить бедное дитя, Георг сообщил ей, что через месяц он возвращается после гастролей в Петербург, назвал гостиницу, в которой он обычно останавливается, и что рад будет видеть её у себя в гостях. Но возвратиться в Петербург ему было уже не суждено, так как в том же Армавире он заболел брюшным тифом и через неделю умер. Где-то там и был похоронен в братской могиле, поскольку таких безымянных трупов набиралось тогда, в разгар эпидемии, тысячи. Как напоминание о великом атлете остались две скульптуры, выполненные скульптором Адамсоном: «Чемпион» и «Калевипоэг у врат ада». Говорят, что и в Америке кто-то ваял с него гипсовый портрет, но если это так, то там, в Америке, он где-то и затерялся.

А Марина хранила у себя открытки с его изображением в позе первобытного Адама, которые тогда ещё свободно продавались в книжных лавках. Хранила и любовалась, хотя суровая действительность всей своей непреодолимой мощью давила на романтические фантазии девушки и в приказном порядке давала ей понять, что пора заняться более прозаическими вещами.

После случившегося с Лурихом она была в состоянии жуткой депрессии, более того, страх неопределённости смертельной удавкой сжимал её горло. Она за бесценок распродала все свои золотые украшения, которые ей удалось вывезти из Петербурга, чтобы как-то не умереть с голоду. Остались только два кольца на руке и эмалевые серьги в ушах. При её потрясающей красоте опасно было ходить по Армавиру, тем более, что проживали в нём, в основном, армяне-чергесогаи, которые хоть и были христиане, но по природе своей горцы и дикие нравы их даже сам Господь-Бог не в силах был искоренить. Надо было либо знакомиться с каким-нибудь офицером и отправляться на Галипполи, либо возвращаться домой в Петербург. Первое её испугало, ибо довериться незнакомому мужчине и уехать с ним в никуда, каким в ту пору представлялось будущее русским эмигрантам, не очень сочеталось с её, хоть и несколько авантюрным, но всё-таки рассудочным характером. Второй же выход из ситуации представлялся более реалистичным, так как в балетном училище, кроме ремесла, выпускникам прививали ещё и любовь к своей великой родине, что в те времена было чертой характера практически каждого русского человека. Правда, родина для молодых танцовщиков ассоциировалась больше с балетным станком и пуантами, но мысль о том, что только на этой земле может существовать лучший в мире балет, укоренялась в них с каждым исполненным ими гран-па или фуэте. Хотя революционные события внесли существенные коррективы в их мировоззрение, а суровая действительность – прогрессирующее взросление, правда, в так и оставшееся детским восприятие окружающего мира, не искореняемый из сознания инфантилизм остался у многих из них на всю жизнь.

Петербург встретил Марину своей суровой насупленностью и напуганной вздыбленностью всего того и всех тех, кто привык жить во взаимной гармонии, а, точнее, в соответствии норм поведения и жизненного уклада политическому устройству и эстетическим ценностям в стране. Люди по улицам бегали в какой-то растерянности и с непониманием того безобразия, которое творилось вокруг. В бывшей квартире её родителей разместился революционный штаб с грудой окурков на полу, в одеждах её матери разгуливали прачка и дочка извозчика, жившие в первом этаже дома. По улицам шлялись подозрительные типы, грабящие и ворующие всё, что плохо лежало или оставалось без присмотра. Вся Лиговка от Обводного канала до площади Знаменской, ныне Восстания, превратилась в сплошную воровскую «малину». Заборы пестрели объявлениями желающих менять на сигареты и продукты питания тонетовские стулья, гамсуновские кровати, комоды-шипуази и прочие псише, столы и табуретки. Невский проспект начинал зарастать травой, по нему больше не ездили пролётки и автомобили, так как был упразднён транспорт буржуев, и поэтому люди ходили пешком и по тротуарам, и по проезжей части.

Читая эти строки из дневника своей матери, профессор никак не мог представить себе заросший когда-то травой Невский проспект, по которому он, естественно гулял, будучи в командировке в 1998 году по приглашению «Института динамики геосфер Российской Академии Наук» и посетив Петербург. Тот ничем не отличался от главных магистралей других европейских городов, даже, более того, был гораздо шире и длиннее. И хоть бывшую столицу и называли Северной Венецией, ничего общего с этим итальянским городом у неё не было, разве что такое же наличие каналов, но без гондол и гондольеров и с холодной в течение всего года водой в Неве. Взаимо-перпендикулярные улицы с вполне европейской архитектурой, да и шоссе, выходящие из города во всех направлениях как-то не вязались с бытующим на западе мнением о русских дорогах, имеющих репутацию «семи загибов на версту». Правда, поговорка эта касалась дорог не просыхающей российской глубинки, в которой побывать профессору довелось тоже. И добирались они до этой глубинки сперва самолётом, а потом уже, как говорили в старину, «на перекладных». Поездка эта вписывалась в рамки научной программы пребывания делегации норвежских учёных-астрофизиков в Российской Федерации, членом которой являлся и он. Возили их в тот самый Васильсурск, где находится российский радиокомплекс «Сура», о котором упоминание было выше. Ничем, кроме как метеорологическими исследованиями, на этом комплексе в те, тяжёлые для России годы, там не занимались. Впрочем, как знать, чем там занимались ещё, хотя рассказывали членам норвежской делегации, естественно, только об этих исследованиях. Ну, а затем повезли смотреть генератор для выброса плазмы в ионосфере, который был обещан американской стороне по договорённости, достигнутой на переговорах с Борисом Ельциным. Это было стратегической ошибкой российской стороны, ибо, после того, как американцы осуществили из проданного генератора выброс плазмы на высоте 270 километров, они поняли, какое страшное оружие можно создать на этом принципе с подачи русских. К тому же от хронического безденежья подобного рода генераторы Россия продала ещё десяти странам, в том числе и японцам. Но про всё это станет известно несколько позже, когда профессор, имеющий самое непосредственное отношение к проекту, вернётся домой в Норвегию. Правда, не совсем так гладко закончилась для него эта поездка, как он себе представлял, потому что в самом конце её, на прощальном ужине, к нему подошёл один товарищ от российской стороны и негромко сказал по-английски:

– Мы знаем про Вас всё, в том числе и про Вашу мать Марию Губонину. Возможно, Вам известно, что она сначала работала на нашу страну, а потом стала работать на немцев во время оккупации Норвегии. Я надеюсь, что Вы здравомыслящий учёный и понимаете, что это не пустой шантаж. Поэтому есть предложение, чтобы не переправлять документы о сотрудничестве Вашей матушки с НКВД в Соединённые Штаты и дать Вам возможность спокойно работать и дальше, оказать нам небольшую услугу. Ваш звонок вот по этому телефону будет означать, что Вы согласны. Если звонка в течение недели не последует, мы поступим так, как я Вам только что объяснил.

И он незаметно положил на столик визитную карточку.

Профессор машинально сдёрнул её со стола и положил в карман и только после этого сообразил, что, может быть, делать этого не следовало. Может быть, надо было прервать монолог незнакомца на полуслове и удалиться, как ни в чём не бывало. Но профессор был всё-таки больше учёным, чем разведчиком, к тому же неожиданность подобного рода застала его врасплох. Всю обратную дорогу в самолёте он нервничал, без конца ходил в туалет и мучился одним вопросом – доложить о случившемся своему непосредственному шефу, или же пропустить это, как провокационный трюк со стороны русских? Он больше всего боялся проверок и перепроверок, которые – в случае огласки – начнутся непременно и, как знать, могут явиться причиной его отставки. Хотя, с другой стороны, доказательным здесь может быть только одно: записанный на плёнке разговор, – правда, на самом деле имел место только короткий монолог со стороны русского – и момент прятанья в карман визитной карточки. Но, допустим, он позвонит по указанному телефону и согласится оказать услугу; ведь в таком случае русские рискуют получить двойную игру, что, скорее всего, их вряд ли устроит, хотя и это так же может быть ими предусмотрено. В любом случае, ситуация для него неприятная.

Первое, что он сделал, вернувшись домой, это раскрыл дневниковые записи матери и стал их внимательно читать. Для него – он это чувствовал – они становились своего рода путеводителем по жизни, хотя ничего провидческого в них не было; обычный дневник женщины в духе конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с засушенными веточками цветов и запахом дамских духов, который чудом сохранился после такого количества прошедших лет. Он открыл коробку из-под сигар, в них помимо гадальных карт оказались ещё вырезки из норвежских и английских газет, датированные 1945-м, 47-м и 57-м годами. В одной из них было написано следующее:

«…Однако Гитлер и в этом случае оказался едва ли не самым лучшим союзником англичан. Он боялся, что силам, наступавшим из Осло, не удастся своевременно достигнуть Тронхейма. Разрушенные мосты, как казалось нетерпеливому Гитлеру, восстанавливались слишком медленно, хотя сами войска даже по оценке их противников обладали высоким наступательным духом и проявляли невиданную храбрость и находчивость. Он требовал, чтобы в этом районе больше ни одно моторизованное соединение не вводилось в бой. Лишь, после того как 23 апреля у пленного командира 148-й английской пехотной бригады были захвачены важные документы, значение которых далеко выходило за рамки чисто местных событий, настроение в ставке немецкого командования стало опять “оптимистическим”.

В другой заметке говорилось:

«….Тем временем произошла уже давно назревавшая катастрофа западных держав в Бельгии и Северной Франции, которая сказалась и на событиях в Нарвике. Нельзя было распылять силы, посылая большее количество войск для проведения операции на таком удаленном театре, как норвежский, нельзя было выделить достаточно крупные силы флота для поддержки и материально-технического обеспечения подобной операции, учитывая, что смертельная опасность угрожала самому существованию английского экспедиционного корпуса во Франции. Поэтому 24 мая высший союзный совет решил сконцентрировать все силы на французском театре военных действий и отказаться от действий в районе Нарвика».

После прочтения этих заметок профессор вспомнил запись, сделанную на одной из страниц дневника, стал листать его и в одном месте наткнулся на следующее откровение:

«… Я могла бы одним махом опровергнуть всё, что написано в газетах, но, к сожалению, обязана молчать. А между тем никакого пленного командира 148-й английской бригады не было и в помине, зато был очаровательный бригадный генерал Клод Окинлек, который на том памятном вечере стал тут же за мной ухаживать. Я приняла его ухаживания, сказав, что зовут меня Луиза Лохманн и я являюсь шведской подданной. Выпитое вино вскружило ему голову и, как это часто бывает в походных условиях, а, точнее, в условиях войны, когда неизвестно, что тебе уготовано судьбой на завтрашний день, он предложил мне пойти с ним в его кабинет. Я была в ту пору уже беременна, а после шампанского неважно себя чувствовала, поэтому разрешила ему пообнимать себя и удовлетворила его страсть французским способом. Он был на седьмом небе от счастья и помчался за вином, которого не нашлось в его кабинете. Этого времени оказалось достаточно, чтобы несколько документов, лежавших на его столе, спрятать у себя под платьем и, как ни в чём не бывало, лечь на диван. Через минуту ворвался на крыльях любви доблестный генерал, но я ему тут же заявила, что у меня страшно разболелась голова и я прошу отвезти меня в отель. Западные мужчины галантны и обходительны, для них любой каприз женщины является приказом, который следует тут же выполнить, и это облегчает любую задачу подобного свойства. На следующий день я уже пересекала границу Швеции, а к вечеру снова была в Норвегии, только теперь уже в Осло. На вокзале подозвала первого попавшегося stapo и, назвав имя Бео Бенекке, приказала отвезти меня к нему. Мой красавчик Бео сам прикатил на автомобиле, обнял меня, и мы тут же уехали с ним на загородную виллу. Я отдыхала несколько дней и здесь уже узнала о том, что немецкий гарнизон Эдуарда Дитля, чтобы избежать капитуляции и отступить на шведскую территорию, не только выстоял атаки англичан, но сбросил их в море и окончательно утвердил своё превосходство на норвежской земле…»

Профессор на какое-то время оторвался от дневниковых записей и представил себе свою мать в ставке английского командующего, который гладит её светлые, гладко зачёсанные назад волосы и обнимает её осиную талию. Как ей удалось провернуть столь опасную операцию, которая для неё была не более, чем весёлая забава? И, главное, если верить написанному – для кого? Получается, что не для норвежцев, а для оккупантов. Тех самых, которые оккупировали вскоре и её родину. И почему она пишет, что была в тот период времени беременна? Кем? Им, что ли? Но от кого? И кто тогда его отец? Инженер Эйнар Андреас? Но с ним она развелась сразу же, как только приехала в Норвегию в 1935 году, и они поселились в Осло, в респектабельном районе Frogner. А он-то родился в 1941-м. Неужели его отец тот самый Бенекке, гестаповец, представитель абвера в Норвегии? Хорошенькая новость, особенно, если узнаёшь о ней на седьмом десятке жизни! Впрочем, в этом нет ничего удивительного: у них там, в детском пансионате, про родителей не говорили ни слова, тем более, что все его воспитанники были, как правило, рождены от норвежских матерей, но по отцовской линии они были немцами, более того, немцами-эсесовцами и, как считалось, настоящими арийцами. Но эта «породистость» была важна для исчезнувших с лица земли эсесовцев, но никак не для норвежцев. И как теперь относиться ему к памяти своей матери, ведь она, по сути, бросила его, спасая свою жизнь. Ну да, она собиралась его забрать, как только устроится на новом месте в Испании. А, может быть, она просто хотела показать, что в новых политических условиях она отрекается от сына гестаповца? Выходит, что дороже ей была репутация, а не ребёнок. И когда же она работала на НКВД, а когда на гестапо? Понятно, что в Норвегию она приехала со своим мужем-коммунистом, будучи, наверняка, уже завербованной в Советской России, на немцев стала работать в 40-м, а вот на кого она работала после войны? Ведь такие, как она, люди либо устраняются, либо продолжают быть чьими-то агентами до самой смерти.

Размышляя на эту тему, профессор машинально листал страницы дневника и обнаружил запись следующего характера:

«… практически весь 1936 год мне приходилось ездить на полуостров Рыбачий, в посёлок Цып-Наволок, и встречаться там с норвежцем по имени Херман Аронсен. В 1933-м он был арестован, затем отпущен. Дело было закрыто Мурманским отделением НКВД по распоряжению из Москвы, в связи с передачей его в моё распоряжение в качестве связного. В посёлке проживало около ста норвежских и финских семей, которые селились здесь ещё в ХIХ веке и такой контакт под видом родственных связей был очень удобен для встреч. Мою информацию, насколько я знаю, он передавал какому-то финну, проживавшему в Печенге, на финляндской территории Петсамо. Хороший был мужик этот Херман, умный, надёжный, крепкий, да и по характеру душка. Жаль, что в 37-м его повторно арестовали, и вскоре, кажется, расстреляли. У меня таких, сексапильных, как он, больше не было».

Прочитав это, профессор удивился необычайной откровенности, которую проявляла его мать наедине с листом белой бумаги. Ведь, фактически, это рассекречивание оперативных данных НКВД, к тому же записи эти были сделаны, что называется, по горячим следам, когда выстроенная шпионская сеть была ещё только налажена и не имела, по всей видимости, провалов. Объяснение напрашивалось одно: либо эти записи подлежали уничтожению, но мать по какой-то причине не успела сделать этого, либо этот дневник подделка, не имеющая никакого отношения к ней. Но тогда кому адресовалась эта подделка? Ведь этот дневник в течение семидесяти лет после окончания войны мог уже такое же количество раз быть сожжённым или отправленным в макулатуру. Поэтому не верить в подлинность написанного в нём не хотелось, да и прилагаемые фотографии свидетельствовали о том же. Вот, скажем, очередная, где его мать стоит у своего дома, в который попала авиационная бомба союзников.

