Юрий Сушко

Последний роман Владимира Высоцкого

© Сушко Ю., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

«Я люблю – и значит, я живу!», или «Я любил – и женщин, и проказы…»

…Я это никогда не полюблю! —

финальный аккорд оказался настолько мощным, что одна из струн, не выдержав, возмущенно взвизгнула и тут же свилась в замысловатую спираль-петлю. Высоцкий огорченно посмотрел на свой верный инструмент, который так некстати его подвел.

Но тут же из-за кулис возник Гольдман, перехватил гитару и вполголоса шепнул: «Володя, не волнуйся. Сейчас все поправим, настроим. А ты пока на записки поотвечай. Лады? Вот, держи…» Высоцкий кивнул и обратился к залу:

– Ну что ж, воспользуемся паузой и немного поговорим. Вот мне передали ваши записки, – он развернул первую, – «Владимир Семенович, помните ли вы свою первую любовь?». Смешно. Надеюсь, этот вопрос возник не в связи с только что прозвучавшей песней «Я не люблю!», верно?

Вообще-то я на вопросы из личной жизни не отвечаю – сколько раз женат, разведен и так далее. Я вам сокровенных чувств не поверяю. Я считаю, что это лишнее… Если я вам буду рассказывать о своих сокровенных чувствах, то они вам могут быть совсем неинтересны… А по поводу моей первой любви… Конечно, помню. Она же первая, как можно забыть?..

Никакого имени он, конечно, не назвал, а записку сунул в карман.

Возвращаясь после выступления в Долгопрудном в Москву, Высоцкий был в добром настроении. Его «Мерседес», как в песне, «наматывая мили на кардан, ехал параллельно проводам», одновременно как бы откручивал в памяти давно минувшие годы…

* * *

На право быть именно первой активно претендовала Наденька Савина, с которой 10-летний Володя учился в школе в послевоенной Германии, где армейскую службу несли их отцы.

Вспоминая юные годы, Надежда Александровна рассказывала: «Володя не отходил от меня ни на шаг… Его в нашей школе звали «Хвостик» – он все время за мной ходил… Я была его первой детской любовью… Я сразу обратила внимание на вихрастого мальчишку с внимательным взглядом, едва он появился в классе. Он быстро стал заводилой, многие общественные дела держались на нем». Володя оказывал девочке знаки внимания, угощая собственноручной собранной черешней, краснея при этом под цвет спелых ягод…

Продолжения детская романтическая история не имела. Но Надежда Савина настаивала, что всегда испытывала к Володе нежные чувства. Как можно отказать почтенной даме в искренности чувств? После смерти Высоцкого, когда в Москве был создан мемориальный музей, Надежда Александровна, перебирая дома старые фотографии, обнаружила несколько снимков, сделанных в послевоенной Германии. Решила при случае отвезти их в музей. «Был неприемный день, понедельник, но все-таки дежурные сотрудники позвонили сыну Высоцкого, – рассказывала она позже своим знакомым. – Он приехал, забрал поблекшие фоточки. Пожал мне руку. Но как-то мягко, вяло. Его отец с детства отличался крепким рукопожатием. Я искала в нем черты Володи, но почти не находила. Холеный Никита простился со мной, сославшись на занятость. Нет, Володя был не таким. Таких, как он, больше нет…»

Дотошные биографы, изучая публикации, в которых упоминалась школьная дружба Нади Савиной и Володи Высоцкого, снисходительно упрекали женщину в искажении некоторых фактов, мол, годы, годы… Однако Надежда Александровна непреклонно стояла на своем: «Я была его первой детской любовью!»

И – точка.

Очень жаль, сонетов не напишут

Про мои любовные дела… —

однажды обмолвился поэт с печальным сожалением. Но почему? Вряд ли предосудительным является внимание к деталям биографии той или иной выдающейся личности. И чем крупнее творец, тем больше внимания ко всем сторонам его жизни. Да, ко всем. Не зря же легенда Таганки, Алла Сергеевна Демидова, мудро сказала: «Не понять песен Высоцкого, если не знать, как он жил…»

* * *

«Идеал женщины? Секрет», – отвечал Владимир Семенович Высоцкий на один из вопросов каверзной анкеты, которую распространял среди актеров Таганки летом 1970 года простой машинист сцены Анатолий Меньщиков.

(Спустя восемь лет составитель анкеты, уже актер Вахтанговского театра, показал ее «ответчику». Высоцкий, перечитав свои ответы, удивился: «Надо же, и добавить нечего. Неужели я так законсервировался?»)

Лукавому болгарскому журналисту Любену Георгиеву однажды захотелось спровоцировать Высоцкого: «Вы ненавидите женщин, да?..» На что получил молниеносный ответ: «Ну что вы, бог с вами! Я очень люблю женщин… Я люблю целую половину человечества».

Не тая обиды на бывшего мужа, его первая жена Иза подтверждала: «Мне кажется, он любил всех женщин». Вторая жена Владимира Семеновича Людмила Абрамова говорила: «Пусть меня найдет и плюнет в лицо тот, кто сможет доказать, что Володя когда-нибудь за глаза плохо говорил о женщинах. Уверена, что этого не было! Никогда никому не поверю, если кто-то будет это утверждать…»

Предлагаемые заметки не претендуют на повторение легендарного «донжуанского списка» Пушкина. Скорее это осторожная попытка создания хроники и анализа взаимоотношений Владимира Семеновича с той «целой половиной человечества», разгадки таинственного «секрета» Высоцкого.

* * *

«Ему почти шестнадцать, – вспоминала Володина кузина Ирэн Высоцкая. – Счастливая пора пробуждения чувств, первых встреч… Одной из таких первых романтических привязанностей Володи стала юная родственница нашего соседа, известного закарпатского художника Эрдели, на редкость красивая девушка. Так и вижу: она стоит по одну сторону забора, разделяющего наши дома, он – по другую. Беседы тянутся за полночь. И уже тогда, в этих робких ухаживаниях, проявляется столь присущее ему на протяжении всей жизни рыцарственное, уважительное отношение к женщине: будь то мать, любимая, любой близкий или даже посторонний человек…»

Судьбы большинства женщин Высоцкого – сами по себе не просто удивительны. Это – сложнейшие, удивительные, нередко трагические жизненные новеллы. Утаить, предать их забвению – грешно.

Зачастую в стихах и песнях он с документальной точностью называл свои юношеские сердечные привязанности: «…А черненькая Норочка /С подъезда пять – айсорочка…», «А помнишь, Кира, Норочку?/ – красивая айсорочка…/ Лафа! Всего пятерочка, /и всем нам по плечу…», «Пойдемте с нами, Верочка!/ – цыганская венгерочка…», «А помнишь – вечериночки/ У Солиной Мариночки/ Две бывших балериночки/ В гостях у пацанов?..»

Знавший Высоцкого, как говорится, с младых ногтей, Аркадий Свидерский в своих записках вскользь упоминал некую Наташу Панову, чью фамилию будущий классик позднее остроумно зашифровал в песне «На Большом Каретном»:

Стало все

По-новой там,

Верь – не верь…

По-новой? – «Па-новой»?!.

Инга Окуневская слышала от Левона Кочаряна, что «у Володи был роман с Наташей, которую я хорошо знала. Внешне она была очень похожа на Марину Влади – высокая, стройная блондинка славянского типа – голубоглазая, круглолицая, очень сексуальная». При этом Инга деликатно намекала, что Панова, поговаривали, много потом пила и впоследствии, к сожалению, закончила жизнь нехорошо.

Совершеннолетие, разумеется, прекраснейший возраст для романтических ухаживаний. Летом того же 1954 года, чудом оказавшись на черноморском побережье, Володя радостно сообщал своему школьному приятелю Володе Акимову: «Ты понимаешь, скучать я здесь не буду… В начале августа поеду жить в Сочи, а там грех скучать. Море, вернее, на море я упал… В Адлере тоже есть кадры, довольно приличные».

Школяра Высоцкого безумно раздражало существовавшее в ту пору раздельное обучение мальчиков и девочек. Игорь Кохановский вспоминал, как их, десятиклассников, накануне 7 ноября пригласили на праздничный вечер в соседнюю, девчачью, 187-ю школу. Чопорная атмосфера званого торжества Владимира выводила из себя: «Он говорит: «Слушай, Гарик, нужно что-то придумать, а то все девчонки сидят, скука такая, стихи какие-то читают – кому это все нужно?!.» … Тогда – это был 55-й год … – у нас ходили анекдоты-переделки басен Крылова на армянский вариант, там всякие смешные сюжеты получались».

Басни эти ребята, конечно, успешно продекламировали, но в итоге получили по «трояку» в табеле по поведению. А друзья-то рассчитывали на медали… Таким был первый щелчок по носу Высоцкому за легкомысленное желание угодить девочкам.

Игорь Кохановский вздыхал, но по другому поводу: «Володя был в центре внимания, все девушки – его! У меня, конечно, белая зависть…»

«Я женщин не бил до семнадцати лет…»

Сегодня всем известна легендарная «большекаретная» компания Кочаряна, Макарова, Высоцкого, Акимова, Утевского и других, в которой что ни день возникали новые яркие персонажи, в том числе, разумеется, и женского пола.

Относительно роли последних будущий писатель Артур Макаров говорил: «Девушки… чувствовали совсем другое отношение и сами начинали к себе по-другому относиться. Изысканные комплименты Тарковского, Володины песни…

Рыжая шалава, от тебя не скрою:

Если ты и дальше будешь свой берет носить…

«Шалава»?» … В этом не было ничего оскорбительного. Шалава – это было почетное наименование, это еще надо было заслужить…»

Аркадий Свидерский уточнял, что в их компании действовал свой устав, коим предписывалось особое отношение к женщине. Не как в уставе ВЛКСМ – «по-товарищески», а по-рыцарски. Хотя «главный идеолог» Каретного, Макаров, проповедовал «домострой»: женщина должна быть под каблуком, и его клич «Назад, к домострою!» и кредо Андрея Тарковского «Жена нужна лишь для уюта!», безусловно, туманили молодые головы. Но главное, как отмечал Михаил Рощин, «Лева Кочарян, Артур Макаров, Гриша Поженян учили нас «мужчинству»: не трусить никогда, защищать слабого, платить первым, в крови стоять за друга, жалеть детишек и баб. Но пуще всего – беречь свою честь, держать марку, не подличать ни ради чего».

Юный Высоцкий был очень внимателен к сердечным увлечениям своих старших друзей. Видя, как «Толян» Утевский жутко страдает, не в силах преодолеть равнодушие некой милой сокурсницы, Владимир предложил: «А давай ей стихи напишем?» Стихи он, правда, не написал, но на «пост любви» у дома девушки заступил. И когда пассия все же снисходила и соглашалась на предложение Утевского прогуляться, сопровождал их, как верный паж, развлекая шуточками и смешными проделками.

К кочаряновской компании девушек притягивала не богемная обстановка, а легкий, веселый, творческий флер, душевная атмосфера. Каждый из ребят старался отличиться, тащил на суд друзей что-то свое – кто стихи, кто услышанную вчерашним вечером песню, кто наброски рассказа, кто просто свежий анекдот про нового хозяина Кремля Никиту.

Но главное – девушки всегда могли рассчитывать на покровительство, защиту и поддержку своих друзей. Только благодаря их вмешательству соседке Кочаряна Елизавете Никищихиной, например, удалось-таки осуществить свою заветную мечту – стать актрисой.

Когда отец 16-летней Лизы узнал, что она собирается поступать в театральную студию, его гневу не было предела: «Ты что – проституткой хочешь стать»?!. И принялся учить уму-разуму. И это в предновогодний вечер – 31 декабря 1957 года! Левон как раз был дома, дожидался друзей, чтобы всей компанией отправиться на подмосковную родительскую дачу.

«Когда отец выяснял со мной отношения, – рассказывала Лиза, – в общий коридор вышли покурить Лева, Володя Высоцкий, Андрей Тарковский – совсем еще мальчики… Увидев эту картину, они отца, значит, это самое… ну, как-то успокоили и сказали, что мне нельзя здесь оставаться. Я собрала вещички и поехала с ними на дачу, к елке, возле которой играли дети, было тепло и пахло пирогами… Потом пошла в театр, а через некоторое время сняла комнату. Полгода спустя отец примирился и вернул меня домой…»

Из дома на Большом Каретном не выбывали «приятные во всех отношениях» девушки, ухаживать за которыми доставляло сплошное удовольствие. Высоцкий, как-то заглянув к Утевскому, уже служившему в Московской горпрокуратуре, сразу узрел прекрасную незнакомку: «Кто такая?» – «Валя Шпак. Наша сотрудница». – «Очень хорошо!»

Слово за слово, и вечер завершился в гостях у Кочарянов. В кафе ходили редко, лишь когда позволяли финансовые возможности. Володя-то тогда вообще был без копейки, откровенно сожалела Валя. Но подчеркивала: «Высоцкого все любили. И женщины в том числе. Красавцем его не назовешь, но он был очень обаятельным и большая умница. И напористым он был, конечно».

Жена Левона Кочаряна Инна (профессиональный чтец Москонцерта) вместе со своей подругой, соседкой по дому Ингой Окуневской, едва собиралась компания, тут же «ставили под ружье» всех вновь прибывших девушек – они шустрили по кухне, собирая нехитрую закуску с обязательным участием обожаемой всеми баклажанной икры (с лучком!), сервировали стол и только потом уже получали право принимать участие в пиршестве.

Ну а появлявшиеся обычно чуть позже и в сопровождении постоянных кавалеров – Люся Марченко с Олегом Стриженовым, Жанна Прохоренко с Артуром Макаровым, Нонна Мордюкова кое с кем – вступали в кочаряновские «апартаменты» «королевами бала». А что? Имели право!

Нонна, еще студенткой ставшая лауреатом Сталинской (!) премии за роль Ульяны Громовой в фильме «Молодая гвардия». Жанну поголовно обожали после народной «Баллады о солдате». Визитной карточкой юной Люси стала героиня Достоевского в картине «Белые ночи». Кино творило чудеса.

Молодежь пела, веселилась, танцевала. Левон, сам неплохо владевший гитарой, первым осознал значение только-только появившихся магнитофонов и для пробы стал записывать на свой «Спалис» застольное песнопение друзей. У каждого был свой сольный номер: Олег Стриженов исполнял «Если я заболею», Анатолий Утевский – «Сам я – вятский уроженец», сам Кочарян – «Как много девушек хороших…» и «Заскакиваю на хазу…», Нонна Мордюкова любила петь пастернаковскую «Свечу» и «Обронила я колечко», баловалась частушками, а Высоцкий, конечно, славился своей «Татуировкой»:

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили – так это позади…

Строгая «прокурорская» девушка Валя Шпак вспоминала: пели все, даже у кого со слухом было не ахти. Володю иногда просили попеть, а когда – и нет. Порой он даже надоедал. Зато все покатывались от его устных рассказов.

Нонна Мордюкова не скрывала: «Володю тогда старалась избегать – он был беспокойным, мне не нравились его песни, вернее, их содержание и его манера исполнения. Теперь-то я уж понимаю, как ошибалась: вникнув в смысл, я осознала величину его таланта…»

«И мы с тобою сразу стали жить, не опасаясь пагубных последствий…»

В школе-студии, где особо почитались устоявшиеся традиции, наш студент среди однокурсниц «любовей» благоразумно старался не заводить, следуя всем известному правилу… Хотя «кадры» среди них, безусловно, имелись. Достаточно вспомнить имя будущей и самой, пожалуй, яркой телеведущей советского ЦТ эпохи 60 – 80-х черноокой красавицы Азы Лихитченко.

Вспоминая о годах студенческих, «цыганка Аза» говорила: «Володя был выдумщик, любил делать этюды на улице, собирать толпу, своим хрипловатым голосом он рассказывал удивительные истории и ежедневно кормил нас ими. Пел Володя редко, да и то нечто несерьезное…»

Лихитченко категорически отрицала какие-либо романтические отношения с Высоцким. Хотя даже мама Володи – Нина Максимовна была убеждена в обратном. «Через много лет после смерти Володи, – рассказывала Аза, – она спросила у меня: «Азочка, у тебя же был роман с Володей?» – «Не было у меня романа, не было. Это у него был роман со мной, а не у меня с ним». – «Нет, был», – все время говорила мне она».

Это мое, справедливо полагала Аза. Романа не было, было другое. Правда, во время летних каникул 1959 года, когда выездная бригада школы-студии развлекала жителей подмосковного Ступинского района, у нее едва не произошло любовное приключение с Высоцким.

Я влюблен был, как мальчик,

С тихим трепетом тайным

Я листал наш романчик

С неприличным названьем…

Во время ступинских «гастролей» он действительно произвел на нее впечатление: «Володя умел захватывать аудиторию. Что-то в нем тогда уже было такое… Выходил Володя, который читал Щукаря, – в то время это был его коронный номер. Он говорил первую фразу – зал шумел, еще не отойдя от предыдущего, – затем вторую, третью. Зрители постепенно затихали, втягиваясь в его чтение. Потом он полностью овладевал залом, который буквально внимал каждому его слову. И заканчивал Володя при громовом хохоте и аплодисментах…»

В одной из деревушек «артистам» для ночевки определили школу. Азе повезло: ей досталась отдельная каморка. Среди ночи в дверь кто-то постучал. Открыла – на пороге Володя: «Извини, коек на всех не хватает…» Девушка добрая, Аза согласилась его приютить. Но завернулась в дождевик: «Ладно, раз некуда деваться – ложись. Но если только ко мне прикоснешься – буду кричать, учти». Кое-как устроились. Высоцкий долго пыхтел, потом не выдержал: «Нет, пойду на сеновал спать…»

Аза была домашней девочкой, держалась немножко в стороне от остальных ребят, их «игрищ и забав». По возвращении из Ступино Владимир пытался повидаться с Азой вне стен училища, наведывался к ней домой. Если Азы не было, упорно ждал. «Сколько раз я его заставала у нас спящим! – смеялась она. – Прихожу – Володя опять в доме. А однажды он меня на руках в дом внес. Поднял на руки и внес на пятый этаж без лифта. Я отбивалась: «Вовка, пусти!» Мама однажды даже поинтересовалась: «Аза, а что это Володя Высоцкий к нам зачастил? Уж не роман ли у тебя с ним?» На что дочь дерзко ответила: «Ну а если даже роман, то что?» – «Да он же такой страшненький…»

А потом он неожиданно сделал Азе предложение. Хотя она в то время была без ума от старшекурсника, Шуни Фадеева. Но для Высоцкого это не стало преградой.

– Я тебе докажу, что мы – прекрасная пара, – сказал Владимир. И решительно повел на Арбат, к какому-то знакомому художнику. Хозяин комнаты в коммуналке устроил им, как принято ныне выражаться, фотосессию с помощью допотопного аппарата на треноге.

– Теперь смотри, какая мы пара! – через несколько дней Высоцкий вывалил перед ней целый ворох снимков.

А через месяц-другой Аза вдруг узнает, что Высоцкий женится. Вот те на! «Как же так, – думаю, – вроде же был в меня влюблен. А женился на Изе Мешковой. Она мне очень нравилась – рыженькая, симпатичная, очень славная». Особой обиды на «подлого изменщика» девушка не таила, но самолюбие наверняка было задето.

По окончании студии Аза оказалась в Севастопольской русской драме, даже успела промелькнуть в эпизоде фильма «В начале века». А потом, случайно увидев объявление о наборе дикторов на телевидение, решила рискнуть. Прошла сумасшедший конкурс (не меньший, чем в отряд будущих космонавтов) – и победила! В те годы теледикторов на Шаболовке всего-то было четыре человека. Для счастливых обладателей первых отечественных «КВН-49», «Рекордов», «Темпов» любимые дикторы из чудо-«телеящиков» становились едва ли не полнокровными членами семьи. Главными инструментами общения Азы с теми, кто находился по другую сторону экрана, был необычный низкий голос и взгляд, вызывающий доверие. Правда, завистливые сокурсницы, узнав о неожиданном выборе Азы, фыркали: изменила сцене! Но до ее популярности им было уже не дотянуться.

А разве не заслуживали пристального внимания другие юные однокурсницы? Марина Добровольская, Таечка Додина, Роза Савченко, Луиза Неделько, Лола Евгенина, Виктория Платова… Да только одними их именами можно было очароваться! Но не только, конечно.

Вику Платову, например, Высоцкий приметил, заглянув в опустевшую комнату приемной комиссии. На столе сидела счастливая девушка, которая со ступеньки «абитуриент» уже запрыгнула на следующую – «студентка актерского отделения», и оттого на радостях самозабвенно распевала:

В тихом городе возле гавани

В семье боцмана я родился,

И мальчишкою лет семнадцати

На большой пароход нанялся…

«Володя, – вспоминала она, – подошел ко мне и с огромным интересом стал слушать, ему мое исполнение ужасно понравилось, хотя слух у меня абсолютно отсутствовал. Вот тогда мы с ним впервые заговорили. Симпатия была взаимной».

Но не окончив даже первого курса, Вика перебралась в Питер, забыв о своих актерских амбициях. Так сложилось. После переезда отношения сами собой прекратились. Хотя желание их сохранить, конечно же, оставалось. Как-то в квартире Платовых раздался телефонный звонок:

– Вик, привет! Мы тут с Жоркой Епифанцевым в Ленинграде оказались. К тебе можно заглянуть?

Вика смутилась: в кроватке вопит ребенок, из комнаты в комнату бегает вечно озабоченная мама…

– Лучше бы в другой раз, я такая, честно, пришибленная…

– Жалко, – огорчился Высоцкий. – А может, ты выйдешь к нам? Мы тут у Летнего сада…

Она, конечно, вышла. Друзья стояли облокотившись на садовую решетку. Володя был с гитарой.

– Ну, давай пойдем куда-нибудь. У тебя подружки-то есть, у кого посидеть можно?

– Нет у меня подруг.

– Жаль. Я тут песню сочинил. Спеть хотел… Ну, тогда пока!

И они пошли – долговязый Жорка, он и гитара… Потом через много лет встретились. «Володя никогда не извинил меня, – корила себя Вика, за тот случай. – А может, не простил и того, что я так и не стала актрисой… Когда работала на «Леннаучфильме», был какой-то деловой телефонный разговор, и я поняла его отношение: дескать, я тебе вне славы был не нужен, а теперь ты мне не нужна…»

Однокурсницы поначалу не особо выделяли из мужской половины курса именно Володю Высоцкого. Но им по душе был его легкий нрав, забавные затеи, вечные шуточки, истории, а главное – надежность и независимость.

По всей вероятности, Высоцкий накрепко усвоил уроки замечательного педагога школы-студии, натуральной, между прочим, графини Елизаветы Георгиевны Никулиной (урожденной Волконской), которая настоятельно рекомендовала: «Володя, не пытайтесь делать из себя графа, постарайтесь стать Высоцким, может быть, тогда у вас и появится благородство». Вчерашние школьники хихикали, но одновременно благоговели перед Волконской. Высокая, статная, худая, посверкивавшая старинными перстнями, с неизменной папироской, она сидела, аристократично возложив нога на ногу и снисходительно посматривая на своих воспитанников. «Просто замечательно с нами общалась, – вспоминала Таисия Додина, – ее стиль был – доброжелательная ирония. Как войти в комнату, как отодвинуть стул, сесть за стол… Она учила мелочам, но столь важным мелочам…»

Додина, кстати, в появлении будущего Гамлета на Таганке сыграла, может быть, ключевую (во всяком случае, лучшую для себя!) роль. У них завязались добрые отношения с первых же дней знакомства. Переживали друг за друга во время вступительных экзаменов. Потом были какие-то общие прогулки, развлечения, вечеринки. Свое 19-летие, к слову, Володя отмечал вместе с Таей и неразлучной парочкой – Геной Яловичем и Мариной Добровольской. Додина подарила имениннику стаканчик с ландышем. А ресторанный оркестр в это время вовсю наяривал с эстрады «высокопоэтичный» убойный шлягер:

Ландыши, ландыши,

Светлого мая привет.

Ландыши, ландыши,

Белый букет.

Гуляли ребята в ресторане гостиницы «Москва» на два червонца, выделенные отцом Высоцкого. Тогда на такую сумму можно было весьма недурственно посидеть, выпить коньячку, закусывая икоркой или крабами. Тая уверяла, что Володя никогда за ней не ухаживал, «но всегда кокетничал, играл, шутил, как с маленьким ребенком…».

После школы-студии Додина по распределению попала в Театр драмы и комедии (еще при прежнем главреже Плотникове). В 1964-м новый главный режиссер Юрий Петрович Любимов оставил ее, одну из немногих актеров прежней труппы, в своем театре. И зная о бедственном положении Высоцкого, старалась по мере сил помочь бывшему однокашнику трудоустроиться. Даже предложила подготовиться к показу чеховской «Ведьмы» у себя дома, на Мытной.

На первую «репетицию» он пришел к Тае в сопровождении Жоры Епифанцева. «Было холодно, дождливо, а Володя был в одном пиджаке, – вспоминала Додина. – Я говорю: «Володь, что ж ты ходишь так? Ты же простудишься. Тем более тебе сейчас поступать в театр, нужно, чтобы был голос… Как же ты будешь показываться? Снова будешь хрипеть. Тебе нужно что-то теплое. На, возьми это пальто, прикройся…» – «А, спасибо, спасибо…»

Додина все уши прожужжала директору театра, горячо убеждая, что ее протеже очень талантливый человек. «Она все канючила: «Ну возьмите Володю. Он актер замечательный, просто жизнь у человека не складывается. Поругался с главным в Театре Пушкина, потом ушел из Театра миниатюр…» – «Ладно, – в конце концов согласился строгий Николай Лукьянович Дупак, – пусть придет, покажется…»

Показ состоялся. Но особого впечатления на Любимова Высоцкий не произвел. Но зато его песни…

Во мхатовском училище хватало объектов внимания, особенно среди старшекурсниц. Тем более что Высоцкий был «…действительно симпатичен, обаятелен. Так что неслучайно многие девушки нашего курса, как говорится, положили на него глаз. Была и я среди них…» – признавалась Иза Жукова-Мешкова.

Она училась уже на третьем курсе. Муж, авиационный техник, прозябал где-то в таллинском аэропорту, родители жили в далеком Горьком. А Изины недоброжелательницы еще нашептывали, будто бы у нее где-то растет ребенок. Правда, единственный сын Глеб у Изы появился лишь в середине 1965 года. И не от Высоцкого.

В студенческие годы на Изольду просто нельзя было не обратить внимания. «Изочка была очаровательна, прелестна и очень горда, – рассказывала однокашница Карина Филиппова. – Такой фигуры, какая была у нее, даже сейчас не встретишь ни в одном журнале!»

Близкому знакомству Изы с Высоцким помог случай. «У нас в студии очень почитались старшекурсники, просто была такая традиция. Не важно, какого ты возраста – если ты старше курсом, все равно перед тобой снимают шапку, – рассказывала Изольда. – А они, Володин курс, для нас были «мальчики и девочки». И их курс был такой «хулиганский», озорные ребята – в общем, не «бомондные».

Но младшекурсника Высоцкого все-таки выделили среди остальных и доверили поучаствовать в подготовке дипломного спектакля выпускников «Гостиница “Астория”». А потом в канун какого-то праздника старшие снизошли к «мальчикам и девочкам», пригласив их вместе отметить событие. Собрались на квартире Греты Ромадиной, этакой «салонной» дамочки-девочки. Накрыли красивый стол, но явился Володин курс и устроил там «живые картинки»! Они сломали салонный стиль. Привнесли, так сказать, свою свежую струю.

На той вечеринке Изу настойчиво обхаживал молодящийся преподаватель кафедры мастерства актера Виктор Монюков. Когда все стали разбредаться по домам, Монюков галантно пригласил симпатичную студентку к себе на чашечку кофе с пирожными. Это в три часа ночи! Виктор Карлович просчитался, недооценил соперника. Да Монюков вообще даже не замечал своего ученика, которому еще только предстояло постигать азы мастерства актера и пробовать тягаться с ним. Паренек скромно шел рядом, а потом вдруг решительно взял девушку за руку и повел куда-то за собой. Видимо, провожать до общежития на Трифоновке.

– Шустрый, хулиганистый, немножко конопатый, влюбленный, как мне показалось, сразу во всех девушек, – захлебывалась от восторга Иза, рассказывая о юном провожатом своим соседкам по комнате Рите Володиной и Гале Грозиной. – Этот мальчишка потащил меня гулять. Возмущение, искренний протест и главный козырь: «Я, между прочим, замужем!» – не помогли… Мы шли бульварами на Трифоновку «и всю дорогу ругались… Мне было досадно и обидно, что не поехала на кофе. Да и зачем он идет за мной? Я замужем! Хотя брак продержался всего две недели, но я не была разведена. Я даже не помню, о чем мы говорили…

Что было дальше? «Потом мальчик с торопливой, чуть вздрагивающей походкой, дерзкий, смешной стал родным и любимым…» Она обнаружила, что Володя «по-особенному ярок… В свои 19 лет он был мужчиной, по-настоящему, по-большому, по-крупному… С того дня, точнее, с той ночной прогулки при луне, он вообще был при мне, со мной… Я приходила в столовую, а мне несли обед и не говорили от кого. «Я не буду, я не буду!» – возмущалась я. «Да ты не бойся…» Или я заболевала, и моментально появлялись лекарства. В Москве тогда невозможно было достать цветы, а он находил. Таскал еду из дома. Этот ребенок в 19 лет… Дай бог так себе зрелым мужчинам вести… Помню, он принес мне спелый апельсин и туфли, от которых оторвал каблуки. Володя сделал это, чтобы на прогулках мы были одного роста и меня можно было держать за шею – это тогда было модно… «Шпильки» создавали лишние проблемы, и Володя без сожаления от них избавился…»

Он молниеносно исполнял любой ее каприз, которых было много. Сидит девушка Иза грустная-грустная. Володя ее спрашивает:

– Чего ты такая насупленная?

– Есть хочу!

Володя мчится домой, жарит яичницу из 12 яиц и прямо на сковороде приносит ей. Благодаря ему, говорила Иза, мне всю дальнейшую жизнь хотелось быть маленькой, беспомощной и глупой.

Изольда скоро убедилась, что Володя не может некрасиво ухаживать. «Мне кажется, – говорила она, – он любил всех женщин… Он носил их на руках. Дарил, бесконечно дарил – что угодно. Я сама не заметила, как вдруг мне стало его не хватать. А потом случилось то, во что я очень верю, – два человека превращаются в одного…»

«После их первой ночи, – рассказывала задушевная подруга Карина, – она сидела у меня и рыдала: «У меня никогда такого раньше не было! Такой мужчина!» Она вдруг поняла, что встретила мужчину всей своей жизни. До этого у нее не было мужчин с такой силой и таким огнем. А он ее боготворил! Это были самые первые, самые нежные чувства…»

Весной 57-го студенческий спектакль «Гостиница “Астория”» был принят строгими экзаменаторами, а уже осенью Володя увел Изу с Трифоновки на свою Первую Мещанскую. Маме и ее тогдашнему возлюбленному Жоре Бантошу объяснил без затей: «Познакомьтесь, это моя жена».

«Получилось как-то все очень естественно и просто, – вспоминала Иза. – Без этих вопросов: почему, да не рано ли, и зачем это надо…»

Хотя, возможно, Нине Максимовне в тот момент не до того было.

Молодым по договоренности с соседями – Яковлевыми – отдали в распоряжение общую комнату, именуемую «столовой». Конечно, стало немножечко труднее принимать знакомых, друзей, а там без этого не проходило ни дня. Комнатка была проходная, и на ночь приходилось ставить ширмочку…

Однажды, не выдержав подобного «уединения», Владимир пришел к Филипповой с просьбой: «Кариш, нам с Изой нужно помириться, сдай комнату!» – «Вы что, с ума сошли? А я где буду жить? У меня же всего одна комната!» – «Ну, тогда сдай нам балкон…» Вот там, на балконе, они и мирились».

«Володя, – вспоминала Иза, – просыпался и сразу включался в жизнь. Он знал, чего хочет, любил всех людей. Любил общаться с детьми, со стариками – с кем угодно. Жизнь во всех проявлениях была для него чрезвычайно интересна…» Вместе с Изой они взахлеб зачитывались наимоднейшими в ту пору романами Ремарка и Хемингуэя, засиживались с друзьями, бывали на выставках, вечерах поэзии. (Кстати, то был еще и год Первого Всемирного фестиваля молодежи и студентов, воображение будущих актеров будоражили фильмы, представленные на Неделе французского кино. Именно тогда советский кинопрокат вернул на «историческую родину», в Россию, Марину Влади в образе Колдуньи.)

Но вскоре семейные отношения молодой пары подверглись первому испытанию на прочность. В 1958 году Иза, получив диплом, вынужденно оказалась по распределению в Киеве, в Театре русской драмы имени Леси Украинки.

А до того она повезла своего нового мужа на смотрины к родителям в Горький. На вокзале, окинув строгим взором зятя, мама, которую насторожил его буклетистый пиджачок, коих в Горьком еще не видывали, поджала губы: «Этот клоун и есть твой муж?..»

Жить Володе у Мешковых, как оказалось, было негде. «У нас в доме, – оправдывалась Иза, – негде было раскладушку поставить – да и самой раскладушки-то не было…» Столичному гостю пришлось довольствоваться каютой на волжском дебаркадере.

Словом, настроение было не ахти. По вечерам хоть волком вой, а лучше – спой:

А ну тебя, патлатую, тебя саму и мать твою!

Живи себе, как хочешь, – я уехал навсегда!

Но вида, конечно, не подавал. «Он был балагур, – вспоминала Фая Масунова, подруга Изы. – Сплошь – шутки-прибаутки, какое-то бесшабашное веселье… Бренчал на гитаре, пел, но не свое, а что-то популярное в студенческой среде, смешное и философское тоже. В общем, веселил нас, был «своим парнем». Мы гуляли по набережной, любовались видами Волги… Они часто ходили в театр, поскольку студентам театральных училищ разрешалось бесплатно посещать спектакли…»

Летом следующего года Иза с Владимиром вновь приехала в Горький. Не только погостить у родных, но и попытаться подзаработать на съемках фильма «Фома Гордеев». Жора Епифанцев, однокурсник Высоцкого, снимавшийся в главной роли, соблазнил! Поскольку ребятам нашлось место лишь в массовке, они в основном проводили время на реке, купались, дурачились. Когда съемки закончились, гурьбой – Высоцкий, Епифанцев, Иза, Фаина и еще кто-то из киногруппы – отправились «в люди», в местный ресторан «Москва». «Тогда Высоцкий показался мне более озабоченным, – замечала Масунова. – Он, конечно же, был внимательным и галантным с нами, дамами…»

Но вместе с Изой направимся на Украину. «Киев – отличный город, я там не раз бывал, у меня там родня живет, люди хорошие», – подбадривал ее Высоцкий. Еще бы, не зря же киевская подруга Ирэн Высоцкой Наташа Мельниченко вспоминала: «Девушек у него тут было много: парень видный, бойкий, веселый, остротами так и сыпал, великолепный рассказчик, анекдотов знал несчетное количество…»

Расставание было тяжким. «Вокзал, – вспоминала Иза, – был затоплен моими слезами. Я стояла, вжавшись в стену, а Володя, упершись ладонями, отгораживал меня от всего мира. И я ужас как ревела. И мы ужас как целовались. Поезд вздрогнул, и я, окончательно обессилев, вжалась в угол полки, уносясь в далекое, в страшное, в разлуку».

Жить в Киеве дебютантке, естественно, было негде. Дирекция недолго думая пристроила новенькую в свободной комнатушке (то ли бывшей гримерке, то ли кое-как обустроенной кладовой) в помещении театра.

В тех же условиях (вернее, вовсе без оных) по соседству обретался еще один начинающий актер Паша Луспекаев (будущий незабвенный таможенник Верещагин из «Белого солнца пустыни»). В один из своих наездов к молодой жене пылкий Высоцкий едва не подрался с темпераментным Луспекаевым (гремучая смесь кровушки мамы-хохлушки и отца-армянина), когда тот от скуки, одиночества и неопределенности, изрядно приняв, стал ломиться в двери к симпатичной рыжеволосой соседке, ласково называя ее «киской», «рыбкой» и пр. Ситуация анекдотическая. То есть с точностью наоборот. Или как в будущей песне Владимира:

Потом, я помню, бил друзей твоих,

Мне с ними было как-то неприятно,

Хотя, быть может, были среди них

Наверняка отличные ребята…

Примерно таковым было нечаянное знакомство Высоцкого с Луспекаевым, переросшее затем в крепкую мужскую дружбу.

Как рассказывала Иза, рядом с ее «жилплощадью» был кабинет заведующего труппой Дудецкого, в котором имелся телефон. Уходя домой, завтруппой оставлял Изе ключ и подмигивал: давай, мол, пользуйся, пока я добрый!

В коммуналке на Первой Мещанской телефонный аппарат был намертво закреплен в общем коридоре, и, как вспоминала Нина Максимовна, во время долгих ночных переговоров с Киевом сыну приходилось накрываться с головой подушкой, чтобы не дай бог не потревожить соседей. Может быть, именно с тех пор Высоцкий и испытывал особо трепетные чувства к анонимным телефонисткам междугородней связи – 07?..

В Киевском театре Изу, как водится, восприняли по-разному. Ветеран сцены Александра Смолярова ее попросту не замечала, с трудом вспоминая «угловатую девчушку с острым носиком, которая ничем особенным никого не сразила». Тогдашнюю приму Мальвину Швидлер радовало, что новенькая актриса была «не пижонкой, не высокомерной и в то же время, держась особняком, никогда не вникала ни в какие театральные дрязги, сплетни». К этой характеристике Мальвина Павловна добавляла: «Несомненно, очень талантливый человек». А вот внимательный к женской красоте хранитель театрального музея Сергей Иванович Филимонов запомнил, что Иза каждый день приходила на репетиции с новой прической, и режиссеры всякий раз встречали молодую актрису ехидным вопросом: «Какой же прической вы нас сегодня порадуете?..»

Но молодую актрису вскоре «порадовали» врачи: «Вы беременны, голубушка».

Иза тут же помчалась в Москву. Испуг, смятение, стыд – все это как обрушилось, ревела она в три ручья. «Живу в театре, официально замужем за одним, люблю другого и жду от него ребенка… Мы смотрели друг на друга, потрясенные. Решили: аборт». Через десять дней Иза вышла из больницы, получила десять нежных писем и две телеграммы от Высоцкого. Уехала в Киев и снова начала работать.

Друзья утверждали, что в то время Высоцкий пытался пристроиться в труппу Театра имени Леси Украинки. Еще во время своего прослушивания у директора театра Виктора Мягкого Иза даже робко заикнулась: «Я не одна. Послушайте и моего мужа – артиста Владимира Высоцкого, он там на порожке сидит…» На что последовал грозный директорский отпор: «Какой еще муж?! Какой еще Высоцкий?! Скажи спасибо, что мы тебя взяли!» Наблюдательной Мальвине Швидлер отчетливо запомнился муж Изы: «Небольшого роста, с румянцем со всю щеку, совершенно незаметный… Но уже тогда можно было догадаться, что это не такой простой мальчик, как могло показаться на первый взгляд: не было в нем зависимости, улыбочек, эдакого актерского желания понравиться».

В общем, не сложилась киевская карьера актера Высоцкого, и слава богу. Ведь недаром тогда бытовала присказка: когда в Москве стригут ногти, в Киеве режут пальцы…

В 60-м, когда Владимир уже оканчивал училище, молодые люди решили узаконить свои отношения. Тем более что к тому времени Изе удалось, в конце концов, расторгнуть свой брак с таллинским наземным авиатором при помощи влиятельной клиентки – народной судьи – Володиной бабушки (лучший косметолог Киева!). Она уволилась из театра и тотчас возвратилась из «киевской ссылки» в Москву. В книге регистраций напротив записи об увольнении актрисы Изольды Жуковой из Театра имени Леси Украинки заведующий труппой написал: «Ушла. Очень жаль».

С собой из Киева Изольда привезла чемодан писем от Высоцкого, который сочинял ей чуть ли не каждый день. (А в памяти почему-то возникают написанные им позже строки:

Не пиши мне про любовь, не поверю я…

или:

Я сжал письмо, как голову змеи.

Сквозь пальцы просочился яд измены…)

На 25 апреля 1960 года была назначена официальная церемония бракосочетания. Поначалу Иза с Володей собирались отметить это событие скромненько, пригласить самых близких друзей – Свидерского, Гену Яловича, Володю Акимова – и посидеть в ресторане. Был, правда, и другой вариант – «домашний».

Воспитанной на Востоке «маме Жене», второй супруге Семена Владимировича Высоцкого, эти планы будущих молодоженов показались вопиющим нарушением традиций. Она принялась названивать мужу в Питер, где тот постигал премудрости военных наук в Академии связи. Высоцкий-старший с мнением жены, разумеется, согласился, сказав, что молодежь в этой жизни ни черта не смыслит, ветер в их головах гуляет, и велел отпраздновать свадьбу как полагается – с размахом! Места мало? Соберутся в их квартире на Большом Каретном. Решено! Все хозяйственные хлопоты взяла на себя Евгения Степановна.

Следуя традициям, жених в канун свадьбы созвал «мальчишник» в любимом кафе «Артистическое» (в их кругу именуемое на французский манер – «Артисти́к»). Конечно, куда, как не в «Артисти́к», было податься студенту театрального вуза?!. Пусть выбор блюд там был невелик: омлет, блинчики, бульон, зато напитков с лихвой хватало. Высоцкий много пел, а каждый тост сопровождал горестными словами: «Она меня соблазнила и лишила свободы!»

Когда вечеринка затянулась не на шутку, невеста нагрянула в кафе. Подгулявший жених тут же честно признался, что «пригласил всех!». На трезвый Изин вопрос: «Кого это «всех»?» – последовал маловразумительный ответ: «А я не помню, Изуль, я всех приглашал…»

Словом, на свадьбе гуляли действительно все: два курса – и Володин, и Изин, друзья, родственники, соседи. Разве что родители невесты на торжество не пожаловали. Но и без них двухкомнатная квартира Семена Владимировича оказалась тесноватой. Гостям пришлось рассаживаться даже на подоконниках. Было весело, шумно, бесшабашно. Само собой, пели, плясали, шутили. Невеста была в сногсшибательном платье – в палевых розах, пышное, нарядное, из перлона, – приобретенном в новом магазине «Наташа» на улице Горького. Туфли, естественно, были без каблуков, бледно-лимонные… Жених же – просто в рубашечке, хотя накануне был куплен костюм. Колец тоже не было. Ведь все, что они зарабатывали, объясняла Иза, уходило на поездки Москва – Киев – Москва.

А вот киевская Володина бабушка вручила молодым целых три тысячи рублей (немалые деньги по тем временам), дав совет: купите Изе шубу. Жених был за, однако невеста поступила по-своему: «Я поехала с утра в ГУМ, но до 2-го этажа, где торговали мехами, так и не дошла. Домой вернулась к вечеру на такси, пьяная от счастья, – чего я только не купила! Мы сидели на полу, разложив многочисленные коробочки, пахнувшие дурманом духи, китайскую пудру, что-то газовое-шелковое, невозможно красивое, недоступное, и были страшно довольны…»

Кто знает, может быть, впечатления от разнообразия «газового-шелкового» и неистребимых ароматов чуть позже навеяли начинающему поэту строки:

Красное, зеленое, желтое, лиловое,

Самое красивое – на твои бока.

А если про дешевое – то новое, фартовое, —

А ты мне только водку, ну и реже – коньяка.

«Наша с Волчонком свадьба – отдельная история, – вспоминала Изольда. – В Рижском загсе, где нас расписывали, вместо марша Мендельсона звучала музыка из фильма «Укротительница тигров». Хохотали все. От смеха я дважды роняла цветы…»

Самым оригинальным подарком молодоженам стал… громадный дог, которого привел друзьям шутник Гена Ялович. Гостям (в отличие от жениха и невесты) подарок жутко понравился, все норовили погладить страшилище по короткой шерстке, а кое-кто шутки ради как раз – против нее… Через пару дней после свадьбы Владимир позвонил дарителю и взмолился: «Что мне с ним делать?! Забери его к черту!» Хотя многие говорили, что Высоцкий в общем-то любил животных, но… на расстоянии.

Словом, свадьба удалась на славу. Часа в четыре утра законные супруги в сопрождении Нины Максимовны возвращались домой, на Первую Мещанскую. Там Высоцкий, вскочив на подоконник, принялся зазывать с улицы работяг, спешивших на смену, отметить день лишения его свободы.

А затем наступили «суровые будни». Но Изе нравилось: «Выйдя за Володю замуж, я попала в совершенно необыкновенную атмосферу. Он был как-то ближе к своему отцу. У Семена Владимировича тогда уже была другая семья. Его вторая жена Евгения Степановна – армянка, и у них были сильны традиции гостеприимства. Постоянно большие компании, совершенно удивительные застолья с восточными блюдами, теплое, заинтересованное отношение к людям. Володя вырос таким ласковым, великодушным… Его нельзя было не любить – за доброту, нежность какую-то к людям. Мои мама и бабушка тоже были в него просто влюблены…»

Поначалу супруг попытался самостоятельно решить дальнейшую карьеру жены. Когда его пригласили в Театр имени Маяковского, он поставил условие: только с Изой. Хотя она понимала, что «по своему амплуа я не подходила» для этого театра. На вариант – работать в разных театрах – Владимир категорически не соглашался. Потом последовало предложение от Бориса Равенских, который только-только возглавил Театр имени Пушкина.

Светлана Аннапольская, которой было поручено обновление труппы Пушкинского, не скупилась на комплименты, расхваливая начинающего актера новому главному режиссеру: «Он не похож ни на кого. Он очень богатый внутренне парень…» Позже выяснилось, что Светлана Ильинична близко знала семью Высоцких – и деда, и отца Владимира. Словом, сосватала она Высоцкого в театр Равенских. Потом признавала: «Ничего выдающегося в Театре Пушкина ему сыграть так и не дали. Слава богу, что он быстро ушел оттуда… Если бы он там остался, может быть, он бы и не раскрылся…»

А Иза на просмотре в Пушкинском умудрилась поскандалить с придирчивым Борисом Равенских. «Даже у талантливых, хороших режиссеров самодурство, как правило, присутствует, – пыталась объяснить она свой провал. – Моя стычка с Равенских ведь заключалась в том, что, как оказалось, он мне делал гигантский комплимент, а я это восприняла как огромное хамство…»

Помимо профессиональных неудач, у Изы стали возникать проблемы и на личном фронте. Дико мучила ревность к Володиным друзьям. Раздражала иезуитская манера мужа по вечерам звонить от кого-нибудь из приятелей и говорить: «Я еду». Потом перезванивать минут через пятнадцать и сообщать: «Я уже выезжаю». Проходило еще какое-то время, и раздавался очередной звонок: «Я уже еду». И так он мог «ехать» часами. Черт знает что!

Иной раз затевал и вовсе странный телефонный разговор:

– Изуль, ты хочешь, чтобы я приехал быстро?

– Конечно.

Он приезжал, но в одной рубашке, без свитера.

– ?..

– Отдал таксисту. Но ты же сама хотела, чтобы я приехал быстро. Да и свитер, честно говоря, был уже рваный…

Порой Иза пускалась на элементарную женскую хитрость. По ее просьбе на очередной вечерний телефонный звонок Володи с другого конца Москвы отзывалась соседка – Гися Моисеевна Яковлева (да, та самая – из «Баллады о детстве») – и невинным голосом говорила, что Изочки нет, она, дескать, оделась, «как экспонат», и ушла. «А куда, Володечка, мне неведомо». Тогда ревнивец обзванивал всех подруг Изы, потом бросал все и мчался домой, где, конечно же, заставал жену, уютно устроившуюся на диване с книжкой в руках.

Она не отрицала, что частенько ссорились. Наговорив друг другу благоглупостей, Иза обычно выскакивала на улицу и ловила такси: «Прямо, пожалуйста!» При этом была уверена, что муж едет следом. Потом такси Владимира обгоняло беглянку и становилось поперек. Ревнивец выстаскивал Изу из такси, что-то объяснял шоферу, расплачивался и вез жену назад. Однажды в Изину машину ввалился какой-то парень и уселся прямо ей на колени. Высоцкий вытащил парня, пару раз хряснул дверцей по голове и аккуратно положил рядом с автомобилем. А однажды Владимир так увлекся слежкой за своей ветреной супругой, которая прогуливалась с подружкой, что им самим заинтересовался милиционер и задержал как подозрительную личность. Пришлось выручать…

Хватало и других приключений. Он же не был ангелом. «Как-то, – вспоминала молодая жена, – мне принесли его «бревнышком», а наутро, поднявшись, он попросил: «Изуль, дай шампанского». Не помню уж, какие пламеннные монологи произносила. Он слушал-слушал, а потом сказал: «Изуля, ну ладно, только не сутулься». Для него самое главное было – распусти волосики, возьми кофточку и не сутулься, – говорила Иза. – Кофточку он мне подарил из американской посылки (кто-то получил), ни у кого такой не было – пуховая сиреневая кофточка. И вот жара не жара, а Володя за свое: «Возьми кофточку. И волосы надо обязательно распустить…»

А вот с деньгами было не ахти. «Женщина не должна занимать деньги. Пусть Володя попросит у меня, и я дам», – поучала Изу мудрая Гися Моисеевна. Вечером Иза поплакалась в жилетку мужа: «Володя, нет денег». Жилетки, впрочем, тоже не было. Но он кротко пообещал: «Ничего, Изуля, добудем». «Как он добывал, меня это не очень интересовало, – признавалась она. – Вот какой он был муж! Он меня даже к портнихе возил. Помню, привез отрез – серебряный, под березку. А пальто кораллового цвета с начесом… Сам надел, сам обул, сам причесал…»

Потом взял и написал:

Одел, обул и вытащил из грязи…

А Иза горевала: «В семье не все было в порядке. Мы не могли… быть втроем – я, Володя и Нина Максимовна. В то же время я не имела права уехать, хотя это не значит, что мы тогда бы не расстались. Наверное, расстались бы. Но я со своим горем носилась, жалела себя. А ему-то каково было? За что он-то, брошенный? Вот это было мерзко и подло, но я тогда этого не понимала…»

Она так и не смогла простить бывшей свекрови, которая буквально встала на дыбы, узнав, что Изольда беременна: «Я не собираюсь становиться бабушкой!» Был страшный скандал, после которого у Изы случился выкидыш. Много позже Нина Максимовна извинится перед бывшей невесткой.

Иза вспоминала грустные осенние дни 60-го года: «Сплошные огорчения. Мы пытались что-то сыграть с Володей, но у нас ничего не получалось, как не получалось танцевать или быть на людях рядом… Начались мои безработные муки. Володя маялся. Он получил обещанную ему центральную роль в «Свиных хвостиках», верил, что сыграет, фантазировал, но ему не дали даже репетиций. В конце концов ходил Володя из кулисы в кулису с барабаном в массовке. Позже сыграл Лешего в «Аленьком цветочке». Вот, пожалуй, и все. Было горько. Мы так наивно верили в святое искусство…»

Спустя год, весной 61-го, безработная, никому не нужная, обиженная на весь белый свет, непризнанная и разнесчастная Изольда отправилась из столицы искать свое актерское и житейское счастье в Ростовский театр имени Ленинского комсомола. Было ли это лучшим выходом? Для нее, видимо, да.

Аннапольская ясно видела, что в театре у ее протеже все пошло наперекосяк. Отношения с главным режиссером окончательно разладились. «Володя начал сильно пить, – вспоминала Светлана Ильинична. – И в этом в какой-то мере был виноват Борис Равенских… Он тоже почувствовал, какой у Володи большой потенциал. И сразу дал ему главную роль в чешской комедии «Свиные хвостики». Володя начал репетировать. Ну, не может все сразу получаться у молодого актера! А тут кто-то сказал, что на эту роль в Свердловске есть хороший комедийный актер Раутбарт… Равенских вызвал его, снял Высоцкого с роли и отдал ее Раутбарту. Мало того, он назначил Володю в массовку в том же спектакле. Высоцкий должен был играть в оркестре на огромном барабане. На премьере он напился. И, проходя по сцене, упал в оркестровую яму. Слава богу, музыканты подняли руки и удержали его. После этого Высоцкий называл Равенских не иначе как «фюрером»…

От увольнения молодого актера тогда спасла Фаина Георгиевна Раневская. Позже она рассказывала: «Прихожу как-то в театр, на доске объявлений приказ: «За опоздание на репетицию объявить выговор артисту Высоцкому». Прихожу второй раз – новый выговор, в третий – опять выговор. Посмотрела еще раз на эту доску: «Господи, да кто же это такой, кому объявляют бесконечные выговоры?!» Стоявший рядом юноша повернулся ко мне и сказал: «Это я». Смотрю, стоит передо мной мальчик-малышка. Говорю ему: «Милый мой, не опаздывай на репетиции, а то тебя обгадят так, что не отмоешься». А сама отправилась хлопотать за него к главному режиссеру.

Хотя и о Борисе Равенском, и о тогдашнем Пушкинском театре великая актриса отзывалась далеко не лестно: «Это не театр, а дачный сортир. Туда хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости – рвать зубы». Но с тех пор прима театра стала Высоцкого опекать, и каждый раз в неприятных ситуациях брала за руку и шла с ним по кабинетам начальства, уговаривая их сменить гнев на милость. Случалось, что и помогало…

Добрые отношения с Раневской у Высоцкого сохранялись долгие годы. Владимир познакомил Фаину Георгиевну с Мариной Влади, позже они не раз бывали у нее в гостях в знаменитой высотке на Котельнической набережной, навещали захворавшую актрису в больнице, передавали гостинцы. После его визитов Фаина Раневская с гордостью говорила подругам: «Он был у меня. Он – личность».

А когда Высоцкого не стало, великая Раневская рыдала: «Мне так стыдно… Володи нет, а я жива! Ну где же справедливость?! Мне уже тыща лет! А он ушел так рано!»

За столом на «девятинах» Высоцкого Елизавета Моисеевна Абдулова-Метельская, вечная «Елочка», называла Фаину Георгиевну «крестной матерью» знаменитой «Баллады о детстве». Когда-то Владимир стал рассказывать ей о своем военном детстве, как «плевал он – здоровый трехлетка – на воздушную эту тревогу», как «маскировку пытался срывать я», как «возвращались отцы наши, братья по домам – по своим да чужим…», Раневская так разволновалась, что тут же попросила: «Володя, еще раз!» – «Фаина Георгиевна, второй раз так не получится». – «Все равно что не получится, я хочу еще раз послушать… Напиши, напиши песню!» Он сказал: «Я подумаю…»

А молодежь в театре в Высоцком и вовсе души не чаяла. Надежда Моисеева, работавшая гримершей в Пушкинском, с громадным удовольствием вспоминала, как «после каждого спектакля мы брали гитару, покупали вино и ехали на городской бульвар или к кому-нибудь домой. У меня дома компании подолгу засиживаться не удавалось. Мой отец был очень суровый, в десять часов всех выгонял. Ему не нравилось, что артисты шумели, выпивали, а порой и скандалили. В тот период театр был очень пьющий…»

Благодаря ей Высоцкий превращался то в Бабу-ягу, то в Лешего. Других ролей у него тогда попросту не было. Поглазеть на процесс гримирования Владимира собирались все молодые актеры. После Моисеевой он сам брался за работу и дополнял грим своими яркими штришками, что-то подклеивал, напяливал на себя какие-то одежды… Спешить домой ему было не к кому.

Владимир еще пытался как-то склеить рушащиеся брачные узы: бывало, прилетал, случалось, приезжал в Ростов-на-Дону (однажды даже на крыше вагона). И один, и с друзьями. Как всегда, пел, шутил, балагурил, очаровывая окружающих. Всех поражал своей щедростью. «У него все – на раздачу, – сокрушалась жена. – Мы как-то с Ниной Максимовной купили ему дюжину рубашек, все было моментально роздано. Он уезжал в новой, а приезжал в чьей-то старой…»

«Володя, – рассказывала Иза, – всерьез строил планы театрального завоевания Ростова. Помню его письмо: «Все телевидение будет наше!» Он собирался работать в нашем театре, и главный режиссер «Ленкома» Константин Христофорович Шахбазиди что-то, по-моему, предусмотрел для Володи при распределении ролей на спектакль «Красные дьяволята».

Перекрестимся, что эти прожекты так и остались в головах. Иначе, кто знает, говорили ли бы мы сейчас о Высоцком как о Высоцком.

Итак, что «любовная лодка разбилась о быт»? А может быть (и даже наверняка), были и иные причины. Как с той, так и с другой стороны. К чему теперь судить, «по чьей вине, по чьей вине?..».

Сама того не желая, Иза (так и оставшаяся по паспорту Высоцкая) своими воспоминаниями о супружеских днях выдает себя с головой: «…Трудно себе представить, какой это был кошмар – первые Володины шаги в постижении игры на гитаре. Часами он мог сидеть, выбивая всего лишь ритм, и заунывно тянуть одну и ту же цыганскую песню, где были такие «бессмертные» слова: «ны-ны-ны, есть ведро, в нем нет воды, значит, нам не миновать беды». Это была в ту пору его песня-конек, которую кто-то показал ему, как надо исполнять. Только когда по ночам зудело его бесконечно «ны-ны-ны», мне на самом деле начинало казаться, что беды какой-то точно не избежать… Он мучил меня своим бреньканьем. Песням, которые он тогда сочинял, я не придавала никакого значения и время от времени злилась, что гитаре достается больше внимания, чем мне…»

Правда, на всякий случай, уточняла: «Я, как примерная супруга, приносила ему кофе и старалась не мешать его упражнениям…» И простодушно признавалась: «Я не придавала никакого значения этим песням, они для меня были каким-то терзанием. Куда бы мы ни приходили, начинались эти песни. Причем люди их слышали впервые, а я их слышала в сто первый раз! По-моему, иногда даже поднимала бунт… Мне казалось – нельзя заниматься никакими песнями! Надо заниматься только женой! В те годы мне так казалось…»

Плюс ко всему бдительные «доброхоты» не дремали. Оперативно донесли Изе в Ростов «все-все-все»: про его съемки в Ленинграде в фильме «713-й просит посадку» и про девушку Люсю, естественно, тоже. «Моя московская подруга, – грустила Изольда, – сообщила мне, что некая Люся Абрамова беременна от твоего Высоцкого. Я немедленно позвонила ему, а он мне наврал. Сказал, что свято хранит верность…»

Так, в расстроенных чувствах и с камнем на сердце Иза, «собрав вещички и закрыв кавычки», укатила из Ростова в другой, не менее крупный российский театральный центр – город Пермь.

Это ныне на вопрос о причинах расставания с Высоцким Изольда Константиновна кротко отвечает: «Честно говоря, я и сама не знаю. Нет конкретной причины. Расстались, и все. Наверное, это судьба: встретились, какое-то время побыли вместе и пошли дальше, в другую жизнь… 4 августа 1963 года я родила девочку. Она прожила три дня и три ночи. Жить было незачем…»

Хотя близкие друзья поговаривали, что даже спустя годы в своей скороспалительной женитьбе Высоцкий прежде всего винил мать, которая, даже не успев толком разглядеть Изу, тут же стала уговаривать своего непутевого сына остепениться и брать в жены эту славную девушку.

Но, может быть, юноша женился от одиночества, недостатка тепла, нестерпимого желания поскорее стать наконец самостоятельным, взрослым, избавиться от прилипчивого, пусть дружеского, но обидного прозвища Шванц («хвостик»). Тем более перед глазами были убедительные примеры душевного и прочего благополучия окольцованных друзей с Большого Каретного.

Напомню, роман Владимира и Изы начался в 57-м. Спустя десяток лет, весной 1967 года, из-под пера поэта появились строки:

…Я женился с завидной поспешностью,

Как когда-то на бабушке дедушка.

Оказалось со всей достоверностью,

Что была она вовсе не девушка…

Дальнейшая судьба Изы Константиновны в профессиональном смысле сложилась как будто бы благополучно. Все-таки до звания «заслуженный артист» ее бывший супруг так и не дослужился, а вот ей удалось! А позже даже до народной… Для этого, правда, пришлось изрядно поскитаться по провинциальным театрам.

В 1965-м у нее родился сын, назвала она его Глеб. Фамилия мальчика – Высоцкий. «Но мой сын – не от Володи!» – клялась Иза.

Чтобы разыскать Изу и развестись с ней для официального оформления брака с Людмилой Абрамовой, Высоцкому пришлось приложить немало усилий. Впрочем, Иза в затянувшейся процедуре бракоразводного процесса винит Владимира: «Я не могла… прописаться, потому что нам с Володей никак не удавалось оформить развод – он все время терял документы… Мы с ним встречались, общались, но не получалось… добраться до загса. И только в один из приездов мы, как лучшие друзья, взявшись за руки, сходили и развелись…»

В Москве бывшие супруги редко, но все же встречались. В основном дома у студенческой подруги Изы Карины Филипповой. Порой Высоцкий приглашал Изу на свои выступления. В августе 1970 года, когда Владимир Семенович уже набирал высоту, был популярен и, по ее понятиям, всемогущ, Иза обратилась к нему за помощью в решении каких-то актерских проблем своего нового спутника жизни. (Впрочем, эта ее просьба Высоцкого ошарашила и даже очень расстроила.)

С нескрываемой ревностью Изольда Константиновна как-то обмолвилась: «Когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что его женщины должны быть очень счастливы. Потому что у него был дар – дарить! Из будней делать праздники, причем органично, естественно. То есть обычный будничный день не мог пройти просто так, обязательно должно было что-нибудь случиться. Вот даже такое: он не мог прийти домой, чего-нибудь не принеся. Это мог быть воздушный шарик, одна мандаринина, одна конфета какая-нибудь – ну, что-нибудь! – ерунда, глупость, но что-то должно быть такое. И это делало день действительно праздничным. И потом, он тоже умел всякие бытовые мелочи: выстиранную рубашку, жареную картошку, стакан чаю – любую мелочь принимать как подарок. От этого хотелось делать еще и еще. Это было приятно…»

Словом, ни единой строкой он не лгал в своих стихах:

Мне каждый час хотелось сделать ночью брачной…

В последний раз они встретились в 1976 году. Иза приехала в Москву. Владимир Семенович предложил: «Пойдешь на «Гамлета»?» Знакомые стали отговаривать: ну куда ты пойдешь?! Он на «Мерседесе», а ты в таком виде в калашный ряд!.. Видок у нее в тот день впрямь был непрезентабельный: свитер-самовяз, брюки за пять рублей, туфли невозможные.

Но когда подъехали к театру, Высоцкий выскочил из машины и, не обращая внимания на крики толпы: «Володя!», «Высоцкий!», «Владимир Семенович!», потащил ее к служебному входу и пристроил у вахтерши: «Посиди, сейчас билет принесу».

После было три концерта в Коломне. Они пробивались сквозь толпу в грим-уборную, где уже были приготовлены бутерброды, чай, кофе, пирожные. «Какие, Владимир Семенович, просьбы?» – «Только одна. Устройте Изу поудобнее». На нее посмотрели подозрительно и озабоченно и увели в переполненный зал. С грехом пополам усадили в центре дополнительного ряда прямо перед сценой. «Володя выходит, – вспоминала она, – и я оказываюсь у него в ногах, запрокидываю голову, чтобы видеть его, и растворяюсь в общем порыве любви. Перерыв между концертами минут десять, не больше. Мы снова одни. По просьбе Володи к нам никого не пускают. Володя кормит меня, сам съедает несколько ломтиков колбасы, прихлебывает кофе и поет мне… Второй и третий концерты я слушаю за кулисами, где мне поставили стул. Володя поет другие песни, почти не повторяясь, и ставит микрофон так, чтобы мне было лучше видно. – «Тебе удобно?» Я плачу, не скрывая слез…»

Давно я понял: жить мы не смогли бы,

И что ушла – всё правильно, клянусь!

А за поклоны к праздникам – спасибо,

И за приветы – тоже не сержусь.

Твой бывший муж, твой бывший кровопийца.

А знаешь, Маша, знаешь – приезжай!

Как-то они встретились на дне рождения Семена Владимировича Высоцкого. Владимир был в черном лайковом пиджаке. Иза не удержалась, съехидничала: «Володька, ты как черный таракан». Он не обиделся: «Щас сниму». Предлагал ей деньги, она отказалась, сказала: ни в коем разе.

Вот и вся история. «Я – бывшая жена, – подводила горькие итоги Иза Константиновна. – Вот уже жизнь подходит к концу. Ни мужей, ни мужчин давно уже нет. А Володя – это Володя… Если бы не было песен, ролей, а он был просто Володя, просто актер, он для меня все равно бы остался самым значительным из всего, что произошло в моей жизни… Володя был танк».

«Роман случился просто так, роман так странно начался…»

На старте 60-х перед Высоцким медленно, со скрипом, но начала отворяться дверца, за которой таился мир кино, что в итоге сыграло значительную роль в его биографии, и не только творческой.

Приглашение попробоваться на роль бравого монтажника со странным имечком Софрон в фильме «Карьера Димы Горина» он воспринял как подарок судьбы. К тому же молодым режиссерам удалось заполучить на главную роль саму Татьяну Конюхову, при появлении которой на экране юные девицы млели от восторга: «Умираю… Конюхова!!!» А Высоцкий был горд тем, что еще первокурсником в 1956 году принимал участие в массовке в картине «Разные судьбы», где Татьяна, как всегда, блистала в главной роли. Доступная и недосягаемая, как позже оценивал ее проницательный критик Виталий Вульф.

«Карьера…» началась с киноэкспедиции в лесах под Ужгородом. На первых порах, вспоминала актриса, Владимир панически робел перед ней, живой знаменитостью, смущался и оттого непрерывно острил. Да и вообще, Татьяна была лет на семь старше этого мальчика, что представляло разницу почти катастрофическую. К тому же…

«Я сидела в гримерной перед зеркалом, настроение у меня было ужасное, – вспоминала Конюхова, – потому что я узнала, что я не в форме, в положении. Неожиданно для себя выяснила… Самочувствие мое было ужасное. И вдруг в зеркале я увидела молодого человека, который сидел тихонечко в уголке. Сначала вошла шумная такая компания, они вели себя точно так же, как в фильме. Это были молодые строители, громко говорящие, хохочущие… Потом как-то эта толпа рассеялась, и я встретилась глазами с молодым человеком, который сидел, внимательно на меня смотрел и перебирал пальчиками струны гитары. А я с детства обожаю гитару, и это, в общем, меня как-то немножко успокоило. И вдруг он задал мне вопрос: «Танечка, а почему вы никогда не заходите к нам в гости?» Вот мы, дескать, после съемок собираемся, поем…»

Звезда экрана недолго думая ответила:

– Вы знаете, Володечка, я как-то не очень люблю блатные песни.

Сказала и тут же пожалела об этом: он как-то сжался весь, как от удара…

Но сам Высоцкий об этом эпизоде не вспоминал, зато частенько рассказывал, как «на второй съемочный день… я должен был приставать к Тане Конюховой. А я был тогда молодой, еще скромный. Но это не значит, что я сейчас… Я тоже сейчас скромный очень… Я режиссеру говорю: «Я не буду, я ее так уважаю, она такая известная актриса. Как это я буду пытаться ее обнять? Может, что-нибудь я другое сделаю? Как-то все это мне…» Он говорит: «Да брось ты дурака валять… Ты – взрослый человек. Читал сценарий? Что ты, в конце концов?!» Я говорю: «Ну, не могу. Ну, серьезно, не лежит душа у меня. Может быть, я ей что-нибудь скажу лучше?» Мне Таня Конюхова и говорит: «Да ну, перестань, Володя! Ну… Смелее! Ну что ты?» Я долго отнекивался, наконец согласился. И это было очень приятно».

Встречаясь со студентами Усть-Каменогорского строительно-дорожного института, скромный исполнитель роли Софрона дополнил свой рассказ некоторыми деталями: «А когда я ее пытался обнять, это все видел в маленькое окошко Дима Горин. И когда остановилась машина, он, намотав предварительно кепку на кулак, должен был бить меня в челюсть. Теперь начинается самое страшное. В кино – это самый реалистический вид искусства – все должно делаться по-настоящему. Экран большой, лицо громадное – метра три величиной. И поэтому, если вы не донесете кулак до лица – сразу видно… Так вот, все делается по-настоящему… Эту сцену мы снимали девять дублей подряд, потому что шел дождь, и все время у оператора был брак… Поэтому я действовал по Евангелию – подставлял другую щеку, чтобы не распухала одна сторона лица больше другой».

Позже судьба разбросала Конюхову и Высоцкого в разные стороны лет эдак на пятнадцать. Но при случайных встречах они искренне радовались друг другу.

– Володечка!

– Ой, Танюша! Здравствуй! Как дела?

– Да нормально. Володечка, я так хочу увидеть тебя в роли Гамлета! Ну пригласи меня, пожалуйста. Я знаю, что к вам, на Таганку, не попасть…

– Хорошо, хорошо, обязательно.

Последний раз – мимолетно, на бегу, в 80-м в Останкинском телецентре. Нечаянно столкнувшись, Конюхова вскрикнула:

– Володечка!

