Мартин Уиндроу

Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре

© Перевод. Новикова Т. О., 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Выражение признательности

Я признателен Дику, Эврил и Грэму, а также Тому Ривзу за помощь с фотографиями, Джейн Пенроуз за ее ценные советы, Кристе Хук за прекрасные иллюстрации и моему агенту Яну Друри из «Sheil Land Associates» за уверенность в том, что я сумею найти свой путь в этом тернистом лесу.

От автора

Читатели должны знать, что в Великобритании все хищные птицы, их яйца и птенцы находятся под защитой закона. Если вы весной обнаружили потерявшегося совенка, не поддавайтесь соблазну «спасти» его и взять домой. Вмешивайтесь только в том случае, когда птенцу грозит реальная опасность – если он находится на земле, где его могут найти собаки и другие хищники. Осторожно возьмите его в руки, посадите на ветку в безопасном месте и оставьте, чтобы его нашли родители (они наверняка где-то неподалеку) или он сам сумел добраться до гнезда – совята умеют отлично лазать. Распространенное мнение о том, будто совы бросают своих птенцов, «почувствовав человеческий запах» после прикосновений, является заблуждением. Традиционно считается, что совы почти не обладают обонянием. Так или иначе, но если родители находят потерявшегося птенца в течение суток, то продолжают его кормить.

Взять совенка домой можно лишь в том случае, если он серьезно пострадал. В подобной ситуации очень важно связаться со специалистом – ветеринаром, сотрудником местного отделения Королевского общества защиты птиц или Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Лучше всего найти специалиста центра по спасению птиц. И сделать это нужно безотлагательно. Посадите птенца в большую картонную коробку, но не закрывайте ее.

Если вам нужно накормить птенца до того, как им займется более квалифицированный человек, не кормите его хлебом и молоком – это убьет его. Совы исключительно плотоядны, их пищеварительный тракт устроен таким образом, чтобы усваивать все части добытых животных. Если вам нужно накормить совенка, предложите ему немного сырого говяжьего фарша (повторяю – говяжьего, поскольку не все виды мяса пригодны для сов). Можете обмакнуть фарш в яичный желток. Чтобы поднести мясо к клюву совенка, воспользуйтесь спичкой. Поскольку даже маленьким совятам необходим грубый корм, можете добавить в фарш кусочки мягких перьев (естественно, для этой цели подходят только натуральные материалы – ничего окрашенного или прошедшего химическую обработку). Но пищевые потребности сов гораздо сложнее, поэтому так важно как можно быстрее обратиться к специалисту по уходу за хищными птицами и получить совет.

Вступление

Апрель 1981

Если на твоем плече сидит сова, бриться довольно непросто.

Когда я приступаю к бритью правой стороны шеи, Мамбл начинает охотиться на бритву, пытаясь достать ее клювом, когда та оказывается в верхней точке. Это занятие ей никогда не наскучивает. При первой же возможности, когда я брею левую сторону шеи, она пытается склевать клочки пены для бритья, оставшиеся справа. Вкус подобного лакомства ее разочаровывает; после нескольких задумчивых движений клювом сова издает презрительный звук, и большая часть пены остается на ее пышных перьях. И все же иногда она спускается на край раковины и с интересом наблюдает за плавающими по поверхности клочьями пены и волосками. Мамбл обожает прижиматься к моему голому животу, такому теплому и мягкому. Закончив с левой стороной, я попытался убедить ее перебраться по моей спине на левое плечо, но эта сова предпочитает всегда сидеть справа. И – как и я сам – она не приветствует новшеств в это время суток. Мы оба действуем на автопилоте, и подобная утренняя леность роднит нас еще больше. В зеркале отражается две пары глаз – покрасневшие голубые и блестящие черные. Глаза смотрят из кучи мокрых волос, мыла и перьев. Мне кажется, что во взгляде Мамбл – утренняя апатия и скрытое беспокойство перед грядущим днем. Меня ждут зловещие пухлые конверты с прозрачными окошками, сову, возможно, сломавшееся перо на левом крыле. Кто я такой, чтобы добавлять ей проблем, принуждая к столь радикальным изменениям – помощи в бритье с левого плеча? Мы справимся. Вообще-то мы справляемся настолько хорошо, что обычно я не замечаю собственных странных телодвижений, к которым постепенно привык за те три года, что прошли с момента нашей первой встречи.

Август 2013

За это время Мамбл стала настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я редко задумываюсь о необычности наших отношений. Вспоминаю я об этом, только замечая изумление окружающих. Когда мои новые знакомые узнают, что беседуют с редактором, делящим квартиру на седьмом этаже жилого дома на юге Лондона с серой неясытью, некоторые из них осторожно отходят в сторону – и не зря. Эксцентричные коллекционеры же, напротив, очень радуются – порой до такой степени, что в Рождество и дни рождения меня буквально засыпают поздравительными открытками с изображениями сов. (Поначалу это было очень мило, но со временем наскучило.) А трезвомыслящие люди начинают расспрашивать – порой, по моему мнению, чрезмерно навязчиво – о том, как устроен мой быт. Я стараюсь проявлять терпение, однако мне трудно отделаться коротким ответом на прямой вопрос: «Да, но… зачем?», лучший из них: «А почему бы и нет?»

Стыдно признаться, что однажды я попытался неловко пошутить на эту тему: «Послушайте, я прожил с ней два года. Она обходится мне примерно в двадцать фунтов в год! Она очень красивая и веселая. Она привязана ко мне, но не навязчива. И она прекрасно пахнет! Она не спрашивает, почему я вернулся домой поздно, не болтает со мной за завтраком, и мы никогда не ссоримся из-за того, кто какую страницу воскресной газеты будет читать». Когда до меня дошло, что все это можно отнести не к домашней сове, а к настоящей подружке, я сразу же исключил подобные объяснения из своего репертуара.

Когда люди встречаются с Мамбл, мне почти никогда не приходится объяснять, почему мы живем именно так. Какими бы ни были их предубеждения, увидев серую неясыть, они всегда светлеют лицом и смягчаются. В первый год нашей совместной жизни, когда она могла встречаться с людьми не из-за решетки или стекла, первая реакция неизменно была одинаковой: «О!.. Но она же великолепна!» – и часто сопровождалась поглаживанием совы.

Гораздо меньше мне нравилось то, что при встрече с теми же людьми – даже через несколько лет! – они говорили: «А, да, конечно, я вас помню! Вы – тот человек с совой!» Но меня утешала мысль о том, что поводы для того, чтобы запомнить человека, бывают и похуже.

* * *

Возможно, мои предостережения относительно того, что не стоит поддаваться искушению спасти потерявшегося совенка, показались вам неуместными в книге, посвященной рассказу об удовольствии жить с совой, но меня оправдывает то, что я не забирал Мамбл из дикой природы. Она родилась в неволе, воспитывалась людьми и никогда не встречалась с сородичами. Я сумел дать ей более долгую, сытную и менее опасную жизнь, чем ожидала бы ее в лесу. Поначалу меня терзало чувство вины за то, что я лишаю ее свободного парения в небесах, но скоро я понял: в отношении серой неясыти подобные чувства – лишь человеческая сентиментальность, не имеющая ничего общего с реалиями природы. Неясыть – не жаворонок и не сокол-сапсан. Это домашняя кошка с крыльями. Пару раз ей представлялась возможность взлететь, но Мамбл не проявила ни малейшего интереса к парению в небесах в конце концов, ее преждевременная смерть оказалась связанной именно с человеком, пребывавшим в таком сентиментальном заблуждении.

Чувства, охватившие меня после этого события, и были причиной того, почему я, несмотря на все уговоры родных и близких, так долго собирался с духом, чтобы объединить заметки и фотографии за пятнадцать лет, проведенных с Мамбл, и превратить их в книгу. Когда я начал перечитывать свои записи, сделанные в середине 90‑х годов, в моей душе проснулись чувства, которые я давно запер на прочный замок, но я рад, что решился на это.

Хочу кое-что сказать о том тексте, который родился в результате работы. Я не собираюсь утверждать, что все дневниковые записи этой книги были слово в слово процитированы из моих блокнотов того времени, хотя, когда я составлял их, они казались мне весьма увлекательными. Естественно, что я многое отредактировал, переработал и удалил. Но все это – честный рассказ о событиях и размышлениях, пережитых и возникших у меня в свое время.

* * *

Почему в тридцать лет я решил впервые завести домашнего любимца – и выбрал сову, хотя раньше никогда не интересовался орнитологией – остается загадкой. Если вопрос «почему?» остается без ответа, то вопрос «как?» оказывается еще более сложным.

Вообще-то Мамбл – не первая моя сова. И хотя она стала для меня истинным воплощением «совиности», было бы нечестно не рассказать о первом неудачном опыте подобных отношений. Как и большинство подобных ошибок, этот опыт многому меня научил.

Часть I

Человек встречает сову – человек теряет сову – человек встречает свою единственную сову

Все началось, что было характерно для моей жизни в последней половине прошлого века, с моего старшего брата Дика.

К середине 70‑х годов ему удалось осуществить свою давнюю мечту и перебраться в сельскую глубинку Кента. Он купил старинный дом, где было достаточно места для его увлечений. С течением лет список расширялся и стал включать в себя участие в автомобильных гонках, реставрацию военных автомобилей, авиационную археологию, стрельбу и соколиную охоту, исполнение блюзов на гитаре и прочее, что требовало исключительной аккуратности и точности от человека, обладавшего огромными ручищами. Поскольку его жена Эврил отличалась терпением и множеством полезных практических навыков (от тонкого вышивания, работы по серебру, садоводства и разведения животных до замешивания бетона, строительных работ и отделки интерьеров), «Уотер-ферм» вскоре превратился в очень красивое и интересное место, где было приятно проводить время, хотя его прежними обитателями были исключительно овцы. Не много тем можно было обсудить с Диком, не наткнувшись на задумчивый взгляд, дружелюбное, мечтательное выражение лица и фразу: «Да, да, очень интересно… Похоже, я знаю парня, который… (может достать двигатель от армейского танка, выделать овечью шкуру, поработать каскадером в кино, знает, когда охотничьи угодья местного лорда в выходные останутся без охраны, разбирается во взрывчатке, разводит диких кабанов, владеет голландским языком, может изготовить что угодно из фибергласа или устроить абсолютно все без нудной бумажной волокиты и т. д. и т. п.)».

В то время я жил в многоэтажном доме в Кройдоне, на юге Лондона, и каждый день ездил в издательство в Ковент-Гарден. Я работал литературным и художественным редактором книг по военной истории. В те дни вся наша большая семья обычно проводила Рождество в «Уотерферм». Поскольку сам я жил и работал в окружении грязного бетона и выхлопных газов, то часто злоупотреблял бесконечным гостеприимством Дика и Эврил и летом приезжал в кентскую глубинку чуть ли не каждые выходные. Они держали самых разных животных, которые то появлялись, то исчезали. У них жило множество кошек (в том числе кот, который куда лучше меня умел охотиться на кроликов!), голуби, куры, утки, гуси, индейки, несколько овец, козел, осел, корова породы декстер-ангус, замечательный хорек Шредс, питомец моего племянника Стивена. Какое-то время на ферме жил даже енот (взрослый енот гораздо крупнее и сильнее, чем вам кажется)! Сам я не отличался особой любовью к животным, но бонусом к этому зверинцу были ощущение покоя, пространство, чистый воздух и великолепная кухня Эврил.

До переезда в «Уотер-ферм» Дик интересовался книгами по соколиной охоте. Конечно же, он быстро завел себе друзей и в этой среде. Он тут же приобрел свою первую птицу – ослепительно красивого средиземноморского сокола по кличке Темучин (так в юности звали Чингисхана). Купив ферму, он построил просторный вольер для соколов, где они могли комфортно жить и иметь достаточную свободу движений. Благодаря его познаниям, кругу знакомых и навыкам этот вольер быстро заполнился хищными птицами. У Дика были пустельги, ястребы-тетеревятники, канюки и даже потрепанный жизнью степной орел, отличавшийся поразительной неуклюжестью.

Наблюдая за тем, как Дик возится с этими прекрасными созданиями и обучает их, я не мог не заинтересоваться. Когда мне наконец-то позволили надеть перчатку и взять одного из них на прогулку по полям и долам, меня настигло средневековое заклятие. Это чувство невозможно описать. Конечно, в нем была большая доля тщеславия: я отказываюсь верить, что есть человек, который не почувствовал бы себя гордым выходцем из династии Плантагенетов, поглаживающим грудку своего сокола, когда за поворотом дороги появляется пара потрясенных подобным зрелищем путников. Но это было нечто большее, чем обычная гордость. Я открыл для себя совершенно новый вид отношений и чувств. Мне казалось, что они, родившиеся в глубине моей души, происходят от безумно древних корней. Это был медленный процесс, и какое-то время я не признавался в этом даже самому себе. Но постепенно я начал понимать, что тоже хочу открыть для себя этот новый мир.

Мысль о том, чтобы завести сокола в многоэтажном доме на юге Лондона, была, конечно же, безумной. Но мечта не оставляла меня. Выход из этого положения подсказала мне Эврил. Она давно хотела завести собственную птицу, но такую, которой нашлось бы место в сложной жизни безумно активной матери двух сыновей. Сознательный Дик сделал пару телефонных звонков джентльменам со странными прозвищами, и через какое-то время на кухне Эврил появился Уол. Большую часть времени птица проводила в тени на жердочке, установленной на верху высокого шкафа. На гостеприимную кухню Эврил постоянно кто-то забегал, а серая неясыть стала еще одним ее украшением. Уол обычно сидел настолько неподвижно, что его можно было принять за чучело. Но потом он моргал, и это ощущение исчезало – порой случайный гость от неожиданности проливал кофе или начинал кашлять, поперхнувшись печеньем.

Я был очарован Уолом с первой нашей встречи. Я убедился, насколько спокойной и сдержанной может вырасти сова (если взять ее достаточно молодой), привыкшая к человеческому обществу. И постепенно мое внутреннее сопротивление мечте завести птицу стало ослабевать.

* * *

Летом 1976 года мы с приятелем упросили Дика пустить нас к себе – мы собирались пройти короткий курс парашютного спорта на соседнем аэродроме.

В то время новичкам-парашютистам приходилось нелегко. Это сегодня у них есть современное, относительно легкое снаряжение, специальные парашюты и устройства управления, которые позволяют почти каждый раз приземляться на ноги. Нас с Роджером учили, как группироваться при посадке – абсолютная необходимость при использовании старых парашютов Ирвина времен Второй мировой войны и Х-образных ремней, которые весили не меньше мешка картошки (и тянули вас к земле с соответствующей силой).

Мой первый прыжок был в равной мере кошмарным и вызывающим восторг. Я почувствовал, как у меня скрутило живот от ужаса, когда мотор маленькой «Сессны» выключился, и мне нужно было выбраться наружу. Балансируя между подкосом крыла и опорой шасси, я судорожно вспоминал наставления инструктора об особенностях направления ветра. А потом, когда парашют раскрылся, ремни, словно руки Бога, подхватили меня, а под моими ногами улыбался зеленый Кент, меня охватил невыразимый восторг, который усилился, когда я сумел подняться на ноги после успешного приземления.

Но самым запоминающимся стал третий прыжок. Учителя физкультуры еще в школе заметили, что мне не хватает координации движений. И этот недостаток особенно ярко проявился во время моего последнего прыжка. Я ухитрился приземлиться на спину – верный путь к классической (и безумно болезненной) травме парашютистов – компрессионному перелому поясничного позвонка. Роджер, который вытащил длинную соломинку и сейчас находился в воздухе в сотне метров от места посадки, приготовился к приземлению, но отвлекся на мои громкие стенания. Самое яркое воспоминание о следующих тридцати минутах жизни – это молодой инструктор среди окружившей меня толпы. Он сунул в рот сигарету, похлопал себя по карманам, о чем-то пошептался со своими друзьями – они качали головами, не отрывая от меня печальных взглядов, – а потом наклонился ко мне, чтобы спросить, нет ли у меня зажигалки. В тот момент меня больше всего заботила спина, и выручить его в том затруднительном положении я не смог.

В июне 1976 года Англия переживала невероятную жару, которая случается раз в двадцать лет. Я лежал на больничной койке, обливаясь потом и не имея возможности пошевелиться. Надо мной нависли низкий потолок и большая лампа. Травматология располагалась в одноэтажном боковом крыле больницы. Распятый под горячей лампой, я чувствовал себя жертвой апачей. Больничная еда, как и следовало ожидать, оказалась ужасной. Справиться с этим этапом жизни мне удалось лишь благодаря добродушной пожилой ночной сиделке, не жалеющей для меня обезболивающих, и Дику, который каждый вечер навещал меня по дороге с работы домой и привозил восхитительные сэнд вичи. Через неделю меня заковали в плотный и безумно жаркий корсет, и я сумел добраться до машины Дика (собственные движения напомнили мне Бориса Карлоффа в фильме «Франкенштейн») и выйти из нее, когда мы доехали до «Уотер-ферм», где мне предстояло поправляться.

* * *

Выздоровление заняло несколько недель. Я долгие часы проводил на одеяле в тени с книгой или медленно бродил по окрестностям, пытаясь вернуть утраченную подвижность. У меня появилось больше свободного времени для наблюдения за птицами Дика. Мой интерес к ним усиливался с каждым днем. Я не мог целыми днями без перерыва читать книги, поэтому птицы стали для меня приятным отвлечением. Я спокойно наблюдал за ними и проводил у вольера довольно много времени. Я начал чувствовать ритм их жизни – раньше мне удавалось заметить лишь отдельные фрагменты. Я наблюдал, как птицы ухаживают за собой, видел строение их тел. Я стал замечать их характер. Я засыпал брата вопросами об их жилище, питании, повседневном уходе, медицинских и эмоциональных потребностях – словом, обо всем, хотя порой мои вопросы были безумно глупыми.

Вернувшись домой, я стал донимать Дика теми же вопросами по телефону. Если бы Дик согласился со столь часто высказываемыми мной сомнениями, то я наверняка отказался бы от этой идеи. Но он – не тот человек, который может отговорить брата от мечты, даже абсолютно недостижимой. Со временем я окончательно исчерпал запас доводов против самого себя, и как-то вечером собрался с духом и попросил Дика позвонить «тому парню, которого он знает». В глубине души я был уверен: приобретение совы закончится катастрофой, но решил, что небольшая сова – это небольшая катастрофа, и попросил Дика найти мне домового сыча.

И вот, осенью 1977 года я стал обладателем пятнадцатисантиметрового, стограммового комка пернатой ярости. Малыш поселился в моей квартире на седьмом этаже большого жилого дома в Западном Кройдоне. Ястребиный профиль, кустистые брови и яркие желтые глаза – ну разве можно было дать ему другое имя? Он стал Веллингтоном! К сожалению, со временем выяснилось, что и стальную силу воли птица унаследовала от Железного Герцога[1].

* * *

Крохотный домовый сыч – Athene noctua – самая мелкая британская сова. Появилась она на нашем острове относительно недавно. Этих птиц завезли в Британию во второй половине XIX века из континентальной Европы. Землевладельцев привлекла репутация этих созданий – в Европе их считали грозой мышей и насекомых-вредителей. В нескольких европейских странах фермеры активно разводили домовых сычей, и этих птиц защищал закон. Считается, что первым англичанином, признавшим полезность этих птиц, был адмирал Нельсон. Во время службы на Средиземном море он приобрел сотню домовых сычей в Северной Африке и разместил их на кораблях своей эскадры. За обедом они сидели на столах офицеров и выклевывали червей из испортившихся матросских галет. Не знаю, правда ли это, но мне такая история нравилась. Я слышу, как морские волки Нельсона подбадривают своих сычей и делают ставки на их успехи.

По оценкам ученых, сегодня в Британии насчитывается от пяти до двенадцати тысяч пар этих птиц – подобный разброс легко объясняется сложностью подсчета. За последние десятилетия численность этих сов сократилась, и сегодня домовый сыч включен в список видов, выживание которых вызывает у защитников дикой природы определенные опасения. Эти птицы ведут самый дневной образ жизни из всех британских сов. Хотя на охоту домовые сычи вылетают после наступления темноты, но и днем они достаточно активны. У них пестрое коричнево-белое оперение и более обтекаемая форма тела, чем у крупных сов, широкие, округлые крылья, характерные для лесных птиц, и очень короткий хвост. В Европе они предпочитают жить в лесах и перелесках. Проезжая по английским равнинам, иногда можно заметить маленькую сгорбленную фигурку домового сыча на изгороди. Сова пристально осматривает открытые поля и канавы. В определенное время года можно увидеть, как эти птицы снуют по вспаханному полю, выискивая червей.

Первой из множества моих ошибок стал выбор именно этой разновидности сов. Следующей ошибкой оказалось то, что птице было уже шесть месяцев, и все это время она провела в большом вольере с сородичами. Собираясь приручить любое дикое существо, нужно следовать главному правилу: заводчик должен держать его в изоляции от других представителей вида и воспитывать самостоятельно с самого раннего возраста – с того момента, когда его можно без последствий отделить от матери. При должном уходе животное можно убедить в том, что основным объектом социальных чувств должен быть именно хозяин. Конечно, поистине социальных животных, например, собак, очень легко приучить к тому, чтобы они видели в своих хозяевах альфа-самцов стаи. Хищная птица, ведущая одиночный образ жизни, подобной инстинктивной связи лишена. И сова – именно такой хищник. Яйцо следует забрать из гнезда и поместить в инкубатор, чтобы вылупившийся птенец с самого рождения видел только человека и только от человека получал пищу.

Иногда говорят, что у птицы происходит «импринтинг» человека – формируется неразрывная связь, и возвращение ее в дикую природу становится невозможным. Конечно, это определенное преувеличение. Если первые несколько недель птенца растит один владелец, птица с легкостью переносит свое отношение на другого человека. Птенцы, найденные и воспитанные людьми, порой успешно возвращаются в дикую природу, если их постепенно отучать от человеческого общества. Если птицу поместить в вольер с другими птицами, то со временем она привыкнет к обществу сородичей. Однако если решающие первые недели жизни после появления из яйца птенец провел среди других птиц и не общался с человеком, то, скорее всего, приручить его не удастся. Именно это произошло с Веллингтоном. Поскольку я этого не знал, все попытки приучить его к моим прикосновениям были изначально обречены на провал.

* * *

Веллингтон был нервной, дикой птицей, не привыкшей к человеческому обществу, перед тем, как я смог привезти его домой, ему спутали лапки – иначе справиться с ним было невозможно.

Путы – это узкие полоски тонкой, легкой кожи. Сокольник связывает ими лапки птицы, чтобы ее можно было нести на руке. Кончики пут соединены с небольшим металлическим кольцом (в соколиной охоте используются также крохотные медные колокольчики). Когда сокольник пропускает поводок через кольцо – длина поводка составляет ярд или около того, на конце, ближнем к птице, имеется блокирующий узел, – он может закрепить его на другом кольце на жердочке в вольере или на открытом воздухе. Так птица сумеет свободно двигаться, не подвергаясь опасности запутаться в поводке (по крайней мере, теоретически; на практике некоторые птицы с легкостью выпутываются из этого, казалось бы, вполне надежного «устройства»).

Надеть путы на неприрученную птицу – это дело для двух пар рук. По крайней мере, с Веллингтоном так и было – его спутывали специалист и наивный новичок. Его нужно было вытащить из клетки. Птица неподвижно лежала на спине, задрав лапки и прижав крылья к бокам. Если бы он начал бить крыльями, то у нас возникли бы серьезные проблемы. Некоторые предпочитают заворачивать птиц в мягкую ткань, другие же настолько уверены в себе, что берут птиц голыми руками. Мне, как новичку, эта задача показалась немыслимо сложной. Инстинктивно понимать, как и где нужно держать птицу, я научился не с первого раза. Естественно, я боялся сдавить птицу слишком сильно – любое сжатие грудной клетки может стать фатальным. Но я никак не ожидал того, насколько сильной и подвижной может оказаться такая маленькая птичка.

Если все сделать правильно, то птица будет просто лежать в условиях комфорта и безопасности, но с оскорбленным видом. Лично я в такие моменты всегда испытываю смущение и чувство вины. Видимость попранного достоинства мгновенно исчезает, как только птица получает возможность подняться на лапки. Даже самые мелкие хищники обладают невероятно острыми и мощными когтями.

Если им удастся добраться до вашего тела, это будет больно. Дик научил меня, что птице в такой ситуации нужно дать карандаш. Как только птица почувствует прикосновение карандаша, когти смыкаются, и хищник вцепляется в карандаш мертвой хваткой, пока вы спутываете ему лапки. (Поскольку клетки птиц неизбежно засоряются изодранными обрывками, остатками пищи и другим мусором, то чистить их приходится регулярно. Сколь бы ручной и ленивой ни казалась вам птица, она всегда может устроить вам болезненный сюрприз, если во время этой процедуры вы позволите себе расслабиться.)

* * *

Веллингтона я привез домой в воскресенье вечером. Дик дал мне большую клетку, и я поставил ее на пассажирское сиденье машины. Когда я поставил машину в подземный гараж, вытащил клетку и стал подниматься на лифте на свой этаж, меня ожидало несколько весьма неприятных минут – я ухитрился забыть о главном препятствии к осуществлению своей мечты: в нашем доме было категорически запрещено держать домашних животных. Наш консьерж родом из Йоркшира держал жильцов в ежовых рукавицах. В прошлом у меня уже было несколько мелких столкновений с ним, когда вместе со мной жил молодой журналист, мой коллега. После этого консьерж относился к квартире сорок с повышенным вниманием. В свою защиту могу сказать, что мы с Роем крайне редко устраивали буйные вечеринки – но уж когда устраивали, то с гордостью могли сказать, что скучать нашим гостям не приходилось.

К счастью, в тот вечер лифт поднялся на этаж, не останавливаясь на первом этаже, где сидел консьерж. Благополучно добравшись до квартиры, я поставил клетку на стол в гостиной. Здесь Веллингтону и предстояло жить, пока я не подберу для него более просторного обиталища. Из соображений гигиены я бросил на пол клетки немного соломы и газет и предложил ему расщепленную деревяшку, чтобы он мог на ней сидеть. Клетка представляла собой большой деревянный ящик, зарешеченный с одной стороны. У Веллингтона был достаточно хороший обзор, но в то же время он чувствовал себя в полной безопасностью под крышей и за стенками. Это казалось вполне разумным: в природе домовые сычи селятся в дуплах деревьев, под крышами амбаров и даже в заброшенных кроличьих норах.

В первые вечера, когда я возвращался домой с работы, меня встречал яростный блеск желтых глаз Веллингтона, сверкающих из-за проволочной решетки. Поужинав, я доставал из морозилки его еду и приступал к попыткам приручения. В природе Веллингтон питался бы преимущественно насекомыми, хотя не побрезговал бы и долгоножками, уховертками, жуками, мотыльками, червями, слизнями, улитками и даже мелкими грызунами. Но мой сыч вырос в неволе и привык к обычному рациону хищных птиц. Я кормил его однодневными цыплятами, в теле которых еще сохранились питательные вещества из яичного желтка. На птицефермах можно было всегда купить цыплят-самцов, которых замораживали для продажи сокольникам. Дик дал мне пару дюжин таких цыплят, чтобы я мог прокормить Веллингтона, пока не найду собственного поставщика через телефонный справочник.

* * *

В приручении диких животных нет секретов – нужно лишь относиться к ним с добротой и руководствоваться здравым смыслом. Обращаться с ними следует мягко. Повторяйте привычные движения, пока животное не перестанет вас бояться. Нужно запастись бесконечным терпением и спокойствием. Стоит лишь проявить страх или гнев, и начинавшее зарождаться доверие будет утеряно. Конечно, к животным-одиночкам в противоположность стайным это относится в особой степени: если щенок обладает ментальным механизмом понимания концепции «исправления» и готов к подчинению, хищная птица любое неожиданное движение истолковывает как сигнал агрессии.

Чтобы приучить птицу терпеть вас, нужно использовать чувство голода. Поначалу это единственный способ установить взаимодействие между вами. «Голод» означает «аппетит» – не голодание. Голодание – это проявление жестокости. К тому же результатов оно не приносит. Вам нужно создать у птицы ощущение спокойствия, а где вы видели спокойное голодное существо? Хищные птицы потребляют немало «топлива», поэтому кормить их нужно регулярно. Научившись регулировать время кормления и количество пищи, можно довольно быстро выработать определенный распорядок дня. Должен подчеркнуть, что я говорю о приручении домашней птицы. Тренировка птиц для свободной охоты – процесс гораздо более сложный. Птиц для соколиной охоты тщательно кормят и регулярно взвешивают, рассчитывая рацион так, чтобы птица была здоровой, но в то же время сохраняла охотничий инстинкт. Ловчая птица должна быть сильной, но не терять интереса к добыче.

* * *

От Веллингтона мне нужен был базовый уровень приручения. Я хотел, чтобы он научился подходить ко мне по собственной инициативе – сначала за едой, а потом, возможно, и просто по зову или свистку. Я хотел, чтобы он забыл о постоянной настороженности уличного бойца, научился играть и радоваться общению. Цель казалась мне вполне разумной и достижимой. В конце концов, я же видел, как легко и просто добивается этого Дик. Однажды он меньше чем за неделю натренировал пустельгу садиться на его кулак и получать лакомство. Поэтому я решил, что прекрасно знаю, как этого добиться.

Сначала я расстелил на полу возле своего кресла газету и обернул руку старым полотенцем, чтобы обезопасить себя. На левую руку я надел старую шоферскую перчатку (при работе с такой мелкой птицей, какой был Веллингтон, перчатка не нужна, но птице удобнее сидеть на руке, закрытой кожаной перчаткой). Потом, зажав поводок из шнурка в зубах, я на несколько сантиметров приоткрыл дверцу клетки и с надеждой сунул туда руку, стараясь ухватить позвякивающие путы Веллингтона, но он сопротивлялся и шипел, забиваясь в дальние углы клетки. Наконец, мне удалось его ухватить. Я осторожно вытащил его из клетки. Он перестал сопротивляться и вцепился в мой левый кулак. Другой рукой я пропустил поводок в кольцо и оставил его свисать между пальцев. Кольцо я плотно зажал большим и указательным пальцами. Теперь я мог устроиться в кресле и дать птице чуть больше свободы. Моя задача заключалась в том, чтобы Веллингтон привык брать пищу у меня из рук и съедать ее на перчатке. Я надеялся, что после этого смогу выпускать его летать по квартире там, где он не причинит большого вреда или не поранится сам, а потом звать его на свою руку. Показывая птице лакомство, я издавал бы характерный свисток. Я надеялся, что со временем он привыкнет прилетать по свистку – с лакомством или без. А потом у нас сложились бы те отношения, на которые я уверенно рассчитывал.

Проблема заключалась в том, что Веллингтон явно не хотел принимать меня. Вечер за вечером, неделю за неделей он на короткое время вцеплялся в мой кулак с уверенностью директора металлобазы, к которому пришли аудиторы из налоговой службы. Для такой мелкой птицы, как Веллингтон, крохотных, наполненных желтком цыплят приходилось нарезать ножницами – отвратительное занятие. Справившись с дрожью, я брал скользкое, мелко нарезанное мясо и протягивал птице, посвистывая и воркуя. Мне казалось, что картина должна быть соблазнительной для любого сыча.

Веллингтон шипел, уклоняясь от протянутого ему мяса. Его клюв был плотно сжат – так сжимают губы маленькие дети, когда им подносят ложку протертого шпината. Я тряс отвратительным лакомством перед его глазами, тер этим мясом его клюв. Примерно через час во мне возникало непреодолимое желание щипцами разжать его клюв и затолкать туда мясо кончиком карандаша. Все было тщетно. В отличие от своего прославленного и весьма общительного тезки, Веллингтон предпочитал ужинать в своей клетке в полном одиночестве – или не ужинать вообще.

* * *

Позаимствованная клетка-коробка была лишь временным решением квартирного вопроса Веллингтона. Чтобы птица не сидела в заточении, когда я не мог выпустить ее на поводке, я построил для нее «попрошайник». Он представлял собой миниатюрную жердочку, которая крепилась над достаточно широким подносом. По этой жердочке Веллингтон мог гулять туда-сюда на длину поводка. Скоро кормушка, деревяшка с закрепленным в ней кольцом для поводка и вчерашняя «Sunday Telegraph» перекочевали на верхнюю крышку клетки-коробки. В первые выходные в моей квартире Веллингтон устроился там и стал наблюдать за дальнейшими усовершенствованиями.

План постоянного жилища Веллингтона был связан с планировкой моей квартиры. Из L-образного коридора без окон двери вели в два первых помещения – ванную и спальню, которая служила мне кабинетом. В спальне было окно, выходившее на небольшой балкон. Дальше коридор вел в мою спальню, налево в кухню и направо в большую гостиную. Именно из-за этой гостиной мы с Роем и выбрали квартиру: комната была большой, светлой и просторной. Ее южная стена представляла собой панорамное окно от пола до потолка. Из окна открывался прекрасный вид на высотные здания на фоне голубого неба, чем-то напоминая Манхэттен, и в солнечную погоду и по ночам, когда загорались огни, он являл собой потрясающее зрелище. В гостиной всегда было солнечно; еще одно широкое окно выходило на запад – на городские крыши и зеленое поле старого кройдонского аэродрома, расположенного в паре миль от моего дома. (Если бы этот дом был построен до августа 1940 года, то отсюда можно было бы увидеть, как военные самолеты вылетают из облаков дыма от пылающих заводов и атакуют немецкие штурмовые бомбардировщики.) Справа от этого окна располагалась стеклянная дверь, которая выходила на балкон перед окном кабинета. Вообще-то балкон представлял собой обычную бетонную панель, сверху придавленную балконом другой квартиры, но здесь было достаточно места, чтобы в солнечный день посидеть в шезлонге с банкой пива.

Я хотел построить клетку размером с небольшой шкаф, которая поместилась бы на балконе. В такой клетке Веллингтон мог бы летать вверх и вниз, делая несколько взмахов крыльями. Тогда он бы наслаждался в мое отсутствие свежим воздухом, да и по ночам ему было бы гораздо интереснее, а от непогоды его защищал бы балкон, расположенный сверху. Конечно, он находился бы всего в метре от окна спальни соседней квартиры, но, к счастью, соседка Линн была моей хорошей подругой и не любила консьержа так же, как и я. Я заверил ее, что совы этого вида, Athene noctua, не издают громких звуков по ночам. Конечно, твердой уверенности у меня не было – скорее, надежда, но выяснилось, что это действительно так. Поскольку Веллингтон оказался так далеко (и так высоко!) от своей естественной среды обитания, у него не было оснований помечать территорию криками – да и вряд ли его бы кто-нибудь услышал.

* * *

Я извел несколько листов ватмана, прежде чем сумел создать приемлемый чертеж. Балкон был маленький, и дверь располагалась в торце. Поэтому клетка могла быть не более полуметра шириной – иначе я не сумел бы протиснуться рядом с ней. Но при этом я мог сделать ее в два метра в длину и два метра в высоту. Заднюю стенку я собирался сделать глухой – как в телефонной будке. Кроме того, нужно было предусмотреть небольшое убежище, где Веллингтон мог бы укрываться от окружающего мира (а такое случалось почти постоянно). Возле входа я собирался установить жердочку и полку, на которой он мог бы есть. Остальные стенки должны были быть затянуты проволочной сеткой на деревянной раме. По углам на разной высоте я решил установить пару жердочек.

Меня трудно назвать мастеровым, но я считал, что придуманная мной дверца – это гениальное изобретение, заслуживающее обращения в патентное бюро. Совиный клапан двойного действия Уиндроу представлял собой сетку на деревянных рамках, по размерам совпадающих с внутренними размерами клетки. Эти рамки были установлены на ближнем конце длинной передней стороны. Фактически это оказалась двойная дверь: одна открывалась внутрь, другая наружу. Мне достаточно было убедиться, что Веллингтон находится внизу в дальнем конце клетки, и потянуть за проволоку, которая закрывала внутреннюю дверцу по всей ширине, чтобы заблокировать птицу. После этого я мог открыть внешнюю дверцу, войти и закрыть ее за собой. Так я тоже оказывался в совиной клетке.

Места было достаточно, чтобы я мог закрыть за собой и внутреннюю дверцу и оказаться с Веллингтоном в одном пространстве, при этом от внешнего мира его отделяла одна дверь. Там я мог посадить его в корзинку и повторить весь процесс в обратном порядке, чтобы внести его в комнату. Преисполненный гордости за свои инженерные таланты, в субботу утром я отправился в местный хозяйственный магазин. Там я нашел все необходимое, но оказалось, я кое-что не продумал – как тяжело мне будет протолкнуть тележку с восемью толстыми двухметровыми досками, тремя огромными листами толстой фанеры (для Веллингтона только самое лучшее!) и солидным рулоном проволочной сетки через узкий выход супермаркета. Второй акт этой комедии происходил на парковке, где я пытался надежно устроить покупки на крыше машины. («Мамочка, а почему этот смешной краснолицый дядька с окровавленными руками держит обрывки веревки и ругается?»)

В полдень, успокоившись банкой холодного пива и отсутствием человеческого общества, я разложил все купленное на полу гостиной и принялся за работу. Я собирался сделать каждую стенку клетки по отдельности, а затем вытащить их на балкон и собрать. План казался вполне разумным, но следующие тридцать шесть часов продемонстрировали всю мою несостоятельность в роли плотника-самоучки. Что бы я ни измерил, я постоянно ошибался на полсантиметра в ту или другую сторону. Каждый отрезанный кусок проволоки непременно впивался мне в ладонь. Каждый гвоздь сгибался, не желая входить в узловатое дерево, стоило лишь ударить по нему молотком. Винты расщепляли доски. А в воскресенье утром оказалось, что мне не хватает трех жизненно необходимых уголков.

К вечеру воскресенья я был абсолютно обессилен. Я вспотел, меня с ног до головы покрывали опилки, а пол гостиной напоминал строительную площадку – но, слава богу, мой план все же осуществился. Роскошная клетка стояла на балконе. Деревянные рамы, покрытые слоем водо стойкого лака, сияли, хитроумно устроенная дверь работала, пол клетки покрывали газеты – настоящий совиный дворец. Наконец-то Веллингтон попал в свое жилище, но, судя по его виду, он не испытывал ни малейшей благодарности. Трясущимися руками я налил себе пива и сел в кресло. Тут раздался звонок в дверь. Это был Аттила – наш консьерж.

Мы с ним недолюбливали друг друга с момента моей вечеринки в честь новоселья – то есть уже много лет. Понимая, что наличие Веллингтона нарушает условия моего проживания в этой квартире, я собрал всю смелость и приготовил пространную речь в свою защиту. После того, через что мне пришлось пройти в эти выходные, я сумел бы отстоять свою правоту даже в Верховном суде. Но, к моему изумлению и облегчению, оказалось, что защищать запретное живое существо не придется. Проблема заключалась в другом. По каким-то не замеченным мной пунктам договора об аренде мне запрещалось иметь на балконе предмет, который понижает статус жилого дома. Поскольку мой балкон выходил на газовую станцию, окруженную двухэтажными ветхими домиками, подлежащими сносу в течение года, трудно было представить, что я хоть как-то мог испортить эстетический облик этого района. Тем не менее, консьерж требовал, чтобы я немедленно убрал свой «шкаф». К моему облегчению, более глубоко исследовать этот вопрос он не стал, и я пообещал принять все меры.

Рано утром я вышел на улицу, чтобы провести разведку. Изучив вид нашего дома с разных точек, я обнаружил, что виднеется лишь верхняя часть клетки, но только с расстояния в сто пятьдесят метров или более. Клетку почти полностью скрывал парапет балкона и глубокая тень, отбрасываемая верхним балконом. В глаза бросалась только яркая, сверкающая крышка клетки. Тяжело вздохнув, я отправился покупать полгаллона матовой черной краски. Тщательно наложенный блестящий лак сыграл со мной злую шутку. К обеду я выбрался на повторную разведку – теперь жилище Веллингтона было совершенно незаметно с земли. Поскольку по условиям аренды иметь цветы на балконе не запрещалось, я приобрел быстрорастущий виноград и ведро компоста. Через несколько недель Веллингтон окончательно замаскировался, а аппаратчик домовладельца больше ко мне не приставал.