Размытая, нечёткая, но реально удостоверяющая, что находящаяся слева женщина есть не кто иная, как его мать, да и записи в дневнике подробно описывают это отнюдь не радостное событие. И если на минуту предположить, что это инсценировка, то, спрашивается, для кого она предназначалась? Нет, здесь всё подлинно. Поэтому он с жадностью продолжает чтение. С этим периодом её жизни ему всё ясно, да и с последующим тоже. Непонятным остаётся только, работала она на немцев, порвав с прошлыми хозяевами, или стала тем самым двойным агентом, перспектива стать которым светила и ему? И если да, то, отбросив идеологию и патриотизм, ей можно было позавидовать, потому что работать на два фронта, да ещё с такими могучими противниками-монстрами, какими были Германия и СССР, могла только очень смелая и изощрённая женщина. Ну, допустим, продолжала она работать на советскую разведку. Так почему же КГБ не шантажировало его раньше? Ещё в 1991 году, когда он был некоторое время корреспондентом газеты «Ньютид», органа социалистической левой партии Норвегии и когда к нему ну чуть ли не в друзья напрашивался его коллега по перу, корреспондент советской газеты «Рабочая трибуна» Михаил Бутков? Тот ничего не говорил о его матери, а просто акцентировал внимание на его русских корнях, как бы стараясь пробудить в нём национальный дух, и, видимо, склонить к работе на Советский Союз. Но внезапно эта назойливость прервалась, и причиной тому, возможно, явился развал СССР и бегство майора КГБ Буткова в Великобританию. Это было довольно громкое дело здесь, в Норвегии, и тот же «Ньютид» сообщил об этом 21 июля 1991 года. А потом, в 96-м, этот скандал с премьер-министром Турбьёрном Ягландом, которого изобличили в связях с КГБ и даже кличку его огласили «Юрий». Правда, позже оказалось, что всё это было не более чем происками жёлтой прессы, хотя к нему профессор имел довольно-таки непосредственное отношение. С премьером он был очень хорошо знаком, поскольку тот курировал проект EISCAT и уже в ту пору в нём принимал самое активное участие. Проект этот инициировали американские военные специалисты после того, как ознакомились в 1985 году с патентом выдающегося учёного, самого рьяного ученика и последователя Никола Теслы – физика из Техаса Бернарда Дж. Истлунда. Запатентованная его работа носила название «Методы и техника воздействия на участок земной атмосферы, ионосферы или магнитосферы», она значилась под № 4686605 и явилась эпохальным открытием в науке. Особенно активизировались американцы после того, как выяснилось, что установка, работающая на предложенном принципе, может наносить удар – без применения каких-либо боевых веществ и средств доставки – по любому району земного шара, и все дальнейшие разработки, связанные с ней, сразу стали «наукой в погонах». И «учёные» этой науки стали составлять львиную долю персонала аляскинского комплекса, строящегося в настоящее время гренландского и вот этого, норвежского. Вместе с этим и доля финансирования из военного бюджета Соединённых Штатов Америки стала такой же, львиной. Хотя официально Комплекс в Тромсё на сегодняшний день содержится семью странами: Норвегией, Швецией, Финляндией, Великобританией, Японией, Германией и Китаем. Но эти страны интересует, в основном, обнаружение пространственно-временного туннеля с помощью этой установки или, как ещё говорят, кротовых нор или червячных ходов или, совсем по-научному, мостов Эйнштейна-Розена и, таким образом, выход во Вселенную. А вот американцы рассматривают уникальные возможности её, прежде всего, как новый вид оружия.

И ничего в этом не было удивительного, что на том званом ужине к нему подошли и напомнили о себе; он ведь в ту пору уже участвовал в проекте, а Россия, как стали говорить там у них, «встала уже с колен» и прекратила это безобразное «обтирание ног об себя» другими государствами. Но он ничем не обязан этой великой и неустойчиво-переменной стране, к которой он, по сути, имеет очень отдалённое отношение – ведь родился-то он на норвежской земле, а по законам западного мира и родина, и кровь определяются по месту рождения, а не по происхождению матери. Да и, кроме того, особых симпатий к бывшей её родине он никогда не испытывал. Был он, правда, ещё подростком, когда в 1956 году просочились на Запад материалы, связанные с развенчанием культа Сталина, про который даже сегодня он имел весьма смутное представление. Уже тогда западные коммунисты, да и социалисты тоже, разуверились в правильности избранного ими пути, а страну и её таких же сталинских правителей заклеймили позором, который и в настоящее время, после развала СССР, всё ещё призраком бродит по Европе. А ещё он слышал мнение о русских, как о нации, которая более глупых решений и не менее глупых действий, чем принимаемые, находясь в свободном мире, не в состоянии принять, хотя это утверждение касается уже ныне действующих политиков. И при этом упоминают о коридоре, который Запад предоставляет России и в котором она – и только в нём – имеет возможность двигаться вперёд. Естественно, что этот коридор выгоден для Запада и совсем не выгоден для России, но это уже, как говорится, её проблемы и совсем другая тема разговора.

Но ему-то, профессору, до всего этого, какое дело? Да, мать его работала на советскую разведку, но когда это было? Да, потом изменила присяге или подписке, но он-то здесь причём? Он с головы до пят норвежец, родившийся в этой стране и воспитанный и вскормленный её хлебом. И любит её, и гордится ею сердцем своим, и сознанием. Правда, вплоть до восьмидесятых годов рождённых от норвежских матерей и эсэсовцев, гласно или за глаза называли «tyskerunger» (отпрыски немцев) или, что ещё хуже и унизительнее, «naziyngel» (нацистская икра) и беспощадно травили. Многие из них сразу же после войны были признаны психически неполноценными и много лет провели в интернатах для умственно отсталых. Практиковались и высылки таких детей в разные государства, вплоть до Австралии, чтобы они одним своим видом не напоминали здесь о неоднозначной истории своей страны. Даже в личных документах был проставлен специальный штамп. Он же под эту категорию подпадал только частично, поскольку мать его была русской, а не норвежкой, поэтому на себе такой уж травли он не ощущал. Правда, когда в 2005 году правительство Норвегии назначило компенсацию в 30 тысяч долларов «детям оккупантов» за причинённые унижения и притеснения, к нему пришли представители группы не согласных с таким решением и попросили поставить свою подпись под обращением в Страсбургский суд. Он отказался подписывать это обращение, даже, несмотря на то, что в списке известных лиц была и знаменитая солистка группы «АВВА» Анни Фрид Люнгстад и другие более или менее известные лица. Кстати, на эту тему была в коллекции у матери представлена и соответствующая фотография с припиской:

«В марте 1941 г. в Норвегии начала действовать программа «Источник жизни» (Lebensborn) по селективному улучшению «арийской расы». Всего по данной программе были рождены и воспитаны 8364 норвежских детей».

Возможно, эта принадлежность к детям врагов народа заставляла его с истинным фанатизмом грызть гранит наук, чтобы выбиться и заслужить своё достойное место под скудным норвежским солнцем. И он этого добился. И его менталитет соответствовал занимаемому положению, в котором вряд ли можно подметить хоть какие-либо черты русского человека, ведь его родная природная среда была для него так же далека, как для любого чистокровного норвежца или шведа загадочный русский характер. Причём, это не сознательное умерщвление своих национальных корней, – такую «операцию» при помощи сознания не осуществишь – а воздействие окружающей среды, образа жизни окружающих тебя людей, генетическое преобладание, наконец, в котором доминантными составляющими оказались гены нордические. Так уж получилось и ничего с этим не поделаешь. Он любит свою страну и, как и большинство норвежцев, придерживается скандинавской поговорки, что нет плохой погоды, а есть плохая одежда. Несмотря на свой возраст, носит пальто-пиджак со свободно повязанным шарфом, бороду, как у древних викингов, чувствует себя комфортно в спортивной одежде и с рюкзаком за плечами и в кино, и в боулинге, и в церкви. В День конституции 17-го мая надевает на себя бюнады и участвует, как и вся Норвегия, во всеобщем параде. В его пищевом меню нет и намёка на русские блюда: он любит гейтост, лаки, польсеры, рекер. Пьёт исключительно норвежское пиво «Mackel» с белым медведем на бутылке и каждый раз поворачивает её донышком, вспоминая анекдот про то, что на всех бутылках, отправляемых в Швецию или Финляндию, норвежские производители делают надпись: «открывать с другой стороны!», тем самым по-хорошему смеясь над своими соседями. И даже курить бросил, что стало правилом хорошего тона в Европе, перейдя на понс-сигареты, и занялся исключительно коллекционированием сигарет из табака. Вот только в личной жизни ему как-то не повезло, не встретилась на его пути ни норвежка, ни англичанка, ни русская, а ведь в этом вопросе он национальных различий делать не стал бы. Но доживать свой век придётся ему, как видно, в одиночестве и никуда от этого не денешься. Видимо, закодировала его мамаша на это одиночество то ли своей любовью, то ли, наоборот, нелюбовью к его нежелательному появлению на свет. И результатом этого стала психологическая несовместимость практически со всеми женщинами в его жизни, могущая, кстати, иметь место у представителя любой другой национальности, но в его случае идущая если не от нетипичности происхождения, то уж во всяком случае, от отсутствия в его детстве родительского тепла и воспитания. А может быть просто потому, что крайний индивидуализм любого скандинава зачастую приводит довольно часто к коротанию лет в гордом одиночестве и даже к самоубийствам. Ведь, как говорят, каждый норвежец – сам себе королевство. И ещё, кроме всего прочего, не мог он смириться с мыслью в течение всей своей жизни, что, женившись, придётся ему, а не жене выполнять всю домашнюю работу, вплоть до стирки пелёнок, уборки по дому и мытья посуды, как это случается в большинстве норвежских молодых семей.

Пришло почему-то на память как антитеза этой национальной особенности двоежёнство норвежского министра-президента во время оккупации Видкуна Квислинга и проживание его со своими двумя жёнами в Париже этакой Святой Троицей. Видимо, в двадцатые годы в Советской России, откуда происходили обе его жены, очень была сильна пропаганда женского раскрепощения и семейной жизни коммунистическими ячейками, допускающими подобного рода «треугольники». Причём они не просто голословно допускались, а были обоснованы теоретически, свидетельством чему известная в те годы книжка то ли Александры Коллонтай, то ли Анатолия Луначарского «Теория стакана воды», где пропагандировалась свободная любовь в объятьях «бескрылого эроса». Да и пример Владимира Ильича втроём с Инессой Арманд и Надеждой Крупской был, видимо, очень заразителен. Нет, чтоб поделиться Видкуну с ним, с Гуннаром! Тем более, что первую из жён Квислинг, естественно, в конечном итоге оставил, она много ездила по Франции, где Пикассо написал её портрет, Маяковский советовал не возвращаться больше в Россию, а Дягилев приглашал её в свой балет танцевать норвежские танцы. Затем она жила в Шанхае, а после третьего замужества – в Калифорнии, где и дожила свой длинный век, храня до самой смерти свадебный презент своей матери, как напоминание о России: книгу Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам» и набор серебряных ложек и вилок с вензелем в виде буквы «В». Был там ещё и серебряный стаканчик для причащения с запаянным в него дном, каковым являлась золотая царская монета 1813 года выпуска.

Кроме того, она стала в Америке знаменитой художницей. Но когда где-либо разговор заходил о её первом замужестве, то она отвергала версию о том, что муж вывез её, якобы, из России, заключив с ней фиктивный брак, чтобы спасти от голода и разрухи и хвасталась тем, что на одном из приёмов была даже представлена норвежской королевской чете. А, между прочим, мать профессора была знакома с обеими: и с бывшей телефонисткой Александрой Ворониной, и с бывшей студенткой Харьковского экономического института Марией Пасечниковой, по одной из версий секретным агентом ГПУ, ставшей в 1923 году Марой Пасек, в замужестве фру Квислинг. То, что эти довольно близкие знакомства имели место, как и сама принадлежность Марии Пасечниковой к самому секретному ведомству Советской России свидетельствовало из дневникового отрывка:

«…И Александра, и Мара знали о первой жене Видкуна, жившей в Христиании и с которой он порвал всяческие отношения. Видимо, ему понравились организаторские способности большевиков, а также те

огромные перемены, которые он увидел в Стране Советов, и это восхищение он решил восполнить любовью сразу к двум русским женщинам. Звучит несколько забавно и оригинально, но не исключено также, что его увлекли и коммунистические идеи, которыми в ту пору увлекались многие в Европе. Но когда, в отличие от романтика Фритьофа Нансена, он понял, что такое кровавый террор, продразвёрстка и трудовые лагеря, которые большевики хотят распространить сперва на всю Европу, а затем и на весь мир, его увлечение приобрело прямо противоположный характер. А когда появился Гитлер, его стала одолевать идея служения ему и создания Соединённых Штатов Европы, уже давно витавшая над её территорией. Что же касается семнадцатилетней Сашеньки, законной его жены, с которой мы встречались в Париже и даже подружились, то после возвращения в Осло с Марой он проникся идеей придания Александре статуса приёмной дочери. Она, юная красавица, была зачарована им, когда он, иностранец, бегло говорящий по-русски, появился в элегантной кожаной куртке внезапно перед ней – ну как тут было не поддаться соблазну стать женой такого мужчины? А когда он пригласил её в пустующее здание английского посольства, где ему за какие-то заслуги перед Великобританией разрешено было проживать чуть ли не одному, – она и вовсе потеряла голову. Правда, было это уже в Москве, спустя какое-то время после появления в его жизни Мары и он не мог ещё решить для себя, кому из них отдать предпочтение. Поэтому держал на поводке и ту, и другую до тех пор, пока окончательно не решил, что Мара будет ему женой, а Сашеньку он просто удочерит.

Да, всё это грустно и неприятно. Хотя, что касается Сашеньки, возможно, что и вполне оправдано – разница в возрасте составляет у них почти двадцать лет, так что в дочери она ему годилась вполне. Хорошо ещё, что не во внучки! А созрело у него решение удочерить Сашеньку по дороге с Украины в Норвегию, во время которой развивался и крепчал его бурный роман с Марой.

Он, действительно, любил её по-настоящему, и она отвечала ему взаимностью, чётко при этом запоминая все его действия и поступки. А ведь первое их знакомство было совершенно случайным: они столкнулись в дверях «Помгола», где Мара служила так же, как и Сашенька, правда, та была секретаршей, а эта телефонисткой. Интересным было то, что, как рассказывала мне Ася, Видкуну в день регистрации их брака в Норвежской миссии, который находился в Мёртвом переулке в Москве, исполнилось тридцать семь лет, и он до неё не обращал практически никакого внимания на женщин, обладая опытом физической близости с ними не намного большим, чем она. А то, что он заставил её избавиться позже от ребёнка, не делает ему особой чести…»

Профессор ненавидел Квислинга – это, между прочим, было национальной чертой норвежцев – ненавидеть коллаборационистов или, как их ещё называли «немецких симпатизёров». Правда, любить или ненавидеть можно только живого человека, мёртвому же без разницы – любят его или презирают, разве что по-разному относятся к его памяти. Кстати, весной 1945-го ему, то бишь Квислингу, предлагали покинуть Норвегию и, таким образом, избежать ареста. Но он отказался, пожелав остаться в своей стране, а когда его расстреливали, вёл себя как мученик и настоящий патриот. А в России так и вообще, если не любить, то, по крайней мере, уважать его могли бы: ведь то, что в двадцатые годы во время голода выжили тысячи, если не десятки, а, может быть, и сотни тысяч людей, есть и его бесспорная заслуга. Ведь в общей сложности в Советскую Россию было доставлено более десяти железнодорожных составов с продуктами, одеждой и медикаментами. Да и для Норвегии он хотел сделать что-то хорошее. Например, предложенная им в 41-м году реформа норвежского языка – букмола – с целью приблизить его к «ново-» и древненорвежскому была не такой уж откровенной глупостью. Но эти свои высокодержавные, а порой шовинистические по образцу немецких нацистов шаги он собирался предпринимать, ориентируясь, прежде всего, на немцев и поэтому воспринимались как предательские и успеха всё равно не имели бы.

Мысли профессора вновь возвращаются к образу матери. Она ведь тоже была коллаборационисткой, но только ему вот именно сейчас захотелось, чтобы её тогдашнее сотрудничество с немцами было в пользу России. Не в пользу Норвегии, а именно России, половину крови которой он, как бы там ни было, несёт в своих жилах. Ведь в последней войне никакой другой народ не пострадал так, как пострадали русские – пришла ему в голову эта сострадательная мысль. – И погибших было больше всего в России, даже если взять пропорциональные отношения к количеству жителей той или иной страны. Но только всё это забывается, если не сказать, что уже забыто. И то, что творится сегодня в мире, подтверждение данного тезиса: бактериологическая угроза войны, геофизическая её угроза, не говоря про атомную, которые могут вспыхнуть каждую секунду, если не вспыхнули уже, не в состоянии отвлечь людей, чтобы задуматься, от бизнеса, наживы, путешествий, развлечений. Люди желают исключительно удовольствий и ничего больше. Всё в этой жизни повторяется, так ничему и не научив человека. В итоге профессор делает поистине историческое заключение: то же самое творилось и в одной из первых цивилизаций на Земле Атлантиде, если поверить в её существование, и в Содоме с Гоморрой, и в древнем Риме. Впрочем, это уже детские рассуждения…

Вдруг он прерывает свои мысли. Что это с ним такое? Подействовало прикосновение к бумаге, которой касалась рука его матери, или это проявление генетической ностальгии? А может эти левацкие настроения – отголосок его молодых лет, когда одно время он даже увлекался идеями социализма и прочитал всего Маркса с Энгельсом? Немедленно подавить! Он встаёт из-за стола, прохаживается по комнате, выкуривает свою «понс», но какая-то неведомая сила вновь тянет его к столу. Он возвращается к материнскому дневнику, перелистывает несколько страниц и останавливается на очередном отрывке:

«… 23 мая 1941 года в Норвегию прибывает с визитом Генрих Гиммлер, и Мария готовится вместе с мужем к этой встрече. Мы ходили с ней по магазинам в поисках надлежащего платья и собирали сведения о лучших парикмахершах города. Она очень волновалась, так как, с одной стороны, не имела права подвести своего Видика, а с другой, не могла себе представить, как воспримет её этот немецкий ариец Гиммлер – ведь она была русской, а точнее, украинской славянкой, причём не такого уж высокого звания. Но всё обошлось наилучшим образом. После встречи немецкой делегации в аэропорту Форнебю все, и я, в том числе, как подруга Марии, были приглашены на званый ужин в резиденцию верховного комиссара Тербовена. Присутствовал, конечно, и мой Бертольд-Бео, очаровательный Карл Шпанаус, представляющий немецкую диаспору в Осло, и какой-то уже довольно пожилой полковник-австриец из дивизии, укомплектованной исключительно ими, австрийцами, – участниками ещё I-ой Мировой войны, которые, будучи детьми, каждое лето приезжали сюда и пользовались в Норвегии радушным гостеприимством. Его попросили спеть тирольскую песню, и он спел их целых две, причём настолько безукоризненно и точно, имитируя горловой тирольский йодль, что снискал длительные «браво» как кавалеров, так и дам. Шампанское, изысканные закуски, было даже два оркестра: один исполнял норвежскую народную музыку, а другой – немецкие танго и фокстроты. Мы танцевали допоздна, и день получился просто сказочным.