«От неожиданности вскрикнула, – рассказывала она. – Было такое удивление… Я слышала уже, что он очень тяжело болен, что у него симптомы какого-то заболевания, печени или что-то еще, какие-то слухи по Москве ходили, что он уехал и больше не приедет… Он поворачивается… И он мне показался таким маленьким, щупленьким, худеньким, цвет лица меня поразил, землисто-желтого какого-то цвета, и еще это солнце… А я вроде такая здоровая тетка… И в его глазах засветились вот такие огоньки, засверкали: «Моя маленькая!» – и пошел так с распростертыми объятиями, мы так обнялись… А в это время меня за шиворот уже тянут: давай, Таня, опаздываем! А я к нему: «Володечка, Володечка, будь счастлив, дорогой, я тебя так люблю, я тебя так люблю!» И c этими словами я убежала…»

* * *

В том же 1961 году – благодаря кино! – случился молниеносный, как, впрочем, и многое другое в жизни Высоцкого, роман с Людмилой Абрамовой, будущей матерью двух его сыновей.

Вечный второй режиссер «Ленфильма» многоопытная Анна Давыдовна Тубеншляк десантировалась в Москву в поисках актеров для будущего фильма «713-й просит посадку». Просматривала картотеки на студиях, ходила по театрам. В Пушкинском обратила внимание на молодого актера: «У него было очень любопытное, неординарное лицо». Познакомились, обменялись координатами, условились о вызове на пробы. Правда, народный и всенародный мэтр театра и кино Борис Чирков, работавший тогда в Пушкинском, довольно скептически отнесся к ее выбору:

– Смотри, Аня, натерпишься с ним. Хотя парень и одаренный.

Но Анна Давыдовна все же отстояла свой выбор. Летом Высоцкий был вызван на пробы в Питер. А в начале осени – уже на съемки.

Только на какие шиши? Спасибо, Аркан Свидерский выручил – раздобыл деньжат на поездку. Проводы устроили дома у Кохановского. После застолья всей компанией отправились на Ленинградский вокзал. Всем им ужасно нравилось, что друг их едет не просто так, а в киноэкспедицию. Звучит!

В окне вагона Миша Туманишвили сразу заметил красивую молодую женщину. Толкнул локтем приятеля: смотри! Тубеншляк, которая отправляла «своих» в Питер, подсказала: это тоже актриса, Люся Абрамова, будет сниматься в «713-м…». Миша возьми да и ляпни в шутку: «Смотри, Вовка, чтобы эту девочку из Ленинграда обязательно привез!»

Впрочем, Люся, девушка гордая и независимая, к мужским знакам внимания давно привычная, глаз поднять на подвыпившую компанию не пожелала. И позже говорила: «Если верить тому, что Володя видел меня на вокзале в Москве и запомнил, – он-то знал… А я не знала».

По свидетельству Свидерского, дальше события на вокзале развивались по стандартному сценарию. Кохановский рванул в привокзальный буфет за «посошком». Пока гонец отсутствовал, в купе травили анкедоты, расчехлили гитару и совсем уж кстати вспомнили старую, еще довоенную песню легендарного Максима, по которой Бориса Петровича Чиркова все узнавали и пускали всюду.

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть!

А Кохановский словно сгинул. Когда любопытствующий Аркадий Свидерский выглянул в коридор, проводница его «успокоила»: «Милый, да мы уж полчаса как едем…»

В поезде свидание Владимира с Люсей, к счастью, не состоялось. Почему «к счастью»? А то вроде неизвестно, чем обычно заканчиваются подобные знакомства – по окончании пути обязательно возникает обоюдное жгучее желание поскорее, раз и навсегда распрощаться. С попутчиком. И с попутчицей.

…Увидев Люсю Абрамову на съемочной площадке, постановщик «713-го…» Григорий Никулин сразу оценил профессионализм Тубеншляк: то, что нужно! «Была необыкновенно красивой, – позже вспоминал он, – с огромными, от переносицы до ушей, серо-голубыми глазами…»

Молодая изящная актриса, «мисс ВГИК», конечно, сразу попала в поле зрения околокиношных питерских сердцеедов. Вокруг нее образовался круг «постоянных друзей-поклонников»: кинодраматург Александр Володин, художник Гера Левкович, молодой актер Володя Карасев. Они были галантными, остроумными, талантливыми и, конечно же, нищими.

11 сентября 1961 года, выложив последние рубли официанту «восточного зала» ресторана в «Европейской», кавалеры проводили очаровательную московскую гостью до гостиницы «Выборгская», а сами, опаздывая на последний перед разводом невских мостов трамвай, пересчитывали копейки…

У входа в гостиницу Людмила столкнулась с изрядно подвыпившим парнем: «И пока я думала, как обойти его стороной, он попросил у меня денег, чтобы уладить скандал в ресторане. У него была ссадина на голове, и, несмотря на холодный, дождливый ленинградский вечер, он был в расстегнутой рубашке с оторванными пуговицами. Я как-то сразу поняла, что этому человеку надо помочь…»

Сердобольная Люся подошла к администраторше, но та, конечно, отказала, мол, дашь денег, а потом ищи-свищи. Обратилась к знакомым по киногруппе – все на «бобах» – у самого «состоятельного» Левы Круглого в кармане оказалась трешка… У Кости Худякова – рубль с мелочью. Тогда Люся с трудом стащила с пальца золотой с аметистом перстень (бабушкин, фамильный!) и отдала страдальцу, который по-прежнему мерз у ресторана. Он отнес перстень мэтру, предупредив, что завтра его непременно выкупит.

Преисполненная собственным благородством, чувством сострадания и долга, Люся побрела к себе на 3-й этаж. А вскоре раздался настойчивый стук в дверь, и в ее «келью» ввалилась счастливая «жертва» ресторанного скандала. С гитарой и бутылкой коньяка под мышкой.

– Сдача, – объяснил он и, как бы извиняясь, пожал плечами.

И тут же начал петь. И «Постой, паровоз!», и про Колыму, и про Таганку. И даже развеселые куплеты «Вышла я да ножкой топнула…» – все пел как нечто трагическое, на последнем дыхании. Еще секунда, думала она, и он умрет. Еще ничего не зная о нем, она поняла: это что-то совершенно необыкновенное. Этот человек способен совершить немыслимое, непредсказуемое, запредельное…

Им не захотелось расставаться.

– Выходите за меня замуж!

– Я согласна…

Она даже не спрашивала, кто он и откуда. Именами обменялись уже под утро. Вместе вышли из гостиницы, и оказалось, что им по пути, бросились к одному трамваю, доехали до одной и той же остановки. Подошли к проходной студии «Ленфильм», достали пропуска. Он удивленно спросил, из какой она группы. Люся ответила: «713-й…», Высоцкий остановился как вкопанный…

Вечером Люсино кольцо было выкуплено и вернулось на изящный палец законной владелицы.

На первых порах все в киногруппе были убеждены, что именно режиссер Никулин положил глаз на Люсю и никому ее не уступит. «А когда я узнала, что у Люси роман с Володей, – признавалась Людмила Шагалова, – я обалдела: «Что, она не могла себе найти кого-то поприличнее? Ну и видок у него! Настоящая шпана!» Как-то вечером собрались у него в номере. Что-то отмечали. Пили вино. Высоцкий не производил на меня никакого впечатления, вел себя как мальчишка… Чего нельзя было не отметить, так это его музыкальности. Володя пел какие-то песни, не свои, своих у него еще, по-моему, не было. Михаила Ножкина пел – «А на кладбище все спокойненько…» Но когда начинал петь, преображался. Однажды что-то запел на английском языке. Английский-то я немножко знаю, а тут ничего не разобрать, абракадабра какая-то! «Володь, признайся, это же не по-английски». Высоцкий рассмеялся: «Нет, конечно… Но правда ведь похоже?» – «Очень».

Свои «лингвистические» способности Высоцкий позже успешно использовал как раз в дуэте с Шагаловой. Обычно актеры обедали в ресторане в зале для интуристов. Но однажды сунулись – не пущают! Помог реквизит: Владимир был в форме моряка американского 6-го флота, Шагалова в накидке из чернобурки. Подошли ко второму входу в ресторан, при этом Володя что-то лопотал на своем «английском», а Шагалова уверенно поддакивала спутнику: «Yes!» Их усадили за столик, проявив при обслуживании максимум российского гостеприимства. Высоцкий, увидев рядом иностранцев, завелся: «Я им сейчас спою!» И выдал свою абракадабру под Армстронга, потом начал что-то им лопотать. Те закатывали глаза, извинялись: «Sorry!» А Высоцкий был доволен: «Теперь они будут долго разбираться, что к чему».

К тому времени Людмила Александровна уже была заслуженной актрисой, лауреатом Госпремии. И ее, естественно, шокировал (и даже оскорбил) простодушный вопрос Высоцкого: «А вы уже где-то снимались?» Это она-то! Едва сдерживаясь, Шагалова холодно ответила:

– Да, в «Молодой гвардии», например.

– А я не видел эту картину. А кого вы там играли?..

А ей же казалось, что не было в стране человека, который бы не видел на экране молодогвардейцев, ее Валерии Борц. А вот Высоцкий не видел, нy что тут поделаешь?..

Люся с Володей, уже ни от кого не таясь, жили в одном номере. В свободное время гуляли по городу. С аппетитом поглощали «кривые» (некондиционные, отпускавшиеся за полцены) пончики в ближайшей столовке. В заведении классом повыше, защищая честь своей дамы, Высоцкий буквально летал по ресторанному залу, расшвыривая ненавистных соперников. А восхищенные музыканты стояли на сцене и аплодировали. Победителю схватки выставили весьма приличный обед.

«Люду он очень ревновал, – вспоминал Никулин. – К любому. А выражалось все это в том, что он был жесток. Если он видел, что она не так на кого-то посмотрела или не то сказала… Володя был парень жестковатый, он мог ей и врезать».

Неразлучной паре в киногруппе покровительствовали. Актер Ефим Копелян водил их на свои спектакли в БДТ. И из-за кулис они любовались «Скованными одной цепью». Консультант фильма – летчик Спартак Гриневич в обход авиакасс обеспечивал им места в своей кабине, доставляя на однодневную побывку в Москву…

А вскоре Анатолий Утевский получил от друга телеграмму из Питера: «Срочно приезжай. Женюсь на самой красивой актрисе Советского Союза вск». Утевского Владимир позже представил Люсе как старшего брата.

Хотя, конечно, далеко не все обстояло гладко. Тем более когда Люсе необходимо было по делам отлучаться домой. И тотчас в гостиничном номере Высоцкого, словно услышав звук боевой трубы, собирались друзья, «походные» приятели – Игорь Пушкарев, Саша Стрельников, которые снимались тут же, на «Ленфильме» в так и несостоявшемся фильме «Самый первый». Болтали, пели, пили… Одна из таких посиделок оказалась особенно яркой. «День открытия ХХII съезда КПСС, – запомнил Пушкарев. – Потому что накануне вечером я в милицию угодил…»

Он задержался на съемках. А когда в номере появился «самый первый», то пришел в ужас: «Сквозняк! Фрамуга открыта. На столе – принесенная из ресторана еда в железных тарелочках: сардельки, горошек, еще что-то. Водка. Володя сидит в кресле, глаз у него зеленый и стеклянный… Смотрит он этим стеклянным глазом на меня, не мигая. Я понял: спит! Сашка пытается забраться на кровать… Подхожу к столу, наливаю водяру в «станкач»… беру сардельку. Только начал пить – скрип двери…»

В номере появились администратор и дежурная по этажу в сопровождении милиционеров. Пушкарева взяли под локотки и препроводили в участок. Оказалось, что в ожидании приятеля и дам Высоцкий и Стрельников несколько перестарались со спиртным. И, обидевшись на запаздывающих, стали выбрасывать в окно «лишние» тарелки. Бросали метко… Когда все разъяснилось, Пушкарева отпустили.

Закончилось все прозаично: «Высоцкий и Стрельников как ни в чем не бывало сидят за столом, водку разливают по стаканам. Володя оборачивается: «Твою мать, где ты ходишь! Мы тебя два с половиной часа ждали! Где ты ходишь, б…?!» Рассказываю, как дело было, а они мне не верят!.. После этого случая администрация гостиницы долго не селила киношников…»

Пушкарев не отрицал: «Сошлись мы как «ходоки» – любили женщин и веселые компании», что подтверждалось позднее и поэтическими «показаниями»:

Меры в женщинах и в пиве

он не знал и не хотел…

«Чаще всего они, женщины, имели отношение к «Ленфильму»: художницы, костюмеры, ассистенты режиссера, вторые режиссеры, – рассказывал Игорь. – Среди них были и состоятельные дамы. С отдельными квартирами. По тем временам – показатель благополучия! А у некоторых даже – в ту пору большущая редкость! – машины! И с шикарными машинами попадались женщины, с такими как «Победа». В конце рабочего дня у студии нас с Володей какая-нибудь машина поджидала. На «Победе», помню, ездили куда-то в сторону Нарвы. Много раз бывали под Ленинградом на чьих-то дачах. К морю, к скалам на Карельский перешеек выезжали… Сумерки, наверное, октябрь, – холодина! – я купаюсь в море (я физически покрепче Высоцкого, позакаленнее был), а Володя поет. Петь ему нравилось, стоя на каком-нибудь камне, чем он как бы компенсировал свой невысокий рост. В тот раз Володя пел какую-то абракадабру, имитируя пение англо-американских певцов…»

* * *

По окончании съемок в Москву Люся и Владимир возвращались вместе. Лена Щербиновская, двоюродная сестра, а точнее – самая задушевная подруга Люси, сразу примчалась к ней в гости на Беговую, где в двухкомнатной квартирке обретало сразу три поколения Абрамовых – дедушка с бабушкой, сестра бабушки Аллочка, мама и, естественно, любимая дочь. Дед был известным специалистом в области энтомологии, профессором, руководил лабораторией по защите растений от вредителей, а заодно слыл крупным знатоком восточной культуры, переводил научные труды с фарси. Бабушка – Евгения Евгеньевна (кстати, единственная из всей семьи сразу и безоговорочно принявшая и понявшая Владимира) занималась переводами Киплинга. А папа – Владимир Аркадьевич, главный редактор издательства «Химия», в основном пропадал у своей тяжело хворавшей матери.

У Люси был выгороженный уголок – подобие своей «комнаты», в которой кузина, собственно, и познакомилась с Высоцким: «Он держался очень просто, одет был бедно: старенький свитер, простенький пиджачок. Он играл на гитаре и пел «Вагончик тронется…» Пел здорово – мурашки по коже! Общаться с ним оказалось сразу очень легко, так, словно давно уже мы знакомы. Я поняла, что этот человек очень дорог моей сестре, и это с первой же встречи определило мое к нему отношение… Говорил простым, отнюдь не литературным языком, казался немного грубоватым, чем поначалу шокировал нашу «профессорскую» семью».

Люся старалась оправдать прохладное отношение родных к внезапно объявившемуся жениху: «Может быть, у них было какое-то тщеславие: я – студентка, снимаюсь в главной роли! Может быть, они ждали чего-нибудь необыкновенного… Человек высокого роста, в шикарном костюме придет с цветами и сделает препозицию насчет их дорогого дитя… Отношения его с моими родными складывались далеко не идеально – безработный, пьющий, – но ему самый дух большой семьи с бесконечными семейными преданиями и легендами страшно нравился.

«Ты записываешь все это?» – спрашивал он. «Володя, я же и так помню…» – «Нет, записывай, забудется». – «Мемуары, что ли, писать?» – «Детям будешь рассказывать…»

Нина Максимовна Высоцкая к появлению Людмилы в качестве невестки тоже отнеслась весьма сдержанно. Хотя и признавала: «Действительно, она была красива». Но ведь сын-то официально еще был женат, разговоры пойдут…

Хотя в «довысоцкой» биографии Люси тоже имелся некоторый супружеский опыт. Пережив стресс после пылкой девичьей влюбленности, она в 10-м классе ушла из дома, перешла учиться в вечернюю школу, стала подрабатывать кем-то там во МХАТе и сняла комнату. От одиночества и безысходности позволила влюбиться в себя сыну хозяйки квартиры. Он был старше, завсегдатаем богемных вечеринок, атмосфера которых и помогла вскружить голову романтичной Люсе. В 18 она вышла за него замуж. Впрочем, этот союз продлился недолго. Спустя три года она оставила мужа. Но разводиться они не спешили, отметка в паспорте не мешала – никто из них не собирался обременять себя новыми брачными узами. Стало быть, в том, что Владимиру Семеновичу в будущем пришлось усыновлять своих собственных сыновей, не только его вина. Только в 62-м, когда Людмила уже ждала первенца, в столице, прибыв с Дальнего Востока, наконец объявился ее официальный муж, и они быстро и спокойно развелись.

(Позже Людмила избегала публично называть имя этого человека. Между тем через десять лет Игорь Дуэль стал вполне состоявшимся очеркистом, печатался в популярных изданиях, в том числе в «Литературке». Писал о море, проблемах рыболовного флота, позже набрел на неисчерпаемую, как нефтяная скважина, тему – топливно-энергетический комплекс, ну и так далее.)

А народонаселения на Беговой все прибавлялось – через два года после рождения Аркадия на свет появился второй сын – Никита. И бытовые условия стали ничуть не лучше, чем в общежитии. Поэтому молодые жили как бы на два дома – то у Абрамовых, то у Нины Максимовны, получившей наконец-то отдельную квартиру в Новых Черемушках.

Кстати, толком отметить премьеру фильма «713-й просит посадку» им так и не удалось. Отправившись на торжественный показ в кинотеатр «Москва», молодежь оставила девятимесячного Аркашу на попечение бабушки. «И внучек устроил мне такой концерт! – жаловалась Нина Максимовна. – Я пребывала в состоянии, близком к истерике. Пришлось позвонить в кинотеатр к администратору и сказать, что у них на премьере находятся двое актеров, Абрамова и Высоцкий, нужно их срочно найти и передать, чтобы они немедленно приехали домой!»

Как же потом ликовала бабушка Нина: «Они примчались как угорелые! Но этот буян уже спал крепким сном поперек большой тахты…» То, что праздник был скомкан, – дело, конечно, десятое.

Люсю и Владимира, кроме театра и кино, сближали и другие общие интеллектуальные интересы. Хотя бы та же научная фантастика, летающие тарелки, пришельцы, иные миры. Она даже помнила точную дату начала этого увлечения – 1962 год. Когда появился на свет Аркаша, молодой маме врачи посоветовали побольше читать легкой литературы. Отец принес в больницу сборник с романом братьев Стругацких «Стажеры». Вот с той поры и пошло… Позже даже подружились с авторами. Аркадий Натанович стал другом семьи. И даже имя своему сыну молодые родители дали в его честь. А младший брат Аркадия Борис, едва увидев Люсю, стал называть ее глаза «марсианскими».

Зная Стругацких чуть ли не наизусть, Людмила и Владимир, как в пинг-понг, обменивались репликами-цитатами. Люся начинала:

– «Женщины для меня как были, так и остаются самыми таинственными существами на Земле. Они знают что-то – то, чего не знаем…»

А Высоцкий, смеясь, заканчивал:

– «…мы, люди!»

Позже они познакомились с легендарным польским писателем-фантастом Станиславом Лемом, который, будучи в гостях у своей московской приятельницы Ариадны Громовой, изъявил желание встретиться с «коллегой по цеху», автором «Гимна космических негодяев», «Тау-Кита», «Пришельцев».

Правда, вечеринка у Громовой оказалась чересчур многолюдной, шумной. Желающих вживую пообщаться с «классиком жанра» было вдоволь. Высоцкий пел немного – больше слушал. А слушать он умел замечательно, подмечал один из участников застолья, драматург и большущий любитель «самодеятельной» песни Михаил Львовский: «Слушал очень цепко, как собака, которая сделала стойку на дичь».

Пан Станислав живо интересовался у очаровательной Люси:

– А что вы делаете в жизни, помимо того, что вы – жена Высоцкого?

– Призвание женщины – быть матерью. Я – за это. Я воспитываю своих детей. Это то, чем я занята в жизни.

Но поляк был въедлив, не отставал:

– Не хотелось бы вам, пани, вновь стать актрисой и работать в театре?

Люсе, безусловно, льстило такое внимание знаменитого писателя и философа. И она решила блеснуть:

– Я категорически против того, чтобы женщины играли в театре. Я за то, чтобы в театре, как во времена Софокла и Еврипида, играли одни мужчины: надевали женское платье, выходили на сцену, – это было прекрасно. Поэтому мне и в голову не приходит снова становиться актрисой…

Муж одобрительно кивал.

Порой Высоцкий просил, чтобы Люся читала ему вслух. «А еще любил, когда я решала кроссворды, – рассказывала она. – Хотя он разгадывал их намного быстрее меня… Память на события и факты у Володи была невероятная. Если он хотел что-либо вспомнить и у него это получалось с трудом, начинал нервничать, а в расслабленном состоянии память Володи фиксировала все с невероятной точностью: слова, жесты, интонацию – все это он мог повторить. Когда он писал песню, перебирал огромное множество рифм, какие-то формулировки, варианты, множество юридических терминов, редко употребляемых слов…»

Из-под земли она добывала ему нужную для работы литературу. Когда ему приспичило проверить, не ошибся ли он в каких-то мелочах в своей «Кассандре», Людмила подняла всех на ноги, но нашла-таки редкостную книгу Куна «Легенды и мифы Древней Греции». Воспитанная бабушкой на стихах Николая Гумилева, поэзии серебряного века, еще школьницей посещавшая занятия литературного объединения «Юность», сама писавшая стихи, Люся нередко становилась для мужа источником литературных открытий.

Но ведь не сами по себе появлялись из-под пера Высоцкого на случайных клочках бумаги строки:

Все нас из дому гонят дела, дела, дела…

Катастрофически не хватало денег. Он хватался за любое предложение подзаработать. Ездил с концертными бригадами, соглашался на самую ничтожную кинороль. Даже пытался где-то на стороне вести занятия в самодеятельном театральном кружке за жалкие гроши. Не выдержал и вскоре бросил.

И вот – просвет! Люся радуется: «Володю взяли в концертную поездку куда-то в Сибирь. Я страшно скучала, бегала с Аркашей на руках к Кочарянам – туда Володя мне звонил с дороги то из Барнаула, то из Иркутска. Из первой получки прислал посылку: серые сапожки на меху, копченую рыбину, нельму, и китайскую баклажанную икру…»

Но вскоре написал: «Пожалуйста, отдай маме мои 2 пары ботинок, пусть отдаст починить, а то ходить совсем не в чем. Пальто мне дает Толя, так что с этим все хорошо, а ботинок Толя не дает, у Толи нет ботинок, у него только пальто, и это плохо!..»

Из поездок дисциплинированно отчитывался перед женой: «Завтра 3 спектакля. Гоним рубли – разоряем Мосэстраду…», «Сегодня у меня 2 спектакля и 2 спектакля-концерта (есть у нас и такое). Читаю «Клопа» и тут же взмокший бегу в другой театр на «Хвостики», и так утром и вечером…», «Совсем нет денег. Гостиницу мне не оплачивают полностью, и я доплачиваю рупь с чем-то. Уже много набежало…», «Вчера нам дали по 5 рублей квартирных…», «Деньги я передал, ты их, наверное, получила. Если мало, прости, больше нет…», «Безденежье, лапа, это плохо, но это временно…»

Оставив побоку бухгалтерию, писал: «Солнышко! Я бумаге не доверяю хороших слов. Читай их между строк! Люблю тебя! И как-то не так без тебя. Целую, малыш!.. Вовка», «И со мной ты! Ты тоже иногда вспомни…», «Любимый мой! Малыш! Я всегда тебя помню, думаю о тебе…»

А потом Люся получает наконец долгожданное признание: «Люблю. Я – Высоцкий Владимир Семенович, по паспорту и в душе русский, женат, разведусь, обменяю комнату, буду с тобой… 24 лет от роду. Влюблен. В тебя. Высоцкий».

На всякий случай Владимир сообщал ей о своем безусловном благонравии: «Глядя на всех встречающихся мне баб, я с ними не якшаюсь, чужаюсь их и понимаю, лапочка, всю массу твоих достоинств и горжусь, что ты моя жена… Романов, повторяю, нет. Ни платонических, ни плотоядных. Мне очень трудно, но я терплю и настоятельно рекомендую тебе то же самое…»

«Я – отшельник, послушник, монах. Нет! Просто я – отец Сергий. Пальца, правда, не отрубил – не из-за кого… Недавно принято было решение порадовать наших бабов 8-го марта капустником… Там есть такая песня:

Как хорошо ложиться одному —

Часа так в 2, в 12 по-московски,

И знать, что ты не должен никому,

Ни с кем и никого, как В. Высоцкий.

Правда, это я написал, но ты можешь судить по этому о моей отрешенности…

Еще хочу что-нибудь написать. Когда пишу, как будто разговариваю так. Я считаюсь очень крупный специалист-песенник, во всех областях этого жанра: блатной, обыковенный и Окуджавы… Идут пачками, мешают мыслить, учатся, переписывают, перенимают… Платные уроки сделали бы меня миллионером. Я стал бы богаче Шагаловой…»

А Люся потихоньку от родителей таскала книжки в букинистический: «Мильтона «Потерянный рай» снесла. С гравюрами Дюрера. Жалко было. Володя страдал от этого беспросвета еще больше, чем я. Скрипел зубами. Молчал. Запивал. Писал песни…»

Безысходные:

Сколько лет, сколько лет —

Все одно и то же:

Денег нет, женщин нет

Да и быть не может.

Сколько лет воровал.

Сколько лет старался!

Мне б скопить капитал,

Ну а я – спивался…

Своему доброму знакомому, спортивному телерадиокомментатору Яну Спарре признавался: «Ян, я – сволочь, я знаю – денег у меня нет, но ты пойми, ну нет работы, но я же не могу пойти просить, унижаться. Ну, что-нибудь придумаю, придумаю, придумаю…»

И ведь придумывал!

Существовал в те годы новый источник «левого» заработка для артистов – так называемые квартирники, то есть частные концерты у кого-то на дому или на даче. Слушатели-зрители скидывались, отдавая деньги хозяину – где по пятерке, где по червонцу, что-то доставалось исполнителю. Высоцкий никогда не спрашивал: «А сколько вы мне дадите?» Дадут – слава богу! Не дадут – ну что ж…

На одном из таких «квартирников» Владимир познакомился с Людмилой Гурченко. После феерического триумфа «Карнавальной ночи» она неожиданно быстро превратилась в актрису вчерашнего дня: «В кино работы не было, а времени свободного – о-го-го сколько!.. Куда меня только судьба не заносила!»

Так и оказалась в шумной, разношерстной компании, в большой, красивой квартире, где хозяин устраивал вечера гастролеров-развлекателей. Потом рассказывала: «Высоцкий приехал с гитарой в сопровождении нескольких друзей. Хоть я уже знала, что внешне он совсем не такой, каким его представляла, у меня все равно была надежда, что я подсмотрю в нем особенное. Нет. Было разочарование. Но недолгое. Потому что, как только он поздоровался со всеми и перебросился несколькими словами с хозяином, он тут же запел. Пел, что хотел сам. Пел беспрерывно. Казалось, для него главное – что его слушали. Слу-ша-ли! Впечатление было, как от разрыва снаряда. Да нет, если бы он не пел, он бы просто с ума сошел от внутренней взрывной энергии… Он не мог найти нужного равновесия из-за огромной внутренней непрекращающейся работы, когда нет сил (или времени?) посмотреть на себя со стороны. А вот так, будучи самим собой, – выпотрошенным, усталым, непарадным, – он, конечно же, рисковал многих разочаровать. Он все время был обращенным в себя и в то же время незащищенным, как на арене цирка. Чувствовал, что надо удивить, но одновременно понимал, что этого ему не простят… Тогда я попросила: «Но тот, кто раньше с нею был…» Потом его рвали во все стороны, что-то говорили, пожимали ему руки. Но были и лица равнодушные: «Ну и что тут такого?» О, сколько я видела таких лиц!..»

К счастью, случались и другие, более симпатичные аудитории. На встречу нового, 1965 года Владимир был приглашен к Андрею Вознесенскому. Помимо музы поэта Озы-Зои Богуславской, там присутствовали и Майя Плисецкая с Родионом Щедриным, балерина Катя Максимова с мужем Володей Васильевым. Высоцкий, «в обнимочку с обшарпанной гармошкой, – меня и пригласили за нее…», для моральной поддержки прихватил с собой друзей – Вениамина Смехова и Гарика Кохановского.

Носительница титула Божественной, Майя Михайловна была совершенно покорена Высоцким. Слушая его «Письмо на сельхозвыставку», она так хохотала, что молодой автор от смущения вынужден был прерваться. Задыхалась от смеха и восходящая звезда Большого театра Екатерина Максимова, сострадая герою ВДНХ, умолявшему невесту не писать ему про любовь, плакала от смеха. А Плисецкая решила не отставать и побаловала новогоднюю компанию озорными матерными частушками.

Была и радостная встреча с учеными Дубны. Петр Вегин по их просьбе организовывал там вечер молодой поэзии и выставку художников-авангардистов. Сбивая «бригаду», Петр вспомнил о Высоцком.

– Я без Кохановского не поеду, – твердо сказал Владимир.

– Годится.

– А Понтекорво[1] будет?

– И Понтекорво будет, и все остальные засекреченные! Все льют кипятком от желания увидеть и услышать нас. Дают два автобуса, гостиницу и жратву на два дня. Поехали?

– Поехали!

«И тогда, – рассказывал Вегин, – был первый, может быть, самый большой из тогдашних успехов Высоцкого. Он был этому очень рад…»

Они, молодые, рьяные, голодные и нахальные поэты и художники – Эрик Неизвестный, Борис Жутовский, Юло Соостер, Юра Соболев, Володя Янкелевский, Юрий Визбор, Юлий Ким – что ни имя – то ныне легенда! – оказались в «столице» ядерщиков. Кто с картинами, кто со стихами и песнями, кто просто с прелестными подругами. После выступлений дружной компанией они валялись на берегу неширокой тут Волги, ныряли, балагурили. Володя и Гарик с диким ором и плеском топили в волжских волнах привезенных подружек. Девки визжали, но им это жутко нравилось…

А вскоре, после очередного совместного выступления в каком-то НИИ угля, Вегин предложил: «Слушай, а давай ко мне, на Горького?.. Как говорится, с женой хоть познакомлю. Ты не особо спешишь?..» Высоцкий кивнул: «Не особо».

Увидев вегинскую Марину, он начал рычать на хозяина дома, что, мол, нехорошо – таких взаперти держать, да и песен его она наверняка не слышала. «Теща оторвалась от телевизора, что само по себе было подвигом, – вспоминал Петр, – и как-то в секунду все закрутилось, как бывает в московских домах, когда добрый гость на пороге, и стол вдруг накрылся, и рюмки зазвенели, и, не давая мне долго рассказывать о его песнях, Володя взял в руки гитару и, махнув еще рюмочку, чтобы легче пелось, расколол тишину прилегающих квартир на мелкие осколочки. Пел он много и с какой-то ухарской щедростью, и соседи пришли послушать – «если можна», и теща до трех ночи не спала, как всегда, молодея в наших компаниях…»

Друзья старались хоть как-то помочь Владимиру в решении его перманентных финансовых проблем. Хотя сами «сидели на бобах». Главной пробивной силой являлся, конечно, Левон Кочарян, против авторитета, напора и обаяния которого редко кто мог устоять, – и он пристраивал своего горемычного друга в картины, в которых работал сам, или в киногруппы своих приятелей. Так Владимир оказался на съемках фильма «Увольнение на берег». И в Севастополе, в гостиничном номере Кочаряна он с утра до вечера записывал песни на магнитофон. Свои и чужие.

…После какого-то сборного концерта в клубе армии Наталья Кустинская заговорилась с администратором. Выглядела девушка, конечно, блестяще: серебряный пиджачок, маленькая бархатная юбка, серебряные же сапожки. Стой себе в сторонке – и издали любуйся! Но Высоцкий все же подошел:

– Наташа, а вы уже выступили?

Она, можно сказать, только прибывшая из Франции, еще дышавшая парижскими туманами, медленно-медленно окинула взором невесть откуда взявшегося вчерашнего партнера по этому дурацкому фильму «Увольнение на берег»: маленький, неинтересный и одет неинтересно.

– Да, выступила. А что?

– Можно я вас провожу? – хорошо, что хоть не нахально предложил, а как-то застенчиво даже.

Наталья еще раз посмотрела на него:

– Нет, я не хочу, чтобы вы меня провожали. – И вновь обратилась к своему администратору.

Но краем глаза заметила, что Высоцкий смутился, сжался весь, повернулся и быстро ушел.

А спустя годы каялась: «Мне всю жизнь мешала моя красота… Знал бы Володя, сколько раз я потом об этом пожалела!.. Я не встречала ни одного человека, который бы не потерял столько, сколько я… Надо было ему сразу объяснить, что я тогда ехала в гости, где меня ждала большая компания, и Высоцкий бы там был совершенно неуместен. Но…»

«Кустик» (так звали ее друзья) рассказывала, что вместе с мужем – космонавтом Борисом Егоровым – позже частенько встречала Высоцкого в Доме кино. Борису он очень нравился. Но у них была иная компания. В то же время Наталья почему-то считала, что «Володя меня как-то очень хорошо чувствовал. Он не был рядом, но понимал меня, мои действия. Он понимал, что я в жизни поступаю честно и веду себя так, как я считаю нужным». Может быть…

Между тем, начиная со «Штрафного удара», в биографии Высоцкого наступил довольно продолжительный казахстанский период. «Во время съемок, – любил рассказывать вездесущий Игорь Пушкарев, – мы с Володей дали шороху на весь Казахстан. Еще когда мы ехали в Алма-Ату, у меня украли чемодан. Ехать трое суток, а выпить не на что… Володя скомандовал: берем гитару и идем по вагонам – с песней «Я родственник Левы Толстого»… Взяли шапку, сняли свои красивые свитера и надели чего похуже – одолжили у костюмерши… А потом группа нас бросила, до места съемок нам одним пришлось добираться пешком».

Еще во время съемок «Удара» молодой режиссер «Казахфильма» Анатолий Галиев искушал москвичей принять участие в съемках его так и не состоявшегося в итоге фильма «По газонам не ходить». Но не до съемок, честно говоря, всем было. «Жили актеры в гостинице «Казахстан», – вспоминал Галиев. – Там же и девушки из ансамбля «Березка», приехавшие на гастроли. Дамскую часть нашей картины представляла актриса Тамара Кокова. В общем, ребятам было хорошо… Володя иногда пел в номере гостиницы. Потом Пястолову (директор студии) доложили, что вообще в гостинице происходят «разврат и всякое непотребство», и он выражал свое недовольство. Но никто их остановить не мог: какой, к чертям, «разврат», когда рядом живут целый ансамбль «Березка» и молодые мужики?!.»

Когда к концу 64-го у Высоцкого начал складываться более-менее устойчивый статус актера в театре Любимова, он стал регулярно получать аж 70 рублей. Впрочем, эти деньги в основном уходили на няньку, нанятую Люсей для присмотра за детьми.

«Во-первых, я сама хотела постоянно быть рядом с ним, – говорила Людмила, – а во-вторых, и Володя в этом нуждался. А иногда в этом был смысл и для театра: я хоть как-то гарантировала, что Володя будет на спектакле, не опоздает и не пропадет».

Она прочно «прописалась» на Таганке. Бывала на репетициях, спектаклях. Всегда сидела в первом ряду, и, как говорили актеры, по выражению ее лица, а главное – по глазам – узнавали, как они сегодня работают. Борис Хмельницкий и вовсе высказывался поэтично: «Люся брызгает слезами нам на коленки». А Владимир порой считывал текст своей роли с ее губ.

Любимов чувствовал в Людмиле свою союзницу в непростом деле соблюдения трудовой дисциплины актером Высоцким. Он видел в ней и интересную актрису. Однажды даже предлагал поступить в труппу. Но не сложилось. А таганский «ветеран», задиристая Таня Жукова, Высоцкому ляпнула: «Во, делов-то! Я разве виновата, что оказалась талантливее твоей жены Люськи?!.» Хотя, возможно, идея Юрия Петровича Владимиру самому не очень-то легла на душу: спрашивается, на кой ему присутствие недремлющего ока и днем и ночью, и дома и на работе?..

* * *

В очередной раз проявил организаторские свои способности верный друг и покровитель Левон Кочарян – уговорил режиссера картины «Стряпуха» Эдмонда Кеосаяна взять Владимира на съемки: нельзя бросать талантливого парня на произвол судьбы, он и так чувствует себя одиноким, всеми забытым. Молодой режиссер поднял руки и сдался: как скажете, Левон Суренович. И Владимир безропотно отправился на Кубань.

Роли своей – разудалого тракториста Андрея Пчелки – да и самого фильма Высоцкий попросту стеснялся. Другу Кохановскому сообщал: «Ничего, кроме питья, в Краснодаре интересного не было, стало быть, про этот период – все». «Он тогда, – деликатно рассказывала исполнительница главной роли Светлана Светличная, – чуть-чуть попивал больше чем нужно. К съемкам мы его отхаживали кислым молоком… Володя иногда проводил вечер до утра, он же везде был желанным гостем… А утром его не было, а были ранние съемки на восходе, а мы не знали, в каком доме он гулял. Потом он убегал, потому что ему было стыдно, что он сорвал съемку. Он был очень одинок, песни, он – и все… С Володей мне всегда было очень легко работать. Я думала, что лучше бы у меня не Савкин был партнером, а Володя. От этого картина выиграла бы. Тогда можно было поверить, что стряпуха любила его, что она огрела его, а он пришел-таки к ней. Это больше ложится на Володину фактуру, на его голос. Это было бы, как Жан Габен и красивая женщина… А его красили перекисью, хотели сделать его блондином…»

Но самое ужасное – создатель фильма украл у Высоцкого голос! Как рассказывала участница картины Валентина Березуцкая, «режиссер не дал нам, поющим артистам, исполнить песни. Мы только рты под «фанеру» разевали. Володя Высоцкий тоже хотел сам спеть, но ему не дали. Фонограмму записали заранее в студии «Мосфильма» с песнями хора радиокомитета. За Володю пел один из солистов хора. Даже текстовую «озвучку» провели дублеры».

И Высоцкий по примеру чеховского Ваньки Жукова не ложился спать, а, разложив перед собой измятый лист бумаги, писал: «На Большой Каретный, дедушке Левону Суренычу. Милый дедушка, забери меня скорей отсюдова! Эдик меня обижает…»

А вот Светличную режиссер не обижал, после «Стряпухи» актриса оказалась нарасхват. И белокурую искусительницу после уникальной по тем временам имитации стриптиза в фильме Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука» сразу нарекли «секс-символом советского кино». Скромница вяло отнекивалась: «Просто я первая женщина, которая сыграла… сексуальную роль, которую смотрят пять поколений… Меня даже первоклассники сейчас встречают и кричат вслед: «Не виноватая я! Он сам пришел!..»

Но затем Светлана надолго выпала из обоймы успешных киноактрис, даже начала терять профессиональные навыки. Скажем, в сериале «Место встречи изменить нельзя», когда не пошла важная сцена, она закомплексовала и даже расплакалась. «Володя Высоцкий меня спас, – вспоминала Светлана. – Он сказал Говорухину: «Слава, ты знаешь, она не должна в кадре реветь. Когда приходит беда, женщина обычно начинает стирать или мыть посуду…» Это было как раз для меня. А еще он предложил называть мою героиню не по имени-отчеству, а просто Надюшей. И сразу стало как-то легко. Я была очень благодарна Володе…»

Потом он придумал эпизод, намекающий на дальнейшее развитие особых отношений Жеглова и Надюши. Ведь должна же быть у капитана ОББ любимая женщина! По его идее, когда операция поимки бандитов закончилась, все опера должны были собраться в ресторане отметить это событие. И в зал по лестнице спускался бы он, Жеглов, держа под руку Надюшу, то бишь Светличную. Зритель, он у нас умный, убеждал он Говорухина, сразу поймет, что у Жеглова появилась любимая. Он даже присмотрел один одесский ресторан, где можно было все это снять. Но эпизод остался лишь в фантазиях Владимира Семеновича и памяти Светланы…

«Я очень рада, что судьба свела меня с Володей, – признавалась Светлана. – Не могу сказать, что он был моим близким другом, но всегда был рад меня видеть… Когда я встречалась с Володей, он был для меня кумиром, а я была просто коллегой. Я даже робела…»

* * *

– …Володь, почитай-ка сценарий. Может интересное кино получиться, – таганский премьер Коля Губенко положил перед Высоцким серенькую тетрадку – «Геннадий Шпаликов – «Я родом из детства».

– Хорошее название… По-моему, Экзюпери сказал: все мы родом из детства, словно из какой-нибудь страны. Да?

– Угу, – кивнул Губенко.

– А ты что же?.. – поинтересовался Высоцкий.

– Петрович не отпустит – раз. А потом, я уже занят в другой картине. Так что Турову я сообщил, что не смогу. Жаль, честное слово. И сценарий классный, и режиссер как будто бы неплохой. Я ему, кстати, о тебе говорил. Он обещал подумать… В общем, почитай, мой тебе совет…

Весной 1965-го Высоцкого вызвали на пробы в Минск. «Приехал с женой, – вспоминала костюмер «Беларусьфильма» Алла Грибова. – Жили они в общежитии… Там же мы и собирались, в основном «киряли». Но Володя чаще пел. Он показался тогда очень мягким в общении человеком».

После проб состоялся разговор с режиссером-постановщиком Виктором Туровым. Хороший разговор, обстоятельный, душевный. Видя, что Володя посматривает на часы, Туров спросил: «Что, опаздываешь?»

– Да, поезд через сорок минут. Завтра – кровь из носу – надо быть на Таганке. Иначе «шеф» меня живьем сожрет!

– Ерунда! – махнул рукой Виктор. – Утром улетишь.

Они отправились на вокзал, сдали билет, вернулись к Турову и проговорили уже до утра. А с рассветом помчались в аэропорт. «И вот когда Володя уже уходил за турникет – бежать к самолету, – рассказывал Туров, – он вдруг повернулся и сказал: «Витя! Возьми меня. Увидишь – не подведу!» Самые обычные слова. Но было что-то в его голосе такое…»

Высоцкого утвердили на роль фронтовика-танкиста с третьей попытки. А вот исполнительницу главной роли Елену Добронравову худсовет безоговорочно «зарубил». Аварийно спасать картину, которая фактически уже была снята, вызвали из Ленинграда Нину Ургант. «Основные сцены переснимались, – рассказывала актриса, – а средний план оставляли как есть, так как по фигуре мы с первой исполнительницей роли были похожи».

По фигуре – возможно. Но не по степени самоотдачи. После того как отсняли трагический эпизод получения похоронки, Нина Николаевна на два месяца попала в больницу – у нее отнялись руки: «Я так волновалась, что к съемке похудела на 15 килограммов. Режиссер все объяснил, я приготовилась. А когда начали снимать и я взяла похоронку – не закричала, не заплакала. Просто вдруг повернулась и пошла, ничего не видя, карабкаясь по поленнице дров, пока не провалилась куда-то и не замерла…»

С Высоцким у нее с первой же встречи образовалась добрая симпатия. «Прихожу на студию, – вспоминала она, – с табуреточки поднимается молодой человек. «Здравствуйте, Нина Николаевна. Я – Володя Высоцкий», – ростом мне по плечо, щеки розовые. А нам играть про любовь! Увидев мое лицо, он сказал: «Не огорчайтесь, ради бога, я на экране получаюсь мужественный…»

Коллеги-кинематографисты знали: всякий раз на съемках Нине непременно нужно кем-то увлечься. А потому влюблялась она часто и самоотверженно, правда, большей частью платонически, но все равно всегда жила и работала под сильным напряжением. Но никаких иных отношений, кроме дружеских, с Высоцким не было. Говорила: «Ни с моей стороны, ни с его… Значит, в этот момент я была занята…»

Тем более в Белоруссию наезжала Людмила, даже с сыновьями, и в киногруппе потешались над молодыми родителями: «У вас что, света не было?»

С Ургант Высоцкий по-настоящему сдружился. Время от времени бывая в Питере, Высоцкий непременно наведывался в дом Нины и ее мужа Кирилла Ласкари[2] на улице Римского-Корсакова. Это были не просто развеселые застолья. Рождались какие-то творческие проекты. В соавторстве с Ласкари Высоцкий собирался сделать авантюрный мюзикл по повести Алексея Толстого «Необычайные приключения на волжском пароходе». И либретто было сочинено, песни к нему были написаны. «В Министерстве культуры, – рассказывал Кирилл, – нас встретили жизнерадостные тети и дяди… Успех превзошел все наши ожидания. Окрыленные, мы покинули гостеприимных хозяев». Но к постановке мюзикл не допустили. Правда, спектакль потом все же состоялся. Но уже после смерти Высоцкого и без его песен.

«На заре туманной юности» будущая знаменитая «Дама с собачкой», актриса Ия Саввина мечтала стать журналисткой. Даже окончила соответствущий факультет МГУ. Но подалась в артистки. Хотя первую свою профессию не забывала и время от времени сочиняла разные заметки. Но только тогда, когда ей этого очень хотелось.

«На Кировском проспекте рядом с «Ленфильмом» в какой-то витрине был выставлен портрет. Под ним стояло: «Эдуардо де Филиппо. «Никто». Нинучча – Н. Ургант». Каждый день после съемок проходила я мимо этого портрета. Иногда останавливалась и вглядывалась в очень обычное лицо, которое совсем необычным делали глаза. Они были скорбные и лучистые. Это сочетание скорби и сияния поражало», – писала о своей коллеге Саввина в очерке «Встреча», опубликованном в «Советском экране».

Однажды, возвращаясь из театра домой, Нина увидела, что весь ее двор-колодец заполнен людьми. И над этой толпой из открытого окна Ургант ревет голос Владимира Высоцкого.

Нина Николаевна вбежала в квартиру и увидела: сидит Высоцкий напротив ее собаки Зурикеллы и поет. Он был совершенно уверен, что собака все понимает.

– Посмотри, какие у нее глаза, – сказал он. А про себя подумал: «Точь-в-точь как у хозяйки…»

А она все его шпыняла:

– Володя, ну что же ты так кричишь?! Твои песни такие многослойные, я ничего не понимаю. Ты бы написал что-нибудь о любви, что ли…

Он слушал ее, слушал, кивал и улыбался:

– Нин, ты действительно ни черта не понимаешь. У меня все песни о любви.

«Если бы не песни, – считала Ургант, – Высоцкого вообще можно было бы назвать молчаливым человеком. Не помню, чтобы он подолгу говорил, философствовал на какую-то тему. Брал гитару и пел. По большому счету ему даже не важно было для кого: важно только, чтобы слушатели были…»

А вот однажды на появление Высоцкого в этом доме вообще не среагировали. «Он ко мне ночью в мастерскую с двумя красивыми девушками приехал, – вспоминал скульптор Зураб Церетели. – Усталые немножко. Садись за руль, говорит, в Ленинград поедем. Я на его «Мерседесе» повез их в Ленинград. Они поспали в дороге. В четыре часа утра приехали в какую-то квартиру. Там день рождения, но гости пьяные, спят некоторые. Володя песни пел, пытался их разбудить. Но потом говорит: поехали назад. Повез я их в Москву. Приехали ко мне. Я их чаем напоил, а потом «Хванчкарой»… Полегчало. Я и говорю: может, обратно в Ленинград?..»

Все друзья знали: гостеприимная хозяйка дома обожала шутки, веселье, экстравагантные вольности. Семейной легендой стал предрассветный визит Андрея Миронова, Александра Ширвиндта и Зиновия Гердта, которые стояли на лестничной площадке перед их дверью абсолютно голыми, стыдливо прикрывая руками причинные места: «Ниночка, нас ограбили…»

Высоцкий тоже как-то отличился – однажды привел к ней с десяток невероятных красоток, шикарно одетых, все в бриллиантиках, и в комнате сразу запахло «Шанелью». Усадив гостей за стол, Нина заварила цейлонский чай. Высоцкий взял гитару и пел часа три. Когда красавицы ушли, Ургант поинтересовалась:

– Володь, а кто они?

– А-а, проститутки с Невского…

Но надо отдать должное: впредь перед подобного рода визитами Высоцкий непременно звонил Нине и просил позволения привести с собой гостей.

Хотя Нина Николаевна говорила: «Так мне выпало, что я никогда не видела Высоцкого в «разобранном» состоянии. Да вроде и не многие его видели. В таких случаях он прятался от людей, и правильно делал».

Но вот с появлением в жизни Высоцкого Марины Влади Ургант стали подтачивать какие-то ранее незнакомые ей ревностные чувства. Она в упор не желала видеть в Марине ту женщину, в которой по-настоящему нуждался Володя. Уверяла, что Марина вовсе не стремилась уберечь мужа от пьянства, а даже провоцировала: «Я болела воспалением легких, ко мне из театра приходила медсестра Зиночка ставить банки… Володя заходит ко мне в комнату: «Ниночка, твоя медсестра может вынуть мне ампулу?» (Он тогда «подшивался» от спиртного.) Спустил джинсы, а в верхней части ягодиц – огромная воспаленная гематома. Я сразу позвала Зиночку, та посмотрела: «Надо срочно вытаскивать – иначе заражение крови!» Вытащила, обработала рану, зашила. И тут возвращается из магазина Марина, принесла какие-то продукты и шампанское. Я к ней: «Маринка, представляешь, Володьке пришлось ампулу вытащить! Что же делать?!.» А она с радостью: «Вытащили? Тогда давайте выпьем шампанского!» Достает бокалы и наливает Володе. Зачем?! Я ее чуть не убила».

И, как говорила Нина Николаевна, окончательно добил ее эпизод с Мариниными «сигаретками»: «Однажды я увидела у нее необычную сигарету. Захотелось попробовать, тогда же дорогие импортные сигареты можно было купить только за доллары. Попросила: «Марина, угости!» Она улыбнулась: «Ты не станешь это курить» – «Ну, мне хочется. Жалко, что ли?» – «Нет, не жалко – бери». Я сделала затяжку, тут же «поплыла» и отбросила «сигарету». Потому что хоть и курильщица, но не наркоманка…»

* * *

Приключения следовали за Высоцким по пятам. Или он их сам умудрялся создавать? Взять хотя бы нелепую историю, которая случилась с Владимиром, зеркально отразившуюся много позже в одном из эпизодов знаменитой «Иронии судьбы».

Итак, главная героиня – актриса Театра миниатюр Тамара Витченко. В нее был влюблен весь факультет музкомедии ГИТИСа, а может быть, и весь институт, свидетельствовал Валерий Золотухин. Но она была недосягаема, только сладко улыбалась, разрешала себя любить и восхищаться. «Какими обожающими глазами смотрел на нее Володя Высоцкий, когда она пела и на гитаре играла», – мечтательно вспоминала актриса Театра миниатюр Инна Поливанова.

Ее воздыхатель – некий «морской волк» Илья, начальник Калининградского порта, летом 64-го года оказывается в Москве. Естественно, нашел свою симпатию, она пригласила в гости. Все, как полагается: сидят, выпивают. «Где-то поздно ночью звонок, приходит парень, – рассказывал Илья. – Мы сидим, выпиваем уже втроем… Три часа ночи. Кто-то должен уйти. Мы ждем, кто это сделает. Она не провожает, не выгоняет никого… нам весело… но мы ждем друг от друга, кто же уйдет. В конце концов, мы уходим вместе… Прощаемся, берем такси. Он уезжает в одну сторону, я – в противоположную. Через пять минут к ее подъезду подъезжают одновременно две машины. Выходит этот парень, выхожу я… Мы рассмеялись, поднялись уже вместе. И до 12 дня выпиваем. Этим парнем был Володя Высоцкий…»

Много позже Тамара и ее муж Виктор Анисько, работавшие уже в Театре имени Станиславского, поддерживали с Высоцким дружеские отношения. «Володя, – вспоминает Тамара, – часто навещал их в общежитии на Смоленской, и в любое время года с розами. Хотя с деньгами было не то что негусто – просто пусто. Как-то приехал с цветами для Тамары и, чтобы расплатиться с таксистом, – отдал свой шарф».

…Едва Высоцкий с Люсей Гурченко переступили порог квартиры Тамары Кормушиной и ее тогдашнего мужа Бориса Диадорова, наметанный глаз художницы сразу определил: «Между ними были отношения. Не роман – просто переспали». Хотя потом Людмила Марковна напрочь отрицала любые домыслы: «Нет, мы не дружили. Не встречались ни на съемочной площадке, ни на сцене. Но в жизни общались в самых разных ситуациях, при самых неожиданных обстоятельствах… Наверняка он блистал остроумием в компании ближайших друзей. Но мне этого не досталось. Со мной он был всегда корректным, немногословным, очень доброжелательным, не проявляя того особого интереса, который, казалось бы, естественен между вполне нормальными мужчиной и женщиной, да еще с нашумевшими именами. С самой первой встречи он был мой товарищ. И от этого нам всегда было просто и легко…»

А вот Диадорова Людмила Марковна у Тамары увела. Впрочем, после их скоротечного романа Борис увлекся Люсей – Абрамовой, затем сокурсницей Изы Высоцкой Филипповой. Владимир ему по этому поводу даже претензии предъявлял: «Вот, гулял с одной моей экс-супругой, а женился на Каринке…»

* * *

Итак, в 1965 году Людмила Абрамова и Владимир Высоцкий официально стали мужем и женой, что в загсе засвидетельствовали своими подписями Лена Щербиновская и Игорь Кохановский.

Даже свадьба была. «Вышли из Театра Маяковского, где играли и репетировали «Героя нашего времени», – вспоминал Вениамин Смехов, – сели в три такси и в узковатой комнате, сбив стол и тумбочки, отметили брачный союз… Очень весело сидели. Сева Абдулов пел «Кавалергардов» Юлия Кима, Володя гордо сиял. Коля Губенко пел «Течет реченька», Володя громко восторгался. Пели вместе, острили, анекдотили, а потом – пел сам поэт, призакрыв глаза, с какой-то строчкой уходя в никуда, в туннель какой-то… Меня прошибла песня «А счетчик щелкает…»

Были на свадебной вечеринке и вчерашние Люсины сокурсницы – Галя Польских и Света Светличная. Девушки на все лады расхваливали «невесту»: «Мы звали ее «мамой». Она была самая умная, очень красивая и очень терпимая… Она учила нас этикету, давала какие-то советы. Она знала, что мы голодные… всегда приезжала к нам в общежитие с полной сумкой продуктов…» Володя млел от удовольствия.

Высоцкого беспокоила творческая карьера жены, он внимательно следил за ее работой в Экспериментальном театре пантомимы Александра Румнева, где собралась компания вчерашних вгиковцев.

Если на первых порах Люсе еще предлагали какие-то роли в кино и она отказывалась, ссылаясь на семейные обстоятельства, то вскоре об Абрамовой как об актрисе стали уже забывать. Правда, где-то в середине 60-х некий Борис Ермолаев сочинил сценарий для телевидения, который, по мнению автора, был обречен на «мировую сногсшибательную славу». Участник того лицедейства Вениамин Смехов рассказывал, что «все это называлось «Комната» и весь текст поместился бы в спичечную коробку – двое любят, нет квартиры, но вот появилась, и друзья это отмечают… И вот Эдик[3] меж слов и меж умствований поет и даже называет Володю автором – «Где твои семнадцать лет?» и «Жил я с матерью и батей…». По замыслу автора, Высоцкий играл в телеспектакле сугубо отрицательную роль – художника, а Люся – стюардессу, его возлюбленную, чуть более положительную. Она не была в восторге от этой работы, интеллигентно замечая: «…не помню, чтобы мы получили много радостных впечатлений…»

Владимир втягивал в проблемы трудоустройства жены знакомых, друзей, искал какие-то варианты. Золотухин был раздосадован, когда на вечеринке в ВТО они только и говорили о Люсе, о каком-то сценарии для нее: «Может быть, самим его придумать? Новое дело у меня в жизни – долг перед Люсей, надо что-то сделать для нее…»

Однако сама она говорила: «Живя несколько лет с человеком могучей индивидуальной, сольной судьбы, поняла и привыкла: судьба – это «что же на одного – колыбель да могила». А семья? Я на те семь лет ограничила свою жизнь его судьбой…»

Хотя подспудно в ее душе, видимо, все же тлела скрытая обида на мужа, который загубил ее актерство. Одна беременность, другая, неустроенный быт, безвестность, безденежье, косые взгляды родных: ведь говорили тебе…

«Он действительно пил, страшно пил, – сокрушалась Абрамова. – Смолоду ему казалось, что сможет сам волевым усилием остановиться. И в конце 65-го года с помощью друзей и близких ему это удалось. А потом, когда срывался, ненавидел в себе это рабство свободного человека. Он страшный крест нес! Но и в эти годы рождались самые потрясающие песни».

Людмила сделала все, чтобы отправиться вместе с мужем на гастроли в Грузию. И Высоцкий сообщал в письме Кохановскому: «Жена моя Люся поехала со мной и тем самым избавила меня от грузинских тостов алаверды, хотя я и сам бы при нынешнем моем состоянии и крепости духа устоял. Но – лучше уж подстраховать, так она решила. А помимо этого в первый раз в жизни выехали вместе. Остальных потихоньку спаивают…»

Как она радовалась, когда в 1966-м для мужа настал миг крупной победы: «Володя сыграл Галилея. Все предыдущие работы на Таганке были хороши – и сами по себе, и еще как обещание Настоящей Роли. Вершины. Он рубил ступени. Чтобы выйти на эту вершину, кроме актерского труда, нужно было преодолеть еще один очень крутой подъем, оставить позади очень страшную трещину – надо было перестать пить. В этом преодолении сложилось многое – Володино усилие воли, помощь врачей, вера и желание близких.

Больше всех, наверное, – требовательная любовь Юрия Петровича Любимова: Володя совершал свое восхождение не в одиночку, это было восхождение любимовского театра. Володина беда была общей бедой театра, Володина победа – победой общей. Какая победа, какая премьера! Она находила объяснения срывам: он пил, чтобы ликвидировать «духовный спазм». И внутренне чувствовала его «уходы в пике» и говорила: «Дня через два-три он возвращался. В силу внутреннего чутья я открывала дверь, встречая его на пороге… Непредсказуем он был для тех, кто его не знал, а иногда он сам удивлялся своим поступкам…»

Я шел домой под утро, как старик.

Мне под ноги катились дети с горки.

Не надо подходить к чужим столам,

И отзываться, если окликают…

Период 66 – 67-х годов стал для Владимира абсолютно «сухим». Он избегал даже пива и кваса. Люся помогала – надкусывала шоколадные конфеты, дабы убедиться, что там нет начинки с ликером или ромом…

Но именно под утро, возращаясь домой после первой встречи с Мариной Влади, он, чтобы никого не тревожить, взял да и запрыгнул в квартиру на Беговой, расположенной на первом этаже, через подоконник. В одной руке у него была гитара, в другой – букет белых пионов…

«На самом деле он любил только одну женщину, Людмилу Абрамову, – был категоричен композитор Владимир Дашкевич. – И если бы она все время была рядом с ним, возможно, его жизнь сложилась бы не так трагично».

* * *

В поисках заработка молодой Высоцкий не раз предлагал популярным в ту пору эстрадным исполнителям свои песни – и Майе Кристалинской, и Ларисе Мондрус. Они отмахивались. Первой из тех, кто в конце концов отважился спеть Высоцкого, стала Алла Пугачева.

«…Он всегда был для меня Владимиром Семеновичем, – вспоминала Пугачева. – Мы встречались у нашего общего знакомого. Я была тогда никто, так, девочка лет семнадцати. Я садилась за пианино, играла, Владимиру Семеновичу нравилось. Там бывали разные люди: космонавты, ученые, Гагарин…»

В Театр на Таганке юная Алла была просто влюблена, пересмотрела все спектакли, щурясь в задних рядах (очки были уже выброшены в помойное ведро). С Высоцким ее познакомил сотрудник Центра подготовки космонавтов Герман Соловьев, за которого она собиралась замуж. Но после встречи с Высоцким – отказалась.

«Она была такой искренней, – вспоминал Борис Хмельницкий, – а перед этим качеством Высоцкий не мог устоять. Мы все были в нее влюблены. А еще у Аллы невероятно красивые ножки. Поэтому мы, мужики, смотрели на нее, как беспомощные телята».

Алла частенько заглядывала на Таганку (благо, жила неподалеку), вертелась за кулисами и однажды, как бы шутя, попросила Владимира подыскать ей хоть какую-нибудь завалященькую роль.

– Я хочу стать комедийной актрисой, – говорила Алла.

Тот, оценивающе посмотрев на рыжеволосую, бойкую девицу, согласился: «Хочешь – значит, будешь». И для начала вытащил Пугачеву на таганскую сцену, упрятав ее среди актеров в какой-то массовой сцене. Слава богу, Любимова в тот вечер в театре не было. Дебют талантливой девочки Высоцкий с друзьями в тот вечер отмечал, как свой собственный.

Впрочем, романа между ними не было. Просто дружба. Хотя, как считал Утыльев, один из сотрудников того же Центра подготовки космонавтов, «она его, конечно, обожала. Хотя Володя внешне неброский был… Алла же всю жизнь любила красивых мужиков…»

Со временем эта компания как-то разбрелась в стороны, и Пугачева с Высоцким обменивались лишь взаимными шутливыми приветами: «Пусть эта свинья хоть позвонит!..» Это он – в мой адрес. А я говорю: «Это я – свинья?! Он что, сам позвонить не может?..»

«Алла снималась у меня в «Сезоне чудес», – вспоминал Георгий Юнгвальд-Хилькевич. – Мне Володя как-то признался, что у него было около двух тысяч женщин. И он очень жалел, что 17-летняя девочка из массовки у него поначалу не ассоциировалась с той самой Пугачевой. Он позже только понял, что имел роман с будущей звездой. Но было поздно что-то изменить».

Желание петь Высоцкого у Пугачевой всегда присутствовало. «Но ни одна песня не удавалась, – рассказывала она. – Потому что настолько он индивидуален. Но вот две песни, которые я услышала, причем не в его исполнении, а в исполнении Марины Влади, – «Бокал вина» и «Беда» – меня просто поразили. И я очень хотела их спеть и собиралась… Я собиралась их спеть где-то года три подряд: думала, думала, думала…»

И надо было случиться такому роковому стечению обстоятельств! Как раз в трагическую ночь 25 июля 1980 года Пугачева с друзьями-музыкантами заканчивала репетировать «Беду». На следующий день готовилась премьера песни во время олимпийского концерта. И Алла Борисовна завелась: «Ну, давайте позвоним ему сейчас, скажем…» Я не знаю, что со мной творилось. Где-то в три часа ночи меня просто держали, как будто в меня дьявол вселился… Меня держали четверо человек, и один из них Юрий Шахназаров – тогда он у меня был руководителем ансамбля… Я говорила, что необходимо именно сейчас позвонить. А он: «Телефона у меня с собой нет…» Я говорю: «Ну, узнайте!..» – «Поздно сейчас, утром сообщим…» Я говорю: «Нет, сейчас!..» Говорят: «Ну, куда мы будем сообщать?.. Нет телефона… В три часа ночи неудобно…» Когда мне позвонил Юра на следующий день и сказал: «Алл…» – «Ты достал телефон?..» Он говорит: «Да, только звонить не надо…» Это, конечно, мистически-трагическая история… Не скупитесь на любовь…»

В день похорон Высоцкого она вышла на сцену главного пресс-центра Олимпиады в черном траурном платье и начала свое выступление песней «Я несла свою беду…».

Отвечая на вопросы о Пугачевой, Высоцкий всегда высказывался уважительно, но сдержанно: «Алла Пугачева, на мой взгляд, интересная очень актриса на сцене и интересная певица». Однажды ему прислали записку: «Владимир Семенович, ваше творчество очень напоминает творчество Аллы Пугачевой…» Он рассмеялся, но прочел концовку: «Как и она, вы откровенны со зрителями». И очень серьезно сказал:

– Я с вами не откровенен. Я говорю то, что вы хотите от меня услышать. Если бы я был с вами откровенен, то я не знаю, как бы вы отнеслись к этому.

Спустя годы после смерти Высоцкого у Аллы Борисовны произошло мистическое «свидание» с умершим поэтом. Когда 31 мая 1991 года в лондонской больнице появился на свет внук Пугачевой Никита, новорожденный почему-то не заплакал, как водится, а внимательно, прищурившись, стал разглядывать окруживших его людей. Молчал. Молодая бабушка всполошилась: «Что-то не так, надо что-то делать!» В этой нервной обстановке зять певицы Пресняков-младший начал истерически хохотать, услышав голос Высоцкого: «Желаю вам счастья в личной жизни!» Обернулся – и встретился глазами с напряженным взглядом Пугачевой. Она тоже как будто слышала эти слова…

* * *

Выпускница школы-студии Карина Филиппова сразу дебютировала в спектакле юного «Современника» «Вечно живые». Позже, когда энтузиасты-однокурсники попытались организовать на базе клуба МВД свой театр, Карина стала партнершей Высоцкого в спектакле по Карелу Чапеку «Белая болезнь». Но особой тяги к актерству, честно говоря, не испытывала, создавая в своем доме нечто вроде клуба или салона. Собирала друзей: «Наш курс, наша школа-студия, и Володя Высоцкий, и Аркаша Стругацкий, и Митя Урнов!.. Актеры, режиссеры, писатели…»

Позже Карина нашла себя в литературе, выпустила несколько поэтических сборников. Потом попыталась принять участие в творческой судьбе Высоцкого, подталкивая его к «альянсу» с начинающим драматургом Диной Калиновской, которая ютилась у нее.

Из Одессы в Москву Дина привезла необычную монопьесу «Баллада о безрассудстве», стала предлагать ее столичным театрам. После того как «Балладу» напрочь отверг Олег Ефремов, у Карины возникла новая идея:

– Динуля! Покажем Высоцкому: он сейчас в фаворе, Любимов для него поставит.

Она позвонила в театр. В перерыве между репетицией и вечерним спектаклем Владимир забежал домой и, прихватив Люсю, отправился знакомиться с молодым непризнанным талантом.

Дина с ходу произвела на них яркое впечатление. «Небольшого роста, легкая, тонконогая, волосы красоты неописуемой – вьющиеся, смоляные, с блеском, громадные темно-янтарные глаза и длиннющие ресницы, – восхищалась девушкой Людмила Абрамова. – Треугольное личико, небольшие скулы, лицом напоминала Софи Лорен. Мягкий бархатный голос, сияющая улыбка. Когда мы познакомились, она была приветлива, ко всем расположена, очень смешлива. Хохотала заразительно. У нее – очевидно, это с детства шло – ни к кому не было зависти. Была своего рода нищенская гордость. Ведь Дина была нищая до ужаса…»

Калиновская живо пересказала гостям сюжет монопьесы о солдате – защитнике Одессы, который остался один во время боя за город. Он нашел башенку с тремя окнами, куда противнику было не добраться, отстреливался из пулеметов и сумел на какое-то время задержать врага. История его последних часов была трагична и весела. Он чувствовал свою силу, его радовало, что он, как плотина, сдерживает вражескую лавину.

Высоцкий сразу включился, они начали импровизировать на два голоса, развивать сюжет. Хозяйка почувствовала, что «в случае Володи и Дины было слияние двух талантливых явлений. Дина была удивительно, искрометно талантлива и готова к творческому открытию. А Володя – прекрасный, солнечный – был само счастье».

Он забрал пьесу с собой. А потом позвонил, грустно сказал: «Нет, девчата, это несерьезно…» Высоцкий не стал им говорить, что показал «Балладу» Любимову, стал расхваливать, но Юрий Петрович наотрез отказался: «Володя, уймись. Мне с головой хватило «Павших и живых». Или ты уже забыл, как мне голову снимали эти антисемиты?..»

Вскоре Высоцкий улетел в Одессу. И вдруг через несколько дней – звонок: «Девки, пьеса гениальная! Я играю, я ставлю, я пишу песни. Я уже давал читать ее Говорухину». А вернувшись в Москву, пришел к Карине с Диной и очень напористо сказал: «Девчата, дело пойдет…»

«Мы принялись за работу, – ликовала Дина. – Володя сказал, что, во-первых, там виден женский почерк, а он бы хотел обжить пьесу внутри себя, по-мужски… Он приходил к Карине, что-нибудь на скорую руку перекусывал, и мы с ним садились разговаривать по поводу очередного эпизода… Володя хотел густо насытить этот сценарий песнями и сам их исполнять. Затем появился Говорухин. Мы вместе читали и обсуждали сценарий. Говорухин больше молчал, слушал… После того как мы закончили, я отдала Володе единственный экземпляр, написанный от руки (машинки у меня тогда не было). С удовольствием взялся его отпечатать, сказал, что уже выучился, что печатает страницу за 16 минут. Это его не устраивало, он хотел быстрее…»

Но увы, руководство Одесской киностудии сценарий «Помните, война случилась в сорок первом…» забраковало: слишком уж пессимистично.