* * *

Через пару недель остро встала проблема питания моей совы. Я нашел несколько птицеферм поблизости и убедился в том, что они могут продавать мне цыплят, но ехать за ними нужно было рано утром, чтобы местный свиновод не успел забрать все остатки. Поскольку я оказался страшно загружен на работе и не мог найти времени, то забрал цыплят только в субботу. Ко вторнику у меня осталось всего два цыпленка, и ситуация стала критической. Втайне я надеялся соблазнить Веллингтона другим мясом, если оно будет свежим, нарезанным на мелкие кусочки и украшенным клочками пуха или перьев, необходимых для совиного пищеварения. Может быть, взять сырого кролика – при условии, что он будет экологически чистым? Из детства я помнил, что осенью в лавках мясников вывешивают целые ряды подстреленных кроликов, из которых в подставленные оловянные миски стекает кровь. В Лондоне таких поставщиков, обслуживающих рестораны, можно было найти в Сохо – всего в десяти минутах ходьбы от нашего издательства в Ковент-Гарден. В обед я отправился на прогулку и стал искать мясника, который продает дичь au naturel. Охота оказалась безуспешной; современный город не хотел, чтобы ему напоминали, откуда берется мясо.

К следующему дню проблема так и не была решена. Я решил забраться подальше. Уже давно ходили слухи, что в «Хэрродсе» в Найтсбридже можно купить абсолютно все. Гастроном этого роскошного магазина пользовался заслуженной славой. Обеденный перерыв у меня был достаточно длинным, и я на метро отправился на запад. Когда я вошел в этот немыслимый по своей роскоши храм гастрономии и уверенно направился к мясной стойке, то сразу же заметил ряд кроликов, аккуратно развешанных вдоль мраморной стены. Они выглядели исключительно благопристойно – под стать окружающей обстановке.

Я был так сосредоточен на своей цели и так счастлив этой находке, что даже не продумал речь. Седовласый, безукоризненно одетый джентльмен с достоинством епископа поинтересовался:

– Сэр, чем я могу вам помочь?

– Я бы хотел кролика, если не возражаете.

– Разумеется, сэр. Сэр хочет приобрести кролика с фермы или дикого?

– Гм… А в чем разница?

Продавец посмотрел на меня со снисходительной улыбкой:

– Как правило, сэр, кролики с фермы бывают крупнее и нежнее, но дикие кролики отличаются особым вкусом.

– Э-э-э-э… Кролик с фермы мне подойдет.

– Конечно, сэр. – Епископ повернулся и снял пушистого кролика с крюка. – Сэр, конечно, хочет, чтобы мы его освежевали?

– Э-э-э… Нет, нет, спасибо… Вы же можете оставить шкурку?

– Разумеется, сэр.

Продавец начал заворачивать кролика, но тут я вспомнил опыт охоты в «Уотер-ферм». Разделать кролика было делом весьма сложным, и я понял, что в моем холостяцком хозяйстве нет достаточно прочных ножей, необходимых для такой работы. Похоже, у меня ничего не выйдет.

– Э-э-э-э… Не могли бы вы разрубить кролика, не снимая шкурки? На довольно мелкие кусочки?

Епископ выслушал меня спокойно. Его идеально выбритое лицо ничего не выражало, но все же он бросил на меня непонимающий взгляд. Медленно произнося каждое слово, он спросил:

– Сэр хочет, чтобы я нарубил этого кролика – с костями, неосвежеванного – на кусочки?

– Да, да, именно… Пожалуйста… Понимаете, это не для меня…

Я уже принялся было объяснять, для кого предназначался этот кролик, но мои нервы не выдержали.

Повернувшись ко мне спиной, продавец сделал именно то, что я просил. За долгие годы обслуживания требовательных покупателей, думаю, такую просьбу он услышал впервые. Его тесак поднимался и опускался. Один из похожих на него прелатов[2] обслуживал другого покупателя за той же стойкой. Я видел, как он наклонился к моему епископу. Через мгновение второй мясник бросил на меня быстрый, почти незаметный взгляд. Минуты, прошедшие до того момента, когда я смог расплатиться и бежать из этого храма гастрономии, показались мне вечностью. Пройдет несколько месяцев, прежде чем я рискну сюда вернуться.

* * *

Я так и не выяснил, действительно ли Веллингтон употребил в пищу столь непростым путем добытого кролика. Пару мучительных вечеров он не прикасался к кусочкам кролика, поэтому я оставил мясо в клетке на балконе на ночь. Может быть, он решился попробовать, оставшись в одиночестве, а может быть, просто запихнул их в уголок своего убежища с презрительным шипением. В ту субботу я закупил дохлых цыплят на несколько месяцев вперед и забил ими маленький морозильник моего холодильника. (Как-то раз моя гостья, искавшая лед для джина с тоником, наткнулась на нечто весьма неожиданное.)

Осень превратилась в зиму, а мы с Веллингтоном каждый вечер вели непримиримую борьбу. Я не оставлял попыток приручить его. Я надеялся увидеть признак того, что птица все же стала получать удовольствие от общения со мной. Веллингтон должен был распушить перья, поджать одну лапку и задремать на моем кулаке. Неясыть Эврил, Уол, именно так и проводил большую часть своего времени. Даже соколы Дика, обладавшие нравом истинных бойцов, сонно покачивались, когда он поглаживал им грудку. Веллингтон же при любом моем прикосновении напрягался и готовился отражать нежелательное нападение. Когда напуганная птица решает, будто ей что-то угрожает, она взвивается в воздух на всю длину поводка, а потом резко падает вниз, повисая на нем. Совершенно понятно, что она не желает иметь с вами ничего общего. Веллингтон не испытывал ни боли, ни дискомфорта. Он прекрасно мог вернуться на место одним взмахом крыльев – в чем я однажды убедился, когда сыч случайно упал с жердочки. Но нет, с моего кулака он просто падал, скрестив лапки, раскрыв крылья и упрямо отказываясь от любых контактов. С непривычки подобное поведение может напугать – кажется, что птица причинила себе вред. Но когда двадцать раз за час поднимаешь ее и усаживаешь на кулак, чтобы в награду получить еще один рывок камикадзе, то неизбежно начинаешь раздражаться. Если сдашься и вернешь злобное создание обратно на жердочку, потеряешь десять очков.

Веллингтон неизменно побеждал меня в этой игре, не прикладывая ни малейших усилий. Он не собирался брать еду у меня из рук. Он не собирался позволять мне гладить его. Он не собирался даже сидеть на моей руке дольше пары минут. Природа создала его для одиночной охоты – он обладал неутомимой бдительностью и бесконечным запасом терпения. Мне же природа этого не дала, создав меня для совместных буйных ужинов в саванне в окружении сородичей.

* * *

Зимой 1977–1978 годов мне пришлось на неделю уехать в командировку. Дик любезно согласился приютить Веллингтона в свободном вольере на время моего отсутствия.

Я вернулся и позвонил Дику, чтобы договориться, когда можно будет забрать птицу. Голос Дика показался мне смущенным – и не зря. Дик сказал, что Веллингтон нашел дырку в проволочной сетке и ночью сбежал.

Моя реакция на это сообщение оказалась неоднозначной. Мне было жаль, что я причинил Дику такое беспокойство, но в то же время я испытывал облегчение, потому что освободился от неудачного проекта, не принимая никаких решений. Вряд ли можно сказать, что я любил Веллингтона. Он был узником, а я – его тюремщиком. За четыре месяца у нас не сложилось отношений – и ничто не предвещало, что это может случиться в будущем. Мне ничего не оставалось, как вычеркнуть эту страницу и продолжить жить.

Но все не так просто. Шли недели, и одинокие вечера стали казаться мне невыносимыми. Пустая клетка на балконе, которую я видел каждый раз, садясь за пишущую машинку, постоянно напоминала о моих планах. Я хотел завести и приручить хищную птицу. Мне это не удалось, но о своей мечте я не забыл. Я не переставая думал о том, насколько не соответствовала реальность моей мечте. В Рождество мы собрались в «Уотер-ферм». Уол присутствовал на всех праздниках, наблюдая за нами из своего уголка на кухне. Его вид постоянно напоминал мне о задуманном. И в новый год я наконец признал очевидное: я все еще хотел завести сову. Но какую?

* * *

После Веллингтона я не хотел заводить домового сыча (Athene noctua), я мечтал о сипухе (Tyto alba) (сегодня таких птиц больше в неволе, чем в дикой природе, и некоторые птицы были спасены после того, как серьезно пострадали). Сипухи – любимицы телевизионных передач о животных. Целые очереди выстраиваются, чтобы снять их в гнездах. С латинского название переводится как белая сова. В Британии сипух иногда называют совами-крикуньями, потому что они издают леденящие кровь крики, пугающие собачников, выгуливающих своих питомцев по ночам. (В Америке так называют другой вид сов – североамериканскую совку, Otus asio.) Эти совы часто гнездятся на фермах и охотятся на фермерских дворах и полях, принося ощутимую пользу.

Форма головы сердечком придает сипухе вид надменный, полный собственного достоинства. Великолепные золотистые баки и белый плюмаж, припорошенный темными пятнышками, делают сову очень заметной (это может удивить, вспомните о ее способности тихо возникать ниоткуда, словно призрак). Сипухи патрулируют свою территорию и ночью, и днем. Фотогеничная внешность в сочетании с постоянно сокращающейся численностью делают этих сов знаменем защитников окружающей среды. Поскольку сипухи – не сугубо ночные совы и не боятся жить рядом с человеком, их часто снимают фотографы и кинорежиссеры. Но сколь бы красивы и грациозны ни были сипухи, должен признаться, они никогда не вызывали у меня теплых чувств. И хотя их содержат в вольерах, судя по книгам, домашних любимцев из них сделать трудно.

Серая неясыть – Strix aluco – старательно избегает людей с кинокамерами и биологов и ведет гораздо более уединенную жизнь, чем сипуха. Она не патрулирует свою территорию днем, не любит присутствия людей поблизости и большую часть времени проводит, замаскировавшись и неподвижно сидя на ветках лесных деревьев. Судя по всему, это существо должно быть более сердитым и нетерпимым к людям, чем домовый сыч, но сердцу не прикажешь. Встретившись с неясытью, нужно иметь каменное сердце, чтобы не захотеть сразу же ее приласкать. Хорошо известно, что люди инстинктивно преисполняются любовью к животным (особенно к детенышам), которые обладают мягким мехом или перьями и у которых легко различить лицо. Конечно, это всего лишь сентиментальный антропоморфизм, но сила его настолько непреодолима, что бороться с ним бессмысленно.

Нам нравятся совы, потому что их тело расположено вертикально и у них легко распознать лицо. Голова у неясыти более округлая, чем у сипухи, а лицо отличается большей мягкостью и меньшим аристократизмом. У них крупные темные глаза, и в отличие от сипух глаза не разделены широкой вертикальной полосой гладких перьев. Вместо вдовьего треугольника из коротких, контрастных направленных вниз перьев на лбу у неясыти красуются великолепные брови. Мы автоматически воспринимаем короткий, крючковатый клюв за нос, а уголки рта скрываются широким треугольником бакенбардов.

Понаблюдайте за неясытью, и вы поймете, что легкие движения крохотных, плотных перышек, покрывающих ее лицо, делают внешность птицы гораздо более выразительной, чем застывшая маска-сердечко сипухи. Конечно, эти движения не имеют ничего общего с выражением эмоций в человеческом смысле слова, но на первый взгляд кажется именно так – точно так же мы часто видим собачью улыбку. Нахохлившись и распушив перья, превратившись в уютную буханку деревенского хлеба, неясыти выглядят очень мило. Пестрое коричнево-серое оперение производит более приятное впечатление, чем гладкие, блестящие перья сипухи. И, наконец, все утверждают, что из неясытей получаются замечательные домашние любимцы.

Немного помечтав о том, чтобы завести величественную (и, главное, чаще всего безмолвную!) сипуху, я все же принял решение. Я хочу иметь серую неясыть!

* * *

В Британии все дикие хищные птицы, их яйца и птенцы находятся под охраной закона. Я обсудил свои планы с Диком, и тот позвонил знающим людям, способным оформить все необходимые документы. Через какое-то время мне сообщили цену, за которую я могу зарезервировать первое яйцо в выводке серой неясыти в питомнике лицензированного заводчика диких птиц. Я согласился на условия и разместил заказ.

Этот шаг был очень важен. В неволе, где условия воспроизводят сытые годы обитания в дикой природе, большинство неясытей откладывают менее пяти яиц. Как и в дикой природе, птицы откладывают яйца с интервалом в два или более дней. Совенок, который выводится из первого яйца спустя примерно четыре недели, имеет серьезное преимущество перед остальными. Пару дней, а то и дольше он наслаждается безраздельным вниманием родителей и пищей. К тому моменту, когда выводятся остальные птенцы, он уже крупнее, сильнее и может энергичнее требовать еду. Его шансы на выживание значительно повышаются.

В дикой природе подобное внимание родителей особенно важно в те годы, когда дичи не хватает. Так появляется гарантия того, что хотя бы один сильный птенец выживет и сможет прокормить себя первой осенью и зимой. Совята неясыти выглядят очаровательно в отличие от довольно неприглядных птенцов сипухи, но в гнезде любого хищника всегда царит безжалостная конкуренция, и чаще всего один или несколько птенцов, вылупившихся позже, попросту погибают. Природа берет свое – аппетит птенцов насытить очень трудно. Бедолаги, которым не повезло в жизненной гонке, становятся пищей для более крепких братьев и сестер.

Говорят, что из первого яйца всегда выводится самка, потому что самки неясытей всегда крупнее самцов. Вопрос пола весьма проблематичен, поскольку определить пол совенка очень трудно – требуется весьма серьезный и неприятный для птицы осмотр специалиста или даже рентген. Как и у других птиц, у сов нет внешних половых органов. Если взрослая самка может весить на двадцать пять процентов больше самца, у молодых неясытей половых различий в размерах или окрасе практически нет. Хотя я решил считать свою неясыть самкой, убедиться в этом я смог лишь через пару лет по ее особому поведению. Но я не мог называть ее обезличенно, поэтому на протяжении всей книги буду называть ее самкой.

* * *

В начале апреля 1978 года мне сообщили, что «мое» яйцо отложено, извлечено из гнезда и помещено в инкубатор. Примерно через четыре недели я узнал, что птенец успешно вылупился, и за ним ухаживает маленький сын заводчика. В первые недели птенца нужно кормить из рук несколько раз в день, предлагая ему весьма неприглядный корм на кончике спички. Затем меня проинформировали, что мальчик спросил у отца, как ему назвать совенка, и отец предложил ему выбрать что-то такое, что ему очень нравится. Мальчик призадумался и решил назвать птицу Сэндвич-с-мармеладом.

И вот настал знаменательный день. Ярким солнечным субботним днем в конце мая я ехал в «Уотер-ферм», чтобы начать вторую главу моего увлечения совами. По пути я много размышлял. Внутренний голос твердил, что, возможно, я снова совершаю ошибку. Понимаю ли я, на что обрекаю себя – грязь, неудобство, сложности в социальной жизни и, быть может, очередное разочарование. Почему бы не проявить прагматизм и не признать, что мне не стоит иметь домашнего любимца? Обычно даже в самый мрачный день одного вида на Кент с Блюбелл-Хилл было достаточно, чтобы поднять мне настроение. Но в ту ясную, солнечную субботу я его даже не заметил.

Самое приятное в приездах на «Уотер-ферм» – это полное отсутствие удивления на твое появление. Здесь нет комитета по встрече гостей. Члены семьи встречаются друг с другом, когда им захочется. Все заняты собственными делами – кто-то пьет кофе под ивой возле пруда с утками, а кто-то занимается сельскими хлопотами, например, ухаживает за овцами в сарае. В какой-то момент на ферме наступает тишина. Умолкает старый трактор в поле. И это означает, что Дик решил оторваться от операции на открытом сердце какой-то ржавой развалины, списанной американской армией еще в 1945 году. Я всегда любил эти моменты, потому что у меня появлялась возможность отвлечься от собственных мыслей и присоединиться к человеческому разговору. В ту субботу меня тоже не встречали с фанфарами. Ничто не предвещало, что меня ожидает судьбоносное решение.

Я: Где она?

Дик: На кухне.

Дверь, ведущая на просторную крестьянскую кухню, была как обычно открыта, и я вошел в прохладное помещение. Уол наблюдал за мной со своей жердочки на шкафу, но никак не проявлял своего внимания. Я огляделся, ожидая увидеть очередную большую картонную коробку, из которой доносилось бы испуганное шипение и царапанье. Никаких звуков – никакой коробки.

На спинке освещенного солнцем стула, стоявшего у открытого окна, сидело нечто размером в двадцать сантиметров. Больше всего это существо напомнило мне плюшевого игрушечного пингвина со смешным клювом. Казалось, на нем вязаный свитер из бледно-серого пуха с коричневыми швами и большим капюшоном. Из отверстия в капюшоне на меня доверчиво смотрели большие, блестящие, черные глаза.

– Кви-и-ип, – тихо произнесло существо.

Очарованный, я подошел ближе. Существо моргнуло, прикрыв пушистые серые веки, а потом решительно прыгнуло мне на плечо. Мне показалось, что моей щеки коснулся большой, теплый одуванчик. Пахло от совенка как от маленького слепого котенка.

– Кви-и-ип, – тихо повторила маленькая птичка.

* * *

В воскресенье вечером мы вместе возвращались в Лондон. На этот раз я не стал просить Дика спутать лапки совенку. Я поклялся, что эта птица не будет знать пут и останется со мной по доброй воле – или покинет меня. Совенок отправился в путь в картонной коробке, но вскоре выбрался из нее и устроился на моем плече. Он абсолютно спокойно воспринял столь новую обстановку. На полпути домой совенок удобно устроился, иногда прихватывая клювом мое ухо, чтобы удержать равновесие.

Это была любовь с первого взгляда – в зрелом возрасте устоять перед ней невозможно. Эта любовь настигла меня в тридцать четыре года и была со мной целых пятнадцать лет.

Часть II

Совы – немного науки и фольклора

Если говорить об эволюции, моя серая неясыть имела более древнее происхождение, чем мы с вами. Если бы в ее плотно закрытом маленьком черепе было место для наблюдений и размышлений, она имела бы все права смотреть на человечество сверху вниз, видя в нас существ, неспособных к обучению.

Об эволюции птиц мы знаем гораздо меньше, чем о большинстве других видов животных. Хрупкие птичьи кости редко сохранялись в окаменелостях, а те, что дошли до нас, очень трудно идентифицировать. Считается, что птицы произошли от мелких рептилий в эпоху динозавров, хотя сам этот процесс до сих пор остается предметом научных споров. Древнейшим доказательством такой теории остается археоптерикс. Несколько хорошо сохранившихся окаменелостей этого вида были обнаружены в Германии в XIX веке. Эти кости относятся к позднему юрскому периоду, им около ста шестидесяти миллионов лет (тогда как динозаврам всего около девяноста пяти миллионов лет).

Археоптерикс был размером с ворону. Он имел череп рептилии с острыми зубами, но скелет его обладал признаками и рептилии, и птицы. Самое удивительное то, что это существо явно имело оперенные крылья, но в то же время и длинный хвост рептилии, покрытый перьями. (Самая современная находка – окаменелость размером с цыпленка, найденная в 90‑е годы ХХ века в Китае, – Xiaotingia. Это существо имело оперение на всех четырех конечностях и хвосте. Оно считается еще более древним, чем археоптерикс.) Но последующие изменения, которые и превратили этих существ в современных птиц (если они, конечно, имели место), остаются абсолютной загадкой, и от этого паззла мы сумели найти лишь очень малое количество фрагментов. Эволюция – это процесс с неизвестным количеством тупиков. Многие известные окаменелости принадлежат видам, которые исчезли, не оставив потомков.

Однако мы знаем, что, когда наш самый дальний вероятный предок, протогоминид Australopithecus afarensis (обычно его называют Люси), вышел на просторы саванн Африканского Рога примерно три с половиной миллиона лет назад, окаменелостям предка всех сов, Protostrix, на территории современной Северной Америки насчитывалось не менее пятидесяти миллионов лет. Protostrix появился в эпоху эоцена, задолго до того, как тектонические плиты, образующие наши континенты, заняли свое современное положение. Последние динозавры вымерли за пятнадцать миллионов лет до того, как Protostrix оставил отпечаток на слоистой глине в те времена, когда из мелких рептилий появились птицы, а мелкие млекопитающие, на которых эти птицы охотились, видоизменились и распространились по лесам и степям, покрывающим большую часть нашей планеты.

Эволюция, шедшая путем бесконечно медленных и сложных экспериментов, заняла невообразимо долгое время. Результатом этих генетических экспериментов стало появление крылатых охотников. К периоду плейстоцена, всего три миллиона лет назад, этот процесс дал нам существо, которое было серой неясытью. Strix aluco – это один из примерно тридцати древнейших видов семейства Strigidae, существующего и сегодня. Другие виды появились позже. Таким образом, можно сказать, что серая неясыть пережила бесконечный процесс естественного отбора видов и уже три миллиона лет назад прекрасно приспособилась к среде обитания. Она заняла собственную нишу в пищевой цепочке. Вспомните, что все это происходило, когда наши собственные предки, волосатые карлики, еще только пытались ходить на двух ногах, а от открытия потенциальных возможностей использования камня их отделяло не менее полумиллиона лет!

Точная последовательность возникновения отдельных видов человечества по-прежнему остается предметом споров, поскольку множество «пробных» эскизов будущего человека, сохранившихся в окаменелостях, накладываются друг на друга, а не являются последовательными этапами одного процесса. Примерно через миллион лет после Люси, около двух миллионов трехсот лет назад, у все еще похожего на обезьяну существа Homo habilis размер мозга составлял половину ее мозга. Это существо уже умело использовать каменные орудия.

Один миллион восемьсот тысяч лет назад появился наш первый несомненный предок – Homo erectus. Эти существа проживали в восточной Африке. Они были выше, ходили более прямо, на них было меньше шерсти, а их мозг медленно, но неуклонно увеличивался в течение сотен тысяч лет. Использование каменных орудий стало более сложным и амбициозным. В какой-то момент ряд семейств этого все более мобильного вида перебрался из Африки на Ближний Восток и начал медленно колонизировать остальную часть планеты. Около восьмисот тысяч лет назад увеличение мозга Homo erectus заметно ускорилось – вероятно, это была реакция на драматические и повторяющиеся изменения климата и окружающей среды.

Всего сто двадцать тысяч лет назад (для эволюции это одно мгновение) в конкурентной борьбе победили мы – Homo sapiens. Мы одержали победу над более сильными и обладавшими столь же большим мозгом Homo neanderthalensis, но лишь двадцать восемь тысяч лет назад последний неандерталец погиб на заледенелых просторах Европы. Судя по всему, преимущество мы получили благодаря такому простому изобретению, как костяная игла: у нас она была, и мы могли сшивать шкуры, превращая их в теплую одежду, что было недоступно неандертальцам.

В качестве прощального сувенира межвидового скрещивания неандертальцы оставили нам около четырех процентов ДНК, но покинули нас как последние чемпионы долгого марафона эволюции приматов. Теперь наш мозг больше, чем в три раза, превышает размеры мозга Люси, мы стали абсолютно прямоходящими, наш скелет приспособлен для бега на дальние расстояния, у нас отстоящие большие пальцы рук и пищеварительная система, способная справляться с самыми разными продуктами. Все это позволяет нам приспосабливаться к самым разным условиям окружающей среды. И благодаря этому мы – относительно слабые и невероятно долго зависящие от собственных родителей – сумели выжить и преодолеть множество повседневных проблем, которые безжалостно преследовали каждое поколение наших сородичей на Земле.

А тем временем в ходе этого мучительно медленного процесса серые неясыти спокойно охотились на своей территории, добывали пропитание и растили птенцов. В отличие от нас, им не нужно было приспосабливаться. Используя базовый шаблон, созданный еще пятьдесят миллионов лет назад, мать-природа вывела этих птиц три миллиона лет назад. Она создала идеального убийцу, живущего в полной гармонии со своей средой. До тех пор, пока на Земле будет чем дышать, кого убивать и где жить высоко над землей, серые неясыти продолжают благополучно существовать на нашей планете. В терминах сравнительной эволюции их можно назвать «тупиком», но то, что они не способны сочинять симфонии для большого оркестра или производить термоядерное оружие, не делает их неполноценными.

* * *

Давайте зададимся разумным вопросом любознательного ребенка: «А для чего нужны совы?» Простейший ответ заключается в том, что сов можно назвать кошками с крыльями. Они выполняют кошачью работу по ночам. (Наверное, Эдвард Лир все же был прав, соединив этих двух существ в своем знаменитом стихотворении «Сова и кошка».) В бесконечно взаимосвязанной паутине жизни на Земле совы заполнили вакансию, которая появляется каждую ночь, когда дневные хищные птицы засыпают. Эти работники ночной смены – неотъемлемая часть механизмов, поддерживающих численность существ, населяющих Землю, в относительном равновесии. Ребенку можно даже сказать, что без сов фермеры просто захлебнулись бы от крыс и мышей. Но если говорить серьезно с ребенком, который стал старше, но все еще сохранил любознательность, то можно объяснить, что отличает сов от других птиц. Отличительной особенностью воздушного ордена Strigiformes являются большие, направленные вперед глаза. Глаза сов более чем вдвое больше глаз других птиц сопоставимого размера. Еще одна особенность – очень хорошо развитый слух. Глаза и уши позволяют совам охотиться за добычей в условиях, которые мы (ошибочно) называем абсолютной темнотой.

Разные семейства, роды и виды сов обладают мощным, компактным телом, покрытым плотным, мягким оперением, скрывающим длинную, гибкую шею, сильные лапы и большие крючковатые когти. Они также имеют способность к неподвижности. Большую часть времени совы неподвижно сидят и наблюдают за окружающим миром. Поэтому они не нуждаются в яркой окраске – для них важнее маскировка, чем самореклама или яркий, отпугивающий окрас (хотя на это они в случае необходимости тоже способны). Благодаря своей незаметной окраске и ночному образу жизни, многие виды – особенно те, что предпочитают густые леса открытым полям, – полагаются на слух. Это более голосистые хищники, чем дневные ловчие птицы. Замечу, что совы обладают весьма широким диапазоном звуков.

* * *

Около ста тридцати пяти видов сов группируются в двадцать четыре рода. Я говорю «около», потому что в отдаленных джунглях все еще обнаруживаются новые виды. Кроме того, таксономисты до сих пор спорят о том, не следует ли некоторые подвиды считать совершенно самостоятельными видами. Подавляющее большинство видов относится к семейству Strigidae, но около десяти видов принадлежат к семейству Tytonidae – в том числе сипухи и капские сипухи, которые анатомически отличаются от других сов. Орнитологи довольно тщательно изучили ряд сов, населяющих нашу планету, но среда обитания и ночной образ жизни делают этих птиц недоступными для полевых наблюдений. Поэтому о многих видах у нас лишь самые общие сведения. Одно можно сказать определенно: совы успешно приспособились к почти всем условиям окружающей среды, в которых им приходилось существовать на протяжении тысячелетий. Менялся климат, менялись виды, оставались лишь совы.

Размеры сов могут быть различны. Филины, сидя на земле, могут доставать до бедра стоящего рядом человека. Сыч-эльф и сыч-воробей по размерам напоминают мелких садовых певчих птичек. Самой крупной совой считается рыбный филин. Некоторые особи достигают в высоту семидесяти пяти сантиметров и весят около четырех с половиной килограмм, а размах крыльев у них достигает двух метров. Самая маленькая сова – сыч-эльф, обитающий на юго-западе США. Он в высоту около тринадцати сантиметров и весит около сорока двух с половиной грамм, то есть его вес равен одной сотой веса рыбного филина.

Совы обитают на всех континентах, за исключением Антарктиды, и на многих уединенных островах. Чаще всего они живут в лесах или на опушках. Совы обитают и в заснеженной арктической тайге, и в тропических дождевых лесах, и на болотах. Однако некоторые виды благополучно существуют и там, где лесов нет: совы живут в открытых прериях, засушливых пустынях и арктической тундре. Большинство видов гнездится на деревьях или на скалах, но некоторые могут жить на земле и даже в подземных норах. Многие виды всю жизнь проводят на своей территории. Другие же, когда дичи становится меньше, значительно расширяют эту территорию. Есть совы, которые регулярно мигрируют над сушей и морем. Как правило, чем разнообразнее меню совы, тем выше вероятность того, что она будет вести оседлый образ жизни, причем долгое время с одним партнером. Чем ýже рацион, тем больше совы путешествуют в поисках добычи – как кочевые охотники, преследующие стада. У таких сов формируются относительно краткие отношения только на сезон спаривания.

Только сорок процентов из всех видов сов ведет строго ночной образ жизни (то есть они охотятся только после наступления темноты и до рассвета). Другие же вполне активны и светлыми вечерами, и по ночам. Ряд видов – и не только те, что привыкли к летним «белым ночам» на севере – охотится и при дневном свете. Многие совы охотятся методом «высматривания и броска»: они терпеливо наблюдают за окрестностями с высоты и, заметив потенциальную добычу, бросаются и убивают ее. Однако некоторые виды (особенно те, что сохраняют активность в дневное время и на закате) охотятся в полете, как ястребы и соколы. Другие же могут бегать за добычей по земле.

Совы питаются почти всем – от насекомых (включая всех тех, кого мы можем просто назвать «ползучими тварями»), беспозвоночных (червей и слизней) до змей, ракообразных, лягушек и других амфибий, грызунов – мелких и крупных, кроликов, зайцев, кошек, собак, лис и даже молодых оленей. Многие совы привычно охотятся на других птиц – от воробьев до цапель. В прибрежных районах самые крупные совы порой нападают даже на таких опасных хищников, как большие поморники. А в северных лесах крупные совы регулярно охотятся на мелких сов. Некоторые африканские и азиатские совы ловят рыбу. На сибирских реках и в северном Китае обитает рыбный филин, способный ловить такую крупную добычу, как лосось и щука.

Количество пищи, потребляемой конкретными видами сов, регулярно меняется в зависимости от ее доступности на охотничьей территории. Эти циклы повторяются раз в несколько лет. Они управляют и количеством птенцов, а следовательно, плотностью популяции.

* * *

В Британии обитает пять видов сов. В порядке убывания популяции это – серая неясыть, домовый сыч, сипуха, болотная сова и ушастая сова. Кроме того, летом на Шетландских островах размножается большая полярная сова, но зимой ее можно лишь изредка видеть в Шотландии, куда она прилетает из субарктических районов Скандинавии. Между экологическими нишами, занимаемыми разными видами сов, существуют серьезные различия – по среде обитания, распорядку дневной активности и, в меньшей степени, по предпочитаемой добыче. Это позволяет совам спокойно сосуществовать друг с другом без излишней конкуренции.

О домовых сычах и сипухах я уже говорил. Болотных и ушастых сов в Великобритании очень мало, они обитают преимущественно в северных и западных районах Британии, а на юге и востоке их не встретишь. («Уши» этих сов – это кисточки перьев на голове. Они используются для распознавания и подачи сигналов и не имеют ничего общего с настоящими ушами.) Популяция обоих видов очень нестабильна, но предположительно в Британии обитает три с половиной тысячи пар болотных сов (чуть меньше, чем сипух) и менее тысячи пар ушастых сов. Оба вида являются перелетными, осенью и зимой гости из Скандинавии увеличивают количество болотных сов.

Мигрирующие птицы обладают менее «одиночными» привычками, чем те, что остаются зимовать дома. Оба вида не слишком территориальны и – за исключением сезона спаривания – более общительны, чем гордые одиночки неясыти, домовые сычи и сипухи. Небольшие группы ушастых сов осенью мигрируют из Шотландии на юг и запад. Зимой они тоже собираются в группы. Если добычи достаточно, пары болотных сов спокойно терпят присутствие других пар, живущих на относительно малом расстоянии от них. Эти два вида сходны по размерам и окраске, но совершенно различны по среде обитания и образу жизни. Болотные совы предпочитают открытые пустоши, степи и болота. Они гнездятся и большую часть времени проводят на земле или вблизи от нее. Имея относительно длинные крылья и лимонно-желтые глаза, они охотятся в полете днем и на закате.

Ушастые совы – это сугубо ночные, лесные птицы. Они предпочитают селиться в хвойных лесах. Эти совы обладают относительно короткими, широкими крыльями и оранжевыми глазами. Они охотятся в полете на опушках родных лесов. Таких сов очень мало. Когда-то они обитали на большой территории, но в ХХ веке их численность в Британии резко сократилась. Одновременно стало увеличиваться количество сов сходного размера и окраски, но обладающих большей приспосабливаемостью. Я говорю о серой неясыти – Strix aluco.

* * *

Вы не устали от палеонтологии и зоологии? Но мы еще не поговорили о социологии, то есть об отношении человека к совам.

Сохранившиеся во Франции и других уголках Земли наскальные росписи показывают, что человечество десятки тысяч лет назад установило сознательные отношения с совами. Они чаще других птиц присутствуют в человеческих мифах и фольклоре. Удивительно, но наши чувства по отношению к ним всегда были поразительно двойственными: люди испытывали уважение к реальным или воображаемым качествам сов, но в то же время относились к ним с суеверным страхом.

Практическая сторона взаимодействия людей с совами была чаще всего позитивной. На протяжении веков мы не видели в совах соперников в борьбе за пищевые ресурсы. Мы признавали, что совы – наши помощники. С зарождения сельского хозяйства около десяти тысяч лет назад люди начали возделывать злаковые культуры, а главную опасность для них представляли грызуны – они сокращали урожаи, портили запасенное зерно и распространяли болезни. Совы более гибки, чем кошки. Природа создала в их лице настоящую грозу грызунов. Присутствие сов всегда шло на пользу крестьянам. В северной Европе и сегодня можно видеть специальные шесты, устроенные для сов. В традиционных крестьянских домах есть «совиные дощечки», чтобы на них гнездились сипухи. В некоторых странах народная мудрость подкреплена законом – совы в них находятся под охраной. Птицеловы издавна использовали сов, выращенных в неволе, чтобы те загоняли птиц в сети или к веткам, смазанным птичьим клеем.

Тем не менее, суеверие окрашивало человеческое отношение к совам гораздо сильнее, чем признание их полезности, основанное на здравом смысле. Суеверия порой были и позитивными: в западной и некоторых других культурах сов считали символом мудрости (интересно, что в индийском фольклоре совы пользуются совершенно иной репутацией). На европейцев глубокое впечатление всегда производило невозмутимое спокойствие сов в течение дня: наши предки полагали, что существо, способное так много времени проводить в полном покое и одиночестве, погружено в размышления – отсюда и «мудрая старая сова», которая все видит, но ничего не говорит. Домовой сыч, широко распространенный в странах Средиземноморья, ассоциировался у древних греков с воинственной богиней мудрости Афиной Палладой. Совы часто присутствовали в изображениях и литературных описаниях богини. Поскольку богиня покровительствовала городу-государству Афинам, изображение домового сыча можно увидеть и на некоторых афинских монетах. Позитивное отношение к совам встречается и среди других культур – например, у монголов и татар. Некоторые американские индейцы верили, что души шаманов переселяются в сов. На юге Австралии аборигены считали сов духами-покровителями женщин.

Поскольку грамотность и просвещение в средневековой Европе были прерогативой церкви, а совы часто гнездились в башнях соборов, сов стали ассоциировать со священниками. В аллегории некоего Джон Гилдфорда «Сова и соловей» XII века упоминаются и сипуха и неясыть – «крикливая сова» и «тихая сова». Автор иллюстрированного «Ашмолеанского бестиария» в начале XIII века так описывал сипуху: она «имеет множество перьев, что говорит об обилии плоти и легкости ума». Но тем самым автор лишь демонстрировал свое невежество: плоти у совы не так много. В легендах артуровского цикла волшебника Мерлина всегда сопровождает сова, сидящая у него на плече. Спокойствие совы, красота ее оперения и большие глаза, окруженные особыми перьями, напоминали людям об ученых или директорах школ. Этих людей уважали за образованность, достоинство и способность быть выше повседневности – и они часто носили очки.

Там, где господствовали суеверия, части тел сов часто использовали в ритуалах и приворотных зельях. Такие верования были и совершенно прямолинейными, и просто немыслимыми. Легко понять, почему воины племени апачей на американском юго-западе украшали свои боевые шлемы перьями сов – они хотели перенять от этих созданий умение тихо и незаметно подкрадываться к врагу. К несчастью, люди хотели получить от птиц и другие способности: считалось, что, съев совиные глаза, можно научиться видеть в темноте. В Йоркшире были уверены, что суп из совы способен излечить мучительный кашель. Даже в относительно недавние времена в английской глубинке считали, что, накормив ребенка яйцом этой «трезвой» птицы, можно избавить его от пьянства во взрослой жизни. И снова индусы пошли своим путем: в Индии мясо совы считается мощным афродизиаком!

* * *

Место, занимаемое совами в нашем фольклоре, отражает колебания между уважением и страхом, но все же люди чаще испытывали страх перед этими птицами. К сожалению, негативный образ совы всегда значительно перевешивал образ позитивный. Совершенно понятно, что это связано с ночным образом жизни сов. Ночь для человека означает слепоту и беспомощность перед лицом реальных или воображаемых ужасов. Ночью по земле бродят призраки и злые духи, а существо, способное повелевать ночью, несомненно является сподвижником темных сил.

Всего несколько веков назад в Европе сов считали помощниками ведьм. Например, в «Книге дней» рассказывается о суде над тремя ведьмами из Бельвуара, который проходил в Лестершире в 1618 году. На изображении мы видим одну из ведьм, Джоанну Уиллимот, с ушастой совой на плече. Репутацией помощников ведьм совы пользовались неслучайно. Считалось, что любая птица, которая прячется от солнечного света и которую преследуют дневные птицы, несет на себе проклятие некоего древнего преступления.

В Ветхом Завете совы названы отвратительными существами, обитателями развалин, мрачным напоминанием о тщете и крушении человеческих надежд: «Не заселится никогда… но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами… И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником – твердыни ее; и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов… там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Исаия 13:20–21; 34:13).

Учитывая оккультные ассоциации и странные, мрачные для человека привычки, сову стали считать предвестником зла, неудачи и смерти. Это довольно странно: например, римляне с глубоким уважением относились к греческой культуре и отвели Афине Палладе (Минерве) почетное место в своем пантеоне. Несмотря на это они очень негативно относились к птице, символизирующей эту богиню (однако при этом считалось, что изображения сов отводят сглаз). «Естественная история» Плиния-старшего полна вымышленных историй о животных и лекарствах, которые можно изготовить из частей их тел. Примером подобного невежества может служить убеждение в том, что совы обладают плохим зрением. Плиний считал, что совы обладают злонамеренной сверхъестественной силой, и это мнение разделяли очень многие. Римские оракулы предсказывали исход важных событий по поведению птиц, при этом сова всегда означала ведьму. В старинном переводе книги Плиния говорилось: «Крик совы всегда предвещает получение тяжких известий, и это самый плохой и проклятый знак при предсказании исхода важных событий». Для Плиния сова была «ужасным чудовищем ночи». Встреча с совой «предвещает несчастье». Впрочем, история не сохранила сведений о том, слышал ли Плиний крик совы перед своим фатальным путешествием для изучения извержения Везувия в 79 г. н. э.

Суеверия римлян в «Юлии Цезаре» отразил Шекспир. Убийству диктатора предшествует противоестественное появление совы в дневное время: «Вчера ж ночная птица в полдень села / Над рыночною площадью, крича / И ухая»[3]. Леди Макбет называет сову «зловещим сторожем ночи, сулящим людям вечный сон»[4]. В «Сне в летнюю ночь» мы читаем: «Визг совы пугает тьму, / И больной лежит в тоске, / Саван чудится ему»[5]. А в «Генрихе VI» Шекспир пишет: «Когда рождался ты, сова кричала, / Безвременье вещая, плакал филин»[6]. В австрийской книге того же времени сову называют «ein Totenvogel, Sinnbild der Sünde» («вестником смерти, символом греха»). Эдмунд Спенсер в XVI веке называл сову «ужасным вестником смерти», а Роберт Бернс писал: «О птица ночи! Жалобу свою / Ты изливаешь в полночь скорбным стоном»[7]. Английские поэты, начиная с Джеффри Чосера в XIV веке (он называл сову «пророчицей горя и несчастий») до Эдварда Томаса и Лори Ли в ХХ веке, также негативно отзывались об этой ни в чем не повинной и весьма полезной птице. В 1808 году Оливер Голдсмит зашел настолько далеко, что назвал сов «ночными грабителями» и заявил, что охотиться по ночам просто неспортивно!