Я часто бываю в гостях у Марии и провожу там время, как в ностальгическом музее: ещё в бытность нансеновского посла в России Квислинг вывез оттуда огромное количество антиквариата. Правда, позже, когда он решил часть этих картин продать, оказалось, что почти всё это подделки, в том числе и картина Хальса, за которую он заплатил большие деньги и даже судился, оказалась не настоящей, равно как и Суриков, и Ге. И, тем не менее, смотришь на эти вещи, на этот уголок России даже не на столь уж большом удалении от неё, и начинает сосать под ложечкой. Там, совсем рядом, необозримые просторы, поля и луга, обогретые тёплым солнцем, с прыгающими кузнечиками и стрекочущими цикадами, звенящая глубина прогретого воздуха, синь небес и вибрирующее пространство, так гениально запечатлённое на полотнах русскими передвижниками. Бывает, катятся слёзы, когда вдруг во сне или наяву видишь всё это, но проснёшься, и рациональная обстановка вокруг приводит твои эмоции в такой же рациональный порядок. И ты готовишь зерновой тост с орехами, кипятишь густой кофе и, сдабривая его сливками, медленными глотками поглощаешь вместе с ним обустроенное пространство, беспечность и образцовый норвежский порядок.

В связи с этим начинаю наблюдать у себя странную особенность. Здесь, в Норвегии, я патриотка этой страны, но стоит заговорить о России или увидеть что-либо, связанное с ней, и я становлюсь чуть ли не до потери сознания русской патриоткой. Вот так и на почве книги Видкуна, которую Мария дала мне почитать, происходит именно это. Когда он пишет о том, что Россию можно завоевать, только расчленив её и подорвав изнутри с помощью широкого коллаборационистского движения, я возмущаюсь и даже негодую. А когда он выстраивает планы норвежской оккупации всего нашего Северо-Запада и даже Украины с Белоруссией с посаженными там скандинавскими правителями, как это было в глубокой древности, я начинаю его ненавидеть. Кстати, в его правительстве уже подобраны и премьер, и министры, которые в случае войны против Советского Союза и оккупации Украины выедут туда для ознакомления с условиями будущего своего правления. Он образовал для этой цели даже организацию, так называемое «Русское управление», и специальный институт под названием «Austrvag». Правда, объясняет он всё это необходимостью создания в будущем своеобразного буфера между грядущей Объединённой Европой и Россией. Но Мария не разделяет моего негодования. Она считает, что Гитлер и её муж абсолютно правы, объявив Норвегию корпоративным государством, то есть демократией общин под диктаторским началом, и что на земле, в том числе и в России, должен существовать новый немецкий порядок. И, наверно, поэтому она часами слушает у себя на вилле пластинки с записями произведений Рихарда

Вагнера и Кристиана Синдинга. И ещё читает ротапринтное издание «Возвращения в будущее» Сингрид Унсет, этой норвежской нобелистки, которая продала свою золотую медаль, чтобы на вырученные деньги помогать финским переселенцам после окончания Зимней войны. Она, проехав всю Россию от Прибалтики до Владивостока в первом классе транссибирского экспресса, представила её в таком свете, что не приведи Господь. Она летела вместе со своим сыном на советском самолёте из Риги в Москву, успев выехать из Норвегии до ввода туда немецких войск и въехать на территорию Советского Союза всего за несколько дней до оккупации Латвии советскими войсками. Так вот, на каждой странице её книги: и нищета сплошная, и красивых и культурных людей не видно вовсе, и разруха в умах людей, и газеты используют, как обёрточную бумагу, – и всё в таком же духе. И, подводя итог, она делает убийственное заключение, говоря о том, что у неё создалось такое впечатление, будто страна – имеется в виду старая Россия – оккупирована врагом. Не знаю, насколько ей можно доверять, только очень хотелось бы самой взглянуть на всё это. Но вряд ли когда-либо это получится, у меня такое предчувствие, что Россия для меня осталась красивой и коварной сказкой, в которую уже никогда не вернуться, как не войти два раза в одну и ту же воду.

Не так давно меня приглашала к себе Мара. Я была у них. Действительно, вилла просто шикарная, вся увешана картинами, древними мечами и кольчугами. Посредине огромной гостиной располагается жёлтый солнечный крест (solkors) на красном фоне, олицетворяющий регенерацию духа древних викингов и героического общегерманского прошлого. Там же, на вилле, устроен Видиком и «зал викингов», а в гараже красуется бронированный Мерседес, подаренный ему самим Гитлером. Я нахожу в этих символах какой-то норвежский Ренессанс, всё это сделано по-скандинавски аккуратно и продумано, а заигрывание с властелином Европы вызывающим возможно даже одобрение. Но принесёт ли это счастье Норвегии? И чего здесь больше: стремления к власти и достижения её путём сотрудничества или же, действительно, вера и убеждённость в правильности избранного ориентира, который единственно возможен сегодня в мире? И что, если мы все слепые, а он (читай – Гитлер) единственно зрячий во всей Европе?»

Профессор закрывает дневник на этом весьма спорном – по, крайней мере, для него – тезисе и возвращается к вопросу, побудившему его прибегнуть вновь к чтению материнских записей. Всё-таки глубоко в душе она оставалась русской с этой идиотской и неискоренимой любовью к берёзкам, но именно к тамошним, хотя берёз и здесь полно. К русской мебели, к русским коврам, к русской посуде. К русскому народу, который она не считала сборищем недочеловеков и который жалела за то, что он стал первой жертвой коммунистического режима. И, возможно, чем больше проявлялась у неё симпатия к нацизму, тем сильнее она начинала любить Россию, что само по себе противоречиво, однако, как постулирует физика, действие равно противодействию. Возможно так же, что любовь на расстоянии, причём с любой точки земного шара, именно к России самая, можно сказать, искренняя и по-настоящему большая любовь. Как там гласит русская поговорка – большое видится на расстоянии. А поскольку чем дальше, тем лучше видится, то и сильнее любится.

Ну а что же делать ему спустя шестьдесят лет после, наверняка, имевших место сомнений и угрызений совести в душе его матери? Мучиться такими же угрызениями, которых у него, собственно, и не было, потому как себя он чувствовал норвежцем; ни немцем, ни русским, а именно норвежцем. Он получал образование, чтобы отдавать потом знания и опыт своей стране, он соблюдал все конституционные предписания в ней, уважая её законы, своих сограждан и бережно относясь к её лесам, водам и живности в них. Достаточно хорошо освоив вождение автомобиля, он даже представлял свою страну в автомобильном пробеге по дорогам Саудовской Аравии, Йемена и Бахрейна, когда только начинался в Норвегии нефтяной бум, чтобы позиционировать свою страну как тоже нефтедобывающую. И даже был арестован, будучи принятым за израильского шпиона и просидевшим в тюрьме три дня, пока представители консульской службы не приехали и не освободили его. Так что в деле освоения шельфа и нынешнего благополучия своих сограждан есть и его непосредственная лепта. И вот теперь он занимается уникальными научными экспериментами и стоит, в определённом смысле, на страже своей родины.

Его матери было проще: она была женщиной и служила тем, кто лучше и красивее за ней ухаживал. Закон природы. И потом, находилась она там, где было кого любить самой. Ведь полюбила же она, и, притом, по-настоящему этого норвежского композитора – как звали-то его? Ах, да, – Гейр Твейтт, кумир тридцатых годов. Может быть потому, что он воспитывался на музыке русского композитора Стравинского или просто потому, что был ещё и талантливым пианистом и учился игре на фортепьяно у Нади Буланже в Париже? А может потому, что увлеклась одно время нордической дохристианской традицией, которой увлекался и Гейр? А может быть просто потому, что полюбила – и всё тут. И даже ездила за ним в 1938 году по его гастрольному маршруту, когда он вернулся из Парижа в Норвегию. Быть может, вспоминая при этом свою первую любовь Георга Луриха и паломничество за ним по городкам южной Украины?

Она, вообще, любила классическую музыку – балета, которому она обучалась, без неё не бывает. И литературу тоже. Почитала великого Кнута Гамсуна, этого Достоевского Скандинавии, прочитав все его романы и пьесы и даже не предполагая, что после окончания войны норвежцы сбросят его с пьедестала почёта, самого высокого среди скандинавских литераторов и композиторов. За сотрудничество с нацистами, за некролог германскому фюреру, которого он назвал борцом за права народов, за то, что сын его сражался добровольцем в составе дивизии СС «Викинг» на Восточном фронте. А бывшие его почитатели будут проходить мимо его дома, и бросать через забор книги Нобелевского лауреата, выражая тем самым презрение к писателю. Незавидный финал. Но мать профессора после войны полюбила его ещё больше, и, скорее всего, за то, за что другие его возненавидели.

Сам профессор был достаточно равнодушен к искусству, его больше интересовала наука, а последние десять лет, кроме Комплекса и всего того, что связано с ним, он ничем другим не интересовался вообще. Регулярно посещал бассейн, зимой ходил на лыжах и ещё коллекционировал сигареты. В его коллекции насчитывалось порядка двух тысяч пачек, произведённых практически во всех странах мира; были здесь и советский «Казбек», которого уже и в помине нет, и самые дорогие английские «Treasurer». В квартире постоянно стоял потрясающий запах смеси всех этих табаков, из которых изготовлены были сигареты, этим запахом была пропитана вся его одежда и сослуживцы поначалу воспринимали его как заядлого курильщика, который тщательно скрывает свою вредную привычку, но оказалось, что это, всего-навсего, оригинальная такая подмена. Причуды учёного – пришли к выводу коллеги. Кроме этой страсти профессора увлекало собирание на дисках скандинавских фильмов 30-40х годов с участием знаменитых звёзд. Были в его собрании, естественно, и Грета Гарбо, прозванная скандинавским сфинксом, и Ингрид Бергман, и Скарлетт Йоханссон, и Аста Нильсен, и многие другие. Длинными, зимними вечерами он просматривал эти киноленты в своём домашнем кинотеатре, восхищаясь блистательной игрой этих актрис, да и самими художественными фильмами, являвшимися пиком кинематографической мировой славы и которых сейчас, увы, уже не делают. А ещё профессор лечил у себя гипертоническую болезнь, которая с годами прогрессировала, и всё сильнее давала о себе знать. Сравнительно недавно он приобрёл специальный дыхательный прибор, с гофрированной трубочкой и мундштуком на одном конце и пластмассовым стаканом с лабиринтом ходов на другом. Действие прибора было основано на методе российского учёного Бутейко, как было написано в прилагаемой аннотации. Выдыхаемый углекислый газ накапливался в стакане, с небольшим количеством поступающего извне кислорода вдыхался обратно и с кровью разносился по организму, расширяя при этом сосуды. В связи с гипертонией, провоцируемой, правда, камнем в почке, ему пришлось даже лечь в клинику и дробить проклятое почечное образование. Приступ почечной колики совпал с его пребыванием в составе делегации в России, и пришлось безотлагательно лечь в специализированную клинику в Петербурге. После снятия приступа время позволяло расслабиться и переключать свои мысли на что-нибудь другое. Коллеги принесли ему сборник юмористических рассказов писателей разных стран мира, и там он вычитал понравившуюся ему юмореску одного петербургского автора. Затем её же он приобрёл на диске. Нажал кнопку звуковоспроизводящего устройства, стал слушать.

ПОЧЕЧНЫЕ СТРАСТИ

Наступила весна. Запоздалая и холодная, как теперь это уже стало обычным для Петербурга. Открылась вода на Неве и на её каналах. Тронулся ладожский лёд.

На Крестовском острове, на правом берегу канала, что примыкал к территории больницы № 31, стоял одиноко уже немолодой мужчина, иностранец – надо думать, её пациент, ибо другим тут просто делать нечего – и смотрел на стаю фланирующих чаек. Чайки, истерично матерясь на своём птичьем языке, подбирали остатки хлебных отбросов, выброшенных сердобольной сестрой-хозяйкой после больничного обеда или ужина. А по воде в это время плыли льдины, разных размеров и конфигурации. Они натыкались друг на друга, терлись о берега, но чётко продвигались в фарватере, обозначенном природой и похожем на норвежский фьорд, и закованном в бетон руками человека.

– Вот так и у меня – подумал уже немолодой мужчина – природа создала почки, мочетоки, я завёл в них камни, покруче гранита и бетона, вместе взятых, а человеческий гений в лице изобретателя специальной установки раздробил их и вот теперь они, бедолаги, плывут, раздробленные, вниз по течению, можно сказать, без руля и без ветрил.

– Почему без ветрил? – услышал он вдруг голос, исходящий от зависшей над его головой чайки – а спазмалитики, которые вам вгоняют по два раза денно и нощно, а амплитударий, на который вы, надеюсь, ходите по утрам? Разве это не ветрила? Главное, не забывать мочиться в баночку. И считать количество фрагментов, причём, не просто считать, а складывать из них овальное тело. И вот когда все ниши этого тела будут заполнены, считайте, что вы очистились полностью. Потом сдаёте все фрагменты лечащему врачу, он склеит их, и поместит в обществоведческий музей больницы, для обозрения потомкам. А ещё советую вам прыгать, прыгать, прыгать и пить цистернами воду.

Услышав эти слова, исходившие по все вероятности от Всевышнего, вложившего их в уста, то бишь, в клюв неугомонной птицы, как это частенько происходило ещё в библейские времена, наш немолодой мужчина заторопился обратно в отделение. Там у него было заготовлено две полуторалитровых бутылки чистой родниковой воды и, кроме того, подходило как раз время обеда. На отделении и в самом деле уже разливали суп, кому жиже – кому гуще, и в картофельное пюре, жиже которого бывает только хорошо расстроенный и обезвоженный «стул», клали кусок отварной горбуши позапрошлогоднего улова. Компот на десерт подытоживал общую картину обеда, после которого, как говаривали в годы развёрнутого строительства социализма и поголовной начитанности, «по закону Архимеда надо отдохнуть». Наш уже немолодой мужчина, как, впрочем, и все остальные обитатели больницы, не стал нарушать закон, установленный, оказывается, ещё древними греками и отдался в объятья мертвого часа. Морфей на этот раз оказался не столь цепким: приходили в голову какие-то нехорошие мысли типа «…вот расстанусь с родным, доморощенным камешком – дальше что? Безалкогольные диеты, никаких тебе копчёных окороков и маринованных груздей, до которых я так падок. Никаких чипсов, политых майонезом, и картофелей фри. Никаких тебе кока– и пепси-колл. Унылое будущее». А потом приснился сон, на котором он всё-таки отыграл эти унылые мысли. Приснилось ему, будто он владелец ювелирного магазина и гранильной мастерской. И будто бы в этой мастерской гранят скупленные за бесценок у больничных воротил почечные и желчные камни, затем обрамляют их и продают как украшения Swarowski. И будто бы заподозрить в подделке никому не приходит в голову, даже самому Сваровскому, и выстраиваются очереди за приобретением ювелирных изделий именно в его магазине. Он даже не побрезговал для первой партии изделий украсть ночью из музея ведёрко камешков. И что для такого, ни весть, откуда привалившего счастья он придумал себе слоган, который ставили на всех его изделиях, – «Воровски». От этого, возможно, вещего сна наш уже немолодой мужчина проснулся в поту, тем более что сильно захотелось отметить свою больничную жизнь послеобеденным диурезом, а заодно взглянуть на очередные камешки, которые, как знать, принесут ему славу и деньги в недалёком будущем. Пол-литровая банка быстро наполнилась, но заветной удачи, к сожалению, не принесла. И он, расстроенный, вышел в коридор, где, отягощённые камнями больные, ходили и прыгали, перемещаясь по нему взад и вперёд. Приближался вечер, и подходило время измерять давление крови, которое обычно производила дежурная медсестра на «recepszenie», но на этот раз почему-то привычная процедура откладывалась. Но так казалось только на первый взгляд. Дело в том, что сестра эта не так давно прошла специальные курсы по безконтактному измерению давления и ей было достаточно взглянуть на проходящего мимо больного, чтобы безошибочно определить систолический и диастолический показатели. Во всяком случае, в истории болезни вписывались показатели от 110/70 до 150/90 мм Hg, что в среднем по отделению было нормой. Как она это делала, оставалось её экстрасенсорной тайной, но вдруг невообразимые цифры обозначились в её сознании, и она подняла удивлённые глаза на проходившего в этот момент больного: 220/110. Ну, прямо как у африканского жирафа, хотя на это экзотическое животное он похож не был. Не знала она, что этот только что поступивший больной по профессии был дежурным электриком, обслуживающим жилые дома в своём районе и имеющим дело с бытовым напряжением тока в наших квартирах. Поэтому в результате соприкосновения с проводами для него такое давление было нормой. Вот что было бы, если бы он работал на производстве и чинил сети с промышленным напряжением? 660/380 – это вам уже не хухры-мухры. И она на всякий случай дала ему градусник.