Дина рассказывала: «Одно время я работала в КБ цветной металлургии, и нам, конечно, хотелось устроить концерт Высоцкого. Попросили меня договориться… Но я не пошла на Таганку, боялась, что Володя по-свойски может отказать. Приглашала его наша красивая и интеллигентная дама – такой отказать трудно. Володе дама понравилась, и он пришел к нам. Пришел с Татьяной Иваненко… Мне сказал, что она не слышала его новых песен.

Концерт он как-то скомкал: пел мало и неохотно. А мы же честно собрали трудовые рубли! Правда, не успели поменять их на крупные купюры, приготовили мелкими бумажками… Я говорю:

– Володя, ты что?! Что с тобой? Так мало пел…

– Ты знаешь, я не смог петь. Там сидел человек и все записывал…»

«Наверно, я погиб…»

…Когда среди женской половины киногруппы «Вертикали» прошелестел шепоток, что завтра к ним присоединяется Высоцкий, Лариса Лужина как бы невзначай поинтересовалась:

– Не Володя ли?

– Да! А ты его знаешь?

– Конечно, еще с института. Он к нам в общежитие в Ростокинском частенько наведывался… Ну так, ничего особенного… Невзрачный, невысокого роста… С гитарой, песни какие-то приблатненные. Да я на него и внимания не обращала…

Конечно, что ей было тогда до какого-то безвестного актера. Лариса еще студенткой дебютировала у Станислава Ростоцкого в фильме «На семи ветрах». Мало того, картина попала на Каннский кинофестиваль! И в составе советской делегации девушка отправилась во Францию. Было от чего кружиться голове…

После премьеры в Каннах Лариса в «коктейльном» платье, подаренном ей самой Надеждой Леже, вдовой знаменитого художника, решила наплевать на все запреты, рискнуть и, как подобает светской даме, заглянуть в ближайшее кафе, выпить чашечку кофе. И тут – вот это да! – к ней за столик подсел интересный мужчина. Мать честная, да это же… как же его? – Робер Оссейн! Предлагает что-то выпить и потом вдруг спрашивает по-русски: «Мамочка, а ты же из Москвы? Из России?» Он галантен, хорош собой, произносит потрясающие комплименты. В конце концов, настойчиво приглашает Ларису осмотреть его гостиничный номер.

– Или тебе это запрещено, нельзя? Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– Ну вот! Тогда можно! Ты взрослая девочка, ты уже должна все знать. Марина в четырнадцать все знала, пойдем!

– Какая еще Марина?

– Влади. Ты должна ее знать. Я не буду на тебя кидаться, только поцелую разок, и все… Пойдем?

Комсомолка Лужина наотрез отказалась.

Узнав о несостоявшемся романтическом приключении своей актрисы, Ростоцкий, любя, отчитывал Ларису: «Вот дурища-то!.. Оссейну отказала!..»

После успеха в Каннах руководитель делегации Сергей Герасимов, как полагалось, отправился на доклад к министру культуры. Фурцева благосклонно выслушала отчет, а затем протянула Герасимову свежий номер журнала «Пари Матч»:

– Ну а это как изволите понимать, Сергей Аполлинариевич?

Репортаж с Каннского фестиваля украшал огромный снимок Лужиной, самозабвенно отплясывающей «безыдейный» твист. Заголовок был соответствующий – «Сладкая жизнь советской студентки».

– Это – натуральная порнография, – уточнила министр. – Совсем уже распоясались, стыд потеряли… Безобразие!

– Екатерина Алексеевна, – собрался с духом Герасимов, – поверьте, дорогая, тут моя вина. Я заставил девочку танцевать это «безобразие» и показать французам класс. Она – моя ученица, и как будущая большая советская актриса (я в этом не сомневаюсь!) должна уметь танцевать все, в том числе и этот «твист». Ведь в этом-то и превосходство нашей актерской школы над западной! Пусть попробует хваленая Брижит Бардо или та же Марина Влади сплясать нашу «барыню», – режиссер «вербовал» министра в союзники. – Как вы считаете?

– Ладно. – Фурцева смягчилась, взяла журнал, еще раз взглянула на фото. – А лихо у нее получается… Ладно, Сергей Аполлинариевич. А то я уж эту девчонку решила из списка нашей делегации в Карловы Вары вычеркнуть…

И понеслась Лужина на своих «семи ветрах» по белому свету – Польша, Швеция, Иран, Чехословакия, Норвегия… Приглянувшись киношникам ГДР, Лариса стала исполнительницей главных ролей в фильмах студии «ДЕФА», получив в итоге звание лауреата национальной премии Восточной Германии.

– Ларис, ты бы поподробнее, как Оссейн тебя в номера зазывал, – выпытывал Высоцкий.

– Да я вчера весь вечер рассказывала… А ты где пропадал?

– Я? – немного смутился «радист Володя». – Да мы там с ребятами…

– Ну вот. А теперь меня опять терзаешь.

– Так ведь интересно же! Вот ты объясни, почему с ним не пошла. Алена Делона ждала? Или Марселя Марсо?

Она возмущалась, глаза вспыхивали: так бы и дала этому певцу его гитарой по башке! Но все-таки он посмеивался беззлобно, время от времени по струнам бренькал, но слушал внимательно и все наматывал на ус.

– Ой, да там и без них поклонников хватало, – снисходительно, в который уже раз повторяла свои парижские рассказы Лариса. – А поначалу я так оконфузилась! Поселили нас в шикарной, как мне показалось, гостинице. Проинструктировали строго-настрого: из отеля ни шагу, поодиночке не гулять, только группой, в сопровождении. Представляешь? И кто меня будет сопровождать? Инка Гулая? Ну, ты же ее знаешь, она девочка послушная, дисциплинированная, не то что из гостиницы, из номера боялась нос высунуть. А я решила: ну их всех – и на улицу! Правда, далеко от гостиницы уходить побаивалась, еще заблужусь. Вот и шастала вдоль отеля туда-сюда…

– Молодец! – одобрил Высоцкий. – Отчаянная девочка.

– Ты слушай дальше! – Лариса уже завелась. – И вот я так фланирую, а сама просто шкурой чувствую липкие взгляды мужиков. О, думаю, клюнули, все французы мои!.. В общем, завершила променад. А за ужином рассказала о своих впечатлениях нашим мэтрам, мол, покорила Париж! Тут Герасимов с Кулиджановым как начали ржать, всех официантов перепугали. «Ты у нас где гуляла? По Сен-Дени?.. Так это же знаменитая улица «красных фонарей». А девушкам легкого поведения полагается возле отелей клиентов терпеливо поджидать, а не шастать. Вот французики на тебя и смотрели, как на белую ворону!» И снова – ха-ха-ха! Вот как ты сейчас… Вроде ты сам только-только из Парижа и сам все знаешь…

Высоцкий посмотрел на Ларису, помолчал, а потом серьезно и уверенно сказал: «В Париже не был. Но обязательно буду».

Возвращаясь из очередной поездки в ГДР, Лариса знала, чем сразить одичавших в горах мужиков – привезла ящик настоящего немецкого (!) пива. Дегустация состоялась вечером в баре гостиницы «Иткол». А на следующее утро Высоцкий спел:

Наверно, я погиб: глаза закрою – вижу.

Наверно, я погиб: робею, а потом —

Куда мне до нее, она была в Париже,

И я вчера узнал – не только в нем одном…

Лужина вспоминает, что песня ей тогда не понравилась. Особенно зацепила строка: «Пусть пробуют они, я лучше пережду…» «Я обиделась, мне казалось, что Высоцкий представил меня какой-то идиоткой. Но шутливость песни как раз и подчеркивала то, что между нами не было серьезных отношений… Хотя слухи действительно ходили. И как же было неудобно мне потом перед Люсей Абрамовой, с которой дружила еще со вгиковских времен».

А поклонниц у Высоцкого и без меня хватало, видела Лариса, женщины влюблялись в него мгновенно: «В какой бы компании он ни появлялся, с ним уходила самая красивая».

На лобовые вопросы: «Любил ли вас Высоцкий?» – Лужина обычно отвечала: «Я не знаю. Просто у нас были очень хорошие дружеские отношения… Даже если Володя пытался ухаживать за мной, то это было нормальное ухаживание со стороны молодого человека к молодой девушке или, точнее сказать, к партнерше по фильму… Он говорил мне комплименты, но это совсем не значит, что была любовь. О любви он не говорил… В основном стихи читал, пел свои песни…

Время от времени уезжал, а когда приезжал, всегда первым делом приходил ко мне, пел новые песни, какие-то знаки внимания оказывал. Незначительные вроде бы – руку подаст, скажем, но я ведь женщина, я чувствую, когда мужчина хочет понравиться… И всегда привозил мне бутылку моего любимого шампанского».

Впрочем, Лариса в долгу не оставалась: «…он в моих шмотках снимался. Я только со съемок из Германии вернулась, а у немцев в моду вошли облегающие спортивные костюмы… В Союзе ничего подобного не было. Я же привезла несколько брюк, свитеров. Вот Володя и форсил…»

Вдобавок ко всему в съемочной группе у Высоцкого обнаружился соперник – актер Саша Фадеев (приемный сын автора знаменитой «Молодой гвардии» и примы МХАТа Ангелины Степановой). «У нас с ним такой роман случился, – признавалась Лужина, – что не до Володи было. Саша – высокий, красивый, настоящий мужик. А Володя – маленького росточка, просто симпатичный парень… Может, если бы не Саша Фадеев, я бы в Володю и влюбилась, но он был явно героем не моего романа…»

Один из постановщиков «Вертикали» Станислав Говорухин на сей счет имел собственное суждение: «Лариса Лужина была исключительной красоткой, глаз не отвести. Володя, конечно, не мог ее пропустить. А у нее вкуса-то нет. Она предпочла ему Фадеева. К тому времени Лариса уже прогремела в фильме «На семи ветрах» и успела объездить с этой картиной весь мир. А мы… даже в Болгарии не были. И вот она на Володю – ноль внимания…»

Впрочем, в иных своих рассказах о Высоцком Лариса все же уточняла: «Романа, к сожалению, не было. Было с его стороны увлечение. Он вообще был влюбчивым человеком… Влюбчивым – страшное дело. Одновременно умудрялся и за мной приударить, и за Ритой Кошелевой. Но ни я, ни она как потенциального любовника Высоцкого не воспринимали… Симпатичный был парень, талантливый, очень добрый. Широкая натура. Ухаживать умел красиво. И цветы дарил, и песни… А чтобы влюбиться… такого не было… Володя росточком не особо вышел. Симпатичный, конечно, парень, но не более, хотя безумно добрый и обаятельный. Мой тогдашний муж, прекрасный оператор и замечательный человек Леша Чардынин, ревновал меня и к Фадееву, и к Высоцкому…»

Рассказывают, однажды, сидя у костра после съемочного дня, Высоцкий предложил Чардынину, прибывшему повидаться с женой: «Леша, послушай, какую песню я написал твоей бабе». И спел, конечно, про Париж, и «про того, кто раньше с нею был…». Она рядом сидела и думала: «Вот и переждал… О чем жалеть? Ничем хорошим бы это не закончилось. Принесло бы лишние страдания… И кто знает, если бы у нас возникли какие-то близкие отношения, может, он и песню бы эту не написал…»

В одном из телешоу ведущая буквально пригвоздила Лужину фразой: «Оказывается, вы единственная женщина, которая не ответила этому человеку взаимностью». Лариса возмутилась: «То есть я ему не дала?.. Ну а почему, собственно, я должна была поступать иначе, если никаких чувств, кроме приятельских, к нему не испытывала?..»

Киногруппа жила на турбазе в Сванетии дружной семьей в одной огромной комнате. Спали вповалку, не раздеваясь – в горах было холодно. «Ночью, – рассказывала актриса, – по нам бегали мыши. И по гитаре Володиной тоже, струны перебирали, вдруг такой тихий звон раздавался…»

Во время публичных выступлений Высоцкий, предваряя исполнение «Скалолазки», вспоминал о романтической сцене, выпавшей, к сожалению, из окончательного варианта картины, когда он (то бишь его герой – радист Володя) остается в альплагере наедине с Лужиной (врачом отряда альпинистов): «Природа, романтика, горы, и я по сценарию должен был к ней приставать (я никогда этого не позволяю по отношению к женщинам, а тут очень настаивал режиссер, и вот была у нас сцена приставания). Было очень даже приятно, в общем, но в фильме этого ничего не осталось совсем, все это вырезано; мы там только ходим по камушкам, я очень скромно себя веду… Я только говорю: «Посмотри, как красиво…» И пою:

Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя скалоласковая!

Мы теперь с тобой одной веревкой связаны —

Стали оба мы скалолазами.

Впрочем, немало было и других участниц съемок, претендовавших на образ «скалоласковой» альпинистки.

Та же Маргарита Кошелева, о которой вскользь вспоминала Лужина. Однако она в своих рассказах предпочитала оставаться сдержанной: «Нас, актеров, собрали в Одессе, на студии, чтобы потом всем вместе отправиться в Кабардино-Балкарию… Кто-то, помню, позвал меня: идем, мол, Володю Высоцкого послушаем. Пошли. Пел он тогда в основном какие-то «блатные» песни, и мне не понравилось. Позже, на съемках… он пел и другие свои песни, чуть ли не каждый день. Иногда он предложит послушать, а иногда кто-то просил… Я где-то читала, что песня «Скалолазка» посвящена Ларисе Лужиной. Но ведь это не так! «Скалолазка» посвящена именно мне, я так думаю. По фильму-то я в горы ходила, а не героиня Лужиной».

Главный консультант картины Леонид Елисеев тоже был убежден, что «Скалолазку» Высоцкий писал, вдохновившись альпинистскими подвигами Риты: «А как он смотрел на нее, когда пел эту песню!..» Похоже, Елисеев сам был неравнодушен к артистке: «Если бы она в том сезоне участвовала в чемпионате СССР по скалолазанию, то была бы в числе призеров… У нее были все необходимые для этого качества: высокий рост, минимальный вес, хорошая координация – до работы в кино она была балериной. Так что по скалам она ходила, как обычные люди ходят по земле».

После съемок участники «Вертикали» в полном составе встречались редко. Правда, вспоминала Кошелева, собрался как-то девичник у Лужиной: «Сидим, разговариваем. И Лариса вдруг говорит, а давай-ка Высоцкого позовем. Набрала номер, договорилась с Володей, и тот через какое-то время приехал. Как раз когда он приехал, Лариса включила магнитофон и мы слушали его песни. И вот он входит, а на всю квартиру его песни. Он заулыбался и говорит шутя, что, мол, зачем же я вам, если у вас мои песни и так есть. Мы тогда хорошо посидели, разговаривали, он пел…»

Среди претенденток была и ленинградская альпинистка Светлана Лепко, будущий радиоинженер. Волей случая она оказалась в киногруппе Говорухина, но вписалась в нее настолько легко и удачно, что, надев парик, с успехом подменяла Риту Кошелеву в некоторых эпизодах. Светлана рассказывала: «Впервые увидев Владимира Высоцкого в «Итколе» на банкете, я удивилась: он совсем не пил… Мы с Ларисой Лужиной ему соки покупали. Врач Алла Величко, моя подруга, работала в альплагере «Эльбрус». По вечерам она приезжала в киногруппу и занималась Володиным горлом, то есть была как бы его персональным врачом. Из-за этого Высоцкому запрещали петь. А он пел… Послушать его приходили, приезжали из многих лагерей. Погода стояла хорошая. Мы выходили на улицу, Володя брал гитару – и…»

Позже, бывая в Ленинграде, Высоцкий заезжал к Светлане, которая жила в знаменитом «распутинском» доме на Гороховой. Пел, подстраивая ее семиструнку с помощью спичек. А когда в 1971 году Таганка гастролировала в Питере, Светлана рискнула уговорить главного режиссера театра позволить Высоцкому выступить в клубе ее НИИ. Представляя Лепко Любимову, Владимир сказал: «Юрий Петрович, вот она, моя скалолазочка. Та самая…»

«Той самой», впрочем, вполне могла бы быть и мастер спорта по альпинизму Мария Готовцева, которая помогала Высоцкому во время высокогорных съемкок, или мелитопольская альпинистка Татьяна Саяпина. А чем плоха была Галина Федулова, работавшая начальником спасательной службы в альплагере «Шхельда»? Подыскивая еще одну дублершу для Риты Кошелевой, Говорухин требовал от ассистентов: найдите мне самую худенькую альпинистку Центрального Кавказа. Ему подсказали – вот Галина, лучше нет. Решили попробовать.

«Подбегаю, – вспоминала она, – стоит машина, сталинская полуторка, рядом – мужик, метр с кепкой. «Я, – говорит, – за вами». А сам – в сандалиях! Кеды, тапочки, что удобно, но сандалии! Освобождает место в кабине, а меня укачивает, поэтому сказала, что поеду в кузове. Мужик говорит: «И я с вами!» – и так резко запрыгнул, одним махом. Я стою, уперлась в кабину руками, машина ходит ходуном: кузов в одну сторону, кабина в другую! А он встал, руки на борта положил, машина вниз – кузов на кабину наезжает. Ору: «Руки! Руки! Раздавит ведь!» Но «киношный мужик» как будто не замечает тряски, дороги-серпантина, опасности…»

Потом уже познакомились: «Володя» – «Галя». Он поинтересовался, как такая хрупкая девушка может стать мастером спорта. Она что-то ответила, отшутилась. Двинулись дальше. На очередном повороте машину так тряхнуло, что у Гали выпал амулетик из плотно связанных крючком эдельвейсиков. Ее попутчик удивился: «Вы и это умеете?..» По Боксанскому ущелью выехали на асфальтовую дорогу и вскоре подъехали к гостинице. Полуторка остановилась, и попутчик опять лихо выпрыгнул из нее, как и запрыгивал. Только потом Федулова узнала, что он не режиссер, как ей показалось, а актер. Дублировать Кошелеву альпинистке не пришлось, но зато встречу с Высоцким она запомнила. Фильм ей, кстати, не понравился, и, как она говорит, если бы не песни, смотреть было бы нечего…

Конечно, всякий раз вокруг съемочной площадки неизменно возникали стайки (если не стаи) девушек, с безмерным обожанием взиравших на актеров и весь киношный люд. А уж в таком диком месте, как это Боксанское ущелье, где, кроме гор, ровным счетом никаких развлечений… Ежевечерне к лагерю киноэкспедиции, словно мотыльки на огонь, слетались представительницы прекрасного пола. И появлялась гитара, и всю ночь звучали песни, смех, через край лились различные напитки.

Как гордо утверждал абориген, егерь и альпинструктор – консультант фильма Хусейн Залиханов, к «телу» допускались далеко не все и он лично вел строгий отбор. Хусейн вспоминал: «Высоцкий был душой компании. Водка, песни под гитару рекой лились… К нашему очагу всегда собирались из соседних альплагерей «тушканчики»… И уж скольких мы с Володькой тогда приласкали – со счета сбились. Хорошие то были времена!..»

Правда, потом как-то одна ленинградская студентка прислала Залиханову паническое письмо: «Жду ребенка. Жена Высоцкого об этом и слышать не хочет. Рвет письма. Помоги, дорогой Хусейн, до Володи добраться!»

Позже Хусейн Чоккаевич, более полувека возглавлявший федерацию альпинизма Кабардино-Балкарии, создал в Течекли альпинистско-охотничий музей Владимира Высоцкого.

Композитор София Губайдулина тоже восхищалась песнями Высоцкого. Просто как слушательница. Хотя ее консерваторские учителя – и Арам Хачатурян, и Дмитрий Кабалевский – считали ее авангардисткой: «Талантлива, но путь ее – неправилен!» – но Станислав Говорухин все же рискнул и пригласил Соню поработать вместе. Она с радостью согласилась. Тем более что режиссер сразу выдал ей карт-бланш: «Делай так, как ты хочешь». Хотя поначалу у нее как у профессионала возникало внутреннее сопротивление, потому что в картину включались два противоположных звуковых плана: «один социальный, а другой – природный». Под «природным» София понимала «такое совершенно необыкновенное явление, как песни Высоцкого». Всего лишь одной песне потребовалась ее оркестровая обработка.

Но вернемся к Ларисе Лужиной. «У нас на Удальцова был открытый дом, – вспоминала она, – и Высоцкий мог прийти и в полночь, и в 4 часа утра – когда угодно. Володя с Чардыниным сдружились, нередко устраивали у нас ночные посиделки. Высоцкий пел». Подобные ночные развлечения соседям были не по душе. Однажды они даже нажаловались на Лужину в товарищеский суд (бывали в то время и такие), мол, орут по ночам хриплыми голосами, спать не дают. Тогда «дебоширка» и рубанула заявительницам: «Вас скоро вперед ногами вынесут, а я молодая, хочу жить и слушать хорошие песни!»

Когда Высоцкий познакомился с Мариной, он нередко с Удальцова звонил ей в Париж. И Лариса была уверена: «Его песня «07» тоже посвящена мне. Или – моему телефонному аппарату…» В шутку требовала оплатить переговоры.

Ей, девочке, родившейся с длинными-предлинными волосами, цыганка нагадала, что у нее в жизни будет множество поклонников, но в итоге останется она в одиночестве. Так все и вышло. Пройдя через четыре брака, в конце концов для нее самым близким существом оказался… пудель Лорий Лориевич Лужин. Выходя с ним на прогулку, Лариса повторяла простую молитву: «Ангел мой, пойдем со мной: ты – впереди, я – за тобой».

* * *

Владимир жаловался Золотухину:

– Куда деньги идут? Почему я должен вкалывать на дядю? Детей не вижу. Они меня не любят. Полчаса в неделю я на них смотрю, одного в угол поставлю, другому по затылку двину… Орут… Совершенно неправильное воспитание…

Когда друг, в свою очередь, начинал жаловаться на свои семейные неурядицы, Высоцкий смеялся:

– Чему ты расстраиваешься? У меня все пять лет так: ни обеда, ни чистого белья, ни стираных носков. Господи, плюнь на все и скажи мне. Я поведу тебя на русскую кухню: блины, пельмени и прочее.

И вел… в ресторан «Центральный».

Бытовые проблемы удручали. Раздражал несколько странный уклад жизни семьи Абрамовых, так и не ставшей ему родной. Особенно досаждала мать Люси – женщина, которая всю жизнь спала в лыжном костюме, не признавая простыней… Небольшого росточка, крепко сколоченная. Некоторые злоязыкие вообще болтали, что она занимается штангой, гирями или чем-то в этом роде. Насчет тяжелой атлетики они, конечно, загибали, но Люсина мама действительно была заядлой спортсменкой, даже завоевывала золотые медали на чемпионатах Союза по стрельбе. И когда ей перевалило за семьдесят, запросто побеждала на институтском первенстве в родном МФТИ на Долгопрудном.

Высоцкому, гуляке и «вечному страннику», умотанному бесконечными киноэкспедициями и гастрольными поездками в поисках лишнего рубля, естественно, хотелось налаженного быта, уюта, горячей пищи, чистых рубашек и жены, встречающей у порога («чтобы пала на грудь…»), то есть всего того, что резко бы контрастировало с вынужденно кочевым (в силу профессиональных причин) образом жизни. После «одесско-белорусского» цикла фильмов Владимир уже более-менее нормально зарабатывал. Как Люся была счастлива, когда усилиями ведущего редактора «Мелодии» Юрия Энтина и его начальницы Анны Качалиной удалось пробить гибкую пластинку Высоцкого с песнями из «Вертикали». Тираж был огромный, миллионов шесть, вспоминал Энтин. Люся примчалась к ним – и с порога: «Знаете, вы спасли нашу семью! Мы такой суммы сроду не получали».

– Да помилуйте, Люся, – успокаивал ее Энтин. – Все в порядке. Володе заплатили как поэту, композитору и исполнителю. Это мы ему должны сказать спасибо – раскупили пластинку мгновенно, и наша «Мелодия» выполнила квартальный план.

Но «глава семейства» по-прежнему тихо, про себя недоумевал: «Полотенца лишнего в доме нет, дети «засранные». А «она» – одну сберкнижку профукала, вторую, деньги на кооператив тоже…»

Когда к лету 1968-го финансовое положение несколько стабилизировалось, ему удалось купить кооперативную квартиру, куда перебралась теща. Оставшиеся на Беговой Люся и Владимир впервые задумались о том, как теперь заживут одни, только своей семьей, своим домом. «Володя, – рассказывала Люся, – обдумывал большой ремонт, начертил сам стеллажи и светильники под потолок, огромные, как в метро, на девять мощных ламп – он любил, когда ярко. Он сам нанял рабочих, и на ремонт, и на мебель закупил гору материала (с фанеровкой под красное дерево), – темная мебель, светлый паркет, темные обои и ослепительные светильники…»

«Боялась ли я, что Володя ходил к женщинам? Нет, абсолютно, – уверенно говорила Людмила Владимировна. – У меня и тени этой мысли не было. Боялась ли я, что он может уйти навсегда? Я этого начинала бояться, когда он возвращался. Вот тогда я боялась, что он сейчас скажет – «все»… А потом, когда пришел конец всему, я сразу поняла, что надо уйти. Просто надо было с силами собраться и сориентироваться… Кроме всего прочего – еще и куда уходить? Как сказать родителям? Как сказать знакомым? Это был ужас… Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Его же уже все любили, он уже был Высоцким…»

По поводу первой жены Владимира она высказывалась, как правило, сдержанно: «Я никогда не слышала, чтобы Володя хоть что-то неуважительное сказал про Изу. Когда Иза приезжала в Москву, Володя ездил с ней встречаться, – иногда у тети Жени[4], а чаще у Карины Диодоровой. И никогда Володя не чувствовал, что совершает неблагородный поступок по отношению ко мне. Я Изу совершенно не знала – не то чтобы ревновала, но удивлялась. И зря удивлялась. Может быть, если бы я не удивлялась, Володе никогда в жизни не пришлось бы говорить мне неправду. И если ему приходилось это делать, это на моей совести, а не на его. Это я как перед богом говорю…»

А жалость к нему у Людмилы была душеразрывающей. Она говорила: «Душевзрывающей. Ему по-настоящему бывало плохо… Я его любила. Как своих сыновей. Володя даже мне однажды сказал, что я отношусь к нему не как к мужу, а как к старшему сыну. Возможно, это мой недостаток, но я не разделяла Володю и сыновей».

Но однажды Люся поняла: он влюблен. Сожалела, что не знала в кого. Но понимала, что, конечно, никто бы ей не сказал этого. Ей суждено было стать последней, кто бы об этом узнал. Но понятно было, что это сильное чувство! «Но как бы меня ни рвало на части это ощущение, – говорила она, – что кончается моя жизнь, нельзя было не восхититься красотой этого чувства. Он весь сиял, он был изнутри освещен! Конечно, мне было неприятно, что именно я его цветение каким-то камнем на шее отягчаю и заземляю, укоризной какой-то перед ним торчу. В то же время какие-то мелкие мысли о том, что теперь все мои друзья и я сама потеряют связи с Таганским театром (я ведь многих Володиных друзей любила, считала своими), тоже мучили меня… Страшно трудно было уйти! Моментами я чувствовала, что и Володе очень тяжело на это смотреть, на то, как я собираюсь – и вот-вот уйду, и все не могу решиться…»

Ушла, когда окончательно поняла, что стала не нужна Высоцкому как опора, как помощник, как поддерживающее начало – он и так очень твердо стоял на ногах. Она торопилась с переездом, боялась, что, если затянет, решимость иссякнет и она останется как камень на шее, принуждая Владимира врать и жить двойной жизнью. Ведь если он выбрал другую женщину, то это его выбор: «Его! Не то что женщина вероломно вмешалась, украла, разрушила семью, – Володя выбрал. Его право выбора – это самый главный, святой закон…» И хотя была уверена, что он совершает нужный и умный поступок, но – «в голове стоял туман: ноги-то ушли, а голова там осталась…»

Жила-была, и вдруг взяла, собрала

И ушла,

И вот —

Такие грустные дела

у меня… —

меланхолично напевал Высоцкий, едва прикасаясь к струнам.

При первой попытке развода судьи пытались уговорить супругов подумать: все-таки двое детей… На следующем заседании на вопрос судьи, настаивает ли муж на разводе, Володя неожиданно заявил: «Не настаиваю…» Наконец, когда в третий раз они оказались в здании суда, их все же развели.

Бывшие супруги вышли на улицу, постояли, поглядели друг на друга, помолчали. И Владимир вдруг предложил поехать на улицу Телевидения, на квартиру матери, посидеть на прощание, перекусить. Был прекрасный стол, который бывший муж приготовил загодя. Потом он взял гитару, стал петь. И новые, и старые песни. Пел долго, часа четыре. Чуть на вечерний спектакль не опоздал. Нина Максимовна все это время стояла на лестничной площадке, не осмеливаясь войти. Только в половине седьмого отважилась позвонить в дверь – и они помчались: он в театр, она – на том же такси – в другую сторону.

«Мне было четыре года, – рассказывал Никита Высоцкий, – когда мама поняла, что надо освобождать строку в паспорте. Я очень хорошо помню день, когда они расстались. Мы приехали в квартиру, куда через несколько недель должны были все вместе вселяться – отец, мама, мы с братом… Там делали ремонт, в одной комнате, помню, так пахло клеем!.. Но мы туда переехали только втроем – мама, брат и я. Ничего веселого в этом не было… На самом деле – это мама ушла от отца. Она еще могла удержать его, но решила, что хватит. Развод стал для нее диким стрессом…»

Он считал, что они с братом не были «ранеными детьми». Родители постарались не обозначать свой разрыв как вселенскую трагедию. Но был один болезненный момент. «Мама решила отдать нас в школу под своей фамилией – Абрамовы, чтобы поменьше внимания к нам привлекать, – вспоминал старший сын. – Ей не хотелось ненужного ажиотажа вокруг нас. Имя Высоцкого было на слуху, и люди, не особо посвященные, вполне могли задать нам вопрос: «Ваша мама – французская актриса Марина Влади?» Маме этого не хотелось, вот и все. Хотя уж это действительно был секрет Полишинеля: когда пришло время оформлять медицинскую карту и прочие реальные документы, «тайна» раскрылась. Другое дело, что отец, узнав об этом факте, страшно разозлился. По-моему, он случайно увидел наши тетрадки… Но отец был человеком отходчивым, и тут тоже никакой трагедии не произошло… Нам объяснили, что родители развелись, но отец никуда не делся, ему можно позвонить, к нему можно прийти. Что мы и делали. Он дарил нам подарки. Как-то увидел брата во дворе на стареньком «Орленке», изумился: «А чего это у вас велосипед такой страшный?» Поехал в ближайший магазин спорттоваров и вручил нам новый шикарный велик «Украина». Когда узнал, что мы с братом копим на магнитофон, тут же его купил».

В 1971 году Людмила вышла замуж за инженера Юрия Петровича Овчаренко. Через пару лет родила дочь Симу. Отрезала от себя все: и песни Высоцкого, и кино с его участием, и Таганку, и большинство прежних друзей. «Стараясь отгородиться, я даже «Гамлета» не видела. Единственное, он однажды заставил меня поехать на «Вишневый сад». Мне тяжело это далось, я правильно делала, что не ходила на спектакли. Жить-то надо…»

Но Владимир Семенович все равно приходил к ним в гости, рассказывал о новых спектаклях, о своих путешествиях, съемках. О личной жизни не говорил никогда. Людмила замечала изменения в нем: «Пропала смешливость, прошел восторженный интерес к науке, прошла любовь к фантастике. Зато он много говорил о живописи. Больше всего – о Дали. Он стал читать Флоренского, Розанова, Бердяева – приносил их мне, я-то их знала только понаслышке. Восхищался платоновским «Чевенгуром», заставил меня прочитать, вернее, перечитать «Котлован», огорчился, что мне Платонов не нравится. А мне не Платонов, мне Володина мрачность не нравилась. Я как бы боялась Платонова. Как иногда боишься предсказаний судьбы, страшных снов, роковых диагнозов – лучше не знать. А Володя знал. И это знание плохого конца читалось в его тяжелом взгляде, неожиданных паузах среди разговора, в коротком, обрывающемся смехе…»

* * *

«Я помню начало этого дня, 25 июля 80-го, как люди помнят 22 июня 41-го, – рассказывала Людмила Владимировна. – Рано утром проводила сына, Аркашу, в Долгопрудный – он сдавал экзамены в физтех и поехал увидеть списки: принят ли? А мы с Никиткой пошли к моей маме смотреть по телевизору Олимпиаду. Ничего, естественно, не подозревая, когда был перерыв в показе, побежали домой, беспокоясь об Аркаше, и уже в лифте услышали настойчивый звонок телефона – может быть, сын? Звонила моя сестра Лена, она сказала: «Голос Америки» передал – умер Высоцкий».

Дальнейшее все путается, все в каком-то тумане. Сестра говорит, что я ужасно кричала, – неужели? Ведь рядом был Никита. Не знаю, не помню… Помню, что я сказала – это, наверное, ошибка. Хотя знала, что последние дни были беспокойны. Аркадий сутки проводил у отца, но мысленно все повторяла: нет, нет, нет, нет. У меня было такое чувство, что, если с безумным известием не соглашаться, его и не будет. Потом снова позвонила сестра – тебя зовет мама Володи. Поехала, об Аркаше забыла.

Нина Максимовна лежала в спальне у соседки и, странно поводя руками, будто баюкала младенца. Все время повторяла одим и тем же голосом, без модуляции, одно слово: «Холодненький, холодненький…» Людмила сидела молча, окаменев. Потом Артур Макаров повел ее к Владимиру. Она не увидела ни уродства смерти, ни страдания на его лице. А день похорон Высоцкого – торжественный, величавый, ей напомнил почему-то первое празднование 9 Мая…

Позже Людмила уехала с мужем в Монголию работать на Эрденетском горно-обогатительном комбинате. Вернее, муж трудился на этом ГОКе, а она – в местном Дворце культуры. 25 июля 1983 года провела там мемориальный вечер Высоцкого «Памяти поэта». Все как положено, с афишей и пригласительными… Вернувшись в Москву, работала в школе, преподавала риторику и мировую художественную литературу. Вместе с сыном Никитой занималась Государственным центром Владимира Высоцкого, проводила экскурсии, занималась организацией тематических выставок.

Через год после смерти Высоцкого Вероника Долина посвятила ей свою печальную песню с пронзительными словами:

Была еще одна вдова.

О ней забыли.

Ну, может, вспомнили едва,

Как гроб забили.

Друзья, сватья и кумовья —

Не на черта ли?

А ей остались сыновья

С его чертами.

Со временем никаких обид на Высоцкого у Людмилы не осталось. Наоборот, она считала, что он ее сформировал: «В 22 года, когда мы с Володей познакомились, я была совсем другим человеком. С ним я поумнела, подобрела, приобрела бесценный жизненный опыт, которого хватит на всю оставшуюся жизнь».

«Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий…»

Многие считали Владимира Высоцкого мистическим человеком, провидцем, Кассандрой в мужском обличье.

Иначе как объяснить появление имени Марины Влади в песне Высоцкого «Сегодня в нашей комплексной бригаде…», написанной задолго до их знакомства? Неужто столь сильным было впечатление от кинофильма «Колдунья» по рассказу Куприна «Олеся» («Я увидел ее – и погиб…)? Или исключительно благодаря удачно найденным рифмам («бригаде – маскараде – зоосаде – наряде – дяди – засаде – параде – Нади – Христа ради – Марина Влади»)? Или все же глубинным предчувствием неминуемой встречи («Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий…»)?

А может быть, сказалось расположение звезд? Вроде бы нет. Астрологи уверены, что союз Тельца (Влади) и Водолея (Высоцкий) невозможен. В женщине-Тельце проявляются высшие материнские качества земной Венеры, богини любви, сошедшей на Землю. Гармония и покой, дом, дети, семья – вот требования Тельца. А для вольнолюбивого Водолея домашний очаг – отнюдь не рай земной. Он вечный искатель приключений: творчество, друзья, тяга к переменам, путешествиям в его жизни важнее любой оседлости и привязанности… Его дом – весь мир, да у него зачастую и нет дома.

Звездочеты-астрологи полагают, что именно этот союз является классическим примером брака, который не подчиняется законам. Союз Тигра (Марина) и Вола (Владимир) – из числа приключений, а не брачных союзов. И в этом тандеме Вол является добычей кровожадного Тигра…

То есть Владимир и Марина звездам не подчинялись, действовали вопреки. Влади говорила: «Я после всего не верю ни в бога, ни в астрологию».

Можно многое списать на совпадения. Но только не историю, которая в августе 68-го года приключилась с Владимиром Высоцким в славном городе на Неве и имевшую свое продолжение в не менее прекрасном Киеве уже осенью того же года.

В одной из коммуналок на Васильевском острове собралась веселая, разношерстная компания: бородатые геологи, румяные комсомольские активисты, военный летчик Борис, получивший ранение на вьетнамской войне. Украшали компанию, естественно, загорелые студентки в открытых сарафанчиках.

Девушки наварили целое ведро пельменей, потом прибыли ребята с пивом и раками. Не стол – праздник! Было шумно и безалаберно. Постоянно кто-то приходил-выходил. А вот и новые гости – комсорг геологического института Женя Сенькин вместе с каким-то парнем в клетчатой рубашке, рассказывала киевлянка Лена Богатырева, приехавшая навестить подруг. Она предложила погадать на картах. Тот парень в ковбойке спросил:

– Погадаешь мне?

– Пожалуйста.

Разложила карты:

– У тебя много казенных хлопот, казенный дом, казенные дела… Хлопоты впустую. Но это скоро закончится, потом все будет благополучно…

Разложила по-другому:

– Выпадает тебе блондинка. Ты ее любишь, она тебя любит…

– Любит?

– Любит, – отвечаю. – Все у вас сложится. Она принесет тебе известность и богатство. У нее много денег…

– Ну, – говорит, – если все это сбудется, я тебя по-царски отблагодарю!..

И только когда он взял гитару и запел, до Лены дошло – кому она гадала!..

Случайное знакомство имело продолжение. Когда Лена вернулась в Киев, то накануне 7 ноября вместе с подружками решила посидеть в кафе «Эврика» на бульваре Леси Украинки. Играл оркестр, кто-то пел, много танцевали. «Вдруг по залу от дверей покатилась волна аплодисментов, – рассказывала Лена. – Видно было, что они адресованы вошедшей группе людей. И, обгоняя аплодисменты, зашуршал шепоток: «Высоцкий! Высоцкий!»

Высоцкий отделился от компании, поднялся на эстраду и с ходу спел «Охоту на волков». Затем куда-то отошел, появился с бутылкой шампанского – и неожиданно направился к нашему столу. Подойдя, заявил:

– Вот эта девушка мне как погадала – все сбылось! Как в воду смотрела.

Разлил по нашим бокалам шампанское, посидел минут пять, побалагурил. А после говорит:

– Я ведь еще отблагодарить тебя должен! Чего желаешь?

– Песню…

Вставая из-за стола, он попросил мой адрес. Я на салфетке записала: Киев, улица Киквидзе, номер общежития, комнаты – 94 – и фамилию…

– Я для тебя пою, – сказал Высоцкий и вернулся на эстраду.

Спел еще пару песен. После этого под аплодисменты вставшей с мест публики вышел из кафе… Перед Новым годом получила бандероль. Там оказалась катушка магнитной ленты.

Лена включила магнитофон и услышала:

…Оказалась невидимкой – нет, не тронутый я! —

Эта самая блондинка, мной не тронутая.

Эта самая блондинка!.. У меня весь лоб горит.

Я спросил: «Зачем ты, Нинка?» —

«Чтоб женился», – говорит.

* * *

Семейная история Поляковых-Байдаровых, судьба самой Марины Влади настолько сказочна, причудлива и фантасмагорична, словно сама история российская, и сама по себе (даже без Высоцкого) достойна подробнейшего описания. Каюсь. Ваш покорный слуга, автор данного повествования в свое время приложил к этому руку[5].

В ее роду были и русские, и шведские, и татарские, и даже цыганские корни. Предки происходили из старинной фамилии Энвальдов, обосновавшихся в России еще при Петре Великом. После Полтавской битвы шведский офицер по предложению царя перешел на службу в Российскую армию. Один из продолжателей славной семьи Энвальдов стал адмиралом Балтийского флота. Прабабушка Марины (удивительной красоты татарка) была дочерью влиятельного муллы.

По настоянию родителей деду Марины Евгению Васильевичу Энвальду тоже пришлось пойти по военной стезе. Дослужился до генеральских эполет. Участвовал в Первой мировой, стал георгиевским кавалером. Хотя, боготворя сцену, в молодости едва не оставил армейскую службу, дабы поступить на службу Мельпомене.

В 1919 году многодетной – шесть мальчиков и столько же девочек – семье боевого генерала Энвальда пришлось покинуть Россию. Старшая дочь, будущая мать Марины – Милица, с детства проявляла сценические таланты. Обожала балет и в 17-м даже танцевала в Смольном на прощальном балу перед царской семьей.

«Моя мама, – писала Марина Влади, – была олицетворением безопасности, добра, теплоты. Расцвет ее юности пришелся на революцию – в семнадцатом году ей было 18 лет… Она была среди тех, кто, воодушевившись новыми идеями, вывесил в день восстания красные лоскуты на окнах. Потом она видела, как грабили евреев-суконщиков, и на всю жизнь запомнила, как отливающие разными цветами огромные куски ткани валялись, размотавшись по всей улице. Потом убили ее любимую классную даму – и она, как и многие другие девушки, в страхе бежала за границу…»

В эмиграции Милица поначалу танцевала в Белграде. Выйдя замуж за Владимира Полякова, переехала в Париж и поступила в труппу прославленного театра «Гранд-опера».

Ее избранник – выпускник Московской консерватории – был вокалистом филармонии и одновременно студентом технологического института. С началом Первой мировой он решил, что его место на фронте. Ведь он же был одним из первых в России авиаторов и мечтал стать военным летчиком. Но единственный сын вдовы не мог быть призван в действующую армию. Владимира это не остановило. Он добрался до Парижа и вступил волонтером во французский военно-воздушный флот. Достойно сражался, был ранен, награжден воинским крестом.

После войны Владимир Васильевич посвятил себя сцене. Пел в оперных театрах Парижа, Монте-Карло, Латинской Америки. Во время гастролей в Белграде влюбился в русскую танцовщицу и увез ее во Францию. В счастливом браке у супругов рождались только девочки, имена которых со временем стали известны всему миру – Одиль Версуа (Таня), Элен Валье (Елена) и Ольга Варен (Милиция). Когда на свет появилась Марина, в метрике записали – Dе Poliakoff-Baidaroff Mаrina Каtrin. Она была поздним ребенком – отцу было уже за пятьдесят, маме – за сорок…

«Я не проснулась однажды утром с решением, что буду актрисой! – говорила Марина. – И не выбрала эту профессию случайно – меня к ней сознательно готовили… Еще ребенком работала на радио и в дубляже. Меня это очень развлекало, но я еще и гордилась тем, что зарабатывала деньги… Мне никогда не приходило в голову, что я могла бы заниматься чем-то другим… Наш дом всегда был полон людей из артистической среды…»

Впервые она вышла на сцену… в два с половиной года. Родители, заметив, что она наизусть знает песни и танцы, которые исполняла старшая дочь, решили дать шанс и Марине.

Благодаря бабушке в доме говорили только по-русски. До шести лет Марина вообще не знала ни слова по-французски. Бабушка учила внучек русским песням, сказкам, стихам, воспитывала на русской классической литературе, водила девочек в православную церковь.

В девять лет Марину приняли в хореографическую школу при парижской опере. Спустя год вместе с сестрой Таней-Одиль она впервые появляется на съемках фильма «Летняя гроза». А в 14 уже заключает контракт с известной итальянской кинокомпанией «Чинечитта», переезжает в Рим и снимается еще в трех картинах. О своих «римских каникулах» Марина откровенничала: «Целыми днями я бродила улицами Рима… босиком, с распущенными волосами, в брюках и расстегнутой блузке, без бюстгальтера. Чувствовала себя богиней, привлекающей всеобщее внимание…»

Именно там начались ее романтические приключения: «Я познакомилась с Марлоном Брандо… Мы гуляли, выпивали в маленьких кафе, танцевали на улице и обнимались на улице до трех часов утра… Потом он пропал. Я перестала есть и хотела умереть. Я очень страдала. Вернулась во Францию…» Уже в 15 лет она смогла себе позволить купить дом с усадьбой в парижском пригороде Мэзон-Лаффит.

Встреча со знаменитым актером и режиссером Робером Оссейном перевернула ее жизнь. Оссейн – он же Роберт Гуссейнов – был сыном иранца и русской матери, которые сбежали в Европу после революции. Робер пригласил Марину сниматься в его картине «Негодяи отправляются в ад». Затем они вместе играли в фильме «Преступление и наказание». И скоро Марина вышла за него замуж.

В 1957 году Марина вместе с Оссейном впервые посещает таинственную страну Россию, в которой появились на свет их родители. Успех Марины был необычаен. Пока она посещала премьеры, приемы, пресс-конференции, Робер в тоске сидел в гостиничном номере.

И брак распался. Причины разрыва были, конечно, не только в ревности Оссейна к суперпопулярности супруги. «У меня были надежды иметь шестерых детей, организовать свой театр, – объясняла Марина. – А он стремился только делать кино. Детей иметь не хотел… Просто мы были очень молодые… И после пяти лет совместной жизни разошлись».

Оссейн же объясняет расставание причинами более прозаичными: «Огромное гнездо Поляковых в Мэзон-Лаффит… вечно полное людьми, шумом и застольем… Как в забытой русской сказке, слезы перемежались радостью, праздник – ностальгией… Но был ли этот уютный дом с властной, волевой тещей моим? Было ли в нем место для меня? Едва я спрашивал Марину: «Ты меня любишь?» – не дослушав моего вопроса, она на сто ладов повторяла: «Да, да, да!» Когда я почувствовал, что играю роль любящего главы семьи, которой у меня нет, я решил прервать этот спектакль, как неудачно поставленный самой жизнью».

Она родила ему, «соблазнителю лолит», двух сыновей, Игоря и Пьера. Следующий – Владимир – появился уже от второго мужа Марины летчика Жан-Клода Бруйе, совладельца авиакомпании в Габоне. Она уверяла, что Бруйе был «настоящий такой мужик. Авантюрьер… Гасконец к тому же… Он сотни людей спас на своем маленьком самолете… Перевозил больных людей. Доставлял их в больницы…» С Бруйе, построившим в Африке множество аэродромов, она вкусила все прелести жизни в настоящей роскоши, радости путешествий, морских круизов под парусами яхт. У них был самый красивый дом на юге Франции. Как писала французская журналистка Патриция Гальяно, «он мечтал держать ее под стеклянным колпаком, как прекрасную статуэтку». Но после неполных трех лет брака с Бруйе последовало расставание. Ей было невмоготу без съемок, театральной сцены, кулис, софитов, интервью, аплодисментов, фестивалей. А Бруйе эта шумиха только мешала спокойной, размеренной жизни.

Будучи натурой деятельной и самостоятельной, Марина всегда стремилась находиться в центре общественной жизни: участвовала в студенческих демонстрациях против войны в Алжире, была ярой феминисткой и поборницей легализации абортов, воевала за права французских «бомжей» и беспризорных иммигрантов. В 1968 году она вступила в ряды Французской компартии и стала вице-президентом общества дружбы «Франция – СССР». Впрочем, эти поступки вряд ли были продиктованы истовым идейным порывом. Скорее здравым рассудком. Партбилет и вице-президентство были нужны ей, чтобы залегендировать свои частые визиты в Россию на рандеву с возлюбленным. А официальный статус открывал ей двери в высокие кремлевские кабинеты.

Правда, потом признавалась, что в ФКП была лишь две недели: «Больше не выдержала. Два раза была на заседаниях партийной ячейки и поняла, что не могу. Они все были такие сталинисты».

Но еще долго придерживалась левых взглядов: «Я – ультрагош! Я больше гош, чем коммунисты. Коммунизм – чудесная идея, хоть и утопия. Я утопистка. И я люблю людей. Думаю, люди могли бы жить по-другому, если бы их по-другому воспитывали. Всегдашняя история…»

Марина признавалась, что «всегда искала в своих мужьях нечто, напоминавшее бы мне моего отца. Но твердость и защиту, которые казались найденными в таком человеке, лишенном предрассудков, как Робер, или в героическом пилоте, как Жан, – все это мне дал только третий муж – Владимир Высоцкий…»

* * *

Есть момент истины. И есть его географическая точка – Москва. Как писал Маяковский? «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва…»

Российская столица влюбилась в «русскую парижанку» молниеносно, как только в прокате появился фильм «Колдунья». (Во Франции он вышел на экраны в 1955 году, в Советском Союзе, естественно, на два года позже.)

А еще раньше, в 1953 году, советский кинематограф в лице режиссера Сергея Юткевича протянул ей руку помощи на Каннском фестивале, когда бдительные и высоконравственные французские ажаны пытались не пустить несовершеннолетнюю Марину на торжественную церемонию закрытия. Да разве могли они себе представить, что этой юной девушке присуждена престижная премия кинокритиков за лучшую женскую роль в фильме «Перед потопом». Член международного жюри Юткевич спас положение, используя свой авторитет и обаяние, провел будущего лауреата в зал. Их встретили овациями…

Впервые идея привлечь Марину к съемкам в Москве возникла еще в середине 60-х годов. Маститый кинодраматург Алексей Каплер вместе с женой, поэтессой Юлией Друниной, написали сценарий для «Мосфильма» о героине французского Сопротивления, русской княгине Вике (Вере Аполлоновне) Оболенской, которую обезглавили фашисты. Советское правительство посмертно наградило Оболенскую орденом Отечественной войны, французское – орденом Почетного легиона. На роль Вики предполагалась именно Влади. Каплер рассказывал: «Мы надеемся, что это совпадет с желанием актрисы: на Московском кинофестивале она говорила, что мечтает сыграть героическую роль…»

Но дальше стали возникать обидные бюрократические проволочки, долгие переговоры, появились вопросы о лояльности к СССР (не Влади, а княгини Оболенской) – и сценарий «похоронили» в пыли архивов киностудии.

Куда прекраснее история ее знакомства с Владимиром Высоцким.

Итак, прелюдия. Марина вспоминала рассказы Владимира о том, как еще в 1965-м, во время Московского кинофестиваля, он тщетно пытался встретиться с ней: «По нескольку раз в день ходил смотреть хронику, чтобы увидеть меня хотя бы на экране. Короче, ты влюблен…»

Прошло два года. И вновь Москва. 19 июля 1967 года. По версии фотохудожника Игоря Гневашева, именно в этот день Высоцкий впервые встретился с Мариной в подземном коридоре Театра на Таганке. После репетиции «Пугачева» Ия Саввина провожала Влади. Высоцкий шел навстречу, увидел «колдунью», опешил и, маскируя свое смущение, дурашливо-театральным голосом вскричал: «Кого мы видим!..» Она остановилась: «Вы мне так понравились… А я о вас слышала во Франции. Говорят, вы здесь страшно популярны…» Потом они сидели в его гримерке, пили сухое вино, и он, конечно, взял в руки гитару…

Поэт Евгений Евтушенко искренно верил, что именно он был первым, кто рассказал Влади о существовании Высоцкого. Как-то Марина пожаловалась, что хотела бы встретить друга, которого смогла бы полюбить и быть с ним вместе. «Но сейчас настоящих мужчин очень мало», – вздохнула она.

– Ты что, знаешь эту песню Окуджавы? О настоящих мужчинах?

– Нет.

– Ух какая ты счастливая, тебе еще предстоит ее услышать. А Высоцкого слышала? Хотя бы в записях?

– Нет.

– Вот он как раз и есть настоящий мужчина. Его песни тебе должны понравиться – я уверен… Он и поэт, и певец, и актер Таганки.

– А меня как раз позвали в этот театр…

Инициатором ее «культпохода» на Таганку являлся собственный корреспондент газеты L’Humanite в Москве Макс Леон. Он сказал ей: «В Москве сегодня один театр – Таганка, и в нем – Высоцкий».

«А после представления, – рассказывала уже Марина, – пошли все вместе обедать в ресторан ВТО. Володя сел рядом, глаза – в мои глаза. Потом: «Знаете, я люблю вас, и вы будете моей женой». Подобное от многих я слышала не раз. И лишь улыбнулась. В то время я плохо еще говорила по-русски и не могла ему сказать, какой он гениальный актер и замечательный поэт… То есть это не было такой, как говорится, кутфуа… Он был влюблен. Но больше в миф – «Марина Влади», чем в меня, женщину, в первый день. А затем так – потихоньку – влюбились. По-настоящему… Он был небольшого роста, такой серенький… То есть он не был красавчиком, но он был жутко талантлив. Вот мои первые впечатления…»

История их встречи была отмечена знаками невероятности и… фатализма. Возможно, это и подтолкнуло Высоцкого к былинным традициям, описывая роковое знакомство:

Как во городе во главном,

Как известно – златоглавом,

В белокаменных палатах,

Знаменитых на весь свет,

Воплотители эпохи,

Лицедеи-скоморохи, —

У кого дела не плохи, —

Собралися на банкет.

…

И назло другим принцессам,

Та – взглянула с интересом,

Хоть она, – писала пресса, —

Хороша, но холодна…

Тем паче, рестораном ВТО вечер не закончился. Макс пригласил всех к себе домой…

Только Марину в Париже ждали сыновья, новые роли, новые заботы. Она уехала, не оставив Высоцкому и малого шанса на продолжение знакомства. И появились горькие строки влюбленного поэта:

В душе моей – все цели без дороги,

Поройтесь в ней – и вы найдете лишь

Две полуфразы, полудиалоги,

А остальное – Франция, Париж…

Однако буквально через несколько месяцев, в феврале 68-го, Влади вновь в Москве! Режиссер-постановщик картины «Сюжет для небольшого рассказа» Сергей Иосифович Юткевич решил закрепить давнее каннское знакомство с актрисой и предложил ей роль возлюбленной Чехова Лики Мизиновой. Партнеры по съемочной площадке оказались более чем достойные – Николай Гринько, Ия Саввина, Юрий Яковлев, Ролан Быков…

Кинокритик Семен Черток пытался оставить за собой авторство авантюрной затеи: «Я посоветовал Юткевичу пригласить ее на главную роль. В то время шли плохо дела у Марины. Не снимали, не звали – у актеров случаются разные периоды… Он на мое предложение жутко купился: под французскую актрису можно было сделать совместный фильм, выбить дополнительные фонды… Марина, отнюдь не великая актриса, была хороша в роли Лики; ее внешность я бы назвал самоиграющей (иными словами, под такую внешность можно подложить любой сценарий или сюжет)».

Тогда в Союзе еще не знали, как обращаться с иностранными актрисами, хихикал Черток, поэтому (на всякий случай!) ей дали правительственную машину – мы ужасно веселились.

«Девять месяцев съемок, холодная зима, – позже вспоминала Влади. – Мы работали страшно медленно. Вначале это меня раздражало. В субботу – выходной, много времени, на мой взгляд, уходило даром… И только когда я поняла, что такое время «по-русски», мне стала ясна такая манера работать. Время – не деньги: человек видит перед собой бесконечность. Поначалу меня удивляло какое-то полное отсутствие у русских представления о времени: разбудить приятеля в три часа утра, прийти к нему только потому, что на тебя «нашла тоска» – они не считают ни невежливым, ни чем-то исключительным. Найдут время, чтобы выслушать – столько, сколько нужно… Если бы я не была там счастлива, я бы не жила в Москве по полгода…»

Между тем Высоцкий возобновил осаду. Это ему дорого стоило: свои счета предъявляла Таганка. Перед Любимовым за Высоцкого вступался Юткевич, говоря, что это он-де во всем виноват, недоглядел… Словом, нес вздорно-прелестную чепуху.

«Эта ураганная какая-то любовь, не допускающая даже мысли быть отвергнутой и тем не менее – безнадежная, – был убежден Гневашев. – Что была ей, французской актрисе с мировым именем, страсть барда с хриплым голосом, пусть даже суперпопулярного у себя на родине. Там, где сдавались без боя любые отечественные крепости, французский форт стоял непоколебимо. Не думаю, что это уязвляло его самолюбие, он был выше этого. Скорее это подхлестывало его еще больше, может быть, впервые за последние годы он встретил такое сопротивление – пить – так пить, любить – так королеву. Но она была «колдуньей»… За Володю волновались».

Он же шалел от любви. Таким он был совершенно беззащитен, все страдания легко читались на его лице, он буквально ее преследовал, но все было тщетно…

Марина трогательно рассказывала близким о своем российском житье-бытье: «В Москве я живу в среде художников, артистов, писателей. Все знают друг друга, часто встречаются, беспрестанно обмениваются мнениями… Это мое счастье: я всегда любила принимать у себя веселую банду друзей… По-русски говорят – «компания», что гораздо красивее… Часами оставаясь вместе, не скучают, философствуют за стаканом вина (это чисто по-русски), потом гитара, песня…»

Но когда ее гости откланивались, она уговаривала их шепотом:

– Ребята, вы его уведите подальше от гостиницы, а то он возвращается и это… ломится в номер.

Однажды на съемочной площадке он появился немного подшофе. Марина говорит: «А вот и мой паренек!» Она находила его симпатичным, немного смешным, кем-то вроде «середнячка». «Русский молодец» небрежно одет, коротко стрижен. Он невысок и круглоголов. И вдруг он ее приглашает танцевать. «Он пытается поцеловать меня в шею! Я хохочу, как бы говоря этим: «Но послушайте, нет, как же так?!» Потом он говорил мне, что был этим ужасно раздосадован. Это было так смешно! Мне казалось совершенно немыслимым, чтобы наши отношения были иными, нежели дружескими».

– Айше, что мне делать? – Марина уже не знала, к кому обратиться за советом.

Жена Николая Гринько, с которой Влади подружилась во время съемок, воскликнула:

– Как что делать?! Если ты его любишь, он тебя тоже, так при чем тут другие?

– Понимаешь, так много сложностей…

И я, говорила Айше, увидела такие глаза! Русалочьи, горячие, страстные. Обычно у нее они невинные, голубые, а тут – зеленые!

Конечно, Высоцкий был из ревнивцев-собственников. Давала ли ему повод Марина? Во всяком случае, все та же Айше во время съемок невольно стала свидетелем показательной сценки: Марина вела с кем-то деловой телефонный разговор по поводу путевок для ее сыновей в знаменитый лагерь «Артек»: «В противоположном углу очень большой и длинной комнаты появился какой-то молодой человек. Марина говорила, не поднимая глаз. Когда юноша вышел, она, прикрыв трубку, спросила: «Кто этот парень?..» Вот что значит настоящая француженка! – восхищенно оценивала Айше реакцию Марины.

Москву будоражили слухи о пышных вечеринках, которые устраивала Влади в своем гостиничном номере. Журналист Черток вспоминал: «Однажды мы большой компанией, где был и Высоцкий, допоздна засиделись… Валяли дурака, веселились… На следующее утро дирекция кинофестиваля проводила ежедневную «летучку». Там был и мой шеф, редактор журнала «Советский экран» Дмитрий Писаревский. Одна мерзкая тетка, за мной шпионившая, злорадно говорит: «Я предлагаю Чертока отозвать с фестиваля и запретить ему работу с иностранцами: его ночью выволакивали из спальни французской актрисы Марины Влади. Сами понимаете, как он нас всех скомпрометировал». Все насторожились, смотрят на моего редактора. Он встал и в полной тишине четко произнес: «Я никогда не запрещал своим сотрудникам е…ь французскую актрису Марину Влади!» Раздался такой гомерический хохот, после которого придираться ко мне было просто невозможно…»

Воздыхатели, конечно, следовали за Мариной по пятам. И какие! За ней увивались самые знаменитые, самые модные, самые именитые в ту пору кинорежиссеры, актеры, поэты, писатели, художники, привыкшие к тому, что обычно в их объятия падали поклонницы, а не наоборот. Сергей Юткевич как-то спросил: «Марина, здесь у ваших ног и лучшая проза, и лучшая поэзия, что вы еще хотите?» И даже после того, как постоянным спутником Влади стал Высоцкий, преследования не прекращались, но – без толку.

Весьма популярный прозаик Анатолий Гладилин отнекивался: «У меня никакого романа с ней не было. Мне просто очень льстило, что Марина Влади со мной дружит, ну а ей, видимо, требовалось, чтобы около нее были какие-то люди, которые смотрят с обожанием, как-то ей помогают, развлекают… Когда мы с Мариной где-то появлялись, я же видел, какой ажиотаж вокруг начинался. Помню, когда я впервые привел ее в ресторан ЦДЛ, по всему ЦДЛ тут же пронеслось: «Посмотрите, в «пестром» зале сидит Гладилин в своем старом свитере, а рядом с ним Марина Влади!»

Разумеется, Марина не только посещала рестораны. Гладилин водил ее в гости к друзьям. Григорий Горин (тогда малоизвестный писатель-сатирик) угощал их настоящей грузинской кухней, друзья-физики – невнятными разговорами об антимирах. В Переделкино на даче их ждал живой классик Валентин Катаев. Едва завидев гостей, хозяин засуетился, разжег костер – и сразу набежал народ… Позже, когда Гладилин предложил Марине возвращаться в Москву, Евгений Евтушенко мигом встрепенулся: «Никогда не оставлю Марину Влади наедине с Гладилиным! Еду с вами!»

Поэт явно гордился тем, что «дня три был одним из гидов Марины в Москве, учил ее по вывескам и плакатам читать по-русски, хотя разговорным русским она владела очень неплохо. Ее рассмешила надпись при въезде в темный тоннель под площадью Маяковского: «Коммунизм неизбежен. В.И. Ленин», и она с недоумением и отталкивающим чувством от неприятного звука, присущим актерам, еле-еле выговорила аббревиатуру КПСС.

– Но ведь здесь же явно звучит СС, – простосердечно сказала она.

Но громкое имя главного сердцееда Москвы с сибирской станции Зима так и не смогло перевесить чашу весов в его пользу. В конце концов, осознав свое окончательное фиаско, Евтушенко, вручая свой сборник «Идут белые снеги», вынужденно сделал дарственную надпись: «Марине и Володе, чтобы, даже разлучаясь, они не разлучались никогда. Ваша любовь благословенна богом. Ради него не расставайтесь. Я буду мыть ваши тарелки на вашей серебряной свадьбе. Женя Евтушенко».

Напрасными оказались и потуги преуспевающего кинорежиссера, записного плейбоя Андрона Михалкова-Кончаловского (наследника автора гимна СССР и «Дяди Степы, милиционера»). Попытки Андрона поехидничать над «плебеем» Высоцким, вырядившимся в нелепые кожаные джинсы, должного эффекта не приносили.

Марина стихи Евтушенко слушала, скептическим замечаниям сноба-режиссера внимала, ласково кивала, но глазами искала только Высоцкого. Проницательная Инна Гофф (ну а какой еще быть поэту?) говорила: «Она улыбается всем сразу, но видит только его. А он уже рядом, и они страстно целуются, забыв про нас. Нам говорят, что Марина только что прилетела из Парижа. Они садятся рядом… Она в черном скромном платьице. Румяное с мороза лицо. Золотисто-рыжеватые волосы распущены по плечам. Светлые, не то голубые, не то зеленые глаза… Звезда мирового кино. Колдунья… Вот и его заколдовала… Приворожила… Они забыли о нас. Они вместе. Они обмениваются долгими взглядами. Она ерошит ему волосы. Кладет руку ему на колено. Мы не в кино. Это не фильм с участием Марины Влади и Владимира Высоцкого. Это жизнь с участием Марины Влади и Владимира Высоцкого…»

А когда он пел… Когда он пел, она смотрела на него с восхищением. С выражением неимоверного счастья на лице. Александр Митта видел: «Он поет – она смотрит на него, он замолчит – она гладит ему руку. Между ними все время какой-то ток был. Марина всегда сидела около Володи. Часто – обняв за плечи. И это было такое абсолютное, сказочное счастье двух людей».

Но от приглашений в столичные (загородные) «великосветские дома» Марина Владимировна тоже не отказывалась. Актер Евгений Стеблов рассказывал: «Марина Влади и художник Коля Двигубский как-то заехали на Николину Гору к Михалковым. Никита купил барана по случаю у деревенского парня. Шашлык восхитительный получился в камине – словно в горах среди бабочек и цветов… Обаятельная, рассудительная, в очках, она совершенно не походила на свою колдунью из знаменитого фильма. Завели музыку. Твист. Марина предложила мне танцевать. Я сказал: «Не хочется», потому что стеснялся. Марина, похоже, не привыкла, чтобы ей отказывали, и самолюбиво, по-женски употребила на меня специальное время. Я сдался и твистовал вместе с ней, как мог. Спать разошлись далеко за полночь. Поутру завтракали на веранде: Никита, я и Сергей Владимирович…

За столом все молчали, чувствуя неловкость оттого, что под глазом у Марины был синяк. Спросить ее никто не решался… Что произошло – никто ничего не понимал. Наконец заговорила Марина:

– Как вы можете, Сергей Владимирович! Вы – известный писатель, общественный деятель. В Европе, вообще в цивилизованном обществе это выглядит дикостью! Антисемитизм – дикость и атавизм! Вы антисемит!

Сергей Владимирович был явно ошарашен и видом Марины, и ее монологом. После ее ухода он еще помолчал некоторое время, а потом сказал:

– Вот то-то-то-тоже. Приехала – ест, п-п-п-пьет и еще оскорбляет!

Позже выяснилось, что Марину разозлило какое-то неподобающее высказывание Михалкова-старшего в адрес Лили Брик на приеме во французском посольстве…»

В бездонном русском языке есть такой забавный глагол – «домогаться». Так вот, Влади действительно домогались. Завсегдатаи ресторана Дома литераторов вспоминают один из новогодних вечеров. За праздничным столом сидели Высоцкий с Мариной и Игорь Кохановский. На Влади, естественно, пялились все посетители ресторана. Но особенно упертым оказался писатель Александр Рекемчук. Дождавшись, когда Кохановский выбрался из-за стола и направился в туалет, Рекемчук, не вполне твердо державшийся на ногах, ухватил за рукав автора «Бабьего лета»: «Гарик, познакомь меня с Мариной Влади!» – «Пусть Володя тебя знакомит». – «Да я и с ним не знаком…» – «Ты не знаком?!. А с кем ты ночью за водкой на грузовике ездил?» Вот тут Рекемчук вспомнил: было, да-да, было! И даже песенку покаянную вспомнил:

И многих помня,

С водкой пополам…

Забавные в ЦДЛ случались истории. Не менее примечательная произошла с поэтом Сеней Сориным. В тот вечер спутниками Марины Влади были все те же известные дамские угодники и остроумцы Василий Аксенов, Анатолий Гладилин и Георгий Садовников. Сорин был не их круга. Но сомнамбулически бродя по залу, он неожиданно обнаружил прямо перед собой французскую кинозвезду. Приосанился, уселся за чужой столик и… уснул. Бахус шалил. Спустя некоторое время Марина стала прощаться со своими ухажерами, по очереди пожимая каждому руку. Тут Сорин очнулся, увидел протянутую руку и – лизнул. Все обалдели, Марина в том числе. Но Сорин знал, что делает! Он тут же вытащил из кармана химический карандаш и написал на Марининой ладони (на том месте, которое лизнул) свой телефон. Компания расхохоталась, Влади тоже…

Но было не до смеха, когда подвыпивший кинокрасавец Олег Стриженов в присутствии Высоцкого принялся усердно убеждать Марину: «Ну чего ты в нем нашла?!. Ты помотри, кто он такой – коротышка, алкаш. Вот я – мужик!» Недолго думая Высоцкий остудил пыл увядающего секс-символа, легко отправив в нокаут. И заслужил аплодисменты.

Аксенов тоже был «шармирован», по выражению Анатолия Гладилина, Мариной. Как-то они втроем славно сидели в уютном местечке. Смотрели на Влади влюбленными глазами. А она вдруг ошарашила: «Толя и Вася, если бы вы знали, как мне хорошо с вами! Только я одно не могу понять – почему вы оба такие антисоветчики? Вы живете в прекрасном мире социализма и все время его критикуете! Что вам не нравится в Советском Союзе?» Завелась: мол, вы просто не представляете, каково жить на Западе! Безработица, расовое угнетение, равнодушие друг к другу, налоги и так далее. На налоги она особенно ополчилась – ты всегда останешься нищим, если не будешь получать деньги в конверте под столом… Слава богу, молодым прозаикам хватило сметки не спорить о политике с красивой женщиной.

Но когда через пару дней ее в брючном костюме не пустили в ресторан гостиницы «Советская» и порекомендовали гражданке одеться «поприличнее», она закатила истерику и орала на ни в чем не повинного Гладилина: «Как ты можешь жить в этом фашистском государстве? Фашистские законы! Фашистские запреты!»

Гостеприимный дом Макса Леона всегда был открыт для друзей с Таганки. Обычно после вечерних спектаклей и ужина в ВТО все ехали к Максу, пили водку, пели песни. Высоцкий – свои, Золотухин – русские народные.