Вера в то, что крик совы с крыши или просто по соседству означает неминуемую смерть в доме («поет скорбную песнь по умирающим душам» – Томас Вотор «Милая саффолкская сова», ок. 1600), на протяжении веков была свойственна практически всем сельским жителям Англии. По-видимому, это суеверие было связано с тем, что чаще всего естественная смерть случается по ночам. Китайцы пошли еще дальше. Они считали, что совы забирают души умерших, а арабы полагали, что совы – это духи неотмщенных жертв убийств, взывающие о мести. Были и более прозаические суеверия – в Уэльсе считалось, что крик совы предвещает другое событие, которое обычно происходит по ночам: дева потеряет девственность.

Все эти примеры – ответ тем, кто неодобрительно относился к моим планам завести домашнюю сову. Я всегда злился: «Что вы имеете против сов?!» Мне обидно, что предки Мамбл пользовались незаслуженной дурной репутацией. Даже сегодня совы иногда страдают от такого отношения – пусть даже и по иным причинам.

* * *

Раньше, когда человечество вступало в прямой контакт с хищными плотоядными, которые убивали скот и могли даже представлять опасность для детей, враждебность по отношению к ним была понятна и оправдана. Если живешь в хижине в глухом лесу или вся твоя жизнь зависит от малого стада, то простительно не позволять волкам и орлам лишать тебя пропитания.

Сегодня же большинство из нас утратили инстинктивное понимание баланса природы – настолько, что многие люди превратились в жалких существ, не понимающих простейшие факты жизни животных. Обернутый в пленку кусок мяса в супермаркете ничем не напоминает нам о живой корове. Неудивительно, что лишь немногие понимают ту важнейшую роль, которую играют хищники в универсальных циклах жизни. Даже те, кто наслаждается возможностью наблюдать за хищными птицами в полете, порой сетуют на их жестокость. Их коробит мгновенное убийство и жалобный стон погибшего мелкого существа.

В действительности, среди хищных птиц совы являются исключением. Они уютно сидят на ветке или шесте, скрыв убийственно острые когти под пушистыми перьями. Своим природным ремеслом они занимаются лишь тогда, когда большинство людей спит. (В фильмах о Гарри Поттере совы приносят письма на обеденные столы Хогвартса – зрители даже не задумываются о том, что они могут получить во время собственной трапезы.) Более того, почти полная урбанизация Западной Европы сделала встречи с дикими совами в реальной жизни исключительно редкими. Поскольку большинство британцев сегодня живет в больших и малых городах, им вряд ли доведется увидеть безмолвный, призрачный полет совы и услышать леденящий кровь крик сипухи.

Однако ослабление религиозных чувств вовсе не избавляет нас от страха перед призраками. После наступления темноты рациональный разум не всегда может защитить нас от наследственных воспоминаний о мрачных руинах и кладбищах, откуда в наш мир отправляются крылатые вестники смерти и несчастья. Даже менее пугающее появление серой неясыти, обычно обитающей в густых лесах, вызывает у некоторых мурашки, если они не привыкли находиться вне дома за городом по ночам. Печальный, мрачный крик усиливает чувство одиночества и беспомощности в темноте, где могут скрываться самые неожиданные опасности.

* * *

Очевидно, что я с той майской субботы 1978 года стал относиться к подобным историям и суевериям иначе.

Как-то летом, когда Мамбл уже покинула меня, мы с приятелем решили из любопытства заночевать в старинном хэмпширском тисовом лесу, который славился своими привидениями. Предположительно, этот лес появился на месте массового захоронения погибших в сражении между викингами и саксами, произошедшем тысячу лет назад. Человек, выросший близ Чичестера, говорил мне, что местные дети подначивают друг друга на походы в этот лес. А художник-натуралист рассказывал моему другу, что пришел в настоящий ужас, оказавшись там поздним вечером. Даже весьма практичный смотритель этого природного парка, где произрастает очень много тисов, признавался в печати, что старается не посещать лес после захода солнца – слишком зловещая атмосфера царит под его темными сводами.

Несмотря на подобную репутацию этого места, мы с Уиллом не ожидали, что с нами произойдет что-то интересное. Проведя вечер в ближайшем пабе, мы вышли в лес со спальными мешками и бутылками с водой и устроились среди корявых стволов под тяжелыми ветвями, склоняющимися до самой земли. Уилл долгое время служил в армии. Он ловко отрыл в земле небольшую ямку, чтобы удобнее было лежать, залез в свой спальный мешок и через несколько минут начал тихо похрапывать. Я не привык к подобным ночевкам и долго лежал, прислушиваясь к шелесту листьев под слабым дождем. Я был готов к любым леденящим душу ощущениям, но меня ожидало полное разочарование. И когда мои глаза уже были готовы закрыться, совсем рядом раздался дрожащий крик серой неясыти. Я провалился в сон, чувствуя себя одураченным – охота за призраками не удалась. В моем мире не может случиться ничего плохого, если рядом обитает сова.

Часть III

Безбилетник на седьмом этаже

Когда в самом конце мая 1978 года я забрал Сэндвич-с-мармеладом с «Уотер-ферм», к этому времени ему было уже около тридцати дней, выходит, что вылупился совенок в конце апреля. Я решил, что у Мамбл, как и у ее величества, должен быть официальный день рождения. Поскольку у меня было много друзей в Британской ассоциации членов французского иностранного легиона, то я решил праздновать день рождения моей совы в славный день 30 апреля – в День Камерона, который я в любом случае отмечал бы.

У моей совы был паспорт – желтая пластиковая ленточка с надписью «39 RAH 78 U» на пушистой левой лапке. Имя Мамбл[8] я дал ей через несколько дней – птица постоянно вела тихие беседы сама с собой, со мной и с большим миром. Хочу подчеркнуть, что все это происходило за тридцать лет до того, как американская мультипликационная студия назвала тем же именем придуманного ими пингвина, стремящегося попасть в шоу-бизнес. Я всегда подозревал, что кто-то из Голливуда был знаком с моей совой, хотя и не припомню, чтобы подобное случалось.

Накануне приезда Мамбл я тщательно вычистил старую балконную клетку Веллингтона. По некоторому размышлению я построил еще одну клетку, для дома. Ее я установил возле окна на кухне. Я не знал, как пойдет дело, но по опыту общения с Веллингтоном понимал, что нужно как-то приспособить дом для обитания совы. Я приобрел и модифицировал набор для изготовления садовых компостных емкостей – широкие панели из проволоки с пластиковым покрытием, соединенные резиновыми зажимами. Так у меня получился просторный куб метр на метр. Я сделал в этой клетке дверцу, жердочку у порога, две жердочки из толстых веток в задних углах клетки, а пол застелил толстым слоем газет.

Я твердо решил никогда не спутывать лапки Мамбл и собирался дать ей практически полную свободу, чтобы она как можно больше времени проводила в квартире – ну или хотя бы в коридоре, ванной, на кухне и в гостиной (здравый смысл подсказывал, что лучше держать ее подальше от моей спальни и кабинета, хотя порой у меня бывали минуты слабости – я просто не мог устоять перед обаянием совы). Поскольку приучить птицу к идеальному поведению в доме не так просто, то я должен был принимать происходящее с определенным смирением. Вскоре в квартире должно было оказаться немало совиного помета, и мне следовало привыкнуть к этой идее.

Неясыти аккуратнее сипух. Они почти никогда не гадят близ своего гнезда, но для этого им нужно иметь возможность улетать подальше. Хотя я знал, что мне никогда не удастся убедить сову справлять нужду в определенном месте, мне казалось, что важно обеспечить ей максимально комфортные для этого условия. Я построил удобную жердочку из L-образной ветки, установленной над большим, глубоким деревянным подносом для хлеба (я присмотрел его в соседнем супермаркете, и он показался мне вполне подходящим для этой цели), застеленным множеством газет. Эту жердочку я установил на небольшом столике в гостиной, откуда открывался прекрасный вид на окна. (По каким-то давным-давно позабытым рекламным соображениям вдоль одной стороны этого подноса кто-то написал слово «Совершенство». Когда Мамбл погружалась в медитацию прямо над этой надписью, она производила абсолютно неотразимое впечатление.)

Я знал, что, если предоставить сове свободу выбора, она предпочтет сидеть на высоте. Самыми подходящими для нее местами стали бы приоткрытые двери, поэтому стоило застелить полы вокруг дверей газетами. Кроме того, я закрыл часть стен в этих местах прозрачной пленкой, чтобы защитить их от брызг. Пленкой я закрыл и мебель, которой редко пользовался, когда был в квартире один. Все это потребовало времени, но такова неизбежная плата за удовольствие делить жилище с диким существом.

Конечно же, мне снова пришлось призвать в союзницы мою соседку Линн, поскольку Мамбл предстояло много времени проводить на балконе, всего в метре от окна ее спальни. Когда я неловко объяснил Линн, что собираюсь завести довольно разговорчивого соседа, она восприняла это на удивление спокойно и не изменила своего отношения к Мамбл, несмотря на серенады совы. Через несколько месяцев Линн покинула свою квартиру, но не из-за Мамбл, а просто потому, что вышла замуж. Впрочем, новые жильцы отнеслись к моей сове так же спокойно, как и она. Одним из них был мой старый друг Джерри – я часто работал вместе с этим замечательным иллюстратором. Впрочем, по-другому и быть не могло, потому что о столь необычном соседстве он знал заранее.

Я подготовился настолько хорошо, насколько это было возможно. В морозилке лежал солидный запас цыплят. И вот, я забрал свою новую сову с «Уотер-ферм» и благополучно пронес ее в свою квартиру, не привлекая излишнего внимания. Эксперимент по совместному проживанию мы начали в конце мая 1978 года. У нас быстро сложились более приятные отношения, чем были у меня с Веллингтоном.

* * *

Приручение Мамбл проходило без сложностей – она была ручной уже к моменту нашей первой встречи. Квартиру она обследовала с интересом – бродя по комнатам, а иногда совершая длинные, причудливые прыжки. Когда перед уходом на работу мне нужно было пересадить ее в клетку на балконе, я без труда сажал ее в картонную коробку или корзину и выносил на улицу. Мамбл понравилось подготовленное мной жилье. Обычно она скрывалась в своем убежище сразу же, как только я прекращал борьбу со сложным устройством моего изобретения. Вечером я возвращался и сразу шел на балкон, чтобы забрать ее в квартиру. Мне приходилось довольно долго ждать, пока сова снизойдет до общения и позволит поймать себя. Впрочем, оказавшись в гостиной, она мгновенно осваивалась и чувствовала себя превосходно.

Поскольку мне не нужно было приручать сову с помощью пищи, я кормил ее цыплятами на ночь – самое естественное время кормления ночной птицы. Как и Веллингтону, я сообщал Мамбл о том, что ужин готов, определенным свистком, не используя этот сигнал в другое время. В отличие от Веллингтона, она усвоила распорядок за два-три дня. Иногда мне и свистеть не нужно было – Мамбл прекрасно слышала, когда я открывал холодильник и начинал шуршать пластиковыми пакетами. На кухню она являлась незамедлительно. Я кидал ломтики цыплят в открытую ночную клетку на кухне. Когда сова забиралась в клетку и начинала есть, я запирал клетку, выключал свет и оставлял ее на кухне. Иногда такой подход Мамбл не устраивал, и, когда она заканчивала есть, я снова открывал клетку и выпускал ее в квартиру на всю ночь.

Ожидая, пока я проснусь и выпущу ее на балкон после ночи, проведенной в клетке на кухне, Мамбл развлекалась раздиранием газет на полу клетки. Она разбрасывала крохотные клочки бумаги по всей кухне. Каждое утро мне приходилось подметать пол и застилать клетку новыми газетами. Рвать что-либо сове очень нравилось. Поскольку любознательность этой птицы была неутолимой, я очень быстро научился не оставлять на виду ничего такого, что можно было бы изодрать.

Когда сова свободно перемещалась по квартире и я хотел подозвать ее, я ловил ее взгляд и постукивал пальцем по плечу. Она тут же запрыгивала мне на плечо – или, гораздо чаще, планировала с высоты. Оказавшись в моей квартире, Мамбл сразу же научилась перепрыгивать с мебели на приоткрытые межкомнатные двери. Оттуда она могла видеть всю комнату и окружающий мир через панорамное окно. Естественно, что дверь гостиной стала ее излюбленным местом. По выходным, когда Мамбл могла проводить в квартире весь день, она с удовольствием часами дремала, устроившись на этой двери. Очнувшись от дневной дремы, она часто издавала короткий свист – «снит!» – трясла головой и два-три раза щелкала клювом. Если я брал ее в руки, когда она еще дремала, сова доверчиво перебиралась на мою руку, но при этом походка ее была нетвердой. Как пьяница, преодолевающий лестницу, она сосредотачивалась на каждом движении.

С первого же своего появления в квартире Мамбл вела себя как обычный птенец совы. Она увлеченно обследовала все шкафы, углы и карнизы. Если я оставлял на полу или столе картонную коробку или что-то в этом роде, она тут же залезала внутрь, как любопытный котенок. Иногда она сидела в коробке довольно долго. Порой я случайно обнаруживал ее дремлющей на дне коробки. Она лежала на животе, как курица, высиживающая яйца, откинув голову назад. Если я оставлял двери шкафа-купе в коридоре хоть чуть-чуть приоткрытыми, то очень скоро слышал тихое воркование или – после первых двух недель – тоненький боевой клич, тихое, но настойчивое уханье, доносящееся изнутри. Эти трели всегда напоминали мне детство – подобные звуки издавали мы сами, когда играли в ковбоев и индейцев. Сове явно нравилось в темном шкафу по соседству с пальто и пиджаками. Она всегда старалась забиться в самый дальний угол. Я часто размышлял, является ли уханье Мамбл в шкафу инстинктивным желанием поинтересоваться, не занята ли темная нора кем-то еще? Сова ни от кого не пряталась, но активно изучать свое окружение ей явно нравилось. (Хотя некоторые виды сов живут в норах, я никогда не слышал, чтобы подобное поведение было характерно для неясытей.)

Однажды, когда я долго не мог найти сову ни в одном из ее излюбленных мест и уже начал волноваться, на кухне раздался знакомый приглушенный звук. Я опустился на колени и заглянул под стол, прикрепленный к стене. Я совсем забыл, что за ним есть отверстие в стене, необходимое для доступа к водопроводным трубам. К счастью, отверстие было слишком маленьким – даже для компактной Мамбл. Но она засунула туда голову и монотонно ухала в темное отверстие. Она занималась этим несколько минут, вертя головой и всматриваясь в темноту. Мне показалось, что она ожидает услышать ответ. Я так и не понял, что ее привлекло – то ли она услышала соблазнительное шуршание жучков, то ли это было очередным проявлением ее увлеченности интересными темными уголками.

* * *

Дневник

25 июля 1978 года (сове около трех месяцев)

С возрастом привязанность совы к человеку не меняется, хотя при громких звуках Мамбл порой садится мне на плечо. Ее пугают выстрелы по телевизору или громкая музыка, когда я меняю каналы на радио (она любит Томаса Таллиса и Линду Ронстадт, но менее благосклонно относится к Стравинскому и «Rolling Stones»). Она прекрасно ведет себя, когда кто-то приходит посмотреть на нее. Моя подруга Белла привела своих дочерей на чай, и они были ею очарованы. Мамбл позволила им сидеть рядом с собой на диване и гладить себя по грудке. Девочки восторженно ахали, и мне пришлось приложить усилия, чтобы они не принялись ее тискать.

Сова растет с поразительной скоростью, но все еще напоминает плюшевую игрушку – хотя и весьма потрепанную: перья торчат во все стороны, а кое-где появились проплешины (я повсюду нахожу крохотные клочки пуха). Окрас совы стал более ярким, чем пару недель назад. Четко сформировался лицевой диск, окаймленный короткими темно-коричневыми перышками. Между глазами появилась темно-коричневая полоска с белыми перышками, направленными вниз. Макушку совы все еще венчает бледно-серый пух, но, когда она наклоняет голову, видно, что он уже начал редеть – скоро он останется только на задней стороне шеи. Сова почти вся покрылась перьями – сначала на крыльях и хвосте, затем на спине, на груди и вокруг лица, а теперь и на голове. Ей около десяти недель, и грудка ее все еще напоминает мантию горностая – она покрыта кремово-белыми перьями с темно-коричневыми полосками, но все же большая часть ее тела покрыта густым, пушистым серым пухом.

За два месяца, что Мамбл живет в моей квартире, она стала лучше летать. Сначала сова лишь подпрыгивала и совершала довольно длинные прыжки. Теперь же она умеет перелетать из точки А в точку Б. С первого дня Мамбл могла одним прыжком добраться со спинки кресла на дверь гостиной, перепрыгнуть коридор, спрыгнуть с двери кухни на кухонный стол – а ведь это добрых три с половиной метра! К пятой неделе в моей квартире она уже выработала довольно сложные маршруты между разными точками и даже может какое-то время парить в воздухе. Но приземляется сова все еще плохо – очень жестко, почти не контролируя свои действия.

* * *

Когда я вошел в гостиную с этим блокнотом, Мамбл спокойно сидела на спинке моего кресла. Я сел, а она устроилась возле моей головы и начала перебирать волосы. Потом сова спрыгнула на журнальный столик, а оттуда на правый подлокотник кресла, рядом с моим локтем. Она сидела в пятнадцати сантиметрах от движущейся ручки – процесс письма ее явно заинтересовал, затем осторожно подняла правую лапку и нежно, но решительно вцепилась в мое запястье. Потом Мамбл наклонила голову, куснула рукав – но это ее не увлекло. Она медленно покачивала головой, не отрывая взгляда от ручки.

Каждый раз, когда я достигал края бумаги, сова осторожно клевала мою руку, ручку или край блокнота. Потом она теряла сосредоточенность и рассеянно делала движения лапкой, как старый боксер. Затем Мамбл запрыгнула на мое запястье и стала кататься на нем – писать стало затруднительно. Периодически она теряла интерес и начинала крутить головой во все стороны – смотрела на потолок, в окно, на пол. И все же больше всего ее привлекала движущаяся ручка. С запястья она перепрыгнула на журнальный столик, распушилась, постояла на одной лапке, потом прыгнула на мое колено. Край блокнота касался ее, и она жаловалась мне тихим «кью… кью…»

Лексикон совы меняется. Первые две недели она издавала лишь короткий писк или стон. Звуки явно исходили из ноздрей, потому что клюв оставался почти или полностью закрытым, а перышки на горле шевелились. Когда Мамбл что-то беспокоило или раздражало, она начинала быстро чирикать – иногда довольно громко, энергично щелкая клювом, а порой еще и демонстрируя свое волнение низким, суровым бормотанием. Но за последние два месяца ее лексикон заметно расширился. Я слышал характерный звук из двух нот, напоминающий скрежет заржавевших ворот. Изредка сова пробовала издать долгий, дрожащий свист, словно пробуя свои силы.

В выходные я собирался в Петерсфилд, где живет моя сестра, и решил взять Мамбл с собой – ей будет приятно провести ночь в загородном доме.

Дневник

30 июля 1978 года

Выходные у Вэл прошли прекрасно. Я сложил задние кресла в своей машине и застелил их пластиковой пленкой. Я решил надеть в дорогу свою старую, видавшую виды полевую куртку – мне не хотелось сгонять сову с плеча из боязни, что она может испортить хорошую одежду. Временное жилище ей очень понравилось. Когда я внес ее в дом, она благосклонно позволила всем членам семьи познакомиться с ней. Усевшись на плечо моего племянника Грэма, она была куда спокойнее, чем он сам – и это совершенно понятно, ведь он встретился с живой совой впервые.

В воскресенье вечером мы возвращались домой. Мамбл сидела на спинке пассажирского сиденья, иногда улетая назад, чтобы посмотреть в заднее стекло – окончательно в «багажник» она перебралась, когда по радио грянул хорал Генделя «Садок-священник». Но все же большую часть времени она провела на спинке моего сиденья, глядя по сторонам или вперившись взглядом в дорогу. Мамбл была молчалива, спокойна и уравновешена. Периодически я чувствовал теплое, товарищеское пожатие – сова поворачивалась и прижималась к моей щеке или уху, как сонный ребенок. Невероятная нежность этого прикосновения напомнила мне, как в пять лет я пробрался в ванную, чтобы поэкспериментировать с одним из старых папиных помазков из барсучьей шерсти.

Когда мы приехали домой, я прямо в гараже посадил ее в картонную коробку. Открытую сторону коробки я прижал к груди. (Я по-прежнему переносил сову в коробке, поскольку она занимала места меньше, чем корзинка – на случай, если по дороге в лифт кто-то войдет.) На этот раз Мамбл категорически не понравилось находиться в коробке. Всю дорогу наверх она прижималась к моей груди, раскрыв крылья, словно бабочка. К счастью, в таких ситуациях она всегда сохраняла молчание. Как только мы вошли в квартиру, и я ослабил хватку, Мамбл мгновенно выскользнула из коробки, распушила перья и взлетела на дверь гостиной. Устроившись там, она еще несколько раз недовольно встряхивалась и кидала на меня суровые взгляды.

* * *

Когда Мамбл спокойно сидит на спинке моего кресла, я могу повернуться и зарыться носом в перья на ее грудке. При этом сова никак не реагирует – разве что тихо воркует и переступает с лапки на лапку. Впрочем, я никогда не пытаюсь сделать этого, не убедившись, что она находится в хорошем настроении.

Обычно Мамбл ходит по полу и запрыгивает на мою ногу, а потом поднимается по брюкам, балансируя с помощью полураскрытых крыльев. Остановившись на колене, она прыгает на мою согнутую руку, вгрызаясь в нее, как терьер. Сова явно делает вид, что мой локоть – это мышь, притаившаяся среди подушек. Когда я закатываю рукава, она начинает осторожно клевать волоски на руке, словно объедая кукурузу с початка. Потом Мамбл может прыгнуть мне на грудь, энергично на ней потоптаться, издавая легкое посвистывание (ее очень раздражает, когда я надеваю свитер – она брезгливо поднимает лапки, пытаясь выпутаться из мохнатой шерсти). Такая имитация охоты обычно переходит в перебирание моей бороды и усов. Если мне это надоедает, я ловлю ее клюв пальцами, но запрета на подобное поведение нет – сова всегда ведет себя очень осторожно. Даже когда она излишне увлекается, то никогда не бросается на мое лицо.

Мамбл легко можно отвлечь, кинув карандаш на мраморный журнальный столик. Она сразу же пытается его поймать, хватает клювом, поднимает, снова роняет и начинает все сначала. Иногда сова занимается подобными играми по всей квартире. Я специально подвесил для нее карандаш на жердочке на тонком кожаном шнурке, чтобы, стоя на подносе, она могла дотянуться до него лапкой. Игрушка сове понравилась – она хватала карандаш, кусала его, отталкивала и хватала, когда карандаш снова к ней приближался.

Я заметил, что Мамбл довольно быстро устает после активных занятий и погружается в дрему, чтобы восстановить силы. Иногда она спала, поджав одну лапку, наверху двери, но чаще устраивалась на своем любимом месте – в уголке верхней полки шкафа в коридоре. Она поджимала лапки и ложилась ничком.

* * *

Несмотря на периодические детские выходки, чаще всего Мамбл вела себя вполне миролюбиво. В спокойном состоянии ей доставляло истинное удовольствие прихорашиваться. Когда она сидела рядом со мной, я осторожно поглаживал ее пальцем по голове. При первом прикосновении птица поворачивалась и наклоняла голову. После нескольких поглаживаний она впадала в транс, прикрывала глаза, опускала голову и распушала перья, наслаждаясь ощущениями.

Я не рассчитывал на проявление дружеских чувств со стороны Мамбл. И для меня стало приятной неожиданностью, когда она начала сама инициировать подобные ласки. Чаще всего это происходило, когда сова впервые видела меня утром. Если птица сидела в ночной клетке, то стоило мне войти в кухню, как она тут же спрыгивала на пол, застеленный газетой, и затягивала свою нежную песню: «Ву-у-у-у… ву-у-у-у…», забившись в угол клетки и низко опустив голову. Я открывал дверцу, сова вскакивала на жердочку у порога и смотрела на меня, сонно моргая. Я моргал ей в ответ. Когда я наклонялся к ней, она поворачивалась ко мне, закрывала глаза и нежно пощипывала мою бороду, когда я терся лицом о ее перья. После такого взаимного приветствия Мамбл решительно перепрыгивала на мое плечо и каталась на мне по квартире, выбирая подходящую жердочку.

Я не всегда запирал сову в клетку на ночь. Когда я выходил из спальни, она обычно сидела в полумраке на своем любимом ночном месте – на приоткрытой двери ванной. Я уходил и включал свет. Тогда она спрыгивала на душевую стойку, потом на стенной шкафчик. Там Мамбл сидела, крутя головой, и рассеянно клевала мою руку, когда я на автопилоте тянулся за пеной для бритья. Когда я намыливал шею, сова тут же перепрыгивала на мое плечо и разворачивалась к зеркалу. Она никогда не демонстрировала обычной для животных реакции на зеркало – не пыталась найти там другую сову. И это было очень интересно, поскольку с другими сородичами она общалась очень мало – лишь маленьким птенцом и в течение тех двух дней, что провела на «Уотер-ферм». Чтобы животное узнало в зеркале самого себя, требуется высокое самосознание, которое считают признаком развитого интеллекта. Иногда Мамбл начинала щелкать клювом над моим ухом, производя звуки, напоминающие приглушенную автоматную очередь.

Закончив бриться, я отправлялся в душ. Этот процесс ее практически не интересовал – и слава богу! В первые дни она садилась на душевую стойку и наблюдала за мной сверху. Я переживал: не захочет ли Мамбл познакомиться со мной поближе, когда я выключу воду? Находясь без одежды, я не мог не думать об острых совиных когтях.

* * *

Обычно, когда я включал душ, сова улетала, но каждый раз, стоило шуму воды прекратиться – обычно в такие моменты я сидел на краю ванны и вытирал ноги, – раздавался вопросительный писк, и сова появлялась вновь. Она с явным интересом выглядывала из-за двери ванной. По какой-то причине ей казалось, что это лучшее время, чтобы ее приласкали и погладили.

Двумя-тремя прыжками она приближалась ко мне, раскрыв крылья, словно веер. Затем она запрыгивала мне на колено и придвигалась все ближе, чтобы оказаться прямо под моим подбородком. Сова устраивалась поудобнее, издавала пару звуков и поднимала ко мне лицо, приоткрыв клюв.

Я сдавался и наклонялся, чтобы зарыться носом в перья. Мамбл прикрывала глаза третьим веком и начинала крутить головой, чтобы насладиться лаской. Сова опускала голову и распушала все перья. Голова все глубже уходила в эти перья, и птица превращалась в большой пушистый шар. От ее перьев исходил запах чистоты, тепла, шерсти и, как это ни странно, печенья. Когда я отрывался от совы, она издавала недовольный звук. Больше всего ей нравилось, когда я поглаживал треугольник коротких перышек над клювом и между глазами. После нескольких минут такой ласки она начинала крутить головой, подставляя мне самые чувствительные места – чаще всего опушенные кончики больших ушных раковин, скрытых за краями лицевого диска.

Когда утренние ласки мне наскучивали, я давал сове понять, что сеанс окончен. Мамбл энергично встряхивалась и перебиралась на мое плечо, чтобы осмотреться и найти новые развлечения, а я получал возможность двигаться.

* * *

По вечерам Мамбл обычно перебиралась короткими перелетами со спинок кресел на двери, потом на свои жердочки. Затем она спускалась на пол гостиной и добиралась до панорамного окна. Оттуда сова взлетала на книжную полку, перемещалась в темный коридор, а после на телефонный столик и возвращалась на мое кресло. Иногда она совершала короткую прогулку по застекленной книжной полке, походка ее была нетвердой, словно она шла по скользкому льду. Изредка гулкое эхо стука когтей выдавало тот факт, что сова спорхнула в пустую ванну и ходит там туда-сюда – возможно, в поисках существа, которое могло выползти из стока.

Порой слышался треск, когда она планировала с очередной жердочки прямо на пленку, закрывавшую диван. Она три-четыре раза подпрыгивала, потом разворачивалась на скользкой поверхности подушек, расправив крылья и направив их вниз, укрываясь ими, как мантией – такую позу принимают хищники, прикрывая и защищая свою добычу. Удовлетворившись своей победой, Мамбл взлетала на одну из своих жердочек, распушала перья, откидывала крылья, словно фалды фрака и издавала последний приглушенный звук, а потом замирала, поджимая одну лапку и погружаясь в дремоту.

Мне никогда не наскучивало наблюдать за ее прогулками по полу – не в последнюю очередь потому, что ей самой это было очень интересно. Прежде чем спрыгнуть на пол, Мамбл тщательно изучала зону приземления. Она наклоняла голову набок, словно рассчитывая этапы для осуществления сложного плана. Оказавшись на полу, сова уверенно шагала к панорамному окну и устраивалась там в позе «крестьянского хлеба» – садилась на ковер, вытянув лапки так, что из-под перьев виднелись только кончики когтей. После этого она замирала, вперившись взглядом в окно. Мне часто казалось, что Мамбл выслеживает какую-то невидимую реальную или воображаемую добычу в нескольких сантиметрах от себя – это было странно, потому что я точно знал: вблизи совы видят очень плохо. Тем не менее, она часто подолгу смотрела в одну точку, а потом решительно прыгала и с жестокостью «убивала» жертву. Эту игру Мамбл повторяла снова и снова – и она никогда ей не наскучивала.

Когда ее внимание привлекало что-то за окном, сова начинала двигаться. Она поднималась на лапки и начинала бегать вдоль окна, поддерживая равновесие с помощью крыльев и приоткрыв клюв, как злодей из пантомимы. «Зловещее преследование» напоминало мне погоню кота Сильвестра за канарейкой Твити. Особенно интересно было наблюдать за ней сзади – она совершала один бросок за другим, замирала, а потом снова бросалась вперед. Естественно, что ей нравились темные уголки под низкой мебелью, но Мамбл любила залезать и под более высокие предметы. Ни одна газета, оказавшаяся на полу, не могла рассчитывать на долгую жизнь – вся бумага превращалась в клочья в процессе совиных игр.

* * *

Я пытался предложить Мамбл для игр шарик для пинг-понга, но, пнув его пару раз, она полностью потеряла к нему интерес. Поскольку она не могла уцепиться за твердый пластик, то решила, что он не заслуживает охоты на него. Шарик из скомканной газеты был для нее куда интереснее. Мамбл по достоинству оценила подарок одного из моих друзей: легкий, мягкий плюшевый мячик из тех, которые подвешивают над колясками и колыбельками младенцев. Конечно, она растерзала его за несколько секунд, затащив на любимую дверь (удерживать равновесие в полете с мячиком в когтях было нелегко – мячик по размерам приближался к теннисному). Но распотрошила его Мамбл профессионально. Через пятнадцать минут пол был засыпан синтетической ватой. Я не хотел, чтобы она проглотила этот сомнительный материал, явно обработанный не самыми полезными химикатами. Мне было ясно, что ни одна из подобных игрушек не проживет в моем доме дольше нескольких минут, поэтому я решил не повторять подобного опыта.

По какой-то необъяснимой причине Мамбл завороженно любовалась моими ступнями. Когда она находилась на полу, то беззвучно охотилась за ними, если я проходил мимо. Я всегда боялся случайно наступить на нее. Когда она сидела на двери, то всегда очень сосредоточенно наблюдала, как они медленно движутся. Она явно вычисляла траекторию движения и скорость. Мамбл вцеплялась когтями в жердочку и опускала голову, впиваясь взглядом в цель, а потом решительно бросалась вниз.

Вскоре я начал думать, что истинной целью подобных атак были не мои ноги, а шнурки, которые представляли собой непреодолимый соблазн. Иногда Мамбл невинно прогуливалась по полу гостиной и усаживалась на ковер за моим креслом. Мне казалось, что она внимательно смотрит на экран телевизора, но потом я чувствовал, как она приземляется на мои скрещенные ноги. Крепко вцепившись в ногу, она наклоняла голову и начинала клевать и теребить мои шнурки. Ее острый, крючковатый клюв действовал весьма решительно и серьезно. Если я не обращал на ее действия внимания и не сгонял ее с ноги, она за несколько минут превращала прочный шнурок в клочья ниток на полу. В конце концов мне пришлось заменить все обычные шнурки кожаными: останки тканевых, которые Мамбл случайно обнаруживала в мусорных корзинах, становились ее любимыми игрушками.

* * *

Дневник

11 августа 1978 года (сове около трех с половиной месяцев)

Сегодняшний день принес важное событие – возможно, тривиальное, но насколько же это было не похоже на мое общение с Веллингтоном. Обычно, когда я выходил на балкон, чтобы выпустить Мамбл из клетки и внести ее в дом по вечерам, мне приходилось ждать, пока она поворчит из своего убежища, а потом посидит на жердочке у порога, собираясь с мыслями. Все это время я стоял, держа под левой рукой гостеприимно распахнутую картонную коробку. Когда сова успокаивалась, я протягивал ей правую руку, чтобы она могла перейти на нее, а потом помещал руку вместе с Мамбл в коробку, одновременно разворачивая коробку к себе и оставляя лишь узкую щель, чтобы вытащить руку. Я пытался вернуться в комнату прежде, чем раздражение совы заставит ее болезненно вцепиться в мою грудь и выбраться из коробки. Все это сопровождалось сердитым чириканьем. Разъяренная, покрытая перьями мордашка отчаянно пыталась протиснуться между моим телом и коробкой.

Сегодня я стоял, ожидая, когда сова закончит моргать, зевать, потягиваться, чесаться, встряхиваться и выполнять обычный ритуал пробуждения. Мамбл спокойно посмотрела на меня и на коробку, оценила расстояние и решительно запрыгнула в нее. Потом она развернулась, чтобы, «когда дверца лифта откроется», находиться в нужном положении, и замерла. Я вышел из клетки, соблюдая все предосторожности, и направился в гостиную. Все это время Мамбл вела себя идеально.

* * *

Лексикон совы продолжает стремительно расширяться. Все изначальные чириканья, уханья и крики сохранились, но появился новый скрипучий свист и дрожащие вопли индейцев. Пощелкивание клювом выдавало раздражение, но не всегда было направлено на посторонних. Мамбл щелкала клювом, просыпаясь от дремоты – тогда короткие щелчки чередовались с посапыванием. Когда я получше присмотрелся к тому, как она это делает, то обнаружил, что она вовсе не щелкает клювом, открывая и закрывая его. Ее клюв оставался полуоткрытым. Думаю, она каким-то образом щелкала языком, прижимая его к нижней части клюва, а звук возникал от прерванного всасывания воздуха – люди тоже способны издать аналогичный звук, прижимая язык к небу. Так что моя сова не пыталась никого запугать, злобно щелкая клювом – она просто разговаривала.

Самое замечательное заключалось в том, что теперь она научилась издавать правильный совиный крик, разделенный на пять частей: «Ху-у-у-у! (Пауза в три-пять секунд.) Хуу, хуу-хуу, ХУ-У-У-У!» Я читал, что характерные звуки являются для птиц отчасти наследственными, а отчасти выученными путем подражания. Мамбл, по-видимому, копировала крики диких сов, которые слышала с большого расстояния – я слышать их не мог. Иногда сова издавала резкий крик «киивикк!» – моему несовершенному человеческому уху эти звуки напоминали грубую англо-саксонскую матерщину. Я несколько раз слышал этот звук из ночной клетки – примерно через полчаса после того, как погашен свет. Иногда сова на короткое время присоединялась к утреннему птичьему хору, который начинался часов в пять утра. Но она издавала лишь несколько криков и быстро умолкала.

* * *

В первые дни нашей совместной жизни способ, с помощью которого Мамбл спрыгивала с двери гостиной, когда я проходил мимо, всегда производил на меня глубокое впечатление. Не изменив позы, этот пуховый шарик просто наклонялся вперед и уверенно катился в пространство, лишь слегка раскрыв крылья. При этом ей каким-то образом удавалось рухнуть прямо мне на плечо и приземлиться с тонким писком. Вспоминая собственный неудачный опыт заигрывания с парашютным спортом пару лет назад, я преисполнялся глубокой зависти к ее способностям и технике. Неудивительно, что я искал любую возможность, чтобы понаблюдать, как она летает. Процесс обучения занял определенное время. Поскольку ей никто не предлагал инструктора, который в любой момент мог бы взять управление на себя и избавить ее от катастрофических последствий во время неудачного полета, прошли недели, прежде чем она научилась летать правильно.

Взлеты и перелеты из точки в точку давались Мамбл легко. С прочной жердочки она подпрыгивала в воздух, делала взмах расправленными крыльями и сразу же достигала необходимой для полета скорости. Большой размах крыльев в сравнении с малым весом делал полет легким и плавным. (У сов нагрузка на крылья в три раза меньше, чем, скажем, у уток, которым приходится судорожно махать крыльями на «взлетной полосе», прежде чем оказаться в воздухе.) Когда сова набирала скорость, движения ее крыльев оказывались слишком быстрыми, чтобы я мог их рассмотреть. Но замедленная съемка полета неясыти показала мне, что длинные, заостренные основные перья на кончиках крыльев в конце движения вверх и вниз заворачиваются вперед, образуя своеобразные полумесяцы. Широкий, в целый метр, размах крыльев превращает тело совы в маленькую гондолу – голова устремлена вперед, а пышные перья на шее прижаты к телу. При взлете хвост совы сворачивается в узкую полоску, но потом раскрывается в округлый веер. Лапки сова поджимает и держит параллельно животу. Они почти не видны среди перьев, а когти спрятаны.

Несмотря на то, что первой осенью Мамбл вполне элегантно выполняла основные этапы полета, она нескоро научилась правильно приземляться. Первые ее приземления являли собой довольно жалкое зрелище. Она прекрасно взлетала на жердочку с земли, но никак не могла научиться столь же элегантно спускаться вниз. Проблема заключалась в сложности координации при переходе от горизонтальных к вертикальным движениям (точно так же молодые летчики с большим трудом овладевают непростой техникой посадки реактивных истребителей «Хокер-Харриер» с изменяемым направлением вектора тяги). И пока Мамбл не овладела этим искусством, она обычно летела на цель – свою жердочку, спинку кресла, настольную лампу – и со всего размаха билась об нее. Если цель была легкой, то сова порой просто сносила ее своим весом, издавая при этом короткий, тонкий писк.

Ее неопытность при посадке была особенно заметна, когда она забывала (а это случалось частенько) свой прежний опыт «ледяной посадки» на длинный мраморный журнальный столик. Мамбл подлетала к нему слишком быстро и под неправильным углом. Коснувшись поверхности, она просто скользила по ней, поскольку не могла зацепиться когтями. Сова отчаянно била крыльями и неловко распушала хвост, пытаясь затормозить. Заканчивалось все тем, что она падала с дальнего конца столика, как сломанный махолет из новостей начала ХХ века.

Как-то раз она несколько изменила эту ситуацию, попытавшись приземлиться на столик, где лежал рулон бумажных полотенец. По-видимому, сова сочла, что сумеет затормозить с его помощью – ведь он показался ей надежно закрепленным. Она с размаху налетела на него, выставив когти. Естественно, что под ударом быстро движущейся птицы весом примерно в полкило рулон начал разматываться и катиться вперед. Мамбл отчаянно захлопала крыльями и начала перебирать лапками, как плотогон на вращающемся под ним бревне. Кончилось все самым предсказуемым образом: и сова, и заметно уменьшившийся в объеме рулон рухнули со стола. Я не смог сдержать смеха, чем очень обидел свою любимицу (легко демонстрировать раздражение, когда с ног до головы покрыт пушистыми перьями).

* * *

Конечно, со временем Мамбл овладела искусством посадки. Путем проб и ошибок она научилась определять момент для замаха крыльями. Приблизившись к выбранному месту посадки, сова начинала переходить из горизонтального положения в вертикальное, вращаясь вокруг оси, проходящей через плечи. Одновременно она начинала загибать крылья вверх в «локтях и запястьях», придавая им L-образную форму и махая ими – направляя ведущую кромку вверх, чтобы увеличить угол «аэродинамического профиля». Одновременно Мамбл направляла хвост вниз, как своеобразный вертикальный веер. Наклон замедлял ток воздуха над верхней поверхностью крыльев, тем самым ослабляя поддержку снизу, а хвост-веер выполнял роль воздушного тормоза и уменьшал скорость движения вперед. В тот момент, когда ток воздуха над крылом замедляется, самолет может замереть и рухнуть с неба. Но в критический момент Мамбл расправляла перья крылышек (такая часть крыла) вдоль ведущей кромки крыльев, тем самым увеличивая скорость тока воздуха и увеличивая площадь крыла – ту же роль в самолетах выполняют закрылки, действие которых пассажиры прекрасно видят, когда самолет заходит на посадку.