Наш уже немолодой мужчина, давление которого оказалось среднестатистическим, подошёл в это время к одной из служебных дверей и стал читать на ней любопытное объявление: «Перед тем, как войти, не забудь постучаться. После того, как постучал, не забудь войти». Пришли почему– то на память чеховская «Палата № 6» и её обитатели. А вот ниже красовался рисунок, на котором был изображён дорожный знак, запрещающий стоянку, только перечёркнутую латинскую букву «Р» заменяла здесь перечёркнутая бутылка с коньяком. «Тут не наливают» – сообразил наш уже немолодой мужчина и отправился искать в больнице другое место, то, где, возможно, не только наливают, но дают ещё и закусить. Но его поиски прервал вдруг крик вырвавшегося из палаты больного. Больной выкрикивал радостным голосом «У меня выскочил! У меня выскочил!», и размахивал ведёрком из-под квашеной капусты. Оно было на треть заполнено мочой, а на дне его красовался тот самый драгоценный, хоть и не гранёный пока, взращённый в собственной утробе заветный камушек величиной с булавочную головку, озолотиться на котором так возмечтал наш уже немолодой мужчина».

Закончив чтение рассказа, довольный профессор посмеялся про себя, вспомнив о своём «среднестатистическом» давлении, и разглядывая при этом висевшую на стене фотографию Гейра Твейтта, кумира, а может быть и любовника своей матери, встал из-за стола. Прошёлся по комнате, затем, глянув на часы, набросил куртку и, оставаясь ещё какое-то время в помещении, стал слушать песенку, которая следовала за очередным рассказом:

Русский барин в норвежском кафе

Как положено, чуть «под шафе»

Как положено барину, – крупный

Стул под ним, разумеется, шаткий.

Он сидит перед водкой и супом

Как положено русскому, в шапке

И одну за одной папиросы

Барин курит так жадно и густо,

Что жующим вокруг альбиносам

Сразу видно, что барину грустно,

Что ему неуютно и тесно,

Как медведю в нейлоновой блузке

И совсем уж, наверно, не к месту

Барин что-то затянет по-русски.

А потом, не допев, осерчает

И, сломав в кулаке папиросу,

Он допьёт свою водку за чаем,

Грузно встанет и тронет на воздух.

Лишь помедлив у выхода, важно

Распрощается с пальмою в кадке —

Одного ж поля ягода, как же!

Ведь и ей на чужбине не сладко…

…Профессор вышел во двор.

Пора было идти на Комплекс, причём, именно идти, а не ехать на автомобиле, так как душевное его состояние в данный момент требовало этого. Сырой воздух несколько развеял его ностальгию и привёл в норму нервную систему, начинавшую в последнее время давать сбои. Астения и истощение нервной системы – констатировали врачи. С одной стороны, конечно, возраст, но и текущие впечатления, связанные с работой и, в частности, с испытательными экспериментами, тоже почему-то не внушали спокойный оптимизм. Конечно, все эти «шевеления души» со стороны своей российской составляющей должны быть немедленно отметены в сторону и буквально на службе, прямо сейчас, он доложит о своём приключении в Васильсурске вышестоящему начальнику. Сначала расскажет, потом заставят его всё изложить в докладной, как положено по форме, – представлял он себе – потом начнётся проверка. Не исключено, что его попросят взять небольшой отпуск и улететь куда-нибудь на Багамы или в Индию, но опять-таки в зависимости от графика сотрудников охранного отделения, одного из которых обязаны выделить ему. И этот охранник будет следить, кроме всего прочего, не столько за его безопасностью, сколько за тем, не вступал ли он в какие-либо контакты во время пребывания в том или ином месте. Это естественно, хотя привыкнуть к тому, что за тобой следят и стоят рядом с тобой чуть ли не в туалете, когда ты отправляешь естественные надобности, не всегда бывает приятно. Ну, что поделаешь, так, видно, складывается этот отрезок его жизни на данном этапе.

Он не заметил, как подошёл к проходной Комплекса. Показал пропуск и проследовал на его территорию. Эта территория являлась, по сути, метеорологической станцией, ему надо было пересечь её всю наискосок и через вторую проходную попасть в «святая святых» Комплекса, его радиоэлектронную составляющую. Она, как любят шутить его коллеги, и сердце, и мозг, и печень, и селезёнка всей Норвегии, что, в общем-то, соответствует действительности, потому как других объектов, равных по значимости и мощности выполняемых задач, его страна не имеет.

И вот он на месте. Здоровается с проходящими мимо сотрудниками, кто-то из них начинает делиться с ним впечатлениями от только что закончившихся Рождественских каникул. Был по этому случаю праздничный вечер и у них, на Комплексе: стояла рождественская ёлка, её, как и полагается, украсили белыми электрическими свечами, игрушками, норвежскими флажками, корзинками, заполненными орехами и леденцами. Все пили горячий шоколад, а потом поехали в Богстад, чтобы увидеть историческую ель, наверно, первую в Норвегии, наряженную игрушками ещё середины XIX века. Была и лотерея, в которой профессор выиграл феналор, копчёную баранью ногу, которую как раз-то ему, как и вообще любые копчёности, есть было не рекомендовано. Поэтому он устроил у себя дома холостяцкую вечеринку, на которой этот самый феналор чудесным образом приговорили, обильно сдабривая его пивом.

Но праздники уже канули в прошлое, трудовые будни заструились чередой своих дней, и уже через минуту профессор в операторском зале знакомился с программным заданием на текущую смену. Предстоял довольно сложный и первый за всё время работы подобного рода эксперимент: попробовать выводом аппаратуры на более высокую по сравнению с предыдущими экспериментами мощность прожечь в ионосфере озоновую дыру диаметром тридцать миль. Чисто военный проект, целью которого является создать такое пространство над расположением противника, чтобы он в будущей войне мог быть поражён ультрафиолетовыми лучами и, соответственно, выведен из строя. К чему может привести такой опыт, сказать трудно, да и невозможно, хотя теоретические расчёты не предвещают ничего опасного. Тот же опыт на аляскинском Комплексе подтвердил, что озоновые дыры в атмосфере обладают способностью самоликвидироваться, иными словами, самозатягиваться и, таким образом, создавать временную опасность только над тем участком поверхности земли, над которым эта дыра провоцируется. Но поскольку она должна быть образована над поверхностью Ледовитого океана, то для людей особой опасности она не представляет. Впрочем, любой эксперимент имеет определённую степень риска, где бы он ни проводился, а при тех играх, которыми занимаются они, он опасен вдвойне. Но когда-то ведь надо начинать. На Аляске, в Гакхоне, его проводили дважды, и ничего, всё обошлось без каких-либо последствий. Наверняка, пройдёт без последствий и здесь.

Для надёжности перед любым экспериментом на Комплексе включают своеобразный музыкальный талисман – высвеченную голографию вращающейся арфы со звучащим «Романсом без слов» Феликса Годефрода; ведь по-английски «haarp» переводится как арфа. У кого впервые родилась эта образная ассоциация, уже не имеет значения – но красиво и завораживает. До сегодняшнего дня этот звучащий образ помогал, и неудачи обходили их стороной. Но у профессора есть также и свой талисман. В его столе хранится всё печатное наследие гения Никола Теслы, этого «Прометея электричества», как окрестили его потомки, и его талантливого сподвижника Владимира Некрасова, русского по происхождению, по стопам которых, собственно говоря, движутся и они, и повторяют те же опыты, что проводили и эти великие учёные. И, как у каждого из них встречались досадные неудачи и непредвиденные сбои, так и у его коллег они возможны и непредсказуемы. Ведь никто сегодня не сомневается в том, что Тесла собирался передачей энергии по воздуху, то есть искусственно вызванным северным сиянием, осветить дорогу к полюсу экспедиции Пири, а в результате произошёл Тунгусский взрыв. Хотя предположение это не доказано, но доподлинно известно, что накануне эксперимента Тесла изучал географические карты Сибири и выискивал на них абсолютно незаселённые места. А вот «Филадельфийский эксперимент» прошёл так, как и было запланировано: эсминец исчез, потом возвратился на своё прежнее место, правда, члены команды закончили свои дни в психиатрической лечебнице. Но подобного рода издержки в сравнении с уникальностью и значимостью для будущего такого эксперимента не шли ни в какой расчёт. По крайней мере, в 1944 году, когда гремела ещё во всём мире война и гибли люди.

Профессор достаёт из ящика стола бронзовую статуэтку сидящего Никола Теслы, являющейся копией памятника великому учёному, установленному рядом с Ниагарским водопадом, дневниковые записи Некрасова, раскрывает их, читает: «…Коронные разряды были ужасающими. Наши головы разламывались от боли. Озон, вытесняя кислород воздуха, прожигал легкие. Манипуляции с коммутатором привели к возникновению между излучающими пластинами объемного цветного изображения двух городских пейзажей. Они соударялись, наплывая и круша друг друга, пока не рассыпались. Я, к счастью, смог привести в действие шторку контактного аппарата. Шеф выключил установку. Кожа чесалась, одолевала тошнота. Опустили коллоидную матрицу в проявитель. Получилось! Первый запечатленный на снимке город я узнал по памятнику Иммануилу Канту – Кенигсберг! Второй не узнал. Помог «Иллюстрированный атлас мира». Город Львов, наверняка! Но к чему Война? К чему эти соударения между городами? Мы теряемся в догадках…»

– Вот они терялись в догадках, в них же теряемся и мы – этот вопрос-утверждение профессор задаёт то ли себе, то ли воображаемому собеседнику. Но в ответ тишина, в которой истекает время подготовки, коварство и непредсказуемость результата. Разогрев установки, длящийся примерно десять минут, проходит свою начальную стадию, и эксперимент продолжает идти уже по-нарастающей. Слышен только усиливающийся гул, исходящий от остронаправленных антенн, которые извергают в пространство ионосферы энергетические импульсы, измеряемые гигаваттами. Это огромная мощность, причём концентрация её, равная одному ватту на кубический сантиметр, превосходит концентрацию солнечной энергии, получаемую Землёй, в сто тысяч раз. Никогда ещё человеческий гений не в состоянии был сконцентрировать в одном месте столь гигантскую энергию. Но когда приборы начинают фиксировать этот сумасшедший максимум, в какой-то момент начинает твориться что-то невообразимое. У профессора вдруг поплыли перед глазами дальнейшие строчки некрасовских записей, они стали отрываться от бумаги, взвились в воздух и, превратившись в сплетённый ком блеснувших внезапно металлом букв, начали излучать по залу искромётные разряды энергии. Этот ком из металлизировавшихся букв, эта, ни то шаровая молния, ни то дьявольское образование антивещества, вдруг начало крошить всё на своём пути и раскачивать пространство. Пространство стало изгибаться, корёжиться, в нём стали теряться привычные понятия «верх-низ», рваться силы притяжения и исчезать размеренное течение времени. Его вектор теперь представлялся равнонаправленным и вперёд, и назад, и оставался точкой, то есть, каждая секунда его была будущим, настоящим и прошлым, соединёнными вместе. Понять такое земной человек был не в силах, да и осмыслить подобное в создавшейся ситуации вряд ли каждый из экспериментаторов был в состоянии. Вероятно, все они, и профессор в том числе, оказались заложниками эксперимента, который, по всей видимости, пошёл почему-то не так, как было задумано, но это только в страшные первые секунды его. Уже через несколько мгновений сознание стало возвращаться к профессору, и он начал после появившейся, будто спустившейся из космоса, какой-то фантастической невесомости в сочетании с мгновенным провалом в бесконечность и в земную нирвану ощущать почву под ногами и своё естество.

Первое, что зафиксировало сознание, это то, что стоит летняя погода, перед глазами знакомый до боли фьорд, на котором он бывал неоднократно, и на удивление тёплый ветерок обвевает его щёки. Профессор жив, – и это главное – хотя голова раскалывается на части и такое состояние, будто он огромное количество лет пробыл в летаргическом сне. Хотя время во сне не отключается, отключаются жизненные процессы – а тут такое впечатление, что часы в какой-то момент остановились и всё, что было до того, ушло в забвение. Поэтому как его сюда занесло, он объяснить не мог, это, видимо, предстоит выяснять в ближайшие минуты. Было б только у кого. Пологий берег абсолютно безлюден, только мелкий гравий под ногами да сколы больших валунов чуть повыше. Ноги, да и всё тело, как после нахождения под высоким напряжением, когда случайно замыкаешь на себя два провода, и тебя трясёт довольно продолжительное время. В любом случае надо начинать движение, вот только в какую сторону: на восток или на запад? Полоска суши здесь строго ориентирована в этих двух направлениях. Если идти на восток, то это в сторону России, если же на запад, то… конечно, он выбирает западное направление. Проходит пару сотен метров и начинает чувствовать, что ему становится элементарно жарко и как он нелепо выглядит на природе в белом халате и в этом зимнем вязаном свитере, когда вокруг настоящее лето, пусть и северное, но всё же лето. И потом, что это за тропа, которая не имеет опознавательных знаков – ведь в Норвегии все тропы снабжены указателями и даже историческими справками? Но ничего похожего здесь не видно. Он снимает с себя тёплую одежду, складывает её под валуном и продолжает путь. Вдруг его ухо улавливает какое-то пение, а ещё через какое-то время он видит едущих в его направлении четырёх молодых велосипедисток. Они одеты в платья а-ля Гибсон гёрл с белыми воротничками и манжетами, едут медленно и, что самое интересное, при этом поют, да так слаженно, что создаётся впечатление, будто это профессиональный женский квартет репетирует на пленере, причём предпочитает это делать в сочетании с ездой на велосипеде. И то, и другое получается у них, молодых, весёлых, жизнерадостных, ну, просто, замечательно и, главное, гармонично: обороты педалей задают тот или иной темпоритм исполняемой песни, которого они неукоснительно придерживаются. Эта картинка, уводя в сторону от действительности, навеяла профессору воспоминания об интернатовском хоре из его далёкого детства, в котором он участвовал и был даже солистом, исполнял народную песню «Волшебный смычок». Давно это было, спеть бы он сейчас уже ничего не смог, – не те года – а вот мелодию и название песни запомнил. Чтобы разминуться с велосипедистками, он элегантно теснится к гранитной стене, девушки проезжают мимо, одарив его очаровательными улыбками. Профессор, как зачарованный, провожает их взглядом и, не сообразив спросить у них, что это за метаморфоза могла с ним приключиться, и как он мог сюда попасть, бросается за девушками вдогонку. Но молодые и очаровательные в мгновение ока уже растаяли в дали. Приходится продолжать путь дальше в одиночестве и проводить разведку местности, так и не выяснив главного.

Через пару сотен метров перед ним образуется небольшая сопка, а в ней пещера. Оглядевшись вокруг, он входит внутрь. После яркого солнца ничего не различить и профессор начинает продвигаться вглубь, держась рукой за холодную стенку. Это продвижение что-то напомнило ему, вот только что? И тут же вспомнил – ледяной отель в Альте, Igloo Hotel, в котором он побывал прошлой зимой и даже ночевал там, как заядлый экстремал. Он вспомнил это рукотворное чудо, когда, распахивая покрытую шкурой северного оленя дверь, ты оказываешься в длинном коридоре, ведущем в бар, часовню, галерею и в спальни, вырезанные изо льда – наслаждайся всем этим, сколько душе угодно. Затем надевай спальный мешок на гагачьем пуху и спи, хоть до второго пришествия в звуконепроницаемом ледяном скафандре.

Но сейчас стояло лето, и никакого льда ни вокруг, ни в пещере не было и в помине. В какой-то момент ему показалось, что из глубины пещеры доносятся голоса, поэтому он продолжил движение дальше, не боясь того, что сюда мог случайно забрести полярный волк или белый медведь. Хотя мохнатый тролль, великолепно имитирующий человеческие голоса, и в существование которого сегодня уже никто не верит, мог вполне обосноваться здесь. Легенды легендами, а существует даже специальный свод правил, как вести себя, если вдруг встретишься с ним. Профессор не был суеверным человеком, да и человеком робкого десятка не был тоже, но на всякий случай стал нашёптывать, с внутренней улыбкой, конечно, перечень этих заповедей, которые заучивают наизусть учащиеся каждой норвежской школы:

1. Не называй троллю своего имени.

2. Не пей и не ешь ничего из угощений тролля

3. Прочти молитву и подними перед собой крест или сотвори крестное знамение

4. Постарайся хитростью выманить тролля из горы на свет – он сразу окаменеет.

5. Если встретишь тролля на пашне, беги от него поперек борозд от плуга, чтобы твои следы образовали с бороздами крест.

6. Помни, что тролли легко меняют свое обличье и могут превратиться в белого медведя, черную собаку или черного же козла.

7. При встрече с подозрительным человеком посмотри, не выглядывает ли у него из-под юбки или штанины хвост.

Когда он перечислил все семь пунктов, то заметил, что вместо троллей впереди замаячили фигуры реальных людей, освещённых мигающим светом керосиновых ламп, и стал доноситься запах копчёной рыбы. Наверно, рыбаки – подумал профессор – только зачем они спрятались в пещеру, когда снаружи так тепло? Хотя рыбацкой лодки никакой поблизости он не заметил.

– Вероятно, коптят селёдку. А судя по резкому и пряному запаху, к тому же ещё и браконьеры. – Это воришки, чтобы сбить со следа собак, ещё в старые времена научились придавать рыбе такой резкий запах, чтобы, подбрасывая её, не дать возможности выследить себя. Но именно такая пряная рыба как раз-то и нравилась не только норвежцам, но и англичанам и за появление в процессе копчения красного цвета, они прозвали её «красная селёдка», что иносказательно означало «ложный след».