«Нас с Володькой в театре называли «певчими дроздами», – рассказывал Валерий Золотухин. – Влади наше пение нравилось. И вот мы стали петь и как бы бороться на подсознательном уровне за внимание красивой женщины. Но со мной была моя жена Нина Шацкая. Она увидела, что я чересчур уж разошелся, схватила меня «за барки» и увела. Вот и все… И соперничества между нами не было никакого».

Тем более что наибольшее впечатление (кроме, разумеется, Марины Влади, «существа с другой планеты») на Золотухина произвело обилие экзотических по тем временам напитков…

Но вот ведь незадача – на одну из вечеринок в эту компанию попала, к немалому неудовольствию Высоцкого, Татьяна Иваненко. Увидев новое лицо, Марина изобразила радость: «Как хорошо, что вы пришли!..» Ей уже нашептали о присутствии в жизни Владимира некой актрисы Тани.

Потом говорили: «Танька сидела в кресле, неприступно-гордо смотрела перед собой в одну точку и была похожа на боярыню Морозову». А закончилась вечеринка традиционно – a’la russ, то бишь со скандалом. «Кухонные разборки» затеяла Иваненко, которая заявила Марине, что «ОН мой – и только, и уже завтра он вернется ко мне». Марина проявила характер и сказала, что от такого мужчины, как Володя, она не откажется, даже если ради этого придется лечь на рельсы.

– Ах так? – взъярилась Татьяна. – Так я вам скажу: еще не родился мужчина, ради которого я сделала бы это!

Ошеломленная Марина только разводила руками и повторяла: «Девочка моя, да что с тобой?..»

Высоцкий пытался вмешаться, то затыкал рот Татьяне, то случайно сдернул с шеи Марины колье, и драгоценные жемчужинки рассыпались по всему полу… В общем, было «весело». Угомонились все только часам к трем утра, когда режиссеру Анхелю Гутьерресу удалось все-таки увести Татьяну домой, а Высоцкий поймал грузовой молоковоз и отвез в гостиницу Марину. И в ее номере… благополучно задремал.

* * *

Так пропойтесь ей, злые песни,

Отзвучите ей, все кантаты!

Гимны добрые или вести,

Чаще в голову лезьте для Таты!

Владимир Высоцкий

– Лар, проснись… Ну, Лар…

– Слушай, Лешка, отстань. Я спать хочу, – Лариса Лужина приоткрыла один глаз, взглянула на часы. – Побойся бога, два часа ночи.

– Лариса, у нас гости. Вставай, а…

– Какие еще гости? – Она уже окончательно проснулась и требовательно посмотрела на мужа. – Ты с ума сошел? Мы никого не ждем…

Но Алексей улыбался:

– Гости нежданные – Володя Высоцкий и, – он взял паузу, – Марина Влади!

– Что? – Лариса села. – Что ты сказал?

– Высоцкий с Влади! Вставай!

– Ну и что? Подумаешь! – Она закусила удила. – Тоже мне. Не выйду я к ним – и баста! Даже чистого белья не дам. Пусть на раскладушке как хотят вдвоем укладываются. И водку свою пусть сами пьют! Я сплю!

Алексей Чардынин прикрыл дверь за собой и вернулся к гостям: «Вы присаживайтесь, ребята. У Лары, знаете, мигрень…» А Лужина, оставшись одна и отвернувшись к стенке, злилась и шептала про себя злые слова, надеясь, что Высоцкий их если не услышит, то чудом почует: «Так вот ты какой! Два месяца назад я вас тут с Танькой оставляла, а сама два часа потом по холоду гуляла, создавая «интим», а теперь?!. Они же при мне клялись, что никогда не расстанутся… А теперь он с этой фифой французской посмел заявиться! Совсем совесть потерял! Тут что, дом свиданий для Высоцкого?! Жалко, я этому «мужу» Марининому в свое время не дала. Было бы о чем с ней сейчас поговорить…» Она прислушалась. На кухне чуть слышно позвякивала посуда, Володя что-то смешное рассказывал, Марина и Лешка тихо хихикали. Да ну вас всех, решила Лариса, укрылась с головой – и уснула…

Конечно, на Таганке роман Высоцкого и Иваненко ни для кого не был секретом за семью печатями. Да разве мог Владимир Семенович не обратить внимания на очаровательную выпускницу ВГИКа, появившуюся в театре осенью 1966 года?.. Как говорили его друзья, всесокрушающая красота Татьяны завораживала, мгновенно заставляла мужиков вспоминать, что они мужчины, совершать безумные поступки только лишь ради того, чтобы привлечь внимание этой белокурой чаровницы. И тут Высоцкому даже не нужно было предпринимать каких-либо усилий, просто оставаться самим собой. Хотя наиболее проницательные замечали, что его притягивали к Тане холодноватая цельность натуры, сильный характер, ее упрямая уверенность в своей притягательной силе и правоте. Он посвящал ей не бог весть какие поэтические строки:

Как все это, как все это было

И в кулисах, и у вокзала!

Ты, как будто бы банное мыло,

Устранялась и ускользала…

Но и прозаический парафраз: герой новеллы Высоцкого «О жертвах вообще, и об одной – в частности» – актер Владимир именно в кулисах признавался возлюбленной: «Таня! Я вам звонил! Я так хотел вам сказать, что я вас люблю… Я вас люблю!..»

Что говорить, если даже Людмила Абрамова называла Иваненко самой умной из тех женщин, к которым Владимир был неравнодушен: «Я ею восхищаюсь и ей завидую…» Татьяна же не оставалась в долгу, высоко оценивая редкостную красоту, ум и начитанность Люси.

В то же время многих смущали излишняя прямолинейность, непоколебимость Таниных вглядов и поступков. Представляясь, она обычно предупреждала, что не пьет и не курит, априори открещиваясь от прочих «пороков». Исповедовала всеобщее братство и равенство. На ее поведении, безусловно, сказывались строгие, почти спартанские нравы, царящие в семье профессиональных военных (мама фронтовичка, служила стенографисткой при маршале Рокоссовском, отчим – боевой генерал). На первых порах родных смущала связь дочери с непутевым и к тому же женатым актером, генерал однажды даже выставил Высоцкого за дверь. И тогда Татьяна подговорила Владимира дать для ее родни домашний концерт. Она была уверена: сработает стопроцентно. И угадала, чутье не подвело. Лед настороженности был растоплен. С тех пор Татьянин отчим обожал Владимира. А мама все умилялась: «Они с дочкой гражданским браком жили. Он очень добрым, щедрым, нежным и талантливым человеком был. Вокруг него все паслись… Они приезжали ко мне уже выпивши целой компанией. Я вообще не запрещала. Это его была жизнь… Мне приятно было, что он приходил. Но, когда моя дочь с ним жила, он уже сильно выпивал. Бывало напьется, утром рано встанет, со стоном скажет: «Нина Павловна, куриного бульончика сварите!» Я бегу на рынок спозаранку за курицей, варю, он пьет бульон, а курицу выбрасывает на пол. Но не опохмелялся. Нет, нужно было работать…»

Прекрасно понимая, что красота вовсе не синоним таланта, Высоцкий все же пытался как-то помочь Татьяне взобраться на актерскую орбиту. Она приезжала к нему на съемки «Интервенции», он брал ее с собой в концертные «бригады». Пользуясь дружеским расположением Евгения Карелова, Владимир просил занять ее хотя бы в эпизодике фильма «Служили два товарища». Сочинив песни для картины Юнгвальда-Хилькевича «Внимание, цунами!», Высоцкий поставил условие: роль для Иваненко. Хотя режиссер понимал: «Не ведущая, не звезда, но, безусловно, очень яркая, фотогеничная… То, что она мне нравилась, я Володе говорил. А как может не нравиться женщина необыкновенной красоты – такая фигура, лицо, глазищи! Иваненко – одна из самых прекрасных женщин, которых я вообще в жизни встречал… Однажды, сидя рядом с ней в театре, я попросил поцеловать ее в щеку. Она укусила меня под глаз и сказала: «Я, кроме Володи, никого не целую». Даже поцелуя не могла себе позволить. Гениальная девка!»

Театралам Иваненко запомнилась разве что ролью Женьки Комельковой в спектакле «А зори здесь тихие…»; прочие же таганские роли были из разряда «на подносы», безымянные: 2-я придворная дама в «Галилее», плакальщица в «Пугачеве», подруга дома в «Мастере и Маргарите» и т. п.

Однако «благодаря» Высоцкому она лишилась роли Офелии в «Гамлете». Окольными путями она выяснила, что именно он убедил Любимова, что Наталья Сайко справляется лучше. Иваненко проявила характер и ошарашила Юрия Петровича лобовым вопросом: «Кто у нас главный режиссер – вы или Высоцкий?» Хотя даже близкие подруги были убеждены: «Была б талантлива, обиделась бы, ушла. А она – нет».

Татьяна в «Гамлете» довольствовалась бессловесной ролью Актрисы. А Марина Влади иначе как «актеркой» ее не называла.

При всей своей взвешенности, трезвой рассчетливости Татьяна все же допустила, пожалуй, примерно тот же роковой промах, что в свое время и Людмила Абрамова: переоценила собственные силы и степень влияния на Высоцкого, попыталась им руководить, направлять. Во всяком случае, порой в кругу друзей сам Высоцкий не раз был растерян поведением Таты и собственным бессилием, не зная, что с ней делать. Она могла себе позволить резко оборвать разговор Высоцкого с кем-то из близких приятелей, бесцеремонно скомандовав: «Хватит, пошли». Могла вмешаться и сказать ему: «Эту песню не пой. Давай другую…»

Ей почему-то все время казалось, что все ее хотят, говорил Игорь Кохановский. Явно преувеличивала свое женское обаяние и не стеснялась делиться своими фантазиями с Высоцким. Она-то как раз Владимира со старинным другом и поссорила. Хотя история эта, считал Игорь Васильевич, выеденного яйца не стоит: «Ну, выпили мы лишнего. Ну, поцеловались. Я потом Володе честно во всем признался». А вот более опытный сердцеед, актер Михаил Козаков подобной ошибки счастливо избежал. Когда его, «положившего глаз» на Татьяну, предупредили, что это «женщина Высоцкого», Козаков счел за благо от своих амурных замыслов тут же отказаться: тягаться с таким соперником было не то что трудно – просто опасно.

Геннадий Полока, помимо несомненных достоинств, понимал и недостатки Иваненко: «Может быть, он бы женился на ней, но просто она была человеком нетерпеливым и форсировала события, а таких людей, как Володя, форсировать нельзя. Это не нужно, он нервный человек…»

При этом она оставалась фанатично самоотверженной, преданной, когда кто-то злорадно комментировал срывы Высоцкого или пытался, по ее мнению, обидеть любимого. Когда главный режиссер в «воспитательных целях» заменил в «Галилее» захворавшего Высоцкого Борисом Хмельницким, Татьяна подговорила своих друзей вручить после спектакля новорожденному Галилею веник, увенчанный лентой «Не в свои сани не садись».

Поначалу Таня серьезной соперницы в Марине не видела. Ну, увлекся мужик красивой бабой, кинозвездой. Ничего, перебесится… Но после памятной словесной перепалки с Мариной Влади она предъявила Высоцкому ультиматум: если его встречи с этой заезжей парижанкой не прекратятся, она уйдет из театра и начнет отдаваться направо и налево. Потом стала названивать Владимиру домой. Нина Максимовна, доведенная до истерики, нажаловалась Золотухину и пригрозила, что «если эта сука и шантажистка не прекратит звонить по ночам и вздыхать в трубку, я не посчитаюсь ни с чем, приду в театр и разрисую ей морду – пусть походит с разорванной физиономией… Валерочка, помоги, надо поскорее разбить его романы… Тот, дальний, погаснет сам собой (все-таки – расстояния), а этот, под боком, просто срочно необходимо прекратить. Я узнала об этом от Люси совсем только что и чуть не упала в обморок».

Параллельные романы с Иваненко и Влади разрывали сердце Высоцкого напополам. И он ничего не мог с самим собой поделать. «У Тани к Володе была какая-то нездоровая, жертвенная любовь, – вспоминали ее знакомые. – Еще тяжелее ему стало, когда в его жизни появилась Марина Влади. Потому что даже тогда он не мог себе позволить окончательно порвать с женщиной, которая всю себя посвятила ему… Влади не могла дать ему того душевного покоя, тех бесконечных ночных разговоров «за жизнь», того тепла, которые дарила ему Иваненко. А Высоцкий, как всякий мужик, нуждался не только в красивой жизни, но и в домашнем уюте. Татьяна же любимому прощала то, что другим вряд ли простила бы».

Уже не доверяя самому себе, Высоцкий мучительно искал выход из клубка своих сердечных хитросплетений.

Кремлевский вольнодумец, вечный советник кремлевских вождей Георгий Шахназаров, в доме которого нередко гостевал Владимир (с гитарой и без), вспоминал, как Высоцкий, близко никого не подпускавший к обсуждению личных проблем, вдруг затеял странный разговор, на ком ему жениться: «У меня, говорит, есть выбор – актриса нашего театра (не помню фамилию, которую он назвал) или Марина Влади.

– Володя, я тебе удивляюсь, женись на той, которую любишь.

– В том-то и дело, что люблю обеих, – возразил он, и мне на секунду показалось, что не шутит, действительно стоит перед выбором и ищет хоть какой-нибудь подсказки.

– Тогда женись на Марине, – брякнул я безответственно, – все-таки кинозвезда, в Париж будешь ездить…»

Порой даже близкие друзья Высоцкого всячески защищали Татьяну от злых языков. Тот же «Хил» – Георгий Юнгвальд-Хилькевич говорил: «Те страдания, которые вынесла эта девочка, достойны поклонения… Иваненко занимала в жизни Володи не меньшее место, чем Марина. Если не большее…»

«Моя дочь просто хотела от него ребенка и родила дочку. Сказала: «Я люблю его», – и оставила беременность, – говорила мама Татьяны, виня во всех бедах Влади. – Пришла в театр, увидела Высоцкого, влюбила в себя. И всё!.. Все пошло кувырком. Потому что она богатая… А дочка что же моя? Она ему всегда говорила: «Володя, я тебе колеса-то к машине не могу купить, не то что…»

– Когда у Иваненко родилась девочка, – вспоминал Золотухин, – меня как связующее звено между Высоцким и «гадюшником» (так мы называли посиделки актрис в гримерке) попросили поговорить с Высоцким о ребенке. Идем мы с ним по «Мосфильму», и я сдуру начинаю: «Володя, меня девки попросили поговорить с тобой о…» И тут он ко мне поворачивается и с перекошенным лицом как заорет во всю глотку:

– Это не мой ребенок! Не мой! Понял? Да пошли вы все на х…!

Хотя знал, уточнял Валерий Сергеевич, что ребенок его…

Девочку, родившуюся 26 сентября 1972 года, назвали Анастасией. А отчество – Владимировна. «Только один человек так мог ее назвать – Володя Высоцкий», – умилялась бабушка.

В 1977 году во время гастролей Таганки во Франции Татьяне удалось отловить в закулисье Марину, чтобы сказать:

– Знаете, я очень люблю вашего мужа…

– Я тоже очень люблю своего мужа, – со спокойным достоинством ответила Влади.

Незадолго до смерти, как рассказывал Иван Бортник, хмельной Володька в половине четвертого утра ввалился к нему с бутылкой виски под мышкой и говорит: «Поехали к Таньке, хочу на дочку посмотреть». Приехали, звоним в дверь – никого. Решили, что Татьяна у матери, отправились туда. А рядом отделение милиции – тут-то нас и загребли менты: «О-о-о! – говорят, – Жеглов, Промокашка!» И в отделение. А Володька на лавку и сразу спать. Но в конце концов, нас все же отпустили. Уже после его смерти Татьяна мне призналась, что была тогда дома и не открыла. «Ну и дура!» – заявил я ей. Ведь больше такого порыва у Высоцкого не возникало…»

Марина Влади, узнав лишь после смерти мужа о существовании его незаконнорожденной дочери, обреченно вздохнула: «Если это правда, пусть девочка носит его фамилию…» Но, не сдержавшись, в сердцах добавила: «Вот ведь ужас! Ну что за бляди! Сейчас все сразу станут Володиными женами!»

А неугомонные тетушки из таганского «гадюшника» разносили «горячие» вести: «Бабы, слыхали, Татьяна-то написала в местком заявление: «В связи с утратой кормильца прошу посодействовать…» – «А Власова что?» – «Галина не скажет ни словечка» – «Да нет, вроде одумалась Танька, забрала свое прошение…»

Еще при жизни Высоцкого Татьяна просила разрешения у его родителей дать дочери его фамилию. Но Нина Максимовна была категорически против. В отличие от своей матери повзрослевшая Анастасия была лишена амбиций и считала, что вообще не стоит ничего афишировать, все это сугубо внутрисемейное дело: «Мне не нужна фамилия Высоцкого».

* * *

Вот и кончилось всё, продолжения жду,

хоть в других городах,

Но надежды, надежды, одной лишь надежды

хотим мы.

Словно все порвалось, словно слышится SOS

на далеких судах,

Или нет – это птицы на запад уносят любимых.

Владимир Высоцкий

Когда дела киношные, театральные, семейные и прочие гнали Марину домой, Высоцкому оставалось тихо злиться и изливать свою тоску бумаге и гитаре. Или хватать телефон – и требовать Париж!

Маринина мама, наблюдая за дочерью во время телефонного разговора с Москвой, безошибочно угадывает: «Ты влюблена…» Наплевав на возможную чопорность семейства Поляковых, Высоцкий пишет отчаянно-нежное письмо будущей теще: «Дорогая Милица Евгеньевна!..» Потом мама чуть ли не каждый день перечитывала дочери письма Высоцкого, поскольку та еще не умела бегло читать по-русски.

А он пытался «от себя бежать, как от чахотки…». Без предупреждений и звонков внезапно (даже для себя) улетел на самый «край края земли» – в Магадан, где в местной газете трудился друг-приятель Кохановский. Высоцкому казалось, что именно Гарик был способен понять все его проблемы. «Проговорили мы всю ночь, – вспоминает Кохановский. – Тогда я узнал, что Володя влюбился в Марину Влади. Но я как-то не придал особого значения этой новости, так как родилась она, насколько я мог понять, во время… загула. А в такие периоды с Володей могло произойти все, что угодно, и прекращалось сразу же, как только прекращался и сам загул. Я подумал, что и на сей раз с этой новоявленной любовью будет то же самое…»

На прямой вопрос друга: «Было?» Высоцкий смущенно ответил: «Нет, еще ничего не было. Но кажется, будет…»

А с раннего утра он чуть ли не силой поволок Игоря на местный почтамт: «Звоним Марине в Париж!»

Представляете себе прямую линию Магадан – Париж в конце 60-х ХХ века?!. То-то. Но Высоцкому удалось обаять местную телефонистку, наговорив ей массу комплиментов. Она связалась с Москвой. Там посмеялись и сказали, что все сделают, но только если разговор с Парижем закажет сам Ален Делон. Или в крайнем случае Бельмондо. Ни на того, ни на другого тогдашний Высоцкий явно не тянул. «Володя был с хорошего похмелья, – скептически поглядывал на своего друга Кохановский. – Это было заметно даже непосвященному в происходящем накануне. К тому же он был небрит – с утра не мог заставить себя побриться… Володя как-то быстро успокоился и стал рассказывать, какой Марина в Москве произвела фурор и как за ней все увивались… и как она всем этим знаменитостям предпочла его… И все повторял: «Нет, еще ничего не было. Но кажется, будет…»

Потом он уговорил Кохановского непременно дозвониться «Люсечке» и сообщить ей, что он у него, в Магадане, и что у него все в порядке, волноваться не надо. Людмила сухо сказала, что уже давно разучилась волноваться. Но все же попросила передать, что Володю ждет съемочная группа в Одессе.

* * *

В Одессе артиста Высоцкого действительно ждали. Заканчивались съемки «Интервенции». Но он был способен думать только о Марине. Или, может, это помогало входить в образ? Он был суров, неразговорчив, нелюдим. А потому шокировал Инну Кочарян, когда на пляже вдруг признался: «Иннуля, надо поговорить… Слушай, у меня роман с Мариной Влади…» Когда об этом узнали и другие, все просто умирали от хохота: «У него роман с Мариной Влади! Это какая такая Марина Влади? Подпольная кличка «Как ее зовут?»

Никто не верил. И напрасно…

«Это была необычная любовь, – был искренне убежден Всеволод Абдулов. – Мне посчастливилось видеть эту удивительную, великую любовь двух красивейших людей, я помню, как она вспыхнула в одночасье… Мы с Высоцким снимались в Одессе, он то и дело уезжал в Москву играть спектакли. И вот однажды он приехал с каким-то особым блеском в глазах и стал мне рассказывать про Марину. Это было заразительное чувство, и любовной волной тогда накрыло многих Володиных товарищей».

Видимо, поддавшись опасной революционной романтике «Интервенции», Владимир подкатился к Ольге Аросевой с необычной просьбой: из Закарпатья, куда артистка время от времени летала на съемки «Трембиты», отправить письмо Марине во Францию. «Мужественному подпольщику Бродскому» тогда казалось, что вести почтовую переписку с зарубежьем из приграничного края было надежнее, нежели из Одессы. Актриса с его доводами согласилась и взяла на себя роль матерого почтальона-нелегала. Да и как было ему отказать: «Володя в элегантном белом костюме, черном галстуке и соломенном канотье, подвижный, дерзкий, певучий, именно таким великолепным мужчиной нам и казался».

…На новогоднем вечере, устроенном «по-домашнему» в Театре на Таганке, Высоцкий был непривычно тих, молчалив и мрачен. Возле его столика стоял пустой стул – обещала приехать Марина. Несколько раз он куда-то выходил звонить. Но приехать она тогда не смогла.

* * *

«Брусенцов и Сашенька лежали, чуть не касаясь друг друга щеками – койка была очень узкая. Высунув тоненькую голую руку из-под одеяла, Саша осторожно трогала лицо поручика, проводила пальцами по векам, пробовала разгладить морщинки на лбу. Теперь эти морщинки, эти светлые брови и жилочки на висках были ее, принадлежали ей.

Лежа с закрытыми глазами, Брусенцов говорил:

– Знаешь, если бы ты только сказала: «Не надо, зачем это, ты все портишь», я бы плюнул и ушел. Терпеть не могу…

– А что, все так говорят? – слабо улыбнувшись, спросила Сашенька.

Поручик не ответил.

– Не знаю, почему я не сказала… Я же тебя люблю. И потом, мне тебя всегда жалко.

Брусенцов открыл глаза.

– Очень мило… А почему меня надо жалеть?.. Что я, нищий? Щенок на трех лапах?

Теперь промолчала Саша. Только поцеловала поручика около уха.

– Зажги свечку, – велел Брусенцов. – Я посмотрю время.

Саша зажгла огарочек, пристроенный на полке. Брусенцов глянул на часы и присвистнул:

– Мне пора…»[6]

Саввина захлопнула до дыр зачитанный сценарий, положила на столик, на минутку прикрыла глаза – и словно во сне эта сцена волшебным образом материализовалось. В полумраке каюты Володя (то есть Брусенцов!) приподнялся на локте, посмотрел на часы. И сказал с тоской: «Мне пора!» Закуривает, трогает усы…

Конечно же, это будет лучшая сцена фильма! Гениальная. Она с ним просто лежит рядышком на тесной койке в каюте на этом кораблике, и они просто разговаривают. Но между ними уже происходит НЕЧТО… Как же она, голова садовая, раньше этот эпизод просмотрела?!. Вот всегда так: ничего сперва не нравится…

Так и с этими «Двумя товарищами» получилось. Позвонил Женя Карелов, попросил сыграть какую-то роль в его фильме. Прочитала сценарий, не понравился, как всегда. Но потом… «Тогда я очень любила Марину Цветаеву, которая была еще в небытии в те годы, – вспоминала Саввина. – И вдруг у меня такая идиотская мысль мелькнула, что можно даже в маленькой этой роли сыграть женщину с судьбой Цветаевой, но без ее великого таланта поэтессы, но, может быть, с еще большим талантом человеческим…» Вот и согласилась.

А после произошла странная встреча в Театре на Таганке. «Смотрю, – рассказывала актриса, – по ступенькам поднимается невысокого роста человек, в костюмчике очень приличном, и говорит:

– Здравствуйте, Ия Сергеевна!

– Здравствуйте.

– Я так рад, что мы будем вместе сниматься!

– Да? Очень приятно, очень хорошо! – изобразила радость Саввина».

На том и расстались. А муж потом Ию спрашивает: «Ты откуда знаешь Высоцкого?» – «Так это Высоцкий?!» – «Да ладно! Конечно, Высоцкий!» Тогда она была для Высоцкого как бы «Дама с собачкой», и, по ее словам, он на нее снизу вверх смотрел – с трогательным уважением…

Съемки «Двух товарищей» начались с репетиций в павильоне «Мосфильма». Карелов остался доволен: «Перерыв!» Актеры тут же организовали чаепитие с бутербродами. Но не в буфете, а в гримерной. Заметив сиротливо притулившуюся в углу гитару, Высоцкий взял ее в руки, чуть поправил колки и запел.

«И я, – рассказывала Саввина, – впервые услышала, как он живьем поет. Первая песня «Лукоморье». А я ее не слышала до этого вообще. И совершенно обалдела – так мне это понравилось! Потом он довольно много пел… Но вот с первой этой песни я окончательно и бесповоротно влюбилась в его песни. Ну, абсолютно… Вся целиком, без остатка… И, что называется, «с открытой варежкой», сказала:

– Володя, какая прелесть! Какое чудо! А кто вам это сочиняет?

Он с недоумением посмотрел и, как говорится, в одно касание, ответил:

– Моя жена!

Группа захохотала. А Саввина смутилась, ничего не понимая. И по ее обескураженному лицу Высоцкий догадался, что она не придуривается, не притворяется, не подкалывает его… Да и ей наконец удалось соединить в одно целое некоего Высоцкого, который поет, и некоего Высоцкого, который артист, сейчас снимающийся с ней в одном фильме «Служили два товарища».

Отсмеявшись, Высоцкий спросил:

– А вы помните, Ия Сергеевна, что мы с вами уже вместе работали?.. Как это где? В «Грешнице», был такой фильм.

– Убейте меня камушком – не помню абсолютно! – вновь смутилась Ия.

– В Бужарово, в районе Истры, – попытался ей помочь Владимир. – Вспомнили?

Саввина на всякий случай кивнула.

– Ну вот!.. Я совсем тогда был без работы – без театра, кино и, соответственно, без денег… Сказал друзьям, что меня вот пригласили в «Грешницу», эпизод вроде интересный… А они мне: «Боже мой! Да там же снимается Саввина! Это же кошмар! Это такая сука! Она же тебе жизни не даст, съест просто с потрохами!» И вот я приехал на электричке, меня сразу тащат на площадку, и Филиппов, режиссер наш, говорит: «Ну-с, давайте порепетируем и снимем!» А я смотрю, стоит девочка с косой и грозно так говорит: «Что значит «в кадр», «снимем»? Человек ехал на электричке какой-то вонючей, замерз… Ну-ка, быстренько организуйте чай, бутерброды! Пусть он перекусит, отдохнет, а после этого мы будем работать!» Я же тогда чуть в обморок не упал! Меня пугали, пугали, а «сука»-то оказалась очень порядочным, симпатичным и добрым человеком…

И снова все смеялись, но тут уж вмешался Карелов: «Внимание! Работаем!»

К съемкам той сцены, которую окрестили «постельной», Высоцкий и Саввина готовились три дня. «Он немножко нервничал, – рассказывала она. – Мы в обнимку с ним ходили по мосфильмовским коридорам, и все вокруг говорили: «Ну как не разлей вода просто!»

А когда закончили смену, вся киногруппа была в восторге… Такая была сцена! Там не было никакого интима примитивного, – все было пронизано такой огромной любовью этих двух людей! Эта женщина, оставшаяся совершенно брошенная, как песчинка, без никого… И весь свет, весь мир, всё сконцентрировалось вот в этом, случайно встреченном человеке. И он это ощущал, и не зря же потом – непременно жениться, непременно обвенчаться… Сколько любви, сколько нежности у этого Брусенцова. По фильму он резкий, озлобленный, а тут был нежнейший человек, любящий…

И еще одна деталь. В группе была реквизиторша, бой-баба, видно, что-то почувствовала и смотрит:

– Ия, у меня бифштекс есть дома отличный! Может, поедем, поужинаем?

Они уже разгримировались, умываются. И Высоцкий невинно говорит:

– Ий, а может быть, действительно поедем?..

– Володь, а зачем? Сцену-то мы уже сняли!

– Ну, сволочь! Ну и сволочь! – от души захохотал Высоцкий.

Но совместными усилиями редакторов фильма и самого режиссера эпизоды с участием влюбленного поручика Брусенцова и медсестры Сашеньки оказались варварски покореженными. А кульминационную сцену и вовсе вырезали. Почему? Да потому что «белогвардейцы не должны так любить». Из-за этого Ия Сергеевна картину несколько лет потом смотреть не хотела.

Последние кадры снимались в Одессе. Саввина прилетела больная, с температурой под сорок, но с драгоценной поклажей – в сумочке лежала записка от Марины для Володи. А в гостинице актрису встречает директор картины словами: «Мы не можем найти Высоцкого…»

Саввина взбеленилась:

– Вы что, с ума сошли? Берите машину, объезжайте все… не так уж тут много мест, где он может быть… Объезжайте все, ищите! Вы что?! Я прилетела с температурой! Съемка должна быть завтра – во что бы то ни стало!

Приезжают гонцы: «Не нашли!»

– А в номере его смотрели?

Через минуту влетает счастливый директор: «Володя спит у себя!»

Но наутро она увидела то, что не нужно было бы видеть. Высоцкий сидел в гримерке, опустив голову. Ия подошла: «Володечка, здравствуй!» – «Здравствуй», а глаз не поднимает. Трезвый, но со шлейфом…

– Володь, я тебя очень прошу… У нас съемки на три дня рассчитаны. Но я очень больна, у меня температура. Давай напряжемся, сделаем все в один день!

– Да-да, конечно. – Он поднял голову.

И еще дважды на ее глазах происходили страшные вещи: он вдруг становился абсолютно белого цвета и говорил: «Прости меня, ради бога, но я должен выпить глоток!» Она его обнимала, они прохаживались.

– Володечка, я тебя умоляю, ну еще немножечко, ну еще чуть-чуть напрягись – и все!

Еще немного походил, становился пунцовым, потом вполне нормальным, и оператор брался за камеру. (Опытные врачи потом качали головами: «Да он мог умереть в ту секунду».) А они снимали!

Когда актеры сели в автобус, Высоцкому тут же дали бокал шампанского, он выпил, посмотрел на Ию и сказал: «Знаешь, я даже не представлял себе, что я тебя так люблю и уважаю. Отца бы родного задушил! Знаешь, что со мной? Это – я не хочу, но у меня внутри уже физиологическая вещь, не подвластная, это организм… Как будто мне в грудь кипяток вливают вместо воздуха… Я дышать не могу…»

Для Саввиной съемочная площадка была святым местом. И с Высоцким, говорила она, «мы проскочили на юморе те отношения, которые я никогда там не завожу… У нас не было примитивного романа никогда – это я абсолютно честно и откровенно говорю. Если бы он был – я бы тоже не скрывала, потому что этим можно было бы и гордиться. Но вот такие отношения, дружеские, они в тысячу раз прочнее… И Володя это понимал». Он был доволен той ролью (может быть, счастливейшей для Саввиной!), которую сыграла Ия, познакомив его в таганском коридоре с Мариной Влади.

Высоцкий легко, как нож в масло, вошел в круг друзей Ии. Часто приходил к ней домой после спектаклей, усталый. И никто не смел попросить его спеть. Таковы были правила, установленные хозяйкой. Захочет спеть – споет, он знал, где в этой комнате прячется гитара – за пианино… И тогда он пел – нередко до шести утра пел, не переставая. А Ия усаживалась перед ним прямо на ковре и неотрывно смотрела, как рождается это чудо. Он пел в собственное удовольствие, потому что не мог не петь.

Владислав Ходасевич как-то задался вопросом: какая разница между Блоком и Гумилевым? Гумилев был поэтом, только когда писал стихи, а Блок был поэтом каждую секунду своей жизни. «Так вот и Володя, – уверяла Ия Сергеевна, – он каждую секунду своей жизни был поэтом, артистом и певцом. Я бесконечно его любила…»

«Она может быть резкой, может распекать кого-то, может и матерком послать, – любовался любимой актрисой Саввиной Олег Ефремов. – Но это – от народных корней. И если она дружит с кем-то, полюбит кого-то, то не изменит этому человеку никогда».

А потому считала себя вправе при необходимости строго выговаривать провинившемуся Высоцкому:

– Мне сказали, что ты вчера почти сорвал спектакль. Это так?

– Июша, милая, прости, ради бога. Клянусь – не повторится! Не повторится!

На похоронах Владимира Саввина голосила: «Почему он, а не я?!.»

Друзьям рассказывала, что он снился уже после смерти: «Какие-то ступеньки… травка прорастает. Что-то такое старинное. И я спускаюсь по этим ступенькам, он поднимается наверх, подходит, кладет мне руку на плечо и просит… И мы вместе спускаться начинаем. И абсолютно живой! Улыбка!.. И спрашивает: «Ну как ты поживаешь-то?» Я говорю: «Да я-то нормально. Вот, мол, жаль, что… как же тебя-то нет?!.» А он говорит: «Как? Я есть. Я же есть, вот он я!»

* * *

В конце 60-х Одесса казалась Высоцкому оазисом, неким подобием любимой Таганки – таким же «островком свободы» – только в море отечественного кино. Новый директор студии Геннадий Збандут, кандидат философских, между прочим, наук, рискнул настежь распахнуть двери перед творческой молодежью, такой же дерзкой, как он сам, режиссерами, от идей которых шарахались такие киномонстры, как «Мосфильм», «Ленфильм» или Студия имени Горького. Одесские съемочные площадки смело осваивали Говорухин, Юнгвальд-Хилькевич, Кира Муратова, экспериментировали режиссеры-дебютанты Петр Тодоровский и Григорий Поженян, мэтры Марлен Хуциев и Михаил Швейцер. Они сколачивали вокруг себя компании единоутробных «братьев по разуму» – сценаристов, операторов, актеров, которые умели работать, как любил говорить Владимир Высоцкий, артельно.

«Впервые мы познакомились с Высоцким в Одессе, – рассказывала Софья Милькина, спутница жизни и незаменимый второй режиссер Михаила Швейцера. – Мы снимали «Золотого теленка»… Знакомство произошло на квартире у нашего всеобщего друга Петра Тодоровского… Володя пел в тот вечер много, с какой-то огромной радостью. Петя ему подыгрывал… Это был какой-то обвал – темпераментный, яркий – и ощущение подарка нам всем. Осталось впечатление о симпатичном, самобытном, сильном человеке, с которым очень хорошо находиться на одной территории. К этому прибавилось и убеждение, что это сказочно одаренный сочинитель и исполнитель…»

Хозяин дома Тодоровский дополнял: «Лето, жара, открыты все окна. А Володю, когда он заводился, остановить было нельзя. Второй час ночи, стол уставлен коньяком, по комнате вьются клубы сигаретного дыма… Дворничиха снизу уже в третий раз кричит, чтобы мы «это безобразие прекратили»… В конце концов, ее терпение лопнуло и она привела участкового милиционера – молодого парня. Он зашел в комнату – грозный, намеренный бороться с дебоширами – и… увидел Высоцкого, который продолжал петь. И тогда милиционер тихонечко так попросил: «Ребята, а можно я у вас посижу?»

И главное – эти «посиделки» имели творческое продолжение. Пусть не сиюминутное, через годы. Но имели! В случае с Милькиной, Швейцером и Высоцким – спустя 10–15 лет, когда на свет появились «Бегство мистера Мак-Кинли» и «Маленькие трагедии».

А тогда «Вертикаль», «Интервенция», «Опасные гастроли», «Короткие встречи», «Служили два товарища», «Место встречи изменить нельзя», в конце концов, – все эти картины имели одесскую прописку.

«…А на следующий день (это пока еще в Одессе) дали мне почитать еще один сценарий, режиссер женщина, Кира Муратова, хороший режиссер, хороший сценарий, хорошая роль, главная и опять в бороде… сделали кинопробу, – сообщал Высоцкий жене Люсе. – Но это вряд ли выйдет по срокам, а жаль…» И уехал вместе с Говорухиным в горы на съемки «Вертикали».

А Муратова, только-только начав свой первый самостоятельный фильм, неожиданно оказалась у «разбитого корыта». Сперва подвел будущий исполнитель главной роли Станислав Любшин, который предпочел романтическому образу геолога Максима роль куда более романтическую – отважного разведчика Белова-Вайса в фильме «Щит и меч». Вот и пришлось разыскивать Высоцкого среди горных ущелий с покаянным письмом. А потом Кира Георгиевна говорила: «До сих пор благодарна Высоцкому, что он принял ситуацию очень спокойно…»

И тут же у постановщицы возникли проблемы с актрисой Антониной Дмитриевой, которая должна была играть главную женскую роль – чиновницу городского масштаба Валентину Ивановну. Друзья, участники съемок в один голос советовали: «Кира Георгиевна, ну что вы мучаетесь? Вы так классно показываете на репетициях. Играйте сами!» Она решилась. Но встречи с Высоцким все же побаивалась.

«Произошла наша встреча. А это – узнавание своих мыслей и мыслей другого, – позже говорила Муратова. – Мысли становились общими, зажигались новым огнем… Может, это была любовь. На экране точно была. Видно».

«Она гладит его лицо, уши, волосы, нос, но боится… Доверяет только собственным глазам. «Ты, Валя, книжная женщина», – грустно отвечает женщине Максим…» — такими видели отношения героев авторы сценария Кира Муратова и Леонид Жуховицкий.

Кто-то из исследователей творчества Муратовой заметил, что если где Кира и проговаривается, так это в названиях. Значит, «Встречи» и впрямь оказались «короткими»?.. Хотя Высоцкий не раз публично говорил: «Киру Муратову я очень уважаю и люблю. Она прекрасный режиссер… очень талантливый человек… И с удовольствием бы еще снимался…»

Но коль у Муратовой не возникало никаких конкретных предложений, Владимир сам взялся за дело. Примчавшись в Одессу на досъемки очередного куска «Опасных гастролей», он тут же подговорил Хила придумать какой-нибудь эпизодик – специально для Киры. Тот махнул рукой, и роль отважной революционерки Муратовой сочинили. А после съемок режиссер говорил Высоцкому: «Она могла бы стать прекрасной актрисой».

Когда Киру Георгиевну сегодня спрашивают, а каким бы мог стать Высоцкий в наши дни, она не сомневается: «Таким бы и был, что-то писал, сочинял, был бы самим собой. Развивался бы. Писал бы свои песни, если бы его талант не увял… Мне кажется, он бы менялся со временем… Думаю, он был бы все так же талантлив. Но может быть, делал сейчас что-то совсем другое, повернулся какой-то совсем другой гранью…»

* * *

Но перед «Гастролями» Высоцкого вдохновляли прекрасный Красноярский край и свидания на съемках «Хозяина тайги» со знойно-соблазнительной красоткой Лионеллой Пырьевой.

Актриса скромно признавалась: «Мы по жизни были хорошими друзьями. Еще первокурсницей с Володей познакомилась… Вижу, какой-то паренек крутится: то в одной компании поет, то в другой… После занятий постоянно приходил в общежитие. У нас сложились братские отношения, которые продолжались достаточно долго. О любви и речи не было. Я очень ценила Володю, своей душевностью он мог довести до слез. Мы все мало зарабатывали… Как-то я шла в театр, навстречу – Володя. Разговорились, и он проводил меня до самого театра. Попрощались, вдруг зовет. Возвращаюсь, а Володя в руке трешку зажал: «Бери. Я знаю, у тебя денег нет. Ты идешь на спектакль. Там поешь», – говорит. Вот такие у него были порывы…»

Когда после «Братьев Карамазовых» ей предложили роль современной героини в «Хозяине тайги», Лионелла – «леди Ли», как называли ее поклонники, возмутилась: «Хоть роль была и главная, я сниматься не хотела… Грушенька, «Братья Карамазовы», Достоевский – и вдруг… какая-то бабенка типа трактирщицы Нюрки…

Высоцкий меня по-дружески высмеял, долго уговаривал, очень долго: «Мы никогда вместе не снимались, к тому же тебе нужно сняться и в такой роли… В фильме подобрался неплохой коллектив, посмотришь настоящую Сибирь». Наконец я решилась. Надо было отвлечься от черных мыслей, от одиночества после смерти Ивана Александровича Пырьева… А Володя «доконал» меня тогда – ведь он был заводной, одержимый. Сумел убедить, что мне надо переключиться, что я справлюсь с ролью».

Лионелла, конечно, справилась. Да и от черных мыслей отвлеклась. Аборигены – жители Выезжего Лога – утверждали, что «они – Нюрка и Иван Рябой (Высоцкий) – жили вместе и, не скрывая чувств, обнимались и целовались у всех на виду». Так ведь это и в сценарии было прописано! Правда, местный дед, по фамилии Басистный, рассказывал, что артистка, поссорившись с Высоцким, даже пыталась травиться, и за ней из самого Красноярска вертолет с врачами прилетал. Спасли.

Ну а позже Нюрка с Рябым все же поквиталась. Во время съемок репетиций сцены, когда она хлещет обидчика бригадира по щекам, режиссер Владимир Назаров требовал от Пырьевой: «Ты ка-а-ак дай ему по морде! Плохо! Еще раз! Давай, Лина!» Наконец, получилось, вошла в раж. Потом Володька, с удовольствием вспоминала Лионелла, подошел и так, шутя, но с угрозой сказал: «Смотри, я тебе как-нибудь отомщу».

Из «глубины сибирских руд» отправилась очаровательная Пырьева вслед за Владимиром Высоцким в Одессу. Ее ждала роль «несравненной мадемуазель Софи», отважной соратницы господина революционера Бенгальского-Коваленко, героя фильма «Опасные гастроли».

Она считала, что на ее участии в картине именно Высоцкий настоял, когда у Марины Влади что-то не получилось с рабочим графиком. А вот потом герой Бенгальского, в полном соответствии со сценарием, с чувством отвешивал Софии смачные оплеухи. Помня об обещании «мести», еще и просил у оператора: «Дублик, еще дублик!» – «Хватит!» – кричал режиссер. Однако Высоцкий не унимался: «Нет! У меня не получилось!»

«Ну а уж целовал бессчетное количество раз… – не скрывала Пырьева. – В обоих фильмах – и в «Хозяине…», и в «Гастролях» – у нас по сценарию любовь. Только в одном фильме он погибает, а в другом – я его бросаю, потому что он подонок, подлец и ворюга…»

Разумеется, когда в Одессу на съемки вырывалась Марина Влади, поведение и отношения приходилось корректировать. «…приехала Марина, – досадовала Пырьева. – Подкатила на «Волге». Володя тотчас увидел ее, подлетел к ней, затем последовал долгий-долгий поцелуй, как иной раз бывает в фильмах. Одесситы, окружившие их, были в полнейшем восторге: «Ой, вы посмотрите сюда, это же Марина Влади!..»

Ревнующей женщине нелегко было скрывать свое раздражение: «Поселилась наша романтическая пара не в гостинице, а на даче – или у Говорухина, или у Юнгвальда-Хилькевича… Когда с ним на съемках была Марина Влади, ему было вообще ни до чего…»

Ну и Хилькевич «подливал масла в огонь», живописуя Лионелле их приключения в портовом ресторане: «Какие-то девчонки бросились к Марине за автографом… Получили, повернулись, и тут их осенило, кто сидит рядом с «Колдуньей»!.. С ними началась просто истерика…»

Хотя до момента личного знакомства режиссер не признал Влади, когда вся киногруппа обедала в подвальной столовой Дома ученых. «Сидел Высоцкий за столом с какой-то женщиной, которая преданно, с любовью смотрела на него. Я подумал: «Очередная поклонница. Но могла бы быть и получше…» Хотя и Высоцкий тоже смотрел на нее с обожанием. Он меня представил – Влади! Марина была рыженькой, веснушчатой, без макияжа – в жизни не такая уж красавица, как на экране. Она ела борщ. Помню, тогда еще подумал: «Это же надо, француженка и ест алюминиевой ложкой в нашей столовой…» Через пару дней мы выехали на съемки в Николаев. Марина была при Высоцком. После съемок мы отдыхали на берегу лимана: вино, бычки… И я видел, как она спасала своего любимого. Высоцкий был «в завязке», и Марина, не давая пить возлюбленному, брала из его рук стакан и пила за него…»

«На меня никто не обращал внимания, и я была свидетельницей краешка этой большой любви, – вспоминала малолетняя дочь режиссера Наташа. – Как-то они отправились с визитом, но минут через пять вернулись – Марина подвернула ногу. Володя встал на колени и, глядя в светлые глаза, поцеловал ее стопу…»

Вообще появление Марины в Одессе было чистой воды авантюрой, действительно «опасными гастролями». «Она тогда находилась в Москве, – рассказывал Хилькевич, – но как гражданка западного государства не могла свободно перемещаться по Союзу. КГБ, слежка – все это было. И тогда я позвонил Марине и велел купить билет на самолет на чужое имя – тогда в авиакассах не спрашивали паспорта. Но чекисты, видимо, подслушали наш разговор и готовились снять ее с рейса. Однако недооценили ее желание увидеть Володю! Она улетела не тем самолетом, на который у нее был билет, а на пару часов раньше. КГБ ее потерял, а Влади и Высоцкий полтора месяца жили в моей одесской квартире».

Одесские гранд-дамы, замечая на улицах родного города Высоцкого в обнимку с Мариной Влади, шушукались: «Она такая красивая, что она в нем нашла?» Новая подруга Марины Вероника Халимонова, желая развеять Маринины подозрения относительно легкомысленного Володиного поведения в ее отсутствие, со смехом передала ей мнение одесситок. Марина не удержалась и тут же сообщила об этом Высоцкому. «Потому, – предполагает Вероника, – он так серьезно потом на меня смотрел».

Остается только гадать, кого имел в виду поэт, напевая:

Ну а женщины Одессы —

Все скромны, все – поэтессы,

Все умны, а в крайнем случае – красивы…

Роман Высоцкого с Пырьевой скорее всего был скоротечен и, простите великодушно, угарен. Лионелла не скрывала, что как-то раз «я его приютила в квартире, когда отовсюду его гнали. Я в то время уезжала сниматься в Ленинград, и впоследствии в одной из его песен возникли такие красноречивые строки: «Молодая вдова пожалела меня и оставила жить у себя…» (так в тексте. – Ю.С.). Может, я слишком самонадеянна, но песня явно навеяна нашими с Володей отношениями…»

Обычно, говорила она, он ко мне заявлялся пьяненьким, страшно бледным, но тихоньким. Частенько просил кардиомин. Когда ему совсем становилось худо, брел по стенке до диванчика и засыпал… И однажды Лина не выдержала: «Еще раз придешь в таком виде, отправлю в больницу!» Так и случилось. Знакомый психиатр увез пьяного в дым поэта в «Склиф». Потом при встрече Высоцкий не сдерживал злости: «А-а, это ты меня упрятала туда!»

И вскоре их отношения прекратились. В 1976-м молодая, 38-летняя вдова вышла замуж за актера Олега Стриженова, который утверждал, что к прошлому он Лионеллу не ревнует. Но со спектакля «Гамлет» на Таганке демонстративно ушел. «Он вышел из зала, когда Володя стал читать «Быть или не быть», но не из ревности, – объясняла «леди Ли», – а потому что не смог вынести несоответствия Высоцкого сценическому образу. Позднее, столкнувшись с Владимиром Семеновичем в ВТО, Олег сказал: «Володя, извини, но какой ты Гамлет? Гамлета должен был бы играть я!»

Многие считали, что Марина Влади в любой ситуации вела себя прекрасно, мудро, тактично, дипломатично. «Я помню дачу, – рассказывал режиссер Геннадий Полока, – когда сидит Марина, через два места – Иваненко, еще через три места – Абрамова… Или сдачу «Интервенции»… Рыдала Абрамова, рыдала и обнимала Володю, хотя они уже расстались. Очень взволнована была Марина, но скромно, только пожала ему руку…»

«Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял…» —

предлагал своей возлюбленной поэт.

Первым таким «раем» для них оказалась комнатка в квартире Всеволода Абдулова в центре Москвы, в знаменитом доме на улице Горького, стены которого с успехом могли бы заменить могучие мемориальные доски. «Мы, – вспоминает Марина, – тут в первый раз вместе жили, как говорится. И Севочка одолжил нам свою комнату».

Она целомудренно описывала тот знаменательный день и свои чувства к Владимиру: «Мы обедали у одного из его друзей. И я говорю ему: «Я остаюсь с тобой». От радости он безумствует. Я тоже. И так тихая любовь становится страстью. Я действительно встретила мужчину моей жизни… Мне всегда думалось, что в мужчине я искала своего отца. И вот в Володе есть что-то от бесконечной преданности, одаренности, от личности исключительно общей с моим отцом».

…В очередной раз собираясь в Москву, Марина ломала голову над тем, где же на этот раз можно будет без помех встретиться с Володей. Гостиницы отпадали – дежурные коридорные бдительно следили за стрелками часов, и, едва те касались цифры «11», тетки начинали ломиться в двери номеров недисциплинированных постояльцев. В квартирке Высоцких в Черемушках неотлучно маячила мама, Нина Максимовна. В гостях у всех Володиных друзей они уже успели побывать… В общем, смех и грех. Дурацкими этими проблемами Марина поделилась с Катей Барсак, дочерью знаменитого парижского режиссера с российскими корнями.

Катя рассмеялась:

– Сочувствую. Cитуация чисто анекдотическая: есть с кем, есть чем, но – негде… Я тебя выручу. У моего московского жениха Гуджи, о котором я тебе рассказывала, в самом центре есть замечательная мастерская, очень уютная. Правда, в полуподвале, но это ерунда… Ты когда в Москву собираешься?.. Прекрасно, я в эти дни тоже там буду и вас познакомлю… Все будет хорошо!

Художник Гуджи Амашукели в то время числился дизайнером комбината прикладного искусства при Худфонде. Ему полагалась мастерская, где он должен был разрабатывать всякие никчемушные модели детских игрушек, поделок и прочей безделицы.

«Однажды я работал в своей мастерской в Тихвинском переулке, – вспоминал Гуджи, – и заметил, как мимо окна туда-сюда проходят красивые ноги. Это меня заинтриговало, я вышел на улицу. Оказалось, Марина Влади, прохаживаясь, ждала Высоцкого. Тут как раз подошел Володя, и мы познакомились». Так мастерская Амашукели превратилась для Высоцкого и Влади в «явочную квартиру».

Вот и недостающая деталь! И в песне «О любви в эпоху Возрождения» появились строки:

Дело теперь за немногим —

Нужно натуры живой, —

Глядь – симпатичные ноги

С гордой идут головой…

Романы Владимира и Марины, Кати и Гуджи шли параллельными курсами. В 1974-м художнику позволили перебраться к законной жене в Париж, и мастерская в Тифвинском обрела нового хозяина. Правда, к тому времени Высоцкому уже удалось, пусть временно, но решить извечный «квартирный вопрос». А «мастера Гуджи» (грузинская фамилия была труднопроизносима) знатоки сегодня сравнивают с Фаберже, его работы украшают музеи, галереи и частные коллекции во всем мире.

…Испив сполна все прелести совместного проживания с Ниной Максимовной, будущие молодожены вплотную занялись поисками хоть какого-то, но отдельного, укромного пристанища. Сначала сняли квартиру у некогда популярной эстрадной певицы Капитолины Лазаренко в Каретном Ряду, потом у старого мосфильмовского сценариста в районе станции метро «Аэропорт». Но вот, наконец, им повезло – на целых два года (!) удалось снять более-менее приличную квартиру в Матвеевском (малоизвестный журналист Костиков, будущий пресс-секретарь будущего российского президента Ельцина) отправлялся в длительную загранкомандировку.

На радостях Марина «челноком» тащила из Парижа какие-то необыкновенные светильники, легкую мебель, шторы, посуду и прочую кухонную утварь. Поэтесса Инна Гофф, оказавшись здесь на какой-то вечеринке, все оглядывалась по сторонам и недоумевала: «Странный дом. «Смесь французского с нижегородским». На полу шары-кресла, похожие на гигантские сдутые футбольные мячи. Рядом расписанные красно-золотыми узорами хохломские столики и скамеечки. Впрочем, это ведь временное жилье. Чужое».

Но это был первый уют в жизни Высоцкого.

«Мы всегда на краю расставания и новой встречи, что заставляет не замечать ненужные мелочи, раздражаться, – говорила Марина. – Долгие годы мне нравилось быть любимой. Я любила мужчин – мне нравилось в них мое отражение… Я любила любовь, удовольствие, получаемое мною, и сознание обладать кем-либо. И безусловно, я верила, что отдаю всю себя, и не выносила, не получая взаимности. Для меня невыносимо быть обманутой, я рвала все отношения… Либо живешь с человеком и никого рядом, либо живи одна. В моей жизни всегда было так! Никаких авантюр! Никогда! Это вовсе не пуританство. Это моя личная мораль… У меня необычайная жажда быть любимой, единственной, землей и небом. Быть всем. И если я замечаю, что это совсем не то, я спускаюсь с небес. Володя заставил меня измениться!.. Иногда он нуждается в материнской помощи, чтобы я потрепала его за уши. Он меня подавляет своими признаниями: «Я приношу все к твоим ногам, но отдавай мне тоже все…» Безумие нас обоих. Общее наше безумие…»

Ну что мы делаем, Маринка!

Ведь жизнь – одна, одна, одна…

А несколько лет назад, когда в феврале 72-го года, умерла мама Влади, у осиротевшей Марины промелькнула шальная мысль: а что, если навсегда вместе с детьми перебраться в Москву?.. Эта идея у Высоцкого восторга не вызвала. Даже в своем дневнике он записал: «Я пока еще точного отношения к плану переезда в Москву не имею, но что-то у меня душа не лежит пока. Не знаю почему, может быть, потому что никогда не жил так и потому внутри у меня ни да ни нет. Но Марина очень хочет и решила. Ну что ж, поглядим. Дети хорошие, а я привыкну, может быть…»

Марина была благодарна Владимиру за самое доброе отношение к ее сыновьям: «Он открыл им Россию. Если бы не он, им, может быть, никогда бы и не довелось ее увидеть. Володино влияние было колоссальным. Мои сыновья обожали его, если не сказать – боготворили. Он не был им отцом по крови, но они, может быть, даже сильнее, чем можно любить отца, любили его – как друга, своего парня, как брата… Особенно любил его мой младший – Володька… Они тогда были маленькие и тянулись к Володе, как крошечные зверечки, ласкаясь и получая нежность и ласку, доброту и сердечность. И только потом, позже, когда подросли, поняли, с каким человеком их свела судьба, великим человеком, которого они и поныне называют отцом. Хвастают, словом… Средний, Петька, не без его влияния увлекся игрой на гитаре. Тогда Володя подарил ему инструмент. С его легкой руки юношеское увлечение сына стало теперь его профессией…»

Встречая «парижский десант», Высоцкий посмеивался: «Ну, теперь я заведующий детским садом – вас трое, у меня двое. Целых пятеро ребятишек…» Для Александра Митты появление оравы детей Марины в его доме всегда было сравнимо со стихийным бедствием: «Приезжает из Парижа молодая женщина, с детьми под мышкой, один все время где-то что-то отвинчивает, второй носится, как кусок ртути… И Марина, спокойная, невозмутимая, сидит в этом бушующем маленьком мире. Появляется Володя со своими проблемами и неприятностями. Она и этого успокаивает».

Но вот свершилось! В 1975 году стала реальностью мечта – первая и последняя своя (!) квартира Высоцкого в кооперативном доме № 28 на Малой Грузинской. Когда будущие жильцы тянули жребий, кому из «художников-графиков» (так назывался кооператив) что выпадет, Владимир с Мариной находились за кордоном. Тянуть жребий пришлось Нине Максимовне. Выпал Высоцким 8-й этаж. Мама в дом, как полагается, с хлебом-солью, в бутылку с водой поставила березовую веточку. А новоселы, вернувшись из поездки, тут же затеяли капитальный ремонт. Марина все планировала, мебель присматривала. Высоцкий взялся за обустройство кухни в русском стиле, непременно с лавками, объяснял мастерам, какими он хотел бы видеть книжные полки – крепкими и надежными.

Алла Демидова вспоминала, как пришла на Малую Грузинскую еще перед новосельем. Дверь открыла Влади с дрелью в руках. «Марина, – спрашиваю, – а что вы делаете?» – «Привинчиваю в ванной шурупы». – «А Володя?» – «А Володя, как настоящий русский мужик, лежит на диване с книжкой…» Еще одна зоркая женщина – Евгения Лозинская, редактор фирмы «Мелодия», при знакомстве с Мариной сразу заметила, что ногти на руках «колдуньи» были короткими, малоухоженными, будто обломанными. Представьте себе! Влади же снисходительно пожала плечами: «Женечка, знаешь, как я живу? У нас же в квартире ремонт… В Москве купить ничего невозможно. Все стройматериалы мне приходится возить из Парижа. Вплоть до гвоздей, которые сама же и забиваю!»

– А Володя?

– Ну что Володя? Ему же некогда… Вот его обычный график. В 10 утра он на «Мосфильме» – съемки. Потом репетиция в театре. После спектакля – или концерт, или отправляемся в гости к друзьям. Домой возвращаемся в лучшем случае не раньше двух ночи. Дома – сразу за письменный стол, и работает часов до пяти утра. А в десять снова киностудия, театр и так далее…

Новую квартиру Марина очень хотела обставить старинной мебелью. Бродила по «комиссионкам». Только все не то. Но вот Елочка, мама Севы Абдулова, подсказала, что наследники знаменитого театрального режиссера Александра Таирова спешно распродают его антикварную мебель и всякую домашнюю утварь. Поехали, посмотрели, все очень понравилось.

«Старинная, красивая, но не какая-то особенно ценная, – рассказывала Влади, – просто эта мебель имела душу, не то что современная чепуха… Нам она была дорога еще и тем, что принадлежала людям театра…» Тут же присмотрели большой письменный стол с многочисленными ящичками, кресло темного дерева, секретер «очень дамского вида», горку для посуды, изящные стулья… Для продажи предназначались и старомодные платья, некогда принадлежавшие жене Таирова Алисе Коонен. Марине приглянулись два, расшитые жемчужинами и темными агатовыми бусинками.

Грузчики выносили мебель, а во дворе полным ходом уничтожался домашний архив Таирова – огонь костра безжалостно пожирал письма Анри Барбюса и других писателей, редчайшие фотографии, в том числе портрет Коонен в роли Федры, гениальные рисунки режиссера. Глядя на это, Высоцкий грустно заметил: «Целая жизнь, а не осталось ничего, кроме нескольких вещиц».

А вот по Москве тут же поползли разговоры, что Высоцкий и Влади активно скупают антиквариат и контрабандой переправляют в Париж…

Пока на Малой Грузинской шел ремонт, Владимир с Мариной расположились в гостеприимном доме таганского приятеля Высоцкого Ивана Дыховичного. Квартиранты хозяевам не мешали.

«Марина, – рассказывал Иван Владимирович, – вообще очень контактный человек… И наоборот, неконтактный, если человек ей несимпатичен. Она никогда не подыгрывает. В ней есть русская душа – она может легко забыть что-то или бешено полюбить вдруг, неожиданно… В Володиной жизни это было достаточно светлое пятно. Она потребовала от него сознательного ощущения, что есть женщина, что есть любовь, потребовала серьезного отношения к этому и ответственности за это. Все говорили: вот, ему нужна была такая жена, которая всегда была бы около него… Да не нужна ему была такая жена! Ему, наоборот, нравилось, что это была не жена, а скорее любовница… Конечно, в высоком смысле этого слова…»

Квартирование у Дыховичных небезопасного барда смущало соседей. Тесть (член Политбюро ЦК КПСС Дмитрий Полянский) однажды сообщил зятю, что в «инстанции» поступают сигналы трудящихся, будто в номенклатурном доме поселился какой-то подозрительный человек с какой-то явно валютной проституткой, они разъезжают на машине с иностранными номерами, а самое главное – не здороваются с соседями. Когда на следующее утро Высоцкий вышел из подъезда, он тут же кинулся к «заявительницам», сидящим на лавочке, поклонился им в пояс, рухнул на колени и во всю глотку заорал: «Здравствуйте, тетки!»

Потом у Влади стали возникать новые проекты жизнеустройства – например, приобрести дом где-нибудь под Москвой. «Марина… все время долбила мужу в темя, что пора приобрести дачу или дом, – любил вспоминать Эдуард Володарский. – Мол, надоело жить в Москве, в квартиру вечно припераются его пьяные друзья». И начались поиски. Вместе с художником Борисом Диодоровым Владимир колесил по пригородам и близлежащим деревням. «Решил купить себе дом, – сообщал Высоцкий о своих планах Золотухину. – Тысяч за 7… Три отдам сразу, а четыре в рассрочку. Марина подала эту идею… Дом я уже нашел, со всеми удобствами, обыкновенная деревянная дача в прекрасном состоянии, обставим ее… У меня будет возможность там работать. Марина действует на меня успокаивающе…»

Мечта о загородном доме в итоге воплотилась в сооружение дома на дачном участке того же Володарского в писательском поселке Красная Пахра. В свое время он выкупил большое дачное строение у вдовы поэта Семена Кирсанова. Но на территории, помимо всего прочего, стояла еще и времянка. Вот Володарский и предложил Высоцкому: приведи ее в порядок – и живи там сколько угодно в свое удовольствие. Высоцкий сразу идеей загорелся, все осмотрел и предложил времянку снести, а из бруса, который он непременно добудет, построить настоящий дом.

– Терем? – ухмыльнулся Володарский.

– Почти, – серьезно ответил заказчик.

К марту 1980 года затяжная стройка была почти завершена. Хотя на основного домовладельца постоянно «наезжали» соседи – Юлиан Семенов, Эльдар Рязанов, главный редактор журнала «Юность» Андрей Дементьев, Григорий Бакланов: чего это там у тебя Высоцкий за дом строит, это же незаконно. Володарский открещивался: это не дом вовсе, а так, служебное помещение для моего личного архива и библиотеки. Хотя писатели в общем-то напрасно переживали насчет своего будущего беспокойного соседа. В Пахре Владимир Семенович появлялся редко. А приезжая, обычно оставался ночевать в доме Володарского.

Увы, история с домом Высоцкого имела грустное продолжение, став предметом тяжбы между наследниками умершего поэта, его вдовой и самим Володарским. Но это будет уже потом, в другой жизни…

«Люблю тебя сейчас не тайно – напоказ!» —

эти строки Высоцкий получил законное право написать после официального бракосочетания с Мариной.

В 1969 году в Ленинграде Влади познакомила суженого со своей мамой, впервые, спустя полвека после революции, приехавшей в Россию. «Он ей очень понравился. Она сказала: «Вот очень хороший мальчик…» Добавила, что у него очень красивое имя. Марина корректно ей возражала: «Он очень хороший человек был, но не очень хороший мальчик…» И почувствовала, что мама «впервые приняла в твоем лице мужчину в моей жизни…» Но знала: ее маму весьма устраивало то, что Высоцкий не мог уезжать из своей страны и, следовательно, претендовать на их дом, вторгаться на их территорию. Это было удобно для нее во всех отношениях. Он не был обременителен…

Итак, 1 декабря 1970 года, будний день – вторник. Москва, улица Грибоедова, районный Дворец бракосочетаний.

У здания загса уже битый час топчется продрогший на ветру служивый человек, который обязан встретить и препроводить «брачующихся» в кабинет заведующей. «Ну, где же они?» – в который уже раз повторяет он про себя. От холода и волнения у него зуб на зуб не попадает. Наконец подкатывает такси, и из машины выходят – быть того не может! – живые Марина Влади и Владимир Высоцкий!

– Здравствуйте! Вы представить себе не можете…

– Да можем, можем, – успокаивает его Высоцкий. – Давай веди нас поскорее, Сусанин…

Молодой человек указывает путь: «Вот сюда, теперь вниз по лестнице, осторожнее, пожалуйста… Аккуратнее…»

А невеста – божественная женщина! – хихикает и вполголоса шепчет жениху: «Когда этот идиот-таксист в очередной раз сказал, что этот день – лучший в его жизни, и, повернувшись к нам, захохотал, я решила, что этот день, наверное, будет последним для нас с тобой. Ты видел, как он, болван, еле успел увернуться от встречной машины?!. Я тогда подумала, что я сейчас его точно убью!..»

Высоцкий добродушно усмехнулся: «Но довез же все-таки в целости и сохранности. Ты лучше под ноги смотри…» Они все шли и шли какими-то подвальными коридорами, перешагивая через лужи. М-м-да, а запашок тут тот еще, молча оценил жених, покосившись на невесту. И вот, наконец, еще один лестничный пролет – теперь уже вверх – и молодожены у дверей кабинета начальницы загса. Здесь их уже ждут свидетели – французский журналист Макс Леон и московский актер Сева Абдулов. Рядом – белорусский режиссер Виктор Туров и композитор Оскар Фельцман с супругой.

– Ребята, опаздываете!

– Сева, скажи спасибо, что живы остались. – Марина уже собралась пересказывать, с какими приключениями они добирались сюда с этим шофером-убийцей. Но двери широко отворяются, и молодых встречает улыбающаяся, взволнованная свадебная тетя.

Владимир познакомился с ней, когда договаривался, чтобы все церемония прошла тихо, скромно, без шума, марша Мендельсона и не в большом зале, а именно в ее кабинетике, без посторонних. Дама «проконсультировалась» с теми, с кем было необходимо, и обещала сделать все, товарищ Высоцкий, на высоте, тут же смутившись от своего невольного каламбура. А в душе молилась: Господи, пронеси!..

После морозной улицы и марш-броска по подвальным лабиринтам жара в кабинете молодоженам кажется тропической. Они сбрасывают верхнюю одежду, шапки и пальто и остаются в скромных водолазках – Владимир в голубой, Марина в бежевой. Абдулов вспоминал: «Свадьба была странная. Мы тогда были бедные, с деньгами и работой – проблемы, поэтому обошлись без цветов и нарядов…»

Выслушав дежурные слова от служивой дамы, молодожены поставили свои бесценные автографы в каком-то толстом, прошнурованном журнале.

– У нас это называется амбарная книга, – шепнул Владимир на ухо невесте, нет, pardonne, теперь законной уже жене. Он внимательно разглядывает свидетельство о браке и поднимает его над головой: свершилось! Бдительный Туров на всякий случай проверяет документ и трогает за плечо Абдулова: «Сева, тут какая-то странность – о «соединении» граждан двух СССР и Франции…»

Беспечный свидетель только отмахивается:

– Да ладно тебе, все потом, потом… Как Вовка говорит, разберемся…

А Высоцкий, приобняв Марину за плечи, уже вступает в большой зал и сквозь толпу новобрачных, под марш бессмертного Мендельсона устремляется к выходу…

А вечером отметили это событие в абдуловской квартире, рядом с Большим Каретным. Славно посидели. Туров даже на поезд опоздал. Вернулся с Белорусского вокзала в расстроенных чувствах, а Высоцкий сразу все понял и подсказал:

– Так, Витя, звони жене. Скажешь: Минск не принимает по метеоусловиям…

И тосты за новобрачных продолжались еще полночи.

Более масштабное свадебное застолье наметили провести уже 12 декабря, в субботу, в однокомнатной квартирке-студии на 2-й Фрунзенской набережной, снятой у знакомой певицы, укатившей на гастроли.

«Он мог бы закатить свадьбу на Манежной площади – все равно не хватило бы мест, – говорил Андрей Вознесенский. – Помню, он подошел и торжественно-иронически произнес: «Имею честь пригласить вас на свадьбу… Будут только свои».

Муза поэта Оза-Зоя Богуславская потом уточняла: «Любимов – «главный генерал» на свадьбе Володи с Мариной Влади… Притихший, немного растерянный Юрий Петрович (куда заведет его главного артиста этот судьбоносный шаг?!) пьет за молодоженов, желает им счастья на скрещении неведомых франко-русских дорог. И все же есть в этом что-то нарочитое или недосказанное, словно все стараются обойти тему неминуемого скорого отъезда Марины Влади… Всего на Фрунзенской набережной – несколько друзей. Пироги, жареная утка, заливное – меню признанных кулинаров Лили и Саши Митты…»

Конечно, тут и свидетели церемонии бракосочетания, и жена Любимова Людмила Целиковская, и скульптор Зураб Церетели… Андрей Вознесенский откупоривает принесенную бутылку столетнего разлива, Зураб Церетели – вино.

Высоцкий был удивительно тихим в тот день, ничего не пригубил. «Что делает жених на свадьбе? Он на свадьбе пел, – рассказывал Александр Митта. – Два часа для нас пел. И для него это была минута счастья. Его не надо было просить. Он сам ждал этого момента…»

Но настроения нет, чувствовал Церетели. Володя на диване лежал, на гитаре играл. «А у меня характер такой: чувствую, будто моя вина, что праздник не состоялся, – вспоминал художник. – Тогда говорю: поехали в Тбилиси, там гулять будем! И сделали свадьбу. Грандиозную! Сказка!..