А сова выпрямляла лапки и направляла их вперед перед своим почти вертикально расположенным телом. Пальцы с когтями она растопыривала, чтобы увеличить площадь посадки. В момент касания вертикальная скорость исчезала, но скорость движения вперед все еще сохранялась – обычно сова падала, как вертолет. Но в удачные моменты она стремительно приземлялась, как опытный пилот скоростного истребителя. Как бы то ни было, сначала она касалась своей жердочки жесткими, узловатыми ступнями, и в этот момент в действие вступали когти, обеспечивая надежное сцепление с поверхностью.

Когда сова охотится, а не приземляется, она горизонтально расправляет крылья и выставляет лапки. Скорость уменьшается, но сова не падает с неба. Она держит лапки выставленными вперед до последней секунды, хватает добычу и со следующим взмахом крыльев взмывает в небо. Когда сова охотится в темноте, полагаясь на слух, а не на зрение, она находит добычу так же уверенно. По звукам вычислив, где находится добыча, сова поворачивает голову в том направлении и парит над этим местом с вытянутыми лапами. Достаточно малейшего звука, чтобы она точно определила расстояние до цели. Сова откидывает голову, расправляет крылья, выставляет когти и наносит смертельный удар.

* * *

Как-то я сделал неожиданное открытие: Мамбл, находясь на полу, расправила крылья и использовала их как опору. Впервые я заметил это, когда она играла на застеленном пленкой диване. Но ярче всего это проявилось, когда она как-то вечером приземлилась на натянутые над ванной веревки для белья. Привлеченный яростным чириканьем, я зашел в ванную и увидел, как она пытается справиться с качающимися под ее весом веревками. Она приземлилась сразу на все четыре – за две ухватилась когтями, но они под ее весом стали разъезжаться в стороны. Раскачиваясь и пытаясь сохранить равновесие, сова расправила крылья и опустила их вниз. Ей удалось опереться крыльями на раскачивающиеся веревки и сохранить равновесие. (Этот спектакль напомнил мне телевизионную программу Дэвида Эттенборо, где он показывал примитивную венесуэльскую птицу, у которой на крылышках на ведущей кромке крыльев сохранился рудиментарный коготь – напоминание о происхождении от рептилий – птенцы с его помощью могут перемещаться по гнезду, расположенному на дереве.) Такое уверенное использование крыльев в качестве обычных конечностей меня изумило. Я считал, что сова должна беречь и защищать свои крылья.

* * *

Летом 1978 года я сломал левую щиколотку и полтора месяца провел с загипсованной от колена до пятки ногой. Причина была банальной: я просто поскользнулся на мокрой траве, перебрасываясь теннисным мячиком с маленькой дочерью моего приятеля. Кстати, став взрослой, она проиллюстрировала книгу, которую вы держите в руках! Как это известно любому, кто получал подобную травму, через несколько дней боль проходит, и человек быстро учится довольно энергично перемещаться на костылях. Но вот неудобства в выполнении самых обычных домашних дел в тяжелом гипсе способны вывести из себя. Я отвратительно чувствовал себя на людях. Мне пришлось найти самые старые из своих джинсов и разрезать одну штанину, закрепив ее булавками – только так она налезала на чертов гипс. Поскольку душ я принимать не мог, а залезть в ванну было крайне трудно, я чувствовал себя отвратительно грязным и с течением времени чувство это усиливалось.

С гипсом мне было крайне сложно усаживать Мамбл в ее клетку на балконе и забирать оттуда домой. На это уходило много времени, поэтому я решил оставлять ее в доме подольше. Как-то вечером в сентябре я отправился в соседний кинотеатр и на пару часов оставил Мамбл в квартире в одиночестве, предоставив в ее распоряжение коридор, ванную, кухню и гостиную. Когда в 22.30 я вернулся домой, сова исчезла.

Я облазил всю квартиру. Я звал ее, проверил все шкафы и уголки. К несчастью, оказалось, что я оставил на кухне приоткрытую форточку. Мамбл никогда не проявляла интереса к этому маленькому окошку, и я расслабился. Я понял, что моя сова улетела. Самое ужасное заключалось в том, что у нее почти не было шансов выжить в этом бетонном аду среди машин и людей, держаться поодаль от которых ее никто не учил. От ближайшего леса нас отделяло несколько километров. Кроме того, сову никто не научил выслеживать и ловить добычу. Сезон спаривания прошел, иначе Мамбл бы нашел самец, привлеченный ее криками, и научил бы охотиться. Я проклинал себя за глупость. Мне сразу же стало ясно, как сильно я буду скучать по своей сове одинокими вечерами. (Я всегда именно так реагирую на плохие новости – представляю себе самое худшее, что может случиться, и лишаю себя возможности справиться с ситуацией. Но когда выясняется, что все не так уж и плохо, я испытываю глубокое облегчение.)

Потеряв всякую надежду, я зажег весь свет в квартире и открыл все окна на случай, если сова неподалеку. Тогда она могла бы вернуться, если бы захотела. Но она никогда прежде не видела наш дом снаружи и не умела ориентироваться. Как она узнает одну освещенную клетку среди шестидесяти четырех таких же? Я вышел на улицу и обошел все соседние переулки. Я осмотрел все лестничные клетки, но сову так и не обнаружил. Да если бы и нашел, что я мог бы сделать? Я всегда боялся высоты. Я не смог бы выбраться на карниз, даже если бы на моей ноге не было гипса.

Я выглядывал из всех окон и свистел, пока у меня не онемели губы. Я надеялся, что Мамбл все же захочет поужинать. В конце концов я сдался и лег спать. Возле открытого окна я оставил цыпленка на веревочке и зажженную лампу. Во мне еще теплилась надежда, что Мамбл заметит единственное освещенное окно во всем доме и влетит в комнату.

* * *

Я долго не мог заснуть, но все же задремал. В два часа ночи я проснулся. Я просто не мог смириться с этой потерей, не сделав еще одной попытки. Я натянул многострадальные джинсы, втиснул ноги в мокасины, надел куртку и обошел всю квартиру, посвистывая и всматриваясь во все уголки. Ночь оказалась прохладной и ветреной. В соседних домах не горел свет, и весь квартал был погружен в темноту. По дороге изредка проезжали машины. Единственным шумом были крики пьяных, возвращавшихся из ночных клубов. Эти крики и привлекли мое внимание. Я посмотрел в ту сторону и в тусклом свете аварийного освещения на уровне земли разглядел маленький черный силуэт. Расправив крылья, сова парила между домами.

Наконец-то у меня появился шанс на успех. Я схватил фонарик, корзинку, в которой перевозил Мамбл, мешок с цыплятами и поковылял к лифту. (Костылями я уже не пользовался, но походкой напоминал плохого актера в роли пирата Джона Сильвера.) Как только я вышел на балкон с той стороны здания и свистнул, то сразу же услышал крик Мамбл. Я зажег фонарик, посветил вверх и увидел ее – она сидела на карнизе офисного здания, расположенного по соседству.

Следующие полтора часа были самыми напряженными в моей жизни. Я ходил взад-вперед вокруг здания, свистел и размахивал дохлым цыпленком. Естественно, что все это время я представлял себе худшее. Я боялся, что Мамбл это наскучит, она улетит, и я больше никогда ее не увижу. Я боялся, что кто-то из соседей проснется от моего свиста и света фонарика и сердито поинтересуется, что это за идиот бродит вокруг дома в такое время, размахивая дохлым цыпленком.

Жильцы могли вызвать полицию – я пытался не обращать внимания на ночного дежурного, силуэт которого виднелся в освещенном окне первого этажа офисного здания. Но больше всего я боялся того, что кто-нибудь из подвыпивших гостей соседнего ночного клуба, расположенного метрах в пятидесяти, решит зайти за угол, чтобы облегчиться в темноте. Я так и представлял себе наш разговор: «А че ты тут делаешь, парень? Пытаешься поймать сову? Эй, Стив! Стив! Этот тип на одной ноге пытается поймать сову… Давайте поможем ему, а?»

Мамбл все это время перебиралась с карниза на карниз. Я ее видел, но поймать не мог. Она смотрела на меня и тихо со мной разговаривала. Особенно ей понравилось место рядом с бойлерной – всего в трех метрах от меня. Если бы я не сломал ногу, то сумел бы добраться до нее. Мне пришлось выключить фонарик, чтобы разглядеть мелькание ее белой грудки на фоне темного здания. Она скрылась из вида, а потом уголком глаза я заметил что-то белое. Но оказалось, что тщетную надежду во мне пробудил обычный бумажный пакет. Раз или два Мамбл смотрела прямо на меня, свесив голову между лап. Казалось, она вот-вот спорхнет прямо на мое плечо – но потом ее отвлекал звук катящейся банки или шорох бумаги, и все начиналось снова. Я безумно устал и потерял надежду. Я то ругался на проклятую птицу, то, теряя ее из виду, вспоминал свою жизнь до ее появления и понимал, как одиноко мне будет жить без нее.

Примерно в половине четвертого, окончательно отчаявшись и опустив руки, я присел на край бетонной клумбы, чтобы дать отдых сломанной ноге. Нога, кстати, зверски разболелась. Я уже какое-то время не видел Мамбл. Слава богу, пьяные наконец-то разбрелись, и наступила полная тишина. Я поставил корзинку за спину, засунул в карман скользкого цыпленка, достал сигарету и зажигалку. И когда я наклонился, чтобы закурить, раздался щелчок. Это были когти Мамбл. Она сидела на железном поручне рядом со мной.

Сова находилась всего в метре от меня, наклонив голову, глядя прямо мне в глаза и тихо попискивая. Я бросил сигарету, вытащил из кармана цыпленка и протянул его сове, ласково приговаривая. Мамбл спрыгнула на корзинку и потянулась за ужином. Я затаил дыхание. Когда сова спрыгнула на землю, я позволил ей схватить цыпленка, но не выпустил его из рук. Птица раздраженно зачирикала и потянула цыпленка на себя. Я потянул в свою сторону. И вот наступил тот заветный момент, когда сова вместе с цыпленком оказалась в корзинке! И тут я захлопнул крышку!

Возвращаясь в квартиру на лифте, я бормотал что-то ласковое, а Мамбл расправлялась со своим поздним ужином. Оказавшись в квартире, я закрыл все окна, прежде чем выпустил сову. Она вела себя так, словно ничего не случилось. Я буквально падал с ног от усталости и облегчения. Полчаса я сидел и просто смотрел, как Мамбл приканчивает свой неприглядный ужин. Потом она начала прихорашиваться, потягиваться, переминаться с лапы на лапу, а затем спокойно отправилась в свою ночную клетку спать. Я рухнул на постель, даже не раздеваясь.

* * *

После этого ужасного происшествия я вынужден был признать: Мамбл прочно заняла место в моей жизни. Я понимал, что прошлой ночью вполне мог бы ее потерять, если бы ситуация сложилась иначе.

Мамбл вошла в мой дом в тот самый момент, когда я погрузился в печальные раздумья о собственном характере и о своей будущей жизни. Конечно, это было всего лишь совпадением. Я совершенно не понимал, каким подарком она для меня станет – разве что сумеет отвлечь от неприятных мыслей. Я просто купил себе домашнюю птичку – и все. После фиаско с Веллингтоном я даже не думал, что у меня могут сложиться серьезные отношения с такой птицей.

Появление Мамбл действительно отвлекло меня от мрачных раздумий: мне пришлось собраться и серьезно заняться практическими делами, прежде чем сова уничтожит что-нибудь ценное, или провалится в водопроводную трубу, или поранится, или будет обнаружена консьержем и изгнана из дома. Но она отнеслась ко мне с поразительным доверием – возможно, даже с любовью? Более того, каждый вечер она устраивала мне настоящее ночное кабаре. Интересно, что мне никогда не нравились подобные представления, и по вечерам я чаще занимался налоговыми документами, чем просмотром фильмов Чарли Чаплина. Но оказалось, что совершенно невозможно находиться в состоянии эгоистической депрессии, когда по всей квартире скачет клубок пуха и перьев, издающий забавные звуки. Это давало пищу для размышлений и основания для определенного оптимизма.

Я решил, что нужно больше узнать о своей новой соседке, чтобы быть готовым к ее поведению, когда она станет по-настоящему взрослой птицей. Смешанные браки могут оказаться счастливыми, но дело это непростое. Если мы с Мамбл хотим гармонично жить и дальше, мне нужно получше познакомиться с ее семейством.

Часть IV

Частная жизнь серой неясыти

Серые неясыти селятся по всей огромной Евразии – от Британии (но в Ирландии они не живут) до Сибири, Китая и Кореи, Ирана, Гималаев и Бирмы. С севера на юг ареал их обитания в западном мире простирается от центральных районов Норвегии и Швеции до Атласских гор Марокко. В Британии они появились по меньшей мере восемь тысяч лет назад, еще до того, как Ла-Манш окончательно пролег между Северным морем и Атлантическим океаном, превратив нас в островитян – серые неясыти не обладают выносливостью, необходимой для долгих полетов над открытой водой.

Взрослая неясыть достигает величины в тридцать пять – сорок сантиметров, хотя в характерном положении сидя такая птица кажется гораздо меньше. Вес ее составляет от трехсот восьмидесяти пяти до восьмисот граммов, а размах крыльев – от девяносто четырех до ста четырех сантиметров. Самки неясыти обычно на пять процентов крупнее и до двадцати пяти процентов тяжелее самцов. Благодаря своему окрасу эти совы легко маскируются в лесу. Их пестрое оперение обычно имеет коричневатый или (реже) серый оттенок с кремово-белыми пятнышками. Совы, обитающие в северных регионах, бывают серыми, а в более умеренных широтах чаще встречаются коричневые совы. Коричневые неясыти имеют ржавый каштановый оттенок или (как Мамбл) более глубокий шоколадный. Все они весьма разговорчивы по ночам – особенно с октября по январь. Крики неясытей настолько часто слышатся по ночам, что этих сов считают самыми распространенными совами в Европе. А когда звукооператорам нужно создать атмосферу ночи за городом, они чаще всего используют запись голоса этих птиц.

Поскольку неясыти обитают в густых лесах, подсчитать их численность сложнее, чем сипух. Но с уверенностью можно сказать: это самая распространенная в Британии сова – самая распространенная хищная птица. По некоторым оценкам, численность серых неясытей за последние десятилетия колебалась довольно сильно – от двадцати до ста тысяч. В одном источнике даже приводилась такая удивительная цифра, как триста пятьдесят тысяч. Самым честным ответом на вопрос о численности серых неясытей в Британии был бы следующий: «Никто не знает, сколько их, но много!» Хотя количество сов в Шотландии и на юго-западе Англии несколько уменьшилось из-за изменения климата, совы продвинулись на север. Агентства по охране окружающей среды уже не считают, что этот вид в наше время находится под угрозой. Ученые полагают, что в Европе сегодня обитает от девятисот тысяч до двух миллионов серых неясытей, и численность их возрастает. Это успокаивает – и в то же время удивляет, учитывая, что охотники из стран южной Европы не делают различий между птицами.

* * *

В 50‑е годы в Британии начали широко использовать химические пестициды и протравливание семян. Неудивительно, что в это время численность серых неясытей снизилась. Хотя этот вид находился под защитой закона и существовало общественное движение по устройству мест гнездовий, в Британии насчитывалось всего около четырех тысяч пар. Несмотря на то, что многие понимали: именно использование химикатов и заражение ими пищевой цепочки приводит к сокращению численности сов, этот факт так и остался недоказанным.

Численность серых неясытей резко снизилась еще до 50‑х годов из-за других факторов, связанных с современным сельским хозяйством. Современные металлические амбары гораздо хуже подходят совам, чем старые деревянные. Кроме того, около сорока процентов серых неясытей селится в дуплах деревьев, а недавняя гибель двадцати двух миллионов деревьев из-за грибковой болезни вязов также пагубно сказалась на численности этих птиц.

Для любых плотоядных пища является фактором гораздо более значимым, чем убежище, а охотничьи угодья серых неясытей пострадали очень сильно. Распахивание пастбищ, выкорчевывание живых изгородей, значительное сокращение сенных покосов, связанное с уменьшением количества рабочих лошадей и увеличением количества овец (овцы съедают траву почти под корень, и это сокращает количество грызунов), – все это привело к сокращению численности пашенных полевок, которые составляют важную часть рациона серых неясытей. Поскольку фермеры используют механизированные уборочные комбайны и хранят зерно в современных хранилищах, крысам и мышам нечем поживиться ни на полях, ни на фермах. Пищевая цепочка «зерно – грызуны – совы» – вот что влияет на численность серых неясытей с момента зарождения сельского хозяйства. Некоторые исследования, проведенные после обнаружения значительного количества погибших сов, показали, что химическое отравление очень редко бывает причиной их смерти. Главная причина – это голодание. Хотя на колебание численности сов влияют и другие факторы, серые неясыти оказались более приспособленными к изменению условий окружающей среды, чем сипухи. И с 50‑х годов их численность заметно увеличилась.

Орнитологи считают, что этот успех объясняется тем, что неясыти обитают в лесах, а не на полях, и ведут исключительно ночной образ жизни. Кроме того, они ведут более «сидячий» образ жизни, чем сипухи, и это очень важно. Если живешь в густом, темном лесу и охотишься только по ночам, то сколь бы хороши ни были твои глаза и уши, тебе нужно очень хорошо знать свою охотничью территорию. У сов прекрасно развиты глаза, но их зрение трудно назвать суперчувством. Они превосходят нас лишь в определенной степени. Если ты – серая неясыть, то тебе нужно уметь летать между ветками в полной темноте, когда не видно ничего – лишь разные оттенки черного. Нужно уметь находить путь к излюбленным местам охоты, расположенным там, где живет и перемещается твоя добыча. Нужно находить путь домой с добытой пищей – на любимое дерево или в гнездо, где тебя нетерпеливо поджидают совята. Если хочешь использовать все возможности для сезонных покупок в своем районе, то нужен надежный банк топографических и пространственных воспоминаний в их полном объеме.

Собрав все эти необходимые знания, порой путем опасных проб и ошибок, захочешь ли путешествовать? Так, найдя партнера, серая неясыть может всю взрослую жизнь провести с ним на квадрате со стороной в триста двадцать метров. Сипухи ведут не столь предсказуемую жизнь. Самцы очень часто оказывают знаки внимания сразу нескольким партнершам. У них есть небольшая охраняемая территория возле гнезда, но за добычей сипухи отправляются очень далеко, паря над широкими полями. Конечно, так добывать добычу проще и надежнее, но то же самое делает сипух очень зависимыми от колебаний численности потенциальной добычи. А колебания эти могут быть очень серьезными, и происходят они каждые несколько лет. Имея ограниченную охотничью территорию, зная ее досконально и живя с постоянным партнером, серые неясыти справляются с такими переменами более успешно.

Хотя британские серые неясыти предпочитают жить в старых широколиственных или смешанных лесах, они оказались в состоянии справиться с вырубкой лесов и заменой их коммерческими плантациями хвойных – если, конечно, в таких посадках достаточное количество полян и просек. (В хвойных лесах континентальной Европы обитает значительное количество неясытей.) Многие британские неясыти справились и с урбанизацией. Они благополучно обитают в пригородах и даже в центре городов, где гнездятся на карнизах и чердаках высоких зданий.

* * *

Причудливые пищевые привычки – это главная угроза выживанию любого вида в меняющейся окружающей среде. Если на одном конце такой цепочки находится панда, то серая неясыть явно гораздо ближе к другой крайности.

Неясыти спокойно едят почти все, меньшее их по размеру – все, что ползает, прыгает, бегает, летает или плавает. Чаще всего им попадаются мелкие грызуны, хотя количество подобной пищи в рационе зависит от времени года и степени конкуренции со стороны ласок и хорьков. Исследование популяции неясытей в Оксфордшире показало, что лесные и полевые мыши-полевки и землеройки составляют шестьдесят процентов рациона сов. Мелкие млекопитающие – крысы, кроты и молодые кролики – составляют все девяносто пять процентов. Совы обычно не обращают внимания на землероек – они слишком малы, чтобы тратить на них силы. Кроме того, их защитный механизм заключается в отвратительном вкусе. За городом мелкие птички составляют всего пять-десять процентов рациона неясыти, но городские воробьи, ласточки, дрозды, голуби, а иногда даже скворцы являются основной добычей тех сов-пионеров, которые решились переселиться из лесов в наши города. Я читал даже об одной весьма предприимчивой неясыти, которая ухитрилась поймать на городском пруду довольно крупную крякву. Охотясь на земле, неясыти ловят жуков, слизней и улиток, а также земляных червей. Птицы, живущие у воды, едят моллюсков и крабов. Натуралистам удалось даже заснять, как некоторые совы бродят по отмелям и ловят рыбу – от миног и декоративных золотых рыбок до некрупной речной форели.

Самый характерный способ охоты для неясыти – на закате устроиться на ветке и терпеливо ждать, всматриваясь и прислушиваясь, когда появится добыча. Выявив потенциальную добычу, совы очень точно оценивают направление и расстояние, а затем делают короткий, решительный бросок или взмывают в воздух, чтобы схватить добычу острыми когтями. В отличие от сипух, неясыти не летают над своей охотничьей территорией, высматривая добычу. Но если они заметят что-нибудь вкусненькое, перелетая с одного наблюдательного пункта в другой, то не упустят возможности поразить добычу. Их способность выискивать добычу в темноте – по крайней мере, на хорошо знакомой территории – в равной степени зависит от прекрасно развитых зрения и слуха.

* * *

Животные, выживание которых зависит главным образом от способности видеть, что происходит вокруг, и не быть съеденными, имеют определенную особенность. Их глаза расположены по бокам узкого черепа, чтобы обеспечить максимально широкое поле зрения. Животные, которым нужно высматривать добычу, выглядят по-другому. Их глаза расположены на передней части более широкого черепа – тем самым усиливается способность к бинокулярному (то есть перекрестному и, следовательно, трехмерному) зрению. Благодаря этому они могут точно оценивать расстояние до потенциального обеда и правильно выбирать направление.

Например, у голубя поле зрения составляет триста сорок градусов, а мертвая зона – всего двадцать градусов непосредственно за головой птицы. При этом поле бинокулярного зрения голубя составляет крохотный отрезок – всего двадцать четыре градуса. Когда сова смотрит в определенном направлении, ее поле зрения составляет менее половины поля зрения голубя, но при этом поле бинокулярного зрения – целых семьдесят процентов. У нас с вами тоже широко расставленные глаза. Нормальное поле зрения человека составляет около ста восьмидесяти градусов – грубо говоря, от уха до уха. Естественная же зона бинокулярного зрения составляет около девяноста градусов. Хотя мы можем, не поворачивая головы, водить глазами из стороны в сторону, увеличивая зону стереоскопического зрения до ста сорока градусов, нам не дано повернуть голову так, чтобы увидеть происходящее у нас за спиной. Совы это могут, так что и тут они нас победили.

Несмотря на бытующее мнение, совы не способны видеть в полной темноте. Но их восприятие темноты значительно отличается от нашего – в действительности, под открытым небом никогда не бывает абсолютной темноты. Глаза сов устроены так, что они способны улавливать самый слабый свет. Они достаточно хорошо функционируют даже в довольно темные, безлунные ночи, о которых мы говорим «хоть глаз выколи».

Ученые по-разному оценивают превосходство визуальной чувствительности сов над человеческой, но определить точки отсчета и методы, а также учесть все множество переменных невероятно сложно. Ученые доказали, что у обычной ночной совы «абсолютный визуальный порог», то есть уровень, ниже которого сова не способна определить наличие света, всего в две целых две десятых раза ниже нашего. А у некоторых особых людей порог бывает ниже, чем у некоторых особых сов. Надо сказать, что по этим же данным кошка превосходит и человека, и сову. Конечно, если говорить о совах, то нам важно не то, насколько их абсолютная визуальная чувствительность в лабораторных условиях выше нашей. Важно, насколько эффективно совы могут действовать в условиях освещенности естественной среды.

Эксперименты с сипухами проводились в закрытых помещениях, где искусственным образом воссоздавались условия темноты. Совы летели по маршруту, намеченному случайным образом развешенными полосками светлой бумаги. Математическая обработка результатов показала, что в таких условиях эффективное использование совами слабого освещения примерно в сто раз превышает аналогичную способность человека и дневных птиц. Однако, когда освещение искусственно снижалось практически до полной темноты, совы наталкивались на препятствия и категорически отказывались продолжать эксперимент. Есть масса доказательств того, что неясыти порой наталкиваются на ветки и даже на стволы деревьев – это случается в очень темные ночи, когда они перемещаются ниже крон деревьев, то есть в самых темных естественных условиях. Ученые установили, что совы чаще страдают от травм, связанных с такими столкновениями, чем дневные птицы.

Кроме того, ученые выполнили ряд экспериментов, пытаясь выяснить уровень освещенности, при котором сова способна выследить, скажем, мышь, и сравнить способность совы со способностью человека. В результате выяснилось, что сова видит добычу в триста раз лучше, чем человек, но методы, использованные для получения такого вывода, другим исследователям показались ненаучными. Во-первых, экспериментаторы не сумели создать абсолютно аналогичные условия, во-вторых, они не учитывали фактор мотивации: насколько сильно человек хотел разглядеть мышь и можно ли его желание сравнивать с мотивацией голодной совы? Кстати, если любознательный читатель решил, что следовало учесть и температуру тела зверька, скажу, что в этом опыте использовались только дохлые мыши. Кроме того, ученые не раз опровергали утверждение о том, что совы способны определить источник тепла с помощью инфракрасного зрения.

Несмотря на такую неопределенность, можно твердо сказать: сова способна разглядеть мышь на футбольном поле, освещенном единственной свечой. Впрочем, на такое способна лишь конкретная сова, выслеживающая мышь конкретного цвета на конкретном футбольном поле в конкретных условиях освещенности и погоды. И при этом свеча должна быть установлена на конкретном расстоянии и под конкретным углом. Но все это неважно. Нам достаточно знать следующее: а) в темноте совы видят гораздо лучше, чем мы; б) это связано не с абсолютной чувствительностью наших глаз, а со степенью привычки человека к использованию зрения в экстремальных условиях в сочетании с другими органами чувств. Проще говоря, совы не обладают неким исключительным зрением; просто они научились более эффективно его использовать.

* * *

Поскольку способность сов видеть в темноте естественным образом ограничена, слух для них столь же важен, как и зрение, и даже важнее, когда темнота становится особенно непроглядной.

Хорошо развитые уши сов расположены в двух вертикальных впадинах на черепе, сразу за краями лицевого диска. Форма лицевого диска направляет звук, поскольку густая кайма перьев по краю формирует небольшое углубление. Кроме того, ученые полагают, что маленькие перышки на лице совы также способствуют усилению звука. Высота или частота звука измеряется в килогерцах. Человеческое ухо (в молодости – важный фактор) может различать звуки в диапазоне от двух до двадцати килогерц, но наиболее эффективно воспринимает звук частотой четыре килогерца. Слух неясыти тоже наиболее эффективен на средних частотах – от трех до шести килогерц. Ученые установили, что на определенных частотах слух совы в десять раз эффективнее человеческого, хотя это зависит от вида совы. Например, для сипух оптимальная частота составляет от семи до восьми килогерц. Слух сов считается в триста раз более острым, чем слух дневных птиц. Но, как и в вопросе зрения, это превосходство не настолько велико при сравнении с людьми или кошками. Как и со зрением, в этом вопросе следует учитывать множество факторов, например, фоновый шум. Охотиться в лесу на слух в ветреную ночь гораздо сложнее, чем ориентироваться в тихую ночь посреди скошенного поля.

Диапазон акустического восприятия сов совпадает с теми шумами, которые издают грызуны, пробираясь сквозь траву или упавшие листья. Если потенциальная добыча настолько глупа, чтобы при этом еще и пищать, то задача совы намного облегчается – с повышением частоты звука способность совы вычислить его источник в пространстве становится заметно выше. Особенно болтливыми созданиями являются землеройки. По ночам они напрочь забывают о соблюдении тишины. Единственное, что останавливает сов от их полного истребления, это, как я уже говорил, отвратительный вкус.

Кроме острого слуха, ночные совы обладают хорошо развитой способностью обрабатывать информацию, поступающую через уши. Они прекрасно фильтруют посторонние шумы и делают очень точные выводы относительно источников звука, которые их интересуют. В их мозгу есть своеобразный «компьютер обнаружения целей», вычисляющий направление и расстояние до привлекательного шороха или соблазнительного попискивания.

Способность к четкому определению усиливается еще и тем, что некоторые виды (в том числе и неясыть) обладают асимметричными ушами: одно чуть больше другого и ориентировано под другим углом. Поэтому, даже когда сова не поворачивает голову, звук достигает ушей с разной задержкой. У неясытей эта асимметрия связана лишь с мягкой внешней «заглушкой», а не с реальными слуховыми проходами в черепе. У других видов сов различия выражены более сильно. Одна слуховая впадина у них заметно больше другой, из-за чего череп приобретает слегка неровную форму.

Совы не только прекрасно приспособлены к ночной охоте. Широта их поля зрения и хорошо развитый слух делают сов исключительно неуловимой добычей. В других частях света это не совсем так, но в Британии у взрослой крупной совы почти нет врагов. Редкий хищник нападает на сов. Я читал о том, как сову из гнезда вытащил канюк, поскольку в той местности было слишком мало кроликов. Сова сражалась насмерть. Она нанесла хищнику очень серьезные травмы, поэтому хищники всегда предпочитают более легкую добычу.

* * *

Поскольку неясытей в Британии довольно много и все они предпочитают держаться на своей территории, орнитологи получили возможность довольно тщательно изучить их образ жизни. Это относится к воспитанию птенцов, привычкам держаться ближе к дому и шаблонам поведения.

Самки и самцы неясыти ищут партнеров на рубеже года, когда им исполняется примерно восемь месяцев. К этому времени они уже переживают свою первую зиму на территории, которую заняли осенью. Ухаживание у всех территориальных плотоядных – занятие довольно нервное, поскольку инстинкт заставляет их бороться, сражаться и гнать прочь всех чужаков. Самцы неясытей почти не отличаются от самок, но пол и характер очень легко определить по голосу. (Некоторые виды сов (к неясытям это не относится) исполняют настоящие дуэты на расстоянии, прежде чем познакомиться друг с другом.)

Часто говорят, что самцы неясыти издают знакомое дрожащее уханье, на которое самки отвечают резкими криками «кии-викк!». Такое действительно случается, но различия не столь характерны. И самцы, и самки способны издавать оба вида звуков, хотя и не во время одной и той же «беседы». Мамбл иногда восклицала «кии-викк!», услышав отдаленное уханье, но чаще всего она именно ухала. Уханье в большинстве случаев означает вопрос, а «киивикк!» – ответ, причем от совы любого пола. (Это означает, что традиционный крик «ту-вит… ту-хууу…» включает в себя и вопрос, и ответ, причем в обратном порядке – следовало бы сказать «ту-хууу… ту-вит».)

Если в «разговоре» все идет хорошо, самец подбирается к самке поближе. И после долгого преследования среди деревьев партнеры наконец-то приходят к согласию и встречаются. С этого момента основную роль в общении начинает играть язык телодвижений. Как только самец и самка неясыти соглашаются сложить оружие и обсудить ситуацию как взрослые птицы, они усаживаются на ветку и приступают к личным переговорам. Ухаживающий самец преподносит самке добычу, чтобы разбить лед. Он издает разнообразные звуки, совершает множество движений, раскачивается и кивает, распускает крылья и топорщит перья, а потом снова оглаживается. Иногда ему удается приблизиться настолько, чтобы ущипнуть самку за клюв.

При удачном стечении обстоятельств самец получает согласие от самки. Тогда он забирается на самку сзади, и природа берет свое. Как и у многих видов птиц, несмотря на страстное желание самца, сам процесс бывает довольно коротким и механическим – об экстазе речи явно не идет. Нам подобный процесс кажется почти невозможным, поскольку он связан со слиянием двух внутренних органов, скрытых перьями, но у сов все получается. Однако, когда кульминация остается позади, пара остается вместе. Птицы сидят бок о бок. Они забывают о прежней подозрительности. Прижавшись друг к другу, совы долго ухаживают друг за другом, оглаживают перышки на лице, голове и шее. Судя по всему, подобное общение доставляет им удовольствие.

Хотя мы не можем с уверенностью сказать, хранят ли совы верность партнерам, но неясыти моногамны. Ученые спорят, но все же большинство считает, что неясыти выбирают себе партнера на всю жизнь, хотя птицы и не проводят вместе весь год. Они часто живут по отдельности – особенно осенью, когда совята уже вылетают из гнезда. Тем не менее, как только пара сформировалась, совы делят охотничью территорию – и это разделение сохраняется на всю жизнь. Птицы охотятся вместе и вместе отпугивают конкурентов. Исследование, проведенное в начале 50‑х годов в Оксфордшире на территории более тысячи трехсот акров (им занимался знаменитый английский специалист по совам, доктор Г. Н. Саузерн), показало, что территория одной пары составляет от тридцати двух до пятидесяти акров – в густом лесу меньше, в смешанном лесу и на открытой местности больше. Размеры территории определяются обилием пищи: на севере Британии территория одной пары может достигать до восьмидесяти акров. Немецкие ученые изучали сов в менее богатом хвойном лесу. В таких условиях территория одной пары достигала нескольких сотен акров. Границы охотничьей территории из года в год почти не меняются, поскольку и самец, и самка яростно защищают их от пар-соперников и от молодых сов, пытающихся осенью найти себе первую территорию.

В Англии пары неясытей устраивают гнезда каждый год в феврале или марте. Год за годом они могут использовать для этой цели одни и те же удобные места на своей территории. Как и в питании, в выборе жилья совы непритязательны. Они не стараются построить гнездо сами. Обычно они предпочитают использовать уже имеющиеся дупла в стволах или пнях – и в этом им помогают дятлы. Иногда совы селятся в заброшенных гнездах других крупных птиц – ястребов-перепелятников, галок, сорок и ворон. Совы могут занять даже старые гнездовья белок. В отличие от сипух, неясыти не терпят соседства людей, но могут поселиться в глухом уголке заброшенного здания. Они с удовольствием используют домики, приготовленные людьми (хотя домики эти должны быть не такими, как для сипух). В хвойных посадках, где на земле много хвои, а также на не слишком лесистых холмах Шотландии, неясыти порой селятся прямо на земле. Такое легкомысленное отношение касается и устройства гнезда. Неясыти не стараются выстелить гнездо чем-то мягким, поскольку птенцы вылупляются из яиц хорошо защищенными густым пухом.

* * *

Обычно самка откладывает от трех до пяти белых сферической формы яиц в течение нескольких дней. Это происходит где-то в середине марта. Самка насиживает яйца меньше месяца, а затем птенцы вылупляются. Во время насиживания самку кормит самец. В зависимости от региона, климата, доступности пищи и других факторов птенцы могут вылупиться в апреле, а то и в июне. Как только вылупляется последний птенец, самцу приходится приносить в гнездо до пары десятков грызунов каждый день – в зависимости от их размера. Каждого совенка нужно ежедневно кормить по несколько раз. Самец должен охотиться еще и для самки, которая остается в гнезде с совятами. Ему необходимо помнить и о себе – иначе ему просто не хватит сил на такой подвиг. Из-за этого самец неясыти охотится от заката до раннего утра, чтобы удовлетворить бесконечные потребности собственной семьи (для самца это нелегкое время, но благодаря этому мы имеем возможность увидеть серую неясыть в сумерки, а порой даже днем).

Совята остаются в гнезде с самкой около трех недель. За это время они должны окрепнуть и поверить в себя. Совята начинают выбираться наружу и осваивать окрестности. Птенцы растут очень быстро, и их аппетит растет пропорционально размерам. В это время даже самый преданный отец не в состоянии прокормить всю семью. И тогда оба родителя начинают охотиться по очереди, чтобы прокормить птенцов, которые все еще целиком зависят от родителей. Это продолжается еще двенадцать недель. Чтобы насытить прожорливых совят, родители за весь период добывают более тысячи грызунов и мелких птиц. Дневные хищники обычно разрывают добычу на части и кормят птенцов мелкими кусочками. Самки неясыти поначалу тоже рвут добычу – по крайней мере отрывают голову, чтобы совята могли приступить к еде. Но вскоре когти и клювы совят становятся достаточно крепкими, и они справляются с разрыванием добычи самостоятельно.

Совята одновременно и бесстрашны, и любопытны. Они проверяют свою силу и бойкость, сначала обследуя ближайшие окрестности, а потом решаются выбраться и дальше – на ветки. Задача родителей осложняется тем, что птенцы отправляются в свои экспедиции в самые разные направления. Это имеет смысл для выживания – громкие требования пищи не привлекают внимания хищника, который может сразу уничтожить весь выводок. Хотя птенцы еще покрыты пухом, у них уже появляются рудиментарные перья на крыльях и хвосте, и перья эти с каждым днем становятся все прочнее. Поначалу совята могут только подпрыгивать, но через неделю становятся более амбициозными. Примерно через две недели они уже переходят от «парашютных прыжков» к коротким перелетам, а потом начинают сознательно летать от одной точки до другой.

Именно в этот период их развития люди могут находить «потерявшихся» птенцов на земле или в кустах. На самом деле птенцы вовсе не потерялись – они просто обследуют территорию. Если у них нет ран, они прекрасно смогут забраться обратно в свое гнездо. Если птенец не ранен, если он не находится в опасном месте, лучше оставить его в покое. К тому же и сам птенец отважно шипит и всячески показывает: он отлично знает, что для него лучше. Поверьте, даже в таком возрасте он знает, что делает.

Примерно через семь недель после вылета из гнезда птенцы неясыти по размерам сравниваются с родителями. Еще четыре-пять недель – то есть апрельские птенцы до середины июля, а майские и июньские – до августа или даже сентября – молодые совы продолжают изучать родительскую территорию. Инстинкт высматривать что-то движущееся и бросаться на добычу является врожденным. Можно подумать, что в этот «подростковый» период птенцы учатся находить и добывать пищу, подражая родителям. Возможно, это и так. Однако, хотя исследований не слишком много, в одном из отчетов говорилось, что совята не добывают пищу для себя, а продолжают полагаться на родителей – они монотонно зовут их с того места, где оказались в ходе своих путешествий. (Как это понятно родителям подростков!) Если этот удивительный отчет справедлив, то молодые совята сталкиваются с жестокой проблемой, когда – примерно через двенадцать недель после первого вылета из гнезда – родители перестают их кормить, а потом и вовсе заставляют отправляться на самостоятельные поиски собственной территории. На данном этапе в конце лета семья распадается. Измученные родители на несколько месяцев расстаются, хотя оба продолжают охотиться на общей территории. С этого момента молодые совы становятся для родителей конкурентами. Такое случается в жизни каждой совы. Однако есть сообщения о том, что подростки иногда остаются вместе с матерями – они сидят поблизости и перекликаются друг с другом, словно разговаривая.

* * *

В дикой природе смертность неясытей меняется от года к году. Региональные различия и сложность сбора статистических данных в густом лесу не позволяют сделать однозначные научные выводы. Подобных исследований публикуется очень мало. Однако совершенно ясно, что выживание птенцов во многом зависит от количества пищи в конкретном регионе, а численность грызунов меняется циклами каждые несколько лет.

Ученые не смогли объяснить, почему это происходит, но совы относятся к тем видам, которые умеют приспосабливать размер выводка к циклам численности грызунов в своей местности. В очень плохие годы неясыти могут вообще не откладывать яиц, в сложные годы выводки бывают небольшими, и один или несколько птенцов становятся жертвами конкуренции в гнезде. А в хорошие, сытные годы выводки у сов большие, и очень мало птенцов погибает до полного взросления. Обилие пищи ускоряет рост птенцов. Исследования показывают, что совы, которые вывелись раньше, обычно живут дольше – возможно, потому что они самые сильные и самостоятельные. Они успевают окрепнуть до наступления холодов.

Хотя неясыти яростно защищают свои гнезда и птенцов и готовы атаковать человека, если видят в нем угрозу (не один натуралист лишился глаз из-за нападения сов), совята оказываются легкой добычей хищников, когда начинают исследовать свою территорию. Во время первых неловких вылазок они подвергают себя большому риску со стороны галок, ястребов-перепелятников, ястребов-тетеревятников, канюков и лис. Естественно, что степень этой опасности также зависит от количества мелких грызунов. В некоторой степени рацион хищников пересекается с рационом сов; если грызунов достаточно, то хищники не представляют угрозы для сов. Когда же грызунов мало, хищники не брезгуют совятами.