Но он их, совершенно не прилагая к этому усилий, можно сказать, выследил и сейчас разоблачит по всей строгости закона. Кто такие, от кого прячутся, и всё такое прочее? Хотя, с другой стороны, не это сейчас главное для него. Если он не может самостоятельно возвратиться в свою испытательную лабораторию, то хотя бы посторонние люди должны вернуть его в то место, к которому он, если так можно выразиться, «потерял след».

«Рыбаков» оказалось пятеро. Они молча посмотрели на профессора после того, как он с ними поздоровался, ничего не ответили, и продолжали так же молча есть свою рыбу. Рыбаки так себя не ведут, – подумал профессор – да и одежда на них какая-то несуразная. Такое впечатление, что одевались они где-то не здесь, не в Норвегии, и подбирали себе наряд исходя из того, что им было кем-то предложено. И причём здесь этот стоящий первым слева моряк в военно-морской форме, почему-то с красной звёздочкой на бескозырке? Прямо ряженые какие-то.

Если б не загадочность ситуации, то можно было бы подумать, что он находится где-нибудь в Кристиансаде, городке, где один раз в году проводится «Kultur Кarneval», большой народный праздник, на котором звучит музыка, исполняются танцы и клоунские репризы веселят зрителей, съехавшихся сюда из разных уголков страны. Правда, там всё происходит на площади, а не в пещере. Да и жизнерадостность атмосферы не идёт ни в какое сравнение с тем, что царит здесь. Впрочем, про такую атмосферу говорят, что она, скорее, гнетёт, чем царит. Поэтому при ближайшем рассмотрении этих людей у профессора рождается ассоциация, скорее, напоминающая нечто другое: Skrekkens hus – «Дом ужаса», да, именно он, а ныне музей восковых фигур в том же Кристиансаде, в котором в годы войны находилась штаб-квартира гестапо в Южной Норвегии. Такие же восковые фигуры арестованных, такая же помятая и рваная одежда на них, только замерли они не в статичной позе, а совершают неторопливые движения, связанные с потреблением пищи.

Когда рыба была доедена, один из них полез куда-то в котомку, достал что-то из неё и протянул профессору. Это оказалась фотография, на которой были запечатлены все пятеро присутствующих. Да, семейным портретом её не назовёшь и где она сделана, тоже непонятно. Лица, вроде скандинавские, а вот одежда…

Тот, который её протянул, неспешно сказал:

– Ну вот, теперь, когда мы вас дождались, можете сличить нас и себя на этой фотографии. По заданию, полученному сегодня из Мурманска, вы включаетесь во вторую диверсионную группу и, таким образом, в этом районе теперь будут действовать две наших тройки. А пока подсаживайтесь к столу, рыба ещё не остыла.

Ничего не понимающий профессор уставился глазами в фотографию, на которой кроме этих пятерых, никого больше запечатлено не было.

– Во-первых, объясните мне, где я нахожусь? И, во-вторых, здесь, на этой фотографии я вижу только вас пятерых – произнёс он.

– Ну, как же нас пятерых? А себя третьим крайним во втором ряду вы что, не видите? – спросил старший.

Никакого третьего крайнего во втором ряду профессор так и не обнаружил.

А старший, не удосужив его ответом на первый вопрос, тем временем, продолжил:

– По оперативной сводке из Мурманска, составленной погибшими бойцами тройки, которую нам поручили заменить, стало известно, что общая группировка вермахта здесь, в Финнмарке, и во всей Северной Норвегии составляет на данный момент семьдесят тысяч солдат и офицеров. Учитывая столь значительное количество врага, прозрачность наших северных посёлков и скудную здешнюю растительность, в которой не спрятаться, нам предстоит базироваться в этой пещере, в Эретуппен, и делать вылазки исключительно по ночам, хотя, сами понимаете, ночи сейчас светлые. Наблюдения же будем вести с этих двух сопок, начиная с пяти утра.

– Подождите, подождите – перебил старшего профессор – а какой сегодня день?

– Как, какой? Вы что, с луны свалились? Сегодня суббота, 22 июня 1942 года.

Профессор чуть не обомлел, однако взял себя в руки и спросил:

– А не могли бы вы рассказать о себе? Кто вы такие?

– А вас что, разве не проинструктировали в центре?

– Мг… Похоже, не успели.

– Ну что ж, хоть Вы и вызываете подозрение, но мы введём вас в курс дела здесь, на месте. И с небольшой исторической справкой заодно, иначе как же Вы будете выполнять задание? Быть может, Вы всю эту историю знаете, но начало её таково. В начале 41-го, когда немцы у нас в Норвегии стали арестовывать и отправлять в лагеря евреев и коммунистов, пришлось нам, членам партии, бежать в Советский Союз, на остров Медвежий. Вместе с семьями. Нас там приняли и затем поселили недалеко от города Апатиты, даже колхоз специальный для нас создали. «Индустрия» назывался. А когда началась советско-германская война, наших женщин с детьми отправили за Урал, а всех нас, мужчин, переправили в Мурманск, точнее, в посёлок Междуречье-Лавна. Здесь мы изучали русский язык и обучались диверсионной работе. Потом стали в море под видом рыбной ловли встречаться со связными, но немцы быстро раскусили, в чём состоит эта «рыбалка», и, арестовав несколько наших диверсантов, запретили выходить в море кому бы то ни было более, чем на один километр. Тогда нас разделили на тройки и начали забрасывать в тыл к немцам, правда, диверсий мы никаких не осуществляем, ведь у нас тут всё открыто, как на ладони. В основном, собираем информацию о передвижении войск, о базирующихся в фиордах немецких подлодках и всё это отправляем в посёлок Киборг, в нашу «Лилле Москва», – там находится передатчик, работающий на русскую разведку. Вот, пожалуй, и всё.

После этих слов старший, – как, оказалось, звали его Хокон Хальвари, – достаёт длиннофокусные немецкие бинокли, записные книжки и раздаёт каждому из присутствующих.

– Задание следующее. С наших сопок хорошо просматривается бухта, вон там, за левым фиордом. В этой бухте базируются пять, возможно, шесть немецких подводных лодок U-48 и U-103 с номерами 863, 911, 247, 249 и 294. Есть и одна наша, реквизированная фашистами лодка UC-1 с номером 58. Наша задача, выяснить время выхода каждой лодки в море и, соответственно, её возвращения. Возможно, дежурить придётся круглосуточно, поочерёдно сменяя друг друга. Результаты наблюдений заносить в записные книжки, а также все детали, подмеченные в процессе наблюдений. Задание понятно?

– Так точно – ответили по заученному советскому уставу норвежские диверсанты.

– А вам что-то не ясно? – спросил промолчавшего профессора Хальвари.

– Да нет, кажется, ясно всё – ответил тот.

И, действительно, профессору было ясно абсолютно всё, кроме одного: каким образом повернуть время вспять и оказаться, ну если не в 2005-м, то хотя бы в 2002-м или в 2004-м году? Он являлся твёрдым сторонником взглядов, нацеленных в будущее, а не в прошлое, что, собственно, определялось смыслом работы установки EISСAT, которой он отдал уже более десяти лет жизни. Это, во-первых. Во-вторых, же, если он откатился на более чем шестьдесят лет назад, и попал в самый тяжёлый, требующий жертв и самоотдачи, отрезок истории своей страны, то стоит сейчас подумать над тем, как отсюда выбраться или же геройски погибнуть за неё. Если бы он находился в реальном для себя времени, то, возможно, избрал бы этот второй путь, несмотря даже на то, что возраст его к данному моменту исчислялся одним годом, а его мать в это время прожигала жизнь с немецкими офицерами. И это был бы абсолютно правильный для него выбор, поскольку Германия напала не только на Норвегию и оккупировала её, но и на Россию, то есть на Советский Союз. Правда, его отношение к Советскому Союзу было, в конечном итоге, скорее, негативным, нежели нейтральным и он никогда не скрывал этого, причём не для «красного словца», как говорится, а по внутреннему своему убеждению. Да, СССР являлся правопреемницей царской России, но только в территориальном отношении, во всех же других смыслах он её уничтожил и потащил страну в каком-то непонятном направлении, уведя её с проторенных и проверенных временем дорог европейских государств, можно сказать, в экономическую пропасть. Понятно, что большевикам надо было отрабатывать немецкие, а, точнее, американские деньги и превратить Россию в тот испытательный полигон новой социальной формации, плоды с которого семьдесят лет пожинали те же европейские государства. И вот здесь возникала парадоксальная ситуация: если норвежским коммунистам в 1942 году был ясен их единственный выбор в пользу Советского Союза, то ему с высоты уплывших с этого времени шестидесяти трёх лет выбирать сторону нецивилизованной страны, откатившейся на последние в списке стран места, не позволял высокий престиж его второй родины. У его спутников поневоле была идея, за которую они готовы были отдать свои жизни, у него такой идеи, отродясь, не было. Поэтому единственной, если так можно выразиться, идеей для него в данный момент было возвратиться в Тромсё 2005 года и хорошо, если бы такой поворот со временем удалось осуществить его коллегам на Комплексе, при условии, что там не разнесло всё вдребезги в результате эксперимента.

Вдруг он ощутил толчок в спину и услышал голос Хальвари.

– Вы что, уснули?

– Да нет, просто немного задумался.

– Задумываться сейчас некогда. Вон зашла уже вторая лодка в бухту, а вы её, получается, просмотрели.

– Извините. Постараюсь быть внимательнее.

В это время послышались на мелком гравии шаги подкованных сапог идущих в ногу людей. Диверсанты прильнули к земле. Мимо проследовал немецкий патруль, состоящий из четырёх человек, а с ними ещё двое полицейских, одетых в форму stapo. Это был пограничный наряд, который, с одной стороны, формально, каждый день в одно и то же время совершал обход этого стратегически важного участка побережья, с другой же, каждый пограничник внимательно вглядывался чуть ли не в каждый камешек, пытаясь не пропустить следы возможно действующих здесь партизан. Этот досмотр всегда был тщательным, но особенно он усилился после попытки взрыва на заводе по производству тяжёлой воды в Веморке, устроенного партизанской диверсионной группой. Знали б норвежцы, что побочный продукт, каковым являлась тяжёлая вода при производстве у них сельскохозяйственных удобрений, станет у немцев основным сырьём для опытов, связанных с изготовлением атомной бомбы, они бы взорвали завод ещё до оккупации страны. Правда, через месяц немцы всё равно восстановили бы его, а патрулирование в особо важных стратегических местах усилилось бы в несколько раз. В том числе и здесь, во фьордах, где находились базы немецких подводных лодок.

Кстати, эта узкая горловина норвежской территории вплоть до Киркенеса в фюльке Финнмарк, в десяти километрах от советской территории, так и оставалась всего лишь оккупированной без дальнейшего продвижения немецких войск в сторону Кольского полуострова. Линия фронта проходила по 4-километровому хребту Муста-Тунтури и дальше, остававшейся почти что неизменной в течение всех пяти лет войны, за исключением нескольких продвижений с боями немецких частей на восток и таких же контратак войск советских в обратном направлении. С подачи разведки самолёты авиации Северного флота, по численности уступавшие противнику, бомбили город, аэродром Хебуктен, на котором базировалась большая часть заполярной авиации Люфтваффе, а также железорудный обогатительный комбинат. Немецкие самолёты, соответственно, бомбили Мурманск, Североморск, Печенгу, Никель, причём так активно, что к середине 1942 года Мурманск практически был сожжён дотла. И было до некоторой степени странно видеть немногочисленных пленных немцев, которых вели по улицам города, засеянным картошкой, с завязанными глазами, чтобы они, не дай Бог, не увидели каких-либо секретных объектов. Что же касается баз подводных лодок, то их бомбардировки целиком и полностью полагались на донесения таких вот диверсантов, каковым с сегодняшнего дня становился и профессор. Конечно, если бы его воля в данной ситуации играла какую-нибудь роль, то он предпочёл бы стать бойцом группы «Рота Линге» или «Шетланд» и подчиняться членам правительства и непосредственно королю, которые, правда, находились в Великобритании, но последней резиденцией их в течение двух недель был именно Тромсё. Они не поддались на уговоры немцев капитулировать и успешно руководили норвежским Сопротивлением из Лондона. Королевский вензель Н7 стал символом этого Сопротивления. Профессор с возмущением читал в свободные от экспериментов у себя на Комплексе идиотские измышления, гуляющие в Интернете, о том, что, якобы, король Хокон VII был подменён в результате блестящей операции советских спецслужб во время его отправки в эмиграцию 9 июня 1940 года и вернулся в Норвегию, якобы, не он, а его подготовленный в Москве двойник. Даже если такая операция планировалась НКВД, то уже за одно только это питать какие-либо чувства к Советскому Союзу представлялось профессору преступлением и непростительной изменой. Но сейчас он был на стороне норвежского сопротивления оккупантам, и чувство ненависти к ним было сильнее чувства антипатии к СССР.

Во время этих его патриотических размышлений появился немецкий наряд, возвращавшийся обратно к своему исходному пункту, и было видно, как заиграли желваки на лицах товарищей профессора по оружию. Да, его товарищами они в данном случае, естественно, являлись, хотя оружия у них ни у кого не было, кроме трёх пистолетов «Коровин ТК» довоенного советского образца, выданных им ещё в Мурманске перед заброской сюда, в тыл к немцам. Здесь иметь его не представляло никакого смысла, так как обнаружение себя ввиду открытой местности означало собственную гибель и конец любой операции. А вот первые десанты оснащались автоматами ППД, гранатами и запасом патронов. Но когда наличие вооружения стало усложнять пребывание их в тылу врага и привело к захвату противником первых диверсионных групп, от этого пришлось решением Мурманского военного командования отказаться. Пришлось отказаться также и от воздушного десантирования диверсантов после гибели одного из них, Ивара Эриксона, который не сумел раскрыть парашют в результате сердечного приступа, после чего норвежцы категорически отказались от воздушного способа заброски. Здесь, на этом практически безлесном участке норвежской территории, вообще было бессмысленно любое сопротивление, любая легализация и только поведение «тише воды, ниже травы», скудные побеги которой виднелись кое-где среди гравия, могло быть приемлемым. Два раза в неделю к ним приходил связной, переодетый в немецкую форму, чтобы получить данные наблюдений и переправить их в Киборг. Другой связной раз в неделю приносил продукты питания и инструкции, доставляемые из Мурманска на катере или подлодке и получаемые им в условленном месте. И всё двигалось вроде бы своим чередом.

Но однажды, после очередной доставки продуктов связной был, по всей видимости, схвачен немецким патрулём и после короткого допроса либо отправлен в отделение гестапо, либо на месте расстрелян. Уже через полчаса диверсанты услышали лай собак и, даже не успев принять какое-либо решение, оказались окружёнными и взятыми в плен. Когда-нибудь скажут: честь им и слава, этим борцам за независимость Норвегии, этим храбрым викингам, предки которых, не страшась врага, доблестно завоёвывали в древние времена другие территории, а вот они уже не завоёвывали, а смело отстаивали собственную свободу и независимость своей страны в это тяжкое для неё время!

Профессора, почему-то отдельно от Хальвари и его друзей, посадили в кузов грузовой машины и куда-то повезли. Дорога была ухабистая, сколько ехать, не сказали, а спрашивать в подобной ситуации никто никогда не решался. В подобной ситуации надлежало только отвечать. Профессор обратил внимание на то, что его охранники, два молодых солдата, вроде как бы и не солдаты, а, судя по форме, которую и формой-то назвать можно было только с большой натяжкой, чисто условно, ни то моряки, ни то штрафбатовцы, ни то, вообще, полугражданские лица. Причём, не понятно, к армии какой страны и, вообще, к какой национальности они относились. Когда один из них попросил у другого закурить, стало ясно – это поляки. Дело в том, что профессор знал добрый десяток языков, когда-то в молодости изучал их и даже занимался одно время, так называемым, синдромом иностранного акцента. Довольно редко встречаемое заболевание, заключающееся в том, что больной после травмы головного мозга или инсульта начинает разговаривать на родном же языке, но с непонятно откуда появившимся иностранным акцентом. Сопровождается такая травма лёгким повреждением коры головного мозга в районе речевых центров. В связи с этим в Норвегии очень долго обсуждался и приводился пример больной Астрид Л., которая, получив осколочное ранение в голову после бомбардировки в 1941 году, стала разговаривать с сильнейшим немецким акцентом. В результате её приняли за немецкую шпионку и чуть даже не посадили в тюрьму. Другой пример был не более чем десятилетней давности: в девяностые годы, когда в Скандинавии появился поток беженцев из России, в частности, из Чеченской республики, среди них были русские, родившиеся в Чечне и разговаривавшие на русском языке с явным кавказским акцентом. Впрочем, это был уже не синдром, а великолепная подсознательная имитация акцента в расчёте на то, что их примут за чеченцев и дадут статус беженца.

И вот сейчас он слышит польский язык и понять не может, что это за такие поляки вдруг оказались среди немецких солдат и что они собираются делать с ним дальше? Ведь, насколько известно, солдаты Войска Польского участвовали в десантах, направляемых из Великобритании в Норвегию, и вели ожесточённые бои с немцами в районе Нарвика. Но это было два года тому назад, когда после немецкого наступления во Франции все английские корпуса были отозваны на западный фронт, вместе с ними и поляки. А что они делают здесь сейчас? Непонятно.