Моя жена Инесса накрыла стол, блюда подавались на старинном андронниковском сервизе, фрукты и овощи на серебряных подносах. Лобио, сациви, шашлыки, маринованный чеснок с душистой зеленью… Тут же великолепные букеты цветов, от которых исходил тонкий аромат.

До шести утра песни пели, на бутылках танцевали, веселились. Правда, потом один эпизод случился: Марина случайно ударила ногой по столешнице, и вдруг огромный дубовый стол, заставленный посудой, бутылками, сложился вдвое, и все полетело на пол. На Кавказе есть примета: если на свадьбе потолок или стол начинают сыпаться, значит, у молодых жизнь не заладится. Я это понял, и все грузины вокруг поняли, но мы постарались виду не показывать, продолжали гулять, будто ничего не случилось. Однако я уже знал: Марине и Володе вместе не жить…»

Невеста, естественно, возлагала вину в случайном происшествии за праздничным столом на жениха: «Ты неловким движением опрокидываешь часть раздвижного стола – дорогая посуда падает и разбивается вдребезги. Мы в ужасе. Как бы отвечая на наши смущенные извинения, хозяин проводит рукой по столу, смахивая все, что стоит перед ним. Тамада говорит:

– Тем лучше, можно начать сначала…»

Праздник продолжался. Крики первых петухов застали молодых в белых одеждах, сидящих во главе стола. Каждому в небольшой рог наливают вино. Бокалы из старинного хрусталя предназначаются только для воды… Звучат поэтические тосты: «Пусть ваш гроб будет сделан из досок того дуба, который мы сажаем сегодня – в день вашей свадьбы!», «Пусть ваши правнуки даже на черном рынке не смогут достать билеты на ваши спектакли!» и, само собой, «Забудем ли мы выпить за нашего великого Сталина?!.»

В спальне новобрачных ждал щедрый дар гениального мистификатора, или, как его еще называли, «человека не из жизни», удивительного режиссера и художника Сергея Параджанова: пол в комнате был устлан ковром из разноцветных фруктов. А на постели распахнула крылья роскошная старинная шаль с приколотой запиской в два слова: «Сергей Параджанов».

Зураб Церетели признавался: «Я никогда не забуду лицо Марины Влади, какое было у нее во время медового месяца. Ни в одном фильме, ни на одном, самом удачном снимке она не была так обворожительно, так неотразимо, победительно красива!.. Я видел Марину, когда она утром выходила из спальни, и ее, словно сияние, окружала любовь».

Потом художник видел: она сидит на большом валуне в золотом ореоле развевающихся во все стороны волос, а Володя у ее ног присел на одно колено и с дикой страстью поет под гитару. И горное эхо разносит могучие раскаты его голоса. В деревне беспокоятся собаки, и внизу маленькие черные фигурки людей, сняв головные уборы, с изумлением внимают доносившемуся – словно с неба – голосу…

* * *

– Лена? Алло, привет, это Саша.

– Да, привет.

– Знаешь, я вчера совершенно случайно слушал новости из нашей «Слободы»… (Так они между собой называли «Радио «Свобода», старуху «Би-би-сиху» и прочие западные радиоголоса.)

– И что?

– Так вот, ссылаясь на какую-то французскую или итальянскую газетку, эти ребята сообщают, что в Москве Марина Влади, французская актриса, получившая мировое признание… Ты слушаешь?

– Да!

– «…Вышла замуж за русского актера и певца Владимира Высоцкого. Представляешь?.. Вот и дальше они говорят, что церемония бракосочетания состоялась с участием представителей официальных органов по регистрации актов гражданских состояний во Дворце бракосочетаний в присутствии лишь свидетелей. Это была предельно краткая церемония, совершенно не носившая публичного характера, на ней не было ни посторонних, ни фоторепортеров…» Что скажешь?

– Ничего, – безжизненным голосом отозвалась Лена Шербиновская. – Спасибо, Саша. – Положила трубку. И обернулаь к сестре. Люся сидела на диване с книжкой. Лена метнулась в соседнюю комнату, сорвала висевшую на гвозде гитару Высоцкого и со всего маху шарахнула ею по стене. Вдребезги! В щепки!

Какой же роскошный подарок преподнес Высоцкий всем профессионалам и любителям досужей болтовни – от Лубянки до Магадана – своей женитьбой на Марине Влади. «Отрабатывали версии», судачили, судили-рядили: уедет – не уедет? Вернется – не вернется?

«Стол, полный людей! Человек двадцать пять – тридцать. И все обсуждают: а вдруг насовсем уедет? – вспоминала домашний вечер Ия Саввина… – Стук в дверь, входит Володя. И все… замерли, настала мертвая тишина, и все на него смотрят… Он встал в дверях, обвел всех глазами, взял гитару из-за пианино, где она всегда стояла (и он это знал), и тут же, в дверях, спел:

Не волнуйтесь – я не уехал,

И не надейтесь – я не уеду!

Он, конечно, не слышал, о чем до того шел разговор, но по паузе понял состояние нашей компании…»

Золотухин жаловался: «В Ленинграде меня замучили: «Правда, что он женился на Влади? А в посольстве была свадьба? Они получили визы и уехали в Париж?» Даже коллеги-актеры (например, Стржельчик и Соломин) не могут удержаться от вопросов: «А правду говорят, что он принял французское гражданство? Как смотрит коллектив на этот альянс? По-моему, он ей не нужен…» В самом театре – недоумение и все те же «слухи, как старухи…» Режиссер-практикант Геннадий Примак, пробовавший себя в «Тартюфе» и «Что делать?», по простоте душевной сунулся к Высоцкому: «У меня тут спрашивают…» Владимир рассвирепел: «Ну и что, ну и что, что спрашивают, ну, зачем мне-то говорить об этом? Мне по пятьсот раз в день это говорят, да еще вы тут…»

«Кумир нарушил правила игры, – был прав Валерий Золотухин. – Любовь и роман с Мариной обернулись ему ненавистью толпы. Толпа не может простить ему измену с западной звездой…» А еще точнее высказался актер Зиновий Высоковский (бывший коллега Владимира Семеновича по Театру миниатюр): «Володя совершил небывалое – женился на француженке, на всемирно известной, красивейшей женщине. Мужское население СССР даже во сне такого в то время представить себе не могло… Он украл мечту всех мужчин Советского Союза!»

В глазах родителей Высоцкого роман сына с иностранкой (!) выглядел безусловным политическим скандалом и сулил неприятности.

Семен Владимирович вломился в квартиру младшего брата и, не успев отдышаться, прямо с порога, признался:

– Лешка, я только что с Лубянки…

– Вызывали, что ли? – спокойно спросил Алексей.

– Нет! Сам пришел, заявил, что мой сын женился на иностранке. Как только разрешили?

Выдержки бывшему боевому летчику было не занимать: «Ты думаешь, они этого не знали?»

– Дело не в этом, ты, Леша, ни черта не понимаешь!

– Ну и что же они тебе сказали?

– Сказали: «Спокойно, товарищ Высоцкий. Мы в курсе. Она – член Французской компартии».

– Ну вот и спи спокойно, Сеня.

– Как же, уснешь тут!..

* * *

Когда ее спрашивали: «Ты что, во всей Франции не смогла найти себе мужа?» – она задиристо отвечала: – «Там – шарман, а здесь – мужик…»

«Мужик», само собой, хотел жрать.

По мнению друзей, Марина была прекрасной кулинаркой. Фирменное блюдо? Она гордилась, что их было много – и спагетти в разных видах, и японские блюда из сырой рыбы. А острые соусы, которые она сама придумывала?!. К французской кухне относилась напряженно – «требует чересчур много времени». Из русской предпочтение отдавала борщу и супам. Впрочем, Володе было совершенно все равно, что он ест. «Так что не этим я его заманила. Мог съесть ломоть хлеба с чаем – и остаться довольным», – улыбалась она. Занимался ли кулинарией сам Высоцкий? Случалось. Но не часто. Да и то, разве что яичницу и поджарить кусок мяса.

В Москве она безропотно ходила по полупустым гастрономам, сдавала пустые бутылки, наводила порядок в квартире, пылесосила, выносила мусор. Сосед по Малой Грузинской, художник Гриша Брускин, вспоминал, как «позвякивая пустыми бутылками в плетеной корзине, спешила в приемный пункт стеклотары красивая Марина Влади».

Марина с удовольствием обучала мужа секретам мастерства вождения авто. Сама она управляла любым автомобилем просто великолепно, считал режиссер Виктор Туров, машины знала и чувствовала прекрасно. Обучая Володю и приручая его к рулю, она сильно переживала за него. У нее автоматизм вождения автомобиля был выработан до идеальности.

К слову, Марина Влади так же прекрасно справлялась с управлением спортивных самолетов.

При всей своей самостоятельности и независимости ей порой просто нравилось подчиняться, следовать Володиным советам, требованиям, просьбам. И в этом была своя мудрость. Ей казался убедительным такой пример: «Я бросила курить, когда меня попросил об этом Володя. Я бросила мгновенно и навсегда».

Она только в превосходной степени говорила о своем «Володье»: «Он был очень-очень нежный. С ним было так легко жить… Когда был в своем нормальном состоянии, он был мягким, добродушным, тактичным и очень щедрым. Он был работяга. Работал днем и ночью. В этом смысле он был очень сильным, но не был «твердым».

Да он и сам об этом знал:

Я не был тверд, но не был мягкотел…

Близко наблюдая семейную жизнь друга и соседа по Малой Грузинской, режиссер Александр Митта считал определяющей роль Марины: «Она спасала его от многих сложностей жизни. Но это не то, что она, размахивая крыльями, порхала, как ангел, над семьей… Нет, но она действовала успокаивающе… Она мотается из Москвы в Париж, из Парижа в Москву по первому намеку, что у Володи что-то не так, бросает все, детей под мышку – и сюда… Надо было сделать так, чтобы все эти сложности таились только в ней, чтобы они никому не были заметны, чтобы для Володи было лишь успокоение, только окружить его заботой… А у нее свои заботы: она – актриса, талантливая, в расцвете, пользующаяся спросом, продюсеры отказываются с ней работать. Они отыскивают выгодные контракты, а Марина отказывается…

Все праздники мы отмечали вместе у нас дома: и Володины дни рождения, и театральные премьеры, и Новый год, и Пасху, и Рождество, – все что угодно. И 1 Мая нужно было посидеть, и 7 Ноября – непременно. Любым случаем пользовались, чтобы собраться вместе… Когда Марина только появилась в нашей компании, она как-то сказала: «Ваше счастье, что вы не понимаете, насколько бедны!»

А им ведь просто не с чем было сравнивать.

* * *

В жизни Влади и Высоцкого постоянно присутствовал VIP (очень важная персона) – телефонистка международной станции, «07 – мадонна», владевшая магическим даром – сокращать любые расстояния между ними.

Для Марины Влади ее телефонный аппарат был почти что живым существом – «бурный, временами слишком молчаливый, ненавидимый или любимый». Телефонистки, незримые свидетельницы взрывов нежности и любви, их ссор и размолвок, помогали Высоцкому отыскивать жену по всему белому свету. Они находили ее в Риме, в кресле парикмахера, на съемочных площадках в Мексике, Южной Америке или Испании только ради того, чтобы он получил возможность сказать своей Мариночке, как он ее любит. Именно в данную минуту.

Люблю тебя теперь

Без обещаний: «Верь!»

Мой век стоит сейчас – я вен не пережу!

Во время – в продолжение «теперь» —

Я прошлым не дышу и будущим не грежу.

И в телефонную трубку через все границы неслись слова: «Ну что, моя ласточка?.. Ну, Маринчик, я даже не знаю… Про что? Ну? А-а-а… Что ты говоришь? А где вы были?.. Да? Ну и больше ничего? Ну, в общем… Что? И что?..»

Польский друг Даниэль Ольбрыхский, примчавшийся на сороковины Высоцкого в Москву, среди многочисленных гостей поминальной трапезы почему-то выделил лицо скромной, заплаканной женщины: «…это была Люся, телефонистка с международной станции, помогавшая Высоцкому дозвониться до Марины Влади. Однажды Люся нашла ее даже у парикмахера в Бразилии, куда Марина улетела после ссоры с Володей, никому ничего не сказав».

«Тому, 72-ю» из песни Высоцкого на самом деле звали Людмила Орлова. Как много сделала она, чтобы удержать, сохранить, сберечь такие хрупкие взаимоотношения двух любящих людей – Марины и Владимира. Она тактично гасила вот-вот готовые вспыхнуть ненужные скандалы, удерживала от неловких взаимных обвинений.

«…Его находят, а он в запое… И однажды, – рассказывала Марина, – к нам в разговор «влез» голос. Это была женщина, которая сказала, что «не надо так говорить, мы не в порядке, мы вам перезвоним…» Ну, я положила трубку. Через какое-то время мне позвонил Володя – в лучшем виде… И эта Люся, прелестная женщина, она просто взяла на себя наше общение телефонное… Без нее, вероятно, не было бы такого общения, потому что мы каждый день говорили, даже когда я долго работала на Западе. А когда я находилась в Москве, а он где-то на судне с товарищами – она его находила в порту! То есть она подвиги совершала всю жизнь!»

Людмиле Харитоновне запомнились их первые разговоры: «Володя весь пылающий: «Мариночка, любовь моя, солнышко мое…» Такие полуфразы, недоговоры – чувствуется, что человек влюбился. Она – довольно-таки сдержанна, кокетничает с ним… Она хорошо с ним говорила, но очень спокойно… Я Марину даже ревновала… То есть я на нее злилась. Володя ей весь отдавался, а она ему только: «У меня Игорь то-то, Петька с Вовкой то-то… дома – украли, обобрали, мама больна!» У нее чисто женское такое – свои проблемы. А он здесь: «Я песню написал!» Я чувствую, что ей не до песен: «Ну ладно, давай!» Он начинает петь, а она его прерывает – что-то вспомнила! Я злюсь ужасно – человек ее так любит, а она!.. Как же так можно! Ну, это первое время так, а потом стало сердечко таять… А потом она здесь пожила, стала ласковее, сама стала звонить…»

Остывая от кипящих страстей и привыкая друг к другу, они благодарили своего ангела-хранителя, не забывая поздравить с днем рождения или примчаться с охапкой цветов и кучей подарков на юбилей свадьбы.

Но числился за Люсей Орловой и грешок перед Высоцким. Ведь именно она познакомила его с неким Константином Муcтафиди, который позже стал чуть ли не «другом семьи», а затем, по сути, предал, попытавшись зарабатывать на творчестве поэта. Безусловно классный радиоинженер, обладатель уникальной по тем временам аппаратуры, Мустафиди предложил Высоцкому сделать полный аудиоархив его песен. Владимир загорелся идеей создания «собрания сочинений». Но вскоре предприимчивый инженер сообразил, что напал на золотую жилу, и начал втихаря приторговывать уникальными записями. Узнав об этом, Высоцкий выгнал проходимца, ненавидя даже мелкое предательство.

Конечно, не только Орлова помогала Высоцкому в телефонных контактах с зарубежьем. Старались и ее коллеги – та же Ирина Владышевская, которая отработала на МТС три десятка лет.

– Он очень часто писал стихи у нас, прямо на переговорном пункте, – вспоминала Ирина Викторовна. – И потом тут же читал их Марине Влади, пел по телефону. Я много, много раз соединяла их – Париж и Москву. Высоцкий всех наших девчонок по имени знал… Приходил к нам на «Огоньки». Пел. В день его смерти я дежурила в ночную смену, из Москвы мы тогда, помню, всю ночь искали Марину… Разыскивали их друг для друга, иногда по всей стране. Ведь у них же любовь по телефону была! Мне очень нравилась эта пара.

Любовь по телефону… Еще Одоевский в письме Пушкину предсказывал: «Письма в будущем сменятся електрическими разговорами…» Именно так – «електрическими»…

Галина Шубарина, жена известного в 60 – 70-е годы танцовщика, рассказывала историю написания знаменитой песни «07». Во время съемок «Опасных гастролей» Шубарин и Высоцкий жили по соседству в одесской гостинице «Аркадия». Владимир Шубарин в городе был известен – он часто выступал в Одессе, родственники жили, да и знакомых имелось немало. «Только он зашел в номер, – рассказывала Шубарина, – ему принялись звонить девки: «Володь, мы знаем, ты без Гали приехал. Так давай…» Шубарину в шесть утра на съемки ехать, а он сел отковыривать телефонный провод от розетки. Тут заходит Высоцкий: «Володь, меня, видно, кагэбэшники пасут. Я Марину набираю и успеваю только сказать: «Здравствуй, это я!» – больше ничего не слышно. Давай с тобой номерами поменяемся…» Мой Володька согласился и ушел спать. А часа в четыре распахивается дверь и входит злой Высоцкий: «Какие-то твари всю ночь трезвонили! Но зато я Марине дозвонился и песни написал». И показал Шубарину «07» и еще целую кучу куплетов, которые он потом спел в этом фильме».

Иван Бортник, частенько находивший прибежище на Малой Грузинской, не раз и не два наблюдал, как его друг часами разговаривал с Влади по телефону. Он мог в течение двадцати минут повторять: «Мариночка, Мариночка…» Мне становилось неловко, и я уходил на кухню. И вот сидишь, одну чашку кофе выпьешь, вторую, полпачки сигарет выкуришь, а он все: «Мариночка, Мариночка…»

А иногда Владимир интересовался у собеседницы, находящейся за тридевять земель:

– Марин, а хочешь новую песню послушать?

«И я, – рассказывал уже Юнгвальд-Хилькевич, – держал трубку, а он ей пел. Когда гитарные аккорды и переборы, я подносил микрофон ближе к гитаре, когда он куплет начинал – то ближе к его рту. Однажды что-то защелкало в телефоне. Он – мне: «Это нас слушают». И в трубку: «Ребята, дайте поговорить без свидетелей. Это чисто интимный разговор. Отключитесь, я вам потом спою». Щелчок. Час говорил. Повесил трубку. Звонок: «Можно Владимира Семеновича?» – «Да.» – «За обещанным». И Володя пел часа три в трубку этим ребятам из КГБ…»

Вконец изуверившись в надежности «електрических разговоров», они обращались к традиционному, вековому эпистолярному жанру, обмениваясь обычными письмами. Хотя в данном случае вряд ли уместно назвать их обычными.

Можно представить, как была оскорблена Марина, узнав, что все ее письма к Володе из квартиры на Малой Грузинской после 25 июля 1980 года таинственным образом испарились. Но не бесследно. «Они всплывают иногда, – поведала она Эльдару Рязанову. – Бывает, что мы покупаем пачки моих писем. Когда Володя умер, многие вещи, к сожалению, исчезли из дома… Меня… обвинили, что я продала все рукописи Володи… Все, что было написано Володей, я сдала в ЦГАЛИ. Все, кроме его писем, написанных им мне…»

* * *

«Я его очень любила, – признавалась она. – И я думаю, что, конечно, ему помогала. Не писать, конечно, – это не моя сфера. Но иметь хорошую жизнь (ну, по моим возможностям), чтобы он мог работать спокойно… Я старалась предугадать, опередить его желания. У меня характер все-таки попроще, чисто по-женски более пластичный. К тому же у него в голове было больше, чем у меня, так что прислушаться к его мнению было не зазорно… Он был больше, чем просто муж».

Марина напрасно скромничала, говоря, что не помогала Высоцкому писать. Без нее не родились бы у поэта прекрасные строки: «Нет рядом никого, как ни дыши…», «Это время глядело единственной женщиной рядом…», «Не сравнил бы я любую с тобой, хоть казни меня, расстреливай! Посмотри, как я любуюсь тобой, как мадонной Рафаэлевой!..», «Кровиночка моя и половинка!..», «Я жду письма… Мне все про тебя интересно…», «Люблю тебя сейчас, не тайно – напоказ!..», «Не видел я любой другой руки, которая бы так меня ласкала…», «Ты – это ты!».

И так далее – до бесконечности.

Правда, находились и оппоненты, которые самоуверенно полагали, что не стоит в поэзии верить конкретике, и Высоцкий писал не о ней вовсе, а о чем-то, что ему мерещилось… Его, дескать, привлек некий романтический флер, как же, жена – француженка! Но даже Валерий Золотухин, высмеивая тех, кто пытался представить роман Высоцкого и Влади эдаким мезальянсом, писал: «Что за ерунда! Лучшим подтверждением Володиных чувств является его любовная лирика. Глядя в потолок, ничего не испытывая, человек вряд ли напишет: «Двенадцать лет тобой храним…» Стихи – они всегда идут от сердца, из души».

Именно Влади мы обязаны тем, что узнали Льюиса Кэрролла в интерпретации Высоцкого. Поэт и знать не знал ничего про «Алису…» и, когда ему предложили принять участие в создании дискоспектакля, удивился: «При чем тут я?..» Но именно Марина сумела настоять и убедить Владимира взяться за эту работу.

Она гордилась тем, что была первым слушателем большинства его песен: «Были тексты, которые очень долго не материализовывались, но он о них думал. Я чувствовала, как они рождаются… Вдруг он вставал ночью и, стоя, писал там на бумажке какие-то обрывки, и из этого рождалась песня через какое-то время. Ему нужно было записать то, что у него в голове было. Я всегда была первый зритель или слушатель. Он очень любил, когда работал, чтобы я лежала на диване, около стола. Я засыпала, конечно. Он меня будил, пел. Я снова спала…»

Марине, обладавшей изумительным природным женским чутьем, удалось точно угадать неизбывную тягу Владимира к странствиям, перемене мест. Хотя, отвечая на вопрос «Ваше представление о счастье?», он говорил: «Счастье – это путешествие, необязательно из мира в мир. Это путешествие может быть в душу другого человека… И не одному, а с человеком, которого ты любишь. Может быть, какие-то поездки, но вдвоем с человеком, которого ты любишь, мнением которого ты дорожишь». Но она справедливо считала, что «помогла ему увидеть мир, который он, конечно, не мог бы открыть без меня… И Володя мне так много дал и открыл…»

Самое главное – он открыл ей свою любимую, а порой ненавидимую родину-мачеху, которая, втайне обожая своего непутевого сына, так больно его принародно пинала.

Высоцкий нуждался в постоянном присутствии Марины, он тянул ее за собой на съемки, в гастрольные поездки, в невиданные ею прежде края. А ее приводило в восторг, как ее Володю встречают, как радуются, как ему аплодируют, как его любят и всегда ждут. Она рассказывала: «Володя старался показать мне как можно больше всего из того, что он любил, что было ему дорого… Он очень любил Москву, и хорошо знал ее. Не традиционные достопримечательности, которые всегда показывают приезжим, а именно город, где он родился, вырос, учился, работал. Со всякими заповедными уголками, чем-то близкими и дорогими ему… Мы очень любили вечерами бродить по московским улицам. И что больше всего меня поражало, изумляло, покоряло: чуть ли не из каждого окна слышны были Володины песни…»

Она считала, им повезло, что они оба были знаменитыми. Но у них не было борьбы за первенство, они были на равных. «А в смысле власти в паре, – открывала секрет Марина, – я его все-таки держала немного в руках. Как все бабы, в общем, когда мужик такой шальной, нужно держать его в руках…»

– Марин, собирайся поживее! Завтра едем в Белоруссию! – не давая опомниться, он обрушил на нее свои новые планы. – Я – в отпуске, ты свои фестивальные дела уже завершила, ведь так?..

Она кивнула.

– Ну вот и прекрасно! – Он прямо по-детски радовался. – Витя Туров там, где-то в лесах, снимает фильм «Сыновья уходят в бой». Я ему уже звонил, он ждет. Ты такой красоты сроду не видела, клянусь! А я ему заодно новые песни привезу… Поехали?

– Конечно.

«Встретил я их в Барановичах и привез на озеро Свитязь, под Новогрудком, где проходили съемки, – вспоминал Туров. – Оставил одних погулять в лесу вдоль озера. А было воскресенье, из Барановичей и Новогрудка понаехало много отдыхающих. И вот ко мне прибегает художник Женя Ганкин и кричит: «Там бить собираются Высоцкого и Влади!»

После картины «Служили два товарища» у народа укоренилось мнение, что Высоцкий – бывший белогвардеец, со шрамом на лице, огромного роста и прочее… А тут… Плюс Марина в своем обыкновенном сарафанчике, поношенных босоножках и с волосами, собранными в пучок. Местные франтихи с пышными прическами выглядели куда более эффектнее. Словом, никак эта парочка не тянула на звезд. Вот и заподозрили люди, что они самозванцы. Чуть не отколотили…»

Любуясь белорусскими красотами, Марина тем не менее зорко наблюдала за всем, что происходило вокруг. Однажды обратила внимание на довольно симпатичную молодую женщину, которая не отводила глаз от ее Володи.

– Кто такая?

– Моя жена, Оля Лысенко, актриса, – представил ее Туров.

Марина изобразила искреннюю радость. Но интуитивно почувствовала: а девочка-то влюблена…

Вскоре Высоцкий (уже один) вновь нагрянул в съемочную группу Турова. Отработал свой эпизод. Записал новые песни. Когда работа закончилась, Ольга сама вызвалась отвезти Высоцкого на вокзал.

«Выехали мы рано и почти весь путь ехали молча, – вспоминала она. – Володя был с гитарой. Вдруг Высоцкий попросил остановить наш студийный УАЗик, вышел из машины: «Послушайте, я сейчас песню сочинил». Это была «Песня о земле». После строк «Кто сказал, что земля умерла…» у меня просто сердце упало, не знаю, что на меня нашло.

А дальше пошло какое-то наваждение. Стоило ему появиться у нас в Минске, первое, что он делал, так это начинал петь эту песню. При этом прямо сверлил своим коротким взглядом. От его пения нервы мои напрягались, меня начинало трясти, я чувствовала, что душе моей больно, больно.

Однажды я не выдержала:

– Володя, ну невозможно же так… Ну что ты хочешь? Ну хорошо, мы с тобой побежим, упадем, разобьем лбы. Куда ты нас зовешь?

Он так сжал мою руку, что мне сделалось больно, и я вскрикнула:

– Володя! Ты понимаешь, что нас слишком мало?

– Хорошо, я больше не буду.

После этого разговора, появляясь у нас, Высоцкий сразу с порога спрашивал: «Здравствуй, Витя, а где Ольга?..» Я выскакивала из комнаты, мы встречались в коридоре, обнимались и так, обнявшись, стояли некоторое время. Витя куда-то уходил, приходил, смотрел на нас. Он все понимал…

У Высоцкого была такая завораживающая складность речи и мощнейшая энергетика. Он мог часами рассказывать истории о разных смешных случаях и делиться своими впечатлениями о странах и людях… Володя как ребенок был любопытен и любознателен. Его наивность в чисто житейских делах была потрясающей. Все новое, что он видел впервые, что его удивляло, вызывало живой интерес. Он мог часами с детской непосредственностью допытываться и интересоваться тем, чего раньше не знал. Даже в своих слабостях он был фантастичен… Помню наш разговор:

– Володя, ну сколько ты будешь еще пить? Да посмотри ты на себя, на кого ты стал похож?..

– Буду пить еще дней семь…»

* * *

Марину Влади отнюдь не смущал малоустроенный, походный, но зато такой диковинный, если не сказать – диковатый быт всех киноэкспедиций. Не жаловалась на неудобства, позволяя себе лишь недоумевать по поводу сомнительных удобств местных ватерклозетов. Но и только.

Друзья старались даже будни превратить для них в праздники. Одесские морские капитаны Александр Назаренко и Анатолий Гарагуля дарили им умопомрачительные черноморские круизы на теплоходах «Шота Руставели» и «Грузия». Гарагуля исполнял любой Маринин каприз. Бывало, рассказывал он, идем в рейсе, как вдруг Влади говорит: «Хочу купаться». Останавливаем теплоход – и Марина плавает посреди Черного моря.

Потом как-то решили навестить Говорухина в Крыму, где Станислав снимал свой «Белый взрыв». Когда возникли проблемы (власти разрешили иностранке Влади отдохнуть в Ялте, но категорически запретили самовольные поездки по побережью), нашли выход из положения. «По секрету мы взяли катер прогулочный, – рассказывал бригадир осветителей киногруппы, – и под видом выбора натуры для съемок объездили весь Крымский полуостров. Марина на всякий случай не снимала солнцезащитные очки…»

В Одессе Высоцкий с радостью дарил ей встречи со своими друзьями. Прямо с борта «Грузии» послал телеграмму Михаилу Жванецкому: давай, мол, встретимся. А уже из порта позвонил:

– Где тебя можно послушать?

– Завтра мы: Карцев, Ильченко и я – выступаем в обеденный перерыв на заводе «Промсвязь». Знаешь, где это?

– Найдем!

«И вот назавтра к заводу приезжают «Жигули», – рассказывал Жванецкий. – Водитель за рулем, а рядом голая, как я увидел, женщина. Оказалось, Марина Влади… В те дни жара стояла неимоверная, и она была как-то раздета… В рамках, но французские рамки – не наши, и поэтому на заводе «Промсвязь» ей выдали плащ-палатку, чтобы укрылась. Ажиотаж поднялся страшный: Высоцкий с Мариной Влади в зале «красного уголка»! Можно потерять сознание!.. Дирекция завода, обком партии – все вокруг носились, ну как возле шампуров на гриле. Марина уже сидит, а в зале суета, все ходят, как в Мавзолее, кругами… Движение не прекращалось, пока Володя не попросил: «Дайте же посмотреть, послушать, ну пожалуйста, я вас очень прошу». В общем, все расселись, и мы сыграли…»

Сочинский мэр Вячеслав Воронков организовал паре царский прием в своих угодьях, на выезде из Малого Ахуна, рядом с бывшей дачей первого советского «президента» Михаила Калинина. Были, как положено, и шашлыки, и вина. Но вот беда – у Высоцкого как раз настал «сухой» период. Но не у его спутницы.

А какой фантастический подарок преподнес Высоцкому и Влади гениальный режиссер и неуемный фантазер Сергей Параджанов, когда в Юрмале Владимир снимался в фильме «Четвертый» и Марина прикатила к нему на свидание! Случайно Сергей Мосифович оказался их соседом по гостинице. Однажды в номере Высоцкого отключили воду, и они попросили Сергея воспользоваться его душем, оставив ключи от номера у портье. Войдя в комнату, увидели на столе боржоми, фрукты, сигареты и лимонад.

– И это все?! – поразился Высоцкий. – Что-то не похоже на Сергея, должен быть какой-то подвох.

Марина открыла дверь в ванную и радостно вскрикнула:

– Смотри, Володя!

В душевой Параджанов умудрился прикрепить букет так, чтобы вода стекала на Марину с лепестков алых роз…

В Юрмале любопытствующие отдыхающие замечали, что Владимир «был полностью поглощен Мариной. Иногда, когда они где-нибудь вместе сидели, он клал ей подбородок на плечо, и они замирали в чем-то своем, серьезном и значительном. Это было так трогательно».

Так что партнерше Высоцкого по картине Тане Васильевой (тогда еще Ицыкович), которая только-только начинала свою кинокарьеру, можно сказать, не повезло. А ведь она признавалась, что ей «так нравились мужчины, «у которых есть талант, которого я лишена. Это меня сильно завораживает…» В те годы волоокая, пышнотелая красавица была чудо как хороша. Хотя прежде комплексовала: «Я всегда была выше и больше своих сверстников, росла сутулой, очень переживала из-за того, что мальчики на меня не обращали внимания. Спрашивала себя: «И зачем я такая родилась?»

Она была великолепна, как породистая лошадь (в хорошем смысле), но опять-таки на целую голову выше Высоцкого. «Это была засада, – вспоминала актриса. – И все мизансцены – полулежачие-полусидячие. Но пришла сцена в телефонной будке, где я устраиваю ему истерику. «Ну все, пропала, – думала я. – Сейчас придет, станет рядом – и что мне делать?» И он приходит, немного не в настроении, смотрит исподлобья. Ему все равно: кто я, что я, какая – у него роман с Мариной. Потом принесли лесенку, оперли об меня, и он взобрался. Установили уровень, чтобы он на полголовы оказался выше – так и провели сцену. Но Высоций хоть на лестнице, хоть на табурете – это его нисколько не делало ниже, он был мужчиной!

Все было нормально, – говорила смешливая Татьяна, – как… в Камасутре».

Она была твердо убеждена, что Высоцкий – гений: «Гений как личность, вобравшая в себя много данных, много разных талантов и возможностей. У него стихи поразительные. Может, потому их и не печатали, что они поразительные… Его отвергнуть – нельзя. А я не смела даже влюбиться в него: я имею в виду наш с ним совместный период съемок… Там была Марина Влади. Он каждый день писал ей стихи, а потом нам их читал…»

В аналогичной ситуации оказалась и другая партнерша Высоцкого по фильму – Маргарита Терехова. Но Александр Столпер и тут нашел выход из положения, и Терехова радовалась совместной работе с Владимиром: «Он был одним из лучших актеров нашего времени. В «Четвертом» снимались Джигарханян, Кайдановский, Будрайтис, Лиепа… И все-таки Высоцкий выделялся своей игрой – так проникнуть в природу зла мог только очень талантливый и (как это ни парадоксально) хороший человек… Он не играл любовь, ее сыграть нельзя! Он нес ее в себе! Высоцкий – гений! Разве это не ясно каждому? Разве это не видно хотя бы по стихам его?!.»

А Марина тем временем наслаждалась ловлей лососей в заливе в компании местных рыбаков, которые посвящали ее в «особенности национальной рыбалки».

– Однажды на побережье Франции я вытащила вот та-а-кую морскую стерлядь! – с рыбацким восторгом рассказывала им о своих подвигах Влади. – Рыба весила 32 килограмма, представляете?! Была длинной, как змея, с острыми зубами, как у собаки. Страшно вспомнить!

Они полюбили Прибалтику, а она – их. Когда у таллинских телевизионщиков возникла дерзкая идея – сделать передачу о Высоцком под условным названием «Человек с Таганки», следом за Владимиром столицу Эстонии решила посетить и Марина, чем взволновала всю Эстонию. «Мне позвонили из ЦК компартии, – рассказывал автор передачи Мати Тальвик. – Узнав каким-то образом о прибытии в Таллин знаменитой актрисы Марины Влади, они всполошились: как это могло случиться без согласования с соответствующими инстанциями?! Кто решил пригласить имеющую мировую известность кинозвезду, к тому же одного из президентов общества «Франция – СССР», члена ЦК компартии Франции?»

Слава богу, все разрешилось благополучно: Марина заявила, что она приехала как частное лицо, и просила известить, что ее визит никого не должен волновать…

Вот так! Зря, что ли, еще осенью 1968 года Высоцкий предвидел:

Я все чаще думаю о судьях.

Я такого не предполагал:

Еcли обниму ее при людях —

будет политический скандал.

Зато теперь все изменилось:

Я в ее лице целую в губы

Общество «Франс-Юнион Советик».

Для Высоцкого и Влади была составлена особая культурная программа: смотровые площадки Вышгорода, Ратушная площадь, прилегающие к ней улочки Виру, Пикк, Лай, парк Кадриорг. Не были забыты и знаменитые ресторанчики и кафе – «Кянну Кукк», «Мюнди баар», варьете «Астория». Ну и всенепременная сауна. Отступление от программы каралось лишней рюмочкой чудо-ликера «Vana Tallin».

Во время телезаписи, которая состоялась на следующий день, Марина также находилась рядом. В студии ее усадили в кресло позади камер, и она чуть напряженно следила за каждым словом мужа.

* * *

Когда Марина и Владимир находились рядом, ими откровенно любовались. На расстоянии и вблизи.

Осетинского актера Олега Хабалова попросту ошеломил момент встречи Влади с Высоцким в московском аэропорту, случайным свидетелем которой он стал: «На лестнице трапа съежился синий Володя… и в синей же руке, на фоне синеющего лица, лежит одна синеющая кала… Гляжу, бегут мои голубчики. Нырнули они на заднее сиденье такси… И замерли! Умерли. Превратились в невидимки… Водитель, который за ними подглядывал в зеркальце, наверное, вздохнул озабоченно: «Не задохнулись бы». Тронул машину. И все! Своих объятий они не разомкнули…»

А венгерский журналист Ласло Далаш увидел их уже во Дворце съездов на кинофестивале: «Помню, как Высоцкий в перерыве между показами фильмов стоял за одним из столиков в буфете верхнего банкетного зала рядом с Мариной Влади… Он стоял рядом с ней, и его глаза лучились какой-то покорностью, преданностью, смущенностью. Они вели непринужденный разговор. И он все делал неторопливо, делал все, чтобы ей услужить, выполнял все, о чем просила эта удивительная женщина. То он подает ей тарелку с салатом, то ломтик хлеба, и все так сдержанно, спокойно, что на первый взгляд и не чувствовалось связи между ними. Видно, как он стремится сделать все, чтобы она была довольна… Это не театр и не кино, и нет с ним гитары. За что же ему держаться?..»

«То, что любил он ее безумно, было видно каждому – от осветителя до гримера, – рассказывал актер Лев Перфилов, сыгравший роль муровского фотографа Гриши в «Месте встречи…». – На съемки в одесском Шевченковском парке к нему приехала Марина Влади с сестрой. Кто-то из наших подбежал к ним, сказал, что позовет Володю. Вижу, выскакивает Володя из той самой бильярдной. На крохотном пятачке лестницы начинается его невероятный танец на одной ноге. Это и «барыня», и «яблочко» и «тарантелла» одновременно. А между Мариной и Володей – несколько метров. Она смотрит – он танцует. Танец восторга! Забыть это нельзя. Вдруг, так же внезапно, он срывается с места и мчится обратно к камере… Когда Говорухину рассказали, что явилась из Парижа Влади, он прекратил работу. Сразу же. Володя с Мариной обнялись и пошли вместе куда-то в гору…»

* * *

Не сожгу кораблей, не гореть и мостам!

Потерплю. Я дождусь возвращенья!

Но мне так бы хотелось, чтоб здесь, а не там

Обитало твое вдохновенье!

Владимир Высоцкий

После успешного дебюта в «Сюжете для небольшого рассказа» Марина Влади очень рассчитывала на дальнейшее продолжение сотрудничества с советским кинематографом. Предложения, интересные проекты возникали неоднократно, но, увы, лопались один за другим. Причем по самым разным причинам.

Когда провалилась шальная идея Петра Тодоровского снять Влади в роли учительницы французского в фильме «Фокусник» по пьесе Александра Володина «Загадочный индус», в питерской квартире драматурга раздался телефонный звонок:

– Александр Моисеевич, привет! Это… А, узнал?.. Намекаешь, что не быть мне богатым?.. А я вот хочу и буду! – Высоцкий засмеялся. – Где я? «В Ленинграде-городе, у Пяти углов…» Хотелось бы повидаться. Есть одна идейка… Могу подъехать хоть сейчас. Только я не один, ничего? Со мной один молодой и очень талантливый режиссер… До встречи!

Володин положил телефонную трубку и улыбнулся. Слава богу, на этот раз ему удалось превозмочь свою идиотскую стеснительность. Он честно признавался, что по собственной вине и необъяснимой застенчивости стремился избегать встреч с людьми, дружбой с которыми очень дорожил и гордился. К примеру, с Окуджавой и Высоцким. А тут он сам себя не узнавал, сразу согласился повидаться. Надо что-то придумать – в доме ведь шаром покати…

Гостей хозяин провел на кухню: старший сын в комнате готовился с товарищами к последнему университетскому экзамену. А Высоцкий сразу приступил к делу:

– Шура, ты мог бы написать для меня сценарий? Вернее, для меня и Марины.

– Я?!. – Известный драматург, чьи пьесы – «Фабричная девчонка», «Старшая сестра», «Пять вечеров» – шли в театрах всей страны, а фильмы по его сценариям – «Звонят, откройте дверь!», «Похождения зубного врача», «Фокусник» – собирали аншлаги, стушевался. – А если у меня не получится?

– Как это «не получится»? Обязательно получится! – уверенно сказал Высоцкий. – Еще как получится! Ты только послушай сюжет. Он мне на днях приснился… Итак, мужчина знакомится с женщиной по телефону…

Володин слушал и вспоминал: несколько дней назад ему попался в «Литературке» весьма недурственный рассказик молодого азербайджанского писателя Анара. Кажется, «Я, ты, он и телефон». Фабула один в один совпадала с тем, что сейчас рассказывал Высоцкий.

– Володя, стоп! – Александр Моисеевич объяснил ситуацию и добавил: – Получиться сценарий-то может. Но будет смахивать на плагиат…

– Как? Да нет же! Клянусь, мне все это приснилось! – божился Высоцкий.

– Значит, это сюжет из тех, которые витают в воздухе. Такое случается…

Высоцкий внимательно посмотрел на Володина, потом кивнул на запертую дверь комнаты:

– А хочешь, я буду петь твоим студентам – хоть до утра?! – Он встал, ушел к молодежи и запел.

Хозяин квартиры тоже заслушался, но уже после пятой-шестой песни спохватился: «Володя, у ребят завтра экзамен! Давай в другой раз, а?..» Высоцкий не обиделся, распрощался с Володиным душевно. А потом друзья сына накинулись на Александра Моисееича:

– Какой еще экзамен, живого Высоцкого не дали послушать!..

Кстати, фильм по мотивам рассказа Анара и вещего сна Высоцкого все-таки сняли – «Каждый вечер, в 11». А при встрече с Володиным Владимир, смеясь, вспоминал: «Знаешь, Шура, тогда это был единственный случай, когда меня попросили больше не петь. Обычно просят: еще!..»

Попозже Марина не вписалась в режиссерскую интерпретацию Иосифа Хейфица чеховской «Дуэли». В «Плохом хорошем человеке» мэтр предпочел, чтобы роль Надежды Федоровны исполняла все-таки Людмила Максакова. Второй режиссер Евгений Татарский рассказывал: «Высоцкий очень хотел, чтобы в картину взяли Влади. Просил его поговорить с Хейфицем. Не знаю почему, но тот побоялся».

А Марине так хотелось сняться в экранизации чеховской повести! Пока съемки шли в Ленинграде, она изо дня в день приходила на площадку с томиком Чехова и перечитывала «Дуэль».

Но в 21.45, как по графику, Марина прощалась со всеми и уезжала к себе, в «Асторию».

– Почему так рано? – спрашивал Татарский.

– Женя, я же актриса, я должна завтра хорошо выглядеть.

Учитесь, ставил он ее в пример своим молоденьким артисткам. Звезда без четверти десять говорит всем «адье», потому что лицо актрисы – тоже принадлежность профессии.

А наутро Влади опять сидела в углу павильона и читала Чехова.

Что еще оставалось?

Людмила Максакова уже была утверджена, прошла «чистилище» художественного совета. В представлении Иосифа Хейфица полностью сложился ансамбль актеров, соответствующий его видению чеховской истории. И менять кого-либо означало разрушать всю концепцию будущего фильма. Максакова не являлась актрисой классом выше или ниже Марины Влади. Она была другой. И в случае замены одной из главных героинь фильм «Плохой хороший человек», вне всяких сомнений, стал бы иным. Хуже или лучше – трудно предугадать.

Невольно возникшие «конкурентные» проблемы никоим образом не повлияли на дальнейшие отношения Людмилы Максаковой и Владимира Высоцкого. Более того, они сдружились, относясь друг к другу с искренней нежностью и подчеркнутым уважением.

Как-то во время застолья, безотносительно к общему разговору и даже не в качестве тоста, Людмила Васильевна неожиданно произнесла, ни к кому персонально не обращаясь: «Я думаю, от нашего времени останутся только Сахаров, Солженицын и Высоцкий».

Как облако, в комнату спустилась минута тишины, о которой обычно говорят: «Тихий ангел пролетел». А сидевший рядом Высоцкий внимательно посмотрел на Максакову и с искренним удивлением вымолвил:

– Ну ты и рванула!

После этого вечера, замечала Людмила, Володя стал относиться ко мне как-то по-особому.

– …Марин, сходила бы ты за пивком, – ласково попросил взмокший от неимоверной жары «фон Корен» и подробно стал объяснять, куда идти и сколько взять.

«Она повязала голову каким-то платочком, взяла самый обыкновенный бидончик, который оказался у кого-то, и пошла в ближайшие бани, где торговали хорошим пивом, – не верила своим глазам ленфильмовский осветитель Антонина Иванова. – И быстренько его принесла, все были очень довольны – и поведением Марины, и вкусным пивом…»

Появившийся позже на площадке постановщик трюков Александр Массарский видел, как Высоцкий, уже в гриме, готовился к очередному кадру и о чем-то беседовал с красивой женщиной, лицо которой показалось ему очень знакомым: «Она заботливо поправляла ему прическу, вела себя естественно, старалась не привлекать к себе внимание окружающих, никого не замечала вокруг и смотрела на Володю восторженным влюбленным взглядом. Она посмотрела в мою сторону, и я понял, что это Марина Влади. На ней было простое ситцевое платье, настолько скромное, что, когда по студии пошел слух о присутствии Марины Влади во втором павильоне и студийные девушки под любым предлогом заглядывали в декорацию, ожидая увидеть размалеванное «чудо», они равнодушно скользили взглядом по лицу актрисы, на котором не было вызывающей косметики, и разочарованно уходили, так и не узнав ее.

Володя познакомил знаменитого каскадера с женой, и тут же его позвали к съемочной камере. Массарский потом вспоминал: «Разговаривать с Мариной было легко, и вскоре мне стало казаться, что мы и впрямь с нею давно знакомы, но о чем бы мы ни говорили, она неизменно переводила разговор и все рассказывала или расспрашивала о Володе…»

Немалые надежды и она, и Владимир возлагали на участие Марины в фильме Андрея Тарковского «Зеркало».

– Андрей хочет поговорить с тобой и пригласить на пробы. – Высоцкий хотел порадовать жену, а встретил возмущенное негодование Марины: «Меня на пробы?!. Я не нуждаюсь ни в каких пробах! Меня никогда… Я не принимала в этом участия! Разве что в 13 лет, когда я дебютировала у Орсона Уэллса… Да твой Тарковский радоваться должен, что у него будет сниматься актриса европейского класса!»

Но Высоцкий умел уговаривать, находить веские резоны, и она все-таки согласилась на разговор с Андреем Арсеньевичем.

После пробных съемок где-то в подмосковной деревушке Марина вернулась домой усталая, но в добром настроении: режиссер – экстра, роль матери героя – очень интересна! Вместе с мужем они тут же с азартом начали строить планы на будущее: снимаясь в фильме, она получает официальный статус и, стало быть, право сколько угодно находиться рядом, в Москве. Да и работа с Тарковским обещала быть интересной.

На суд художественного совета «Мосфильма» Андрей представил пробы нескольких актрис – Маргариты Тереховой, Людмилы Чурсиной, Ларисы Малеванной и Марины Влади, давая каждой свою характеристику: Терехова – острая в рисунке, Влади – женственна, мягка, с российской внешностью… Член худсовета, кинорежиссер Александр Алов сразу заявил, что все они очень хороши и каждая из них может играть интересно. Сильна, богата Чурсина. А Марина больше поведет на мягкость, на лиричность… Если вспомнить классическое «Есть женщины в русских селеньях…», то это как раз Влади.

Проходят дни, вспоминала Влади: «Мы звоним Андрею, но все время попадаем на его жену, и та с присущей ей любезностью швыряет трубку. Я чувствую: «Звонить бесполезно – ответ будет отрицательным. Но тебе не хочется в это верить, и, когда через несколько дней секретарша Тарковского сообщает нам, что роли уже распределены и что меня благодарят за пробы, ты впадаешь в жуткую ярость. Ты так зол на себя, что посоветовал мне попробоваться, да к тому же ответ, которого мы с таким нетерпением ждали, нам передают через третье лицо и слишком поздно… Тут уже мне приходится защищать Андрея. Наверное, у него много работы, много забот, да и вообще у людей этой профессии часто не хватает мужества прямо сообщить плохие новости. Ты ничего не хочешь слышать. Ты ожидал от него другого отношения. И на долгих два года вы перестаете видеться. Наши общие друзья пытаются примирить вас, но тщетно…»

Постановщик «Зеркала» сделал выбор в пользу Маргариты Тереховой.

Затем потерпел фиаско еще один проект с участием Влади и Высоцкого – фильм «Вид на жительство». Молодой режиссер Александр Стефанович рассказывал: «Это была первая наша постановка с сокурсником по ВГИКу Омаром Гвасалия. Мы хотели сделать лирический фильм об эмигранте, вернувшемся на родину. А в итоге вынуждены были снимать агитку о диссиденте, сбежавшем на Запад… Владимир Высоцкий и Марина Влади увлеклись этой затеей. Высоцкий даже написал специально песню… Фильм мог стать сенсацией. Но КГБ запретило их снимать… Высоцкий чуть ли не плакал, узнав о неудаче: «За что они меня так ненавидят?»

Чуть позже чиновники Госкино прибегли к грубому шантажу, заявив режиссеру-дебютанту Вениамину Смехову, который собирался ставить телефильм по Флоберу «Федерик Моро»: мы даем свое согласие на то, чтобы в главной роли играл Высоцкий, но при условии, если его партнершей выступит Марина Влади. Владимиру Семеновичу подобные требования показались унизительными, и он от роли отказался.

А позже еще у одного начинающего режиссера Динары Асановой просто не хватило сил и выдержки, чтобы пробить в высоких кабинетах дуэт Высоцкого и Влади в свой фильм «Жена ушла».

Но особенно горько им было терять роли в фильме «Емельян Пугачев». На заглавную роль предполагался Владимир Высоцкий. Марине режиссер-постановщик картины Алексей Салтыков предложил сыграть Екатерину II. Казалось бы, чего еще желать! Однако, когда роль Пугачева было решено отдать более благонадежному народному артисту Евгению Матвееву, встала на дыбы Марина Владимировна и отказалась от российской императрицы: «Я мечтала об этой интересной работе, но, увы, этот наш с Володей сон рухнул… Впрочем, как и многие другие… Пробы у него были чудесные… Я же делала только пробы костюмов. Но он Пугачева так и не сыграл. Это большая потеря. Он был бы гениальным Пугачевым… Нам отказали тогда в счастье совместно трудиться под надуманным предлогом, дескать, мне, иностранке, не могут платить валютой, хотя об этом с моей стороны не было и речи».

О роли императрицы Марина продолжала мечтать еще долгие годы. В конце 80-х Артур Макаров написал интересный сценарий о жизни Екатерины II. Режиссер Евгений Татарский тут же загорелся: «Влади подходила идеально… По тем временам картина оценивалась в миллион долларов. Баснословные деньги. Проект мог стать международным – хотели помочь итальянцы, японцы. Но все рухнуло с развалом СССР…»

Хотя Влади все же удалось сыграть Екатерину Великую. Когда Татарский снимал ее в фильме «Пьющие кровь», в Питере готовилась совместная с Японией картина «Сны о России». Исполнительница роли Екатерины Элизабет Тейлор захворала, и шустрые японские киношники обратились к российским коллегам с просьбой «одолжить» им Влади буквально на три дня. Эпизод был пустячный: проезд императрицы к Зимнему дворцу. Марина смеялась, рассказывая потом о съемках Татарскому: «Они отвалили столько денег! Но лошади были ужасные, того и гляди упадут». А потом грустно пожелала режиссеру: «Успей меня снять в роли Екатерины, пока со мной еще не противно ложиться в постель…»

Неудачи Влади в советском кино композитор Владимир Дашкевич объяснял по-своему: «Хотя она позиционирует себя как русскую актрису, но на самом деле это не так. Уж поверьте мне, я хорошо знаю русских артистов, начиная с самых великих. Они все отдадут за возможность превзойти, прыгнуть выше собственной головы. Володя всю жизнь поступал именно так. А Марина в этом смысле актриса очень даже европейская, она ни за что не станет тратиться там, где результата можно достичь более экономными средствами…»

По его мнению, Высоцкий относился к тому типу актеров, которые не умеют восстанавливаться. Поэтому так быстро и сгорают. Этого не могла понять Марина и ругала Высоцкого. Ведь у них принцип другой: тратить столько, сколько потом сможешь компенсировать. Расходовать больше не рационально. Разумно? Конечно. Но вот беда – русский человек вполсилы ничего делать не может.

Единственной, кому удалось преодолеть эту тотальную, казалось, блокаду и снять вместе в одном фильме Марину и Владимира, стала венгерский режиссер Марта Мессарош. Пригласив Влади на съемки своей картины «Их двое», Марта вовсе не помышляла о том, чтобы заодно привлечь еще и Высоцкого. Тем более в то время он как раз был занят записью своего диска в Париже. Но замечала Мессарош, «что-то у Марины с Володей не ладилось. Они каждый день говорили по телефону, и были какие-то напряженные отношения… Наконец он сказал, что прилетает. Мы сидели с Мариной в аэропорту – была неплохая, солнечная погода, но вдруг спустился туман, и самолет, не заходя на посадку, полетел дальше до Белграда. Оттуда Володя приехал поездом в шесть утра. Отношения между ними оставались натянутыми… А я старалась придумать что-нибудь такое, чтобы они помирились, чтобы он тоже поехал с нами на съемки в маленький город Цуонак… и предложила Володе сыграть… эпизод. В конце концов, атмосфера съемок их помирила…»

– У нас там прекрасная сцена была, – позже говорила Влади, – где мы под снегом, флирт такой… И в конце концов, он меня целует. Он там очаровательный просто, и сцена получилась очень красивая…

Низкий поклон вам, милая мадам Марта.

* * *

Но безвозвратно канули в Лету и некоторые иные творческие проекты. «У Высоцкого, – вспоминал Михаил Жванецкий, – была мысль сделать русско-французскую программу «Москва – Париж»: «Миша, я пою и говорю по-русски, Марина – по-французски. Мы оба на сцене – ведем концерт. Московский мюзик-холл часто играет в Москве – ну что может быть лучше?»

Да ничего! Разве только «Голубой огонек», ведущими которого были бы Влади и Высоцкий! На советском телевидении «Голубые огоньки» в 60 – 70-е годы были, как говорят нынче, культовыми, хитовыми передачами. Ни одного выпуска «огоньков» не пропускал сам Леонид Ильич Брежнев. Как вспоминала их создатель, режиссер Эльвира Бенкендорф (работавшая в эфире под невинным псевдонимом Озерная), однажды у нее возникла такая крамольная идея. «От жены Коли Гринько я узнала, что Марина должна приехать в Москву. И главный наш начальник – Лапин – спросил только: «Вы думаете, это будет кому-то интересно?» – «Да, – говорим, – думаем». – «Делайте!» Мы довогорились с Высоцким – он должен был написать половину сценария, подобрали приблизительный репертуар. Буквально за месяц приходим на окончательное утверждение плана, и вдруг Лапин говорит: «А кто ведущий? Марина Влади и Высоцкий? Какой дурак вам это разрешил?» Мне так хотелось ответить: «Этим дураком были вы…» За Высоцкого и Марину Влади мне стало очень обидно и не захотелось работать…»

* * *

– Высоцкий, ты что, совсем с ума сошел?! – на всю студию гремел мосфильмовский звукорежиссер Виктор Бабушкин. – Ты что это делаешь-то, а?..

Войдя в холодную, неотапливаемую студию, он обнаружил скукоженную, почти окоченевшую французскую кинозвезду, которую не спасало модное пальтишко.

– Мариночка, пойдемте-ка со мной, к нам, в операторскую. Там теплее, отогреетесь. Да не волнуйтесь вы так, никуда он от вас не денется, не убежит…

Бабушкин привел до костей продрогшую парижскую девушку в аппаратную.

– Сейчас чаек будет… Света, займись-ка… Вот у нас печеньице имеется, конфетки для почетных гостей. Угошайтесь… Курить? Да пожалуйста! Для вас – все тридцать три удовольствия!

Заметив, что Марина начала наконец-то отходить, вот и щечки порозовели, и голосок прорезался, Бабушкин уселся напротив. Он устал, смена уже заканчивалась. А баллада об уходе в рай у Высоцкого никак не клеилась. Мастер видел огрехи – Володя часто сбивался с ритма, порой неожиданно отступал от своего же текста и тут же обрывал запись. А замечаний профессионалов слушать не хотел, отмахивался: мол, сам знаю!.

– Мариночка. – Бабушкин, старый лис, решил воздействовать на Высоцкого через нее. – Вот вы же актриса…

Влади уже даже улыбалась: «В общем-то да. И даже сама пою…»

– Ну вот. Значит, поймете… Вы должны как-то повлиять на Володю. Вот здесь, – он взял текст баллады и показал, – мне кажется, нужно по-другому начать, как-то доверительнее, ведь он же непосредственно к человеку обращается: «Вот твой билет, вот твой вагон, все в лучшем виде одному тебе дано…» Теплота нужна, кстати, вот как вам сейчас. А вот в этом месте нужно бы ускорить темп… Но он же слушать никого не хочет!

– Ясно, я поняла. – Марина поднялась со своего крутящегося креслица. – Я с вами согласна, Виктор. Сейчас я с ним поговорю.

Она вернулась в студию, которая была перед Бабушкиным как на ладони, потрепала Высоцкого по плечу, что-то сказала. Он улыбнулся и повел ее куда-то в глубь павильона. Пошептались они, пошептались, видел звукорежиссер, деликатно отключив все студийные микрофоны, и Высоцкий вернулся к своему рабочему месту совершенно другим человеком. Махнул рукой: «Давайте сначала!»

Сопровождая мужа на натурных и павильонных съемках, Марина при малейшей возможности старалась присутствовать даже при «озвучках». Видя ее сквозь звуконепроницаемое стекло, Владимир вопросительно приподнимал брови: «Ну как?» – а она в ответ либо качала головой, либо прикрывала глаза, и по ее губам он читал: «Люблю».

Естественно, когда наконец-то забрезжила возможность выпустить диск-гигант Высоцкого на студии «Мелодия», они забыли обо всем на свете. Во-первых, считала Марина, «если пластинка выйдет, это будет своего рода признанием твоего статуса автора-композитора. И потом – мы довольно скромно живем на твою актерскую зарплату, так что лишние деньги не помешают…»

«Первое, что брало в плен – аж мурашки по коже, – рассказывала Людмила Гурченко, – его голос. Его голос и внешность для меня долго существовали отдельно. До того дня, как я увидела его вместе с Мариной Влади. Они были на фирме «Мелодия». Богиня экрана обаятельно, деловито, с напором доказывала, что нужно выпустить «гран-диск» Воледи». «Мариночка, Мариночка…» – останавливал ее Володя своим чудным голосом.

Да, действительно Володя был другим. Красивым, высоким, и неземная Марина не казалась рядом с ним большой, затмевающей. И пел он по-другому. В его голосе появились такие нежные, щемящие обертоны… «Воле́дя, спой еще! Ой, Воле́дя, что ты со мной делаешь?!.» И обнимала его, и голову ему на плечо укладывала… От этой пары исходило такое сияние, что – ну не знаю – если на свете и есть настоящая любовь, то, ей-богу, это она!»

Работал Высоцкий очень легко, рассказывал звукорежиссер фирмы «Мелодия» Игорь Вагин. А вот с Мариной, конечно, повозиться пришлось. Вполне возможно, что на Вагина действовали отвлекающие факторы: «Марина на диванчике сидела… Ноги мне ее запомнились, такие красивые, в тончайшие чулки затянутые. Очень элегантно у нее получалось почесывать одну ножку другой. Я так понял, что у них тогда самая любовь была… Представляешь, моль огромная откуда-то вылетела и прямой наводкой к Влади. Высоцкий так ретиво ее от насекомого спасал, что даже аппарат нам снес «Штуцер 37»…»

Союзный министр культуры Демичев, принимая Влади и Высоцкого, угощал чаем, рассыпался неуклюжими комплиментами и клялся-божился сделать все, чтобы ускорить выпуск двух их дисков (одного сольного Владимира и второго, где несколько песен звучало в исполнении Марины). Но когда после смерти Владимира Марина Владимировна вскользь поинтересовалась судьбой заветных записей, ее грубовато отшили: «А кто вы теперь такая? Так, вдова…»

«Ходил в меня влюбленный весь слабый женский пол…»

Марина учила его, как нужно правильно относиться к женщинам, подмечали друзья. Володя же был дворовый московский пацан. И по воспитанию, и по восприятию жизни. Но с течением времени становился все более галантен, доброжелателен, учтив. «Он мог любую, в общем-то ничего собой не представляющую девчонку, если та ему нравилась, поднять до своего уровня, – считал Валерий Янклович. – Он начинал так к ней относиться, что она начинала чувствовать себя королевой. И иногда его девочкам начинало казаться, что они действительно стали королевами. Но проходило время, он так немножко плечи приподнимал, и они, эти девочки, словно бы скатывались и пропадали. Все пропадали. Кроме Марины».

Особым вниманием Высоцкого пользовались балерины и манекенщицы.

Кинорежиссер Геннадий Полока вспоминал, как где-то году в 70-м он пригласил к себе домой гастролирующих в столице солистов (в основном, конечно, солисток) Кировского театра: «Ко мне приехали Высоцкий с Золотухиным. Все балетные звезды сидели высокомерные, хорошо одетые, устало развалясь, лениво жуя бутерброды и о чем-то перешептываясь. Ну, знаете, люди, которым не о чем говорить, но надо сохранить позу значительности. Высоцкий пришел, посмотрел на них, на Золотухина, поерзал немножечко, не понимая своего положения: то ли они хотели, чтобы он запел, то ли они действительно не знают, о чем говорить. Я-то подумал, что они просто боялись его – просто сидеть и есть можно, но разговаривать при Высоцком – это неестественно… Но держали себя чрезвычайно высокомерно. Это продолжалось час. Все было съедено и больше нечего было делать. Высоцкий рассказал один анекдот, потом какого-то московского балетного солиста изобразил, затем рассказал второй анекдот, они стали хохотать, потом повторил те же анекдоты, но с другим ходом актерским. Они опять захохотали. Потом в третий раз рассказал эти же анекдоты голосом какого-то известного актера. Они уже были просто счастливы. Потом в темпе запел, потом в темпе рассказал про какую-то репетицию, потом в темпе разыграл что-то с Золотухиным, потом, не сбавляя хода, без паузы, спел, причем пел в основном комический репертуар. Те хохотали без передышки. И когда, отхохотавшись, они успокоились, Высоцкого в комнате не было. Вот такое общение с балетом… На лицах у них была благость, какая бывает у набожных людей, когда им почудилось видение: что-то пролетело…»

Не зря питерский же хореограф Эдвальд Смирнов, обращаясь к дамскому полу, говорил: «Представьте, каким ярким, главным событием в жизни женщины мог быть даже однодневный (!) роман с Высоцким… Высоцкий был очень нежным и трогательным. За внешней резкостью скрывался совсем другой человек… От него женщины должны были сходить с ума. Представьте, Высоцкий сидит напротив, играет на гитаре и смотрит вам в глаза… По-моему, от этого можно было сойти с ума…»

В моей жизни была одна-единственная ночь с Высоцким, признавалась балерина, народная артистка России Алла Осипенко. Но такая ночь, какой, вероятно, больше ни у кого не было!

На актерскую вечеринку в Питере Высоцкого затянул Геннадий Воропаев, с которым они сдружились еще со времен «Вертикали». «Я, возможно, Высоцкого бы и не запомнила, если бы остаток ночи мы не провели вместе, – рассказывала Алла. – Какого-то яркого впечатления от его пения у меня не осталось. Не пил. Да и вообще Высоцкий показался мне очень замкнутым, даже мрачным человеком. В его поведении чувствовалось некое напряжение…»

Алла тоже к рюмке не прикасалась – была за рулем. Да и настроение было не то – с мужем Геннадием Воропаевым как раз нелады. Под утро засобиралась домой. Ее попросили подвезти Высоцкого к гостинице «Октябрьская». Она согласилась, но с неохотой: не хватало еще этого мрачного попутчика. «Он попросил меня покатать по городу, показать ему не парадный Ленинград, не тот, что показывают каждому приезжему. Возила и к Новой Голландии, и на Кировские острова, показывала какие-то переулочки, Петербург Достоевского, – рассказывала балерина. – На Крестовском острове подвезла к дому, где до революции был офицерский бордель. Володе захотелось заглянуть внутрь. Мы вошли в парадное. Там еще сохранился камин, помещение, где размещались апартаменты бандерши. Поднялись на второй этаж – длинные коридоры и множество дверей…

А затем в машине Высоцкий, которого, как моего Воропаева, женщины называли «переходящим Красным знаменем», вдруг принялся уговаривать меня не уходить от мужа! Я удивилась: «Володя, а почему вы меня уговариваете?!.» – «Поймите, Алла, у вас с Геной есть сын! А дети – это же самое главное, что может быть в жизни человека! Все остальное – преходящее!.. Алла, вы не имеете права разводиться!»

И это говорил Высоцкий?!.. Она с ним спорила, приводила свои резоны. И разговор затянулся до половины седьмого утра. У гостиницы Высоцкий сказал ей на прощание: «А вы все-таки хорошенько подумайте…»

Зато Валерий Золотухин описывал традиционную вечеринку: «30.04.1972. Поехал к Хмельницкому, где они с Володей приготовили пир… Хмель окружен был манекенщицами, под стать только ему – под потолок. У Высоцкого от такого метража закружилась голова, и он попросил никого не вставать. Досидели опять до четырех… Вовка много пел».

Старинная киевская приятельница Семена Владимировича Высоцкого Нелли Килерог (Горелик) стала невольным свидетелем успеха Высоцкого-младшего у «всего слабого женского пола» во время гастролей Театра на Таганке осенью 1971 года в столице Украины: «Он высказал желание поехать со мной на съемки моделей одежды (в то время я была заведующей редакцией журнала «Краса і мода»). Когда автобус уже должен был отъехать, в салон вошел Володя. Все манекенщицы от неожиданности и восторга замерли – сцена напомнила мне финал «Ревизора».

Нет, не зря поэт восхищался манекенщицами:

На любой на вкус, на цвет,

На любой оттенок…

Да и женщин в мире нет

Лучше манекенок!

Одна известная в свое время модель как-то в теплой компании клялась, что, когда смотрит на Высоцкого с гитарой, слышит звук его голоса, испытывает оргазм. Бывают аномалии… Красавица Ольга, подвизавшаяся «на подносах» в Театре сатиры, всем обещала, что она свою девственность отдаст только Высоцкому. И ведь добилась своего!

«Здравствуй, дорогой Владимир! Я тебя люблю! Ты у меня всегда стоишь перед глазами. Я бледнею от одной мысли, что ты будешь держать это письмо в руках…

Мне все равно что ты напишешь, лишь бы увидеть строчки… Прихожу из школы и слушаю твои песни… Липатникова Ольга, ученица 10-го класса, 17 лет. Омск, 28 ноября 1968 г.»

Особняком в строю прекрасных балерин и манекенщиц стояла тогдашняя принцесса подиума Дома моделей на Кузнецком Мосту Галина Бирюкова, которая уверяла, что «Влади сама толкала меня к Высоцкому».

К моменту их знакомства, по словам Галины, вопрос о его женитьбе на Марине был уже решен. Но: «Словно какая-то сила влекла меня к нему… Часов в 11 раздается звонок в дверь, на пороге – Высоцкий: «Галя, я долго ходил мимо твоих окон, свет горит, значит, ты еще не спишь. Вот и решился к тебе подняться, завтра уезжаю на гастроли, хочу с тобой попрощаться». Я пытаюсь что-то сказать, а Володя не слушает. Притягивает меня к себе и целует. Я вырвалась. Володя смутился и ушел…

Влюблена в него была… Да разве в него можно не влюбиться? И в то же время боялась его страшно. Ясно было – сопротивляться бешеному напору этого человека я не смогу. А ведь у меня муж, семья, налаженная жизнь, которую Высоцкий может сломать, смять, пустить под откос… Володя несколько раз предпринимал попытки у меня остаться, но я из последних сил держала оборону. И в то же время мне совсем не хотелось порвать эти отношения, такие головокружительные и захватывающие…»

Он удивлялся:

– Галь, а ты что, совсем мужу никогда не изменяешь?

– Что ты, нет, конечно!

– Чудная ты какая-то…

– Володя, хочешь чаю?

– Галя, пей сама свой чай…

Но была какая-то авантюрная поездка в Таллин. Бар, разноцветные свечи на столах, гостиница… Наутро Володя долго молчал. Потом взял с телефонного столика фирменный гостиничный бланк и стал быстро что-то писать. Закончив, протянул ей листок: «Стихотворение «Это было в отеле», тебе посвящается!»

Потом, уже в Москве, как-то совершенно случайно встретились. «Как дела?» – «Да вот, с мужем развожусь». – «А что такое?» – «Призналась ему, что ты был моим любовником». – «Галь, а разве я был твоим любовником? Ты хоть знаешь, что такое любовник?!.»

Со временем Галина осознала: «Мы с Высоцким совершенно не подходили друг другу. Ему нужна была женщина, которая была готова за него бороться каждую минуту, снова и снова его завоевывать. Марине Влади это по плечу, а мне – нет. Недаром она сразу поняла, что я ей не соперница».