Датский орнитолог вычислил, что в небогатый на полевок год тридцать шесть процентов совят в его регионе (в частности те, что вывелись позже) погибает, не успев стать самостоятельными. Подавляющее их большинство становится жертвой хищников, преимущественно лис. Исследование, проведенное в хвойном лесу на севере Англии в год, когда грызунов было особенно мало, показало поразительно высокий уровень смертности птенцов неясыти – девяносто одна целая семь десятых процента! Однако Оксфордширское исследование, которое я уже упоминал, показывает, что в сытый год смертность к концу июля может составить всего четыре процента и не превышает шестнадцати процентов.

Смертность молодых сов после того, как они оставляют родителей и начинают искать собственные территории, гораздо выше и, возможно, составляет до шестидесяти процентов в первые шесть месяцев самостоятельной жизни. Первые недели часто связаны с драками – или хотя бы с убедительными угрозами в адрес соперников (а неясыти чаще предпочитают драться, чем идти на откровенный блеф). Громкое уханье осенними ночами – это крики родителей, прогоняющих своих отпрысков, а также взрослых сов, предупреждающих о том, что территория занята. Одновременно молодые совы должны научиться искать себе пропитание, и делают они это путем проб и ошибок.

Если им повезет и они окажутся достаточно бесстрашными, то они найдут или отвоюют территорию поблизости – возможно, прежний хозяин умер, и территория осталась свободной, а может быть, количество молодых сов в регионе невелико, и конкуренция тоже невысока. Замечено, что, когда хозяин территории умирает (известно, что после смерти одного из партнеров второй переживает его ненадолго), свободную территорию не всегда занимают ближайшие соседи. Успех охоты неясытей зависит не столько от площади, сколько от хорошего знакомства со своей охотничьей территорией. Поэтому освободившиеся участки более привлекательны для молодых сов, которые ищут свою первую территорию, чем для сложившейся пары.

Сове нужно съедать в день такое количество пищи, которое составляет примерно двадцать процентов ее веса. (Подумайте об этом, когда в следующий раз будете вставать на весы. Мне понадобилось бы пятнадцать с половиной килограммов еды ежедневно – столько весят семь томов Британской энциклопедии.) Если молодым совам не удается наловить достаточно добычи, чтобы набраться сил для ночной охоты и жизни в условиях осени и зимы, то они обречены на голодную смерть. Даже если они быстро овладевают охотничьими навыками, из-за конкуренции им приходится уходить далеко в поисках постоянной территории. Порой совы забираются очень далеко. Один британский совенок, который вывелся 1 мая в Нортумберленде, в ноябре оказался в ста десяти километрах от этого места, в Дамфризшире.

Даже для молодых сов, которые нашли себе территорию и начали собирать необходимую информацию, обследуя ее дерево за деревом, метр за метром, первая зима представляет серьезную опасность. Молодым совам угрожают и голодные хищники, и настоящий голод. Точных данных о популяции британских неясытей нет, но статистика, собранная в континентальной Европе, весьма печальна. Шведские ученые установили, что смертность молодых сов достигает шестьдесят семь процентов в первый год и сорок три процента во второй. То есть из ста птенцов лишь девятнадцать доживает до третьего года. Первая зима – это самое большое испытание для молодых сов, но им требуется не один год, чтобы стать настоящими хозяевами территории, которая способна их прокормить. (Можно предположить, что относительно высокая смертность во второй год связана с неспособностью найти партнера и увеличить свою территорию в начале года.)

* * *

Несмотря на репутацию вестников смерти и несчастья, только один вид британских сов постоянно подвергался преследованию со стороны человека, который видел в них соперника в борьбе за ресурсы. Но процесс этот был долгим и довольно недавним. С середины XIX века все британские хищные птицы, дневные и ночные, истреблялись смотрителями охотничьих угодий. Считалось, что это необходимо для защиты птенцов пернатой дичи, которых растили на потребу охотникам. Масштабы этой колоссальной (и, как выяснилось, бессмысленной) бойни стали сокращаться, когда в 1954 году хищные птицы оказались под защитой закона.

Первый акт о защите птиц был принят в 1954 году и пересмотрен в 1967 году. В 70‑е годы выяснилось, что неясыти вовсе не истребляют птенцов пернатой дичи – соответствующие исследования проводились совместно обществами защиты птиц и спортивными организациями. Даже если предположить, что собранные данные не точны, исследования показали: жертвами хищных птиц становится всего пять процентов птенцов, тогда как пятьдесят процентов оканчивает свою жизнь в пастях таких наземных хищников, как лисы, собаки, кошки и норки. Сотрудничество защитников природы и охотников еще больше сократило это соотношение.

Однако это заблуждение явилось настолько стойким, что даже сегодня некоторые неясыти оказываются жертвами незаконных, несправедливых и варварски жестоких ловушек. К счастью, поскольку неясыти почти никогда не едят падаль, они не становятся жертвами отравленных приманок, которые смотрители все же разбрасывают по лесу, убивая значительное количество других хищников – особенно в Шотландии. И снова, даже если сельскохозяйственные химикаты и повышают смертность хищных животных, то неясыти подвержены их воздействию в меньшей степени, чем сипухи, потому что они охотятся преимущественно в лесу и парках, а не на обрабатываемых полях, где используются эти химикаты.

На большинстве британских земель основную угрозу для сов представляют действия человека. Совы наталкиваются на провода, проволочные изгороди и даже на автомобили. Они охотятся практически так же, как парящие в высоте канюки. Но дневные птицы охотятся днем, ночные же полеты на небольшой высоте подвергают сов особой опасности. В одном из отчетов говорилось, что на тридцатикилометровом отрезке дороги в Дорсете за шесть месяцев погибло семьдесят шесть сов – и это только те, трупы которых были обнаружены на дороге или рядом с ней. Однако, несмотря ни на что, исследования показывают, что британская популяция серой неясыти остается относительно стабильной в последние десятилетия, а ежегодная смертность взрослых птиц составляет примерно двадцать процентов. Такие цифры убедительно доказывают: достаточное количество этих сов размножается и создает семьи, поддерживая национальную популяцию.

Однако жизнь каждой совы в дикой природе полна риска. Хотя одна окольцованная неясыть сумела достичь поистине удивительного возраста в двадцать один год и пять месяцев, обычно совы живут не дольше пяти лет. В зависимости от вашей эмоциональной реакции на природу, вы можете считать жизнь дикой совы жестокой и грязной, а можете думать иначе. Но, как бы то ни было, жизнь эта коротка. Мне приятно думать, что Мамбл избежала необходимости участвовать в этой безжалостной лотерее.

Часть V

Своенравная Мамбл

К началу 1979 года Мамбл стала совсем взрослой совой в роскошном оперении. За это время мы с ней уже привыкли к заведенному порядку вещей. В дикой природе сова уже нашла бы и начала защищать собственную охотничью территорию. Полагаю, что в первые месяцы совместной жизни сова видела во мне кормильца, то есть мать. Но не начнет ли она теперь видеть во мне соперника, пытающегося вторгнуться на ее территорию? Нужно внимательно следить за ее поведением и отношением не только к себе, но и к другим людям.

* * *

Дневник

8 января 1979 года (Мамбл около девяти месяцев)

Мамбл достаточно дружелюбно относится к гостям. Я не замечаю агрессивной реакции при нарушении ее территории. Впрочем, ожидая гостей, я никогда не выпускал ее летать по квартире – в дверь мог позвонить консьерж. Кроме того, было глупо рисковать – сова могла неожиданно вылететь в дверь, открытую для очередного гостя, преодолеть коридор и врезаться в дверь пожарной лестницы.

Если гость уже пришел, устроился и просит принести сову из балконной клетки, я всегда предупреждаю, что это может оказаться весьма своеобразным опытом. Мужчины обычно отмахиваются от моих слов. Их снедает любопытство, им хочется проявить себя настоящими мачо. Действительно, когда я вношу сову в квартиру и выпускаю на свободу, она никогда не демонстрирует явной враждебности. Она может взлететь на дверь и посматривать оттуда на гостей. Но чаще всего она просто занимается собственными делами, не обращая ни на кого внимания. И все же нам с гостями приходится проявлять осторожность при перемещении по квартире.

Мамбл может устроиться под телефонным столиком в дальнем конце коридора и не обращать на нас внимания. Но когда кто-нибудь соберется пройти по коридору между гостиной и кухней, он должен быть готов к тому, что сова способна на огромной скорости вылететь из-под столика и атаковать его ноги. Учитывая то, что гостю предстоит сделать всего пару шагов по коридору в полтора метра, реакция совы поражает своей стремительностью. (Я представляю себе, как в ночном лесу множество мышей и полевок погибает, даже не понимая, что их поразило.) Не знаю, привлекают сову ноги или все те же шнурки. Если – как это обычно и случается – человек останавливается, чтобы не наступить на сову, Мамбл в последнюю минуту подскакивает и приземляется уже за его ногами, словно разочарованная тем, что ей испортили все веселье. А потом она быстро возвращается в засаду, поджидая, когда гость пойдет обратно из кухни и можно будет сделать очередной бросок. Моему другу Уиллу это страшно нравится. Он считает такие проделки проверкой собственной спортивной формы. Другие гости немного пугаются и предпочитают оставаться в кухне, пока я не выйду в коридор и не приму удар на себя.

* * *

Если через какое-то время Мамбл решала познакомиться с гостями поближе, она могла выбраться в комнату и повести себя крайне недружелюбно. Милая внешность совы обманчива. Гости обычно ожидали от Мамбл более пассивного поведения, чем ей было свойственно. А она порой относилась к ним с той же фамильярностью, что и ко мне. Она пыталась сожрать их шнурки, а то и затеивала «охоту на мышей» на диване за их спинами. Мамбл прыгала, пиналась и расправляла крылья. В первые месяцы жизни в квартире она могла случайно приземлиться на плечо гостя и начать пощипывать его ухо или волосы. Но теперь она могла спланировать и прямо на голову. Учитывая род моих занятий, в моей квартире было несколько старых военных касок, и я начал предлагать эти головные уборы гостям, когда Мамбл находилась на свободе. Такие каски могли уберечь гостей от неприятных случайностей и напоминали людям, что сова – это не просто мягкая игрушка.

Не помню, сколько именно было Мамбл в тот выходной, когда ко мне пришли мой сосед и старые приятели Джерри и Уилл. Уилл захватил с собой своего американского друга Говарда. Говарда ничуть не удивила моя эксцентричность в выборе домашнего любимца. Я знал, что хотя внешне Говард напоминал тихого и воспитанного продавца книжного магазина, на самом деле он был капитаном американского воздушного десанта и отличился во Вьетнаме. И он был абсолютно лысым! Мне не хотелось подвергать его очередной опасности, поэтому я решил все-таки достать свои старые каски.

Мои гости сидели в рядок на диване с бокалами, и тут на двери гостиной появилась Мамбл. Она с любопытством посмотрела на трех потрепанных железных черепах на диване, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом она сделала выбор и спикировала на среднюю. Скрежетнув когтями по боевому шлему Джерри, сова покачалась и кое-как уселась на каску. Разговор прекратился. Мы все с интересом уставились на Джерри. Он героически улыбался, но все же поднял глаза, чтобы понять, что происходит, при этом инстинктивно откинув голову назад. Его каска была швейцарской, образца 1918 года, и больше всего напоминала средневековый салад (глубокий шлем с подвижным забралом и жесткой затылочной частью). Его передняя часть была довольно покатой. Когда каска сдвинулась, Мамбл, естественно, сделала шаг вперед, чтобы не свалиться назад. В результате передняя часть шлема практически горизонтально расположилась под ее лапками. Клик-кликети-клик… Джерри сидел молча, без движений. Его взгляд был устремлен вверх.

Мамбл медленно и с достоинством наклонилась вперед и заглянула под кромку каски. Сначала Джерри увидел блестящие кончики четырех острых, как бритва, когтей, уцепившихся за кромку каски. Затем между расставленными лапками опустилась голова совы, и большие круглые глаза уставились прямо на него. Мамбл замерла. Ей явно было интересно, и она обдумывала следующий шаг. Не могу вам описать выражение лица Джерри в этот момент. Мы не смогли сдержаться и расхохотались. Сова взмыла в воздух, и мы с Джерри вздохнули с облегчением.

* * *

В январе и феврале неясыти спариваются и устраивают гнездо. Несмотря на то, что мы жили в центре города, в первую зиму Мамбл удалось привлечь внимание нескольких заинтригованных самцов.

Дневник

17 января 1979 года

Прошлой ночью на балконе был какой-то шум. То же самое повторилось сегодня, когда Мамбл проснулась вечером. Откуда-то прилетела дикая сова, по-видимому, самец. Он постоянно ухал, а Мамбл ему вторила.

Крик длился около пяти секунд, а потом совы повторяли: «Ху-у-у-у! Хуу, хуу-хуу, ХУ-У-У-У-У!»

Прошлой ночью мне пришлось три раза подниматься и выходить на кухню, чтобы успокоить сову – в полночь, в час и в два. Я волновался, что эту перекличку услышат соседи и решат проверить, с чем связан шум. К счастью, они так и не докопались до истины. И неудивительно – вряд ли кто-то в здравом уме подумает, что парень из сороковой квартиры завел на кухне сову.

22 января

Летая по квартире этим вечером, Мамбл продолжала переговариваться с дикой совой. Хотя я гостя не слышал, она его явно слышала. Она перелетала от окна к окну, переступала с лапы на лапу возле панорамного окна, а потом взлетала на подоконники, покрикивая и пристально глядя вдаль. Затем она уселась на свою бочку на подоконнике (я специально купил для нее керамический бочонок с рекламой какого-то пива) и начала ухать так монотонно, что я решил задернуть шторы и пересадить ее в другое место. Когда я вернулся с кухни, Мамбл раскрыла крылья и накрылась ими, напоминая огромную ночную бабочку. Сова неподвижно сидела между двух штор и пыталась что-то разглядеть за ними.

1 февраля

Около девяти вечера Мамбл начала суетиться в гостиной. Сова явно была чем-то взволнована и вела себя не так, как обычно. Я подошел поближе и попытался ее успокоить. Она пробежала мимо меня к стеклянной двери балкона и начала яростно ухать. Проследив за ней взглядом, я увидел на балконе еще одну сову, видимо, самца. Резкое поведение Мамбл его не напугало, а скорее заинтересовало. («Класс! А ты горячая штучка!» – явно думал он. Мне представился этакий франт с прилизанными волосами, тонкими усиками, букетом цветов в одной лапке и коробкой засахаренных мышей – в другой.) Заметив меня, он взлетел, но все же немного помешкал, и это промедление показалось мне особо оскорбительным. Судя по всему, не я один считаю Мамбл хорошенькой.

4 февраля

После нескольких неспокойных ночей я придумал способ помешать Мамбл перекрикиваться с потенциальными женихами, появление которых она воспринимала как посягательство на свою территорию. Я решил просто позволить ей свободно летать по квартире всю ночь, хотя это могло показаться странным. Может быть, ей не нравится сидеть взаперти в ночной клетке, не имея возможности защитить свою территорию от нагло вторгшейся другой совы? Я решил вечером накормить ее пораньше и проследить за ночным поведением. Если она будет вести себя спокойно, то я посажу ее в ночную клетку попозже. Но если она будет беспокоиться и шуметь, я просто оставлю ее в квартире, предоставив в ее распоряжение гостиную, кухню, ванную и коридор. Надеюсь, это ее немного успокоит, и утром я обнаружу ее дремлющей на двери ванной.

Усаживая сову в ночную клетку, я обычно накрывал ее старым одеялом и отправлялся спать. От этого она становилась гораздо спокойнее. Я испытывал чувство вины, но только так можно было защитить ночной сон соседей и обеспечить Мамбл безопасность. Утром, когда я снимал одеяло и открывал клетку, она запрыгивала на жердочку у порога, здоровалась со мной, а потом устраивалась на моем плече и сидела там несколько минут. Пока я ходил по кухне, ставил чайник и заваривал кофе, сова окончательно просыпалась и забывала о том, что провела ночь в закрытой клетке.

19 марта

К балконной клетке я вышел около восьми вечера, чтобы забрать Мамбл в дом. Сова вела себя неспокойно, распушала перья и переступала с лапы на лапу. Выйдя на балкон, я услышал неподалеку уханье. Попав в клетку, я открыл корзинку и стал ждать, когда Мамбл в нее запрыгнет. И вдруг мимо балкона пролетела очень крупная неясыть. Сова летела медленно и бесшумно. Я был уверен, что это самец, и он смотрит прямо на нас. Дело происходило на высоте около двадцати восьми метров над уровнем земли. Мамбл яростно крикнула и начала метаться по клетке. Я предпочел ей не мешать – довольно непросто было уклониться от ее непредсказуемых движений в клетке размером со шкаф. Через пару минут ухажер скрылся из виду, Мамбл понемногу успокоилась, и мне удалось уговорить ее прыгнуть в корзинку. Но и там она недовольно встряхивалась и что-то бормотала.

* * *

Оживленные события последних двух месяцев дали мне возможность записать разнообразный лексикон моей совы. Я выделил шесть основных сигналов, хотя каждый из них может интерпретироваться по-разному:

1. Обычный дневной разговорный вибрирующий «квиипс» и монотонное бормотание, обычно на повышающейся ноте.

2. Долгий, переливчатый боевой клич индейцев, который сова издает в клетке, увидев мое приближение; тот же звук она издает, когда осторожно исследует какой-то темный уголок или нору: ровное, монотонное «ву-у-у… ву-у-у… ву-у-у», печальное и однообразное.

3. Раздраженное чириканье, когда я не спешу накормить ее или требую от нее того, чего ей делать не хочется – например, усаживаю в корзину-переноску по утрам, хотя она еще к этому не готова.

4. Нечто вроде «свистка чайника перед закипанием»: этот звук говорит о том, что сову что-то оскорбляет – например, по откосу расхаживает голубь. Этот звук начинается с того, что сова ссутуливается, распушает перья на горле и начинает быстро и угрожающе повторять: «Сквер? Сквер? СКВЕР! СКВЕР-Р-РК!»

5. Обычный крик, отпугивающий других сов, по сягающих на территорию: «ХУ-У-У-У! Хуу, хуу-хуу, ХУ-У-У-У-У!»

6. «Кии-викк! Кии-викк!» – обычная реакция на крики другой совы. Похоже, предположение о том, что Мамбл использует этот крик для отпугивания, оказалось правильным, потому что она действительно отвечает на крик чужака, которого я не слышу.

Около десяти вечера Мамбл, сидя на подоконнике, исполнила настоящий гитарный рифф № 6. Она сидела совершенно спокойно и невозмутимо, но вдруг начала переступать с лапы на лапу и вглядываться в темноту, а потом издала резкий крик: «Вук! В-в-вукк! ВВУ-У-У-К-К-К!» Затем она неожиданно успокоилась, не переходя на полное крещендо, и продолжила тихо, сердито бормотать на уже другой ноте, очень презрительно и раздраженно: «Ввак-к-к… ввакк… ввак-к-к…»

* * *

Спокойнее всего реагировала на перепады настроения Мамбл моя секретарша Джин. В начале июня 1979 года мне понадобился недельный отпуск – я хотел вместе с моим братом Диком отправиться на двадцатипятилетие высадки в Нормандии. Ветераны и энтузиасты организовали пробег по Нормандии на сотне старых военных автомобилей – от мотоциклов и джипов до самоходного противотанкового орудия М10. Естественно, что взять сову с собой за границу и возить ее в багажнике старого бронеавтомобиля было немыслимо. Даже у британской эксцентричности есть пределы. Примерно в то же время Джин нужно было взять на несколько дней отгул, и она смело вызвалась присмотреть за моей совой.

Я тщательно объяснил ей все необходимое. Она была уверена, что со всем справится. Мы устроили двадцатичетырехчасовой процесс передачи обязанностей, чтобы Джин и Мамбл поближе познакомились. Фотография Джин с совой на ноге напоминает мне о том, что Мамбл согласилась терпеть ее присутствие без особой суровости. Но на снимке обе смотрят друг на друга весьма подозрительно. Помню, очень тревожился о том, что произойдет, когда они останутся наедине на несколько дней, а я окажусь вдали и не смогу даже позвонить (все происходило до появления мобильных телефонов и электронной почты).

Я показал Джин, где хранятся продукты для людей и сов, научил ее разделывать крохотный трупик из морозилки: оттаивать его в миске с горячей водой, а потом посыпать специальной биодобавкой. Эта добавка SA37 содержала различные минералы, витамины и микроэлементы, ее рекомендовали для всех домашних любимцев в периоды стресса, которые могли пагубно сказаться на здоровье. Я не считал, что Мамбл переживает стресс, но в справочнике выяснил: она скоро начнет линять, и хотел, чтобы этот период она пережила с минимальным для себя ущербом. Я продемонстрировал Джин, как сажать Мамбл в корзину-переноску, как действует дверь клетки на балконе, оставил ей защитную каску, одежду, перчатки и очки.

Первый опыт взаимодействия с балконной клеткой дался Джин нелегко.

В Нормандии было прекрасно. Я навсегда запомню первый вечер в баре в Сент-Мер-Эглиз. Хозяин бара поднял из постели свою бабушку, чтобы та помогла приготовить чипсы для пятидесяти мужчин. Один из нас, неожиданно поддавшись усталости и эмоциям, протолкался через толпу, вышел на улицу и улегся на свежем воздухе, использовав тротуар в качестве матраса. Никогда не забуду солнечное утро на пляже Юта, когда мы рыскали в поисках сувениров. К своему удивлению, я обнаружил там не только гильзы, но и воротник от полевой куртки американского десантника – он был зажат между двумя небольшими камешками прямо возле берега.

А потом пошел дождь. Он шел, и шел, и шел… Единственным утешением стал замечательный кальвадос и очаровательные подружки двух дружелюбных голландцев, которые следовали за нами на старом «додже» медицинской службы. Подружки выглядели куда лучше моих спутников мужского пола. Белый автомобиль разведки M3A1, который мы окрестили «загоном для свиней» за солидную вместительность – туда помещались шестеро крупных англичан вместе со всем вооружением, – несколько раз ломался, что доставляло Дику истинное удовольствие (он всегда ценил возможность покопаться в какой-нибудь машине). Когда это случалось, мне – как и моей сове – всегда хотелось забраться повыше, где можно было покурить, любуясь ногами брата, торчащими из-под самых разных частей заглохшей четырехтонной махины из стали оливкового цвета.

До сих пор не знаю, как ему удалось довезти нас до парома и отправить домой. В последнее утро снова выглянуло солнце, но все мы, кроме Дика, мучились от ужасного похмелья. Вид Булонских доков вселил в нас энтузиазм. Помню, как сидел на тротуаре с одним из моих спутников и грыз чипсы, купленные на последние франки. Мы ждали, когда Дик явит нам очередное чудо – и он не обманул ожиданий. Последний триумф заключался в том, что он договорился о прокате машины в обмен на обещание тайно перевезти через Ла-Манш огнемет военных времен, который кто-то приобрел в качестве сувенира.

Нам повезло. Когда мы высадились в Дувре, таможенники настолько впечатлились видом дурно пахнущих мужиков, вповалку спящих на полу грязной военной машины среди столь же грязных одеял и остатков пищи, что нас пропустили без досмотора. А ведь остальным пассажирам пришлось куда хуже – к ним такой снисходительности не проявили.

Когда я, наконец, добрался до дома, Джин оказалась цела. Она не рассказывала ни о каком кровопролитии, и Мамбл тоже чувствовала себя неплохо. («Смотри-ка, какой красоткой стала Мамбл. Добавка SA37 пошла ей на пользу!») Выяснилось, что главной проблемой стал мой холостой сосед. Встретив Джин в лифте, он стал настойчиво ухаживать за ней, и ей нелегко было отделаться от нежеланного поклонника. В квартиру она его не впускала и перекрикивалась с ним через закрытую дверь, пытаясь найти убедительное объяснение своему нежеланию эту дверь открывать.

* * *

Несмотря на поведение совы в сезон спаривания, я не был уверен в том, как Мамбл отреагирует на других сов с течением времени. Я решил, что простейший способ проверить это, не подвергая никого риску, это съездить в выходные на «Уотер-ферм» и познакомить ее с миролюбивым Уолом. В субботу утром я собрался и поставил открытую корзинку-переноску на стол в кухне. Мамбл тем утром вела себя довольно тихо. Она посмотрела на корзинку и мгновенно запрыгнула в нее без всяких уговоров. Я спустился в гараж, открыл машину, поставил корзинку в выстеленный пленкой багажник и открыл ее. Я заметил, что сова какая-то сонная, и глаза у нее затянуты пленкой. Впрочем, она быстро встряхнулась и уверенно устроилась у меня на плече. (Днем неясыти сидят, прислонясь к чему-нибудь. Мои плечо и голова выполняли роль толстой ветки и соседнего с ней ствола дерева.)

Так сова просидела около сорока пяти минут – мы ехали по оживленным в субботу торговым улицам южного Лондона, постоянно останавливаясь на светофорах и пробираясь между заполненными людьми тротуарами. Так мы протащились несколько километров, а потом выехали на трассу, которая повела нас прямо в Кент. И при этом я был уверен, что ни один человек не замечал, что я еду с совой на плече. Даже пассажиры машин, останавливающихся рядом со мной, которые должны были бы обратить на это внимание и хоть как-то заинтересоваться, оказались полностью безразличны. Мамбл пару раз ущипнула меня за ухо, потом спустилась на застеленный пластиком пол за моей спиной, но решила вернуться в корзинку, где и провела следующие два часа. За всю дорогу она не издала ни звука.

Все время, что сова провела в одном из свободных вольеров Дика, она была сонной и вялой, и даже ела неохотно. Ее раздражал яркий солнечный свет, играющий на траве и на поверхности пруда, раздражало соседство с курами и утками. Когда Эврил принесла на руке Уола и показала сов друг другу через проволочную сетку, Мамбл ссутулилась и укуталась крыльями, как делала дома, услышав крик чужой совы. Но она не стала нервничать и нападать на Уола. Может быть, она понимала, что находится на его территории?

Как бы то ни было, эксперимент не удался. Я решил повторить его в ближайшее Рождество, когда мы собирались провести на «Уотер-ферм» целых пять дней. Свободный вольер находился под открытым небом, а погода выдалась ужасная, и я был очень благодарен своему племяннику Грэму за то, что он помог мне натянуть пленку над крышей и закрыть одну стенку вольера, чтобы защитить Мамбл от дождя. Я давно понял, что плохая погода ее не беспокоит. Оказавшись на балконе в грозу, Мамбл относилась к этому совершенно спокойно. Она вылезала из своего убежища и усаживалась на самую крайнюю жердочку, чтобы насладиться брызгами дождя. А молнии вызывали у нее такой же восторг, с каким дети смотрят на фейерверк.

В соседнем вольере жила полудикая пара серых неясытей, так что Рождество обещало быть интересным. Мамбл была совершенно счастлива такому соседству. Она с интересом болтала с этими совами, не проявляя явной враждебности. Гораздо больше беспокоились неясыти, часто прячась от нее. Когда Мамбл слышала, что они двигаются и пытаются сбежать, она начинала пристально за ними следить. Своих цыплят она поедала с отменным аппетитом и даже купалась, несмотря на плохую погоду. Несколько вечеров три совы пели хором. Больше всех шума производила Мамбл. Поскольку совы находились всего в паре метров и обычно видели друг друга, вряд ли они пытались запугать друг друга. Скорее всего, они вместе отпугивали других сов.

Когда мы вернулись домой, мне стало ясно, что встреча с временными соседями повлияла на поведение Мамбл.

Она никогда не была грубоватой, но три-четыре дня вела себя довольно высокомерно, требовала еды и ухала не так и не там, где всегда. Конечно, такое отсутствие дружеских чувств меня немного расстроило, но я утешался тем, что, если со мной что-то случится, Мамбл без особых проблем сможет устроиться в чьем-нибудь вольере.

* * *

Несмотря на довольное вежливое общение с Джин, когда та в июне согласилась последить неделю за Мамбл, после осени 1979 года мне стало ясно, что поведение совы становится все более территориальным. Отношение ее ко мне не изменилось. Я по-прежнему мог знакомить ее с настойчиво желавшими такой встречи гостями, когда те устраивались на диване в гостиной. Но если кто-то приходил, когда сова свободно летала по квартире, она воспринимала это как вторжение в ее личное пространство и вполне могла спикировать на голову нежеланного гостя. Военные каски меня выручали, но пару раз мне приходилось быстро ловить сову и запирать ее в кухне. Там она начинала подпрыгивать и царапать дверь, возмущенно ухая и кидая на нас яростные взгляды из-за стекла. Это было неприятно. Некоторые гости воспринимали такое отношение очень лично. Кроме того, мне было трудно готовить для них кофе.

Осенью 1979 года поведение Мамбл по отношению к гостям стало абсолютно нетерпимым. Как-то вечером я готовил ужин для Грэма. Племянник сновал между кухней и гостиной, принося столовые приборы, вино и прочее. Мамбл сидела на двери, наблюдая за тем, как он проходит мимо. Раньше она всегда относилась к нему если не дружелюбно, то по крайней мере вежливо и отстраненно. Но в тот вечер Грэму явно не понравился ее взгляд: «Мне кажется, она что-то замышляет». И предчувствие его не обмануло. Когда Грэм проходил мимо нее в следующий раз, он почувствовал резкий удар в основание черепа. Удивленный, он поднял руку. На руке оказалась кровь. Увидев, что Мамбл вернулась на дверь и снова прицеливается, Грэм испытал смешанные эмоции. С одной стороны, сова казалась пушистой и милой. Это был домашний любимец дяди. С другой стороны, она только что клюнула его до крови и явно собиралась это повторить. Времени у него хватило лишь на то, чтобы схватить пустую картонную коробку и воспользоваться ею как щитом. Это сработало, но Мамбл тут же зашла на следующий круг.

Услышав его крик, я выскочил в коридор с деревянной ложкой в руке. Увидев племянника в картонной коробке на голове, я, к своему стыду, расхохотался. Грэм до сих пор помнит мой смех и то, как я повторял: «Надо же, она никогда не делала ничего ПОДОБНОГО!» Так ведут себя хозяева собак, пытающиеся утешить жертв своих любимцев и внушить им, что они сами виноваты в неподобающем поведении. Мамбл пришлось поймать и поместить в клетку на балконе. Но Грэм вспоминает: чувство облегчения омрачалось печалью из-за того, что ему больше никогда не удастся так тесно общаться с этим прекрасным диким созданием.

Несмотря на явные свидетельства того, что моя сова – пожалуй, чуть запоздало – овладела всеми взрослыми инстинктами и готова защищать свою охотничью и гнездовую территорию, признаюсь, я поверил в это не сразу. Впрочем, долго прятать голову в песок мне не удалось. И это произошло, когда ко мне пришла моя подруга Белла. Раньше Мамбл благосклонно позволяла ей погладить себя и немного поворковать над ней. И на этот раз Белла, как обычно, потянулась к сове, сидевшей на двери. Мамбл мгновенно спикировала ей на голову, как пушистый кирпич, с выставленными когтями. Когда я осматривал голову Беллы, дабы убедиться, что она не пострадала, подруга с прямотой, принятой на Северном Кавказе, где она выросла, высказала все, что думает о существе, которое раньше казалось ей живой плюшевой игрушкой.

Урок оказался предельно ясен. Двух толкований быть не могло. Мамбл больше не непредсказуемая, но все же очаровательная игрушка, которую можно всем показывать и с которой можно играть. Она стала взрослой, опасной птицей, защищающей свою территорию и признающей только одного хозяина. С этого дня и до конца ее жизни я никогда не позволял кому-либо находиться с ней в одной комнате.

Много лет спустя мы с Диком провели эксперимент (на Дика я надел надежный защитный шлем). Мы с братом очень похожи – у нас одинаковый рост, сходное телосложение, мы оба носим бороду. Он – опытный сокольник и умеет обращаться с птицами. Их общество его не пугает. Мы провели довольно много времени в том же помещении, где стояла ночная клетка Мамбл. Я не стал накрывать ее одеялом, чтобы птица привыкла к Дику. Как только я открыл клетку, она набросилась на Дика, но позволила мне поймать ее и снова посадить в клетку. Наши отношения были только нашими, и чужим в них места не оставалось.

* * *

Изредка я нарушал свое правило никогда не впускать Мамбл в мою спальню и кабинет. В спальне находилось большое настенное зеркало с хорошим освещением. Только здесь я мог попытаться сфотографировать сову на своем плече. Поскольку в комнате помещались только двуспальная кровать и кресло, и для совы не было ни привлекательной жердочки, ни вида из окна, отличающегося от вида из гостиной, она обычно спальней не интересовалась.

Исключением стал случай, когда я менял пододеяльник, а сова свободно летала по квартире. Это всегда непростое занятие в столь тесной комнате. Сменить пододеяльник, не открыв двери, было просто физически невозможно. Когда Мамбл увидела, как я сражаюсь с непокорным постельным бельем, она тут же решила, что это новая игра, изобретенная исключительно ради ее развлечения. Поскольку ее всегда привлекали отверстия и туннели, большой мешок, наполовину натянутый на одеяло, сразу же показался ей соблазнительной игрушкой. При первой же возможности она подскочила ко мне и забралась внутрь. Ухая, как дикий команч, Мамбл попыталась добраться до самого дальнего угла. Ей страшно понравилось скакать по гладкой поверхности мягкого одеяла под тонким, полупрозрачным тентом, накрывающим ее с головой. Она проскакала туда и обратно, и лишь потом я сумел поймать ее и выгнать на кухню. Но ее когти оставили заметные следы на постельном белье.

Как любому любящему родителю, мне было очень трудно устанавливать для совы правила поведения и настаивать на их соблюдении. Как-то раз я работал дома и проявил слабость – впустил сову в свой кабинет. (Всегда хочется показать домашнему любимцу что-то новое, хотя бы ради того, чтобы понаблюдать за его реакцией.) Я не помню всех деталей, но тем утром она вела себя исключительно хорошо, и я подумал: «Ну что случится? Какой вред она может принести?» Конечно, стоило один раз проявить слабость, как за первым разом последовал второй.

Вскоре я утратил авторитет, а Мамбл мой кабинет показался гораздо более интересным местом, чем спальня. Комната была большой, с приглушенным освещением. Мой стол стоял у окна, выходившего на балкон с видом на ее клетку. В комнате находился большой встроенный шкаф с дверцей-купе, такой же, как в коридоре, который она просто обожала. Но в шкафу в кабинете хранилась старая военная форма. На стенах висели книжные полки, а в углу стоял манекен в парадной форме Иностранного легиона. К моему облегчению, Мамбл сочла большие малиново-зеленые эполеты на плечах манекена неудобной жердочкой. Эти коллекционные предметы – подарок ветерана, прошедшего две войны, были мне очень дороги, и мне не хотелось, чтобы сова изодрала их или испачкала. В шкафу и на полках оказалось много интересных щелочек и отверстий, куда можно было протискиваться и прятаться. Попадая в кабинет, Мамбл быстро находила себе уютный темный уголок, где можно устроиться. Пока я редактировал тексты с карандашом, проблем не возникало. Но стоило мне начать печатать…

Поколение цифровой эпохи даже не представляет себе, что такое пишущая машинка. Хочу сказать, пишущая машинка с металлическими клавишами производила больше шума, чем пластиковые клавиатуры компьютера. Лист бумаги заправлялся за цилиндрический валик, закрепленный в верхней части, а каретка в процессе печати перемещалась справа налево. Когда вы доходили до конца строки, каретка останавливалась с характерным звуком, вы брались левой рукой за рычаг и резко отводили его, чтобы каретка вернулась в исходное положение, перейдя к следующей строке. В общем, на столе стояло устройство с торчащим из него листом бумаги, которое издавало ритмичный занятный звук и постоянно двигалось из стороны в сторону. Ну чего еще может желать любознательная молодая сова?

Когда Мамбл решила исследовать машинку в первый раз, она подобралась сзади и потрогала аппарат когтями, подняв крылья, словно собиралась прыгнуть в цветочный горшок (ее любимая игра). Я печатаю довольно быстро. В процессе работы я полностью сосредотачиваюсь. Когда сова на скорости рухнула прямо на машинку, пара клавиш ударила ее по хвосту, прежде чем я смог остановиться. Касание длинных рычагов сове явно не понравилось – особенно в тот момент, когда она пыталась сосредоточиться на поедании бумаги, находящейся прямо перед ней. Поэтому сова огорчилась и вернулась на книжную полку, недовольно замерев.

Казалось бы, такой опыт ее отпугнет, но Мамбл была не из тех, кто поступается собственными интересами. Движение соблазнительно покачивающегося листа бумаги оказалось для нее невероятно любопытным, поэтому она решила использовать другой подход – зайти с другой стороны, где гадкие рычаги ей не помешают. Не раздумывая долго, она приземлилась прямо передо мной, уцепившись за каретку за листом бумаги. Когда она сделала это первый раз, я перестал печатать и прогнал ее с машинки. Но это ее только раззадорило, и она стала возвращаться снова и снова, пока я не потерял терпение и не выгнал ее из кабинета.

Борьба самолюбий продолжалась, но прогресса удалось достичь лишь сове. Я продолжал печатать, и, когда Мамбл к этому привыкла, ей стало ясно, что на каретке можно кататься справа налево. Это было очень увлекательно само по себе, и она перестала делать попытки слопать лист бумаги. Естественно, каждый раз, когда я возвращал каретку направо, она подпрыгивала. Впрочем, сова быстро научилась несколько секунд парить, а потом приземляться на нужный конец каретки и отправляться на следующую прогулку. Не буду утверждать, что мне это не мешало. Игры совы отвлекали меня от работы, и мне приходилось либо отвлекать ее чем-то другим, либо выгонять из кабинета. Любой человек в здравом уме просто не пускал бы сову в кабинет. Но, должен признаться, вид того, как она катается на каретке, меня страшно веселил. И я никак не мог решиться на категорический запрет.

* * *

Мамбл продолжала проявлять интеллигентный интерес к печатному слову. Когда я сидел и читал газету, она появлялась из ниоткуда, приземлялась прямо на газету и радостно проделывала в ней дырки. Когда я лежал на диване, она могла неожиданно спикировать мне на грудь и зашагать прямо к лицу, чтобы изучить мою бороду.

Как-то летним вечером я валялся с книжкой, а Мамбл занималась собственными делами. Я с головой ушел в чтение. Неожиданно и без предупреждения сова приземлилась прямо между книгой и моим лицом. Я хотел воскликнуть: «Какого черта, Мамбл?!» Но ее перья забили мне рот, и возмущение вышло невнятным. Поток теплого воздуха явно понравился сове, потому что она наклонилась ко мне и осторожно ущипнула за переносицу.

Осенью 1979 года, когда Мамбл было около полутора лет, я заметил неприятную перемену в ее привычках. Иногда вместо того (или после), чтобы сидеть на моем плече, она устраивалась у меня на макушке. Полагаю, что ей нравилось находиться повыше и иметь лучший обзор. Но при этом сова довольно больно царапала меня острыми когтями, чтобы сохранить равновесие. Да и толчки при взлете и посадке тоже были довольно болезненными.

Чаще всего Мамбл поступала так, когда я разговаривал по телефону в коридоре. Она, как настоящий ребенок, вступала с телефоном в бой за мое внимание. Сова могла спокойно сидеть на окне, любуясь пейзажем, или о чем-то мечтать на двери гостиной. Но стоило телефону зазвонить или мне набрать номер, как она тут же оказывалась на моей голове. Мамбл начинала проказливо чирикать, клевать трубку или мое ухо, а потом прыгала на мой локоть и пыталась перекусить спиральный кабель. Если звонящие не были в курсе нашего соседства, то странные звуки ставили их в тупик. Я не сразу признавался, что все дело в сове, сидящей у меня на голове. Мне казалось, что суровые клиенты, придерживающиеся традиционного образа мысли, сочтут это непрофессиональным поведением.