Дальше события разворачиваются следующим образом. Они спускаются к берегу, останавливаются у причала, спрыгивают на землю, заставляют профессора сделать то же самое и быстро садятся в катер, стоящий здесь же. На катере больше никого, только их трое и, естественно, моторист. Катер отчаливает, и минут через сорок они подплывают к мысу, который невозможно не узнать по маяку, стоящему на возвышении. Да, так и есть, это крайняя западная оконечность полуострова Рыбачьего с посёлком Вайда-губа. Они её огибают и плывут дальше на восток вдоль всего побережья полуострова и, наконец, достигают его противоположной стороны. Становятся видны крыши небольших рыбацких домиков – посёлок Цыпнаволок, так хорошо описанный его матерью. Здесь уже стоит какое-то торговое судно, а чуть поодаль два эсминца и несколько минных тральщиков и противолодочных траулеров. Кому они принадлежат – неясно, хотя профессору совсем не безразлично, какая его ждёт дальнейшая судьба. Но что удивительно: он за неё вроде как бы не переживает, не волнуется и совершенно не боится людей, стоящих рядом с ним, тем более, что их поведение, скорее, миролюбивое, чем агрессивное. Если это немцы или пусть даже поляки, воюющие на их стороне, то для них он пойманный враг, точнее, диверсант, что ещё хуже, и отношение миролюбивым к нему никак быть не должно. Значит, здесь что-то не так. Пока профессор разбирается в этих своих логических переплетениях, ему показывают, что надо как можно скорее перебираться на судно, для чего с него спущен трап. Он покорно выполняет команду и уже через несколько секунд ступает на борт. Катер с поляками так же быстро разворачивается и, вспенивая воду за собой, удаляется в противоположном направлении. Судно без каких-либо промедлений отчаливает от места кратковременной стоянки и берёт курс на северо-запад. Оно пристраивается к пяти таким же торговым судам, а вслед за ними слева и справа пристраиваются эсминцы и тральщики, образуя своеобразный эскорт. Берег постепенно удаляется, заволакивается туманом, и вскоре морская гладь заполняет всё пространство вокруг каравана.

Профессора кто-то берёт за рукав. Этим кем-то оказывается молодой норвежец в форме морского офицера, который с доброжелательной улыбкой произносит:

– Приветствую Вас на борту нашего судна «Ivaran». Вы наверно мучитесь в догадках, куда Вы попали и куда мы плывём? Сейчас я Вам всё объясню. Меня зовут Уле Эйнар, я командир корабля и мы находимся на пути из Архангельска в Исландию. А вот это наше прикрытие – он показал рукой в сторону левого и правого борта – шесть эсминцев, четыре корвета, три минных тральщика и четыре противолодочных траулера. Кроме этого два корабля ПВО «Поломара» и «Позарина» и корабль с катапультой «Эмпайр Тайд». Да, ещё забыл сказать про две субмарины, одна из которых русская К-21. Их не видно на поверхности, поэтому и забыл.

И он коротко хохотнул, отреагировав на собственную шутку. Профессор понял, что это какой-то особый караван, причём не немецкий, – это естественно – и что ему абсолютно ничего не угрожает, кроме, очевидно, общей угрозы, которой подвержены все суда, участвующие в нём. И тут его внезапно осенило. Он вспомнил про полярные конвои, про которые читал когда-то ещё в молодости, про то, что они продолжают оставаться одной из самых героических страниц II-ой мировой войны, про интернациональные их команды. Вспомнил он и одного своего старшего приятеля, участника конвоев Збигнева Шенинга, тоже, кстати, поляка, который рассказывал, что перед тем, как отправляться в поход, им было рекомендовано писать письма родственникам и опускать в специальный ящик. Когда поход заканчивался успешно, оставшиеся в живых могли забрать письма обратно, а перед следующим походом процедура вброса писем повторялась. Своеобразная русская рулетка, только на английский лад.

Масса недоразумений существовала тогда между советской и английской сторонами. Но как-то удавалось их разрешать, правда, потери были жуткими. Всё дно, лежащее под маршрутами этих караванов от Исландии до Кольского полуострова, представляет собой грандиозный памятник этим конвоям, так как усеяно не поднятыми до сегодняшнего дня миллионами тонн бронированной стали, ящиками консервов, медикаментов, одежды, если от последних что-либо осталось вообще. Имели место, естественно, и казусы, которые приключались довольно часто. Профессор вспомнил про один такой, рассказанный советским корреспондентом, участником этих конвоев, когда тот с делегацией был не так давно в Норвегии. Профессор стал рассказывать его капитану. Началось всё с того, что этот корреспондент прибыл на американский корабль, чтобы взять интервью у моряка, отличившегося в походе. Этим моряком оказался негр, который на вопрос «были ли Вы раньше в Советском Союзе» радостно ответил: «Да, да, был, конечно. В 1918 году в Одессе, в составе американских оккупационных войск». После такого ответа советскому корреспонденту ничего не оставалось, как прервать интервью, потому что за подобного рода репортаж он легко мог загреметь туда, куда обычно высылали пленных оккупантов.

Посмеялись оба.

Вспомнив про этот забавный случай, профессор, движимый своим журналистским прошлым, спросил капитана:

– А скажите, пожалуйста, какие-нибудь курьёзные случаи приключаются в ваших походах?

И, не получив ответа, понял, что задал совершенно нетактичный вопрос. Чтобы поправить ситуацию, спросил о другом:

– А какой это караван по счёту? Ведь их, если я не ошибаюсь, было восемнадцать?

Капитан недоуменно взглянул на профессора, удивившись тому, что тот назвал цифру, будто она была окончательной:

– Нет, ошибаетесь, на день позже нашего вышел из исландского Хвильфьорде семнадцатый, а мы обратный караван и именуемся QP-13. Мы вышли из Архангельска 26-го июня. После захода в Мурманск двинулись на северо-северо-восток и только мой корабль получил срочный приказ плыть вдоль побережья на запад, чтобы захватить Вас. Вот когда прибудем в Рейкьявик, сказать трудно. Всё будет зависеть от погоды, от точности немецких торпедоносцев и их подлодок и, вообще, от нашего с вами везения. Но если учесть, что я со своим кораблём вошёл, можно сказать, в самую глотку к немцам и, как видите, благополучно вышел оттуда, всё должно закончиться удачно.

И он в заключение улыбнулся, но затем лицо его сделалось серьёзным и сосредоточенным.

Корабли шли в кильватерной колонне на предельной для подобного класса судов скорости, и каждый матрос, наверно, молился за то, чтобы благополучно доплыть до Исландии и чтобы погода была как можно туманнее и непрогляднее. И, действительно, чем дальше корабль уходил в Северное море, тем гуще и мглистее становился туман. Здесь смешивались тёплые воды Гольфстрима с холодными Ледовитого океана и над водой стелились грозные облака, прячущие в свой саван корабли, а немецкие самолёты, порой, безрезультатно рыскали в небе и пролетали мимо. Матросы ещё не знали, что судьба уготовала им благополучный проход почти до самого Рейкьявика благодаря тому, что немцы все свои силы бросили на уничтожение параллельно идущего каравана PQ-17. Ведь он был самым дорогостоящим из всех караванов, шедших до него. Как подсчитали альянты, его стоимость равнялась 80 % стоимости всех предыдущих шестнадцати, вместе взятых, что составляло семьсот миллионов долларов. Этой суммой оценивались 4246 автомашин и тягачей, 495 танков, 297 бомбардировщиков и около 156 тысяч тонн пищевых продуктов, медикаментов и одежды. И всё это предназначалось для Красной Армии, а, точнее, Сталинграду, который, по мысли англичан и американцев должен был стать переломным моментом в войне, иначе и им, в случае поражения советских войск, было не сдобровать, потому как дальше Волги немцы не пошли бы и все силы были бы брошены на разгром Великобритании.

А груз QP-13 состоял, в основном, из леса, полезных ископаемых и пеньки. Золотых слитков, идущих в уплату за поставки, тоже ни на одном из кораблей не было. Поэтому, действительно, вплоть до появления летних паковых льдов и дальше, свернув на запад вплоть до 74 градуса 24 минуты, караван не подвергся не то что нападению ни сверху, ни снизу, но даже не был преследуем так просто, хотя бы для фотографирования. Но вот на этой координате, утром 5 июля, случилось непредвиденное: по непроизвольной ошибке штурмана суда наткнулись на сверхмощные английские мины, расставленные для немецких, естественно, эсминцев, и стали подрываться один за другим. Как оказалось, кроме этой досадной ошибки, не сработала система оповещения и началась трагедия. Поочерёдно раздавались мощнейшие взрывы, а густой туман не давал возможности даже определить, что происходит – цепная реакция множила потери. В результате погибло шесть гражданских судов, один военный корабль и 250 человек личного состава. В числе этих шести судов был так же русский сухогруз «Родина», на котором, включая команду из двадцати четырёх человек, находилась супруга и двое детей советского военного атташе в Лондоне. Все они погибли тоже и смерть эта, надо полагать, была мучительной. Спасательная операция при создавшейся суматохе и панике усугубилась ещё и тем, что люди, попав в воду, задыхались от гагачьего пуха, который вёз этот сухогруз и который застилал окружающую поверхность воды. Такая же участь постигла и многие другие суда, в том числе и «Ivaran».

Профессор вместе в другими членами команды оказался в морской воде, температура которой не превышала четырёх градусов. Даже, находясь в спасательном жилете, человек может выдержать в такой воде не более получаса; затем наступает смерть от переохлаждения. И быть бы ему переохлаждённым и выброшенным через год, а может через два на берег, что имело место в действительности, вместе с останками судов и корабельной утвари, и без опознания быть захороненным в братской могиле на суровой исландской земле. Но когда сознание было уже почти потеряно, и жизненные силы стали покидать его тело, рядом вынырнула подводная лодка, и сильные руки моряков втянули профессора в палубный люк. Своим переохлаждённым взором он заметил это, а также успел понять, что, то ли судьба благоволила над ним, то ли благоприятно складывались обстоятельства, только умереть ему, оказывается, ещё не пришёл черёд.

Приходить в себя он стал какое-то время спустя, в лазарете, под капельницей и неусыпным надзором медицинского фельдшера. Похоже, возраст при подобной метаморфозе, в которой в результате эксперимента оказался профессор, остаётся неизменным, а вот здоровье, жизненные силы и физическая сноровка омолаживаются значительно. Но подводить итоги ему было ещё не ко времени, это можно будет сделать, только возвратившись домой, если так будет, конечно, угодно судьбе и виртуальности всего происходящего. Наконец, сознание к нему окончательно вернулось, а вместе с ним способность видеть окружающее пространство, ощущать самого себя и, главное, мыслить. Когда эта последняя функция вынырнула откуда-то из глубоких-глубоких недр его мозга, стало казаться очевидным, что и окружающая обстановка, и внешний вид медицинского персонала и многие другие, едва уловимые нюансы, свидетельствуют о новой реальности. Каким образом она стала именно такой, эта реальность, предстояло выяснить в ближайшие минуты.

Рядом с профессором лежал ещё один больной, выловленный из морской пучины, и так же находившийся без сознания. Вдруг он начал бредить. Это был среднего телосложения человек, у него была красивая русая бородка, чуть потемнее усы, и длинный с широкими ноздрями нос. Оказалось, что бредит он по-русски – уж профессор не мог спутать этот язык ни с каким другим. Отдельные слова и фразы соединялись в какой-то информационный текст, имевший отношение, скорее всего, к недавно случившемуся: «… фальшивый конвой для отвлечения немцев… пять минных тральщиков, четыре угольщика в сопровождении крейсеров «Сириус» и «Кюрасао» … пять эсминцев и несколько траулеров… несколько подводных лодок… должны изображать военно-морские силы…. они отправляются в рейд к южным берегам Норвегии…» Прослушав эти обрывки фраз, профессор вспомнил, что Уле Эйнар во время беседы с ним упоминал о каком-то ложном конвое, который специально был организован, чтобы отвлечь внимание немцев от PQ-17 и их конвоя в том числе. Может быть, об этом и бредил спасённый матрос с «Родины»? Не исключено. Наконец, он пришёл в себя: открылись глаза, зашевелились губы, щеки слегка порозовели.

– Ну, вот и прекрасно, к вам вернулось сознание. А это значит, что жизнь продолжается. Не так ли? Как вас зовут? – спросил его профессор.

Несколько секунд тот молчал, обводя пространство пока ещё тусклым взглядом, затем произнёс:

– Где я?

– Вы на норвежской подводной лодке.

Снова большая пауза, недоверчивый взгляд в сторону спрашивающего – так ведёт себя каждый советский гражданин, находясь в контакте с иностранцем, – затем выдавленные с усилием два слова:

– Меня зовут Ахмед. Я чеченец.

– Даже не знал, что в Красной Армии служили чеченцы. Насколько я знаю, всех их после депортации демобилизовали и выслали в Сибирь, а кого-то просто расстреляли.

– Какой депортации?

– Ну, как, какой? В 44-м году Сталин депортировал в Среднюю Азию и Казахстан всех гражданских чеченцев и ингушей вместе с их семьями, а служивших в армии – в Сибирь. Разве вам это не известно?

– В 44-м? – чеченец посмотрел на своего vis-a-vie, как на сумасшедшего – но ведь сейчас … 1942-й.

Профессор совершенно выпустил из внимания, что прожитая им жизнь вместе с накопленной за эти годы информацией и спасённый вместе с ним советский матрос с его прожитой жизнью находятся в двух совершенно разных временных мирах, которые здесь, на этой подводной лодке таким удивительным образом пересеклись. Он убедился на этом примере, что является свидетелем уникальной действительности – наличия двух реальностей одновременно, что, собственно, не противоречит научной теории, сторонником которой является и он. Да, да, одномоментно прошлое, настоящее и будущее при переходе из одной системы координат в другую, из трёхмерного пространства через четырёхмерное обратно в трёхмерное, или же наоборот. Как жаль, что нет в руках ни кинокамеры, ни хотя бы мобильного телефона, чтобы запечатлеть эту, возможно, первую в истории науки, беспрецедентную ситуацию. Поэтому, чтобы как-то сгладить создавшееся несоответствие времён, профессор торопливо заметил:

– Да, да, конечно, как же я это сразу не сообразил. Вот видите, какой бред приходит в голову после того, как побываешь в ледяной воде. А мы с Вами не просто побывали, а самым серьёзным образом переохладились. Ну, хорошо, слава Богу, что всё прояснилось. А можете рассказать немного о себе?

Чеченец окончательно пришёл в себя, хотя окружающая обстановка его настолько поразила, что он разглядывал каждый предмет с любопытством неандертальца и, скорее всего, воспринимал этот новый для него мир, тоже как какое-то видение после ледяной купели. Однако, профессор, говоривший с несколько странным, каким-то дореволюционным акцентом, чего простой матрос с советского корабля, к тому же чеченец, знать никак не мог, но подсознательно это чувствовал, начинал ему нравиться, он проникался к нему доверием и диалог начал как-то вязаться:

– Да что про себя? Рассказывать-то, собственно, и нечего. Зовут меня Ахмед Закаев. Попал в наш торговый флот ещё до начала войны. Закончил культпросветучилище в Грозном и был направлен на работу в Архангельск. Там руководил драмкружком в местном Доме культуры, да и сам участвовал в спектаклях. Говорят, был неплохим артистом. Однажды в Доме культуры возник пожар, сгорела добрая половина всего того, что в нём было. Пришлось взяться за восстановление, два года этим занимался. Потом женился. На красивой девушке Екатерине Бушуевой. Она, кстати, тоже была со мной на сухогрузе, работала уборщицей… Скорее всего, что погибла.

Тут он сделал паузу, тяжело вздохнул, потом закурил, долго рассматривая, наверно, не видимую им ранее сигарету с фильтром. Затем продолжил:

– Она уговорила меня пойти на курсы мотористов. Так я попал на «Родину», где мне сразу дали кличку артист-моторист. Вот, собственно, и всё.

И он сделал три больших затяжки подряд, взяв сигарету в рупор, как это делают в России моряки, куря на ветру. И тут стала происходить удивительная метаморфоза: бородка его начала постепенно седеть, а лицо покрываться пока ещё неглубокой паутиной морщин. Явно заметным стало даже какое-то внутреннее преображение. Советский простолюдин из многонациональной семьи народов с несколько диковатым взглядом и неумением вести себя в конкретной обстановке постепенно превращался в раскрепощённого человека, с нормальными, цивилизованными манерами и ясной перспективой в своих мыслях, свободных от какой-либо идеологии. Профессор искоса наблюдал за этим поистине волшебным преображением и не мог придти к единому мнению: благодарить судьбу за то, что она связала его с EISCAT, которая способна творить с человеком подобного рода чудеса, или делать это ещё преждевременно.

Принесли ужин. Закаев, заложив салфетку за ворот рубашки, вёл себя за столом как истинный аристократ или нет, скорее, артист в ранге министра культуры, которым забыли или не захотели назначить его в Чеченской Республике. Он вытащил откуда-то из кармана ежедневник с записями, раскрыл его и быстро стал что-то записывать. Из книжки выпали какие-то фотографии. Он поднял их и протянул профессору. На одной была изображена английская актриса и общественный деятель Ванесса Редгрейв. На другой офицер ФСБ Александр Литвиненко, отравленный в Лондоне, как сообщат об этом в английской прессе, он же сотрудник КГБ, кроме всего прочего, принявший незадолго до смерти ислам. Какое отношение имели к матросу Закаеву эти люди, было непонятно, тем более, что знать он про их существование за шестьдесят лет до описываемых событий никак не мог. Более того, про них он сказал только то, что это его очень хорошие друзья, и он вскоре увидится с ними. Впрочем, для министра культуры с повадками аристократа отношение этих людей к нему, наверно, тоже не было надуманным и имело какое-то значение, и профессор не стал больше сомневаться в том, что граница между прошлым и настоящим уже пройдена.