По мнению Золотухина, «Высоцкий не требовал особых благ себе в жизни, особой зарплаты, одежды особой, еды, питья или признания открытого, не в меру комплиментарного… Но если в компании была женщина или женщины, за ним было негласное, но безоговорочное право на любую из них. Первый выбор был за ним, остальные разбирали дам после него… Что такая-то может предпочесть кого другого – это меня умиляло, но других, я думаю, задевало не на шутку…»

«Что остается от сказки потом – после того, как ее рассказали?..»

Я с трудом различаю, где я, а где чернильница. Небольшая путаница не так уж страшна, но когда кормишь бутербродами с апельсиновым джемом чернильницу, а перо обмакиваешь КОЕ В КОГО и чувствуешь, как КОЕ-КТО до краев полон чернил, это ужасно…

Чарльз Л. Доджсон (он же Льюис Кэрролл)

…Они шли навстречу друг другу по длиннющему коридору «Мосфильма». Ирина сразу же его узнала и еще издалека приветливо улыбнулась. Но тут же насупилась: он был одет точно в такой же, как и у нее, джинсовый костюмчик «Lee» – безумная роскошь по тем временам. А он шагал с отрешенным видом и, казалось, не видел никого и ничего перед собой. Вот же, пижон!

Но когда поравнялись, Высоцкий замер, протянул руки к Ирине, приобнял за плечи и ткнулся носом в щечку:

– Привет! Ты откуда такая красивая?

– Из Стокгольма, – гордо ответила Печерникова в расчете сразить наповал.

– А я из Парижа.

– Ничего себе! Вот так встреча.

– Давай где-нибудь присядем, что ли, – предложил Володя. – А вот хотя бы на диванчик.

Они присели.

– Слушай, Ир, сколько же мы с тобой не виделись? Лет пять, наверное…

– Да, что-то около того.

– И где же ты пропадала?

– Ой, Володя, и не спрашивайте! Где я только не была! Рассказывать до утра можно.

– А я не тороплюсь. Я тут свои дела уже в основном закончил. А до вечернего спектакля еще вагон времени. Да и прекрати мне «выкать», я еще не настолько стар.

Посмеялись.

– А где ты, в каком театре? – поинтересовалась «скандинавская гостья».

– Там же, на Таганке!

– О, я много слышала, но бывать у вас еще не приходилось.

– Все! Беру на себя обязательство: ты посмотришь все наши спектакли. А начнем с «Гамлета».

– И кто же Гамлет?

Высоцкий сделал вид, что обиделся:

– Он сидит рядом с тобой.

– Ух ты! – искренне удивилась Ирина.

Они поговорили еще о том о сем, вспомнили общих знакомых: «А как там Севочка Абдулов? А Жора Епифанцев?..» Потом она спросила:

– Володь, вот ты тогда свою песню пел, помнишь? Ну, в этом клубе КГБ, где мы репетировали… «Парус», по-моему, песня называлась. А ты еще что-нибудь написал? Поёшь, нет?..

Она не ожидала от Высоцкого такой бурной реакции: он был просто в шоке. Схватил ее за руку:

– Тебя мне сам бог послал! Ты правда ничего больше моего не слышала?

– Да нет, откуда? Я же говорю: жила за границей. А там никого из наших знать не знают…

– Это прекрасно! – возбужденно произнес Высоцкий. – Нет, то, что нас не знают, конечно, паршиво. Но это «временные трудности». А прекрасно то, что ты меня ни разу не слышала. Ты же для меня просто находка. – Он на мгновение задумался. – Слушай, а у тебя как со временем?

– Нормально. Занесу вот сценарий – и свободна. А что?

– Отлично! Пойдем отдадим твой сценарий. Скорей! А потом поедем ко мне, на Матвеевскую.

– Это еще зачем?

– Я буду тебе петь!

– Поехали!

Пока добирались до Матвеевской, где снимал квартиру Высоцкий, Ирина без передыху щебетала, рассказывая ему свою историю:

– Когда я тебя первый раз увидела в этом кагэбэшном клубе перед репетицией, возненавидела всеми фибрами души, ей-богу. Ты же все к кому-то все время цеплялся, острил, издевался. В общем, запрезирала тебя со всей моей детской категоричностью. А вы там с ребятами – Геной Яловичем, Епифанцевым, Абдуловым – хотели что-то вроде театра организовать. Помнишь?.. Ну вот, а я как-то пришла на репетицию и вдруг слышу – кто-то здорово поет хрипатым голосом: «Парус, порвали парус! Каюсь, каюсь, каюсь…» Влетаю – опоздала немножко, – все кучей стоят, слушают. Проползла между ними и вижу, что это тот самый, ненавистный мне… И ляпнула: «Ну, надо же…» А ты как раз петь закончил, посмотрел на меня: «Ну, что?» Я говорю: «Надо же, такой противный – и такую песню спел». И ты расхохотался на весь клуб… Помнишь?

– Конечно, – кивнул Высоцкий. – Ты мне сразу очень понравилась.

– Ну вот, а потом после нашей родимой школы-студии, – Ирина невесело усмехнулась, – поработала в «Ленкоме», у Гончарова в «Маяковке». Натерпелась от баб – ужас!.. Везде за спиной слышала: «Конечно, ЭТА из «Доживем до понедельника» сразу все роли заграбастала». – «Так она же со всеми режиссерами спит!»

– Бывает. – Владимир погладил ее по плечу.

– А потом я поломала ногу и влюбилась…

– В хирурга? – тут же подхватил Высоцкий.

– Ну почему именно в хирурга? – рассердилась актриса. – В музыканта. Я после своих переломов только-только начала ходить, и друзья повезли меня на польскую выставку. А там выступали «Бизоны». Помнишь такую группу?

Высоцкий отрицательно покачал головой:

– Не-а.

– Да, так вот, в самого главного из них, Збышека Бизоня, я и влюбилась. И нет чтобы ограничиться красивым романом, зачем-то поперлись в загс. Уехали в Польшу…

– Извини, – перебил Высоцкий и обратился к водителю: – Там, на светофоре, направо.

– Я помню, Владимир Семенович, – отозвался таксист. – Не первый раз встречаемся.

Ирина притихла, с некоторым недоумением посмотрела сначала на шофера, потом на своего спутника. Но продолжила:

– Я даже представить себе не могла, что в Польше меня так хорошо знают. Наш «Понедельник», оказывается, там пользовался бешеной популярностью. Замучили интервью, снимки на обложках журналов стали появляться, предлагали работу в театре.

– А язык? Для меня эта тема… – заинтересовался Высоцкий.

– Знаешь, от природы для меня языки – не проблема, – похвасталась Ирина. – Далеко еще?

– Да нет. А ты что, боишься, что не успеешь все рассказать?

– Не измывайся над моей болтливостью! – Ира шутя шлепнула его по руке. – Я очень скоро уже могла и репетировать, и играть и на польском, и на английском. Но толком никуда не могла пристроиться – у мужа был свой жесткий гастрольный график, и нам пришлось надолго уезжать – то в Швецию, то в Англию. Шведский язык, кстати, я так и не одолела. А посему занималась исключительно домом и жутко тосковала. А какой быт у гастролеров, ты, наверное, знаешь.

– Да как тебе сказать, – неопределенно ответил Высоцкий. – Так, краем цепляюсь то за борт самолета, то за подножку вагона, то за трап корабля. Съемки, концерты, гастроли…

– Вот-вот, – подхватила Ирина. – И у «Бизонов» было так: номер забит аппаратурой, чемоданами, все время в боевой готовности: едем – не едем.

– Все! – объявил Высоцкий. – Мы уже никуда не едем. Приехали, выходи…

Пока поднимались по лестнице, Владимир вполголоса напевал:

…Нет теперь закона:

У Жирафов вышла дочь

Замуж – за Бизона!

– Что? – не поняла Ирина.

– Да так, – улыбнулся Высоцкий, – просто строчки вспомнились. Потом покажу…

Квартира Высоцкого ей понравилась: не слишком большая, уютная, обжитая. Хозяин усадил ее в кресло, принес шампанское, они выпили. И началось! На нее обрушился целый шквал песен. «Я для него была как чистый лист, – позже рассказывала Ирина. – И подружились сразу – насмерть просто. Стали часто видеться. Но это были отношения хороших друзей, не более».

Однажды он попросил Ирину и Севу Абдулова посидеть с ним пару ночей. Что-то у Высоцкого не ладилось с «Алисой в Стране чудес».

– Ну а мы-то чем поможем?

– А я на вас буду тексты проверять…

Печерникова с Севой остались на кухне, сидели тихонько, трепались, потягивая то «Хванчкару», то джин с тоником. Время от времени там появлялся Высоцкий и читал им новые строки:

Приподнимем занавес за краешек.

Какая старая тяжелая кулиса.

Вот какое время было раньше,

Такое ровное – взгляни, Алиса…

И опять надолго исчезал…

Ей хотелось верить: «Я кожей ощущала, что я ему нужна… Может, я казалась ему похожей на Алису из Страны чудес. Не знаю… Был ли он в меня влюблен? Наверное, немножко, если это длилось несколько месяцев, и каждый день я приходила на его спектакль или сидела у него дома. Я его обожала, даже боготворила. За то, что со своей горы Афон разглядел меня, посадил на ладошку и опустил рядом с собой на вершине…»

Высоцкий бывал в ее доме, поддерживал дружеские отношения с Ириными родителями. Мама до слез ухохатывалась, слушая «Товарищи ученые», вспоминая свои поездки «на картошку». Папа был растроган, получив в подарок из рук автора пластинку с военными песнями. А Владимир загадал ему загадку: «Там в песне «Тот, который не стрелял» есть пара строк о вашей дочери». Отец внимательно послушал песню, а потом сказал: «По-моему, угадал – «Он не в такт подпевал, он всегда говорил про другое…» Ира засмеялась: «Я тоже всегда «не в такт».

А однажды Владимир Семенович приехал к ней – и сразу к отцу: «Можете отдать мне ваше чадо на трое суток?» – «Как это?» – «Ну очень надо! Верну в целости и сохранности». – «Ну, если очень надо – пожалуйста». Поехали в аэропорт. Ирина думала: встречать кого-то. Но как-то незаметно для нее они оказались в самолете, взлетели. «Я болтаю, он шутит, смешит меня… И тут я спрашиваю: «Володя, а куда мы летим?» Он начинает хохотать: «Слушай, а почему ты только сейчас спросила?..»

Приземлились путешественники в Адлере, потом перебрались в Гагры, оккупированные киногруппой фильма «Плохой хороший человек». Высоцкий определил Иру в какой-то домик, сам умчался на съемки. Вечером заехал за ней, и они рванули в Сухуми. Там был его концерт, ради которого он, собственно, ее и привез. Не обращая внимания на зал, он пел ей. А она сидела с пылающими щеками.

Подобные отношения, чуть-чуть «над обычными», конечно, не могли длиться вечно. Когда Владимир попытался их изменить, и довольно-таки решительно, – ничего не вышло. Ирина объясняла: «Он был для меня как сказочник, а не-сказки мне не хотелось… И резко все оборвала». Накануне очередного приезда Влади в Москву Ирина в лоб спросила Высоцкого, любит ли он Марину. Владимир честно ответил: «Люблю». «И все, – рассказывала Печерникова. – Наше Зазеркалье мгновенно разлетелось на мелкие стеклышки. И я вместе с ним. Володю это жутко разозлило. Все это было безумно страшно, больно, и я исчезла…»

Высоцкий, конечно, обиделся. Он не привык, чтобы его оставляли женщины. Обычно он уходил первым.

Долгое время Ирина и Владимир не встречались и даже не перезванивались. Но слепая и бездушная киносудьба свела их вместе на съемочной площадке фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Причем в любовной сцене: Высоцкий должен был швырнуть ее, графиню Лауру де Кавеньяк, на роскошное ложе, где и предстояли «африканские страсти»… А тут еще в разгар съемок случилась беда – Ира в который уже раз сломала ногу. Ей месяц искали замену, но подходящей кандидатуры так и не нашли: в уникальное, специально для героини Печерниковой сшитое платье, никто не умещался. В итоге Александр Митта приехал к Ирине домой, принялся уговаривать. Она отнекивалась: «Мы же там бегаем по лестницам, а я еле-еле на одной ноге стою!» – «Ничего, Владимир Семенович тебя на руках будет носить…»

И арап Петра Великого действительно носил ее с гипсовой ногой. Стиснув зубы, молчал. Камера работала, режиссер близоруко щурился и благодарил за работу. Но вот сцена безумной страсти у них никак не получалась. Митта безумствовал: «У меня «Кодак»! Семь дублей запороли!» Профессионализм все-таки взял свое. Эпизод сыграли. Но к миру и согласию так и не пришли.

Потом она несколько раз звонила Высоцкому, но он все время бросал трубку. Случайная встреча на вокзале тоже радости не принесла. Ира что-то сказала и вместо ответа получила заряд ярости: «Таких злых, ненавидящих глаз я никогда не видела – обошел меня, как чуму какую-то… Я потом неделю болела… Не простил меня Володя».

Беззаботные дни для Ирины длились недолго. Ее настигла лавина трагических потерь: сначала умерла мама, следом любимый учитель – художественный руководитель Малого Михаил Царев, погиб муж, актер Александр Соловьев. Депрессия, страх, что «я никому не нужна. Я привыкла, чтобы меня любили зрители. И меня любили, я это чувствовала… А уже столько лет меня не любят… Наверное, я забрела не туда… Значит, надо все сбросить и начать с нуля. Иначе задохнусь. Уже силы на исходе…»

* * *

Кэрролловская Алиса воистину умела творить волшебства в Стране чудес, где «по дорогам разные истории случаются и бегают фантазии на тоненьких ногах». В предыдущей новелле шла речь об Ирине Печерниковой, которая одним своим присутствием помогала Высоцкому сочинять песни для дискоспектакля. А каких сил стоило Марине Влади убедить мужа отложить в сторону все дела и всерьез заняться великой сказкой всех времен и народов!

«Уговаривали мы Володю невероятно долго, – рассказывал Абдулов, – и помогла в этом Марина. Она приехала, начала объяснять Володе, что это лучшее произведение из тех, которые написаны для детей. Дети всего мира читают это, и это будет замечательная работа… И уговорила его…» По мнению критика Натальи Крымовой, это «был штурм… Это была лекция о мировом значении Льюиса Кэрролла, о предрассудках, мешающих восприятию классики, и о многом другом, касающемся поэзии… Марина Влади выказала здравый смысл. И Высоцкий погрузился в чужеземную сказку…»

Но вот куда сейчас повлечет Алиса? Конечно же, туда, где тексты песен выпорхнут с листов бумаги и обретут звук, то есть приведут их автора Владимира Высоцкого в фирму «Мелодия».

А далее? Посмотрим. Ведь

Много неясного в странной стране.

Можно запутаться и заблудиться…

…Женя Лозинская сидела в небольшом холле на втором этаже офиса «Мелодии», доставшегося фирме грамзаписи в наследство от старой англиканской церкви. Прихватив журнальчик, она вырвалась на долгожданный перекур. Черт, надо было бы все-таки набросить шубку, подумала она, зябко передергивая плечами. И чашечка кофе сейчас бы не помешала. Что за дурацкие правила завело начальство: в служебных кабинетах не курить, а кофе пить либо за рабочим столом, либо в столовой. А кофе без сигареты – просто деньги на ветер!..

По мраморной лестнице решительно поднимался невысокий человек. Не сбавляя шага, будто направлялся именно к ней, мужчина приблизился и неожиданно дотронулся до роскошной Жениной прически.

– Какие прекрасные волосы, – сказал он.

– Хамите, парниша, – спокойно ответила Лозинская и больно шлепнула нахала по руке.

– Но волосы в самом деле прекрасные, – не унимался мужчина.

– Я сама знаю, но если каждый их будет трогать!.. – возмутилась она, чувствуя себя хозяйкой своей территории.

– Я не каждый, я – Высоцкий!

– Скажите, пожалуйста, а я – Лозинская! – встряхнув пышной гривой, девушка постаралась максимально независимо удалиться.

Буквально через несколько минут к Елене заглянул Олег Герасимов[7]: «Жень, выгляни-ка на минутку».

Лозинская кивнула и вернулась в холл. Там стоял все тот же незнакомец. Он улыбнулся: «А я ее знаю! Она – Лозинская, и у нее прекрасные волосы. Не правда ли, Олег Георгиевич?» У Герасимова явно не было никакого желания продолжать светскую беседу: «Да-да, ей все тут об этом говорят. Но, ребята, не будем отвлекаться. Давайте ближе к делу. Женя будет редактором моей, то есть нашей «Алисы в Стране чудес». Женя, тебе, конечно, не нужно представлять Владимира Высоцкого? Кстати, он мой бывший ученик в школе-студии. И я хочу, чтобы именно он писал песни к «Алисе». Все понятно?..»

Понятно. Особенно Лозинской, до которой наконец дошло, что это тот самый Высоцкий, чьи песни она не раз слышала на магнитофонных записях, а некоторые даже знала наизусть. Женя была поклонницей Таганки, многие актеры записывались на «Мелодии», вручали ей контрамарки. Смехов даже каламбурчик свой подарил: «Лозинская Женечка «Таганки» выдвиженечка». Но вот с Высоцким встречаться не приходилось.

Началась работа. Высоцкий написал для «Алисы…» 27 песен! Вернее, даже больше, но две не вошли в окончательный вариант из-за жесткого хронометража дискоспектакля.

Сценарий «Алисы…», рассказывала Лозинская, не утверждали более года. Ей пришлось вынести его обсуждение на заседание худсовета. Высоцкому велели туда ни в коем случае не приходить: «Не будите спящую собаку». Запев был за детской писательницей Лидией Лебединской. Она приводила яркие примеры из поэзии Хлебникова и Хармса, убедительно говорила о непосредственности детского воображения. Известные литераторы и музыканты, входившие в худсовет, люди добрые, умные и тонкие, Лебединскую поддержали. А Евгении Лозинской руководство студии сказало: «Ладно, Женя, давайте действуйте. А там – видно будет… Но коль вы – ответственный редактор, стало быть, под вашу персональную ответственность!»

Она была счастлива!

Конечно, наибольшие опасения вызывали тексты Высоцкого. Иносказательность его песен тогда, в середине 70-х, была непонятна разве что слепоглухонемым. Профессиональные литературоведы даже пустили в оборот постыдное определение – «неконтролируемый подтекст». Взять хотя бы…

Нет-нет, у народа не трудная роль:

Упасть на колени – какая проблема?! —

За все отвечает король,

А коль не король, то тогда королева!

Света светлейших их лиц, лиц

Вам рассмотреть не дано.

Пред королем падайте ниц

В слякоть и грязь – все равно!

«Володя постоянно присутствовал на записи пластинки, – вспоминала Евгения, – старался не пропускать ни одной смены и ревностно следил за процессом, вмешиваясь только при необходимости».

Олег Герасимов даже не сомневался, что Высоцкий сам исполнит большую часть своих песен. Но не тут-то было! Владимиру Семеновичу хотелось быть только автором большого, двойного альбома, изданного Всесоюзной студией грамзаписи «Мелодия», который вполне можно было бы сравнить, скажем, со сборником стихов, опубликованным «Молодой гвардией» или «Советским писателем». Дискоспектакль стал бы ступенькой к официальному признанию Высоцкого как поэта!

И режиссер, и Лозинская его понимали, но с исполнителями начались проблемы. Актеры, работавшие над своими персонажами, никак не могли попасть «в такт» песенным монологам. Перепробовали многих студентов «Гнесинки», артистов оперетты – все впустую. В конце концов, Герасимов понял, в чем загвоздка: песни Высоцкий писал все-таки «под себя», иначе просто не мог. Вновь начались долгие уговоры, чтобы именно автор все-таки исполнил ключевые «партии». Ему пришлось согласиться. Но он тут же предложил, чтобы песни Алисы вместо актрисы Галины Ивановой исполняла Клара Румянова.

Смена за сменой, смена за сменой… Совместная работа сближает. А возникающая при этом взаимная симпатия? Сближает абсолютно!

Женя ощущала усиление массированной атаки Высоцкого на нее. «Положение мужа Марины Влади не слишком мешало Володе постоянно за кем-то ухаживать, – осуждающе качала головой Евгения. – Он привык, что за ним любая побежит на край света без оглядки, и мое нежелание пойти ему навстречу, кажется, задевало Володино самолюбие. Несколько раз он пытался пригласить меня куда-нибудь, но я отказывалась – я ведь была замужем и любила мужа. Тогда Высоцкий стал придумывать разные хитроумные комбинации. Вот сижу на работе – и вдруг в дверях он, хотя записи сегодня нет. Вид – озабоченный, даже сердитый. Говорит: «Собирайся, срочно!» – «Что случилось? Мне вообще-то некогда». – «Слушай, мне самому некогда! Совершенно нет времени! Но как скажешь Юрию Трифонову? Великий писатель, что ни говори! Так вот он надумал записать пластинку, а я ему сболтнул про тебя. Теперь он требует немедленно вас познакомить. Через час он ждет нас в «Национале». Собирайся, поехали». Разумеется, я бросила все свои дела, мы сели в Володин «Мерседес» и помчали в «Националь».

Разумеется, классика в ресторанном зале не оказалось. «Наверное, опаздывает. – Володя делает вид, что и сам удивлен. – Ты пока заказывай все, что хочешь». – «Только кофе». Ну а потом мы сидим и гадаем, куда же запропастился Трифонов. Проходит полчаса, час, два… Тем временем Володя расточает в мой адрес комплименты, пытается обаять, рассказывает смешные истории. А я сижу как на иголках. Тут Высоцкий и говорит: «Жень, должно быть, что-то случилось, вообще-то Юрий Валентиныч – обязательный человек. Ну ладно, познакомишься с ним в другой раз. А сейчас давай поедем в гости к моим друзьям». Я отказалась и поехала домой, так ничего и не поняв. Догадалась я, в чем дело, только когда Высоцкий проделал тот же трюк во второй раз. Но сердиться на него было просто невозможно!»

…Обычная продолжительность рабочей смены – четыре часа. Но, как правило, создатели «Алисы…» допускали перебор. В тот вечер атмосфера в малой студии была предгрозовая. Актеры делали дубль за дублем, но все шло в брак. Особенно нервничал Высоцкий. Делал замечания партнерам, иронизировал по поводу аранжировки композитора Геворгяна, отмахивался от предложений режиссера и замечаний звукооператора. Все уже очень устали. Но сил на перепалку у шести «рассерженных мужчин» вполне хватало. Даже в аппаратной Лозинская почувствовала накалявшуюся обстановку. Она встала из-за пульта и решительно вошла в святая святых – студию.

– Мальчики! Я – Маргарита, и балы даю после полуночи. Посмотрите на часы! Все едем ко мне.

Спорщики обалдело замолчали, засуетились и с готовностью стали собираться. Но Женя словно накликала нечистую силу, вызвав дух Булгакова: входные двери студии оказались заперты. Охранник, видимо, посчитал, что все уже разошлись, и закрыл их. Телефон молчал. Окна располагались под потолком. Дверь была та еще, церковная. Начали колотить в нее тяжелым креслом, пока наконец не разбудили охранника. Свобода!

Все забились в безразмерный «мерс» главного певца-сказочника – и рванули на Дмитровское шоссе, где жила Женя. Она быстро соорудила бутерброды, салатик. Но тут Высоцкий начал петь. «Мы забыли о голоде и жадно слушали, – рассказывала Лозинская. – Это была незабываемая ночь. Володя пел почти до пяти часов утра. В Москве стоял теплый июнь. Все окна были распахнуты настежь. Но ни один сосед не постучал мне ночью в стенку. Все слушали Высоцкого».

В один из моментов он объявил: «А сейчас будет премьера песни, которую я сегодня написал для Марины». И запел:

Без запретов и следов,

Об асфальт сжигая шины…

«Может быть, – говорила Евгения, – Высоцкий и был неисправимым Казановой. Может быть. Но Марина в его сердце занимала совершенно особенное место. Она была для него божеством. Помню, однажды он явился на худсовет – весь такой счастливый, будто светящийся изнутри. Его спросили: «Ты чего сияешь как самовар?» – «А как вы хотели? Я только что расстался с Богиней». И по его тону, и по его виду было понятно, при каких обстоятельствах они расстались…»

Итак, большая работа была закончена. Наступило облегчение и – пустота. А через несколько дней в шесть утра в квартире Лозинской раздался звонок.

– Женя, простите, я, наверное, вас разбудил. Это Владимирский.

Лозинская сразу почувствовала: случилось нечто чрезвычайное. Иначе директор студии в такую рань звонить бы ей не стал. Голос у Бориса Давыдовича был хриплый, прерывистый.

– Женечка, вчера состоялось заседание коллегии Министерства культуры. Затянулось оно надолго. Я не спал всю ночь, еле-еле дождался утра, чтобы вам позвонить… В общем, на заседании эта старая грымза Наталья Сац[8] заявила, что руководство «Мелодии», затеяв выпуск дискоспектакля «Алиса в Стране чудес», просто развращает наших детей чудовищными песнями Высоцкого. Представляете? Она потребовала создать компетентную комиссию, чтобы расследовать наши преступления. Я так полагаю, свою компетентную комиссию она хочет создать из представителей «компетентных органов»… С ее подачи начались придирки. Нет, не придирки, а обвинения! Это просто погром какой-то… Но вы не волнуйтесь, Женя… Надеюсь, все образуется.

В трубке раздались гудки. В тот же день «Скорая» увезла Владимирского с обширным инфарктом.

После разговора с директором Лозинская минут 15 сидела, тупо уставившись на телефон. Потом набрала номер Высоцкого. Он молча ее выслушал и сказал, чтобы она никуда не уходила и ждала его звонка.

Высоцкому не потребовалось много времени для поиска выхода из скверной ситуации и принятия решения. Он набрал нужный номер телефона.

– Привет!

– Володенька! – тут же отозвался хрустальный голосок Беллы Ахмадулиной. – Как приятно, что ты успел позвонить. Я ведь уже двумя ногами на вокзале… Поезд Москва – Париж – звучит как в сказке. Вы с Мариной просто волшебники…

– Да ладно. Лечу к тебе на Белорусский… Во сколько отправление?.. Все, успеваю!

Выслушав сбивчивый рассказ Высоцкого, Белла молниеносно оценила ситуацию: «Володя, ты прав: они – людоеды, хотят похоронить новорожденного ребенка, вашу «Алису…». Так… Пластинка уже вышла?..»

– Был пробный тираж…

– Отлично! Осталось срочно легализоваться… Мне кажется, я знаю, что и как нужно сделать. Сейчас не скажу, чтобы не сглазить. Завтра позвоню тебе уже из Парижа… – Ахмадулина улыбнулась. – Как звучит: «Завтра из Парижа…»! Расскажу, что и как… Все, «пора, мой друг, пора!..»

Неделю назад ей позвонили из «Литературной газеты» и предложили написать страничку-другую поздравления для новогоднего номера. Это был шанс!

Сразу же Белла взялась за работу. Свои заметки назвала незатейливо – «Однажды в декабре». Слова рождались легко, как бы сами по себе:

«Я хочу, чтобы человек раскрывал уста лишь затем, чтобы сказать доброе слово. Если ночью он не спит и глядит в смутный потолок, то лишь затем, чтобы сосредоточить на ком-то другом добрый помысел, сильный, как колдовство, неизбежно охраняющее чью-то жизнь, чье-то здоровье. А за это, за это – все…

Алиса опять и всегда в Стране чудес, как в моем и в вашем детстве. «Алиса в Стране чудес» – вот еще один подарок – пластинка, выпущенная к Новому году фирмой «Мелодия», пришла ко мне новым волшебством. И как бы обновив в себе мое давнее детство, я снова предаюсь обаянию старой сказки, и помог мне в этом автор слов и мелодии песен к ней В. Высоцкий…»

На следующий день Ахмадулина с помощью Марины Влади дозвонилась в Москву, стенографистке «Литературки» и продиктовала обязательные(!) правки: слова благодарности «Мелодии» и В. Высоцкому. Дело было в шляпе! Самая популярная газета в стране обнародовала невинную информацию о выходе «Алисы…», после чего притормозить тиражирование альбома до выводов «компетентной комиссии» было уже невозможно.

Победу праздновали вновь в доме Лозинской на Дмитровке. Каждый из гостей расстарался: Сева Абдулов и звукорежиссер Эдик Шахназарян украсили стол изысканными винами, Евгений Геворгян – деликатесами из министерского «заказа», Олег Герасимов – коньяком многолетней выдержки, женщины-актрисы – тортом и конфетами. А сюрпризом от хозяйки стала громадная индейка, нагло потеснившая все прочие яства. Высоцкий появился позже остальных, держа на вытянутых руках двухметровую кету: «Жень, посмотри, какую рыбку я для тебя поймал!»

Вечер удался. Снова сидели до утра, и Высоцкий пел… Когда хозяйка удалилась на кухню варить кофе, у нее за спиной тут же возник Владимир:

– Я давно уже хотел спросить тебя, – начал он, – как получилось, что на все мои заигрывания в течение трех лет ты никак не реагировала, просто не замечала? Как получилось, что все мои приглашения и в театр, и в другие интересные места ты так и не приняла? Вообще как получилось, что ты устояла, одна из всех?

– Зато, Володенька, я тебя сохранила для себя навсегда.

Высоцкий внимательно посмотрел на странную женщину, но ничего не сказал, так и не ответив на свой же вопрос: «Что остается от сказки потом – после того, как ее рассказали?..»

«Романа у нас никогда не было, – утверждала Лозинская, – и быть не могло – я действительно любила своего мужа, но все же мне, чего греха таить, было удивительно приятно, что Высоцкий ко мне ТАК относится…» Как-то она попросила его: «Володь, ты бы мне свою фотку на память подарил, что ли… Ведь столько нас связывает!» При следующей встрече он торжественно вручил ей свою карточку с надписью: «Дорогая Евгения! Спасибо тебе за многое, да прости за все. С уважением и дружбой и с нежностью».

Когда Высоцкому удалось добиться разрешения на запись его диска-гиганта вместе с Мариной, он стал частым гостем в студии на улице Станкевича. Там и познакомил Евгению со своей женой. «Высоцкий взял Влади за руку и как-то очень торжественно повел ко мне навстречу, как в менуэте, – рассказывала очень ответственный редактор «Мелодии». – Они остановились посреди сводчатого зала церкви, сквозь витражи на них лился свет… Завороженная этим зрелищем, я стояла как вкопанная и смотрела на знаменитую «Колдунью». Наконец Володя потряс меня за плечо «Жень, алле! Очнись! Она живая, можешь ее даже ущипнуть, только не сильно». И Марина весело рассмеялась…

Позже, оказавшись в одной компании, Влади и Лозинская почувствовали взаимную потребность уединиться и чисто по-женски поболтать вдали от мужских ушей. Марина жаловалась, что здесь, в Москве, ее, как члена ЦК французской компартии, буквально по пятам преследуют охранники (или соглядатаи?). Евгения ей посочувствовала… Поплакали по другому поводу. Евгения потянулась к Марине и обняла. Володя появился на пороге неожиданно, присвистнул:

– Вот это картинка! Все, девушки, давайте возвращайтесь за стол!

А с той пластинкой Высоцкого – Влади происходило непонятное. Где-то там, наверху, заверяли, что все в порядке, это в «Мелодии» тормозят. Высоцкий приезжал на Станкевича и вылетал из кабинета директора осатаневшим. Случайно столкнувшись с Евгенией, схватил ее за плечи и прорычал: «Я сейчас поеду и набью морду этому министру Демичеву!»

Он был взбешен, катился по лестнице. Евгения остановила его только во дворе. Когда Высоцкий повернулся к ней, в глазах у него стояли слезы. Одной рукой она утирала их, а второй удерживала за рукав куртки.

– Женя, у меня, кроме глотки, ничего нет, – еле выдавил он.

– Во-первых, это не так, – начала уговаривать его Лозинская. – А во-вторых, и это – не так уж мало. Ну и пусть пока не выходят пластинки, все равно твои песни поет вся страна. Ты – Высоцкий, а этих кто потом вспомнит?..

* * *

Я страшно скучаю, я просто без сил.

И мысли приходят – маня, беспокоя, —

Чтоб кто-то куда-то меня пригласил

И там я увидела что-то такое!.. —

без устали задавала загадки Алиса.

А Клара Румянова еще даже не знала, что эти слова уже написаны и мелодия к ним тоже придумана. И именно это ей предстояло спеть.

Может быть, не все знали имя актрисы, но миллионы безошибочно узнавали неподражаемый «голос советской мультипликации», которым говорили и пели и Чебурашка, и Заяц из «Ну, погоди!», и Малыш из «Карлсона».

А невероятное сочетание звонкого детского голоска с шармом миниатюрной красивой брюнетки с волшебными глазами действовало на всех без исключения мужчин сногсшибательно! В молодости она не успевала отбиваться от поклонников.

Юная выпускница ВГИКа еще в середине 50-х была навечно приговорена оставаться за кадром по злой воле кинорежиссера, всемогущего гендиректора «Мосфильма» Ивана Пырьева, которому она отказала – и сниматься в его фильме «Испытание верностью», и в прочих, далеко не творческих, предложениях. Оскорбленный мастер возмутился: «Тебе не нравится сценарий, малолетка? Убирайся вон из моего кабинета – и чтобы ноги твоей больше не было в студии! Я запрещаю тебе сниматься в кино! Отныне тебе будут отводиться роли только в массовках…»

Лишь через двадцать лет табу было снято, и Клара Михайловна изредка стала появляться на киноэкране, но и то в основном в эпизодах. В «Сказе про то, как царь Петр арапа женил» Румянова исполняла роль жены Гаврилы Ртищева. И, рассказывали очевидцы (в частности, костюмерша Наталья Бетова), «Высоцкий бегал за Кларой с утра до вечера, клялся ей в любви, дарил цветы, читал стихи… Правда, практически всегда он находился подшофе. Румянова всеми силами пыталась его отшить: «Ты слишком много пьешь, у нас с тобой ничего не получится». – «Поженимся – брошу», – то ли в шутку, то ли всерьез заверял ее Владимир Семенович. Но Клара была неприступной…»

Они были знакомы еще с озвучивания мультфильма «Волшебник Изумрудного города», где Клара говорила за Элли, а Высоцкий за Волка. Кстати, они могли встретиться и позже – в мультсериале «Ну, погоди!» (во всяком случае, у режиссера Котеночкина была такая идея). Однако, увы.

Посему главной их совместной работой стала все-таки «Алиса…», ведь Клара буквально умоляла:

«Сэр! Возьмите Алису с собой…» —

и чернильницу Кэрролла переполняли слезы.

* * *

Ахмадулина от души радовалась удачному стечению обстоятельств. А главное, тому, что удалось вовремя подставить плечо Володеньке Высоцкому в истории с «Алисой…».

В их отношениях присутствовал некий элемент нежного обожания. Она говорила: «Со мной он всегда радовался, блистал… При мне он нисколько не тушевался. Я уверена, свое место он знал и знал, что место это единственное. Но при этом он искал суверенности, независимости от театра, от всего, чему он что-то должен. Ему, конечно, более всего хотелось писать… Он был замечательным артистом, прекрасным человеком – добрым, милым, щедрым. Но полагал он себя прежде всего поэтом. И был абсолютно прав. А место его в литературе – оно одно, оно уникально…»

Преподнеся Высоцкому и Марине свой сборник «Стихи», Белла Ахатовна сделала им дарственную надпись, признаваясь: «Володя, как я люблю тебя! Марина, моя нежность к тебе, мое безмерное восхищение – как объяснить? Люблю. Целую. Белла».

А он ей отвечал теплейшей взаимностью:

И пели мы Белле.

Молчали мы Белле.

Уйти не хотели.

Как утром с постели…

Идите смягчиться не к водке, а к Белле…

Рассказывая о Высоцком, Ахмадулина вспоминала: «Дружила… Вот на этих ступеньках он сидел, читая нам стихи и совершенно искренне горюя об их неиздании. Я очень старалась ему помочь, пробить туманное и непонятное сопротивление официальных лиц. Но что я могла… Я иногда шутила: «Володька, меня скоро выгонят из Союза писателей, иди на мое место…» А как ждал Володя своей книги при жизни, как удивительно наивно, по-детски хотелось увидеть ему свое слово напечатанным… О, если бы вы знали, как желала я тогда, чтобы его печатали… Сегодня видно, как вредило ему, что стихи не печатались. Он вытягивал голосом по три варианта строки, а решения – ни одного…»

Признавалась, что «очень любила получать от него письма. Безумно радовалась, когда Володя и Марина уезжали на автомобиле в Париж. Тогда я сидела возле окна и думала: как здорово, что они сейчас едут в этом автомобиле. И им хорошо вдвоем. Володя всегда мог написать строчку, после которой было хорошо несколько дней…»

Ее поражала невообразимая широта характера Высоцкого: «Он был необыкновенно щедрый, необыкновенно добрый человек. Ему ведь очень трудно приходилось зарабатывать деньги, к тому же он был окружен всяческими запретами. У меня однажды было такое положение, что совершенно необходимы были деньги. Я ему позвонила. Он думал буквально полминуты, где взять деньги, а потом привез их. А ведь у него самого не было, он для меня достал… А потом мы все встретились в Минске – Марина, Володя и я. Он озвучивал там какой-то фильм на минской киностудии. И я ему сказала: «Володя, а вот тебе деньжонки!» Он говорит: «Какие деньжонки? Ты что, с ума сошла?!» – «А вот я тебя просила, и ты мне привез. Позволь отдать». Все смеялись тогда».

На вечере памяти Владимира Семеновича в Центральном Доме кинематографистов Изабелла Ахатовна говорила: «Высоцкий – несомненно, вождь своей судьбы. Он предводитель всего, всего своего жизненного сюжета… И мне довелось из-за него принять на себя жгучие оскорбления, отношение к нему как к независимому литератору. Я знаю, как была уязвлена столь высокая, столь опрятная гордость, но опять-таки будем считать, что все это пустое. Я полагаю судьбу Высоцкого совершенной, замкнутой, счастливой. Потому что никаких поправок в нее внести невозможно…»

Смерть Владимира Семеновича, словно короткое замыкание, шарахнула по нервам и сердцам многих поэтов. Одной из первых ощутила эту боль Ахмадулина:

Твой случай такой, что мужи этих мест и предместий

Белее Офелии бродят с безумьем во взоре.

Нам, виды видавшим, ответствуй, как деве прелестной:

Так быть или как? Что решишь ты в своем Эльсиноре?

Пусть каждый в своем Эльсиноре решает, как может.

Дарующий радость, ты – щедрый даритель страданья.

Но Дании всякой нам данной тот славу умножит,

Кто подданных душу возвысит до слез, до рыданий.

Спасение в том, что сумели собраться на площадь

Не сборищем сброд, бегущим смотреть на Нерона,

А стройным собором собраться, отринувших пошлость.

Народ невредим, если боль о певце всенародна.

Народ, народившись, не неуч.

Он ныне и присно не слушатель вздора.

Быть иль не быть? Вот вопрос – как нам быть?

Не взыщите.

Люблю и хвалю, не отвергшего смертную чашу.

В обнимку уходим все дальше, все выше и чище.

Не скряги – не жаль, что сердца разбиваются наши,

Лишь так справедливо, ведь если не наши, то чьи же?

Затем Белла принимала живейшее участие в обсуждении концепции мемориального спектакля Таганки о Высоцком. Во время одного из коллективных «мозговых штурмов» предложила: поставить «Гамлета»… без Гамлета, заметив: «Пекло боли останется безутешным, и навряд ли найдется такая мятная прохлада, которая когда-нибудь залижет, утешит и обезболит это всегда полыхающее место».

Для нее замечательный дар Высоцкого был и остался суммой талантов. Но главным – его изумительный язык, как бы корявый, картавый, но понятный всем и служащий каким-то утешением.

«В меня влюблялася вся улица и весь Савеловский вокзал…»

– Валера-а! – на весь двор завопил Высоцкий, едва увидев соседа по подъезду. – Валера! Иди сюда скорей!

Нисанов подошел:

– Что случилось?

– Тебя мне сам бог послал! Выручай! Еду в аэропорт за Мариной! Умоляю, убери отсюда эту гадину! – И Высоцкий махнул рукой в сторону дома.

Валерий оглянулся: у подъезда маячила стройная девичья фигура.

– Видишь? А ты что, ее раньше не замечал?

– Да нет, я в командировке был, – объяснил Нисанов. – Только вернулся.

– Представь, – горячился Высоцкий, – она тут уже неколько дней торчит! И всем встречным-поперечным говорит: «Я – Володина невеста. Он обещал на мне жениться». Сделай что-нибудь, умоляю… Я уже опаздываю!

Нисанов профессиональным фотовзглядом оценил девицу: можно справиться. Как не помочь по-соседски?!.

Подобных историй с Владимиром Высоцким случалось великое множество. Еще один сосед по дому, художник Гриша Брускин подтверждал: «Подъезд осаждали безумицы, прибывающие из различных уголков необъятной нашей родины. Строгие консьержки Варвара Ивановна и тетя Надя в дом их не пускали. Девушки караулили часами на улице».

Их ничего не могло остановить. «Какие-то дамы, которые подкупали консьержку, днем забирались на чердак, – вспоминал Иван Бортник. – Володя жил на восьмом этаже, и часа в три ночи они врывались в квартиру. Мы же ночные люди. Сидим, пьем чай, разговариваем – и вдруг звонок в дверь. Открываешь – безумные глаза…»

– Ну вот, опять! – Высоцкий уже лез на стенку. – Это сумашеч-ч-чие!.. Ну что же делать?!. Они из уст в уста передают друг дружке мой адрес, проникают в дом, спят на лестничных площадках, а ночью трезвонят в дверь. Другие ждут до утра… Трезвонят! Я уже номер своего телефона пять раз менял, ты же знаешь!

Таганцы называли околотеатральных девочек «сырихами». Почему? «Кто-то пустил словечко, так и повелось, – пожимал плечами Иван Бортник. – Особенно много их вилось вокруг Володи Высоцкого, а он ведь был очень влюбчивый и ревнивый. Дико ревнивый…»

В театре Высоцкий упрашивал товарищей: «Дверь на засов! Держать и не пущать!» Но куда там! Сердце не камень. Страшно обиделся на Виталия Шаповалова, который, сжалившись, провел какую-то темпераментную театралку на «Гамлета», а оказалось, она вовсе не спектакль жаждала увидеть, не шекспировскими страстями проникнуться, а свои ублажить – пробиться в гримерку Высоцкого. Другая только ради того, чтобы каждодневно видеть его, нанималась в костюмерши… Некоторые совали в почтовый ящик конверты с обручальными кольцами и записками: «Я тебя хочу». Иван Дыховичный видел: «Женщины были готовы лечь под него в любую минуту».

…Прежде чем выйти из театра, Владимир осторожно выглянул в окошко. Подозвал Валерия Янкловича:

– Видишь красотку?

– Ну. Баба как баба.

– Ага. Который вечер у служебного хода стоит… Ничего не говорит, слава богу, не кидается, только курит и внимательно-внимательно смотрит… Приезжаю домой – она уже у подъезда. Опять молчит, курит и смотрит. Ночами может под окнами простаивать. Придумай, как нам смыться…

А Евгений Попов был ошарашен, узнав, что другая бешеная «сыриха», дождавшись, пока Высоцкий выйдет после спектакля, прямо на его глазах «с мясом» выломила антенну у «Мерседеса».

– Зачем? – не понял писатель. – А антенну-то зачем?

– Да чтоб я на эту дуру обратил внимание!

Доходило до того, что в поисках более-менее надежного убежища Высоцкий метался между домами друзей. «У нас был уговор, – делилась Зинаида Славина, – что я поживу в его квартире, а он – в моей, чтобы его не беспокоили и он мог совершенно спокойно поработать. Не помогло…»

Во время поездок по стране останавливаться в гостиницах Высоцкий остерегался. Особенно после истории, приключившейся в Магадане. Там он жил в люксе с окнами, выходящими во двор. По соседству обитал конферансье Иван Шепелев. Слышу как-то в два часа ночи стук, рассказывал Шепелев. Вскакиваю. В дверях стоит Высоцкий: «Старик, выручай. Ко мне какие-то бабы через балкон лезут». В общем, он послал меня в свой номер. Я лег, гляжу, на балконе женщины появились, солидные такие. И сумку за собой тащат. Заглянули в окно и давай стучать… Пытался их отправить. Нет, мол, говорю, здесь никакого Высоцкого. Не помогло. Пришлось впустить. Схватили они меня. Колись, говорят, где Высоцкий. Я отвечаю: «Вас не проведешь. Владимир Семенович не здесь живет, а в обкомовской гостинице за городом». Они расстроились: «Ну, туда мы, конечно, среди ночи не поедем!.. У нас тут десять бутылок коньяка, рыба. Ты ему передай». Я пообещал, и они ушли…»

До чего же парадоксальна женская логика: не отдаться Высоцкому – было круче, чем отдаться. Ясно было видно, свидетельствовал Хилькевич, как одна дама млела от одного его присутствия, а когда дошло до «невозможного», дала от ворот поворот: «Думаешь, раз ты Высоцкий – и все у твоих ног? А вот и нет!» Зато потом можно было похвастаться, что самого Высоцкого отшила…

Куда ни заносило Владимира Семеновича по городам и весям, всюду его неизменно старались затащить в гости.

…Чтоб я попел, —

зря, что ль, поили?!.

«Одесса. Утро, – вспоминал Вениамин Смехов. – Володя еле согласился на уговоры: мол, только позавтракайте, отведайте мамалыги. И все! Избави бог, какие песни, какие магнитофоны! Только мамалыга, только кофе и очень старая, оригинальная квартира. И мы вошли в огромную залу старинного барского дома. На столе дымилась обещанная каша, по углам сидели незнакомцы, стояли гитары и магнитофоны «на взводе». Мы ели в полной тишине, прерываемой зубовным скрежетом Володи. Я дважды порывался его увести, не дать ход скандалу, уберечь его от нервов… Он твердо покачал головой: остаюсь… Володя глядел широким взором – иногда он так долго застывал глазами – то ли сквозь стену куда-то, то ли внутрь себя глядел. И, не меняя странного выражения, протянул руку, туда вошла гитара, он склонился к ней, чтобы сговориться с ее струнами. Спел несколько песен, встал и вышел, не прощаясь… Володя торопился к своим, раствориться в спокойном мужском товариществе, где он – человек и все – люди. А когда захочется – сам возьмет гитару и споет. По своему хотению…»

В последние годы жизни его популярность уже переходила всякие возможные пределы. Во время съемок одного из эпизодов телесериала «Место встречи изменить нельзя» район Большого театра был оцеплен милицейскими кордонами. Народу у ограждений, вспоминал Конкин – Шарапов, толпилось множество. «Поклонники Владимира Семеновича ошивались поблизости в надежде на автограф. Да и просто живого Высоцкого увидеть – подарок судьбы… Тут Владимиру Семеновичу понадобилось поправить что-то в прическе, и он отошел к гримеру. Вдруг из-за наших спин раздается его «ор»… – иерихонская труба!.. Мы с Говорухиным оборачиваемся, и наши челюсти «падают» на асфальт. Какая-то почитательница его дарований непостижимым образом проникла на съемочную площадку. То ли между милицейскими сапогами мышкой проскользнула, то ли через крышу театра на канате спустилась… И вот она увидела своего кумира… И готова на все! Так говори же! А ее «заклинило». Только беззвучно, как рыба, рот открывает. И в конце концов, не найдя лучшего способа выразить свои чувства, она… укусила его за плечо. Что и явилось причиной крика. Ну, укусила, попробовала, каков Высоцкий на «вкус» – отойди. А дамочка еще больше от своего дикого поступка растерялась, забыла, что перед ней еще не памятник. Ему больно! Он пытается ее оторвать, но не тут-то было. Еще кожаное пальто выручило, а то бы точно отгрызла ключицу. Не выдержал Владимир Семенович: «Помогите же!» Мы обалдели, но, опомнившись, за руки, за ноги барышню от него оторвали. На следующий день, помимо кольца дежурных и веревок, поставили еще милицейский «бобик» с решетками. И как только возникала пауза (бутерброд проглотить, в сценарий глянуть), он тут же – «нырк» в эту «кутузку». Старшина его запирал и ходил гордо, поигрывая носком сапога: «У меня там Высоцкий отдыхает!»

Но сам он жил как бы вне времени. Мог в три часа ночи закатиться в гости к своему давнему приятелю, врачу-хирургу Владимиру Баранчикову и предложить: «Поехали пельмени есть! Приглашают две девушки, они работают в аптеке… Не могу же я поехать один». И я среди ночи тащусь есть пельмени. Приехали, все уже было готово. Всю ночь разговаривали, Володя пел…»

«При этом, – утверждал тезка, – Володя был очень скромным мужиком, что меня всегда поражало. Как-то я попытался заговорить с ним на чисто мужские темы… Стал задавать интимные вопросы. Наверное, сделал это грубо. Смотрю: Володя покраснел. Он вообще был очень деликатным. Помню его слова: «С женщинами нельзя так… Женщины – это особые существа…» И это он говорил о женщинах, которые, на мой взгляд, такого отношения не заслуживали…»

Пресекая разговоры на «дамские» темы, в песнях Высоцкий откровенничал:

Когда в душе я раскрываю гранки

на тех местах, где искренность сама,

тогда мне в долг дают официантки

и женщины ласкают задарма…

– Ага! Я тебя насилу дождался! – Высоцкий ухватил Валерия Иванова-Таганского за рукав и потащил за собой к такси. – Валера, мне срочно нужна твоя помощь. Садись в машину… Поехали драться!

Пока кружили по вильнюсским улочкам, Владимир в двух словах посвятил коллегу по сцене, который иной раз подменял его в рядовых спектаклях, в суть сюжета. Ну, случился у него легкий романчик с одной, не поверишь, барабанщицей из ресторанного оркестра. А ее бывший ухажер, тоже лабух из этого кабака, узнал и избил изменщицу. Представляешь?

Валерий ничему не удивлялся: «Владимир часто брал меня с собой, когда нужно было решить вопрос кулаками. Я же все-таки был чемпионом Латвии по боксу среди юниоров».

– Самое главное, – инструктировал боксера Высоцкий, – прикрывай мне спину.

В ресторане Владимир сразу ринулся на обидчика. Но и музыканты, и официанты гурьбой бросились на заезжих москвичей. «И хотя в драке мы были не новички, – вспоминал Таганский, – нам здорово досталось: ребята тоже были закалены в кабацких побоищах, высокие, крепкие – литовская кровь с молоком… И быть бы нам изрядно битыми, но, слава богу, подоспела подмога – около ресторана завизжали тормоза, из машины выскочили Хмельницкий, Дыховичный, Золотухин и другие из таганской братии…»

«Судьба гастролера, жизнь под стук колес и вой авиадвигателей настолько засасывали, – делился горько-сладким опытом конферансье Александр Гончаров, – что уже через два-три дня по возвращении домой впадаешь в ипохондрию и тоску: «Тянет в очередную поездку. Кроме способа зарабатывания неплохих денег, это был и образ жизни. Пусть с неустроенным бытом, но непременно с новыми, приятными мимолетными знакомствами, встречами, веселым препровождением и прочая. Мне повезло: как-то работал в Кривом Роге в программах с Владимиром Семеновичем… После выступлений, как правило, необходим «расслабон», все разбредались по номерам: выпивка, девочки, ходили в гости один к другому и так далее…

В тот вечер, помню, я (даже помимо моей воли, кажется) оказался единственным мужчиной в компании сразу с тремя девушками… То ли местными, то ли из «подтанцовок», то ли из «подпевок», уже точно не помню… Сидим, выпиваем, я шучу, девочки хохочут. Вдруг стук в дверь. Открываю, на пороге – Высоцкий. Даже я, работавший со многими звездами, опешил. Ну, а девицы-то и вовсе ошалели. Приглашаю за стол. Он присел, посидел немного, чайку спросил, пошутил, а потом, в упор рассматривая самую симпатичную из сидевших за столом, обратился ко мне: «Шурик, а не много ли тебе одному?..»

В общем, все понятно… Утром встретились в коридоре, подмигнули друг другу: привет-привет, мол, все в порядке…»

Особо впечатлительные впадали в ступор, стоило им только услышать его голос. Актер и писатель Василий Ливанов вспоминал о совместной поездке в «Красной стреле»: «Курили в тамбуре и очень бурно дискутировали по поводу детской литературы. Володя задумал детскую книгу в стихах, а у меня уже был «сказочный» писательский опыт плюс работа в мультипликации… Вдруг блондиночка-проводница высунулась. Володя раздраженно: «Ну и чего тебе?» А она и говорит: «В жизни двух таких голосов не слыхала!..»

Одесский остроумец Михаил Жванецкий в cвое время трудился в качестве «литраба» у Аркадия Райкина и, соответственно, жил в «городе на Неве». Мэтр был щедр и «за особые заслуги» выбил своему автору отдельную (!) однокомнатную квартиру в доме по улице Стойкости (друзья-насмешники именовали ее улицей Терпимости). «Я был холостой и занимался женщинами профессионально! – гордился Михаил Михайлович. – И когда приходила какая-нибудь девочка, я ставил, допустим, «Кони привередливые» Володи Высоцкого. А девочка просто… Все млели от этой музыки, от этого напряжения – это ж как коньяк! Она говорила: «А вы знаете Володю?» Я: «Конеч-но! Хочешь, я позвоню?» Я звонил: Володя, тут у меня Лариса…» Он сразу говорил: «Дай ей трубку». Я давал ей трубку, после этого все было в порядке».

Борис Хмельницкий, претендовавший (не без оснований) на роль секс-символа Таганки, то ли с восхищением, то ли с осуждением, а скорее – с плохо скрываемой завистью сетовал: «Как только в компании появлялась красивая девушка, он хватал гитару и пел до тех пор, пока красавица не растает…» У Эдуарда Володарского тоже не хватало слов для возмущения: «Когда он начинал петь, все девки были его! С ним даже по бабам неинтересно было ходить. Только запоет – все его. Думаешь: а что ты здесь делаешь, дурак! Могучий голос, завораживающий намертво… В нем мужик сидел мощный».

Пензенскими медиками был официально зафиксирован факт: в июле 1976 года во время концерта в местном драмтеатре, когда Высоцкий завершал свою «Балладу о любви»:

Я поля влюбленным постелю —

Пусть поют во сне и наяву!

Я дышу – и, значит, я люблю!

Я люблю – и, значит, я живу! —

женщина в зрительном зале в смятении чувств упала в обморок.

Жаль одного: за гастрольными приключениями порой следовало московское продолжение. Например, после выступлений в Калининграде на Малой Грузинской раздался звонок в дверь. Высоцкий попросил Янкловича:

– Валер, открой, пожалуйста.

На пороге – очень яркая, красивая женщина: «Я из Калининграда. Приехала по приглашению Владимира Семеновича…»

– Секундочку! – Валерий вернулся в комнату. – Володь, там какая-то женщина из Калининграда ждет…

– …Твою мать! Валера, сделай что-нибудь, ну отправь ее куда-то!

Оказывается, было дело. Высоцкий действительно говорил после концерта: «Будете в Москве, милости прошу, обращайтесь…» И вот она, бросив мужа с детьми, тут же помчалась к нему.

* * *

Слава богу, среди «сырих» при Театре на Таганке и вокруг него встречались не только «сумашеч-ч-ч-чие». Например, такая славная девочка, как Оля Ширяева. Впервые она переступила порог театра еще будучи девятиклассницей. С тех пор, с 1965 года, регулярно вела дневники и фотохроники, посвященные Таганке и, естественно, Высоцкому.

Вот лишь малый фрагмент из ее дневников: «24.01.67 – в канун Володиного дня рождения я собиралась дарить ему свой перевод избранных сцен «Преследования и убийства Жан-Поля Марата…» Петера Вайса, который три вечера подряд печатала на машинке одним пальцем… В антракте я нашла Володю. Он стоял в длинной очереди в актерском буфете. Вокруг было много народу, масса свидетелей. Я подала ему пакет, но предусмотрительно попросила, чтобы он пока не смотрел, что там, потому что я от смущения провалюсь сквозь землю. Говорила всякие поздравительные слова, а Володя благодарил, хотя не знал за что. Я быстро убежала…»

«16.09.67. На улице я увидела Высоцкого. Он так радостно улыбался, что я подумала, что за мной идет кто-то из его друзей. Но позади никого не было. Когда я протянула ему фотографии, которые не сумела отдать на сотых «Павших», он сказал: «Нет, ты погоди с этим, ты лучше скажи, как твои дела, как ты учишься?»

Мне кажется, что у людей вроде Володи, вокруг которых полным-полно поклонников, очень мало настоящих друзей и людей, искренне преданных. Мне хочется думать, что он знает, что я безгранично ему верю. Вот он сказал, что ему интересен Шекспир, и я тут же перечитала все собрание сочинений, как до этого перечитала Маяковского, Брехта и многое другое. Мне хочется набраться смелости, подойти и сказать ему, «что от чувств на земле нет отбою, что в руках моих – плеск из фойе». И хочется верить, что ему это нужно, ведь это так надо всем».

Валерий Золотухин, благословляя публикацию Олиных хроник, писал: «Она не сразу согласилась передать в газету свои дневниковые записи. Согласилась, лишь когда ей очень серьезно объяснили: это тоже документ времени. Пишите, девочки…» Смешная девочка, трогательная, самоотверженная, верная. Спасибо ей.

…Вышли во двор, вдруг из дома выходит девочка лет шестнадцати. В новом белом платье. Молодая, красивая. Впервые, наверное, вышла в таком наряде и очень смущалась. Володя это увидел. Подходит к ней. Она его узнала. Он взял ее руку, поцеловал и сказал: «Вы сегодня самая великолепная». И она как будто полетела на крыльях…

Этот полет своими глазами видели Вадим Туманов и Леонид Мончинский в Иркутске во время сибирского путешествия Высоцкого.

Не менее примечательны и другие наблюдения. Драматург Михаил Рощин, вспоминая свою маму и Высоцкого, писал: «Он таким, как она, безмужним, работящим, выволокшим на плечах детей и войну, настоявшимся с барахлом по рынкам, не гулявшим с майорами за чулки и тушенку, – им и в подушку-то пореветь не было сил – вот таким, как она, он попадал, ударял в самое сердце. Мать его выделила и приняла сразу, услышала, поняла… Мы свет выключали, сидели в обнимку по углам, уходили на кухню, на лестницу, – вижу его с гитарой, сидящим у матери в ногах, он поет, она слушает, бра на стенке горит, обернутое газетой. Мать то носом зашмыгает, прослезится над «жалостной» песней, то захохочет и просит повторить: «Как? Как?» И он опять споет, и раз, и два – пожалуйста: «Она ж хрипит, она же грязная, и глаз подбит, и ноги разные, всегда одета, как уборщица. – А мне плевать, мне очень хочется»…»

Нередко именно представительницы слабого и прекрасного пола становились организаторами его выступлений, и его самыми заботливыми опекуншами.

Наталья Преображенская, услышав в 1971 году Высоцкого в киевском Доме ученых, дала себе слово: во что бы то ни стало уговорить его выступить в ее институте микробиологии и вирусологии: «Пробралась за кулисы и, когда Владимир Семенович выходил из гримерки, обратилась к нему с просьбой. Он выслушал меня и, улыбаясь, спросил: «Вы же меня слышали, зачем же еще приглашаете?» – «Хочу поделиться счастьем с другими!» – ответила я, и, расстроганный таким ответом, Высоцкий согласился…»

Встретились они у гостиницы «Украина». В дороге Наташа предупредила, чтобы гость не удивился, увидев «товарищей ученых» не в белых халатах, а в фуфайках и сапогах – многие приедут на концерт прямо с уборки картошки.

Выйдя на сцену, он попросил не записывать выступление и не аплодировать, чтобы больше успеть спеть. Пел, как обычно, полтора часа. «В конце Владимир Семенович, – вспоминала Преображенская, – сказал: «Мне тут Наташа рассказала, что вы были на картошке. Обещаю вам, что к следующему выступлению, если, конечно, вы меня пригласите, обязательно напишу песню об этом…» И действительно, выступая через некоторое время перед киевскими «доцентами с кандидатами», Высоцкий спел обещанное:

Ох, вы там добалуетесь! Ох, вы доизвлекаетесь,

Пока сгниет, заплесневеет картофель на корню!

Сидевшая рядом с Натальей в первом ряду биохимик Елена Ражба аплодировала, не щадя ладоней. Ее стихотворение «Человек с содранной кожей», посвященное Высоцкому, Преображенская уже давненько с оказией передала Владимиру. Прощаясь после выступления, он подозвал Наташу и вполголоса спросил: «Эта женщина написала те строки?» – «Да. А как вы догадались?» – «Не знаю. Почувствовал…»

«Хвост огромный в кабинет из людей, пожалуй, ста…»

Прощай, скука, прощай, грусть!

Я на Фурцевой женюсь!

Буду тискать сиськи я

Самые марксистския…

Городской фольклор

Владимир Семенович был осторожен, дипломатичен, обаятелен, находчив и бесконечно галантен в своих вынужденных отношениях с сановными дамами. Уж очень недолюбливали его дамы с партийными лампасами.

Катя Фурцева, «фабричная девчонка» из Вышнего Волочка, сделала себя сама. Как «альпинистка моя скалоласковая», взобралась-таки на самый что ни на есть Олимп – пятый этаж Старой площади, 4, где располагались кабинеты секретарей ЦК КПСС. Она училась ловко перевоплощаться из хрупкой феи, слабой женщины в номенклатурного бесполого чиновника, до хруста в костях сжимавшего в своих административных объятиях «зарвавшихся таганских охальников». Но ведь именно благодаря ее записке официальный статус обрел Театр драмы и комедии на Таганке. А назавтра она могла распять «Павших и живых» или запретить Любимову «Живой» и «Берегите ваши лица». Но могла и оценить некоторые, совсем уж выбивавшиеся из «залитованного» репертуарного списка песни Высоцкого. Друзья театра вспоминали ее слова, произнесенные в узком кругу: «Вот Высоцкий пишет всякую ересь, ерунду. Но смотрите, какую песню написал! Может же, когда захочет!» А что за песня, спросили ее. И неожиданно для всех Екатерина Алексеевна ответила: «Штрафные батальоны».

В одни годы с Фурцевой на партийный Олимп упорно карабкалась еще одна гранд-дама – некая А.П. Шапошникова, секретарь по идеологии Московского горкома партии. Стала известна тем, что в марте 1969 года на собрании партийного актива устроила публичную порку либералам-кинематографистам: «Театр на Таганке выгнал Высоцкого, так его подобрал «Мосфильм!» Позор!» «Много инициативного горя принесла она и прославленным мастерам театра, литературы, науки, музыки, и честным парторгам, и целым коллективам, – поминал потом Шапошникову Вениамин Смехов. – Ее потом сняли и понизили до… замминистра высшего образования».

И Фурцева, и Шапошникова «вырабатывали общую линию». А «проводили ее в жизнь» занимавшие не бог весть какие номенклатурные посты чиновницы рангом пониже, но с немалыми полномочиями. Высоцкий знал, интуитивно чувствовал все правила игры и старался вести себя так и делать вид, что следует их требованиям, абы только дело в «инстанциях» сладилось и можно было бы потом торжествовать:

Наша свадьба – не конец

Дельцу пустяковому:

Делу доброму венец,

Да начало новому!

К встрече с главным редактором «Ленфильма» Ириной Головань, которая должна была утвердить «бандитские» песни к «Интервенции», он готовился как к сватовству. «Володя, – рассказывал постановщик фильма Геннадий Полока, – был очень аккуратен, чуть ли не в галстуке, чего с ним никогда не бывало. Во всяком случае, пришел в пиджаке, гитара была в чехле. С папочкой пришел… А Головань к нему относилась очень осторожно. Много легенд было. Все считали, что он и подраться может, песни-то блатные все-таки. Поэтому она, слегка побледневшая, приняла его в своем кабинете… С ней он держал себя улыбчиво, солидно. Я предполагаю, что так разговаривал бы Василий Иванович Качалов с Фурцевой, например… Сел. Рокочущим баритоном, почти оперным, поговорил о новостях московских, погоде, даже о моде… Потом уважительно очень, предупредительно, спел эти бандитские, блатные «Гром прогремел, золяция идет…», «В Лиховском переулке…» Пропел деликатно очень, что было очень смешно. И очень скромно продекламировал «Деревянные костюмы». Главный редактор была крайне довольна: все так пристойно, чинно. Володя тоже вышел с лицом победителя. Была попрана формальность. Было все принято…»

Но так случалось далеко не всегда, и тогда ни шарм, ни обаяние, ни галстук, ни бархат голоса на дам впечатления не производили. При утверждении программы выступления Высоцкого по линии Бюро пропаганды советского киноискусства заместитель директора учинила ему настоящий экзамен. Она сразу спросила: «А вы стихи читать умеете?» Он сказал: «Я же окончил театральную школу, я артист…» – «Ну, почитайте что-нибудь…» И он начал читать – сначала Маяковского, далее Пушкина. Потом говорит: «Может, хватит?..» – «Нет, еще что-нибудь». Словом, заставила его давать концерт перед ней. А через четыре дня все эти выступления похерили, а готовая афиша пошла под нож.

Первый заместитель председателя Гостелерадио с «говорящей» фамилией Жданова заставила создателей фильма «Морские ворота» полный рабочий день просидеть в приемной только ради того, чтобы уже вечером, выходя из кабинета, на ходу сказать: «Никакого Высоцкого в картине не будет».

Конечно, язык не поворачивается назвать легендарного режиссера «Кинопанорамы» Ксению Маринину коллегой Стеллы Ждановой, но все же они не один год работали в одной структуре. Но не вместе. Когда в январе 1980 года у Марининой возникла идея записать на ЦТ Высоцкого, все «Останкино» загудело в предощущении крупной заварухи.

«На Высоцкого надо было испросить особое разрешение – на телевидении он был под строжайшим запретом, – рассказывала Ксения Борисовна. – Пошла я – не разрешили. Вызвалась помочь наш главный редактор Нина Севрук – удивительного понимания, доброты и ума человек. Ее муж[9] был начальником в ЦК партии, и Нине отказать не могли – слишком уж влиятельная фигура за ней стояла. Звоню Владимиру Семеновичу. А он вдруг говорит: «Слушай, а тебе не кажется противоестественным то, что существует масса некачественных любительских записей моих песен, а профессиональной – ни одной? Запишешь меня – приду на вашу программу!»

Маринина дала слово, оговорив одно условие – писать только поздним вечером: днем со свободной техникой тяжело. Да и душу грела надежда: «Может, к тому времени никого из начальства на месте уже не будет». Дело в том, что у руководителей Гостелерадио – Лапина и Мамедова – была специальная аппаратура, позволяющая прослушивать все помещения «Останкино»… Вот поэтому Владимира Семеновича мы записывали с 9 вечера до 12 ночи. 22 января 1980 года Володя пришел весь подтянутый, подготовленный, хорошо одетый… А на заявке написано – «Запись «Кинопанорамы»… Я с пульта на втором этаже задавала вопросы, которые, конечно, потом убирала, потому что и звук был не тот, и время на это терять не хотелось… Потом он захотел посмотреть, что получилось. Просмотровая была уже закрыта, но для него сделали исключение и открыли – его вообще очень любили. Высоцкий посмотрел и сказал: «Я доволен».

Он уехал, а телевизионщики-подпольщики остались наедине со своими проблемами: с пленкой-то что теперь делать? Маринина предложила спрятать в монтажной – там проходили всякие коммуникации, и в некоторых местах можно было поднять полы. Технари засомневались: провода всякие, напряжение, то-се, пленка размагнитится. Предложили: «Давайте мы заначим». И заначили.

По поводу полулегальной записи Маринину начальство не дергало, хотя об эфире речи, конечно, не было. «Спустя четыре года, когда время немного изменилось, хотели выдать в эфир, – вспоминала она, – но нам не разрешили». Нина Севрук помогла еще раз, и запись Высоцкого (хотя и после его смерти) пошла-таки в эфир».

Тонкий критик театра и кино Наталья Крымова точно определила истоки прохладного, мягко говоря, отношения к поэту со стороны официальных лиц: «Высоцкий был непредсказуем и неуправляем – он был опасен».

Кстати, именно Крымова стала первым профессиональным критиком, который отважился сказать о Владимире Высоцком добрые слова – в январе 1968 года в ведомственном журнале «Советская эстрада и цирк» появилась ее статья «Я путешествую и возвращаюсь», несколько абзацев которой было посвящено молодому актеру. Да еще с фотографией! Да еще и в канун его 30-летия!

На одном из посмертных дней рождения Высоцкого друзья напомнили Наталье Анатольевне, какую невероятную радость она доставила Володе той своей публикацией. «И как будто мне ОТТУДА пришла благодарность, – почувствовала Крымова. – Счастлив тот, кто видел нежного Высоцкого…»

* * *

…Она бесшумно вошла в грим-уборную Высоцкого и остановилась в дверном проеме. Молчала и смотрела на него, но такими глазами… Он продолжал гримироваться и что-то рассказывать Хилькевичу. Но нечто почуял, мигом обернулся, узнал посетительницу и привстал с полупоклоном:

– Добрый вечер, Галина Леонидовна. Рад вас видеть.