* * *

Я всегда оставлял Мамбл в ее клетке на балконе плоскую миску с водой. По рассказам Эврил я знал, что совы очень любят купаться. Мамбл делала это не реже раза в неделю, хотя с уверенностью я сказать не мог. Когда я в первый раз увидел, как сова купается, она напомнила мне человека, который входит в ванну с водой неопределенной температуры. Мамбл несколько секунд постояла на краю миски, потом осторожно вошла в нее, сначала одной лапкой, потом другой. Какое-то время она размышляла, стоя в воде. Затем сова медленно присела так, что вода наполовину покрыла ее тело. Она распушила перья, встряхнулась, несколько раз поднялась и опустилась, шевеля плотно сложенными крыльями. Так Мамбл купалась какое-то время, а потом начала энергично хлопать крыльями по бокам, чтобы капли воды попали на ее лицо и спину. После нескольких таких размахиваний крыльями сова замирала, явно наслаждаясь купанием. Потом она поднималась на лапки и осторожно выходила из миски. Оказавшись на полу, сова приступала к долгому процессу сушки и укладки перьев.

Интерес к воде сохранялся и тогда, когда Мамбл свободно летала по квартире. Когда я мыл посуду на кухне, она иногда садилась на мое плечо и внимательно смотрела, как мои руки плещутся в тазу вместе с тарелками и чашками. Сова явно раздумывала, не стоит ли прыгнуть прямо туда и присоединиться к веселью, но ей так и не хватило на это духа. Но одно весьма увлекательное ночное купание показало мне, что мысли об этом ее не покидают.

В тот день, вымыв посуду, я налил в таз воды и так его и оставил. Тем вечером я сидел в гостиной, не думая о том, чем занимается моя сова. И вдруг я услышал странный звук, словно в кухне на линолеум упала мокрая тряпка. Я заглянул в кухню, и вдруг передо мной предстала ужасная картина. Судя по всему, Мамбл полностью плюхнулась в воду, потому что даже ее голова была мокрой. Мокрые перья облепили ее тело, торчал лишь длиннейший клюв, и сверкали огромные глаза. Длинные черные перья свисали с головы Мамбл, превращая ее в гота. («Крошка! Да тебя не узнать!») Тело совы представляло собой темную, неопрятную массу мокрых перьев – так выглядели бы клочья овечьей шерсти на проволочной изгороди после сильного дождя, а ее крылья больше всего напоминали сломанный зонтик во время бури.

Ругаясь и жалуясь, Мамбл поскакала ко мне по полу, безрезультатно пытаясь взмахнуть крыльями при каждом прыжке. Она была такой тяжелой, что не смогла даже запрыгнуть мне на запястье. Ей пришлось составить ступени из разных предметов, чтобы добраться до цели – с пола на стул, оттуда на колено, а потом с большим трудом на грудь и на плечо. Все это время Мамбл жаловалась мне на свою горькую жизнь. Оказавшись на плече, сова попыталась стряхнуть воду с перьев, но ей было так трудно сохранять равновесие, что она едва не свалилась, а я подпрыгнул, потому что ее когти больно впились в плечо.

Мамбл так и сидела на моем плече, пока я наводил порядок на кухне. Потолочный светильник находился всего в метре от верхней части кухонных полок. Сова медленно забралась на полки по мостику моей протянутой руки и устроилась наверху. Там Мамбл снова попыталась встряхнуться, но намокшие перья были слишком тяжелыми, и она побоялась упасть. Поэтому сова просто замерла, греясь под теплой лампой. Сохла она весь вечер.

Процесс явно обещал затянуться, поэтому я оставил ее в покое. С кресла в гостиной я не мог видеть Мамбл, но несколько раз до меня доносился шум, когда она энергично пыталась встряхнуть все еще влажные перья. Если бы я обернулся, то увидел бы ее тень на стене кухни – огромную и приводящую в ужас. Сова приводила себя в порядок, встряхивала крыльями и прихорашивалась. Через пару часов я вышел на кухню, чтобы посмотреть, как у нее дела. Она наклонилась вперед, прямо под лампу, расправив тонкие и длинные черные перья. Мамбл являла собой жалкое зрелище и определенно знала об этом. Полететь сейчас ей вряд ли бы удалось – разве что как «бесстрашный летчик» эдвардианских времен, – с безумной уверенностью с привязанными крыльями прыгающий со скалы. («Ничего не выйдет, Мамбл. Лучше грейся под лампой».)

Тем вечером я положил цыплят в открытую клетку и оставил свет на кухне включенным, чтобы она сама могла решить, где хочет провести время до рассвета. Наутро Мамбл была в прекрасной форме. Этот опыт не отпугнул ее от купания в тазу, но нырять с головой она больше никогда не пробовала.

* * *

Еще одной неожиданной для меня привычкой Мамбл стала ее любовь к солнечным ваннам. Конечно, я догадывался, что в солнечные дни большинство птиц любит распластаться на солнышке в пыли и почистить перышки. Пыль помогает избавиться от паразитов, а солнечный свет является источником витамина D. Но почему-то я никогда не думал о том, что подобные привычки могут быть у ночных птиц вроде Мамбл, хотя мне стало ясно – она любит солнышко.

Как-то летним днем я читал в гостиной. Дверь на балкон была открыта. И тут я услышал громкий звук – Мамбл спрыгнула на застеленный газетами пол клетки. Через несколько минут я поднялся и заглянул на балкон, чтобы посмотреть, чем же она занимается. И сердце мое замерло: Мамбл лежала на полу ничком, расправив крылья. Но почти сразу же по ее мелким, расслабленным движениям я понял, что происходит. Она заняла эту позу сознательно. Сова распласталась на самом свету, расправила крылья, изогнула шею и, зажмурившись, подставила лицо солнечным лучам.

Прежде чем тихо отступить и дать Мамбл возможность насладиться загаром, я заметил, что выражение лица у нее точно такое же, как и в тот момент, когда она замечает голубей, прилетевших полакомиться на подоконник. Я так и не понял, почему это произошло – на солнце сова явно расслабилась от удовольствия, а голуби вызывали у нее раздражение и желание немедленно вступить в бой. Она прижала перья к голове, превратившись в «булавочную головку». Перья между прикрытыми глазами, наоборот, распушились во все стороны, прикрыв внутренние уголки глаз, от чего они стали казаться еще более широко расставленными. С такой восточной внешностью моя Мамбл была неузнаваема.

* * *

В ноябре 1980 года, когда сове было уже два с половиной года, я впервые, причем в самое неподходящее время, обратил внимание на ее поведение, которое окончательно убедило меня в том, что она – девочка. Я увидел, как Мамбл устроилась на столе в коридоре на большой, напоминающей блюдце пепельнице. Впервые за время нашего совместного проживания я стал замечать, что она, отдыхая, усаживается, как курица на яйца – наклоняется вперед, откидывает голову и поднимает хвост, а перья распушает, чтобы прикрыть «гнездо». Защищала она его и раскрытыми крыльями. В таком положении сова дремала, изредка издавая сонное чириканье, когда я ее поглаживал. Она очень редко вставала, обходила пепельницу, постоянно поглядывая в ее сторону, потом снова распушала перья и усаживалась на пепельницу, тщательно прикрыв ее крыльями. Так сова вела себя восемь дней. Хотя следующей весной я ожидал повторения этого поведения, но повторяла Мамбл его очень редко – и никогда оно не продолжалось так долго, как в первый раз.

* * *

Дневник

30 декабря 1980 года

Мы вернулись после рождественского отдыха у Дика. Я вспомнил, как вела себя Мамбл в прошлом месяце и ее реакцию на других сов. И это заставило меня задуматься, чего она лишена, живя в неволе. В содержании птицы в клетке есть что-то неправильное, поскольку сама идея полета человеку представляется квинтэссенцией свободы. И в последнее время я все чаще об этом задумываюсь.

Птицы созданы для полета, поскольку полет является их главным преимуществом в борьбе за выживание. Но за это приходится платить. Полет требует значительных затрат энергии для укрепления мышц, питаемых часто бьющимся сердцем, а также внимания к сложному, порой очень хрупкому телу. Наука учит нас тому, что некоторые изначально летающие виды птиц со временем утратили эту способность, потому что окружающая их среда изменилась так, что потребность в таком навыке отпала. Такие виды «предпочли» отказаться от полетов, когда полет перестал давать реальные преимущества, и постепенно они утратили способность летать. Логично будет предположить, что этого не произошло бы, если бы свободный полет был необходим для ментального здоровья этих видов.

Понятно, что полет играет важнейшую роль в жизни большинства птиц. Никто из тех, кто видел головокружительные воздушные трюки, скажем, ястреба или ржанки, не поверит, что птица не получает от проверки собственной силы и бодрости истинного наслаждения. Но не все хищные птицы нуждаются в полетах. И к числу таких относятся лесные совы, типа неясытей. Природа создала их для относительно коротких перелетов на малой высоте. Если использовать аналогии из военной авиации, таких сов можно назвать «истребителем-штурмовиком с вертикальным взлетом и малой дальностью полета», а не «перехватчиком, обеспечивающим господство в воздухе», как сокола-сапсана. Мамбл была «Хокер-Харриером», а не «Ф‑16».

Если бы Мамбл родилась в дикой природе (и, конечно же, если бы оказалась среди меньшинства птенцов 1978 года, которым посчастливилось пережить две первые зимы), то большую часть суток она проводила бы, сидя на своих любимых деревьях. Днем она бы спала или дремала, замаскировавшись среди веток возле ствола дерева и переваривая добычу прошлой ночи. Перед наступлением темноты она просыпалась бы, встряхивалась и приглаживала перья, готовясь к полету. Для этого оперение совы должно находиться в идеальном состоянии. Ночь она начинала бы с облета границ территории, решая проблемы вторжения, если бы таковые возникли. Она перелетала бы с дерева на дерево, издавая характерные крики, а затем уселась бы на ветку, прислушиваясь и всматриваясь в темноту в поиске потенциальной добычи.

Добыв достаточное количество пищи (а Мамбл могла бы сделать это довольно быстро или за несколько часов, в зависимости от года и сезона), она вернулась бы на свое излюбленное место. Там сова съела бы добычу и начала переваривать пищу. На рассвете она снова погрузилась бы в дремоту, неподвижно замерев среди листьев, чтобы ее не заметили дневные птицы. За исключением весны, когда сове нужно помогать кормить птенцов, она никогда не тратила бы энергии больше, чем требовалось бы для ее пропитания.

Неудивительно, что Мамбл большую часть времени спала или дремала – это врожденное поведение, а не реакция на неволю. Она не могла бы быть более активной, даже если захотела бы. Ее отношение к жизни весьма напоминало поведение ленивой кошки. Поскольку я кормил ее лучше и регулярнее, чем это происходило бы в природе, то почему бы сове и не полениться? Так как по большей части в состоянии бодрствования Мамбл вела себя вполне дружелюбно, я со временем перестал терзаться чувством вины тюремщика, уверившись, что она ведет вполне комфортный для себя образ жизни. Ей не угрожали опасности ночного леса и дороги. И жизнь ее обещала быть более долгой, чем в дикой природе.

Но полностью избавиться от чувства вины мне, конечно же, не удалось. Я обладал человеческими, а не совиными чувствами и не мог забыть того, чего лишил ее. Она не могла иметь птенцов! Впрочем, со временем я справился с этим чувством вины. В конце концов, никто не лишал ее свободы, поэтому она не имела о ней представления. И хотя она много времени проводила в клетке, путами я никогда не пользовался.

Часть VI

Руководство пользователя

Хотя больше всего меня привлекали красота и поведение Мамбл, мне необходимо было получить элементарные знания об этих птицах. Я никогда не увлекался орнитологией – даже на самом любительском уровне. И все же я хотел понять, за чем же я наблюдаю. Я весьма отдаленно представляю научные принципы работы двигателя внутреннего сгорания, но мне все же хочется знать, что происходит под капотом автомобиля и как взаимодействуют его основные части. Эту главу можно рассматривать как руководство пользователя. Даже самое краткое знакомство с серыми неясытями оказалось весьма интересным.

* * *

В «Справочнике британских птиц» 1943 года серую неясыть очаровательно назвали «солидной». Первой неожиданностью для меня было кардинальное отличие внешности Мамбл от вида в разрезе (см. иллюстрацию на стр. 185). Мамбл являла собой чудо внутренней компрессии. Хотя в привычной позе сидя она напоминала распушенный пучок перьев высотой около двадцати пяти сантиметров, не считая хвоста, ее скелет, если вытянуть его от головы до когтей, должен был быть вдвое длиннее. Самым удивительным для меня стала длина ее тонкой, S-образной шеи – шейных позвонков у совы оказалось вдвое больше, чем у человека. Когда сова находится в покое, ее шея практически не видна. Она скрывается за обманчиво густым, пышным воротником из перьев. Шея совы складывается, как у лебедя. Благодаря такой длинной шее, сова может поворачивать голову под столь невероятными углами. Шея позволяла Мамбл проделывать трюк, который я видел крайне редко, но он производил на меня настолько неизгладимое впечатление, что я порой специально дразнил сову, чтобы она мне его продемонстрировала.

Строение скелета типичной серой неясыти

Инженеры лишь недавно изобрели по-настоящему эффективный гироскопический стабилизатор для танковых башен (потерпите, это действительно важно). Если вы смотрели фильмы, в которых современный боевой танк несется по пересеченной местности, стреляя на ходу, то наверняка обращали внимание, что танку удается сохранить прицел орудия, хотя сама башня вращается во всех направлениях. Эта задача была решена полвека назад, а решение стоило немало миллионов. Представьте же мой восторг, когда я увидел, что Мамбл может делать это автоматически.

Однажды я снял сову с жердочки, когда она сосредоточенно смотрела на что-то за окном. Мамбл переступила на мою руку, я опустил ее, но ее голова осталась неподвижной – не относительно ее тела, а именно на той же высоте и под тем же углом, что и на жердочке! Моя рука вместе с ее телом опускалась, а шея совы вытягивалась, перьевой воротник растягивался и становился уже, и ее голова оставалась зафиксированной во всех трех измерениях, тогда как ее тело опустилось на несколько сантиметров! Это было так странно, что я инстинктивно поднял руку – голова совы осталась на прежнем месте, а шея постепенно исчезала, телескопически втягиваясь в плечи, и перьевой воротник стал гуще.

Должен сознаться, что мне страшно захотелось поиграть с совой в йо-йо – поднимать и опускать ее, наблюдая за тем, как голова остается на месте, а шея вытягивается и втягивается. И я действительно проделал это несколько раз, глупо хихикая, пока Мамбл это не надоело, и она не соскочила с моей руки.

* * *

При определенном воображении легко представить, как скелет птицы развивался из скелета рептилий. Происходило это страшно давно, в верхнеюрском периоде. За сто шестьдесят миллионов лет эволюции в скелете все еще можно выделить голову, шею, корпус, таз, хвост и четыре конечности – все расположено примерно там, где мы этого и ожидаем. Однако простой схематический рисунок скелета не раскрывает нам и половины того, что нужно знать о совах.

Зарывшись в книги, я обнаружил, что тело Мамбл – и это вполне логично – устроено таким образом, чтобы обеспечить максимально эффективное соотношение веса и энергии. Когда-то я писал об авиации, и теперь не мог не заметить, что природа создала свой вариант самолета, состоящего из рассверленного алюминия и углеродного волокна, чтобы обеспечить силу и легкость. Дабы эта конструкция могла взмыть в воздух и лететь с определенной скоростью, она снабжена эффективным двигателем (сердцем и легкими), который потребляет значительное количество топлива (насыщенной кислородом крови), циркулирующего с высокой скоростью.

Когда я брал сову на руку, то всегда поражался ее малому весу при столь солидной внешности. И это объяснялось не только тем, что объем Мамбл по большей части состоял из перьев и воздуха между ними. Малый вес совы связан еще и с тем, что многие кости – части черепа, позвоночник, грудина, плечевые кости, ребра, таз и лапы – частично полые. А не делает ли это кости слишком хрупкими? В полых костях птичьего черепа имеются внутренние костяные перегородки, которые и защищают эти воздушные полости. Внутренности совы тоже устроены так, чтобы уменьшить вес птицы: создатель избавил сову от многого из того, что есть у нас, а часть парных органов заменил одиночными, которые столь же хорошо развиты и функциональны.

Многие кости тела совы – массивная грудина, лопатки, поясничные позвонки, ребра и тазовые кости – соединены таким образом, чтобы возникла жесткая «коробка», защищающая внутренние органы птицы. Самая заметная часть этого каркаса – большая грудина, к которой прикрепляются мощные летательные мышцы. Грудина соединена с плечами двумя крепкими костями, не позволяющими мышцам слишком сильно сдавить корпус птицы.

Внутри этого надежного фюзеляжа располагается «энергоподстанция», дающая Мамбл невероятную силу, необходимую для полета. Я говорю о сердце, которое относительно размеров тела птицы больше человеческого и бьется намного чаще. В состоянии покоя этот поразительный двигатель совершает около трехсот ударов в минуту (в четыре раза больше частоты человеческого сердцебиения). Это сердце (опять же относительно человеческого) перекачивает в семь раз больше крови под гораздо более высоким давлением.

«Карбюратор», который формирует топливо из крови и кислорода, – это пара легких. Относительно человеческих они довольно малы, но связаны с обширной вспомогательной системой циркуляции воздуха. Таким образом, в кровь птицы быстро поступает значительное количество полезного кислорода, чем объясняется и крепость тела птицы. У птиц имеется сеть из внутренних воздушных мешков (обычно их девять) – это дополнение к легким. Эти мешки действуют как меха: доставляют свежий, богатый кислородом воздух в легкие и делают это быстро, чтобы воздух не смешался с отработанным «выхлопным» воздухом, находящимся внутри системы. Восемь воздушных мешков серой неясыти расположены парами по бокам груди и живота, а девятый, имеющий форму перевернутого треугольника, располагается в верхней части по центру. Этот мешок имеет в верхних углах своеобразные трубки, которые выходят в плечевые кости птицы. Когда Мамбл делает вдох, воздух проходит через ее легкие и воздушные мешки и попадает прямо в крылья.

В отличие от млекопитающих, у птиц нет мышечной диафрагмы. Они дышат, расширяя грудную клетку. (Вот почему так важно, держа птицу в руках, не сжимать ее корпус – если ребра не смогут двигаться, птица не сможет дышать.) Почти невозможно заметить, как сова дышит. Нужно очень внимательно присмотреться, чтобы заметить легкие, регулярные движения перьев в нижней части спины между сложенными крыльями.

* * *

Читая об анатомии сов, я часто отвлекался, чтобы посмотреть на Мамбл, которая обычно скромно сидела рядом со мной. Я бормотал под нос: «Черт побери, милашка! В тебе оказывается много такого, чего не видно глазом!» Сначала меня поразило внутреннее устройство глаз совы. За невинным взглядом и дружелюбным помаргиванием скрывалось нечто такое, чего я раньше совершенно не понимал.

Глаза совы устроены практически так же, как и человеческие. За роговицей (прозрачной внешней оболочкой) скрывается мышечное кольцо радужки (цветная часть глаза). Это кольцо регулирует прохождение света через зрачок (черное отверстие в центре). На ярком свете зрачок сужается, в сумерках расширяется, таким образом регулируя количество света, попадающего на расположенный за зрачком хрусталик. Хрусталик фокусирует изображение того, что мы видим, на сетчатке – своеобразном экране, находящемся за глазным яблоком. Сетчатка оптическими нервами соединена с визуальным участком коры головного мозга, где и происходит распознавание образов.

Несмотря на базовое сходство, устройство этих компонентов глаза совы значительно отличается от человеческого. Самое очевидное различие – глаз совы не сферический. Он представляет собой усеченный конус, поддерживаемый кольцом мелких костных пластинок, образующих короткую, заостренную трубку. Мы можем сравнить форму глаза совы с лампочкой или – менее прозаически – с капсулой космического корабля «Аполлон». Суженный конец лампочки/капсулы – это роговица, радужка и зрачок, а широкое основание – толстый хрусталик. За хрусталиком глаз совы переходит в тупой конус, расположенный внутри черепа. На широком конце находится большая, изогнутая сетчатка, напоминающая теплоизоляцию «Аполлона». Расстояние от передней до задней части глаза Мамбл намного больше, чем у меня, хотя я обладаю довольно большой головой. Из-за удлиненной формы глаз не может вращаться в глазнице – внутри черепа просто нет места для того, чтобы обеспечить подобное движение. Глаза Мамбл направлены вперед и могут совершать минимальные движения. Зато этот недостаток полностью компенсируется длинной, гибкой шеей, обеспечивающей голове невероятную подвижность.

Сетчатка состоит из двух типов фоторецепторов. Палочки чувствительны к интенсивности света, колбочки обеспечивают цветовосприятие и разрешение – то есть способность различать мелкие детали. Фоторецепторы дневных птиц на восемьдесят процентов состоят из колбочек, что позволяет птицам воспринимать все цвета от красного, желтого, зеленого и синего до ультрафиолетового. А вот крупная сетчатка совы, покрытая отражающим слоем, содержит значительное количество палочек, что позволяет глазу функционировать в очень большом диапазоне освещенности. Плотность палочек в сетчатке Мамбл в пять раз превышает тот же показатель в глазу человека. Образ, формируемый на сетчатке совы, в две целых семь десятых раза более яркий, чем образ на сетчатке глаза человека. Некоторые специалисты считают, что сумеречное зрение у совы лучше, чем у любого другого позвоночного, и в этом отношении глаза неясыти достигли теоретического совершенства.

Ценой такой светочувствительности является снижение остроты или разрешения, которое составляет лишь двадцать процентов от того же показателя у дневных хищных птиц. Когда уровень света падает до минимума видимого диапазона, совы видят лишь контрастные пятна, хотя подобная темнота случается только в густом лесу. Если совы видят небо, то света им достаточно для четкого восприятия. В сравнении с глазом человека, у сов гораздо меньше колбочек и больше палочек. Ученые до сих пор спорят о том, способны ли совы различать цвета. Однако было установлено, что глаза неясытей чувствительны по крайней мере к желтым, зеленым и, в меньшей степени, к синим цветовым волнам.

Поразительная способность сов приспосабливаться к самым разным уровням освещенности приносит им большую пользу. Мнение о том, что на ярком солнечном свете совы ничего не видят, ошибочно. Днем они видят лучше, чем ночью. Когда мой домовый сыч Веллингтон находился в полумраке, его радужки представляли собой узкие желтые кольца, окруженные большими черными дисками. Когда он находился днем на улице, его зрачки сужались до черных точек на больших желтых дисках. Но он не стремился укрыться от солнечного света. Мамбл тоже не только не пряталась, но даже любила погреться на солнышке. Однако, поскольку внешняя поверхность ее глаз была очень темной, колебания размеров зрачка в соответствии с яркостью света казались незаметными. Глаза у Мамбл – крупные, слегка выпуклые и глянцево-черные. Отличить центральный зрачок от окружающей его радужки было невозможно. Но когда солнечный свет падал на ее глаза под особым углом, я видел небольшое различие между коричнево-черным внешним кольцом и угольно-черным центром.

Края век совы были кораллово-розовыми, а сами веки – верхнее и нижнее – покрыты чем-то, напоминающим светлую серо-коричневую замшу. Оба века закрывались, но при этом нижнее веко поднималось вверх, а не опускалось верхнее. Сова закрывала глаза во время сна или для их защиты – например, во время еды или ухаживания за собой. (Когда Мамбл была еще молода, я решил, что моргание – это знак приветствия, и стал медленно моргать ей в ответ.) Если сова хотела протереть глаза или защитить, не закрывая их, она опускала «вторичные веки» – особые мембраны, которые диагонально скользили от верхнего внутреннего к нижнему внешнему уголку глаз (совы закрывают эти мембраны и в момент нападения на добычу). У сов, в отличие от других птиц, эти мембраны не прозрачны. У неясытей они имеют молочно-голубоватый цвет и узкий прозрачный край. Если я смотрел на Мамбл в те моменты, когда она опускала эти пленки, мне казалось, что ее глаза из угольно-черных становятся пустыми и излучают зловещий серовато-синий свет.

* * *

Лицо Мамбл покрывали очень тонкие мягкие перышки, что делало его пушистым. Перышки имели бледный серовато-желтый оттенок, а вокруг внешних контуров глаз красовались шоколадно-коричневые концентрические полукружья. Мягкие линии того же цвета оттеняли основания ее выпуклых глаз. Мазок аналогичного «макияжа» украшал внутренние нижние уголки глаз, от чего они казались слегка наклонными. Лицевой диск совы окаймляла густая, узкая полоска крохотных, загнутых назад шоколадно-коричневых перьев. В центре наверху эта линия спускалась вниз и внутрь и утыкалась в треугольник коричневых перьев, направленных книзу. Этот треугольник шел от лба к клюву, а по краям был окаймлен белой полоской в форме буквы V. У неясытей острый, крючковатый клюв, который не мешает обзору. Густые перья на лице делают клюв короче, чем на самом деле. Клюв состоит из кости, но снаружи покрыт кератином. Цвет клюва Мамбл был тускло-желтым, у основания переходящим в бледно-серый. У основания клюва располагались ноздри, практически незаметные под перышками. В большинстве справочников говорится, что совы почти не обладают обонянием, но опытные заводчики с этим не согласны. То, что неясыти не трогают падаль в природе, но спокойно питаются мертвыми цыплятами в неволе, говорит о том, что они прекрасно понимают, насколько старым является мясо.

Вопрос обоняния птиц еще мало изучен. Чаще всего биологи изучают тех птиц, для которых это чувство важно – например, сумеречных новозеландских киви, охотящихся на земле, и некоторых кочующих морских птиц. Однако изучение болотной совы показало, что часть ее мозга, отвечающая за восприятие запахов – обонятельная луковица, по размерам не уступает луковице голубей и куриц и крупнее, чем у скворцов. И это важно, потому что голуби, курицы и скворцы активно пользуются обонянием. Доктор Грэм Мартин, из книги которого «Птицы ночи» я и почерпнул эту информацию, сухо замечает: «Не следует утверждать, что совы не нуждаются в обонянии». Кстати, доктор Мартин тоже долго держал у себя неясыть.

«Бакенбарды» Мамбл представляли собой напоминающие усы жесткие, мелкие перышки, которые расходились в стороны прямо от клюва. Они располагались «на переносице» и снизу окаймляли ее глаза. Совы удивительно плохо видят на близком расстоянии. Пользуясь клювом, они обычно закрывают глаза, чтобы защитить их. У основания этих «бакенбардов» расположено множество нервных окончаний, так что можно сказать, что они выполняют роль чувствительных рецепторов, которые передают информацию в мозг.

Обычно была видна только центральная часть клюва Мамбл – над коричневой «бородкой» среди светлых перьев, покрывающих ее шею. Однако во время зевания она раскрывала клюв, и его уголки оказывались прямо под зрачками. Крючковатая верхняя часть клюва накрывает нижнюю. Обе части имеют по краям острые пластинки, которые при закрытии действуют как ножницы. Клюв – это не только орудие убийства для совы. Это ее нож и вилка. Кроме того, клюв в некоторой степени выполняет роль «пальцев». Поскольку верхние конечности птиц предназначены исключительно для полета, птицам приходится подключать клюв для ощупывания и мелких манипуляций. Мамбл использовала свой мощный клюв для этой цели с поразительной деликатностью.

Я узнал, что в языке птиц имеется кость, а вкусовые сосочки располагаются у основания (и сосочков этих гораздо меньше, чем у человека). Хотя Мамбл часто зевала, я никогда не видел ее языка. Он имеет форму ивового листа, и, по-видимому, она прижимала его к нижней части клюва. У птиц есть гортань, но, в отличие от млекопитающих, она не используется для формирования звуков. Голос Мамбл происходил из органа, называемого сиринксом. Этот орган располагается гораздо ниже в дыхательном тракте. Когда клюв совы закрыт, ее дыхательное горло напрямую связано с ноздрями – отсюда способность совы петь с закрытым ртом.

У птиц нет потовых желез. Когда неясыти жарко или она испытывает стресс, сова начинает судорожно дышать, приоткрыв клюв, при этом перышки на горле часто поднимаются и опускаются. У Мамбл я замечал такое только в моменты большого возбуждения – например, перед неминуемым столкновением.

* * *

Из книг я также узнал, что способность Мамбл остро реагировать на окружающий мир зависит от слуха в той же степени, что и от зрения. Однако «уши» снаружи не видны. Ушные полости неясытей представляют собой отверстия в нижней части крупных, слегка изогнутых углублений, расположенных вертикально по обе стороны черепа по краям лицевого диска. В книгах говорилось, что барабанные перепонки связаны с улиткой или внутренним ухом – и, следовательно, со слуховым нервом – одной сложной костью среднего уха, называемой стременем, сохранившейся у птиц от рептилий. Эта кость усиливает звуковые вибрации примерно в шестьдесят пять раз – то есть в три раза эффективнее, чем три косточки нашего среднего уха. Мембрана улитки уха совы очень длинная. В ней расположено огромное множество волосков, которые передают давление на нерв, а тот, в свою очередь, пересылает информацию в слуховой центр мозга. Совы в отличие от других птиц способны различать более тихие звуки. У преимущественно ночных сов, подобных неясыти, слуховой центр в несколько раз крупнее, чем у дневных птиц сходного размера, например, у ворон. Кроме того, он больше, чем у птиц, ведущих менее ночной образ жизни, например, у филинов или домовых сычей. Это вполне разумно: когда охотишься в условиях лучшей освещенности, то полагаешься больше на глаза, и волшебные уши тебе ни к чему.

Мозг совы может регистрировать мелкие различия во времени поступления звуков от каждого из широко расставленных, асимметричных ушей, составляющие одну тридцатитысячную долю секунды (что в пятнадцать раз превышает диапазон, доступный для человеческих ушей, хотя они расставлены гораздо шире). Совы обладают врожденной способностью точно оценивать направление к источнику звука с погрешностью менее двух градусов. Если звук повторяется, они могут оценить расстояние до источника, хотя этот навык требует практики – это усвоенное, а не инстинктивное поведение, которое зависит от знакомства совы с типом звука и своим окружением. Будучи усвоенной, эта способность позволяет сове точно оценивать направление и расстояние до любого источника звука.

Таким образом, когда становится так темно, что совам приходится целиком полагаться на слух, то им достаточно одного звука для определения направления и второго – для оценки расстояния. Конечно, точность нападения не так высока, как при ориентировании по зрению, но сова летит тихо, вытянув и широко растопырив когти, чтобы найти добычу там, где подсказывает ей слух. Во время экспериментов в закрытом помещении с искусственно созданной полной темнотой ученые выпускали на гладкий пол мышь с привязанным к хвосту сухим листом. С первого броска сова вцепилась в лист. Однако к подобному методу «слепой охоты» совы прибегают лишь в тех местах, которые им хорошо известны. И когда они это делают, то почти всегда возвращаются с добычей на прежнее место – а это означает, что при возвращении они полагаются на память.

Длинная, гибкая шея улучшает не только зрение, но и слух совы. Благодаря такой шее сова может поворачивать голову под самыми разными углами в любом направлении, не двигаясь с места. Совы постоянно ловят, анализируют и сравнивают полученные сигналы. Они поворачивают голову в разные стороны, чтобы изменять положение ушей. Свидетельств того, что совы, как и летучие мыши, используют эхолокацию – то есть оценивают расстояние по задержке звука – нет. Однако живя вместе с Мамбл, я замечал, что иногда она ошибается, когда звук раздается вблизи. Она смотрела в совершенно другом, порой даже противоположном направлении. Мне казалось, что она обманывается из-за «рикошета» звуковых волн от стен квартиры. Ее «компьютер» путался из-за шумов, создающих эхо в замкнутом пространстве.

Мягкие перья на голове Мамбл образовывали сплошную сферическую поверхность. Перья были светло-коричневыми с темно-коричневыми изогнутыми полосками. Я знал, что перья покрывают складки кожи перед ушными впадинами. Передняя складка была больше задней и совпадала с полоской жестких, мелких перьев, окружавших лицевой диск. Но эти складки были совершенно незаметны на пушистой голове совы. Иногда во время наблюдения за совой в покое я замечал легкое движение перьев по бокам головы и понимал, что сова двигает ушными складками для усиления звука – например, поднимает передние складки, стараясь расслышать то, что происходит позади – так люди прикладывают руку к ушам, чтобы лучше слышать.

Однажды, когда мы оба прихорашивались, Мамбл потерлась головой о мой нос, и плотные перья на какое-то время разошлись. Прищурившись, я смог заглянуть в ее ухо. Ухо показалось мне невероятно большим, словно кто-то рассек ее череп. Оно напоминало слегка изогнутую впадину, покрытую розовато-серым пластиком. По ней проходила почти цилиндрическая «трубка», опутанная белыми волокнами. (Мои познания в совиной анатомии все еще весьма приблизительны. Не думаю, что я смог бы присутствовать на вскрытии. Может быть, это была сеть оптических нервов, соединяющих глаз с мозгом?)

* * *

Мне было совершенно ясно, что Мамбл прекрасно видит в темноте и еще лучше слышит в любых условиях. Тем не менее, при современном развитии науки мы не можем в полной мере оценить способность сов воспринимать и осмысливать окружающий мир. Мы почти ничего не знаем о совином обонянии и можем лишь предполагать, какую информацию сова получает от различных органов чувств и из памяти. Мы не знаем, как мозг совы собирает сведения воедино.

Только представьте себе: вы просыпаетесь посреди ночи и отправляетесь в туалет, не зажигая света. Как вы это делаете? (Да, конечно, иногда можно обо что-то споткнуться; но обычно, проснувшись неожиданно, вы начинаете двигаться неосознанно, на автомате. Когда сова неожиданно срывается в ночной полет, она тоже иногда наталкивается на ветки.) Ваш мозг хранит пространственные воспоминания о вашем доме, и это позволяет вам предвосхищать каждый шаг. Ощущение пройденного пространства у вас несовершенно, но босые ноги подсказывают вам, что вы с одного покрытия перешли на другое, со слегка иной фактурой. Ваши глаза в темноте почти бесполезны, но если сквозь шторы пробивается слабый луч света, вы замечаете его отражение на поверхности мебели, и это подтверждает правильность выбранного пути. Осознаете вы или нет, но ваши уши улавливают определенную информацию – эхо от поверхностей, отсутствие эха в пустых пространствах, легкий шум воды в батареях центрального отопления. Возможно, вы слышите капающую воду и ощущаете легкий аромат душистого мыла из открытой двери ванной комнаты (а если пол в ванной покрыт плиткой, то ваши уши сразу же уловят разницу в звуке, как только вы там окажетесь).

Каждый из органов чувств дает вашему мозгу минимум информации, но все вместе они обеспечивают ментальный образ вашего окружения, и это позволяет вам довольно уверенно двигаться в темноте. Будь вы австралийским аборигеном, бушменом Калахари, индейцем из джунглей Амазонки – или своим предком в пятидесятом поколении в любой точке мира – вы все равно смогли бы сделать это, даже не задумываясь о своих действиях. И совы тоже могут это сделать – это для них очень просто.

Возможно, совы имеют чувство, которого нет у людей. Недавние исследования других видов птиц показали, что их способность ориентироваться в пространстве днем и ночью связана с восприятием магнитного поля Земли. Исследования этой способности у птиц – преимущественно, у перелетных – пока что находятся в зачаточном состоянии, но все же уже дали интересные сведения. Было установлено, что не только голуби, но и неперелетные птицы, например, куры, имеют в области глаз и ноздрей крохотные отложения микроскопических кристаллов магнетита (разновидность оксида железа). Исследования европейских зарянок показали, что в левой части мозга у них происходит химическая реакция, запускаемая светом, поступающим в правый глаз. Эта реакция связана со способностью птиц к ориентированию. Подобное восприятие можно сравнить со своеобразным магнитным компасом и ориентированием по магнитной карте окружающей местности. Сезонные перелеты совершают очень немногие птицы – в Британии это рыбный филин. (И снова хочу подчеркнуть: в орнитологии я почти полный профан. Но вы же задумаетесь над этой информацией, верно?)

* * *

Мамбл обладала поразительной способностью менять внешность благодаря различиям в объеме ее реального тела и объемах ее пышных, эластичных перьев. Ярче всего это проявлялось в области головы и шеи. Лучше всего дает представление об этой части тела Мамбл вязаная шапка-чулок – шерстяная труба, которую можно носить на шее или натянуть на голову, как лыжную маску, оставив нижнюю часть пышными складками вокруг шеи. «Шапка» Мамбл начиналась с темной каймы лицевого диска и заканчивалась переходом в верхнюю часть корпуса. Я не сразу понял, что она может с ней делать. Мамбл с юности дала понять, что испытывает глубокое отвращение к голубям. Эти городские падальщики крайне редко залетали на балкон седьмого этажа, но когда такое случалось, моя сова мгновенно просыпалась и переходила к действиям. Она подходила как можно ближе к проволочной сетке. Голубь обычно восклицал «О!» и улетал. Но и после этого сова оставалась на месте, растопырив крылья, вытаращив глаза и приоткрыв клюв. Когда по выходным я выпускал ее полетать по квартире, то иногда слышал неожиданное хлопанье крыльев и скрежет когтей. Я сразу понимал, что Мамбл заметила одного из этих (по ее мнению) воздушных собирателей отбросов, который позволил себе приблизиться к ее территории.

Как-то днем Мамбл спокойно сидела на длинном западном подоконнике на своем излюбленном месте – большом керамическом горшке, накрытом сверху прочной доской. Я как раз собирался ее сфотографировать, как вдруг на балкон залетел голубь. В видоискателе я увидел, как изменилась моя сова. Буквально за пять секунд она из толстой, спокойной совы превратилась в сову худую и подозрительную. Можно сказать, что вместо круглого кочана салата «айсберг» передо мной появился длинный кочан пекинской капусты. В некоторых книгах говорится, что такая реакция – это попытка совы замаскироваться под ствол дерева, рядом с которым она сидит.

Сначала ее голова повернулась в сторону голубя, потом она уставилась на него, не мигая. Очертания ее тела заметно изменились: на этот раз она не стала подниматься на лапы, а прижала перья на спине и шее, и стала выглядеть более худой. «Шапка» соскользнула назад, и голова и лицо совы мгновенно изменились. Круглый шар головы сжался и изменил форму: перья на затылке прижались к голове, а на макушке поднялись дыбом, словно ирокез. Перья над глазами и между ними опустились и расположились горизонтально, как накладные ресницы. Глаза сова прикрыла. Одновременно боковые части лицевого диска прижались к голове, подчеркнув скулы. За несколько минут Мамбл из состояния доброжелательной скуки перешла в состояние враждебной подозрительности. Она превратилась во врага, которого вряд ли можно себе пожелать.

* * *

Когда сова отдыхала, перья на макушке и затылке образовывали сплошной капюшон, переходящий в пышную шаль светло-коричневых перьев, прикрывающих плечи и верхнюю часть спины. Разглядеть можно было только внешние границы, отмеченные белыми перьями с темно-коричневыми пятнами. Понять же, где каждое пестрое шалевое перо переходит в другое, было практически невозможно. Я мог заметить лишь легкий контраст между общей массой шали и темными контурными перьями, прикрывавшими нижнюю часть спины.

У птиц гораздо больше осязательных рецепторов на коже, чем у млекопитающих. Считается, что слой нитевидных перьев, растущих под основными перьями, улавливает давление и вибрации. Благодаря этому мозг получает информацию об относительном положении различных перьев. Так Мамбл может не задумываясь изменить свою «одежду». Подумайте, как славно было бы и нам обладать такой способностью, и позавидуйте совам. Представьте: просыпаешься и, проходя мимо зеркала, понимаешь, что прическа помялась. Если бы ты был совой, то и зеркала тебе не понадобилось бы. Ты бы бессознательно понимал, что твои волосы в беспорядке – и еще лучше осознавал степень давления одежды на тело. Автоматический ментальный посыл привел бы в действие мышцы скальпа (да, действительно, нужно было бы иметь весьма свободно сидящий на голове скальп), и волосы мгновенно пришли бы в порядок. Кто знает, вероятно, и прядь, упавшую на глаза, можно было бы возвращать на место, не двигая даже пальцем.

* * *

Переднюю часть тела Мамбл покрывали густые, пушистые кремово-белые перья, каждое из которых имело вертикальную темно-коричневую полосу в центре. (Когда сова линяла, я видел, что лишь кончики перьев были белыми и коричневыми – большая часть каждого пера состояла из темно-серых волокон. Но оперение совы настолько густое, что эта часть полностью скрыта от глаз наблюдателей.) Эта часть оперения была густой и очень мягкой. Перья согревают сову зимой, когда она долгие часы проводит на ветках без движения. У птиц температура тела намного выше, чем у человека. А роскошное одеяние неясыти – это пуховое одеяло. Пушистые перья покрывали живот птицы и проходили между ногами, становясь белоснежно-белыми под хвостом. Хвостовая часть тела птицы – это продолжение тазового пояса, а не позвоночника.