– Это мои настоящие друзья, которые помогли мне, когда я оказался в Англии – прервал молчание Закаев. – Назову Вам ещё одно имя, правда, мы с ним не дружим в силу понятных причин. Это первый в Чечне военный моряк, капитан I-го ранга Али Хабибулаев. Стоит на защите рубежей Российской Федерации и служит, как бы, моему потенциальному врагу, но всё равно приятно, что и на флоте могут быть чеченцы. Я горжусь своим земляком. А Вам желаю спокойной ночи.

И он, раздевшись, лёг и укрылся с головой одеялом – на манер советских моряков. Профессор некоторое время осмысливал сказанное Закаевым, так и не поняв, почему Российская Федерация является его врагом, и в качестве кого он мог попасть в Англию? Так и не найдя для себя ответа, пригасил свет, и последовал примеру своего «сокамерника», точнее, «однопалатника».

Наступило утро следующего дня. Личный состав любой подводной лодки или, обобщённо, подводники, умеют спать под водой ничуть не хуже, чем простые смертные на суше, и, притом, вырубаясь сразу же и на относительно коротких для сна четыре часа. Но после четырёх последующих часов вахты ещё четыре часа «отрубы» предусмотрены уставом корабельной службы. И, таким образом, полноценных восемь часов сна в сутки получает каждый подводник, как и любой другой человек, находящийся вне моря. Профессор проспал целых двенадцать и когда проснулся, сказал, что такого сна он не имел ещё никогда в жизни. Сосед по койке отсутствовал, его постель была аккуратно застелена, и никаких личных вещей его тоже видно не было. Пришёл врач, справился о самочувствии и сказал, что они уже идут в надводном положении и через несколько минут будут швартоваться у военного причала Тромсё. На вопрос, а куда делся чеченец, доктор ответил:

– А он вышел в Осло. Мы специально заплывали туда, чтобы высадить его как участника встречи со спикером парламента Чеченской Республики, что находится на Северном Кавказе, Абдурахмановым. Его встречал сам Ивар Амундсен.

– Подождите, подождите. Простой матрос с советского сухогруза «Родина» встречается с нынешним спикером парламента?

– А он не простой матрос и, вообще, он никакой не матрос, а министр культуры Республики Ичкерия.

– Вот так-так! Любопытно. А кто такой Ивар Амундсен? Наверно, министр здравоохранения той же республики?

– Нет, нет, что Вы, он не министр. Он почётный консул Ичкерии у нас в Норвегии. Но, прежде всего, это наш норвежский правозащитник, разве не знаете? Он возглавляет британскую организацию «Форум за мир в Чечне» и будет посредником на этих переговорах. «Форум за мир» это общественная организация и цель её добиваться урегулирования чеченского вопроса с проведением свободных выборов и прекращения боевых действий на её территории. Так вот, господин Абдурахманов встречается завтра с Ахмедом Закаевым, который представляет правительство Ичкерии, иными словами, правительство самопровозглашённой страны в изгнании. Для нас, норвежцев, это событие напоминает чем-то нашу историю с эмиграцией во время оккупации нашего короля вместе с правительством, хотя вряд ли имеет какое-либо значение, так, скорее, информация, касающаяся нашего восточного соседа России, не более того.

– Вы так хорошо ориентируетесь в актуальных политических событиях, несмотря на то, что вы врач, да ещё находитесь на подводной лодке вдали от них.

– А я вовсе не врач. Есть такая специальность – стратег по выживанию в условиях мирового экономического кризиса, из которого Европа, да и Америка начинают благополучно выбираться. Так вот, я им как раз и являюсь. Правда, валютные неприятности, особенно в объединённой Европе, будут длиться ещё достаточно долго – заключил он.

Профессор не стал продолжать разговор, ибо просто не знал, о чём по данной проблематике можно говорить со стратегом по выживанию. Вместо возможного продолжения разговора он подумал про себя:

– Вот и забежал я на несколько лет вперёд. Ведь, оказывается, по часам будущего сегодня 23 июля 2009 года, а в моём 2005-м ещё ни о каком кризисе не было и речи. Какие ещё сюрпризы ждут меня в этой параллельной действительности? Знать бы об этом.

Лодка в это время встала у причала, её пришвартовали, и профессор, не отягощённый никаким багажом, вышел на безлюдный пирс, где прогуливался тёплый ветерок, обдувая одиноко стоявший микроавтобус. Галдящие чайки взмыли в воздух и стали кружить над его головой, в надежде получить хлебный мякиш. Свежий воздух как-то сразу опьянил его, и захотелось раздеться и лечь позагорать, что всегда делают скандинавы при малейшем проблеске солнца. Но сейчас было не до этого. Предстояло срочно определить, на каком «небе» он находится. Если на библейском, на седьмом, то желательно как можно скорее спуститься с него на землю и взяться за те дела, которые он оставил здесь – без них смысл его существования сводился к нулю. Кстати, и разноцветная лестница, выгнувшись дугой, не двузначно предоставляла ему такую возможность, намекая на то, что осуществить подобного рода схождение нужно безотлагательно, прямо сейчас, даже, несмотря на то, что игры с пространством и временем – он убедился в этом – без преувеличения, сказочно интересны! Но они, к сожалению, чреваты вечностью, из которой нет возврата, а такая заманчивая перспектива, пока он оставался земным человеком, его решительно не устраивала. Но прямо здесь и сейчас профессор такой возможностью, без вмешательства кого-то или чего-то извне, воспользоваться не мог. Он подошёл к автобусу и спросил через окошко:

– До города не довезёте?

Открылась дверь, из него вышел крепкого телосложения лысый мужчина, и, глядя с улыбкой на профессора, протянул руку для рукопожатия:

– Непременно, ведь я, собственно, за Вами и приехал. Как добрались? Никогда не доводилось плавать на подводной лодке, к тому же ещё и военной. Впрочем, даже не знаю, бывают ли гражданские? Поэтому завидую Вам. Я Кристиан Линдберг, дирижёр арктического симфонического оркестра. Мне сказали, кроме всего прочего про вас, что Вы когда-то в молодости учились играть на тромбоне и достигли неплохих результатов. А ещё мне сказали, что Вы обожаете «Мотоциклетный концерт» Сандстрёма. Как раз сегодня у Вас есть возможность его послушать. Вот поэтому встретить Вас попросили именно меня. Так что, милости прошу, – добавил он, делая широкий жест рукой в сторону автобусного сиденья.

Профессор уже ничему не удивлялся. Не удивился он и этой метаморфозе, тем более, что ему ничего не оставалось, как смириться с поистине кинематографической сменой сюжетов и декораций на этом отрезке его биографии, и сесть в автобус в предвкушении обожаемого им концерта. Кстати, он даже не знал, что в их городе существует симфонический оркестр, к тому же, как и его университет, самый северный в мире. Да и откуда он мог знать, когда оркестру от роду был всего один год, а его интересы не простирались далее родного его Комплекса, коллекции сигарет и кинофильмов 20–30 годов.

В специально выстроенном здании филармонии было по-современному уютно и пахло лесной свежестью. Ультрасовременная конструкция его как нельзя лучше соответствовала всем зрительским и акустическим требованиям подобного рода сооружений. Мягкие кресла с меняющимся углом наклона спинки позволяли слушать музыку в наиболее удобном и раскрепощённом состоянии тела. Господин Кристиан пригласил профессора в свой кабинет, где предложил ужин, от которого тот, естественно, не отказался, так как успел съесть на подлодке только лёгкий завтрак. После сопутствующей обеду беседы, они спустились в зал. Когда зазвучали первые аккорды исполняемого произведения, профессор стал испытывать непередаваемое наслаждение. Они уносили его как на движущемся транспортном средстве то вперёд, то куда-то назад, то снова вперёд, то чуть-чуть назад и в этом колебательном движении глаза профессора стали закатываться вверх, ресницы опускаться вниз и пространство концертного зала, втискиваясь в люльку этих качелей, начало сужаться и постепенно превращаться в точку. И в этой точке, вмещающей в себе всю вселенную с её звуками и с её тишиной, которая имела свойство меняться в зависимости от фантазии и капризов композитора, неизменными оставались только три реальности, три картины: прошлого, настоящего и будущего. И настоящее из упомянутого триединства обладало свойством скользить по шкале времени вверх-вниз и, как в сказке, реализовывать желания своего подопечного.

И в какое-то мгновение в одной из этих реальностей профессор ощутил себя снова в своём времени, сидящим за рабочим пультом на Комплексе, и, как матрос, заступивший на вахту, готовящимся к очередному эксперименту. Для убедительности он ощупал себя. Всё при нём: руки, ноги, голова, которая, к тому же, отлично «варит» и соображает в реальном времени и в реальной обстановке. На нём фирменный белый халат поверх свитера, очки Cooper Vision, перед ним десятидюймовый компьютерный планшет Augen GenTouch Espresso, на стол из ящика извлечены рукописи Александра Некрасова. На огромном мониторе привычно вращается арфа со звучащим «Романсом без слов» и это означает, что до начала эксперимента остаётся ровно три минуты. И эти три минуты ввергают его в размышления. В иных схожих, хотя и не аналогичных случаях, но в экспериментах, связанных с людьми, и в других, оккупированных агрессором семьдесят лет тому назад странах, звучала, правда, другая музыка, музыка другого немецкого композитора. Однако, сравнение здесь может быть не более чем трагической метафорой, надуманным устрашением, ничего общего не имеющим с физическим истреблением человека, а быть может если даже и связанным с гибелью незначительного количества людей, так это же во имя вселенского эксперимента, не проводившегося ещё никогда в мире. Тем более, что далеко ведь не секрет, что на время подобного рода опытов или военных учений в Вооружённых силах любого государства заложен определённый процент несчастных случаев и даже погибших военнослужащих, не говоря уже о потерях в составе миротворческих сил или сил ООН, находящихся в той или иной стране.

А в его стране, здесь и сейчас, при его присутствии и участии в этом очередном эксперименте моделировалось искусственное, иными словами, рукотворное землетрясение, направленное на безлюдный остров в Тихом океане. Это моделирование являлось результатом точных математических вычислений, выражающихся словесным эквивалентом и формулирующимся так: «резонанс от фазовых взаимоотношений скалярных волн, передающих энергию через толщу земли». Просто, хотя и научно и, главное, без каких-либо устрашающих или настораживающих эпитетов и глаголов. И вот эта формула, состоящая из слов, воплощается в опыте. Когда часовая и минутная стрелки сошлись на цифре двенадцать, а гул антенн достиг апогея, в ту же секунду колоссальной мощности электромагнитное поле выбросило энергетический заряд в означенном направлении. Всё уложилось, буквально, в секунды. Приборы зафиксировали шесть баллов по шкале Рихтера, что следовало понимать – эксперимент после двух предыдущих состоялся и прошёл удачно. Традиционные аплодисменты в зале, улыбки на лицах, достойная сатисфакция учёным за кропотливый труд, за их расчёты, за коллективную работу интеллекта. И, в самом деле, всё прошло гладко и удачно, пора бы пить шампанское, которое заранее заготовлено и стоит в холодильнике. Но вот профессору оно в данный момент показалось бы очень даже кислым пойлом. Он перепроверил записи зафиксированного искусственного катаклизма. Да, ошибки быть не могло – всё согласно расчётам. Но отчего же тогда во рту он почувствовал этот кислый привкус, возникающий в момент досадной ошибки, страха или неверного действия? Ответ напрашивался сам собой. Дело в том, что на высвеченном мониторе профессор довольно отчётливо заметил, будто на острове именно в это время, время эксперимента, кроме морских котиков и тюленей, присутствовали так же и какие-то люди с тёмным цветом кожи, случайно, а, может быть, и нет, оказавшиеся там. Впрочем, ему это возможно, действительно, только померещилось или даже просто представилось, что могло бы показаться закономерным после произошедших с ним метаморфоз, но вот документальная запись… Впрочем, какая-то иллюзия, не более того…

…14 августа 2003 года, названное «чёрным понедельником», когда всё восточное побережье Соединённых Штатов и Канады погрузилось в хаос электрического бытия, тоже кое-кем было охарактеризовано, как иллюзия. «Реальная иллюзия» – так определил один штатный журналист это явление, хотя наша жизнь, наше бытие тоже ведь с определённой точки зрения ничто иное, как большая эфемерная иллюзия. А мы, всего лишь на всего, скользим по шкале времени от нуля до бесконечности, боремся за какие-то культурные ценности, моральные устои, материальные блага, которые в своей совокупности, ровным счётом, ничего не стоят.

– Ну, это уже началась философия, муки совести – подумал про себя профессор, промокая носовым платком появившуюся внезапно на лбу испарину. – К измеряемому конкретным результатом данному случаю всё это не должно иметь абсолютно никакого отношения.

Слегка взволнованный, даже в какой-то слепой отрешённости он отключил свою часть аппаратуры, ещё раз вытер платком лоб, вытащил свою любимую теперь «понс» и подошёл к окну. Идеально белый покров снега лежал на территории Комплекса, на деревьях, на подоконниках – идиллия, не нарушаемая ни шумом ветра, ни звуками проезжающих автомобилей, ни голосами людей. В этой северной идиллии норвежской глубинки можно было спокойно размышлять над чем угодно: над судьбами человечества, над проблемами миграции или старения населения, или над тем, какой лучше съесть стейк на обед – из лосятины или из неё же, только обёрнутой олениной? А можно было просто стоять, сидеть или даже лежать и не думать ни о чём, даже о тех людях, которые ему померещились на том злополучном острове. Да, конечно, люди это высшая ценность на земле и все имеют одинаковое право на жизнь, но их становится с каждым мгновением всё больше и больше и эта ценность через такие же отрезки времени пропорционально этому росту девальвируется. Глобальная – по большому счёту – закономерность, восходящая ещё к милитаристским выводам Мальтуса, ибо выровнять весь мир в социальном, образовательном, производственном, иных отношениях практически невозможно. И, стало быть, деятельность их Комплекса оправдана. Чушь! – профессор гонит от себя эти рассуждения: что это – гитлеровский расизм, сталинский геноцид или какая-то современная, террористическая, но гуманная разновидность того и этого?.. А может псевдогуманная?…

…В это время высвечивается голубой экран в операционном зале. Любимая пьеса в стиле бибоп, исполняемая знаменитым «Диззи» Гиллеспи на его изогнутой трубе привлекает внимание профессора. Пьеса заканчивается и затем на экране после какой-то джазовой импровизации вспыхивают залитые водой улицы Нового Орлеана и – буквально, в несколько строчек – краткий комментарий: «Блюзовая жемчужина американского юга – Новый Орлеан. Такой вид с высоты заоблачных расстояний предсказала этому городу «королева вуду» Мари Лаво ещё сто лет тому назад и, следовательно, задолго до появления российского энергетического комплекса в Васильсурске, своей деятельностью вызвавшего ураган «Катрина».

Показ роликов означал получасовую паузу, которой сотрудники имеют возможность воспользоваться до следующего эксперимента. И, как водится в подобных случаях, кто-то шёл пить в это время кофе, кто-то перекурить или просто поболтать о текущих новостях в мире или в их городе, а кто-то оставался для просмотра запущенных роликов. Профессор повернулся к экрану.

– Сущая нелепица, – подумал он про себя – вот они куда клонят. Притянутая к бороде связь между какой-то гадалкой-вудуисткой, никогда не занимавшейся предсказаниями, да к тому же умершей бог весть знает когда, и комплексом в Васильсурске. Хотя, чёрт его ведает, может весь фокус как раз в том и состоит, что эта Мари Лаво бессмертна: у вудуистов, умеющих воскрешать мёртвых, ничего в этом нет удивительного. Но материалисту не подобает поддаваться соблазну слушать всю эту галиматью, разве что как своеобразную разрядку в той серьёзной науке, которой заняты его мозги. Это всё равно, что физические упражнения для шахматиста или антибиотик для прокажённого.

Профессор вспомнил первые свои шаги на научном поприще. Молодые годы позволяли думать о науке в течение всех двадцати четырёх часов в сутки, но результаты появлялись редко. С течением лет и с возрастом место науки заметно уменьшилось, и результаты стали появляться, но так же в достаточно малом количестве. И вот уже в зрелом возрасте научные мысли стали организованными и предельно сконцентрированными, но и здесь процент результативности оставался недостаточно высоким. И тогда он раскрывал томик Шекспира и на каком-нибудь девяносто шестом или сто двадцать первом сонете голову вдруг пронизывала та единственно правильная и решающая проблему мысль, которая раньше обходила почему-то его стороной.

Приятные воспоминания, но они не хотят вот сейчас развиваться дальше, не желают вытеснять текущее событие. Маленький островок в Тихом океане и Новый Орлеан. И здесь, и там глубокая, почти нереальная тишина. И здесь, и там этот запах – сильный, непереносимый запах разлагающихся трупов. Этим запахом пропитано всё: одежда, кожа, он разъедает глаза, ощущается во рту. Необитаемый уже теперь (хотя, может, он был таким изначально) Остров и Город мёртвых… Профессор вспомнил, как в некоторых СМИ давали объяснение случившемуся в нём: мол, это есть кара Господня городу-куртизанке, погрязшему в шаманизме и мистике. Мол, за это он и стал городом-призраком, хотя призрачность его была, судя по американской версии, спровоцирована теми же людьми-шаманами, только одетыми в военную форму и живущими по другую сторону океана.