Она молча кивнула в ответ и продолжала смотреть на него такими глазами, что, решил Хилькевич, у них точно роман. За спиной дочери Брежнева началось какое-то шевеление:

– Галюсь, ну что ты там застряла?

Галина Леонидовна чуть посторонилась, и в проем впорхнула ослепительная красавица Наталья Федотова.

– …И я у ваших ног. – Высоцкий уже стоял перед дамами, склонив буйную голову.

Галина Брежнева и Наталья Федотова были сердечными подругами с незапамятных времен. В годы войны их отцы были однополчанами, затем, когда Леонид Ильич взлетел в Кремль, Василий Николаевич Федотов занял немалый пост в правительстве. А их дочери входили в центровую компанию неприкасаемой «золотой молодежи», где заводилой была Галина, «последняя советская принцесса».

Романа с Брежневой у Высоцкого, конечно, не было, выяснил позже любопытный Хил, но она от Володи точно млела и не раз помогала, когда театр оказывался на грани закрытия. Федотова рассказывала: «С Высоцким мы действительно часто общались, и как-то мне удалось ему кое в чем помочь. Однажды Владимир позвонил и сказал, что Театр на Таганке закрывают. Мы с Галей были большими театралками, и этот театр был среди наших любимых. Вечером я ужинала у Брежневых, и при Леониде Ильиче все рассказала Гале. Она, конечно, ахнула, а Брежнев тут же начал звонить Суслову: «Михаил Андреевич, что там у тебя за безобразие с этим театром?» Театр на Таганке оставили в покое. Больше ничего о наших отношениях с Володей я рассказывать не буду – главное, что у меня о нем осталась хорошая память… Надо заметить, что вел он себя со мной очень сдержанно, никакого панибратства не позволял…»

О Галине Леонидовне Брежневой – лишь конспективно. Не только потому, что она была enfant terrible советской партноменклатуры, «главной невестой Советского Союза». Просто ее имя чересчур и без того истрепано мемуаристами времен перестройки. Кто винит ее в безудержной погоне за бриллиантами, кто – в разгульном образе жизни, авантюризме, пьянстве и прочем. А для кого-то в памяти она сохранилась удивительной женщиной, обольстительной возлюбленной, «синеглазкой», способной отдать всю себя без остатка ради единственного в тот момент и неповторимого. Одно только ее увлечение цирком, где гремели литавры, все было залито яркими огнями, а акробаты совершали головокружительнейшие кульбиты и все в блестящих нарядах, фыркали лошади и грозно рычали львы, пожалуй, говорит о многом в ее характере. Кто-то из журналистов назвал ее графом Монте-Кристо эпохи застоя, добавляя при этом: «Как бы то ни было, ее безумства хоть чуточку расцветили скучное, как гроб, брежневское время…»

Галина Брежнева действительно реально помогала служителям Мельпомены, людям творческим. Даже тот самый Театр миниатюр Полякова, в котором в начале 60-х годов нашел временное пристанище бездомный актер Владимир Высоцкий, был создан именно благодаря активному вмешательству Галины Леонидовны. Но судачат о ней по сей день. Да, у нее были самая громкая фамилия в Советском Союзе, красота, деньги, связи. Не было лишь одного – обычного бабьего счастья.

* * *

Новеллу об общении Владимира Высоцкого с дамами из высшего советского общества хочется завершить небольшой новеллой о жене и верной соратнице опального советского генерала, диссидента из «психушки» Петра Григоренко Зинаиде Михайловне.

Заснеженная Москва. Длиннющая очередь в кассу Театра на Таганке. Вовсю гремит музыка из репродукторов: даешь «Десять дней, которые потрясли мир»! И Высоцкий наяривает под гитару у театрального входа:

Всю Россию до границы

Царь наш кровью затопил,

А жену свою – царицу —

Колька Гришке уступил!

К нему подходит седая незнакомая женщина: «Володя, мне столько лет, что я могу говорить тебе «ты» и делать замечания. Посмотри, 600 человек мерзнут, чтобы увидеть тебя в театре. А ты, говорят, делаешь с бутылкой то, что не надо. Ты должен больше беречь себя, вот для них, для нас всех». Высоцкий поцеловал в голову пожилую женщину и тихо произнес: «Спасибо, мама…»

«И ходили устные рассказы про мои любовные дела…»

Все три жены и большинство известных пассий Владимира Семеновича были актрисами. Хотя вряд ли выбирал он их исключительно по профессиональной принадлежности. Людмила Владимировна Абрамова пыталась объяснить: «Во-первых, у него не было времени на серьезные знакомства вне своей среды. «Простая женщина» не могла попасть в театральный институт, чтобы стать его первой женой, на съемки «Ленфильма», чтобы стать второй; пройти за кулисы, чтобы познакомиться после спектакля, как это было позволено Марине Влади во время Московского кинофестиваля 1967 года. Все в жизни… зависит от среды…»

Как на сцене, так и в кино, кого бы ни играл Высоцкий, его герои были людьми мужественными, решительными, испытавшими не один удар судьбы, но не уставшими бороться, сопротивляться, отстаивать свое место в жизни. Вся энергия была направлена на безусловное преодоление ситуации, безотносительно к наличию выходов и вариантов, считала Алла Демидова. В любой безыходности они ищут выход. В беспросветности видят просвет! И во всех случаях знают и верят: «Еще не вечер! Еще не вечер!» Дерзание и дерзость…

Такими были герои Высоцкого на Таганке – Галилей и Маяковский, Хлопуша и Гамлет, Лопахин и даже Свидригайлов. Его киноперсонажей сопровождали романтические истории или хотя бы намек на них. И вряд ли это было случайным. Режиссеры кинокартин прекрасно понимали выигрышность присутствия в самом сюжете, в кадре с Высоцким женщины. И лирическая линия выстраивалась сначала в сценариях (или они дописывались по ходу), а затем и в кинолентах – «Я родом из детства», «Вертикаль», «Короткие встречи», «Служили два товарища», «Опасные гастроли», «Хозяин тайги», «Интервенция», «Четвертый», «Единственная», «Арап Петра Великого…», «Маленькие трагедии»… Конечно, далеко не всегда любовная интрига составляла суть фабулы картин, но два полюса – женственность и мужественность – работали, будоражили фантазию зрителей и заставляли додумывать, гадать: что же там осталось за кадром?..

* * *

…Был очень странный вечер. Люся Гурченко, очаровательная Золушка из «Карнавальной ночи», а ныне – несчастная и больная, с гипсом по бедро, измученная своим бездвижием, бессонницей, уколами, безденежьем, безмужием и неверием в себя, в десять вечера с трудом дотянулась до неожиданно ожившей телефонной трубки. Звонил неунывающий Севочка Абдулов: «Привет… Тебя уже выписали? Как ты себя чувствуешь? Ладно, через час мы с Володей будем у тебя…»

Не только Гурченко – любая женщина всполошится, узнав о чрезвычайном визите: «О боже, зачем? Мы давно с Володей не виделись. Он никогда не видел меня вот такой, без котурнов и плюсов. Втайне я молилась, чтобы гости куда-нибудь завеялись. В одиннадцать их не было, и я успокоилась. Тут одна важная деталь. Ниже этажом, под нами, жили соседи, и если на часах 23.03, а в нашей квартире звуки, а у меня муж пианист, или кто-то пришел на каблуках, – тут же звонок: «Прекратите движение!» Если через десять минут мои гости не переходили на шепот – еще звонок. Ну а потом и личное общение, и… В общем, постоянный страх и унижение за годы в той квартире на Маяковской вошли в поры, в сердце. И вдруг бы пришел Володя! Да еще в одиннадцать! Да еще бы с гитарой! Лежу, все последствия предвижу, проигрываю, мысленно уже пишу оправдательное письмо в ЖЭК. Но гостей, слава богу, нет. Моя мама, сделав все по хозяйству у нас, пошла к себе домой. И этого она не может себе простить и понять не сможет никогда – ну почему именно в тот вечер она ушла?!. Ведь именно в тот вечер в двенадцать пришел Володя Высоцкий. И конечно, с гитарой. Очень красивый и возбужденный. В тот вечер он вернулся после месячного путешествия с Мариной Влади по Америке… Володя взял в руки гитару:

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл…

Не забыл. Помнит, что эта моя любимая… и пел до трех часов. Каблуком своего изящного остроносого сапожка он бил в пол в такт ритму. Наш дом сотрясался от раскатов его неповторимого голоса. «Идет охота на волков, идет охота-а-а», «Протопи – не топи, протопи – не топи-и-и», «А на нейтральной полосе цветы-ы-ы», «Часто нас заменяют другими, чтобы мы не мешали вранью-ю-ю», «Я скачу, но я скачу иначе-е-е», «Я коней напою, я куплет допою-ю-ю…»

Он ничего не спросил ее о травме. Просто пришел в первый день своего приезда туда, где был особенно нужен. В три часа ночи Люся шепнула дочери, которая с огромным интересом глазела на легендарного Владимира Высоцкого: «Маш, посмотри-ка с балкона, горит ли свет у соседей внизу?..»

– Мам, в доме все окна и балконы настежь! И у всех горит свет!..

* * *

Когда затих проектор и зажегся свет в зале, режиссер Георгий Натансон обратился к своему соавтору Радзинскому:

– Ну-с, уважаемый товарищ драматург, что скажете по поводу проб к вашим «104 страницам про любовь»?

Эдвард замялся:

– Мне кажется, что Высоцкий как-то не очень «монтируется» с главной героиней. Таня играет мягкую, скромную, я бы сказал, застенчивую девушку. А Электрон у Высоцкого с его напором, темпераментом как будто просто рвется куда-то на волю… И по-моему, выпадает из кадра.

– Насчет избыточного азарта актера я с вами согласен. – Натансон покачал головой. – Но не менее важна и другая деталь. У него из-за необычной обуви нарушается органика походки, заметили?

– Так смените ему обувь! – посоветовал автор сценария.

– Он не хочет. Высоцкий чуть ниже Дорониной, и он попросил сшить ему башмаки на высоком каблуке. Да, Таня? Как вы в целом оцениваете своего партнера? – обратился он к актрисе.

Доронина заметно нервничала: «Знаете, мы с Высоцким нашли общий язык очень быстро. Обычно, если ранее с актером нигде не работал, «притирка» идет какое-то неопределенное время. А тут мы почти экспромтом даже не сыграли – «размяли» эту сцену, теперь видим на экране – то, что надо! Такая свобода, раскованность. Фальши ни грамма…»

– Вы уж, Танечка, не обижайтесь на старого ловеласа, – Георгий Григорьевич примирительно улыбнулся, – но я должен сказать: в кадре вы очень смущаетесь, Электрон Высоцкого явно не герой вашего романа. То есть не вашего, конечно, а вашей стюардессы. По крайней мере в первую же ночь, едва познакомившись, она в постель бы с ним не легла. Вам предстоит сыграть первую в советском кино постельную сцену! Зритель не поверит… Нет, нужно срочно искать другого актера. А Володе я все объясню. Он парень умный, поймет.

Высоцкий понял. Татьяна Доронина осталась недовольна. Она не скрывала своих пристрастий: «Мне всегда нравились мужчины умные, талантливые, безусловно, с юмором, и чтобы они были Мужчинами».

Двадцать лет спустя после этих неудачных проб, выступая на учредительном съезде Союза театральных обществ, Татьяна Васильевна обратилась за моральной поддержкой к уже покойному Владимиру Семеновичу: «У Высоцкого есть стихи «Бить человека по лицу я просто не могу» – это писал актер об актерах. Это мы – не можем бить человека по лицу, ибо лицо для нас означает «лик», но нас бить почему-то можно. И мы, говоря со сцены слова о правде, справедливости и добре, терпим это, фигурально выражаясь, мордобитие – годами…»

* * *

Среди театральных актеров существует поверье: во время спектакля в зале нужно выбрать нужное лицо, своего зрителя, и играть как бы только для него. В день премьеры «Последнего парада» в Театре сатиры артисты со сцены смотрели в зал на своего соавтора – Владимира Высоцкого, который сочинял песни для этого спектакля. «Запрещенный, дерзкий, смелый, гениальный, потрясающий своими экстравагантными поступками, он сидел в зале один, сиротливо, – рассказывала актриса Татьяна Егорова, – казался совсем мальчишкой и как-то странно слушал свои песни не в своем исполнении».

«Когда во время репетиций Высоцкий показывал свои песни, – вспоминала другая актриса этого театра Вера Васильева, – то его пение… словно открывало какой-то невидимый для нас мир… Мы все влюбились в него, почувствовали его душу. И когда пели его песни, всегда словно слышали голос с хрипотцой, но не смели подражать ему, так как считали это кощунством».

Ну а после премьеры в малом репетиционном зале за длинным столом, как водится, состоялся банкет… Когда стол постепенно уже становился растерзанным и пустым, и за ним остались наиболее стойкие, Высоцкий взял гитару и запел: «И когда наши кони устанут под нами скакать…»

«Вокруг него сразу образовался круг артистов, – рассказывала Егорова. – Я взяла свой стул и села неподалеку. Он впился в меня глазами и вместе со стулом подвинулся к моему. Ударил по струнам: «В желтой жаркой Африке…» Брякнул по струнам. Встал. Налил водки. Выпил. Налил бокал шампанского – протянул мне. Опять ударил по струнам и новая песня – глядя мне в глаза: «Когда вода Всемирного потопа-а-а-а…» Мой цензор был во хмелю и крепко спал, и я без руля и без ветрил бросилась в «поток» под названием «Высоцкий». Он это чувствовал, у нас произошло сцепление… Какого рода сцепление было у Высоцкого, мне не дано знать, скорее всего это было вечное одиночество… В этом небольшом зале летали невидимые огненные стрелы, вспыхивали невидимые молнии – напряжение было такое, как во время грозы. Своим рычащим и хриплым голосом, впившись в мои зрачки, Высоцкий продолжал: «Только чувству, словно кораблю, долго оставаться на плаву…» Я сидела, улыбаясь, в малиновой юбке, в белой кофточке, как во сне, раскачиваясь на стуле, с остатками шампанского в прозрачном бокале…»

Нутром ощущала: «Я явно ему нравилась. Андрюша Миронов все это видел и пришел просто в невменяемое состояние от ревности. Сказал: «Пойдем, я тебе покажу фотографию». Вывел меня в коридор и ка-ак даст! Там была полная тьма, и он не понимал даже, куда бьет. Так что эта горбинка на переносице – имени Высоцкого и Миронова. У Андрюши после этого случая на руке остался шрам. И в душе тоже…»

В институте Склифосовского Татьяне Егоровой поставили диазноз: закрытый перелом носа без смещения. За что, спрашивается? «Ведь Высоцкий – это не мой тип абсолютно, – говорила Татьяна. – Я Володю как барда, как личность ценила, но не как… Понимаете, да? Я специально глазки ему строила: назло, назло, назло! Сейчас, думаю, Андрюшечка заявится – пусть видит: Высоцкий, а не кто-то там…»

* * *

Будущая «хозяйка» театра «Современник» Галина Борисовна Волчек вспоминала о годах 60-х с особым чувством: «Не спали ночами, спорили до хрипоты об искусстве… Когда с Евстигнеевым поженились, то сначала снимали комнату в коммуналке… Все по очереди ночевали. У нас стояла широченная кровать, мы укладывались на нее поперек – много народу помещалось. Туда приходили все: Женя Евтушенко, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Володя Высоцкий… Оно и понятно – круг-то был узкий…»

О Высоцком же Волчек говорила, что он «не просто был другом», он был одной крови. И как потом отстаивала Галина Борисовна, демонстрируя твердость своего характера и настойчивость, «пробивая» сразу четыре песни Высоцкого в спектакль «Современника» «Свой остров». В том числе ставшую для Высоцкого программным манифестом «Я не люблю!».

«…У меня была цель, – признавалась она, – внедрить в него Володины песни официально. Не так, чтобы их под столом слушали во всех высоких кабинетах, где их же и запрещали, а чтобы они официально сущестовали в спектакле и были не просто иллюстрациями, а абсолютно необходимой частью повествования… Но через какие барьеры мы прошли! Володя мне говорил: «Галина, перестань. Уже понятно, что они не выпустят спектакль». Две недели шла тяжба, когда спектакль был уже полностью готов. Начальство в лице культурных руководителей того времени предлагало мне заменить Высоцкого на кого угодно, и как самый большой подарок мне говорили: «Даже песни Северянина можете взять». Любые, только не Высоцкого. И все-таки мы победили. Я была очень счастлива. В нашем спектакле пел Игорь Кваша… Володя абсолютно принимал то, как это делал Игорь, потому что он под него не подделывался, он просто осмысленным речитативом… нет, скорее он пел, но так, как поют драматические артисты…»

Подводя предварительные итоги, Галина Борисовна категорично заявляла: «Высоцкий как бы возглавляет список из поэтов, артистов, бардов – тех личностей, которые подтверждают, что лозунг «У нас незаменимых нет» неверен… Я до сих пор не рационально, а кожей реагирую на его появления на радио, по телевизору. Я чувственно на него отзываюсь. Ему не надо было выдумывать экстрему. Он сам по себе был экстрема…»

Она же говорила, что он не был диссидентом, но «при этом это был настоящий феномен. Ведь в истории второй половины ХХ века не было такой популярности, такого абсолютного народного признания в самых разных слоях общества. Еще задолго до того, как книжку назвали «Нерв», мне казалось, что Володя опередил время не только способом мышления, а вот этой энергетикой, вот этим нервом… Вот этого нерва боялись, этой новой для того времени энергетики, которой он заражал. Не просто словами, не просто мыслями, а тем, как он это делал. Не только что, но и как».

* * *

– А Высоцкий тебя клеил?

– Я ему нравилась.

– А он тебе? – не отставал жених, он же актер Анатолий Равикович.

– Тоже нравился. Но не в том смысле, в каком ты думаешь. Он был для меня просто хорошим партнером, замечательным артистом, старшим товарищем. Он мне много помогал на площадке. По-моему, ему нравилось, что я такая дремучая… Я бывала у него дома, он давал читать мне разные книжки и даже подарил сборник стихов Цветаевой.

– Почему не свои?

– Я очень люблю Цветаеву и даже переписывала все, что можно было… А своих книг, к твоему сведению, у него нет!

– Ну а как же тот твой? – не удержался ревнивец Равикович, ставя себя на место Ириного тогдашнего обожателя, неофициального мужа-приятеля.

– Вы дурак, Анатолий Юрьевич, – сказала Ира, переходя на «вы». – При чем здесь Рома? Я же не спала с Высоцким!.. Ни до «Арапа», ни после.

– А во время? – Равикович все же был порой несносен…

Для Александра Наумовича Митты, приступившего к съемкам своего фильма с уникально длинным, почти былинным названием «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», до последнего дня самой большой проблемой оставалась кандидатура исполнительцы роли возлюбленной Ибрагима Ганнибала Наташеньки Ртищевой. Перед постановщиком прошли целые табуны московских старшеклассниц и первокурсниц ВГИКа. Перебирая в очередной раз мосфильмовскую картотеку актрис, он обнаружил фото некой Ирины Мазуркевич, уже снявшейся в фильме «Чудо с косичками». Подумал-подумал и поручил помрежу найти эту девочку и пригласить на пробы. Но на всякий случай решил показать ее карточку Высоцкому. Тем более для кинопроб сцена была выбрана интимная – ночное свидание Ибрагима в спальне Наташи.

– С кем ты хочешь сниматься?

– А есть другие претендентки? – поинтересовался Высоцкий.

Митта показал фотографию еще одной актрисы.

– Нет, пусть будет эта. Как ее?.. Ира Мазуркевич?.. Давай попробуем.

«Я была этаким «чудом с косичками»: маленькая, с пухлыми губами и огромными глазищами. На меня многие обращали внимание из-за прекрасной фигуры. К тому же я не носила нижнего белья, потому что в нем не было тогда необходимости, – не стеснялась в комплиментах себе Ирина. – Но, если честно, темной деревенской дурой, и ничего про Высоцкого не знала. Ведь его песни можно было послушать только в магнитофонных записях или на концертах в закрытых НИИ. А я приехала в Горький учиться всего год назад из Мозыря, маленького белорусского городка, у нас там в ту пору не то что магнитофон, телевизор не так давно появился. Когда я рассказала подружке, что буду сниматься с Высоцким, она чуть дара речи не лишилась: «С кем? С самим Высоцким?!» Она-то, конечно, о нем была наслышана – уже год училась в Минске. И естественно, принялась рассказывать: и поет он потрясающе, и сам песни пишет, и в кино снимается, и в театре играет. Жена у него француженка, Колдунья…»

На репетиции Ира едва только заикнулась: «Владимир Семенович, а вы…» – он расхохотался. Она покраснела.

– Ха-ха-ха, Владимир Семенович! – продолжал громыхать он. – Да зови меня просто Володя.

Разница в возрасте для него не имела значения, ну и что с того – ему 37, а ей всего 16. С первого дня она стала обращаться к нему на «ты». Потом поняла: «То, что я тогда до конца не знала, кто такой Высоцкий, не испытывала по отношению к нему никакого пиетета, и определило наши дальнейшие отношения. Я не заигрывала с ним, не пыталась понравиться, что, видимо, его и подкупало. Нам с ним было очень легко. Но не было у меня к нему отношения как к чему-то необыкновенному! К сожалению…»

Высоцкий ее бережно опекал, покровительствовал. «Больше всего, – говорила Ирина, – любил делать подарки. Ненавязчиво дарил то бархатные брюки, которые вез сыну (у нас с ним был один размер), то французский свитер. Один раз, помню, гримировалась перед съемкой, а он, вернувшись с гастролей, зашел ко мне. Ловко достал из гитарного чехла красивую кофту, зеленую с белыми полосками на груди, и со словами: «Потому что я купил тебе кофточку, потому что я люблю тебя, глупая», как бы шутя мне ее вручил. А я, действительно глупая, даже не знала, что у него есть такие стихи!.. А этой кофточке суждено было сыграть роковую роль в моей жизни. Именно в ней меня увидел мой будущий муж Анатолий Равикович – и пал смертью храбрых, сраженный стрелой амура в самое сердце…

А из Франции Высоцкий привез мне свою пластинку, надписав глянцевую обложку фломастером. Что там написано, сразу не удосужилась прочесть. Прижав к груди пластинку, села в трамвай и поехала к подруге… Но пока доехала, надпись стерлась, остались только вдавленные контуры букв». Так и не узнала, что он там написал, но тогда ей было все равно…

Накануне свадьбы Ирины с Равиковичем Кирилл Ласкари передал презент от Высоцкого – всякие модные штучки. Была и записка. «Арап Петра Великого» писал, что им очень нужно повидаться, у него есть определенные планы, и что Эфрос поставит для них антрепризный спектакль, и они с ним будут разъезжать по стране. Идея Высоцкого жениха довела до ручки. И тогда на его глазах невеста была вынуждена демонстративно порвать письмо.

Но и о мистике. На следующее утро после свадьбы Ирине позвонили и сообщили, что Владимир Семенович скончался. Напророчил Ибрагим Ганнибал, обещая в финале «Сказа…» своей возлюбленной Наташе Ртищевой: «…Счастье мое, никому я тебя до смерти не отдам». Так получилось, что до смерти Высоцкий никому ее не отдал…

* * *

Во время съемок «Арапа» обаяния Высоцкого на всех хватало.

Знаменитый Давид Тышлер, отвечавший за постановку фехтовальных сцен в картине, предложил, чтобы «Ганнибала» поднатаскала для съемок его лучшая ученица Таня Колчанова.

– Бонжур, мсье. – Она присела в реверансе, первый раз встретив Высоцкого на съемках.

Он, загримированный под арапа, с белой повязкой на лбу, в распахнутом шитом золотом камзоле, тут же ей подыграл:

– Пардон, мадемуазель, я не застегнут. – И стал поправлять камзол.

Потом, вспоминала Татьяна, Тышлер стал вводить его в сцену, обучать схеме поединка… Владимир был эмоционален, размахивал шпагой, никак не хотел вмещаться в привычные рамки. Если учесть, что фехтовать соперникам предстояло без масок, а к тому же в руках у Высоцкого была настоящая острая шпага ХVII века, то становится ясно, что позволить ему импровизировать Тышлер не мог. В какой-то момент Высоцкий царапнул острием щеку маэстро. Окровавленный (слегка) Давид Абрамович только и бросил: «Пусть Танька тебя потренирует».

Она носилась за Высоцким по винтовой лестнице, доставая его опахалом, а он должен быть защищаться. Митта орал: «Понатуральнее!» – и тогда Татьяна с маху сунула опахало в рот Высоцкому, тот в сердцах едва не воткнул в нее шпагу. Режиссеру понравилось, ей – не очень.

Случалось, после съемок Владимир подвозил Татьяну в МГУ, где она училась. За ее спиной шептались: «Девушка Высоцкого». Но она возражала: «Я не была девушкой Высоцкого. Просто я понимала и очень жалела его…»

* * *

Режиссер Говорухин долго молчал и смотрел на Ларису с изумлением:

– Значит, ты отказываешься от роли Вари Синичкиной ради того, чтобы сыграть Маньку-Облигацию. Я тебя правильно понял?

Лариса Удовиченко, преданно глядя в глаза Станиславу Сергеевичу, только выдохнула: «Да» – и мгновенно сменила позу, соблазнительно закинув ножку на ногу.

– Эта ваша Варя – такая правильная, а потому и такая скучная в этой своей правильности. – Лариса даже зевнула. И кокетливо повела плечиком. – А вот Маня…

– Ты что, с ума сошла? – возмутился Говорухин. – Посмотри на себя! Ты же такая милая, наивная девушка… Тебе бы Боттичелли позировать! Ну какая из тебя проститутка со стажем?.. А роль Синичкиной – мечта. Тебе будут завидовать все девушки Советского Союза… Ну, по рукам?

– Нет! – И произвела испытанную комбинацию глазами: пристальный взгляд на собеседника, потом в никуда, за его спину – и в свои коленки. – Только Манька!

Терпение Говорухина иссякло: «Позовите Высоцкого!»

Выслушав аргументы сторон, «капитан Жеглов» как внештатный консультант «Места встречи…» по кадрам произнес значительно и многообещающе: «А что, тут нечто есть… Ты ведь одесситка, Лариса?»

– Да! – гордо выпрямила спину Удовиченко. – И горжусь этим.

– Молодец, – одобрил Высоцкий. – А Одесса у нас что? Всегда была богата на заведения с уклоном «манек», в том числе и таких красивых. – И подмигнул воспрявшей духом Ларисе. – Почему бы не попробовать?.. Как, Слава, рискнем?

«С этим человеком работалось легко, – сразу признала Лариса Удовиченко. – Своей доброжелательностью, эмоциональностью он вдохновлял беспредельно. Каждым словом, взглядом, жестом задавал тон партнерам… Импровизировал он – импровизировали мы…»

Одна из таких импровизаций – то самое охромевшее правописание. «Помните, она спрашивала, как писать: облигация или аблигация? Я по своей неграмотности действительно не знала и спросила Высоцкого. Володя ответил: «Пиши: облигация». А Говорухин подслушал и сразу ухватился: «О! Замечательно! Так и оставим в картине. Импровизация в кадре – самое дорогое, что может быть». Правда, позже режиссер стал рассказывать, что сам сценку придумал…»

Высоцкий помогал юной актрисе не только в кадре. Лариса каялась: «По молодости я попала в глупую ситуацию. Однажды Говорухин выделил день отдыха всей съемочной группе: «Разрешаю сегодня погулять по злачным местам!» Съемка проходила в моем родном городе, и я бросила клич друзьям: «Ребята, мы должны гудеть всю ночь!» В притоны мы, конечно, не пошли, но остальные знаменитые места не остались незамеченными. А на следующий день я даже боялась дышать на Высоцкого: от меня та-а-ак пахло всяческой ночной жизнью! Я очень неуютно себя чувствовала и готова была сквозь землю провалиться. Но Высоцкий отвел меня в сторону, успокоил, сказал, чтобы я не переживала и не стеснялась. А в довершение подарил жестяную банку английского чая «Earl Grey», тогда это была большая редкость. И чтобы хоть как-то прийти в себя, я целый день пила этот чай…» На съемочной площадке Удовиченко сделала все так, как хотелось Говорухину – с перепугу, наверное.

Она знала себе цену и как актриса, и как женщина: «Мужчины меня любят – так сложилось смолоду… Почти сразу судьба подарила мне роли с очень мощными мужиками… Я была совсем наивной девочкой… Владимир Высоцкий многому научил меня на съемочной площадке, но пугал своей мужской мощью… Он говорил мне: «Ты – моя несостоявшаяся любовь». Он так шутил. А я бледнела, краснела, покрывалась пятнами и не знала, что ответить. И все на этом заканчивалось… Ему было 40. Сейчас кажется – никакой разницы, но в то время казалось огромной пропастью. Я к нему относилась как к мэтру, как к великому барду, популярнейшему актеру… Владимир Семенович – воспитанный, интеллигентный, умный человек. А я была молодая, хорошенькая. Естественно, любому мужчине, мне кажется, приятно смотреть на хорошенькую артистку…»

Манеру исполнения Ларисой роли «Аблигации» сравнивали с «кошачьей» грацией. Лариса подтверждала: «В Одессе, в доме, где я жила, в окне на первом этаже всегда восседала необыкновенная кошка. Пушистое, мурлыкающее существо нежилось на розовой подушке с розовым бантом на шее… Когда мне предстояло сыграть Маньку, я эту кошку и вспомнила…» Кокетство для Удовиченко было не капризом, а формой повседневного существования. И она любила цитировать Станиславского: «Роль – это я в предлагаемых обстоятельствах».

А «правильную» Синичкину сыграла молодая питерская актриса Наталья Данилова. «Злокозненная воля» сценаристов толкнула симпатичную милиционершу в объятия опера Шарапова, не дав ей возможности вне съемочной площадки оказаться в более приятном обществе – с Владимиром Высоцким: «Мы с ним общались меньше, чем мне бы сейчас хотелось. Кто же мог предположить, что все так получится?! Если бы я знала, что жить ему осталось всего ничего, конечно, не потеряла бы даром ни одной минуты… В Высоцком что было главным? Не его актерский, и даже не поэтический и певческий талант, хотя это, конечно, очень важно. Помимо всего прочего, он в свои 40 с лишним лет был еще и воплощением настоящего Мужчины…»

В силу сугубо личных причин у Наташи никак не получался ключевой эпизод с найденышем. Незадолго до съемок она сделала аборт и страдала как физически, так и душевно. При виде витрин магазинов с распашонками, ползунками, игрушками у нее начиналась истерика. А на съемках надо было брать чужого грудничка на руки, пеленать… «В один из таких моментов, – рассказывала Наталья, – меня поддержал Высоцкий. Увидев, что я со слезами выбежала из павильона, он пошел за мной, отыскал в каком-то закутке, где я рыдала, уткнувшись в пыльную бархатную штору, успокаивал, утешал. Сама не помню как и почему, но я ему тогда все рассказала – и о личных переживаниях, и об аборте, и о том, как мне тяжело играть. Близким людям ничего не говорила, а ему, постороннему в общем-то мужчине, раскрыла душу. И знаете, он нашел какие-то правильные слова, после которых я перестала плакать…» Впрочем, Высоцкий нашел не только «правильные слова», но и самый радикальный, проверенный годами метод – протянул фляжку коньяка: «Выпей». Наталья покорно кивнула и сделала пару солидных глотков. И отпустило. И слезы высохли. Через полчаса она вышла на площадку и все сыграла на ура.

А вскоре должна была состояться их новая встреча – на съемках «Маленьких трагедий». Даниловой позвонил ассистент Михаила Абрамовича Швейцера: «Наташа, нам о вас рассказывали два самых любимых наших актера – Сергей Юрский и Владимир Высоцкий. И мы решили с вами познакомиться». Ей предложили на выбор сразу три роли – Клеопатру, Лауру в «Каменном госте» и Вольскую. Она, глупенькая, выбрала последнюю. Когда показала Высоцкому снимки фотопроб, он огорчился: «Жаль, а я хотел, чтобы Лаурой была ты…»

Но Лаурой стала Матлюба Алимова.

В переводе с узбекского имя «Матлюба» означает «Желанная». И она своему имени в полной мере соответствовала. Алимова была ошеломляюще красива. В ее крови смешался поистине адский коктейль: от мамы ей досталась толика русской крови, а также грузинской, немецкой, польской, башкирской. Но папа был чистопородным узбеком. Отсюда – и необычайно яркая внешность и непокорный, дерзкий, диковатый норов.

И неслучайно ей, еще студентке ВГИКа, изначально невероятно повезло. Ведущая роль в народной эпопее-сериале о цыгане Будулае, а параллельно – «Маленькие трагедии», вернее, «Каменный гость».

«С Высоцким, – рассказывала Матлюба, – сразу же возникло чувство, что мы знакомы всю жизнь… Это можно было назвать особенным духовным родством. Нам не было дискомфортно друг с другом. Напротив. Я была настолько непосредственной девочкой, что, не задумываясь, сразу стала называть его по имени и на «ты». Весь «Мосфильм» был в шоке… Все, за исключением Швейцера и Софьи Абрамовны Милькиной, обращались к нему по имени-отчеству. А когда он входил в павильон, разговоры моментально стихали, все начинали говорить исключительно шепотом… Это было уважение, доходящее до какого-то трепета. Володя всегда казался мощным, громадным существом. Это вообще была какая-то громадная, непонятная силища… И мне казалось, будто все в стеночку вжимаются при его появлении…»

В киногруппе, естественно, сразу пошли разговоры: шу-шу-шу… Воспитанная в восточной строгости, Матлюба даже не понимала, что сама провоцировала эти сплетни. «Еще перед съемками, – усмехалась она, – он пригласил меня на свой концерт. Сам заехал за мной на своем знаменитом «Мерседесе», остановился у Мосфильмовской. Так вся гостиница чуть ли не на уши встала. Все из окон повылазили – поглазеть: кто же новая избранница Высоцкого? Через год после съемок, когда Володи уже не стало, меня ловили на «Мосфильме» малознакомые люди и выспрашивали: «Ну ты хоть с ним спала?» – «Нет». – «Ну и дура!»

Много лет спустя она говорила: «Признаюсь, для меня он до сих пор не умер».

Для исполнительницы роли донны Анны в «Каменном госте» Наталии Белохвостиковой главная проблема состояла в том, что ее героиня – «испанка, значит, черноволосая, а я беленькая. Но у режиссера Швейцера была версия, что в России ангел должен быть со светлыми волосами». Однако вот загвоздка: у Пушкина-то дон Гуан произносит: «Когда… вы черные власы на мрамор бледный…» Как быть? За Пушкина переписывать что-то – вообще грех и кошмар. Володя ходил-ходил, потом подходит, глазки смеются (он вообще был очень смешливый), и вдруг – «Когда… вы чудные власы на мрамор бледный…»

Треугольник Пушкин – Дон Гуан – Высоцкий был для нас несомненен, говорила Софья Милькина. И уточняла: «И Дон Гуан, и Высоцкий – поэты, оба бесстрашные люди, бросающие вызов смерти, оба понимают любовь к женщине как борьбу духовную и победу над женщиной как победу в этой духовной борьбе. И наконец: «За краткий миг свиданья безропотно отдам я жизнь…»

Стремлюсь навстречу новым поединкам,

И как всегда, намерен побеждать!

Белохвостикова снималась с высочайшей температурой и «голосом Высоцкого». К тому же, вспоминала актриса, в павильоне была жара под 60 градусов: чтобы воспроизвести эффект молнии, ставили очень много света. Володя тоже чувствовал себя неважно. Но все прошло удачно. Для меня очень важна атмосфера на съемочной площадке. Если есть аура добра, человеческого тепла, мне комфортно… Чувство партнерства у него было удивительное… Рядом с ним очень хорошо работалось и дышалось… А роль Дон Гуана – это была роль Высоцкого. У Володи было потрясающее мужское нутро».

«С утра, – рассказывала Белохвостикова, – я заходили в медпункт, мне делали какие-то уколы, после чего шла на съемку, где начиналась страшная неразбериха: группа никак не могла понять, когда говорю я, а когда – Володя. Поэтому, несмотря на мою высокую температуру и общее ужасное состояние, мы хохотали до упаду. У нас тогда было какое-то приподнятое, светлое настроение, казалось, что впереди длинная жизнь, что все будет хорошо…»

Именно тогда Высоцкий написал ей стихотворение «Донна Анна». Говорила: «Он чувствовал, что мне было тяжело, и решил как-то поддержать. Он был добрым человеком». К сожалению, пока никто эти стихи так и не отыскал. Лишь в ее памяти остались строки:

А Донну Анну

я называл Наташей…

* * *

– …Ну что, Володя, подумали мы тут с Аловым и решили: хватит тебе мелочиться, играть всяких поручиков Брусенцовых. Пора уже примерять генеральские лампасы, как считаешь? – режиссер Владимир Наумов, получив, наконец, разрешение на экранизацию булгаковского «Бега», пребывал в расчудеснейшем расположении духа. – Как тебе генерал Хлудов, а?.. Или Чарнота?.. Давай-ка сперва на грим и потом – фотопробы. Партнершу мы тебе уже подобрали: Тонечка Жмакова, рыженькая такая, из Ленинградской музкомедии, хочет сыграть Люську. Посмотрим…

«И после проб нам сказали, что наша пара не проходит, – рассказывала Жмакова. – Мы стоим убитые, и тут подходит Ваня Дыховичный: «Ребята, едем! Опаздываем уже!» Видя мое растерянное лицо, Володя вдруг предлагает мне: «Хочешь на мой концерт?» – «Конечно!» И мы тут же садимся в машину и едем по заснеженной Москве куда-то за город. Едем долго и почти молча. Только однажды Володя, повернувшись ко мне, сказал: «Боже, как ты похожа на Марину!..»

Приехали в какой-то кинотеатр, люди уже давно ждут. В помещении тоже холодно, но никто не уходит. Администрация нас торопит. И Володя тут же сбрасывает куртку, остается в черной водолазке, проходит через весь зал на сцену и сразу начинает петь. И поет полтора часа. Когда мы уезжали, администратор сунул Высоцкому конверт… Я, конечно, была потрясена его тембром, в котором боль и… Не знаю, даже как назвать. У тебя как бы снимается кожный покров, и звук входит в тебя до конца… Я училась петь у Володи».

А потом Тоня видела Высоцкого в Серебряном бору: «Есть там такой дипломатический пляж. Он был с Мариной Влади. Ее дети, два здоровых парня, плескались в воде. Он казался таким счастливым с Мариной, что я даже не решилась подойти. И он рядом с ней был таким маленьким – в золотой и рыжей, легкой ее любви…»

Роль Люськи, «военно-полевой жены» генерала Чарноты, в конечном счете с блеском исполнила актриса Татьяна Ткач, которая с тех пор для некоторых мужчин-критиков ассоциировалась с «горячительными напитками», ибо была «роскошна до космической чрезмерности». В общем, обошла всех конкуренток. Как и Михаил Ульянов в споре за Чарноту.

Позже, приглашая Татьяну в свою картину «Место встречи», Станислав Говорухин сразу ее предупредил: «Знаешь, все порядочные роли уже разобраны, осталась только одна бандитка. Но единственное, чем я могу тебя заманить, – это знакомством с Высоцким».

– А мы и так знакомы! – гордо заявила актриса.

– Тем более! – обрадовался Говорухин.

Потом Татьяна рассказывала: «В кадре мы с Володей не сталкивались, но зато все вечера напролет он нас развлекал… В гостинице «Аркадия» мы жили на одном этаже с вытекающими отсюда общениями, естественно… На съемках я специально ходила на площадку смотреть, как играет Высоцкий… И до сих пор воспринимаю эту картину не как работу, а как поездку к морю и встречу с Высоцким. Он мне был жутко интересен! Так, как он, у нас раньше не работали. Володя приходил на площадку с вызубренным текстом, с уже выстроенной логикой каждого эпизода, с кучей своих придумок – то есть во всеоружии. И если тот же Конкин не знал текста, очень возмущался: «Как такое вообще может быть?!»

Как-то в разговоре Татьяна напомнила Высоцкому о его давнишнем выступлении в товстоноговском БДТ. Володя тогда волновался, сбивался, чувствовал какое-то напряжение в зале. Ведь настроение и реакция труппы целиком и полностью зависело от «папы Гоши»: как он воспримет, так и поступай – свисти или аплодируй.

И Владимир робко предложил: «Ну, может быть, кто-нибудь скажет, что мне спеть, может, кто-нибудь из вас знаком с моим творчеством?»

Все молчали. И тогда из последнего ряда поднялась 22-летняя Таня Ткач и стала заказывать ему одну песню за другой. «После исполнения каждой Высоцкий смотрел в мою сторону. Одна из последних его песен рассмешила Товстоногова… Он оживился, заулыбался, руки поднял для аплодисментов. И актеры, естественно, мгновенно расслабились…

– Ну, Володя, вспомнили?

– Так это была ты?

– Конечно.

– Боже, как приятно!..»

* * *

В отличие от многих скромных красавиц Наталья Фатеева не скрывала своих чувств к Высоцкому, видя в нем не только партнера, коллегу: «…Он мне и как мужчина очень нравился. Чувствовалось, что он способен на поступок… Мне вообще импонируют мужчины такого типа. Не люблю высоких, красивых, ярких. Это чисто природное: может понравиться поступок, взгляд, даже запах. Я сразу фантазирую, что за этим стоит…»

На роль Соболевской в фильме «Место встречи изменить нельзя» ее пригласил Говорухин, рассказывала она, к которому относилась с большой симпанией; «к Высоцкому же отношение было иное: я была в него влюблена. Но никогда не говорила ему об этом и даже старалась не поднимать глаза во время беседы. Я знала, что с его проницательностью он все сможет прочесть в моих глазах».

И с грустью вспоминала, как во время московских съемок «Места встречи…», происходивших неподалеку от ее дома, всего лишь однажды к ней заглянули на обед Высоцкий с Говорухиным. Как жаль, только один раз…

* * *

– Я – Лена! Я – Лена! Я – Лена! То есть я – Таня! Люби меня! – страстно надрывался, стоя за камерой, седой, старый человек, несчастный режиссер Иосиф Хейфиц. – Володя, я – Лена! Смотри на меня, то есть на Лену. Ты – в кадре, она рядом. Говори: «Песня – это душа…» Вкрадчиво так мурлыкай, как тигр: «Танечка Фешева…» И начинай петь…

Все, снято!

Хейфиц наконец опустился в плетеное кресло и облегченно выдохнул: «На сегодня все».

– Может, чайку, Иосиф Ефимович? – подлетела ассистентка.

– Да, пожалуйста, Ирочка, будь добра.

Видя, что режиссер уже постепенно отходит от съемочных треволнений, подошел Высоцкий.

– Ну что, Иосиф Ефимович, завтра без изменений?

– Да, все по плану. – Хейфиц потер виски. – Володя, как я устал… Все-таки, наверное, изначальное название картины – «Мечта о Тихом океане» – было правильным. Представляете, каково сейчас там, на океанском берегу?

– Не представляю. – Высоцкий мечтательно улыбнулся. – Но «Единственная» – тоже название вполне подходящее. Ведь у вас сейчас единственная мечта – отдохнуть. Так, Иосиф Ефимович?

– Да! И все из-за вас! Сегодня я перед тобой Проклову изображал, позавчера перед ней – Высоцкого. А завтра мне вместо Леночки голым скакать? Гастролеры! Вы снимаетесь в моем фильме, ваше театральное начальство дало добро, так извольте соответствовать, господа актеры! Вот через неделю у вас с Прокловой особая сцена, снимать будем вас только вместе, никаких больше панорам – с лица на лицо. Вы ей руки целуете, Владимир Семенович! Или предпочтете мои лобзать?..

Ровно через неделю ленфильмовцы встречали «Красную стрелу» со своими московскими актерами. Утром, рассказывала Проклова, за час до прибытия, я уже была готова на все сто, вышла на перрон первой… Стали ждать Высоцкого. Прошел весь поток пассажиров, опустел перрон, а его все нет. Уже решили, что упустили, либо произошла ошибка, или у Владимира Семеновича изменились планы. И тут из последнего вагона вышли две фигуры: Высоцкий и Марина Влади… «Как сейчас вижу: он шагает впереди легкой, можно сказать, шальной походочкой, курточка нараспашку, шарфик через плечо, а в руках гитара, по ходу дела что-то наигрывает, – любовалась им актриса. – Два огромных чемодана тащила, точней, катила на колесиках (тогда такие чемоданы были в диковинку) Марина. А одета она была в шикарную, до пят, норковую шубу… Зрелище было замечательное… В этой картинке – вся наша замечательная Россия, где форма не стоит на первом месте. Ну не был в тот момент Высоцкий джентльменом, и что с того?.. Поскольку Влади – тоже женщина русская, то она все понимала, не ругала мужа, не роптала, кто знает, может быть, в этот момент на него снизошло вдохновение и Володя что-то сочинял. Или у них с Мариной в поезде какая-то размолвка вышла?.. В общем, кому тащить чемоданы – был явно не самый важный вопрос. И это все так правильно, разумно по жизни…»

После съемок Елена вместе с Высоцким (уже без Марины) летела в Москву. Проклова торопилась на вечерний спектакль. Но аэропорт не принимал из-за сильного снегопада.

– Спектакль! Я не успею, – причитала несчастная Елена. – Меня из театра выгонят!

Высоцкий сначала недоумевал:

– Как это – выгонят? Что, заменить тебя некем? Да брось ты – заменят, куда они денутся! Не паникуй. – И все утешал. – Успеешь, Лен, успеешь.

Куда-то ушел, вернулся.

– Все, сейчас сядем. Пилоты скажут, что у них керосин кончается, им дадут аварийную посадку. Я железно договорился, за концерт.

Приземлились благополучно. И Проклова вовремя поспела в свой родимый Художественный театр, услышав напоследок шутливые слова:

И уж вспомнить неприлично,

Чем предстал театр МХАТ…

Рассказывая о своих отношениях с Высоцким, Елена Проклова, конечно же, кокетничала: «Володя был галантным мужчиной и, естественно, мне, не самой последней женщине в этой стране, делал множество комплиментов. Я за чистую монету все не принимала, но что было, то было… Боже мой, да, может, ради красного словца, под настроение он как-то сказал: «Ленуся, я тебе песню посвящаю!» В конце концов, даже если и посвящал, то это личное дело. А какое право мы имеем менять то, что уже исторически сложилось?..»

Действительно, никакого.

«Дур-р-ра! Что ж ты сидишь, как мумия?!.» —

завопил Сергей Параджанов, должно быть, насмерть перепугав юную Анечку, которая мирно сидела на лавочке во дворе его дома, задумчиво рассматривая медленно плывущие в небе облака. Высоцкий уже ушел в дом переодеться, а его спутница, опомнившись, испуганно смотрела на дядю Серго.

– Он тебе нравится? – учинил он допрос, кивнув в сторону двери, за которой скрылся Высоцкий.

– Очень!

– Так что ж ты сидишь, как мумия?!.

Во время гастролей Театра на Таганке в Тбилиси Владимир Семенович нередко наведывался в гости к Параджанову. И тут познакомился с друзьями режиссера – семьей Альфреда Макагона. С ними была дочь, очаровательная девушка.

– А вы меня не помните, дядя Володя? – своим неожиданным вопросом она поставила его в тупик.

– Честно говоря… Я как-то…

– Ну вот, а я-то думала…

– Что произвела на вас неизгладимое впечатление, – завершил фразу дочери отец, и все рассмеялись.

Но Аня все же напомнила Владимиру Семеновичу об их первой встрече в Москве. Родители тогда впервые привезли ее показать столицу. Совершенно случайно попали на Таганку. После окончания «Антимиров» Высоцкий, Смехов и Золотухин стояли у края сцены, принимая аплодисменты. Зрители с задних рядов попросили Аню передать гвоздики актерам, не уточняя – кому именно. Смущенная девочка подошла к сцене поближе, и тут Высоцкий требовательно спросил: «Кому цветы?» Она растерялась, покраснела и вручила букет ему. Но успела сказать: «Дядя Высоцкий, я хочу быть актрисой!» – «Ну будешь, раз – хочешь. Пойдем, почитаешь мне что-нибудь. Вон там ступеньки…»

Анечка послушно взобралась на сцену и под аплодисменты зала пошла следом за дядей Высоцким. Там, за кулисами, прочла ему стихи. Он проводил ее к родителям обратно в зал и сказал на прощание: «Когда подрастешь, обязательно поступай в театральный».

– И что, поступила? – спросил Владимир Семенович, подмигнув родителям.

– Да нет, – теперь уже смутилась Анечка, – вот школу закончу в следующем году – и тогда уж…

Они условились, что на следующий день она покажет ему свой любимый Тбилиси. «Мы встретились, – рассказывала Аня, – и отправились гулять по улице Руставели. Владимир меня обнял и поцеловал в щеку, а у меня от страха задрожали коленки. Потом вернулись к дому Параджанова, и все.

Но один раз он меня все-таки поцеловал по-настоящему. Думал, что я отвечу, но я была такая наивная папина и мамина дочка, и он быстро все понял и не стал настаивать. Меня воспитали так, что первая брачная ночь возможна только с мужем. Тогда я была уверена, что и от поцелуя можно забеременеть, а секс до брака был равносилен страшному греху. Высоцкому, вероятно, и нравилась моя чистота, он все понимал и умилялся.

А в жизни у Анны все сбылось, как и предсказывал Высоцкий. И Тбилисский театральный она окончила, и реализовала себя как актриса. В 1992 году в Москве заслуженная артистка России Анна Альфредовна Макагон основала свой театр «У камина», для спектаклей которого стала сочинять и стихи, и музыку.

* * *

Когда в салон самолета рейса Москва – Рига вошел очередной пассажир, Виктория тотчас классифицировала: «Тип… Невысокого росточка, рыжеватый, воротник пальто поднят, на голове кепочка клетчатая, такая пижонская. В общем, то ли шпана, то ли фарцовщик».

Вошел – и сразу же на нее «глаз положил»: узнал, получается. Слава богу, рядом свободного места не было. Ну а к популярности Виктории Лепко не привыкать – ее пани Каролинка в телевизионном «Кабачке «13 стульев» немалым успехом пользовалась.

Прилетев в Ригу, Вика сразу направилась к условленному месту, где ее должна была ждать машина. А этот тип не отстает, за ней идет. «Ну и ну, – подумала девушка, – сейчас привяжется». И точно. Всю ее взглядом окинул и спросил:

– Вы машину ждете со студии?

– Да.

– Очень хорошо. Я тоже.

Помолчали. А у Виктории от сердца сразу отлегло: все-таки хоть и шпана, но студийная, своя. Приходит машина, ассистентка Илзэ прямо на того типа кидается: «Володя! Как я рада!» И когда он заговорил с ней, «Каролинка» почувствовала: «Мне плохо, вся покраснела от стыда, чуть из машины не вывалилась. Господи, что же я за дура! Володю Высоцкого не узнала, кумира своего!»

Ну а вечером, уже после съемок, Вика, Высоцкий и подвернувшийся под руку «майор Томин» – Леонид Каневский – весело возвращались в Москву. Всю дорогу травили актерские байки, анекдоты, читали шутливые стишки – словом, соревновались: чья возьмет?.. В аэропорту, перед тем как разъехаться по домам, Владимир задержал Викину руку в своей, посмотрел очень ласково и сказал: «Я тебя найду». Она подумала: «Да-да, найдешь, как же! У тебя там Марина… и вообще зачем я тебе нужна?»

Ошиблась девушка, плохо знала Владимира Семеновича. Вернее, не знала вообще. Когда она после утренней репетиции в Малом театре спускалась вниз, у раздевалки обнаружила… Высоцкого, довольного такого, что ее таки отыскал.

– Здравствуй! Ну что, поедем Пасху отмечать?

– Хорошо. Только потом у меня спектакль.

– Ничего, я тебя привезу.

«Приехали мы, кажется, в район Солянки, – припоминает Виктория. – Огромный дом, полный народу. Столы накрыты красивые, с пасхой и куличами. Все Володю ждали. Как только мы вошли, все – за стол. И начал он петь! Я тогда впервые «Охоту на волков» услышала. Это было такое потрясение! Вообще не могла ни есть, ни пить, только смотрела на него и слушала.

А после спектакля Володя посадил меня в машину и сказал: «Поедем ко мне! Если хочешь, возьми подругу». Я просто подпрыгнула от счастья! Ведь у меня была закадычная подружка Ритка. Я звоню в Риткину коммуналку. Выходит ее муж, тоже Володя. Я на него кидаюсь: «Володя! Миленький! Отпусти Ритку со мной! Там внизу в машине Володя Высоцкий! Мы к нему поедем, он петь будет. Такое больше никогда не повторится!» А Ритка вся бледная! «У меня же лихорадка на губах», – говорит. «Да кому нужны твои губы! – кричу я. – Володя петь будет!»

В общем, поехали восторженные девушки на Рублевку. А там уже и Сева Абдулов, и Ваня Дыховичный, и еще какой-то физик.

– Христос воскрес!

– Воистину воскрес!

Пригодились-таки губы. И начались троекратные поцелуи, и шуточки, и смех. А украшением праздничного стола оказался огромный карп, запеченный в сметане. Но Вика опять ни пить, ни есть не может.

– Ну, что хочешь? Что спеть? – спрашивает Высоцкий.

– «Охоту на волков», – отвечала, как завороженная, Виктория…

Но пришла пора возвращаться домой. Объяснила: сыну утром в школу. «Володя тут же побежал на кухню, – рассказывала напоенная песнями Вика, – стал доставать из холодильника икру, помидоры, огурцы, еще какие-то деликатесы и мне все это в сумочку запихивать. Я говорю: «Что ты, Володя, не надо!» А он: «Нет-нет! Это ребенку!»

Меня Володя сам повез. И вот мы едем с ним и о жизни беседуем. И я ему стала такую дурь нести! Как вспомню, опять готова сквозь землю провалиться, как в Риге, когда не узнала его. Стала ему говорить о своем друге. Дескать, он тоже на гитаре играет и поет хорошо, и, мол, я вас как-нибудь познакомлю. Тут мы к дому моему подъехали. Он наклонился ко мне, обнял и хотел поцеловать. А я его рукой отстранила и говорю: «Не надо». Володя так грустно посмотрел на меня и с горечью сказал:

– Дура ты!

Дура дурой. Еще одна…

* * *

– А вот здесь, Владимир Семенович, вам необходимо расписаться, – яркая брюнетка, тесня Высоцкого убедительным бюстом в глубь гримерки, совала ему в руки какие-то бумаги.

– Так вам автограф? – с улыбкой спросил он. – Сейчас, одну минуту. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Вам ручку дать?

– Обязательно! – мгновенно уловив двусмысленность вопроса, Владимир Семенович взял ее руку и поцеловал. – Какие же в Запорожье замечательные девушки!..

– Володя! – Дверь резко распахнулась, и в комнату ввалился взъерошенный администратор Гольдман.

– Что, Володя? – досадливо обернулся в его сторону Высоцкий. – Я сколько раз говорил: стучаться нужно?

– Так это… – повинно склонил рыжую голову Гольдман. – Извините. Но тут дело такое… В Москву вовремя мы не успеваем…

– Та-а-к. – Высоцкий посмотрел на часы. – И какие есть варианты?

– Есть. – Гольдман рискнул приблизиться. – Значит, завтра самолета из Запорожья в Москву нет. Есть из Харькова в шесть утра. Туда добираемся вечерним поездом. Я уже заказал «СВ». Правильно? Чуть сократим последний концерт – и машиной на вокзал. В пять утра будем уже в Харькове, аккурат к отправке рейса. – Довольный собой Гольдман даже промурлыкал: «И вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, надежная, как весь гражданский флот…»

– Ладно. Годится, – поморщился Высоцкий. – А тебе, Вовчик, еще чуток порепетировать, и впору на сцену… «Стюардесся»…

У него были особые отношения с «Аэрофлотом», даже скрепленные официальным договором о предоставлении взаимных услуг, о чем знали все «стройные, как Ту», бортпроводницы международных авиалиний – и Танечка Виноградова, и Людочка Сычева, и другие, чьи фотопортреты украшали рекламные проспекты «Летайте самолетами «Аэрофлота»!» Но на внутренних рейсах порой возникали сложности.

Летели как-то с театром на гастроли, вспоминал Леонид Филатов, Владимир Семенович сел и закурил. Подошла девочка-стюардесса, говорит: «У нас не курят». «Опустила», можно сказать. Он потушил сигарету. Через какое-то время опять закурил. Опять идет: «Мне что, командиру пожаловаться?» Он снова погасил свой любимый «Winston». Потом не выдержал – ну курить-то хочется! – снова прикурил. А девочка тут как тут: «Ну, как мне с вами разговаривать?!» Тут он уже окончательно расстался с надеждой покурить, потушил. Но когда девочка, покачивая попкой, уходила в даль салона, тихо, словно про кого-то другого, сказал: «Эх, дурочка, знала бы ты, кого везешь!..» Он так по-детски это сказал: э-эх, дескать, кого же ты не узнала!.. Наблюдательный, как снайпер, Филатов считал, что Владимир Высоцкий свою жизнь смотрел, как кино: Марина, песни, сумасшедшая слава на всю страну. Словно какая-то заэкранная жизнь. Как будто не с ним. Хотя, конечно, знал себе цену, но относился к этому как-то отстраненно.

При этом каждая новая романтическая встреча казалась ему последней – и на всю жизнь. «Ванька, – признавался он Бортнику. – Все! Это она! Последняя…» Или звонил ему ночью: «Ванька! Все! Это невероятно…» Проходит время – и: «Ива-ан! Ну такого я еще…»

«Девочки любили иностранцев…» —

этой категоричной фразой начинал свой так и незавершенный «Роман о девочках» Владимир Высоцкий.

А что же иностранки? Они, в свою очередь, любили Высоцкого. Даже герои песен поэта искренне верили:

Иностранки, уверяли кореша,

не берут с советских граждан ни гроша…

Напомню, до 1973 года Владимир Семенович отмечен был клеймом – «невыездной». Однако на «проникновенье наше по планете», как известно, это мало влияло. Не зря же знаменитый польский актер Даниэль Ольбрыхский говорил, что его поколение учило русский язык во многом благодаря песням Высоцкого и Окуджавы…

– Пьетр, это ты?

Петр Вегин сразу узнал свою польскую подружку Лилиану Короткову по милому акценту.

– Лиличка, а кто же еще?!. Конечно, я! Ты откуда?

– Из Шереметьево. Только прилетела…

– О! И сразу же звонишь мне! Пшепрашам, пани! Цалую рончики!

– Я уже получила багаж. Хочу заехать к тебе, ты не против?

– Чекам, Лиличка, чекам! – познания поэта в польском, похоже, были уже на исходе.

– Пьетр, ты должен мне помочь!!! Я тебя умоляю! Я получила задание от редактора – срочно, любой ценой встретиться с Владимиром Высоцким и сделать с ним интервью. Ты же его знаешь, так? Сможешь помочь?..

– А почему не интервью со мной? – Вегин изобразил обиду.

– Это уже наедине, – выкрутилась журналистка.

– Ладно, приезжай. А я пока что-нибудь придумаю, – согласился Петр. – Жду…

Пока суд да дело, Вегин позвонил Высоцкому.

– Петька, ты, что ли? Привет! Ты меня в дверях застал, улетаю на репетицию. Что-то случилось?

Вегин в двух словах обрисовал ситуацию.

– Полька? Ладно, давай встретимся. Приходите к служебному входу, я выйду перед началом спектакля, проведу. Сегодня «Десять дней, которые потрясли мир». Не видел? Позор… Да шучу я… У меня там будут большие интервалы между сценами, вполне сможем поговорить. Магнитофон у твоей Лили есть? Новую песню спою – только что закончил.

Как договаривались, Высоцкий встретил своих гостей, проводил в зал, усадил и показал, куда надо будет пройти, когда он закончит свою сцену. Потом предупредил дежурную, чтобы эту пару пропустили в его артистическую. Лилиана сияла от восторга.

В перерыве уютно, по-домашнему устроились в гримерной. Владимир тут же закурил и, откровенно разглядывая Лилиану, вытирал большой салфеткой взмокшее от пота лицо. А она не сводила с него глаз. Вегин тем временем надписал Высоцкому свою новую книжку, которую тот тут же сунул в карман пиджака:

– Чтобы здесь не забыть в суматохе. Да и спереть могут, – подмигнул он и добавил, обращаясь к Вегину: – Когда-нибудь я тоже тебе подарю свою… Вот же везунок – и книги у него выходят, и красавицы вон какие с ним…

Потом повернулся к Лилиане:

– Ну ладно. Про Высоцкого ты наверняка все знаешь, может, даже больше, чем я сам… Давай, включай свой кассетник, я спою новую песню – только сегодня закончил. Петька позвонил как раз, когда я только отложил гитару. Между прочим, вы с ним будете одними из первых слушателей.

Я вам мозги не пудрю – уже не тот завод.

В меня стрелял поутру из ружей целый взвод…

Вегин рассказывал: «Он пел с явным удовольствием, и нам доставляя радость, и сам ее получая. Лилиана склоняла золотые локоны на свой магнитофончик и смотрела на Володю с откровением Магдалины. Закончив петь, Володя даже не спросил – понравилась ли новая песня: это само собой – как же может не понравиться, если и сам сияет, и полька забыла все вопросы, которые она заранее приготовила… После спектакля были еще какие-то Володины гости, и мы все вместе поехали в ВТО… Кончилось все, естественно, заполночь…»

Вегин с Лилианой уехали, и потом до самого рассвета крутили пленку:

Ходил в меня влюбленный

Весь слабый женский пол…

Интервью? Тоже получилось. Лилиана была не только красивой, но и способной журналисткой.

Вспоминая ушедшую эпоху, Вегин писал: «Мы жили в одно время, в одном городе, любили самых очаровательных девчонок – девчонок нашего поколения, одним радостям радовались и одними слезами плакали…»

В альманахе «День поэзии 1975» (составитель – Петр Вегин) появилась первая прижизненная публикация стихов Высоцкого «Из дорожного дневника». А еще через пять Вегин, оглушенный гибелью собрата-поэта, написал:

Современники, окажите честь:

Зачеркните «был» – напишите «есть».

Только лучше бы не было повода писать эти строки.

Из всех советских актеров своенравная актриса Барбара Брыльска выделяла лишь Владимира Высоцкого. Не менее популярная ее соотечественница – певица, лауреат Сопотского фестиваля Марыля Родович после смерти поэта первой в Польше исполнила знаменитые «Кони привередливые». А ранее, слушая Марылю в домашнем застолье, Владимир Семенович нахваливал ее: «Ты рычишь, как зверь…» Нет-нет, с ней романа у Высоцкого не было. Зато у нее был – с красавцем Даниэлем Ольбрыхским. «Когда мы… приезжали в Москву, – вспоминал Данек, – Володя забирал нас из гостиницы к себе. Отдавал свою спальню, а сам ложился в кабинете. Мой бурный роман с Марылей протекал на Володиных глазах…»

* * *

…Юрия Петровича Любимова, разумеется, очень трудно было чем-то смутить. Но, услышав от своей гостьи: «А почему бы не организовать гастроли вашего уникального театра у нас, в Болгарии?» – он несколько замешкался с ответом:

– Видите ли, в чем дело, Людмила… Можно мне вас так называть?.. Да, так вот… Таганка – театр, как бы вам объяснить… Словом, невыездной.

– Я знаю, – спокойно сказала сидевшая напротив него миниатюрная, худенькая женщина с проницательными, умными глазами. – Но пусть вас, Юрий Петрович, это не волнует. Все организационные вопросы я беру на себя.

– Коли так, – развел руками Любимов, – мы с удовольствием покажем наши спектакли болгарским зрителям. – Он наполнил маленькие рюмочки коньяком. – За ваши успехи, Людмила! Да поможет вам Ванга!

– Вы слышали о Вангелии?

– Конечно.

Светский разговор затянулся до самого начала вечернего спектакля. Директор театра Дупак сопроводил почетную гостью в зал с извинениями: «Лож у нас, уважаемая Людмила Тодоровна, нет. Зато Гамлет уже на сцене, видите, у стены?..»

В закулисье шушукались: «Кто такая?» – «Да это же дочь самого «отца Болгарии» Тодора Живкова».

Но даже Людмиле Живковой, дочери всемогущего болгарского властителя, не удалось с первой попытки разрешить «проблему Таганки». Причем сопротивление оказывала как раз советская сторона. Только когда в 1975 году Людмила возглавила комитет по культуре и искусству Болгарии в ранге министра, любимовскому театру впервые было позволено отправиться в зарубежную гастрольную поездку.

– Ваши самые первые впечатления на болгарской земле? – уже на летном поле атаковали Высоцкого журналисты.

– Очень тепло – и в воздухе, и в душах!

Ощущение этого тепла сопровождало Владимира постоянно и повсеместно – от Софии до Стара-Загоре. Юная, начинающая актриса Ваня Дойчева, став счастливой обладательницей билета на «Гамлета», с боями пыталась попасть на спектакль. Но куда там! С обеих сторон улицы около театра были натянуты канаты, вспоминала она, а за порядком бдительно следили милиционеры. Девушка была в отчаянии. «И как раз тогда Высоцкий, которого я узнала, увидел меня, помахал мне заговорщицки рукой и подошел. Схватил меня за руку, и мы вместе пошли к входу». Ваня была вне себя от счастья. Но показала Высоцкому билет: дескать, я тут на законных основаниях.

– Ну вот, а я-то думал, – разочарованно прошептал он, – что совершаю доброе дело, проводив вас в зал…

Гастроли любимовского театра в Болгарии изначально были рассчитаны на 12 дней. Но министр культуры попросила у Москвы дополнительную неделю. После согласования в «инстанциях» – ЦК КПСС – добро было получено.

Вениамин Смехов в своем болгарском дневнике добросовестно фиксировал: «12 сентября. Театр. Радио. 17 часов – «Добрый человек». Репетиция и сразу – спектакль… Красавица Сильвия. Думал: мой успех. Оказалось: Высоцкого».

А красавица Сильвия – популярная актриса Рангелова – успела сообщить Владимиру, что в Софии сегодня огромной популярностью пользуется спектакль, поставленный Галиной Волчек, «Каждый ищет свой остров» с его песнями. И уважаемая Галина гордится тем, что первой привезла в Болгарию Высоцкого.

– Да-да, Галя мне говорила об этой постановке, – поблагодарил Владимир. – И знаете, мне очень приятно, что у вас ценят меня не только как артиста.

Кстати, именно Волчек в Москве однажды познакомила Высоцкого с его болгарским почитателем, поэтом Любомиром Левчевым. Любомир к тому времени уже стал заместителем у Живковой. «Пользуясь служебным положением», но прежде всего уповая на прежнее московское знакомство, поэт упросил поэта попозировать его жене, художнице Доре Боневой.

– Любо, я тебя люблю, – взмолился Высоцкий, – но объясни, как, когда и где это возможно? Ты же прекрасно знаешь наш график. Спектакли, репетиции, записи, интервью, встречи, бесконечные банкеты…

– Другар, где и как – я уже придумал, – тут же ответил Левчев. – Вот тебе ключи от мастерской Доры. Машина с водителем будет тебя ждать сегодня после спектакля. Он будет знать, куда тебе доставить. В мастерской, кстати, можно будет перекусить, отдохнуть и даже переночевать.

– А вот это толково! – одобрил, уже соглашаясь, Высоцкий. – А то ведь телефон в номере не смолкает ни на минуту, а по ночам кто-то в дверь ломится, представляешь?..

Сеансы прошли успешно. Дора была довольна. Портрет Высоцкого потом экспонировался по всей стране, а вот в Москве после вернисажа в Центральном Доме литераторов работа Боневой каким-то образом бесследно исчезла.

Но вот увильнуть от официальных банкетов было безумно сложно.

– Но можно, – заверила актриса Томаица Петева.

Она считала, что ей невероятно повезло – за столом она заняла место слева от Высоцкого. Угощения, смех, улыбки, полунамеки – все как полагается что в Москве, что в Набережных Челнах, что в Велико Тырново («Курица – не птица, Болгария – не заграница»). Но около одиннадцати, когда веселье было в самом разгаре, Высоцкий вдруг предложил соседке:

– Томаица, мне тут так уже надоело. Сбежать бы куда-нибудь. Меня ведь сейчас наверняка петь заставят, а у меня никакого желания нет. А можно отсюда незаметно как-то слинять?