От конца позвоночного столба, расположенного чуть выше хвостовой части, отходили двенадцать длинных хвостовых перьев. Основания этих рулевых перьев укреплены и прикрыты сверху и снизу более мелкими перьями. Центральные четыре пера узкие, почти постоянной ширины. Они имеют ровный коричневый цвет с маленьким белым кончиком. По обе стороны от них располагаются четыре более широких пера, покрытых полосками, как и маховые перья крыльев. В полете сова расправляет все двенадцать перьев, образуя широкий, округлый веер. Насколько я могу судить, перья располагаются не в плоскости, образуя очень пологую арку: четыре центральных пера – выше, а остальные – чуть ниже. Каждое перо перекрывается с тем, что расположено ниже и выше. Когда Мамбл садилась, она сворачивала внешние перья внутрь, под центральные – ну прямо настоящий дамский веер.

* * *

У сов очень сильные лапы. Бедренный сустав располагается на уровне таза, есть еще два крупных сустава (советую еще раз вернуться к рисунку скелета на стр. 185). В нижней части бедра верхний из этих двух суставов («колено», унаследованное от рептилий) сгибается назад, как человеческое колено, но под оперением разглядеть это почти невозможно. Нижний сустав, в нижней части соединенных большой и малой берцовой костей, то есть голени, сгибается вперед. Это «щиколотка» – еще одно наследие рептилий. За «щиколоткой» «ступня» рептилии заметно удлиняется и превращается в лапу совы (цевку). Именно эта часть напоминает нам щиколотку, но в действительности это скорее плюсна, хотя пальцы на ней направлены и вперед, и назад.

Большую часть времени перья и пух Мамбл целиком закрывали ее лапы, вплоть до второго, сгибающегося вперед сустава. Когда она сидела в привычной позе, лапки тоже исчезали – виднелись только кончики когтей. Мамбл часто сидела (и спала), стоя на одной лапке, а другую поджимала под себя, в «одеяло» перьев. Когда обладаешь таким развитым инстинктивным чувством равновесия, как у совы, нет смысла выставлять обе лапы на мороз, рискуя их отморозить и потерять возможность двигаться.

На каждой лапе совы по четыре пальца. Когда сова стоит или сидит на жердочке, два пальца направлены вперед, а два назад. У сов есть «волшебный» сустав у основания внешнего заднего пальца. Этот сустав позволяет направлять палец вперед или назад, чтобы обхватывать ветку спереди тремя или двумя пальцами по желанию. Совы вращают этим пальцем в полете, чтобы удобнее схватить добычу. Лапы и верхняя поверхность ступней Мамбл были покрыты тонкими, бледно-серыми перьями. Эти перья согревают лапы и защищают их от острых зубов сопротивляющейся добычи. Иногда, когда сова демонстрировала лапы во всей длине, я замечал, что перья в нижней части гуще, чем в верхней: сова носила своеобразные сапоги на меху, плотные наверху и свободные внизу. Среди этих перьев располагались чувствительные нитевидные, обеспечивающие нервной системе совы своеобразную обратную связь с тем, чего они касались.

Снизу пальцы Мамбл были покрыты бледной розовато-серой кожей и близко расположенными чешуйками. Такая «шагреневая» поверхность обеспечивала сове надежную хватку. Когти она выпускала из крупных «подушечек» на концах пальцев. Когти были блестящими, темно-серыми со светло-соломенным основанием, более двух сантиметров, изогнутые, словно сабли, и острые, как иголки.

Когда Мамбл стояла на плоской поверхности, изогнутые когти втягивались в подушечки, чтобы обеспечить устойчивость. Когда сова поджимала одну лапу или обе (в полете), передние и задние когти выходили из подушечек и торчали под пальцами, как острые кинжалы. Я понял, что внутренний передний и задний пальцы (то есть обеспечивающие основную хватку, как наши указательный и большой) управляются своеобразным храповиком, который позволяет совам схватывать добычу без сознательных мышечных усилий – такая хватка почти мгновенно убивает добычу.

* * *

Мне страшно хотелось подробно рассмотреть крылья Мамбл, но она, естественно, отказывалась терпеть подобное внимание к этим чудесам инженерной мысли. Короткие перелеты и периоды ухода за крыльями были слишком кратковременны, чтобы я мог рассмотреть детали, поэтому мне пришлось удовольствоваться изучением опубликованных иллюстраций, а затем сравнивать их с перьями Мамбл.

Взгляните на рисунок скелета на стр. 185, и вы поймете, как из «руки» (или передней «ноги») рептилии появилось крыло. За плечевым суставом располагаются три примерно равных по длине отрезка, хотя длина внешнего почти полностью состоит из перьев. Плечевая кость заканчивается «локтем»; от этого сустава отходят две кости «предплечья» – большая и малая лучевые. Этот сустав сгибается вперед и заканчивается «запястьем». От «запястья» отходят удлиненные «пальцы», пясть. (Плечевой и «локтевой» суставы скрыты густыми перьями, не позволяющими их рассмотреть.)

Поскольку неясыти – лесные совы, которым приходится много маневрировать во время полетов между близко растущими деревьями, их крылья короче и шире, чем у сов, которые летают над полями – например, у сипух и сычей. И все же у взрослой самки размах крыльев превышает девяносто сантиметров, а перья на кончиках расходятся. От кончика примерно до середины крыла у Мамбл было десять больших, сильных перьев, которые называются первостепенными маховыми. От середины крыла и до корпуса располагался аналогичный ряд из одиннадцати – девятнадцати второстепенных маховых перьев (в некоторых источниках самые мелкие из этих перьев, расположенные ближе всего к телу, называются третьестепенными). На ведущих кромках крыльев, примерно на треть длины от кончика, сразу за «запястьем», у совы расположены направленные наружу перья. Они растут на рудиментарном «большом пальце» «руки» рептилии, которая в процессе эволюции превратилась во внешнюю треть крыла. Эта кость может двигаться самостоятельно, и перья выполняют роль закрылков на крыле самолета. Хотя, конечно же, правильнее было бы сказать, что закрылки самолета действуют как очень грубая и неуклюжая имитация птичьего крыла.

У большинства птиц – и у некоторых сов – жесткие, блестящие маховые перья, словно ножом разрезающие воздух. Но неясыти относятся к тем видам, которые пожертвовали высокой скоростью ради почти полной бесшумности. Отдельные бородки на передних кромках первостепенных маховых перьев не «сцеплены», благодаря чему образуется своеобразный гребешок или бахрома. Такой эффект и бархатистая «пленка» на поверхности перьев нарушают турбулентность воздуха, проходящего над крыльями, и ослабляют звук, сводя его практически к нулю. Сова летит довольно низко, и ей не приходится постоянно махать крыльями. Она почти бесшумно парит – бесценное для охотника качество. Отсутствие шума машущих крыльев не предупреждает добычу о приближении хищника и позволяет сове улавливать сигналы, которые затем обрабатывает ее сложный мозговой «компьютер».

Цвет верхней поверхности крыльев Мамбл определялся цветом первостепенных и второстепенных маховых крыльев – менялся от средне-коричневого через бледно-коричневый до палевого на кончиках. На каждом крыле выделялись пять-шесть неровных темно-коричневых полосок. От передней кромки внутренней части крыла шли перекрывающиеся ряды бархатисто-коричневых кроющих перьев, размеры которых увеличивались от передней кромки к корпусу. Эти перья прикрывают основания второстепенных и первостепенных маховых перьев. Изнутри сохраняется та же маскировочная окраска, что и снаружи, но она бледнее, словно сбрызнута бледной серовато-кремовой краской.

Мамбл обычно раскрывала полностью только три части своих крыльев, когда перелетала куда-либо или просто разминала крылья. Все остальное время она плотно прижимала две внешние трети – от «локтя» до «запястья» и от «запястья» до «кончиков пальцев» – к корпусу перевернутой буквой «V». Первостепенные крылья уходили под второстепенные. В обычном положении покоя толстая, густо оперенная верхушка этого V могла показаться плечом, но на самом деле это было согнутое «запястье», плотно прижатое к боковой стороне невидимого плечевого сустава. Большую часть времени сова держала «предплечье» рептилии плотно прижатым к телу между плечом и «локтем». Она лишь частично вытягивала его, чтобы пошевелить двумя внешними отделами крыла под густым сложенным веером оперением.

* * *

Когда Мамбл как-то вечером патрулировала пол гостиной, ее гордая походка неожиданно напомнила мне персонажа из японского фильма о самураях. Подобно воину в исполнении Тосиро Мифунэ, Мамбл производила впечатление существа, которое готово в мгновение ока яростно наброситься на любого воображаемого противника. Она гордо подняла голову и откинула ее назад, выставив «подбородок». Мамбл бросала короткие взгляды в разные стороны. В какой-то момент я представил напряженную руку, лежащую на ножнах с самурайским мечом.

Сходство еще больше усиливалось другим фактором – перья совы действительно напоминали доспехи японского самурая XVI века. И оперение совы, и доспехи состояли из множества мелких элементов – у самураев были соединенные вместе полоски железа, а у Мамбл – отдельные перья. Эти элементы собирались в несколько более крупных. Некоторые богатые даймё носили блестящие, покрытые лаком кирасы, поражающие воображение тонкостью цветового решения. В первые два месяца жизни Мамбл была покрыта детским пухом, словно носила детский комбинезон. Все ее оперение двигалось (если вообще двигалось) как единое целое. Когда же пух стал сменяться перьями, наблюдать за движением отдельных частей ее оперения стало чрезвычайно увлекательно.

Движением мышц Мамбл могла не только сжимать или расправлять перья на разных частях своего тела, но еще и самостоятельно перемещать «пластины доспехов» в других местах. Когда она тянулась к перьям в нижней левой или правой части живота и поднимала их вверх, то половина перьев на груди опускалась, а вторая оставалась неподвижной. Этот эффект был особенно заметен на перьях верхней части спины, прикрытой задними кромками сложенных крыльев. Эта «шаль» обычно напоминала единое целое, но иногда я видел, как сова разделяет ее на левую и правую половины. Сова могла сжать их, чтобы поухаживать за собой, а могла раскрыть и поднять, распахивая крылья. Когда она снова их складывала, «шаль» опадала и разделялась пополам, пока крылья снова плотно не прилегали к телу. Тогда сова встряхивалась и соединяла половинки «шали» в одну плотную ровную поверхность.

В такие моменты я понимал, что моя соседка не просто красива – она являет собой исключительный пример совершенной от природы функциональности.

Часть VII

День Мамбл

Самыми важными моментами дня Мамбл, конечно же, были те, что связаны с естественными потребностями жизни: кормление, переваривание питательных веществ, избавление от того, что не представляло питательной ценности, и уход за собой, то есть поддержание оперения в идеальном состоянии. Все остальное время бодрствования сова проводила за наблюдением за окружающей средой и – особенно в молодости – в воинственных играх.

* * *

С первых дней жизни Мамбл в моей квартире она могла проглотить целого цыпленка, поэтому я был избавлен от неприятной обязанности резать их ножницами пополам, как для Веллингтона. Судя по весу моей совы, ей нужно было около ста десяти грамм пищи в день, поэтому базовый рацион состоял из двух цыплят. Естественно, эта цифра могла изменяться, поскольку Евросоюз еще не принял закона, согласно которому все цыплята должны иметь стандартный вес. Обычно я кормил сову поздно вечером, но потом стал делить цыплят между ужином и завтраком. В дневниках я не нашел этому объяснения. Наверное, это придумала сама Мамбл, но, возможно, так я пытался стимулировать сову быстрее забираться в корзину-переноску для того, чтобы оказаться в клетке на балконе. Я торопился на электричку, и у меня просто не было времени на уговоры. Тогда я об этом не задумывался, но потом понял, что тем самым дублировал время переваривания пищи. К счастью, это не причиняло ей вреда, поскольку иногда она просто оставляла часть цыпленка, чтобы полакомиться им позже. Но я так и не сумел вычислить, где и когда она решит заняться туалетом.

В первые наши совместные ночи я клал ее ужин прямо в клетку на кухне, чтобы заманить ее туда и запереть на ночь. Но очень скоро это стало ненужным. Стоило мне свистнуть или достать мороженого цыпленка из морозильника и включить теплую воду, сова мгновенно прилетала в клетку и нетерпеливо ждала, когда я подам ей ужин. Порой она раздраженно приговаривала, недовольная моей медлительностью. Если утреннего цыпленка я предлагал Мамбл уже в балконной клетке, сова наклонялась вперед так нетерпеливо и решительно, что для сохранения равновесия ей приходилось расправлять крылья и бить ими. Она наклонялась под углом в сорок пять градусов, но лапки ее продолжали сжимать жердочку. Как настоящая гаргулья, сова хватала цыпленка клювом и принимала обычное положение. Там она прижимала цыпленка одной лапкой и придерживала его когтями, готовясь подняться на свою полку, где наклоняла голову и начинала есть. Если цыпленок выскальзывал и падал на пол клетки, Мамбл камнем кидалась вниз и стояла над ним, защищая свою добычу крыльями и яростно оглядываясь вокруг. Потом она хватала цыпленка и снова поднималась на свое место.

Мамбл не возражала, когда я смотрел, как она ест. Цыпленок поглощал ее внимание целиком и полностью. Она придерживала его одной лапкой и наклонялась, чтобы оторвать от него кусочек. Каждый раз сова поднимала голову и вытягивала шею, чтобы легче было проглотить пищу. Наклоняясь, она закрывала глаза, а поднимаясь, приоткрывала их. Пищу Мамбл проглатывала за два больших глотка. Она часто оставляла ножки напоследок. Видеть, как она начинала их есть, было не совсем приятно – ножка заканчивалась крохотной, почти человеческой ручкой. И эта ручка – или обе сразу – торчали у нее из клюва, пока не исчезали с последним глотком. Закончив есть, она обычно «умывалась» – чистила клюв о жердочку, чтобы избавиться от засохшей крови и желтка. (Мамбл часто кусала и терлась о жердочки в перерывах между кормлением – наверное, точила клюв. Если верхняя часть клюва окажется слишком длинной, сове неудобно будет есть. Больше всего ей нравилось точить клюв о кромку большого соснового подноса в гостиной.)

Интерес Мамбл к пище распространялся даже на логистику. Как-то раз она свободно летала на кухне, а я загружал в морозильник однодневных цыплят. Мамбл обратила на мои действия особое внимание. Сначала она сидела на моем плече и пристально наблюдала за тем, как я пересчитываю цыплят и раскладываю их по пакетам. Когда я открыл дверцу морозильника, она прыгнула на дверцу, свесила голову между лапами и стала наблюдать за укладыванием каждого пакета (я представил, как она держит планшет и ручку, ставя галочки напротив каждого загруженного в морозилку пакета). Когда я закончил закладывать в морозилку пакеты с цыплятами, Мамбл попыталась залезть внутрь. Она поцарапала клювом лед на нижней полке и захлопала крыльями, чтобы сохранить равновесие. Возможно, вы слышали, что хищные птицы не пьют, получая всю необходимую жидкость с пищей. Но никто из тех, кто придерживается такой точки зрения, никогда не жил рядом с совой. Когда Мамбл находилась в клетке на балконе, я часто видел, как она, сидя на краю емкости с водой, периодически опускает голову. Она делала маленькие глотки, а потом поднимала голову, чтобы вода проскользнула в горло. Я видел, как она глотает воду – горло ее двигалось, и она моргала глазами. Однажды вечером, когда сове было уже больше года, я вышел на кухню и увидел, как она сидит на краю таза, где я мыл посуду, и подставляет голову под капли, падающие из крана. Капли попадали прямо в ее раскрытый клюв. После этого я иногда не закручивал кран полностью, а в раковину клал губку, чтобы звук падающих капель не раздражал меня.

* * *

Честный рассказ о жизни с совой не может обойтись без того, что можно деликатно назвать неприятной уборкой.

В отличие от дневных хищников, совы не хранят неперевариваемые остатки в горле. У них двухкамерный желудок. Поскольку у птиц нет зубов и они не могут пережевывать пищу, то они глотают ее целиком. А это означает, что птенцы должны учиться разрывать добычу на кусочки, которые можно проглотить. Мамбл вполне успешно справлялась с этой задачей, когда я предлагал ей обычных цыплят. Позже, когда мы перебрались за город, она порой переоценивала свои способности, имея дело с незнакомой добычей, пойманной случайно. Признаком того, что она явно сожалеет о собственной алчности, становилась нетипичная для нее неподвижность. Сова сидела на своей жердочке, неестественно выпрямившись, затянув глаза пленкой и закинув голову. Из ее полуоткрытого клюва торчал чей-то хвост.

Проглоченная пища попадает в преджелудок, где кислоты и энзимы ее расщепляют. Как уже говорилось, для поддержания сил сове нужно в день съедать такое количество пищи, которое примерно равно двадцати процентам ее собственного веса. Процесс пищеварения у этих птиц довольно быстрый и простой. Нужно освободить место для следующей трапезы. Твердые или нерастворимые части – кости, зубы, клювы, крылья насекомых, мех и перья – попадают в мускульный желудок, где для экономии времени эти части гранулируются и затем выводятся. (Некоторые считают, что такие гранулы образуются только у хищников, однако подобной способностью обладают сотни видов птиц – в одной Британии это свойственно не только зимородкам и цаплям, но и грачам, скворцам, древесным овсянкам и даже зарянкам.) Питательные вещества усваиваются, и процесс неизбежно заканчивается образованием экскрементов.

Поскольку у птиц нет мочевого пузыря (один из приемов сокращения веса тела), помет птиц имеет сильный и неприятный кислотный запах и представляет собой коричнево-белую слизь. Экскременты выбрасываются горизонтально назад, причем довольно энергично. Этот процесс напоминает то, как любители жевательного табака сплевывают густую темно-коричневую слюну.

Любой, кто носит птицу на руке, быстро учится наблюдать за тем, куда направлен ее хвост. Это особенно важно, когда к вам подходят люди, чтобы полюбоваться вашим питомцем. Поскольку у вас есть всего две-три секунды, чтобы предупредить человека, очень важно следить за признаками этого процесса: птица слегка съеживается, приобретает задумчивое выражение, а затем быстро поднимает хвост, распушает перья и – «Торпеды, пуск!»

Я понял, что мне не удастся определить, в какое время дня и через какое время после кормления Мамбл решит исполнить этот ритуал. Чуть больше повезло мне с определением потенциально опасных мест квартиры и защитой их с помощью многочисленных газет и тонкой пластиковой пленки.

Самым очевидным подобным местом были окрестности любимых жердочек совы. Но иногда ей удавалось одурачить меня своим нетривиальным поведением. И мне пришлось смириться с неизбежными пятнами и выцветшей краской на ковре в гостиной. (К счастью, ковер был дешевым, да и цвет его мне никогда не нравился.) Моя готовность платить подобную цену за жизнь с совой – явное проявление эксцентричности, и городским друзьям было трудно меня понять.

Этот неприятный процесс был неизбежен, а вот гранулирование (чрезвычайно полезный процесс для ученых, изучающих рацион сов) особых проблем не представляло. В мускульном желудке непереваренные части добычи аккуратно упаковывались в короткие, продолговатые гранулы, плотно опутанные волокнами меха или перьев, и возвращались в преджелудок. Там они оставались несколько часов, а потом сова их отрыгивала. В природе это обычно происходит, когда сова целый день сидит на своей излюбленной ветке. В справочниках говорилось, что в процессе переваривания пищи сова не может проглотить новую добычу – мне трудно в это поверить, потому что, как я уже говорил, я частенько делил рацион Мамбл на ужин и завтрак. Тем не менее, она спокойно заглатывала предложенную ей пищу, не испытывая ни малейшего дискомфорта.

Сигналом к тому, что Мамбл собирается отрыгнуть гранулу, становилось ее частое зевание. Потом она наклоняла голову и начинала энергично трясти ей из стороны в сторону – примерно четыре-пять движений в секунду. Затем она останавливалась, на пару секунд выпрямлялась, наклонялась и снова начинала трясти головой. Этот процесс она повторяла четыре-пять раз и снова начинала широко зевать – примерно каждые десять секунд в течение минуты. После очередной серии движений головой в вертикальном положении она могла обо всем позабыть, словно решив больше не стараться – так люди порой никак не могут чихнуть, хотя и делают несколько попыток. Но если она оказывалась готова, то наклоняла голову, закрывала глаза, трясла головой – и гранула выпадала из ее клюва. Это не было ни рвотой, ни сплевыванием. Гранула появлялась не во время зевка, но в тот момент, когда сова трясла головой. Поскольку сова питалась почти исключительно цыплятами, гранулы имели желтовато-серый цвет. Влага на них высыхала очень быстро, и убирать их было легко и просто.

Этот процесс не требовал особой концентрации и не делал Мамбл уязвимой и болезненной. Если я проходил мимо, когда она начинала зевать или трясти головой, она могла перескочить мне на плечо и продолжить процесс там, словно ничего особенного не происходило.

* * *

Мамбл явно получала чувственное удовольствие от потягивания – как любое животное.

Стоя на жердочке, где у нее было достаточно места за спиной, сова поджимала лапку и слегка наклонялась в эту сторону. Затем она медленно и осознанно вытягивала другое крыло наружу и вниз. Маховые перья ее разворачивались, как пальцы. Одновременно сова вытягивала ту же лапу вниз и растопыривала пальцы. В такой позе она оставалась на пару секунд, а затем осторожно сворачивала крыло, ставила лапу на жердочку, наклонялась в другую сторону и повторяла все то же самое с другим крылом и другой лапой. Снова сосредоточившись, сова наклонялась вперед, ее голова нависала над лапками, она отводила оба крыла назад симметричными буквами L. Казалось, что Мамбл копирует орла на штандартах римских легионов. В конце концов она выпрямлялась, возвращала крылья на место, устраивалась поудобнее и энергично встряхивалась всем телом. Однажды сова потягивалась так, когда я проходил через дверь рядом с ней. Она приветственно крикнула, не прерывая потягивания, а потом вдруг ей захотелось широко зевнуть. В тот момент Мамбл напомнила мне оперную певицу из мультфильма, старающуюся взять высокую ноту (впрочем, звуки, издаваемые моей совой, больше всего напоминали мяуканье оловянной трубы).

* * *

Потягивание было случайной и неосмысленной попыткой побаловать себя. А вот процедура ухода за собой являлась важным процессом, которым Мамбл методично и сосредоточенно занималась целый час, а то и больше.

Все птицы регулярно ухаживают за собой. Им нужно очистить плотное оперение от пыли и паразитов и проследить за тем, чтобы поверхность крыльев была плотной и ровной. Бородки маховых перьев у птиц сцепляются вместе, и поверхность крыла становится сплошной и ровной. От энергичного использования крыльев бородки расходятся, и птицы восстанавливают «замок», пропуская перья через клюв.

Мамбл обычно начинала процесс ухода за собой с крыльев. Она поднимала их и разворачивала внутрь и вперед, потом выбирала поврежденные или находящиеся не в должном состоянии перья одно за другим и медленно пропускала их через клюв, издавая странный звук, напоминающий автоматную очередь со скоростью восьми ударов в секунду. За это время Мамбл восстанавливала должную кромку каждого пера. Иногда я видел, как она делала это, повернув голову назад и вниз, чтобы ей было удобнее дотянуться до определенного пера.

Мне безумно нравилось наблюдать за тем, как Мамбл ухаживает за собой – она была невероятно энергичной и чертовски занятой. В эти моменты ее голова не оставалась на месте больше нескольких секунд. Закрыв глаза или затянув их пленкой, она наклоняла и поднимала голову, поворачивала ее, качала ей из стороны в сторону, цепляя клювом перья и пощипывая их у основания. Казалось, что ее кожа ей велика. Она свисала с тела, будучи прикрепленной лишь в нескольких точках. В процессе ухода за собой было видно, что оперение совы составляет несколько самостоятельно перемещаемых плоскостей. Мамбл могла переместить задние шалевые перья налево или направо, перекинуть их на плечо, чтобы удобнее было дотягиваться до них клювом. Когда она занималась перьями на шее, ее голова казалась маленькой, с плоским затылком – совсем не такой, как обычно. Перья головы и шеи образовывали пышный воротник, который сова пощипывала, откинув голову назад и опустив клюв. Сначала она ухаживала за перьями под «подбородком», а потом медленно продвигалась к одному и другому плечу.

Неясыти могут поворачивать голову на двести семьдесят градусов. Применительно к человеку это означает, что, если вы смотрите вперед (на двенадцать часов), а потом поворачиваете голову направо на сто восемьдесят градусов и смотрите назад (на шесть часов), то после этого вы можете повернуть голову еще на девяносто градусов, то есть до левого плеча (на девять часов). Даже если бы в вашей шее было столько же позвонков, как и в шее совы, вы не смогли бы сделать этого, не потеряв сознания, потому что из-за сжатия крупных кровеносных сосудов мозг лишился бы кислорода. У сов есть особый механизм защиты щитовидной железы и позвоночных артерий, и с ними такого не происходит. (Конечно, на самом деле Мамбл хватало здравого смысла не поворачивать голову больше чем на сто восемьдесят градусов – если она хотела поухаживать за своим боком, то к чему проделывать слишком большой путь?)

Когда сова опускала голову вниз, то за шалевыми перьями ее шея полностью скрывалась. Сова дотягивалась клювом до нижних частей своего тела, превращаясь в настоящий клубок перьев – голова и тело сливались в один шар. Когда сова закрывала глаза и поворачивала голову, чтобы погрузить клюв в этот пуховой шар, ее лицо исчезало в абсолютно непредсказуемом направлении. Когда же она приоткрывала глаза, лицо вновь появлялось под самым неожиданным углом и в самом невероятном месте. Глядя на Мамбл в такие моменты, я никак не мог определить, какая часть этого шара является ее головой. Когда голова вдруг выныривала из-под крыла, для меня это становилось полной неожиданностью. Когда сова поворачивала голову на сто восемьдесят градусов и начинала ухаживать за основанием собственного хвоста, то спереди казалось, что Мамбл вообще лишилась головы. Когда она принималась за хвостовые перья, то разворачивала их под самыми разными углами во всех направлениях, поднимала и растопыривала их, как пальцы, чтобы добраться до нужных мест.

Понаблюдав за этим невероятным кабаре несколько раз, я начал задумываться над тем, почему сова столько времени трется лицом о некую точку прямо над хвостом. Понаблюдав за ней сзади, я сделал неожиданное для себя открытие. Когда густые, темные перья над хвостом разошлись, я заметил розовую пирамидку, выступающую над сероватой кожей между основаниями перьев. Сначала я подумал, что сова поранилась, но потом увидел, как Мамбл тянется прямо к этой пирамидке. Она с явным удовлетворением потерлась клювом о нее, а потом выпрямилась, и пирамидка снова скрылась в густых перьях. Я невольно смутился, словно присутствовал при некоей особо интимной части личного туалета совы. Но справочники подсказали мне, что эта розовая пирамидка – копчиковая железа. Потершись клювом об нее, сова получала маслянистую жидкость, которую затем втирала в перья. Тем самым она приводила перья в идеальное состояние и стимулировала выработку витамина D на солнечном свете. (Кстати, я с удивлением узнал, что хотя у сипух тоже есть такая железа, масла она не вырабатывает.)

Единственной частью тела Мамбл, до которого она не могла дотянуться клювом, была ее голова. С задачей ухода она справлялась очень просто – расчесывала голову когтями свободной лапы – так собака почесывает себя за ухом задней лапой, слегка повернувшись в эту сторону. Она энергично чесала себя бритвенно-острыми когтями, осторожно поворачивая голову из стороны в сторону. Крохотные частички кожи и перьев летели повсюду. Когда сова прекращала чесаться, все перья на голове стояли дыбом и возвращались в нормальное положение через несколько секунд. (Иногда желание почесаться совпадало с процессом отрыгивания гранул. Сова сидела на жердочке и энергично зевала. Потом она наклоняла голову в сторону, чтобы как следует почесаться, в процессе чесания снова зевала – и повисала в воздухе клубком перьев. Судя по всему, удовлетворение она испытывала настолько сильное, что балансирование на одной лапе не соответствовало столь сильным чувствам.)

Процедуру ухода за собой сова заканчивала тем, что распушала перья и энергично встряхивалась пять-шесть раз. Все перья на ее теле поднимались и разделялись. И после этого следовал завершающий штрих. Сова элегантно пожимала плечами, чтобы скрыть края ухоженных крыльев под шалью и пушистой кромкой перьев на груди, переступала с лапы на лапу и успокаивалась.

* * *

Основным занятием Мамбл было наблюдение. Все остальное – лишь временное отвлечение. Работа, интересы, страсть совы заключались в том, чтобы смотреть на что-нибудь. И это неудивительно, учитывая образ жизни сов в дикой природе. С выбранной точки обзора Мамбл пристально наблюдала за своим окружением. Обнаружив какой-то звук или движение, она оценивала его с точки зрения важнейшего для любого плотоядного фактора: можно ли прыгнуть на него или оно само прыгнет на меня?

Если источник звука был мелким и подвижным (а в квартире, расположенной на седьмом этаже, такими источниками чаще всего были насекомые), то продвинуться он мог всего на пару сантиметров. Мамбл пикировала на него, как «Мессершмитт». Но если источник не двигался, вел себя загадочно, то сова не спешила набрасываться на него, продолжая рассматривать. Мамбл никак не могла научиться здравому сочетанию агрессивности и осторожности перед лицом неизвестности – ведь всю свою короткую жизнь она провела в неволе. Судя по всему, такое поведение было частью генетического наследия. Десятки миллионов лет назад на земле обитала протосова Protostrix, и она отлично знала, что у сухих сучков вполне могут оказаться зубы. Впрочем, Мамбл быстро поняла, что в этой квартире она находится на вершине пищевой цепочки. Проблема заключалась в том, что по размерам моя сова превосходила любую потенциальную добычу, и ухватить эту добычу было сложно. Во второе лето своей жизни Мамбл заметила, что на потолке гостиной иногда сидят мухи. Она попыталась их атаковать, но безуспешно. Сова садилась на все излюбленные места, смотрела на мух, внимательно следила за их полетом и ждала, когда они окажутся в таком месте, где она сможет до них дотянуться. Когда мухи усаживались, Мамбл наклонялась, прыгала в воздух и начинала изо всех сил бить крыльями. В последний момент она совершала весьма впечатляющий воздушный маневр – переворачивалась так, что ее живот располагался параллельно потолку, и пыталась схватить мух лапой. Естественно, она промахивалась. Мухи проскальзывали между пальцами, а она оставалась в перевернутом положении, изо всех сил стараясь вернуть себе контроль, прежде чем свалится на ковер. Мамбл повторяла эти бессмысленные усилия несколько раз, потом ей надоедало, и она обиженно усаживалась на жердочку или дверь.

Однажды, когда я за ней наблюдал, Мамбл заметила что-то крупное и достаточно медлительное. Она поняла: это ее шанс. Неожиданное пристальное внимание совы заставило и меня посмотреть в ту сторону. По шторе полз жук. Чувствуя, что сове нужна поддержка после неудачной охоты на мух, я посадил ее на свою руку и поднес поближе к жуку. Сова клюнула его, но промахнулась, попав по шторе. Жук свалился вниз на несколько сантиметров, но уцепился за ткань и снова пополз вверх. Сова еще пару раз ударила клювом и снова промахнулась. Жук не стал больше искушать судьбу, расправил крылья и взлетел. Мы продолжили свою пародию на соколиную охоту и преследовали его, пока он не сел на потолок. Мамбл не отрывала от него взгляда. Казалось, она успокоилась, но вдруг резко взмыла вверх с моей руки. Великолепный маневр – элегантный иммельман[9] – и сове все же удалось схватить жука лапкой. Она торжественно съела жука, устроившись на двери гостиной.

* * *

В отсутствие живой добычи Мамбл занималась военными играми. Она быстро поняла, как приятно прыгать с высоты в мусорную корзину и исполнять боевые пляски на приятно шуршащем содержимом. И все же главные удовольствия сова получала на больших высотах.

Один из потолочных светильников в моей квартире был выполнен в виде китайского фонарика – на спиральных кругах тонкой проволоки была натянута белая бумага. Мамбл скоро поняла, что это отличная цель. Бумага легко рвалась под ее когтями, шар раскачивался, издавая замечательный звук «бонк-бонк». Кульминацией атаки на «воздушный шар времен Первой мировой войны» становилось полное уничтожение противника: сова проделывала в абажуре столько дыр, что от него ничего не оставалось, а тонкая проволока уже не выдерживала столь яростного нападения. Как-то вечером сова истребила несчастный абажур практически полностью: она оторвала длинный кусок бумаги и полетела с ним, запустив цепную реакцию. Сова восторженно кружилась вокруг абажура, а бумага медленно опускалась на пол – казалось, что передо мной яблоко, которое вдруг решило почиститься самостоятельно.

Мамбл с ума сходила из-за ламп. В первый год она истребила несколько ламп, неуклюже приземляясь на них сверху и сбрасывая на пол. К моему удивлению, яркий свет ее вовсе не беспокоил. Если лампа переживала первую жесткую посадку совы в вертикальном положении, Мамбл усаживалась на тонкую кромку абажура, раскрыв крылья для равновесия, утыкалась «подбородком» в лапки и пристально смотрела прямо на лампочку. Возможно, ее привлекало тепло. Сова закрывала глаза и несколько минут покачивалась на абажуре, явно наслаждаясь своим состоянием. Однажды она не рассчитала амплитуду раскачивания и свалилась прямо в абажур, коснувшись лапками лампочки. Слишком поздно поняв, что лампочка горячая, сова оказалась в плену тесного абажура с крыльями над головой. Мамбл судорожно дернулась и подпрыгнула вверх, а я безуспешно попытался подхватить падающую лампу. Вскоре я понял, что мне нужны массивные и устойчивые осветительные приборы.

* * *

Еще враждебнее Мамбл относилась к домашним растениям. Иногда она падала на них сверху, начинала ковырять землю когтями и клювом. Но больше всего ей нравилось брать их с налета. Ее основной жертвой был папоротник с длинными, свисающими ветками. Сова совершала точно рассчитанный заход на цель, пролетая мимо, хваталась за приглянувшийся лист, набирала высоту и устраивалась с ним на двери. Там она пыталась съесть лист, хотя это полностью противоречило законам природы. Сова держала лист папоротника в сжатой лапке, откусывала от него кусочки и запрокидывала голову, пытаясь проглотить. Впрочем, все кончалось одинаково: сова бросала ободранный лист и внимательно наблюдала, как он опускается на пол. За темпами уничтожения моих растений я наблюдал по количеству зеленых клочков на газетах, разостланных вокруг совиных жердочек.

Однажды Мамбл устроила настоящие показательные выступления в этом виде упражнений. Вместо того чтобы отнести добычу на знакомую жердочку, она полетела в альков, где я повесил репродукцию очаровательного эскиза Альбрехта Дюрера с изображением серой неясыти. Там она и устроилась, уцепившись за толстую рамку, которая под ее весом заметно накренилась. Лист папоротника она сжимала в клюве. Когда я подошел, чтобы прогнать ее, сова триумфально буркнула что-то себе под нос (разговаривать с полным ртом было трудно, и голос совы приобретал металлический тембр).

Когда Мамбл только появилась в моей квартире, огромный папоротник рос в горшке, установленном на деревянной подставке в углу гостиной, возле панорамного окна. После того, как сова дважды разбивала горшок во время своих военных игрищ, мне надоело собирать рассыпанную землю с ковра. Я поставил горшок с папоротником на западный подоконник и защитил от новых нападений стратегически расположенной шторой и большим, зловещего вида марокканским колючим растением. Сове должно было хватить здравого смысла держаться от него подальше. Поскольку подставка пустовала, я решил заменить комнатное растение в горшке массивным бюстом Германика Цезаря (старшего брата Клавдия и – если верить Тациту – лучшего представителя этой не самой благонадежной семьи).

Мамбл быстро привыкла к этому изменению интерьера, с удовольствием усаживалась на голову генерала и проводила на ней по несколько часов. По моему мнению, это придавало комнате довольно стильный вид в духе Эдгара Аллана По. К счастью, макушку Цезаря было довольно легко чистить. Когда сова хотела полюбоваться закатом, я предлагал ей устроиться на большом керамическом бочонке, который специально для нее поставил на западном подоконнике – на разумном расстоянии от марокканской колючки. Это сову вполне устроило. Время в гостиной она делила между дверью, бюстом Цезаря и своим бочонком.

* * *

За два года у нас с Мамбл сложился вполне комфортный и удобный для обоих распорядок дня.

Я приходил домой вечером. Сова слышала, как я вставляю ключ в скважину, и до меня доносился тонкий, переливчатый звук, издаваемый на балконе. Когда я выходил на балкон, сова всегда сидела в своем убежище, выставив голову. Несколько минут она ухала, а потом перебиралась на жердочку у порога. Закончив процесс пробуждения, она ждала моего появления в клетке. Иногда Мамбл садилась на мое плечо, чтобы поздороваться (когда холодными вечерами она пощипывала клювом мои усы, от нее пахло холодной мокрой галькой – никакого зловонного дыхания, характерного для плотоядных и даже для собак). В другие моменты она прямо с порога прыгала в открытую корзинку – одним точным прыжком, не задерживаясь на жердочках. Когда я оставлял сову летать в квартире в мое отсутствие, она всегда прилетала, садилась на мое плечо и начинала нежно что-то бормотать мне на ухо. Поскольку от природы сова – создание, привыкшее большую часть жизни проводить в одиночестве, такое поведение было не просто знаком того, что ей приятно общество – Мамбл узнавала именно меня и относилась ко мне не так, как к другим. Начиная со второго лета, она стала воспринимать окружающих весьма враждебно. При любой возможности она старалась на них напасть, теплых приветствий удостаивался только я.

Даже если была такая возможность, сова никогда не пыталась уклониться от моих прикосновений. Когда она устраивалась на голове Цезаря, а я проходил мимо, то не мог устоять перед соблазном погладить ее по голове или потереться носом о ее пушистую грудку или лоб. Иногда она принимала эти знаки внимания безразлично, а порой отвечала тихими звуками, переступала с лапы на лапу и очень осторожно и ласково клевала меня в нос. Но она никогда не пыталась защититься от меня или улететь.

Сова ни разу в жизни не поранила меня, даже когда ей не хотелось садиться в корзинку и перебираться на балкон. По утрам у меня не всегда было время дожидаться, когда она сделает это по доброй воле, и порой приходилось применять силу. В таких случаях я снимал ее с пяти или шести любимых жердочек. Чтобы взять птицу правильно, нужно подставить руку к ее лапкам, и она перейдет на нее. Когда мне приходилось брать Мамбл с таких мест, где воспользоваться подобным приемом не удавалось, я просто подсовывал ладонь под ее лапки. Она считала это явным проявлением невоспитанности, но была слишком занята удержанием равновесия. Когда я наконец хватал сову, она приходила в ярость. Мамбл начинала отчаянно чирикать и клевать мою руку, но делала это очень осторожно и никогда не использовала когти. Мне такое поведение казалось исключительно осознанным, и я не переставал этому удивляться.

Сова пролила мою кровь один-единственный раз, и это была целиком моя вина. Я стоял прямо на ее пути, когда она тихо и бесшумно летела по квартире. Хотя она перевернулась в воздухе, чтобы не задеть меня, выпущенный коготь полоснул меня по щеке, как бритва.

С другой стороны, Мамбл часто сама напрашивалась на мои ласки и делала это, не только сидя на моем плече. Иногда, сидя на плече, она наклоняла голову и начинала ухаживать за моей бородой, издавая свои автоматные очереди. Однажды я накормил ее и оставил дверцу ночной клетки открытой, чтобы она могла полетать ночью. Сова неожиданно запрыгнула мне на плечо с куском цыпленка в клюве. Она постоянно наклонялась к моему лицу – ей явно хотелось найти мой рот и накормить меня. Когда я уклонился от этих лестных, но весьма нежелательных попыток, сова попыталась засунуть скользкий кусок мне в ухо.

После первого года Мамбл стала реже ухаживать за собой, но все же делала это каждые несколько дней. Когда она была в настроении, то пару раз за вечер подходила по полу к моему креслу и забиралась мне на колени. На коленях сова поднимала голову, закрывала глаза и тихо попискивала, требуя, чтобы я наклонился к ней и потерся об нее носом. Когда я делал это, она поворачивалась и прижималась к моему носу, как кошка. И эти взаимные ласки доставляли нам одинаковое удовольствие.