И, конечно же, вражески настроенными к их стране и выполняющими определённое задание своего правительства. Но так ли это на самом деле? А само правительство, дабы снять с себя вполне обоснованное подозрение, делает акт доброй воли. И добрая воля эта состоит в том, что, якобы, выселенные жители белорусского города Припяти, ставшего после чернобыльской катастрофы таким же городом-призраком, предлагают Новому Орлеану стать их городом-побратимом, и в лучших российских традициях протягивают им руку дружбы. И, как сообщила в перепечатке из российских СМИ одна из норвежских газет, сделано это было по указке тамошних властей, получивших сигнал откуда-то ещё свыше. В ответ на что новоорлеанцы, якобы, искренне поблагодарили за проявление сочувствия, но деликатно отказались жать поражённые радиацией руки своих новоиспечённых друзей, предпочтя избрать в побратимы грузинский город Батуми. Это было, конечно, грустной и в какой-то мере лицемерной шуткой, но если отнестись – а иначе нельзя – к этой трагедии серьёзно, то американское правительство протянуло не просто руку дружбы пострадавшим, а сделало всё от него зависящее, чтобы как можно быстрее ликвидировать последствия этой страшной катастрофы. Оно ассигновало десять с половиной миллиардов долларов на ликвидацию последствий, и ещё сорок тысяч полиэтиленовых мешков для погибших, хотя вместе с пропавшими без вести их оказалось чуть больше, чем после трагедии 11-го сентября. Возможно, власти имели в виду дополнительные человеческие жертвы от зубов аллигаторов, плавающих по улицам затонувшего города, и ещё мародёров, которых разрешено было расстреливать на месте, для чего специально прислали триста солдат, прибывших их Ирака. И за четыре года город был очищен от грабителей и почти что восстановлен. Беспрецедентный в мировой практике случай. А в течение всего этого времени приходили в специально созданный комитет многочисленные предложения практического характера по предотвращению подобного в будущем. Профессор читал все эти предложения, изложенные и учёными, и производственниками, и просто любителями-рационализаторами. Чего только не предлагали. И заливать плёнкой масла акваторию залива для погашения волн, если вдруг очередная «Катрина» налетит на город, и подъём со дна всех затонувших в заливе судов и создание из них своеобразной защитной дамбы, и рассеивание облаков сухим льдом или иодистым серебром, и облучение эпицентра урагана микроволнами из космоса, и многое другое. Вот это предпоследнее имело непосредственное отношение к деятельности Установок для, так называемых, авроральных исследований, каковой является и их EISCAT в том числе, и к деятельности профессора в частности.

…Но как быть с силуэтами темнокожих людей, жителей тихоокеанского острова?… Ведь если живые люди были там на самом деле, то это преступление и совершено оно не без его участия. Объяснения типа «зону закрыли, прежде чем осуществлять эксперимент» во внимание не принимается и ни в коей мере не снимает с него вину…

Тут он снова вспомнил ураган «Катрину». Будучи спустя какое-то время после этого урагана на аляскинском Комплексе, он вместе с докторами Дэннисом Пападопулосом и Майклом Кошем на научном уровне пытались разрешить это непростое уравнение со многими неизвестными и убедительно доказать ту или иную версию случившегося. Явилось ли это наводнение результатом собственных экспериментов или в этом всё-таки повинны японцы с подачи русских? Или вообще никто не виноват, а виноваты природные сбои, которые по причине сверхактивной деятельности человека за последние двадцать лет или «сошедшего с ума» Солнца стали непредсказуемыми. Общего мнения по этому вопросу так и не нашли. Единственное мнение, которое оказалось единогласным, касалось с каждым годом усложняющихся последствий человеческой деятельности, которые всё явственнее и чётче вставали перед ними, как перед учёными. В ней сплетались проблемы планеты Земля, заостряющиеся всё больше и больше с дальнейшим движением прогресса и цивилизации: её асимметрично растущее народонаселение, противостояние миров, политика и деньги, земные катаклизмы, независимые от экспериментов, забвение совести, утрата милосердия, потеря человечности. Все те вопросы, которые будут подниматься на всех последующих форумах, связанных с экономическим кризисом и экологической защитой планеты Земля вообще. И, наконец, место учёного в этом сложном переплетении проблем, его функция в нынешней фазе земной цивилизации. «Уже однажды учёные занимали определённую позицию – согласились они друг с другом – были и «доклад Франка», и противоборство Андрея Сахарова, и, ещё раньше, письма Нильса Бора, Альберта Эйнштейна и многих других атомщиков о грозящей гибели человечества, цивилизации вообще в случае использования атомной энергии не в мирных целях. И что они дали, эти письма? Ровным счётом, ничего». Так, может, они плохо были написаны? Или даже не так: не письма надо было писать, а вместо занятий такой опасной наукой, каковой является ядерная физика, возможно, играть в шахматы или, писать скрипичные концерты, о чём так мечтал, скажем, Альберт Эйнштейн или заниматься поисками объективной истории? Тем более, что её, то бишь объективной истории, никогда не существовало и не существует по сегодняшний день ни в цивилизованных странах, ни в странах третьего мира, ни, тем более, в России. Да и объективной географии, тесно связанной с ней, пожалуй, тоже: ведь нет ни одного на Земле континента, на котором не существовали бы территориальные споры или притязания. Вот, к примеру, Россия с Японией формально до сих пор находятся в состоянии войны, так как мирный договор не подписан, а всё из-за территориальных претензий и амбиций, и тянется это со времени окончания II-ой мировой войны. Интересно, как долго продлится такое состояние? А, может быть, оно как раз и тянется так долго потому, что выгодно обоим государствам? А спор России с его страной по поводу разграничения континентального шельфа тоже неизвестно когда завершится и завершится ли вообще?

Профессор почему-то раньше мало думал об этом, да и подобные мысли не так часто будоражили его голову. Но сейчас что-то с ним произошло, а что именно, он понять не мог, и становилось ему как-то не по себе. Ведь, по сути, прожита вся жизнь, что-то в ней достигнуто, что-то сделано не так, но исправлено, очень многое задумано на перспективу, но вот что-то элементарно простое, житейски важное прошло параллельно с его жизнью и осталось за скобками его внимания. В памяти вдруг начали всплывать увиденные им не так давно в большинстве своём безымянные герои Сопротивления, которые готовы были без капли сожаления отдать, и отдавшие на узких партизанских тропах свои жизни за свою страну. Предстали и участники конвоев, которых ему довелось повидать, и тела которых в течение ещё нескольких лет, вплоть до окончания войны, выбрасывало море вместе с остатками судов на берега Исландии, Норвегии, Шотландии. Перед ним ожило вдруг лицо артиста-моториста маленькой кавказской страны, всего лишь на всего, желающего независимости для своей родины, на которую имеет право каждая нация, если она этого желает. В основе конфликта или долга у каждого из них была борьба с врагом, все они боролись средствами военными, но против войны, а он ведь её провоцирует, способствует более изощрённым её методам. Хотя, формально, он делает свою работу или, более высокопарно, выполняет свой профессиональный долг. А что лежит в основе этого честно выполняемого долга? Ответ очевиден: научные исследования, будущее Земли, более упорядоченное её народонаселение. Наверно, с одной стороны, это действительно так – исключительно благие намерения. Но ведь с другой – достижение их средствами далеко не благими и под чьим-то диктатом, которому он, профессор, обязан подчиняться. Хотя, спрашивается, зачем относительно небольшой, благополучной Норвегии, которая как сыр в масле купается в деньгах от своей шельфовой нефти, эти не просто рискованные, а очень даже опасные военные игры? Безусловно, всё потому, что его страна единственная из Западного блока, кто непосредственно граничил с СССР и продолжает граничить с Россией. И, конечно, в первую очередь потому, что Норвегия является членом блока НАТО и, следовательно, обязана выполнять то, что предписывает ей выполнять Объединённое Командование этого договора. Но Франция-то ведь вышла из «Блока», правда, как сообщила однажды одна правая норвежская газетёнка – в результате анекдотичного эпизода, подстроенного русскими. Возможно, это чистейшей воды выдумка, но, тем не менее, суть в том, что французский посол в Москве, уличённый в сексуальных связях с подставной русской дамой, чтобы не быть дискредитированным в глазах общественности, так ловко воздействовал на де Голля, что тот добился выхода своей страны из НАТО. Скорее всего, история эта была не более чем недоразумением, потому что Франция вскоре вновь вступила в него. Но, почему бы не сделать то же самое и его стране? Ведь то, чем они занимаются, если не самоубийство, то серьёзная его попытка, даже если отвергнуть шальную мысль о том, что мир и так катится в тартарары, что их проект ничто иное, как последняя агония в этой жизни, так может быть стоит довести её до финального конца? Какая разница, захлебнуться водой в глупом и бестолковом или сгореть заживо в упорядоченном мире? И если у морских конвоиров II-ой мировой был всё-таки заветный берег, к которому можно было, уцелев, причалить, то завтра у современного человечества такого берега может не оказаться вообще.

Профессор чувствовал, что его размышления на заданную тему заходят в тупик, складываются в какое-то замысловатое уравнение со многими неизвестными и что никакими математическими методами его не разрешить. «Долг = работа» – идеальное уравнение, освобождённое от политики и от денег, к которым он всегда питал абсолютное безразличие, наверно, больше всего подходит ему. А ещё рядом с каждой из частей этого равенства присутствуют организация и дисциплина, а также обязательность, которые есть суть основа его характера и поведения, и которые, вместе взятые, сильнее возможных сомнений и колебаний. По крайней мере, так было до последнего времени. Но зачем появляются в нём, то есть в уравнении, эти ненужные и назойливые неизвестные, от которых, как от мух, не отмахнёшься, какие бы действия ты не предпринимал? Их появление, конечно, не трагедия, оно не спровоцирует добровольный уход из жизни, появившуюся тягу к алкоголю или, скажем, просьбу о выходе в отставку. Такие, как он, на пенсию или в отставку не уходят – их служба бессрочна. Тем более, что жизнь продолжается и сколько ей ещё проявлять себя, известно только Господу Богу, астрофизикам с обострённой интуицией, возможно, ещё жрецам майя, которые уже давным-давно избавили свой народ от этой принудительной закономерности появляться на свет, мучиться в нём жизнью и умирать. Ему же будет становиться всё трудней и трудней находиться в этом его нынешнем измерении – он это начинал понимать – и какая развязка в его жизни наступит в недалёком будущем, он сейчас даже предположить не мог. Хотя, с другой стороны, в его возрасте это уже не имело никакого значения. А, может, всё-таки имело, как долг противоположного значения перед живыми, которые для какой-то цели ведь рождаются на этой земле? И кто окажется мудрее, нецивилизованный мусульманский мир или цивилизованный азиатский, как массово противостоящие дряхлеющему, но оснащённому всем передовым европейскому или североамериканскому – предсказать невозможно. Значит, что-то в этой запущенной миллионы лет программе было не учтено, а может быть в том-то и дело, что как раз кто-то где-то всё учёл и вот сейчас ждёт результата. А он, этот результат, как показывает развитие событий, будет носить, увы, негативный характер и наша, очередная цивилизация, опять, похоже, как и все предыдущие, должна будет исчезнуть с лица Земли. Уж кому, как не ему, занимающемуся космическими экспериментами, не быть уверенным в этом. Вопрос только в том, будет ли это исчезновение окончательным и бесповоротным или какие-то семена жизни сохранятся и прорастут спустя годы, а может быть тысячи лет? И если уже запущен этот дьявольский механизм самоуничтожения и его процессы стали необратимыми, то зачем ему, профессору, пытаться что-то повернуть в обратную сторону. Да и в его ли это силах? А может быть всё-таки стоит, если не попытаться повернуть, то хотя бы настроить себя на такую попытку? Попытку превратить иллюзию в реальность, пусть и горькую, но зато объективную.

Он вспомнил один телевизионный диспут, в котором участвовали два человека: археолог и теолог. Первый отстаивал реальность человеческого бытия длиной в сто тысяч лет, другой божественную иллюзию того же бытия длиной в пять тысяч лет. Их диспут прервал ведущий, поскольку подошло время новостей, который начал свой блок с сообщения о том, что на юге Норвегии сделана сенсационная находка: найдены останки кроманьонца сорокатысячелетней давности с валявшимися рядом металлическими фрагментами, предположительно, корабля инопланетного происхождения. Профессор не стал определять по интонации ведущего, насколько это сообщение было «уткой», насколько шуткой к 1-му апреля, а насколько подлинной научной сенсацией, ибо, если отбросить инопланетные металлические фрагменты и оставить одного только кроманьонца, то своим присутствием на Земле он как раз и обозначил по времени этот переход от реальности к иллюзии. Иными словами, осознание самого себя и окружающего мира и стало тем Рубиконом, разделившим бытие человека на «до» и «после». И, фактически, уже тогда инстинкт, трансформировавшийся в разум, эту главную примету homo sapiens, стал миной замедленного действия, приводящей сегодня к довольно печальной развязке.

Эти размышления профессора над смыслом жизни прерываются загоревшимся проекционным экраном на стене и появлением ещё одного сюжета, как обычно, сопровождаемого музыкальной заставкой. Фоном к этому сюжету звучит русская песня «Калинка», которую профессор хорошо знал, прослушивая её неоднократно с дисков в своей домашней фонотеке наряду с другими народными песнями. Вспоминая сюжет предыдущий, и просматривая предлагаемый, он приходит к выводу, что подборка их была сделана таким образом, чтобы вызвать определённую реакцию зрительного зала. Разумеется, отрицательную и, разумеется, направленную против известного восточного монстра.

На экране была высвечена карта Российской Федерации, раскрашенная в разные цвета и с сопутствующей внизу надписью: «Так будет выглядеть Россия через пятнадцать лет после урагана «Катрина». Синий цвет – территории, подпадающие под контроль США, жёлтый цвет – земли, отходящие Китаю, между ними – спорная территория. Терракотовый цвет – зона Японии, зелёный – мусульманские анклавы. Карелия отходит Финляндии». Вот она, скрытая третья мировая – подумал профессор – только что ж они Норвегию-то обделили, уж Кольский полуостров могли бы, если не пообещать, то хотя бы раскрасить в наш любимый красный цвет. Ведь так для них стараемся.

Дальше шёл комментарий, который профессор слушать не стал. И не потому, что комментарий этот был противоречив или базировался на ложных фактах – просто сам профессор был сейчас не в согласии с самим собой, и требовалось какое-то разрешение данного психологического несоответствия. Он поднялся, накинул куртку и отправился на своей машине домой. Долго петлял по городу в надежде отвлечься от своих размышлений, останавливался и подолгу стоял просто так, как это любил делать разведчик Штирлиц в известном советском фильме, когда не находил ответа на возникавший вопрос. Профессору не помогала ни сигарета-понс, ни симфоническая музыка, льющаяся из динамиков, ни мелькающие на экране дисплея кадры из любимого им фильма «Голубой ангел». Затем, включив зажигание, он плавно тронулся с места, подъехал к дому, открыл входную дверь и вошёл в квартиру. Долго сидел, не раздеваясь, затем достал из холодильника бутылку пива, откупорил её, извлёк из секретёра материнский дневник и, найдя нужную страницу, начал читать:

«…После убийства моих родителей я возненавидела страну, в которой родилась, и в которой прошло моё радужное детство. Сейчас я живу в другой стране. Сказать, что я её люблю, как мать родную, вряд ли повернётся язык. Но здесь спокойно, надёжно, всё строго и выверено, порой патриархально, хотя недостаёт российской душевности и простоты. Но лучше её отсутствие, чем от души кровавый террор и эта слепая, ничем не объяснимая классовая ненависть простого народа к интеллигенции, ставшая в одночасье объектом уничтожения. Хотя для меня объяснимая: слишком большая пропасть разделяла власть имущих от народа в России, пропасть, из-за которой погибла российская монархия во главе с царём, рухнула вера, традиции, погиб цвет её нации. В Европе такой пропасти никогда не было. Власть имущие в течение веков убедились, что забираться слишком высоко или давать опускаться простому народу чересчур низко, всегда чревато революциями, изредка вспыхивавшими, правда, но никогда не имевшими таких губительных последствий, как в России. У Гитлера, захватившего всю Европу, упомянутая пропасть тоже имеет место, только пропасть эта именуется неприятием по национальному признаку. Хуже она или лучше классовой ненависти, не берусь судить – по-моему, одинаково гнусно. А для нас, русских, особенно. И что ещё гнусно для нас, настоящих русских, так это отрекаться от своей страны и изменять ей, какой бы бездарной и бестолковой она ни была. И хаять её за глаза. Потому что за всё это потом придётся отвечать перед Богом, ибо Россия – такое вот заколдованное вместе со своим народом место на Земле….»

Дальше шла пустая страница, за ней тонкая картонная прокладка, на которой, как будто ему адресованная, была сделана следующая надпись: «Воспользуйся ими так и извлеки из них правильный урок, чтобы не стыдиться потом поступков своих».

Ежи Довнар

Content

Ежи Довнар
Норвежская спираль (Интернет-история)

I

II