Вот тогда-то Томаица и сказала: «Можно». И пятеро болгар, прихватив Высоцкого и его гитару, нагло удрали с пиршества. Они направились к подруге Петевой, которая, конечно же, гостей (да еще таких!) не ждала, но, как всегда, была к приему готова. «Высоцкий пел до утра, – рассказывала потом счастливая Томаица, – и меня радовало, что он восхищался красотой Велико-Тырново и болгарских девушек…»

Людмила Живкова старалась публично не афишировать свое покровительство Театру на Таганке. Но не без ее настоятельных рекомендаций в первой студии «Радио» состоялась полуофициальная запись песен Высоцкого с музыкальным сопровождением Виталия Шаповалова и Дмитрия Межевича. Одна лишь деталь – московских артистов в студию доставил на своем автомобиле руководитель болгарского телевидения Иван Славков, муж Людмилы. После смерти Высоцкого эта запись стала основой диска «Автопортрет», выпущенного болгарской фирмой «Балкантон».

* * *

«Те-е-е-чет ре-е-че-е-чка, да по песо-о-о-чеку, бережо-о-чек мо-о-ет. А мо-о-о-лодой жу-у-ульман, ой да молодой жу-у-у-льман начальн-и-и-ка молит…» – так самозабвенно пел старинный воровской романс Высоцкий, и какая-то сладко-щемящая грусть разливалась по всему Парижу, что прямо слезы наворачивались.

Художник Михаил Шемякин вспоминал: «Надвигается вечер. Мы сидим в моей квартире, ко мне приехала одна красивая девчонка из Америки, предки у нее из России, и Володя для нее – бог. Володя тут же, так сказать, вдохновился, окреп и вдруг, вместо того чтобы исполнить что-нибудь свое, решил спеть «Реченьку», потому что где-то там в ней звучала тема любви, девушки и много другого, невысказанного. И он, глядя на нее, бросая косой взгляд на меня, так это исполнил!.. От девчонки буквально ничего не осталось…»

Как «ничего не осталось» и от голливудских звезд, когда в Америке на вечеринке в доме продюсера Майка Медового знаменитый режиссер чешского происхождения Милош Форман (в свое время выпавший из «гнезда кукушки» – московского ВГИКа), попросил гостя из России:

– Володя, заспевай, а?

Владимир взял гитару… Первыми на его голос среагировали Бэлла Давидович и Натали Вуд (они все-таки кое-как, но понимали русский). Но постепенно певца стали окружать и другие актеры. Лайза Миннелли и вовсе пристроилась чуть ли не у ног заморского гостя. И, как ревниво замечала Влади, бросала на него «плотоядные взгляды». Вуд и Давидович шепотом пытались пересказывать тексты песен.

«От твоего голоса их бросает в дрожь, – торжествует Марина. – Женщины прижимаются к своим спутникам, мужчины курят. Исчезает небрежность манер… масок не осталось. Вместо светских полу-улыбок – лица. Некоторые даже и не пытаются скрывать и, закрыв глаза, отдались во власть твоего крика. Ты исполняешь последнюю песню, и воцаряется долгая тишина. Все недоверчиво смотрят друг на друга. Все они в плену у этого человечка… Миннелли и Роберт Де Ниро задают тон, выкрикнув:

– Потрясающе! Невероятно!..»

* * *

Вопреки распространенному мнению, что Высоцкий чувствовал себя неуютно на «своих Елисейских Полях», музыкальный соавтор его французских дисков Костя Казанский утверждал, что «он в Париже себе создал семью… У него были 2–3 дома в Париже, в которые он всегда приходил, знал, что может прийти спать, есть, смотреть телевизор как у себя дома. Это – Марина, но она жила за городом. Потом они сняли квартиру, в которой я раньше жил, – это квартира моего дяди. Миша Шемякин. Потом у нас дома. У Таньки, сестры Марины, он чувствовал себя очень хорошо. В Москве была такая тяжелая атмосфера. Поэтому для него Париж, каким он его себе сам сделал, был отдыхом невероятным… Он себе создал такую семью, в которой он ни перед кем не отчитывался…»

Если в Москве Высоцкий время от времени «сватал» своих былых подружек за знакомых иностранцев, то во Франции аналогичные брачные планы появились относительно той же «Таньки» (Одиль Версуа), которая чем-то неуловимым и узнаваемо русским: мягкой женственностью, светлостью облика, сиянием ясных серых глаз напоминала ему Марину. После смерти ее мужа Владимир вдруг вознамерился выдать Одиль замуж за одного из своих российских друзей. То ли в шутку, то ли всерьез.

В Париже Высоцкий, изображая повесу и знатока злачных мест, как-то потащил за собой питерского приятеля Кирилла Ласкари посетить знаменитый Пляс-Пигаль.

– Хочешь прицениться? – весело спросил Высоцкий, распахивая перед ним «чрево» Парижа.

– Н-нет, – начал заикаться гость столицы Франции.

Тогда Высоцкий подошел к одной из «жриц любви», самой вульгарной и не самой юной, о чем-то переговорил. Вернулся возмущенный:

– Цену заломила: три пары туфель купить можно. – И, обернувшись в сторону проститутки, погрозил ей пальцем. – С ума сошла, фулюганка!..

В Москве же помогала Высоцкому осваивать французский язык первоклассная переводчица Мишель Кан. По ее мнению, о грамматике Владимир имел весьма смутные представления, но зато произношение было хорошим, видимо, благодаря профессиональной актерской подготовке. Кан считала, что в последние годы «Высоцкий говорил по-французски даже лучше Андрея Тарковского, которого в детстве воспитывала французская бонна».

Мишель оказалась в Советском Союзе еще в начале 60-х «по культурному обмену» между КПСС и французскими коммунистами, рекомендовавшими «товарищ Кан» издательству «Прогресс» в качестве квалифицированной, проверенной и надежной переводчицы. Ее квартира в доме на Ленинском проспекте, где она обитала с гражданским мужем, переводчиком, подвизавшимся на ниве отечественного кино, Давидом Карапетяном, со временем превратилась в уютный, гостеприимный салон, завсегдатаями которого бывали и Лариса Лужина с кинооператором Алексеем Чардыниным, и Жанна Прохоренко со своим мрачным спутником, писателем Артуром Макаровым, и некоторые актеры Таганки, в том числе Высоцкий с Таней Иваненко.

Хотя Мишель и считалась близкой подругой Татьяны, она неодобрительно оценивала ее манеры поведения, особенно попытки публично продемонстрировать свою власть над Высоцким. И в конце концов, оказалась права.

В «Прогрессе» Мишель платили копейки, вернее, рубли, на которые, впрочем, и купить-то было нечего. Выручал французский паспорт и наличие СКВ[10]. «Бутылка джина, который так любил Володя, – рассказывала Кан, – стоила в барах «Националя» и «Метрополя» доллара три, гораздо дешевле, чем в Европе». И к приходу любимых голодных друзей ее стол всегда был хорош.

* * *

Познакомившись на Московском кинофестивале, Марта Мессарош и Владимир Высоцкий по-настоящему сдружились, когда Театр на Таганке прибыл на гастроли в Венгрию в 1976 году. «Володя позвонил, – вспоминала Марта, – стал заходить после спектаклей ко мне на чай. Выпивал два литра из огромного чайника, и говорил, говорил, и еще звонил по телефону. Звонил так: сначала в Москву на Центральную. Там у него была какая-то знакомая – Наташа, Анюта… Всегда другая. Высоцкий говорил мой номер в Будапеште, и они ему включали весь мир: Нью-Йорк, Париж. Он без конца говорил и курил. Потом уезжал в гостиницу поспать часа три…»

По просьбе Высоцкого, Марта обычно заезжала за ним на машине в отель, чтобы ему не ехать автобусом вместе со всеми. И бесконечный чай после спектаклей, и нежелание ехать в гостиницу Мессарош потом поняла: «…Когда он не пил, он совсем не мог спать. И не хотел оставаться в номере, потому что у него клаустрофобия… В Венгрии он не пил абсолютно. Если на столе была водка, то подносил рюмку к носу и только нюхал. В течение этих двух недель от меня потребовалось немало терпения. Он приходил часов в 11–11.30 и без конца говорил, пил чай и курил… Я организовала, чтобы его сняло телевидение… Дело было в парке. Там стоял дом, мы сами придумали, как снимать песню о подводной лодке…»

Марта познакомила его со своими коллегами, устроила его концерт для них. А через неделю после съемок из Испании в Будапешт прилетела Марина. Марта и Владимир встречали ее. Мессарош, желая украсить свой будущий фильм «Их двое» звездой европейского класса, предложила одну из ролей Влади. Та прочла сценарий, и они условились, что Марина приедет на съемки будущей весной. Потом состоялись съемки того самого памятного любовного свидания Марины и Владимира.

После того как у Юрия Петровича Любимова во время венгерских гастролей театра случился краткосрочный роман с тамошней журналисткой и переводчицей Каталин Кунц, таганские кумушки уверовали: счастливый пример Высоцкого дурно повлиял на их «шефа».

Хотя Юрий Петрович и до того не был святым, и признавался, что «женщины его любили, потому что чувствовали, что я их люблю». Жена Людмила Целиковская относилась к романам мужа снисходительно. Но вот Каталин почему-то простить так и не смогла.

С Высоцким активистка общества дружбы «Венгрия – СССР» Каталин познакомилась даже раньше, чем с Любимовым. Именно она предложила ему сделать запись на телевидении. Получился великолепный фильм на 50 минут… Потом он попросил милую «Катю» помочь ему выбрать подарок для Марины. «Я отвела его в шикарный магазин, – рассказывала Каталин, – мы стали выбирать платья и какие-то еще красивые вещи. Он заставил меня примерять, а я отнекивалась, оправдываясь тем, что бюст у Марины больше моего. И так вот, под обсуждение моих габаритов, которыми я не могла похвастаться, мы и выбирали подарок. И самое интересное: после примерки на мне Марине все подошло».

Но далее фигура Юрия Любимова властно вытеснила с горизонта Каталин Кунц всех без исключения мужчин.

* * *

На Западе Высоцкий не чурался общения с бывшими соотечественницами. Во Франции с удовольствием встречался с женой Андрея Синявского Марией Васильевной Розановой. В Германии с Нелли Белаковской, сестрой своего старинного приятеля по кочаряновской компании Саши Бродского. Нелли, к слову, здорово выручила Владимира в Кельне, когда он оказался в затруднительном финансовом положении, организовав ему немецкие «квартирники», подобные прежним московским. Просто деваться в тот момент Высоцкому было некуда…

Потом он попросил Нелли еще об одной услуге, о которой Белаковский потом долго вспоминала, строя разные догадки: «Я думаю, что у Володи в Союзе была подруга – девушка очень миниатюрного размера. Говорили, что это какая-то актриса театра «Современник»… Не знаю, Володя своих тайн не открывал, потому что, я думаю, Марине это было бы неприятно. Он покупал этой девушке пальто, дубленку, еще какие-то вещи, советовался со мной. Но все это было очень маленького размера…»

Не уверен, можно ли было считать Наташу Петрову полноценной иностранкой. Но во всяком случае, выйдя замуж в 1973 году за состоятельного иранского бизнесмена Бабека Серуша, выпускница института иностранных языков очень быстро стала первосортной дамой, желанной гостьей не только московских светских салонов, но и столиц Европы и Америки.

Словно вольная птичка, Наталья Серуш легко порхала по континентам, подолгу жила, ничем особо себя не обременяя, в самых разных странах – Швейцарии, Соединенных Штатах, Италии, Германии. Свою дебютную работу в кино – главную роль в экранизации пушкинской сказки «Руслан и Людмила» – считала счастливым случаем, прекрасным приключением и вспоминала о ней крайне редко.

Бабеку в Советском Союзе было позволено многое. Сын одного из лидеров иранской компартии ТУДЭ занимался ввозом в страну в обход западных эмбарго комплектующих для радио– и компьютерной техники, обеспечивал нужных людей современной техникой, в том числе фильмами на дисках и кассетах, «домашними кинотеатрами», звукозаписывающей аппаратурой. Бывать в его загородном доме в Опалихе, которую Серуш приобрел у Людмилы Зыкиной, считали за честь звезды отечественного шоу-бизнеса той эпохи. Не был исключением и Владимир Высоцкий. Он даже посвятил ему несколько строк:

Друзьям хорош Бабек Серуш

Дарить богатство ваших душ,

Оно ему ценнее денег.

Об актерском даре жены Серуша Наталии Владимир Семенович вовремя вспомнил, когда в Москве снимался один из ключевых эпизодов сериала «Место встречи изменить нельзя» – задержание бандита Фокса, и срочно потребовалась замена исполнительницы роли официантки Марианны.

«В тот день у моего двоюродного брата было новоселье в Москве, – рассказывал Бабек. – И вдруг туда звонит Володя Высоцкий: «Слушай, у нас тут ЧП! Сняли на одну ночь ресторан, взяли официантов из «Националя» – должны снимать, а одна актриса заболела. Слава говорит, что твоя Наташа может хорошо сыграть эту роль…» Наталья была дома, на Речном вокзале, – стали ее уговаривать… А это было уже поздно ночью, часов в двенадцать… Она, конечно, не хотела – поздно, надо собираться, голову мыть… Она отказывалась. Но неудобно, – она и Славу, и Володю знала, – поэтому она сказала: «Мне Бабек запретил сниматься…» Володя звонит мне:

– Так это ты запретил Наталье сниматься?!

– Я ничего не запрещал!

– Ладно, где ты находишься? Я сейчас заеду, и мы поедем за Натальей.

Мы приехали, а она говорит: «Хорошо, я поеду, но если Бабек будет со мной». А Володя: «Да это очень хорошая сцена! Это недолго будет – пару минут – и все готово…» Мы приехали. Конечно, эту «пару минут» они снимали до шести утра. Я даже задремал где-то в кресле. А Володя все время тянул меня в зал: «Давай, мы тебя тоже снимем!..»

Впрочем, участие в фильме Говорухина славы Наталье не принесло и денег не добавило. И то и другое она уже имела. После внезапной и таинственной смерти мужа – якобы от менингита – она унаследовала не только состояние, но и деловую хватку Бабека. Молодая вдова выбрала бизнес, связанный с красотой, что было естественно. В 1992 году, когда еще никто в Москве ничего не слышал о частных косметических салонах, открыла в гостинице «Рэдиссон Славянская» – «Бьюти Студио». Затем она «прорубила окно» в Париж, получив эксклюзивное право на создание СПА-салонов от стариннейшей французской фирмы Guerlain. Эти заведения стали одними из самых модных и престижных в российской столице. На Западе cреди коллег Наташа была удостоена титула Principessa. Живет, как и полагается принцессе. Отнюдь не на горошине.

Особняком среди всех вчерашних советских гражданок держалась писательница, фотомодель, поэтесса и еще бог знает какими дарованиями наделенная «ночная певица» Наталия Медведева. Она еще по Москве хорошо знала Владимира Семеновича и даже собиралась писать воспоминания о встречах с ним и другими выдающимися мужчинами. В своем интервью, которое было опубликовано уже после ее кончины, Медведева говорила о Высоцком: «У нас были очень тесные отношения, даже более того… Это была интересная жизнь. Я столько лет молчала… Если расскажу вам, вы сделаете себе имя, а я опять останусь за бортом. Поэтому я сама все напишу в собственных воспоминаниях. У меня еще много времени впереди. Моя жизнь только начинается…»

Ошибалась. И успела лишь вскользь обмолвиться в своем романе «Мой любимый»: «А Высоцкий? Он и забулдыга, и вояка, и зэк, и спортсмен, и болельщик, и романтик советского образца… Но он не принц Гамлет. У него другая порода. Или – он не породистый?.. Без породы? Очень многие советские артисты – дворняги. Как, впрочем, и люди… Это и есть интернационал?..»

В короткой жизни Медведевой было спрессовано столько бурных, ярких событий, встреч, чем она напоминала судьбу и метания самого Высоцкого. «Я хочу, чтобы мои книги издавали хорошие издательства, а альбомы выпускали приличные компании. Мне удалось выпустить только три диска. И все! Что сие значит? Да то, что в России не считают нужным вкладывать деньги в мое творчество. Здесь, на Западе, это никому не интересно. Мне иногда кажется, что я не вписываюсь ни в литературное, ни в музыкальное пространство. На этой земле чужая среди своих…» – говорила она.

Наталия Медведева была одной из наиболее скандальных и эпатажных фигур сначала российского, а затем нью-йоркского и парижского бомонда. Ей еще не было семнадцати, когда она выскочила замуж и укатила в Америку. Там работала манекенщицей, позировала для «Плейбоя», снималась в рекламных роликах. В Лос-Анджелесской консерватории Медведева освоила эстрадный вокал, с успехом стала исполнять русские романсы, шлягеры из мюзиклов в тамошних кабаках и ночных клубах. Познакомившись с бесшабашным и малопредсказуемым писателем-эмигрантом Эдичкой Лимоновым, перебралась в Париж. Там были концерты, в том числе в кабаре «Распутин», компакт-диски, написаны романы «Отель “Калифорния”», «Мама, я жулика люблю!». Одновременно выступала на подиумах в Японии, США, Западной Европы, позировала в показах знаменитого парижского цирюльника Видала Сэссуна…

После 1989 года Медведева стала бывать в России. После жуткого покушения в Париже, когда на рассвете мартовского дня на Наталию у ресторана «Балалайка» напал неизвестный и нанес шесть ударов отверткой в лицо, Медведева окончательно возвратилась на родину. В Москве она создала шоу-программу «Трибунал Наталии Медведевой», осуществила антивоенный проект «HAТO». Ее новым спутником жизни стал солист рок-группы «Коррозия металла» Сергей Високосов. Но неумолимо приближаясь к критическому для женщины возрасту, стала страдать. Не хотела и боялась стареть. Была неудобным человеком. Эдичка считал ее смерть самоубийством. Медведева ушла и унесла с собой тайны отношений с Владимиром Высоцким.

О ком слагала она стихи, не берусь судить.

Лечь с тобой рядом

Скуки ради

Влить в себя тяжесть

Тоски твоей

. . . . . . . . . .

Делай со мной

Что хочешь

Нутро —

Изнанкой выверни

Тело

В судорогах пророчащих

Не прислушивайся

Просто

Вы…би!

«То была не интрижка – ты была на ладошке…»

Присутствие Оксаны Афанасьевой в последние годы жизни Высоцкого оказалось полной неожиданностью для многих его друзей и вызвало самые противоречивые толки. После смерти Владимира Семеновича Валерий Золотухин, который был, казалось бы, в курсе всех жизненных и сердечных перипетий поэта, и тот недоумевал: «…что это за девица? Любил он ее, оказывается, и два года жизни ей отдал… Ничего не знал… Ничего. Совершенно далек я оказался в последние годы от него…»

Говорили, Владимир Семенович называл Ксюшу своей последней любовью. Когда они впервые встретились в конце 1977 года, ему уже было под сорок, ей – вдвое меньше, восемнадцать. И он с ходу, как утверждала она, «что называется, обалдел».

Как все случилось? Да очень просто, по-совковски: родная тетка Оксаны, стоматолог, помогала всем таганским звездам, а они, соответственно, ей – чем могли, то есть театральными билетами. Оксана вспоминала: «Зашла в администраторскую в антракте, чтобы позвонить. Там сидел Володя, и администратор Яков Михайлович Безродный сказал: «Ксюша, это Володя Высоцкий. Володя, это Ксюша». Володя в это время разговаривал по телефону, но сразу повесил трубку. Почему-то мимо аппарата… Володя в тот день не играл – он просто заехал кому-то заказать билеты. «Куда вы после спектакля?» – спросил он. «Домой». – «Не бросайте меня, я вас подвезу». Тут же взял телефончик, предложил встретиться».

Девочка не только самостоятельная, но и самолюбивая, Оксана долго сомневалась, идти ли ей на свидание. Ее терзания возмутили подружку: «Ты что?! Да все бабы Советского Союза просто мечтают оказаться на твоем месте!» Она мысленно представила бесчисленное количество этих женщин – и пошла… Потом рассказывала: «С первой минуты разговора у каждого из нас было ощущение, что встретился родной человек. У нас было очень много общего во вкусах, привычках, характерах. Иногда казалось, что мы и раньше были знакомы, потом на какое-то время расстались и вот опять встретились… Володя даже вспомнил, что бывал у моих родителей дома и знал мою маму…»

У театрального подъезда забавные случались сцены. Неутомимый жуир Вениамин Смехов, усаживаясь за руль своих зеленых «Жигулей», предложил: «Ксюша, давайте скорее, я вас жду». – «Нет, нас уже подвозят». – «И кто?» Девушка показала на машину Высоцкого, и Смехов сразу скис: «Конечно, что мои «Жигули» против «Мерседеса»!»

А на следующий же день после знакомства с Владимиром Семеновичем Ксюша рассталась со своим потенциальным женихом Женей. Ее покорила колоссальная энергетика Высоцкого, умение подчинить своему обаянию любую аудиторию – будь то один или два человека, или десятитысячный зал Дворца спорта. Оксана откровенно признает, что «была безумно влюблена… Такое ощущение, что жизнь была заполнена только им… Мне было достаточно, что мы вместе. И хотя, конечно, были и чувства, и накал, и страсть, но о том, что он меня любит, он мне сказал только через год. И для меня это стало сильнейшим потрясением, моментом абсолютного счастья…»

Оксана божилась, что не была «театральной сырихой», и Высоцкий не являлся для нее божеством. Общение со звездами было для нее не в новинку. У них дома, на Пушечной, отца, литератора Афанасьева-Севастьянова, много писавшего для эстрады, частенько навещали известные люди. Ксюша вспоминала Леонида Енгибарова и Льва Прыгунова, и… Тут обычно следовала долгая паузу.

Высоцкий же для девочки оставался загадочной, таинственной фигурой. О нем ходили легенды. Она боялась, что чувства с ее стороны будут сильнее и искреннее, чем с его.

Владимир Семенович был нетерпелив. Как-то после спектакля пригласил поужинать. Поехали на «Грузины». Там сразу попросил: «Не надо называть меня Владимир Семенович». Он нежно ухаживал, угощал деликатесами. Было вино, хозяин жарил печенку, которая таяла во рту. Вкусно! Она вспоминала: «Когда я в первый раз у него ночевала, мы утром встали и я убрала постель. Для него это было потрясением. Он сказал: «Ты – первая женщина, которая убрала за собой постель…» Я же не знаю, как другие, но получалось, что они им пользовались. А тут он вдруг понял, что я делаю это не потому, что он – Высоцкий, а человек, которого я люблю…»

«Худенькая блондинка невысокого роста, очень милый, застенчивый человек, – долго присматривался к Ксюше Эдуард Володарский. – Когда собирались друзья, она выходила довольно редко – то ли к своим занятиям готовилась, то ли просто пряталась. Может, побаивалась оравы пьяных похабников – каждый же норовил за ляжку ущипнуть. Не думаю, что в отношении Володьки вынашивала матримониальные планы: ничего хищного – такого, что в избытке есть в Марине, – я в ней не приметил».

Но почему-то невзлюбил девушку с первого дня знакомства… А Володька ему говорил: «Не дай бог подохнуть. Ксюха одна останется, а я же ей и отец, и любовник, и опекун…»

По словам Оксаны, она «старалась отгородить его от иглы и «колес». По ее версии, Высоцкого просто «посадили» на наркотики. Все началось на гастролях в Горьком. Одна женщина-врач посоветовала свой рецепт, как выводить Володю из запоев хотя бы на время концертов. Она уверяла, что своего мужа-алкоголика приводила в чувства только с помощью таблеток и инъекций. Решили попробовать. Сделали один укол – помогло. Потом – второй, третий… Запоя нет, похмелья нет. Володя работает. Все вроде замечательно. Оставалось побороть только стресс и адскую усталость. Постепенно он стал принимать наркотики, только чтобы расслабиться, снять напряжение… Но потом состояние эйфории, энигмы сменялось глубокой депрессией и немощностью… Володя осознавал, что превратился в раба «искусственного рая»… И это его убивало уже морально. Он сам мечтал избавиться от наркотического плена. И… безумно боялся за меня. Однажды он сказал: «Если я узнаю, что ты попробовала эту дрянь, я убью тебя собственными руками».

Валерий Янклович видел, что «Володя очень серьезно относился к этой девушке. Хотя меня тогда она немного раздражала… Но я видел Володино отношение: он принимал участие в ее жизни, вникал в ее студенческие дела… Конечно, она сыграла в жизни Высоцкого определенную роль…»

По возможности Высоцкий старался возить Оксану за собой по всей стране – Тбилиси, Минск, Питер, Средняя Азия… Она оказалась рядом с ним в Бухаре, когда 25 июля 1979 года у Высоцкого случилась клиническая смерть: «Володя с утра пошел погулять по рынку. Пришел домой, и… Доктор Толя Федотов вбежал ко мне в комнату: «Володе плохо». Я влетаю в гостиную. Володя мертвый: нос заострился, не дышит, сердце не бьется. И Федотов, с абсолютно трясущимися руками, повторяет: «Он умер, он умер!» – его трясло, у него истерика была. Я ему надавала по морде: «Делай что-нибудь быстро». Он сделал укол в артерию, и Володя задышал, сознание вернулось… Когда Володя пришел в себя, первое, что он сказал, было: «Я люблю тебя». Я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире! Это было для меня очень важно. Володя никогда не бросался такими словами и говорил далеко не каждой женщине, которая была в его жизни».

Отовсюду он привозил ей чемоданы подарков. Подруги даже представляли ее своим приятелям примерно так: «Знакомьтесь, это Оксана, у нее семнадцать пар сапог». Она заказывала Высоцкому то какие-то особые наперстки (и он накупил их штук 500), то шелковые нитки морковного цвета № 8, то…

Он старался наяву творить для нее маленькие чудеса. Выстилал цветочный ковер из любимых Оксаной ландышей во всю комнату. Потом нанял бригаду работяг, чтобы те заасфальтировали ухабы возле ее дома на улице Яблочкова…

Оксана признавалась, что была в общем-то не бедной студенткой. А с появлением в ее жизни Высоцкого и вовсе перестала в чем-либо нуждаться. Во-первых, он запретил ей пользоваться общественным транспортом: «Ты должна ездить на такси, чтобы не тратить время. Не хочу, чтобы тебя толкали и зажимали в метро». Учил ее водить машину, даже хотел приобрести для нее маленький спортивный «БМВ», причем непременно красного цвета.

Они не скрывали своих отношений. Ее подружки отлично знали, кто заезжает за Оксаной в институт. Наследник знаменитого Славы Зайцева Егор хвастал на всех перекрестках, что учится с любовницей самого Высоцкого. О существовании Оксаны знала Нина Максимовна. Владимир Семенович представил ее тем, кто окружал его в последнее время: Севе Абдулову, Ивану Бортнику, Кириллу Ласкари, Бабеку Серушу. Искренне радовался: «Ты понравилась Вадиму Туманову… И вообще тебя «приняли», что бывает очень редко».

Поначалу они относились к Ксюхе как к очередной «девушке», а потом, как она считает, это переросло в другое отношение: кто-то принял, кто-то – нет. «С Севой Абдуловым, – говорила Оксана, – у нас были самые нежные отношения, он – святой человек, я его обожала».

Но в основом люди, которые определяли атмосферу дома Высоцкого, имевшие «постоянную прописку» на Малой Грузинской, ее раздражали. Она мчалась к Владимиру Семеновичу, когда он был в плохом состоянии. Выходя ее встречать, мог упасть в коридоре. А дружки хохотали: «Да ладно, он прекрасно себя чувствует! Это он при тебе начинает «понты гнать», чтобы ты его пожалела…» Но сами они приходили «отметиться»: мол, мы – друзья, и мы пришли. Один журнальчик листает, другой – пластинки слушает, еще кто-то чайком на кухне балуется…

А потом у Высоцкого возникла очередная идея фикс – обвенчаться с Ксюшей. Он объездил половину московских церквей – и везде получал отказ. «Пожалуйста, – говорили ему, – ради бога, только сначала приносите документы, что вы не женаты. Тогда мы вас обвенчаем». Уставшая от мирской и церковной суеты Оксана твердила: «Володя, никому это не нужно, забудь». В конце концов, Владимир Семенович все же отыскал батюшку, который согласился совершить обряд без свидетельства о браке, но они уже просто не успели.

Обвенчаться… Неужто таким роковым образом подействовала на Высоцкого сыгранная им давным-давно на пару с Ией Саввиной в фильме «Служили два товарища» лихорадочная сцена венчания в канун бегства белых из Крыма? Засела в голове, в подсознании занозой – и никак не отпускала?..

«…В двери маленькой церкви дубасил поручик Брусенцов. Рядом стояла Саша и растерянно повторяла:

– Не надо, я тебя умоляю… Зачем? Ну зачем?

Наконец двери приоткрылись. Старенький священник спросил испуганно:

– Что вам угодно?

– Нам угодно обвенчаться! – сказал Брусенцов.

Священнику показалось, что он ослышался.

– Как вы сказали?

– Нам угодно обвенчаться. И давайте, батюшка, поскорее… Делайте, что вам говорят, батюшка, а то ведь вас я пристрелю. В Божьем храме… Мы тут торгуемся, а там от пристани последний пароход отчаливает! Я должен поспеть, ясно вам?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Ну объясни, зачем это тебе нужно? Ведь ты меня ни капельки не любишь…

– Нужно. И тебе, и мне… Я тебя люблю! Пускай все летит к чертовой матери, но хоть это будет нерушимо!..»

И Высоцкий решил воплотить все это в реальной жизни, в канун своего безвозвратного побега?.. Или в Брусенцове он и впрямь видел самого себя? Или это и была его когда-то прежде прожитая жизнь?..

– Володь, ты с ума сошел?! Ты же женат, – говорили ему друзья.

– Не хочу, чтобы Ксюша думала, будто у меня с ней просто так.

Легендарная Элеонора Васильевна Костинецкая, дружбы с которой искали самые богатые и влиятельные люди Москвы (как-никак, администратор знаменитого арбатского магазина «Самоцветы»), которая многое и многих в своей жизни повидала – и великосветские приемы, и тюремные нары, вспоминала, как дней за десять до смерти Высоцкий ей позвонил:

– Элеонора Васильевна, я могу завтра прийти?

«Он хотел зайти в субботу, когда директор и его зам были выходными. А ведь с нашим заместителем Ольгой Борисовной он был в дружеских отношениях. Из этого я заключила, что он хотел как можно меньше привлечь внимания к своему визиту.

Пришел Высоцкий в сопровождении молоденькой девочки лет 18–19 в розовом костюмчике. И, глядя на нее, я тогда почувствовала жгучую ревность! Не женскую, нет. Просто для меня Высоцкий был этаким драгоценным камнем, к которому не надо было прикасаться. Выглядел он не очень… Я еще его спросила: «Володя, у вас, наверное, был вчера веселый вечер. Не желаете ли рюмочку коньячку?» Но его спутница твердо сказала, что, если он выпьет, она с ним никуда не поедет. Тогда я принесла бутылку минералки, которую Высоцкий и выпил. После чего сказал: «Мне нужно купить обручальные кольца для одного приятеля и его невесты». Я поинтересовалась размерами. «Точно не знаю, – сказал Владимир Семенович. – Но примерно как на меня и вот на нее».

Я промолчала, лишь многозначительно посмотрела на него и позвонила в секцию, попросив принести лотки с обручальными кольцами. По моему совету, он выбрал обычные тоненькие колечки, без всяких наворотов. После чего пригласил меня на концерт: «Я вам позже сообщу, где он состоится, – сказал Володя. – Но обещаю, что это будет лучшее выступление в моей жизни!»

Костинецкая потом увидела эту девушку во время прощания с Высоцким в театре: «Она сидела в партере, а вокруг нее было как бы выжженное пространство – никто поблизости не сидел… Уже много позже, когда я вернулась из тюрьмы, мой сын показал мне в журнале интервью с женой Леонида Ярмольника Оксаной, которая рассказывала, что Высоцкий предлагал ей выйти за него замуж. Вот тогда-то все и встало на свои места – я поняла, кто была та девочка в розовом».

– Давай кого-нибудь родим, – не раз предлагал Высоцкий Оксане.

– Володя, и что это родится? Если родится, то одно ухо, и то глухое.

– Ну и юмор у тебя, – обижался он.

Ребенка я никогда бы не стала от него рожать, говорила она, потому что не была уверена, что от наркомана родится здоровый.

Ревновала ли она его к поклонницам? Естественно: «Да, Володя любил женщин. Никогда не пропускал ни одной красотки, всегда акцентировал на таких внимание… Но при этом он не был неразборчивым… У него все было обволакивающее. Дико харизматичный. Наверное, не было ни одной тетки, которая могла бы устоять. Володя был охмуритель абсолютно профессиональный… Сети не расставлял. Просто это было в нем самом… Но при этом никогда не был героем гуляющей богемы. Тонул в море проблем и дел. Концерты, гастроли, кино, театр, друзья, мама, отец, первая жена, дети, Марина Влади, наконец. Ему практически не хватало времени и сил на самого себя. Те редкие свободные минуты, которые удавалось «украсть» для покоя и отдыха, мы проводили вместе…»

Но за эти два скоротечных года их связи случались очевидные измены: «Пару раз. И для меня это было жуткой трагедией, когда я об этом узнала… Я даже уходила, он за мной приезжал, и все меня уговаривали вернуться. Вот первомайские праздники, и Володя должен приехать за мной. Жду его дома на Яблочкова. Нет. Звоню, подходит Янклович: «Не волнуйся, все нормально, мы тебе позвоним». – «А где Володя?» – «Он не может подойти». – «Я сейчас приеду». – «Нет-нет, не вздумай». Беру такси, через 10 минут вхожу в квартиру – е-мое: столы грязные, посуда, бутылки – настоящее гулялово. Захожу в спальню. Там Даль спит с какой-то бабой. Кошмар, вертеп, воронья слободка. Я хочу войти в кабинет, и вдруг оттуда выходит какая-то девка, мне знакомая – в рубашке, босая. Я зову ее на кухню: «Ира, значит, так: я сейчас уезжаю. Я приеду в половине третьего. В половине третьего в квартире должна быть идеальная чистота, помойка вынесена, и вас, блядей, не должно быть здесь даже духу». И уезжаю. Пошла на рынок. Через полтора часа звоню: «Все убрали?» – «Да». – «Хорошо. Можете спускаться». Я приехала – девственная чистота в квартире, девственно на постели спит Володя, в другой комнате спит одинокий Даль… Я Володе потом слова не сказала, он извинялся. И еще потом был неприятный эпизод…»

В то же время, человек рисковый и отчаянный, Высоцкий мог неожиданно возникнуть в полутьме зрительного зала во время спектакля, даже зная, что в театре в этот момент присутствует Марина, и тронуть Ксюшу за плечо или дернуть за юбку: «Привет!» – при этом успевая шикнуть на обалдевших зрителей: «Тихо, тихо, все в порядке, так надо, тихо».

Что касается Влади, то она была далеко, и Оксана воспринимала ее просто как родственницу, и ее существование в общем-то никак не отражалось на их взаимоотношениях с Высоцким.

Знала ли о существовании Оксаны Марина Влади? Кто-то говорил – да, другие – что догадывалась, третьи утверждали – нет. Володарский уверенно говорил, что Марине доброхоты рассказали об Оксане только после похорон Высоцкого. Униженная этим знанием, она якобы начала обвинять покойного мужа, что он женился на ней только затем, чтобы ездить за границу. А когда Володарский попытался возразить, взвилась: «Если бы он от меня ушел, то смог бы куда-нибудь выехать? Никогда!»

Вадим Туманов рассказывал: «На второй или третий день после Володиных похорон Марина звонит мне и просит срочно приехать. Дома за столом сидело человек девять-десять. И вдруг Марина обращается ко мне: «Вадим, я считала тебя своим другом, а ты молчал, что у Володи здесь была женщина… Правда это или нет?» Я ответил: «Марина, во-первых, даже если бы это была правда, я все равно бы ничего тебе не сказал. Во-вторых, это чистая чушь, и тот, кто тебе это сказал, – он среди нас – это настоящая сволочь. И мне очень неприятно, что все это происходит, когда не время и не место об этом говорить, даже если бы что и было». Все молчали. Я повернулся и уехал».

Оксана долго молчала о своих отношениях с Высоцким… Лишь спустя несколько лет, уже выйдя замуж за Ярмольника, решила почему-то заговорить, подчеркивая в своих интервью: «Всем своим существом я чувствовала, что стоит мне всего лишь час провести в обществе Высоцкого, и больше никто не нужен. Каждую минуту я настолько была готова отдать Володе всю себя, что ни времени, ни капризного желания встречаться еще с кем-то у меня не было, да и быть не могло… Володя же был энциклопедией! Безумно интересный человек. Думаю, ему со мной тоже было что обсудить».

Предполагали, что между Высоцким и Оксаной существовала некая астральная связь. Когда ее отец покончил с собой, Владимир был в Париже. Янклович тогда жил в его квартире. И вдруг международный звонок:

– Что случилось с Ксюшей?

– Ничего. – Янклович еще ничего не знал о Ксюшином отце.

– Нет, с ней что-то не так. Узнай, перезвони.

Незадолго до своей кончины Высоцкий опять-таки Янкловичу вручил три тысячи рублей и поручил «потом» передать их Ксюше. Впрочем, она не являлась единственной в его поминальном списке.

В последнее время Володе нужно было, чтобы кто-то непременно был рядом. Он спал с открытыми глазами, в квартире всегда горел свет.

И в общем-то зная, что скоро ему… он попросил все того же Янкловича:

– Валер, собери-ка всех девушек моих…

– Что значит «собери»? Два часа ночи.

– Ну позвони. Пускай придут все…

– Кто «все»-то?

– Ну, ты сам знаешь. Да, и чтобы все были в белом.

И все пришли, и все были в белом. И никто из них знакомы друг с дружкой не были. И каждая из них по очереди заходила к нему в кабинет, где он лежал, и о чем-то с ним говорила… И выходили оттуда какие-то просветленные. И уезжали.

А Ксюша приходила сама или старалась сопровождать в его блужданиях по Москве. Он приехал ко мне, вспоминал Иван Бортник. Только заходит, сразу: «Выпить нечего? А-а-а, есть!» – увидел все-таки бутылку, которую я спрятал под стол. Выпили. «Поехали ко мне», – говорит… Взяли мы таксюгу, приехали к нему – там уже Оксана… В общем, остался я у него. Утром, понятное дело: «Давай похмелимся». Я сходил в магазин, принес две бутылки. Оксана кричала. Ну, она уже себя Мариной Влади почувствовала, разбила одну бутылку…

А потом хлопнула дверью и ушла. Выбежав из подъезда, увидела, что Высоцкий перелез через балконное ограждение и свесился вниз, а это восьмой этаж!

– Если уйдешь, спрыгну! – кричит.

Ксюха перепугалась, тут же кинулась обратно и втащила Володю в квартиру.

Высоцкий говорил: «С Мариной надо постоянно быть в тонусе, как будто сдаешь экзамен. С Ксюхой… проще».

* * *

«Когда Володя умер, – рассказывала Оксана, – я практически сразу после похорон ушла… Не то что личные какие-то вещи – даже документы не взяла. Я позвонила Давиду Боровскому, нашему общему другу, и попросила принести мне документы и два обручальных кольца, которые лежали в стакане – на тумбочке, в спальне. Но они исчезли».

Как сложилась ее дальнейшая судьба? После июльского потрясения 1980 года Оксана взяла академический отпуск. Потом все-таки окончила институт, вышла замуж, но вскоре развелась. А где-то в году 82-м, празднуя Первое мая в одной развеселой компании, встретилась с актером Таганки Леонидом Ярмольником.

Леонид, слава богу, не комплексовал по поводу ее давнишних отношений с поэтом: «Об отношениях Ксюши с Высоцким мне рассказывали… Да, два последних года жизни Владимира Семеновича Ксюша была тем существом, которое давало ему возможность жить, ощущать себя. Я и сегодня это говорю с опаской, потому что очень уважаю и люблю Марину Влади. Но так бывает в жизни. Никак не умаляя достоинств Марины, я уверен, что у Высоцкого переплелось чувство уважения и любви к ней и совершенно новая часть жизни, связанная с Ксюшей… Меня радует то, что мы сошлись с Владимиром Семеновичем во вкусах. Конечно, никогда в жизни не позволю себе проводить параллели в плане нашего сходства как актеров, да и сходства никакого и нет. Но Ксюша нас очень роднит. Значит, у нас чувство прекрасного совпадает».

Ксения работала художником по костюмам в Союзгосцирке, шила наряды для фигуристов. Сотрудничала с московскими театрами. Влюблена в свою работу (профессия «кутюрье» – фамильная. Ведь еще ее прадед – Илья Ильич Шнейдер – считался одним из лучших дамских портных, и его ателье в Камергерском переулке знали все столичные модницы).

В начале 65-летия Высоцкого «Комсомольская правда» провела анкетирование своих читателей, один из вопросов которого был таким: «Если бы он развелся с Мариной Влади, то кто стал бы его четвертой женой?» 25 января газета подвела итоги опроса: «Оксана, последняя любовь, ныне супруга Леонида Ярмольника – 68 %, Алла Пугачева – 14 %, Мадонна – 18 %».

Правда, ясновидящая и экстрасенс Дарья Миронова уверяла: «В последние годы Высоцкого пыталась приворожить одна из его женщин. Она пыталась любой ценой увести его из семьи. Приворот мощнейший! Поэтому Высоцкий мучился, пил, нервничал и не понимал, что происходит. В результате летальным стал сердечный приступ. «Сердечный» здесь ключевое слово».

А Марина Влади как бы походя обронила вослед любовным приключениям мужа и Оксаны Афанасьевой легкую, но колкую стрелку, объясняя: «Высоцкий был… как все мужики. Он тоже гулял, естественно, особенно когда он пил – а он часто пил…»

«Они упали вниз вдвоем, так и оставшись на седьмом, на высшем небе счастья…»

После смерти мужа у Марины Владимировны было две заветные мечты: установить на могиле Высоцкого вросшую в землю гранитную глыбу, в которую врезался бы осколок метеорита с брызгами от него по камню. И чтобы было выбито только одно слово: «ВЫСОЦКИЙ». Это был бы памятник-символ. По ее просьбе Вадим Туманов отыскал в сибирской тайге нечто соответствующее идее. Но, увы… Мечта осталась мечтой.

А вторая… Накануне похорон Высоцкого зашелестел шепоток, будто бы Марина намерена увезти с собой во Францию сердце Владимира. И якобы она договорилась с фельдшером Игорем Годяевым, чтобы он вырезал сердце прямо в реанимобиле… От Марины не отступали ни на шаг, не оставляли одну ни на минуту. Словом, организаторам похорон удалось «похоронить» и эту Маринину мечту.

Это – поэзия. Но…

В основном была проза.

В театре в день похорон, улучив момент в ходе траурных церемоний, Марина попросила немедленно отыскать ей Ингу, жену Виктора Суходрева. На все вопросы отмахивалась: «Есть дело! Срочное дело!»

Когда на Таганке появилась Окуневская, Влади сразу же отвела ее в сторонку:

– Инга, есть один вопрос, который нужно срочно решить. Помоги! Нужно, чтобы наша квартира осталась маме Володи. Я написала письмо Брежневу. Как ты думаешь, Виктор сможет передать его адресату? Сможет Виктор мне как-то помочь?

Инга замялась: «Я не знаю. Нужно позвонить Вите. Как он скажет…»

– Хорошо, звони, вот телефон. А Виктор будет на похоронах?

– Нет, однозначно. Сегодня у них, там, – Инга подняла глаза вверх, – какие-то важные переговоры… Но к поминкам он обязательно должен успеть.

– Там и поговорим, – решила Марина. – Звони ему. Я пошла.

Личный переводчик Брежнева Виктор Суходрев, вырвавшись со Старой площади, сразу отправился на Малую Грузинскую. Опрокинув рюмку-другую за упокой, уединился с Мариной в Володином кабинете.

– Суть я понял, – сказал он, прочитав Маринино письмо. – Но так писать не стоит. Нужно по-другому. Сейчас расскажу. А пока помолчи, важный разговор.

Он позвонил помощнику генсека Александрову-Агентову.

– Андрей Михайлович, добрый день. Простите, что отвлекаю… Я коротко.

Виктор в двух словах объяснил суть вопроса, напомнил о заслугах Влади, в том числе об обществе дружбы, встрече в Париже – и…

– Я вас понял, Андрей Михайлович. Она изложит все на бумаге, а я вам передам. Да, фельдсвязью. Лично в руки. Спасибо большое. Обязательно передам. Еще раз извините. Всего доброго…

Затем Суходрев тут же, в кабинете, быстро набросал прошение, заставил Марину переписать, забрал письмо с собой и сказал: «Все, теперь это мои проблемы».

Через день-другой Александров-Агентов сам нашел Виктора, попросил успокоить вдову и семью: «Все в порядке. Самого беспокоить не пришлось. Я просто позвонил в Моссовет – и вопрос тут же решили».

27 февраля 1981 года между гражданкой Франции де Полякофф Марина Катрин, проживающей – Франция, 10 АВ Марина Мэзон Лаффит, корпус 4, кв. 41, гражданином Высоцким Семеном Владимировичем… Высоцким Никитой Владимировичем… Высоцким Аркадием Владимировичем… был заключен договор о разделе наследственного имущества. В собственность Н.М. Высоцкой и ее внуков переходили «накопления в жилищно-строительном кооперативе «Художник-график» (7179 руб. 61 коп.)… и паенакопления в гаражно-строительном кооперативе «Художник-график» (1753 руб. 43 коп.). При подписании договора гражданка де Полякофф в возмещение полученного имущества (двух битых автомобилей) обязывалась выплатить определенные суммы наследникам и оплатить расходы по заключению договора…

Все! Слава богу, этот вопрос был решен.

Но вскоре пришлось решать еще один имущественный вопрос, который стал камнем преткновения и источником конфликта между Мариной Влади и Эдуардом Володарским. История некрасивая, дурно пахнущая, рассорившая многих ранее близких людей. Речь идет о той самой даче Владимира Семеновича в Красной Пахре.

Строение нуждалось в официальном оформлении, так как до того хозяин участка «узаконил» дом в правлении кооператива в качестве «архива и библиотеки». Руководство Моссовета пошло навстречу просьбе вдовы Высоцкого и приняло соответствующее решение о том, что дача в виде исключения будет передана его детям. «И вдруг Э. Володарский круто изменил позицию, – писали, обращаясь к общественности, авторы открытого письма – Марина Влади, Жанна Прохоренко, Всеволод Абдулов, Артур Макаров и др. – Началась возня, в которой Э. Володарский повел себя недостойно. Пошли споры, разборы в правлении кооператива, тяжбы… Сейчас от дома Владимира Высоцкого ничего не осталось. Лишь расписка-обязательство Э. Володарского выплатить некую сумму – стоимость строительных материалов. Выплачена она не была. Э. Володарский объявил, что опротестовывает свое обязательство. Не хотелось предавать все это огласке. Но коль скоро Э. Володарский выступил апологетом справедливого отношения к его умершему другу, мы сочли дальнейшее умолчание невозможным. Не ему выступать в этой роли…»

За «честь и репутацию столь известного и талантливого кинодраматурга» вступились коллеги, среди которых были люди, хорошо знавшие Высоцкого и игравшие определенную роль в его жизни: таганские актеры Иван Бортник, Леонид Филатов и Николай Губенко, кинорежиссеры Александр Митта, Сергей Соловьев, Андрей Смирнов и Эльдар Рязанов, фотохудожник Валерий Нисанов и другие, назвавшие позицию Марины Влади «огульными обвинениями».

Сыновья Высоцкого тоже горой стояли за «дядю Эдика», пытаясь объяснить все одним: «Просто Эдуард Яковлевич вспыльчивый человек…»

В общем, вся эта публичная перепалка, взаимные упреки выглядели неприглядно, вздорно, тошнотворно. И вспоминать лишний раз ее детали нет никакого желания. А посему скажу лишь одно: все закончилось миром.

* * *

После смерти Высоцкого Марину Влади какое-то время сопровождал, судя по сообщениям «желтой» прессы, французский режиссер и сценарист Жан-Пьер Сантье. Затем рядом оказался известный врач-онколог Леон Шварценберг.

«Когда я осталась без Володи, мне было 42 года, – говорила Марина. – Жизнь продолжалась, я ведь не умерла. И через какое-то время, то есть через три года, я встретила человека, который совершенно другой. Он старше меня на 15 лет, он полюбил меня и смог помочь мне в ужасной трагедии, которую я пережила, потеряв Володю. Он дал мне возможность жить и работать и чувствовать себя нормальной женщиной… Я стала работать как сумасшедшая. Все, что мне предлагали, брала, брала, брала… Я думаю, что никакой другой человек не мог бы мне помочь так… Он большой врач, профессор-онколог. Он был министром здравоохранения Франции, занимался политикой. Он – личность. И я очень горжусь тем, что я рядом… Считаю, что, живя с человеком таких высоких моральных качеств, я не оскорбляю Володю. Наоборот!..»

В 1983 году, после 14-летнего (!) перерыва, Влади вернулась в театр. Играла Марину Цветаеву в спектакле «Пассаж», Раневскую в «Вишневом саде». Обожала свою Гертруду в «Гамлете»: «Для женщины это чудесная роль: матери, любовницы».

Она вспомнила о своем давнишнем увлечении вокалом. Еще до знакомства с Высоцким профессионально занимаясь вокалом, вместе с сестрами записывала пластинки. Даже дала несколько сольных концертов в прославленной парижской «Олимпии». И признавалась: «В песне я – женщина из плоти и крови, смеюсь и плачу, люблю и ревную. И в ней вовсе не деньги служат для меня вознаграждением».

Потом поставила мемориальный моноспектакль «Vladimir ou le vol arrete» («Владимир, или Прерванный полет») в парижском театре «Буфф дю Нор». «На сцене я снова объясняюсь в любви к человеку, который был гением и который подвергался страшным унижениям при советской власти, – говорила Марина. – Мой спектакль – это квинтэссенция того романа, который был у нас с Володей. Я испытываю привязанность не к России моих предков, а к стране, в которой жила с Высоцким в эти безумные годы…» В 2012 году Влади привозила этот спектакль в Россию. Хотя ранее говорила: «В Россию мне ездить больше не хочется», что «для меня могила Володи ничего не значит, он у меня все время – до конца жизни – в сердце… На этой могиле мне вообще не хочется бывать из-за того ужасного памятника, который на ней стоит. Это оскорбление Володиной памяти, который ненавидел именно такой стиль».

Талантливая муза Высоцкого придерживалась принципа: «Я кузнец своей судьбы. Но моя жизнь вовсе не такая удивительно счастливая. У меня очень много несчастий в жизни, которые связаны с бывшими счастьями… Я никогда ничего не стыжусь…» И гордилась тем, что: «Я умею любить. Это точно. Я умею любить потому, что отдаю все. Но и беру все тоже, конечно… Максималистка… Решение всегда остается за женщиной…»

Ее подлинной страстью стало сочинительство. Книга Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет», словно топором, расколола армию друзей, товарищей, знакомых, коллег и поклонников Высоцкого, став неодолимым водоразделом. Одни восхищались ее пронзительной исповедью, других мемуары вдовы повергали в шок.

Уважаемая писательница Виктория Токарева даже назвала записки Влади книгой-местью: «Марина воздала всем своим обидчикам, главному герою в том числе. Я убеждена: все, что написано в книге, – правда. Высоцкий был алкоголик и наркоман. Но ЗАЧЕМ НАМ ЭТО ЗНАТЬ? Для нас, русских людей, Владимир Высоцкий – это Спартак, который вел рабов к свободе… Книга Марины Влади художественной ценности не представляет, однако оторваться невозможно. Я чуть не опоздала на поезд…»

Первый публичный скандал произошел в начале 1989 года во время пресс-конференции Марины Влади, посвященной презентации книги, в театре-студии «У Никитских ворот».

«Уставшие журналисты уже закрывали свои блокноты. Неожиданно со своего места поднялся молодой человек. «Насколько мне удалось понять из сказанного Никитой Высоцким, – делился своими впечатлениями один из журналистов, – семья отказывалась признать недостатки поэта, о которых рассказала Влади. Вызвало недовольство и то, как Марина повествует о взаимоотношениях Высоцкого с семьей. Влади обвинялась в погоне за громким именем и деньгами. Сыновья Высоцкого покинули застывший зал.

– Я устала от всего этого, – горестно сказала Марина…»

Правда, спустя почти полтора десятка лет Никита Высоцкий уточнял: «…Судиться с ней собирался не за творческое наследие отца, а за клевету на моего деда… Марина в своей книге… не очень хорошо отозвалась о Семене Владимировиче – написала, что он якобы «стучал» на своего сына… Это чудовищная клевета. После этого деда до конца дней травили звонками с угрозами, незнакомые люди писали ему оскорбительные письма. А ведь Марина ничего толком не знала о нашем деде… Да, дед был очень тяжелым, взрывным, темпераментным человеком. Безусловно, между ним и отцом могли быть и ссоры, и оскорбления, но я при этом не присутствовал… Меня… книга Марины возмутила…

В то время, когда в Союзе вышла ее книга, мы просто не привыкли к литературе такого рода. Сегодня для меня было бы все равно, хоть напиши она, что я гомик, а мой брат – уголовник с тридцатилетним стажем. Но в то время, когда печатное слово воспринималось как абсолютная истина, сразу же пошли наезды на родных и близких людей. Представьте, деду пишут: «Ты, старая сволочь, загубил сына…» Я думаю, она и сама в конечном счете поняла, что там масса ляпов, многое взято с чужих несправедливых слов… Я не судья Марине. У нее был шанс пройти посередине. Если бы она прошла по этой грани, огромного количества грязи, сплетен, откровенной неправды об отце удалось бы избежать… Дело не в том, что мне не хотелось бы, чтобы люди знали, что отец пил. В нашей стране пьет каждый второй. А Высоцкий – один. Надо писать не о том, чем он похож на остальных, а о том, чем он отличался… В этой книге есть жуткие вещи о моем деде. Он так и умер с этим, оклеветанный. Отдавая должное Марине как женщине, которую любил мой отец, я считаю эту книгу скверной…»

С годами Никита Владимирович стал мягче, терпимее, что ли, но все равно упрямо твердил: «Если бы отец это прочел, он был бы в бешенстве».

Старший сын – Аркадий говорил: «Многое из того, что написано Влади, необъективно, жестоко по отношению к ныне живущим людям. Вообще, на мой взгляд, выступать с подобными оценками и трактовками, описывать личную жизнь известного человека довольно некрасиво, нескромно…» Но признавал: «Я сохранил о ней самые прекрасные и замечательные воспоминания… Конфликт с Мариной Влади произошел не у меня, а у моего любимого деда Семена Владимировича Высоцкого… Конфликт, видно, был на почве каких-то непониманий, столкновений, амбиций. Дед мой воевал, был полковником, очень принципиальным человеком. Он не хотел, чтобы его единственный сын Владимир брал в жены «француженку русского происхождения». Мы с Никитой ни одного плохого слова о Марине не сказали. Мы ее очень уважаем, мы читали ее великолепную книгу об отце, хорошо знаем ее биографию. Мы восхищены тем, как она подняла всю свою семью, своих родителей и всех своих сестер тащила, родила троих детей и отлично их воспитала, дала всем образование… Ей очень тяжело в жизни пришлось. Она достойна настоящего глубокого уважения…»

В общем хоре хулителей книги Марины был особенно звучен голос Эдуарда Володарского: «В той книге Влади все врет! Никаких «Мерседесов» она Володе не покупала. Кроме курточек и джинсов, ничего ему из-за границы не привозила… Когда Влади приезжала в Москву, денег здесь вообще не тратила. Володька разбивался в лепешку, чтобы дом был полной чашей. Марина даже улетала обратно во Францию на деньги Высоцкого… Ее значимость за границей у нас сильно преувеличивали. Там она считалась средней артисткой. Правда, удачно снялась в «Колдунье». У Марины были достаточно тяжелые времена… Володя, когда ездил во Францию, возил через границу по 10–15 цветных телевизоров «Шилялис». Я лично помогал грузить их на таможне. В Париже эти телики почему-то пользовались бешеным спросом. Их продавали через комиссионки. На вырученные деньги Марина жила. Таможенники на эти манипуляции закрывали глаза… За франк она готова удавить кого угодно. Чисто французские дела…»

Почему-то сразу вспоминаются грустные слова:

Смешно, не правда ли? Ну вот, —

И вам смешно, и даже мне…

Был зол, прочтя книгу Влади, и певец Иосиф Кобзон: «Спекулятивная, вульгарная гадость! Я не хочу знать, что происходило в интимной жизни Высоцкого. В трусах он сидел или без трусов, пил он в это время или курил? Какое мое собачье дело? Он для меня – бог и кумир!»

«Эта книжка… лживая, совершенно искажающая образ Володи Высоцкого, – по-прокурорски суров был в оценках Михаил Шемякин. – Она написана свысока. Можно подумать, что Володя вообще где-то метр с кепкой, а над ним возвышается двухметровая Марина… Она ревновала к нашей дружбе, к нашей работе…»

Позже художник постарался по-своему отомстить Марине Влади. Создав памятник Высоцкому в Самаре, он на заднем плане поместил фигуру Марины и дал ей в руки книгу, из которой выползает змея. «Мы квиты», – радовался Шемякин. Но в то же время он упорно настаивал: «Мы должны быть ей благодарны за то, что она много лет спасала его… И то, что он не умер гораздо раньше, этим мы обязаны Марине».

Высказывал личные претензии Влади и поэт Евгений Евтушенко: «Марина допустила очень странную для меня бестактность, назвав меня и Вознесенского «официальными поэтами». Ну какие же мы «официальные» поэты»?! И еще одно задело Евгения Александровича: «Действительно не я был тем человеком, который сунул Володю в руку Марины, но я был первым, кто ей сказал о его существовании… И сказал:

– Марина, ну что тебе стоит, познакомься с ним.

Она это запомнила, но потом ни разу об этом не упомянула».

Еженедельник «Литературная Россия» не поскупился, отведя чуть ли не половину полосы разгневанному открытому письму «В угоду сенсации», подписанному ветераном труда, инженером Алхимовой, преподавателем литературы Нестеровой и членом Союза журналистов СССР Цветковой. Милые, возможно, женщины, оскорбленные в своих лучших чувствах, со «всей пролетарской ненавистью» писали: «В любовь М. Влади можно было бы и поверить, если бы не унижающие достоинство ее покойного мужа натуралистические сцены, для которых автор не жалеет красок… Не пощадила М. Влади своего мужа и в чисто интимных подробностях… М. Влади отводит себе роль и этакого открывателя цивилизованного заграничного рая… Непочтительнее всего, мягко говоря, Марина Владимировна отзывается о родителях Высоцкого и особенно о его отце – фронтовике, офицере… Допустим, отец мог разговаривать с сыном как угодно резко. А разве в других семьях этого не бывает?.. М. Влади была желанным гостем в нашей стране. Русское гостеприимство ей довелось испытать не раз. А вот чем она ответила на это доброжелательство и открытость?.. Немало занимают автора проблемы продовольственного и промтоварного дефицита в нашей стране… Непонятное тяготение испытывает автор к самым «приземленным» темам – нашим расхлябанным дорогам, далеко не «эстетичным» общественным туалетам и, извините, толстым задам… Обидно…»

Только все же разумнее согласиться с авторитетным мнением секретаря комиссии по творческому наследию В.С. Высоцкого, критика Натальи Крымовой, сказавшей так об авторе книги: «Она человек честный. Через многое ей пришлось пройти, и многое было под секретом. Она очень буквально и точно описала то, что ей довелось пережить. Это надежный источник».

Уверен, все упреки и претензии в адрес Марины Владимировны перечеркивают письмо мужа, написанное им незадолго до смерти:

«Мариночка, любимая моя, я тону в неизвестности. У меня впечатление, что я смогу найти выход, несмотря на то, что я сейчас нахожусь в каком-то слабом и неустойчивом периоде. Может быть, мне нужна будет обстановка, в которой я чувствовал бы себя необходимым, полезным и не больным. Главное – я хочу, чтобы ты оставила мне надежду, чтобы ты не принимала это за разрыв, ты – единственная, благодаря кому я смогу снова встать на ноги. Еще раз – я люблю тебя и не хочу, чтобы тебе было плохо. Потом все станет на свое место, мы поговорим и будем жить счастливо. Ты. В. Высоцкий».

Марина рассказывала, что после смерти Высоцкого ее преследует сон: «Мы ходим тут где-то, в прекрасном лесу, осенью, когда все очень красиво, тепло. Мы ходим и летаем в то же время. Это жутко приятно. И жутко, когда просыпаешься: жизнь совсем другая, нет Володи уже… Он часто возвращается ко мне, этот сон. Раз десять или пятнадцать это было… И еще один сон, что я встречаю его, а он вовсе не умер, постарел, правда…»

«В других веках, годах и месяцах все женщины мои отжить успели…»

Родных сестер Сергея Есенина Высоцкий хорошо запомнил еще с их участия в трагифарсовом публичном обсуждении спектакля «Пугачев» на Таганке. Но с удовольствием принял приглашение навестить старшую сестру поэта Екатерину Александровну в Вспольном переулке, надеясь на серьезный, обстоятельный разговор. Но оказалось, сестра Есенина просто решила познакомить Владимира с творчеством приятеля своей дочери, петрозаводским журналистом Виктором Дергилевым, который увлекался сочинительством, усердно подражая своему любимому поэту. И предложила молодому человеку почитать что-нибудь новенькое. Виктор с болью в голосе и скорбью на челе поведал о своей незадавшейся любви:

Мне плевать на твою красоту.

Что мне эти пустые чары?!

…Потому я плевал на тебя,

Что и ты на меня плевала…

Послушав, Высоцкий даже похлопал. А при расставании крепко пожал домашнему поэту руку и выдал прощальный экспромт: «Пишите больше о любви, но меньше плюйте на любимых!»

Но с той поры старался избегать подобного рода встреч, считая себя не вправе давать какие-либо рекомендации начинающим стихотворцам. Он же не знал, что мудрая сказочница Татьяна Александрова, услышав, как Высоцкий пел «Песню акына» Андрея Вознесенского – «Пошли мне, Господь, второго»!», лукаво усмехнулась и сказала:

– Андрей просил у Господа «второго», а Тот неизреченной милости своей послал ему Первого…

Напротив, в моменты тоски и творческих метаний, когда «не пишется, душа нема…», он обращался за советом к друзьям. Искал ответ на свои мучительные вопросы у музы Вознесенского Озы – писательницы Зои Богуславской. Потом сообщал в Магадан Игорю Кохановскому, что она его успокоила: «Сказала, что и в любви бывают приливы и отливы, а уж в творчестве и подавно…»

Но вот состоялась ли встреча молодого Высоцкого с первой женщиной – поэтом Серебряного века Анной Андреевной Ахматовой – загадка. Во всяком случае, нет оснований не верить нобелевскому лауреату Иосифу Бродскому, который говорил: «Впервые я услышал из уст Анны Андреевны цитату – «Я был душой дурного общества…»

* * *

Богатейшая россыпь прекрасных женских имен украшала произведения Высоцкого. Я не говорю о «лапе», о «Маринке»… Но тут присутствовали и «Нинка с Ордынки», и «Тома, 72-я», и «Надюха», и «Норочка-айсорочка», и «Зина с шапочками для зим», и некая «Вера Павловна», и «Жилина Светка», и «Солина Мариночка», и «Ксения», и «Катерина-Катя-Катерина», и «упрямая Настя», и «Таня», и «Тата», и «Аграфена», и «попутчица Валя», и «сестричка Клава», и «Машка – вредная натура», и «Ирина», и «Дуся, нежная моя», и «Людмила», и «Роза-гимназистка», и «Ривочка, у которой Абрашка Фукс пасется», и «Настенька», и «Маруся, Роза, Рая», и просто «Валя»…

Он не был ни безудержным ловеласом, ни искусным дамским угодником. Не способен был Высоцкий угождать. Вот завоевывать – да!

Во время своих публичных выступлений он мог внезапно прервать песню и попытаться «закадрить» приглянувшуюся: «Девушка, а зачем вы ко мне спиной повернулись? Мне жалко – вы все время сидите спиной. Повернитесь ко мне, я хочу вас видеть лучше, в фас…» Или бросить вослед: «Жалко, ушла девушка…»

Как считал Михаил Шемякин, «он не заострял свое творчество на проблемах взаимоотношений мужчины и женщины. Если он и писал о любви, то это были скорее философские озарения. Впрочем, мнение Шемякина в данном случае спорно. Тем паче не стоит забывать, что сам поэт говорил: «У меня все песни о любви».

Тем более трудно согласиться с мнением маститого литературоведа, исследователя творчества поэта Владимира Новикова, который считал: «Высоцкий никого не любил! Это, кстати, одно из подтверждений его гениальности. Гений никогда не ставит любовь на первый план в своей жизни. Любовь в песнях Высоцкого всегда иронична, всегда с подковыркой… Как говорится, любовь к женщине, земной, единственной, – это не его конек… Высоцкий – поэт мужской… Он человек, диаметрально противоположный мне, предпочитающий мужскую компанию женскому обществу. Русская любовная лирика богата, и вовсе не обязательно требовать от Высоцкого нового вклада в нее».

Может быть, Высоцкий и впрямь предпочитал мужскую компанию, но вот отдавали ли предпочтение женщины «диаметрально противоположному» Новикову – большой вопрос.

Известный астролог, член американского общества геокосмических исследований Анна Фалилеева считала, что Высоцкого «в какой-то степени можно было бы назвать эгоистом. Но он не был эгоистом в прямом смысле этого слова. Он был сосредоточен на себе, как бывает сосредоточен поэт, когда к нему приходит Муза. Он все время прислушивается к себе, пытается выразить свои внутренние ощущения и страдания».

Наталью Анатольевну Крымову, тонко чувствовавшую людей, занимала суть Высоцкого: «Смотришь на него и видишь: он тот, в котором все женщины всегда видят защитника, всегда ждут, как опору, и всегда, во все времена верят, что такая опора должна существовать… Когда играл и пел Высоцкий, мы видели, как голос стремился разорвать телесную оболочку. Тогда шея человека почти становилась подобием фантастического, почти уродливого органа, трубы которого перекручены, как бывает искорежен огнем металл. Или переплетены, как в мощной лесной коряге. Вблизи это зрелище было почти страшным. А издали, из последних рядов зрительного зала, оно казалось вообще нереальным: какой-то невесомый комочек тела, быстрая, легкая, даже звериная легкость поступи и вместе с тем устрашающая сила звука…»

Так случилось, что самая последняя, уже посмертная публикация Крымовой была посвящена именно Высоцкому. Она писала: «Голос был – яростной силы. Никакой благостности и в намеке не было… Голос особый – редкий по музыкальному диапазону (на две октавы!), он песню обрабатывал, как наждак, то крупнозернистый, то мельчайший, которым пользуются, может быть, ювелиры…»

* * *

Напоследок позвольте дерзкое, но искреннее признание: я преклоняю колени перед всеми женщинами, в которых был влюблен Владимир Высоцкий.

Примечания

1

Понтекорво Бруно (1913–1993) – итальянский физик. В 1950 г. эмигрировал в СССР, академик АН СССР, лауреат Ленинской премии.

2

Ласкари Кирилл Александрович (1936–2009) – балетмейстер, литератор, заслуженный деятель искусств РФ, сводный брат А. Миронова.

3

Арутюнян Эдуард – актер Театра на Таганке в начале 60-х гг.

4

Лихолатова Евгения Степановна – вторая жена Семена Владимировича Высоцкого.

5

Сушко Ю. «Марина Влади, обаятельная «колдунья». М.: Эксмо, 2012.

6

Дунский Ю., Фрид В. Избранные сценарии. М.: Искусство, 1975.

7

Герасимов Олег Георгиевич (1929–1997) – актер, режиссер, педагог в Школе-студии МХАТ. Заслуженный деятель искусств РФ. Режиссер дискоспектаклей «Алиса в Стране чудес» и других.

8

Сац Наталия Ильинична (1903–1993) – театральный режиссер, педагог, народная артистка СССР, лауреат Ленинской и Госпремий, Герой Соцтруда, основатель Московского детского музтеатра.

9

Севрук Владимир Николаевич (1932–2005) – заместитель зав. отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС.

10

СКВ – свободно конвертируемая валюта.

Content

Юрий Сушко
Последний роман Владимира Высоцкого

«Я люблю – и значит, я живу!», или «Я любил – и женщин, и проказы…»

«Я женщин не бил до семнадцати лет…»

«И мы с тобою сразу стали жить, не опасаясь пагубных последствий…»

«Роман случился просто так, роман так странно начался…»

«Наверно, я погиб…»

«Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий…»

«Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял…» —

«Люблю тебя сейчас не тайно – напоказ!» —

«Ходил в меня влюбленный весь слабый женский пол…»

«Что остается от сказки потом – после того, как ее рассказали?..»

«В меня влюблялася вся улица и весь Савеловский вокзал…»

«Хвост огромный в кабинет из людей, пожалуй, ста…»

«И ходили устные рассказы про мои любовные дела…»

«Дур-р-ра! Что ж ты сидишь, как мумия?!.» —

«Девочки любили иностранцев…» —

«То была не интрижка – ты была на ладошке…»

«Они упали вниз вдвоем, так и оставшись на седьмом, на высшем небе счастья…»

«В других веках, годах и месяцах все женщины мои отжить успели…»

Примечания