* * *

Позже, когда мы переехали в Сассекс, я заметил явную связь между ласками Мамбл и летним сезоном линьки. Удивительно, но изучая свои записи, я не заметил в записях 1979–1981 годов сведений об этом. Я знаю, что иногда находил в балконной клетке перья и пух, но сова ни разу не теряла первостепенных и второстепенных маховых перьев. Я не мог этого не заметить – как не мог не заметить и изменения в настроении птицы в такие периоды. В последующие годы это проявлялось очень ярко.

В справочниках говорится, что совы линяют частично. При линьке выпадают перья на теле и некоторые кроющие перья крыла – это происходит в подростковом возрасте. Затем совы меняют весь хвост и некоторые маховые перья – впервые это случается на второе лето, когда совы выводят своих первых птенцов. (Вряд ли воспитание птенцов может стать стимулом к линьке. Если у Мамбл в силу ее одиночества этот процесс и затянулся, то с 1982 года (сове тогда было четыре года) она линяла очень сильно и каждый год. Я читал, что в неволе совы часто не линяют до тех пор, пока им не исполнится два года.) Неясыти не теряют маховые перья каждый год. У них меняется примерно треть таких перьев. Таким образом, взрослое оперение у птицы появляется к третьей осени. На крыльях взрослой птицы могут находиться перья трех разных лет. Специалисты иногда могут это заметить по незначительным различиям рисунка и оттенка.

* * *

В начале 1981 года я начал замечать, что Мамбл стала менее активной и энергичной. Ее обычный дневной ритм всегда напоминал жизнь кошки – она около двадцати часов проводит в дремоте, час или два ухаживает за собой и два-три часа бодрствует и чем-то занимается. Теперь сова стала еще более медлительной и ленивой, и я даже начал беспокоиться, все ли у нее в порядке со здоровьем. (Я не пытался найти в южном Лондоне ветеринара, который что-нибудь понимал бы в совах. И правильно сделал. Я с самого начала решил, что не буду спутывать сове лапы, поэтому доктору было бы весьма трудно осмотреть птицу. Без крови не обошлось бы.)

Простое объяснение такого поведения Мамбл объяснилось само собой. Как-то вечером, когда я собирался кормить и отправлять в ночную клетку, она сидела на своем бочонке на подоконнике – до кухни ей нужно было пролететь всю квартиру. Я приготовил ей цыпленка и свистнул. Мамбл не появилась. Я вышел из кухни и заглянул в гостиную. Она все еще сидела на подоконнике. Я свистнул снова. Сова поднялась, взлетела, но на полпути села на спинку кресла. Возможно, я все это придумал, но судя по ее поведению, она явно задыхалась…

Моя сова теперь могла пролететь всего несколько метров вместо того, чтобы парить, подобно Красному Барону[10]. И тут я понял: она попросту стала слишком толстой! У хищных птиц всегда есть место для еды, даже если они проглотили последний кусочек и вылизали подливку. В отличие от сокольника с рабочей птицей, который каждый день ее взвешивает и определяет оптимальное количество пищи для эффективной охоты, я никогда не пытался уговорить Мамбл присесть на кухонные весы. И даже когда я это делал, сова так трепыхалась, что полученные данные были весьма приблизительными.

Сова превратилась в пернатого гурмана. Она слишком долго вела сытый и ленивый образ жизни. В дикой природе хищники никогда не становятся тучными. Природа создала Мамбл для энергичной ночной охоты. Я же всегда предлагал ей дополнительного цыпленка, если она выражала такое желание. И вскоре моя сова из истребителя превратилась в перегруженный «Боинг‑747» на тропической взлетной полосе. Мне стало ясно, что при таком режиме она скоро вообще перестанет летать и превратится в первую в истории исключительно пешеходную неясыть. Поскольку я сомневался в том, что мне удастся убедить сову в пользе мюсли и бега трусцой, единственным решением оказалась строгая диета. Все лето Мамбл пришлось обходиться двумя цыплятами в день – и ни граммом больше.

* * *

Туманным весенним вечером 1981 года я сошел с переполненной электрички на вокзале Виктория примерно в половине восьмого и отправился по оживленной улице к своему дому. Я шел на автомате, думая о чем-то своем. Я устал, мне хотелось принять душ. Это был один из тех душных дней в городе, когда всей кожей чувствуешь, как смог проникает под воротничок рубашки. Я ничего не планировал на вечер, да и настроение оказалось не из лучших.

Дорога к моему дому была прямой. Я пересекал лишь боковые улицы, которые вели к трассе на Лондон. Я уже находился на полпути к дому, как вдруг автопилот отключился, и я заметил что-то необычное. Была пятница, приближался теплый уик-энд, я находился в центре оживленного пригорода – но на улицах почему-то было очень мало машин, а на тротуарах почти не встречалось пешеходов. Переходя боковую улицу, я посмотрел направо, чтобы не попасть под машину, и увидел группу молодых людей, стоявших прямо на перекрестке. Их было восемь. Они ничего не делали, просто курили, пили пиво из банок и тихо разговаривали, стоя очень близко друг к другу. Они явно чего-то ожидали. Я пошел дальше. Через пару сотен метров я подошел к следующей боковой улице. Там стоял полицейский автомобиль, вокруг которого столпился десяток офицеров. Перед выходными в пабах и ночных клубах в моем квартале всегда полно народу, но в этот день все было иначе. Почему здесь собрались все эти люди? Что произошло? Я направился к своему дому и поднялся в квартиру.

Вечером я слышал звуки выстрелов и полицейские сирены. И тогда я задумался о своей жизни. Я жил почти в небесах, но, спускаясь на землю, оказывался в окружении грязного бетона, выхлопных газов и толп на тротуарах. Я ехал на работу в забитой людьми электричке, выходил из нее и оказывался в окружении такого же бетона, еще более ядовитых выхлопных газов и еще большего скопления людей. Да, меня окружали все блага одного из величайших городов мира – но большую часть времени я все равно проводил в тесном офисе. Дома я прятался от того же уродства, вони и шума. Хотя офис и квартира находились не слишком далеко друг от друга, дорога от дверей до дверей обычно занимала полтора часа. Не впервые я задумался, действительно ли я хочу так жить следующие тридцать лет. В выходные я принял решение. Подобно Гекльберри Финну, я решил бежать на индейскую территорию.

* * *

Продать мою квартиру было несложно. Рынок жилья находился на взлете. Удобство сообщения с центром могло привлечь не столь разборчивого, как я, человека. Но где мне искать новый дом? Я родился и вырос в симпатичной деревушке близ самого заурядного города в Саррее, но после смерти родителей меня больше ничего не связывало с этим районом. С другой стороны, из Лондона было легко добраться до курортных городков Сассекса, и мне всегда нравился этот регион. (Мне запомнилась фраза из одного триллера: злодей смотрит на даму в беде, «как норманн на Сассекс».) Большинство городков на побережье пользовались хорошей репутацией, а Брайтон вообще считался Лондоном-на-море. Кроме того, оттуда было рукой подать до дома брата в Кенте и сестры в Хэмпшире – я за полтора часа мог доехать до каждого из них, направившись на восток или запад соответственно. Я взял карту, воткнул иголку в Брайтон и обвел вокруг него круг радиусом в пятнадцать километров, а потом позвонил риэлтору.

Вы знаете, как это происходит. На протяжении двух месяцев я каждую субботу направлялся на юг, завалив соседнее сиденье бумагами с предложениями от риэлторов и вооружившись расписанием просмотров. Каждое воскресенье я возвращался домой с изодранными бумагами, расстроенный и подавленный. И именно в тот момент, когда я окончательно убедился в том, что в Сассексе нет дома, который я мог бы себе позволить и в котором хотел бы жить, я нашел свое идеальное жилище. Дом был описан на последней странице каталога. Небольшой домик с тремя спальнями, построенный в начале 60‑х годов, выглядел совершенно обычным. Чтобы его посмотреть, мне нужно было сделать крюк в пятнадцать километров. После недолгих раздумий я решил, что могу заехать и посмотреть его.

Проложив маршрут по навигатору, я отправился в путь. Уже последние километры стали вызывать у меня живой интерес. Оказалось, что от этого дома я за сорок минут смогу добраться до дома своих друзей Хуков. Старинный городок оказался очень симпатичным. На холме красовались развалины норманнского замка. Дорога с холма вела к мосту через реку. Городок больше напоминал рабочий, чем спальный – возле паба мне пришлось объезжать трактор с прицепом. Потом я увидел поле для крикета. В конце нужной мне улицы располагался еще один паб. Проехав мимо, я оказался между живыми изгородями, за которыми виднелись небольшие домики. Мой дом находился в самом конце улицы, дальше были только поля.

Я поставил машину и прогулялся по окрестностям. Естественно, что риэлтор не упомянул о местных красотах. Заглянуть в садик я не мог, но в сотне метров увидел тропинку, которая вела в нужном направлении, и я пошел по ней. Я оказался прямо в поле. Чтобы рассмотреть садик, мне пришлось подняться на каменную изгородь. Садик оказался вполне просторным и располагался в тени огромного дуба. Я видел, что окна выходят на запад – на поля и гряду зеленых холмов. И тут я воскликнул, как Железный Герцог в битве при Саламанке: «Черт меня побери, я сделаю это!»

* * *

Я сразу же договорился о просмотре. Хозяева дома – ученый из университета Сассекса и его жена – оказались приятными людьми. Внутри дом был так же хорош, как и снаружи. Я подумал, что сова здесь сможет устроиться комфортно. Аллилуйя! В гостиной оказался большой, действующий камин. Цена была вполне подъемной, но максимальной из тех, что я мог себе позволить. Покупателя на свою квартиру я нашел без труда. Потом начался долгий, но неизбежный период, когда адвокаты и брокеры обговаривали все детали. Неудивительно, что в этот период мы находились на грани нервного срыва. В конце концов все договоры были подписаны, документы оформлены, а деньги выплачены.

У меня было две недели на переезд, поэтому я за несколько раз перевез кое-какие вещи на личном автомобиле, а затем нанял грузовик, чтобы перевезти все остальное. На выходные я пригласил своего брата и мужа сестры, чтобы они помогли мне построить новый загородный дом для Мамбл. В тенистом углу сада мы с Диком и Питером возвели вольер, площадь которого была больше моей спальни в городской квартире. В самом дальнем уголке мы устроили хижину для совы и множество жердочек, установленных на разной высоте, чтобы сове открывался хороший вид во всех направлениях (через пару лет я увеличил вольер еще на целый метр). Я познакомился с соседями и предупредил о своем домашнем любимце. Судя по всему, они скорее заинтересовались, чем насторожились, и я рассчитывал на вполне комфортное существование.

Судя по дневниковым записям, грузовик приехал за мебелью 21 августа 1981 года. Я бросил прощальный взгляд на пустую, пыльную квартиру. Мамбл сидела у меня на плече. Я прожил здесь почти пятнадцать лет. С этим домом было связано много теплых воспоминаний. А вид на залитый солнцем город из панорамного окна был хорош. Но пришло время уходить. Я открыл корзинку, и Мамбл послушно прыгнула внутрь. Спускаясь на лифте, я надеялся встретить консьержа и показать ему, кто жил со мной последние три года. Но консьержа мы не встретили и в последний раз выехали из подземного гаража. Когда мы покатили по дороге к старому аэродрому, Мамбл уже удобно устроилась на спинке моего сиденья и с интересом смотрела вокруг.

Во время поездки мне все еще не верилось, что я действительно поселюсь в деревушке в Сассексе. Я боялся, что мои ожидания не оправдаются. Действительно ли я переезжаю, потому что мне нравится жить за городом? Или мне это просто кажется? Беспокоиться оказалось не о чем. С первой ночи, когда я спал в окружении коробок, я ни разу не пожалел о своем решении. Судя по всему, Мамбл тоже. Я исполнил главную мечту любого англичанина – у меня был собственный клочок земли в самом красивом месте страны. Всего в нескольких минутах ходьбы от моего дома располагался уютный паб. А Мамбл оказалась на совершенно новой зеленой планете, населенной ничего не подозревающей добычей.

Часть VIII

Год Мамбл

Неудивительно, что первые несколько недель после переезда в Сассекс Мамбл находилась в несколько озадаченном состоянии. Могу только представить, как она была подавлена валом новой информации, который захлестывал ее со всех сторон. Мало того, что ее жилье стало гораздо просторнее, все окружение оказалось совершенно не похожим на ее клетку на балконе седьмого этажа.

Впервые в жизни – не считая коротких поездок в «Уотер-ферм» – сова осталась один на один с природой. В вольере ее хижина и задняя проволочная стенка примыкали к каменной изгороди, по которой я пустил стебли плюща, чтобы они увили личный уголок совы и ближайшую жердочку. Но изгородь так разрослась, что, глядя в ту сторону, сова видела сплошное зеленое кружево, над которым высились кусты и деревья. В нескольких метрах от ее вольера росли высокий дуб и старая, увитая плющом слива. А за ними начинался уютный садик, подходивший прямо к дому.

Теперь сова ходила не по бетону, застланному газетами, а по живой земле, траве, цветам и сорнякам, которые росли под лучами солнца. Она перестала жить в городской пещере. Над потолком вольера больше не нависал бетонный блок – там находилось открытое небо. Небо это было сельским – по нему плыли облака и летали птицы, и по ночам в нем горели звезды, а не тусклые городские фонари.

Кроме того, повсюду сову окружало движение. Ее уши улавливали самые разные звуки, раздававшиеся и рядом, и вдали – эти звуки исходили от других живых существ, от насекомых до коров.

Понять все это, усвоить и выработать нужную реакцию Мамбл оказалось нелегко. Наверняка поначалу это было даже страшновато (хотя в этом я сомневаюсь – серые неясыти не испытывают страха). В том сентябре сова находилась в невероятно активном и растерянном состоянии. По утрам она вела себя беспокойно – и когда я выпускал ее из кухонной клетки, и когда сажал в корзину в вольере, чтобы взять домой на ночь. Она стала очень прожорливой, но, возможно, это было связано с временем года, а не с переездом. В прошлом сентябре я тоже заметил, что в течение трех недель Мамбл ела больше, чем обычно. Она требовала цыплят и вечером, и утром. Теперь же она приходила в невероятное возбуждение при виде еды. Как-то утром она даже спикировала прямо на мои руки из кухонной клетки. Мамбл выхватила цыпленка у меня из рук. Погода стояла теплая, но единственным логическим объяснением, пришедшим мне в голову, было то, что, несмотря на погоду, сова инстинктивно запасалась жиром перед холодным сезоном.

* * *

В доме я поставил старую ночную клетку Мамбл в уголке кухни, возле окна, но в стороне от основной части комнаты. Сова находилась рядом с кофеваркой, поэтому, когда я выпускал ее по утрам, она видела знакомую картину.

Я решил, что в просторном новом вольере Мамбл может больше времени проводить на свежем воздухе, чем в городе. А в доме ей не нужно бегать по всему жилищу, вполне достаточно будет большой кухни. Конечно, я буду скучать по нашим вечерам, но в загородном доме слишком много уголков, где она может спрятаться (или застрять). Кроме того, в доме слишком много окон, и я могу случайно забыть закрыть одно из них. Главное, мне не хотелось засорять свой новый дом грязными газетами и застилать пленкой.

Кухня была очень большой. В результате перестроек она приобрела странную U-образную форму. На кухне было множество шкафов и полок, где сова могла вполне комфортно устроиться, а все поверхности легко поддавались уборке. На изгибе U я установил старую жердочку Мамбл с подносом. Отсюда она могла видеть и обе половины кухни, и оба окна. Поскольку дверь кухни я всегда держал закрытой, я установил жердочку как можно выше, на вершине самого высокого шкафа. Она сидела практически под потолком в углу между двумя стенами – почти как в квартире на двери. Отсюда ей было хорошо видно большое окно, выходившее в сад. Вдоль обоих окон шли широкие подоконники (с жертвенными комнатными растениями). От большой раковины тоже открывался вид на сад. В кухне стоял большой сосновый стол, который мы могли делить с совой. Конечно, никто не любит перемен, но мне было приятно, что я сумел устроить свою сову с максимально возможным комфортом.

Поскольку теперь дорога в Лондон и обратно занимала больше времени, иногда я мог опоздать на последнюю электричку. Поэтому я решил устроить своеобразную кормушку, которая обеспечивала бы сову цыплятами в течение пары дней. Мои наброски больше напоминают Хита Робинсона[11], чем Леонардо. Поскольку я не инженер, то основное внимание сосредоточил на времени оттаивания. Мне нужно было определить, за какое время растает блок определенных размеров; поместить лед в пластиковую трубку нужного диаметра, положить цыпленка прямо на лед. Или лучше на небольшой поднос, для которого лед станет противовесом? Когда лед растает, цыпленок упадет – либо прямо на кормушку, либо на наклонную плоскость, по которой соскользнет куда-то еще.

Я проявил мудрость, остановившись на более простом решении. Я познакомил Мамбл со своими соседями и показал им, где лежат запасные ключи, готовые к оттаиванию цыплята и где находится кормушка в вольере – небольшое отверстие прямо над полкой, на которой сова ела. Поначалу соседи были растеряны, но потом и Ричард, и Стив любезно согласились кормить сову в случае необходимости. Слово свое они держали, и никогда меня не подводили – даже в те ночи, когда по моей речи было понятно, что я просто засиделся в лондонском баре. Не знаю, что они думали обо мне, но к Мамбл оба относились с поразительной добротой.

Судя по записям в дневнике, 12 октября 1981 года, через полтора месяца после переезда, Мамбл окончательно привыкла к новой ситуации и стала возвращаться к прежним привычкам. Впервые после переезда, когда я открыл ночную клетку утром, сова не стала разыгрывать королеву, а спокойно прыгнула на жердочку у порога, издала крик и подняла голову, чтобы я мог потереться об нее носом. Видимо, ее аппетит стабилизировался – она не потребовала завтрак. Пока я варил кофе, она сидела у меня на плече, затем взлетела на свой шкаф и принялась трепать газету, превращая ее в мелкие клочки и кидая так, чтобы они плавно опускались на пол. Судя по всему, мы вернулись к нормальной жизни.

* * *

Только в Сассексе я смог понаблюдать за годовым ритмом жизни Мамбл. Наконец-то моя сова оказалась в условиях, близких к естественным.

В последующие годы я замечал и сезонные перепады настроения, менявшие поведение Мамбл, и приближение самого важного события года – линьки. Как я уже говорил, настоящая линька началась только после переезда за город. После этого линька стала проходить каждое лето. Читать блокноты, в которых я отмечал ежедневные изменения и сравнивал один год с другим, довольно скучно. Поэтому я составил эту часть из записей, которые делал в разные годы. Рассказ начинается с начала года Мамбл, за несколько недель до того, как неясыти в природе начинают укреплять отношения с партнером и устраивать гнездо для очередного выводка.

Дневник

1 января

В последние три месяца сова вела себя точно так же, как и в конце сентября. Зима была очень мягкой, и Мамбл не хотела возвращаться в дом по ночам. Я часто оставлял ее на улице. А когда все же приходил за ней, принимался уговаривать ее залезть в корзину.

Сова начала бродить по проволочному потолку вольера, как летучая мышь. Она взлетала наверх, переворачивалась, цеплялась за сетку обеими лапками и начинала переступать по потолку, пока не оказывалась вниз головой с расправленными крыльями. Я не представлял, зачем она это делала, но, судя по всему, это было довольно яркое проявление агрессии.

Сегодня погода теплая, пасмурная и дождливая. Я поднялся лишь в девять часов (сегодня Новый год, и большинство взрослого населения Британии мается от тяжкого коллективного похмелья). Когда я вышел на кухню, Мамбл спокойно дремала в углу кухонной клетки. Она не проснулась, пока я не открыл клетку. Тогда Мамбл повернулась и с писком взлетела на жердочку. Сова спокойно ждала, когда я открою клетку, а потом села на пороге. Она подняла голову, чтобы я потерся о нее носом, и не отстранялась, пока я сам не остановился. Птица поворачивала голову, терлась о мое лицо и осторожно поклевывала мою бороду. Я похлопал по плечу, и она взлетела на него, а оттуда на жердочку с подносом. Там Мамбл спокойно сидела, наблюдая, как я готовлю себе завтрак. Потом ей стало скучно, и она взлетела на шкаф, где и начала прихорашиваться.

Я обзвонил друзей, чтобы поздравить их с Новым годом. Когда я подносил трубку Мамбл, она приветственно чирикала. Это ее окончательно разбудило, и с моего плеча она перепрыгнула на кухонный стол, где всерьез занялась прихорашиванием. Потом мы оба увидели в саду собаку и с умеренным интересом понаблюдали за ней. Сова села совсем рядом.

Поддавшись импульсу, я открыл дверь и выпустил ее в дом, чтобы побаловать. Она разволновалась, взлетела наверх по лестнице и большую часть времени провела в шкафу спальни, удовлетворив свою страсть к темным норам.

Когда я решил спустить ее вниз, Мамбл запрыгнула в корзинку. В вольере она какое-то время посидела в своей хижине, потом минут десять провела на пороге, осматривая территорию. Примерно в одиннадцать тридцать я выглянул на улицу. Сова сидела в хижине, где и провела весь день. Где-то около девяти вечера я услышал тихое уханье, и в половину двенадцатого внес ее в дом без всяких возражений. Потом я спокойно лег спать.

2 января

Сегодня ласк не было. Сова прыгнула мне на плечо, оттуда на жердочку, а затем на шкаф. Там она и осталась, несмотря на все мои приглашения и воркования. День был дождливым, и я оставил ее на кухне, а сам отправился за покупками. Вернулся я к обеду. За это время сова спускалась на жердочку с подносом, использовала ее и вернулась на шкаф (если бы она каждый день так поступала!). Я посадил Мамбл в корзину без возражений с ее стороны. В вольере она сразу направилась к жердочке в укромном уголке и устроилась на ней на целый день.

Впервые за зиму на ближайшем поле появились овцы, но Мамбл ими совершенно не заинтересовалась.

5 января

Когда я посадил сову в кухонную клетку, мне стало ясно, что она тайком припрятала кусок вчерашнего цыпленка под газету – она впервые сделала это в новом году. Я все же дал ей целого цыпленка, и она слопала его целиком, не забыв и о своей заначке.

Вторая и третья недели января

Сова все еще прячет часть ужина раз в два-три дня. Это совпадает с наступлением более холодной и ветреной погоды, но твердой уверенности в этом у меня нет.

Кроме того, сова начала ухать и вертеть головой, как и в прошлые зимы. Может быть, такое поведение связано с сезоном спаривания? Услышав меня утром и вечером, сова начинает издавать индейский боевой клич – и в ночной клетке, и в вольере. Лишь после этого она подходит ко мне. Когда я утром выношу ее на улицу или вхожу в вольер вечером – а иногда при моем неожиданном появлении на кухне во время ее полетов – сова ухает довольно агрессивно и летит прямо мне на голову. Когтями она в меня не вцепляется, а просто садится на макушку. Когда я подставляю запястье, она переходит на руку и позволяет опустить себя вниз. (Я не заметил следующего зимнего поведения – «боевой пляски с посвистыванием».) Сова все еще довольно общительна. Когда я в воскресенье сижу на кухне с газетой, она садится мне на плечо, потом спрыгивает на колено и поднимает голову, чтобы потереться о мой нос. Во время этих ласк сова издает тихие попискивания и воркует от удовольствия.

Четвертая неделя января

Теперь сова ухает и совершает боевые пляски по утрам и вечерам. Сначала она забивается в угол, потом ухает и делает движения головой, а затем, посвистывая, исполняет настоящую боевую пляску. Когда я снимаю ее со своей головы, она карабкается по моей руке на локоть и пару раз на нем подпрыгивает, издавая крики и посвистывания и хлопая от восторга крыльями. Когда я вечером вхожу в вольер, сова начинает, как летучая мышь, карабкаться по потолку, а потом совершает головокружительное сальто назад и приземляется точно на выбранную цель – на порог или прямо в корзину. Учитывая угол и расстояние, такая трехмерная воздушная акробатика кажется невозможной. Рядом с ней даже юные русские гимнастки показались бы неуклюжими.

* * *

«Походка летучей мыши» стала для Мамбл стандартным поведением в разгар зимы. А вот уханье с движениями головой и боевая пляска с посвистыванием каждый год немного отличались. Уханье всегда предшествовало пляске на неделю или две. Я почти каждый год замечал это поведение в середине и конце января. Но в 1988 году она до последней недели января вела себя довольно сонно и ласково, потом начала ухать от раза к разу, а боевые пляски появились лишь на первой неделе февраля. Стоило ей начать подобное поведение, оно продолжалось вплоть до конца мая.

Примерно в то же время я каждый год замечал, что Мамбл приберегает часть ужина и по утрам выносит его из своей ночной клетки. Обычно она держала кусок цыпленка в клюве и перелетала с жердочки на жердочку, издавая сдавленные звуки. В конце концов сова забиралась на шкаф, где и съедала заветную заначку. Холодной зимой я всегда кормил ее вечером и утром, и она никогда не отказывалась от возможности перекусить. Хотя в то время я не замечал, позже я предположил, что такая заначка появлялась, потому что из-за двухразового питания у совы просто не было возможности переварить съеденного вечером целого цыпленка. Удивительно, как Мамбл это поняла, и насколько высока была ее самодисциплина и предусмотрительность, чтобы съедать только половину цыпленка и оставить вторую половину на более позднее время.

В 1989 году я заметил, что в сравнении с предыдущим годом расписание совы немного замедлилось. 28 января я обратил внимание, что она ухает по вечерам, а по утрам – нет, и вовсе не собирается исполнять боевые пляски. Она по-прежнему любила поласкаться у порога, но в выходные, когда у нее была возможность свободно летать по кухне, после часа полета она прыгала на мое плечо или колени и требовала новых ласк. (Дневник напомнил мне, что как-то утром Мамбл сидела у меня на плече, когда я читал газету. Неожиданно она громко чихнула, забрызгав газету, которая находилась в полуметре от ее «носа». Потом она энергично потрясла головой и, как и я, снова сосредоточилась на вдумчивом анализе Кубка пяти наций по регби, предложенном комментатором «Sunday Telegraph».)

В том январе сова не хотела завтракать. В конце месяца она еще не начала припрятывать еду на ночь. Я думал, что на ее поведение повлияла мягкость той зимы – в том году почти не было морозов, в январе зацвели крокусы и появилось даже несколько самых стойких нарциссов. Однако в середине 1989 года я заметил, что сова снова прячет еду каждую вторую или третью ночь. К третьей неделе месяца она стала откладывать часть еды каждый вечер – и это никак не было связано с тем, насколько хорошо я ее кормил. Вытаскивая свою заначку из ночной клетки, сова каждый раз пыталась что-то мне сказать. Она таскала этот кусок за мной, даже клала его мне на плечо, непрерывно ухая: «Ху-у-у-у! Хуу, хуу-хуу, ХУ-У-У-У!» (Впрочем, с набитым клювом ее уханье напоминало кваканье.) Сова явно ожидала, что я что-то сделаю с этим куском. Может быть, она снова пыталась меня кормить?

В 1991 году я заметил, что сова начала ухать и двигать головой лишь на второй неделе февраля, но боевые пляски с посвистыванием на моей руке начались лишь в середине месяца. И я снова задумался, не влияет ли на поведение совы погода. В этом году зима выдалась необычно суровой, выпало много снега, и в начале февраля целую неделю температура опускалась ниже нуля. В целом Мамбл это никак не беспокоило. Она спокойно проводила ночи как дома, так и на улице. Как только вода в ее миске таяла, она тут же начинала купаться. Я видел, как мокрая сова спокойно сидела на ледяном ветру и чувствовала себя вполне комфортно.

* * *

Третья неделя февраля

Шаблон поведения окончательно сформировался: «походка летучей мыши», сальто назад, откладывание еды каждый вечер, уханье и боевые пляски. Эмоции совы достигли пика, но, судя по всему, она никак не могла разобраться в своих чувствах. Однажды, когда я забирал ее вечером домой, она выпрыгнула из корзинки и полетела прямо в ночную клетку. Когда я приблизился с цыпленком, Мамбл вылетела из клетки и стала летать вокруг меня на уровне пояса. Она громко хлопала крыльями и не успокоилась, пока я не положил цыпленка в клетку.

5 марта

Поутру в нашем доме разворачивается настоящая драма. Сова появляется, таща в клюве половину своего ужина, и начинает перелетать с жердочки на жердочку. Она старается держаться поближе ко мне и, несмотря на то, что клюв занят вчерашним цыпленком, пытается издавать монотонные звуки. Это продолжается минут десять, а потом сова поднимается на любимый шкаф и съедает цыпленка. Хотелось бы мне понять, чего она от меня ожидает – я довольно глупо себя чувствую, поскольку сова проявляет поразительную настойчивость. Она хочет, чтобы я забрал цыпленка? Или это замещение материнского поведения? В это время года невозможно понять, какую роль в своей жизни Мамбл мне отводит. Кроме того, ее поведение постоянно меняется.

Закончив с едой, сова немного успокоилась. Она почистила свой клюв о «край скалы», потом слетела вниз, но садиться на жердочку не стала. Мамбл подлетела прямо к шкафу и улеглась на верхнюю крышку, распластавшись по поверхности, распушив крылья и полностью закрыв свои лапки. Но не прошло и полминуты, как она посмотрела на меня, изобразила крайнюю степень удивления и буквально вытаращилась. Мамбл начала агрессивно ухать, поднялась на лапки, начала переступать с одной на другую, а потом перелетела на мою голову. Когда я протянул руку и пересадил ее вниз, она не стала устраивать традиционных боевых плясок на моем локте, а прижалась к нему, укрылась крыльями и стала изредка ухать. Мамбл позволила мне немного ее поласкать, а потом снова взлетела на шкаф. После недолгого раздумья она вернулась в клетку, забилась в угол и начала монотонно ухать. Судя по всему, такое поведение как-то связано с сезоном гнездования.

Последняя неделя марта

Признаки смятения у совы сохраняются. Она по-прежнему почти каждый вечер припрятывает половину цыпленка. Мамбл часто ухает, а затем принимается за боевые пляски. Она довольно шумно и энергично ведет себя в вольере, когда замечает поблизости движение. Даже если кажется, что она дремлет на солнышке, любое движение мгновенно приводит к крикам и прыжкам.

Я заметил в живой изгороди гнездо зарянки. Птички постоянно снуют туда-сюда, добывая себе пропитание. Интересно, что ни сова не обращает на них внимания, ни они на нее.

11 апреля

Мамбл по-прежнему ведет себя шумно и беспокойно. Но сегодня, впервые за несколько недель, в клетке не оказалось припрятанного цыпленка. Вечером она стремительно влетает в клетку, как только я открываю корзину. Сова забивается в угол и затягивает свои индейские песни. Когда я предлагаю ей ужин, она мгновенно бросается и хватает цыпленка. Приближаясь к пище, Мамбл ухает, а схватив, начинает бормотать что-то невнятное. Когда цыпленок съеден, я слышу, как она довольно долго «поет», перемежая уханье другими звуками. Я уже засыпаю, но сова все еще не успокаивается. На дне ночной клетки я заметил пару маленьких перышек, но пока еще слишком рано делать выводы о приближении линьки. В то же время сова периодически прихорашивается и тщательно ухаживает за собой.

7 мая

За последний месяц Мамбл гораздо реже прятала еду на ночь – сейчас это происходит каждые три дня. Она по-прежнему ведет себя довольно шумно и днем, и ночью. При встрече она радостно ухает, а потом исполняет боевые пляски. Но если я отказываюсь воспринимать ее поведение всерьез, сова бросает все попытки и начинает тереться головой о мое лицо. Впрочем, делает она это неохотно, потому что отвлекаться ей не хочется.

10 мая

За последнюю неделю Мамбл лишь раз припрятала цыпленка на ночь. Обычное уханье и боевые пляски сохраняются. Но сегодня – впервые с конца января – после плясок она глубоко задумалась и долго прихорашивалась на кухонном столе. Сова постоянно прыгала мне на плечо, на колени или просто подходила по столу поближе, чтобы приласкаться. Она терлась о мое лицо, голову и пощипывала мне бороду, а для развлечения периодически покусывала газету.

22 мая

Этим утром Мамбл, как обычно, ухала в углу клетки, когда я вошел в кухню. Но стоило мне открыть клетку, как она прыгнула на порог и моргая затихла. Потом она подняла голову для первой традиционной утренней ласки за последние три месяца. Впрочем, ее поведение нельзя назвать агрессивным. Когда я вхожу в вольер, сова ухает и исполняет боевые пляски, но делает это недолго и не так активно. Создается впечатление, что она ведет себя так, считая, что этого от нее ожидают. Затем, вместо того чтобы метнуться на потолок и изобразить летучую мышь, сова прыгнула прямо в корзинку.

* * *

Судя по дневникам, переход от жесткого, суетливого и слегка агрессивного поведения к позитивно-дружелюбному начинался каждый год примерно 22–27 мая. Начавшись, дружелюбное отношение сохранялось. Сова становилась спокойной и приветливой, по утрам терлась о мое лицо, а когда мы по выходным проводили вместе много времени, сова часто прилетала ко мне, требуя внимания. Она перестала припрятывать еду на ночь – после 1 июня такого не случалось. Сова стала требовать целого цыпленка на завтрак и на ужин (в течение пары недель я посыпал ее цыплят витаминной добавкой).

Хотя уханье и боевые пляски периодически случались, они были короткими и довольно вялыми. Я никогда не замечал подобного поведения после 31 мая. В один год я обратил внимание, что 24 мая сова устроилась на кухонном столе, словно насиживая яйца, но просидела так недолго и больше подобного не повторяла. В последние десять дней мая я наблюдал за совой, чтобы не пропустить линьку, но она почти не теряла перьев, а все выпавшие были мелкими кроющими перышками.

Фолликул пера обладает кровотоком. Когда старое перо выпадает, на его месте из того же фолликула начинает расти новое. Так появляются «булавочные перья». Они плотно скручены внутри тонкой трубки, которая со временем раскрывается и дает возможность перу расти и разворачиваться. Первое маховое перо Мамбл потеряла 26 мая – тогда я нашел второстепенное перо в ее ночной клетке. В другой год она потеряла маховое перо 30 мая, а затем пару первостепенных и второстепенных перьев в первую неделю июня.

По справочникам я знал, что серые неясыти линяют очень хитроумным образом. Выпадение и замена маховых перьев начинаются с внутреннего ряда первостепенных и второстепенных перьев. В течение нескольких дней совы теряют одни и те же перья на обоих крыльях, поэтому баланс при полете не страдает. В дикой природе количество выпавших перьев зависит от качества питания птицы, но в любом случае процесс линьки заканчивается к сентябрю. Следующей весной он возобновляется с той самой точки, на которой остановился в прошлом году.

Мамбл часто теряла первое маховое перо в первые три дня июня – однажды пару перьев на обоих крыльях за одну ночь. Иногда это происходило 10–15 июня, а очень жарким летом 1986 года (и я отметил это необычное событие в дневнике) это произошло 25 июня. Чаще всего перья начинали сыпаться к 20 июня – каждые сутки я находил два-четыре пера из крыльев и хвоста и полдюжины перьев с тела птицы.

* * *

С началом линьки – сразу же, вне зависимости от того, начался процесс рано или поздно – характер Мамбл резко менялся. Она становилась совершенно другой совой – не только физически, но и эмоционально. Светлыми летними вечерами она вела себя в вольере очень тихо (возможно, такое физическое состояние лишало ее уверенности?). Но как только я вносил ее в дом, она влетала в открытую ночную клетку и сидела там, тихо разговаривая сама с собой. Я заметил, что в это время сова становится не просто очень спокойной, но даже навязчиво ласковой. В один год первого июня я записал: «Очень тихая, неуверенная и очень ласковая – как ребенок, который плохо себя чувствует. Она целых пять минут пощипывала мою бороду. Утром она сразу же старается потереться о мое лицо, а потом делает это каждые несколько минут в течение часа. Рядом со мной Мамбл постоянно издает нежные, тихие звуки».

Такое поведение повторялось каждый год в течение трех месяцев периода линьки. Я давно отказался от циничных подозрений в том, что подобное поведение означает всего лишь желание почесаться из-за зуда, связанного с линькой. Сова прекрасно могла почесаться самостоятельно, без моей помощи. И в доме было много более подходящих для этой цели поверхностей, чем мой нос. Мне кажется, что в долгие недели, когда Мамбл понимала, что находится не в лучшем состоянии, ей требовались поддержка и ласка. Ученые подтверждают мое предположение. Они доказали, что взаимные ласки у птиц приводят к снижению уровня гормонов стресса.

Однако честность заставляет меня отметить, что у натуралистов, наблюдавших за серыми неясытями в дикой природе, я не нашел упоминания о подобном поведении. В июне дикие неясыти все еще продолжают заботиться о птенцах. Здравый смысл подсказывает, что линька не может начаться, когда родители все еще заняты утомительной охотой и добычей пропитания для птенцов, которые приступают к исследованию окрестности гнезда. Когда совята ближе к середине лета покидают родительскую территорию, родители на несколько месяцев расстаются и не находятся рядом друг с другом в момент линьки.

Сове необходимы силы, чтобы наращивать новые перья. Вот почему в один год 3 июня я записал, что Мамбл днем поймала в вольере маленькую мышку, а 6 июня – вторую. Вечером 7 июня я заметил, что она тащит обезглавленного воробья – птица была в полном оперении и, по-видимому, залетела в вольер через отверстие, предназначенное для кормления (природа берет свое). 10 июня я увидел, что Мамбл потеряла пару кроющих перьев. Она очень активно требовала завтрака, а потом не менее активно – ласки и внимания. В тот день я записал: «Либо она слишком долго хранила этого воробья в своей хижине – это маловероятно, учитывая ее отличный аппетит – либо запасла еще одного к чаю. Она начала издавать невнятные звуки с набитым клювом около шести вечера. По вольеру она расхаживала, таская остатки цыпленка по своему традиционному кругу почета». (Об охотничьем поведении Мамбл я расскажу в следующей части.)

* * *

17 июня

На прошлой неделе Мамбл потеряла еще пару второстепенных маховых перьев. Она по-прежнему остается очень ласковой и постоянно требует внимания. В этот период сова особенно очаровательна. Она стала более энергична и активна. Сегодня утром Мамбл играла на полу между ножек стульев, задвинутых под кухонный стол. Она быстро перепрыгивала с одной горизонтальной перекладины на другую. Развернуть там крылья сова не могла, даже наполовину. Когда это ей наскучило, она взмыла на шкаф, а оттуда неожиданно рухнула на газету, которую я читал. Мамбл устроилась на моих коленях и стала требовать ласки. Потершись о мое лицо, она какое-то время сидела спокойно, а потом ВРЕЗАЛАСЬ прямо в центр газеты с низкого старта. Мамбл трепыхалась на газете, издавая громкие, тревожные крики, раскрыв крылья. Она буквально пританцовывала на распрямленных лапах, а затем ИЗОДРАЛА газету в клочья. Когда я выразил недовольство, сова взлетела на шкаф и затеяла там настоящий бой. Ее когти царапали поверхность со страшным звуком – мне казалось, что она буквально впивается когтями в толстую фанеру.

28 июня

Линька пошла быстро и энергично. Теперь сова каждый день требует свой завтрак, не довольствуясь одним лишь ужином. Две прошлые ночи она проводила на улице. Когда утром я вошел в вольер, то нашел два одинаковых первостепенных маховых пера – из левого и правого крыла. Перья лежали примерно в полуметре друг от друга. Явно шел процесс «избирательной симметричной линьки». Сова стала часто купаться. Но поскольку на улице очень жарко, не знаю, связано это с линькой или птица просто руководствуется здравым смыслом.

7 июля

За прошлую неделю Мамбл каждый день теряла пару первостепенных и второстепенных маховых крыльев и множество мелких перышек. Последнее хвостовое перо выпало прошлым вечером. Сейчас у совы вместо хвоста пышный пучок кремово-белого пуха. Приземляться она стала неуклюже – сказывается отсутствие воздушных тормозов. Кажется, что Мамбл вновь учится летать. Она чувствует себя очень неуверенно и гораздо чаще требует ласки и внимания.

11 июля

Среди пуховки на хвосте у Мамбл стали пробиваться три-четыре основных пера. Они стали заметно длиннее, и в центре появилась бледно-коричневая полоса. Сова их оберегает, начинает чирикать и отворачиваться, когда я пытаюсь их погладить. (Лишь гораздо позже я узнал, что молодые перья у птиц очень чувствительны.) Мамбл по-прежнему купается чаще обычного, за последние три дня она купалась два раза – один раз в миске в вольере и один раз в тазу на кухне. В воде всегда остается несколько мелких перышек. Ее воздушные передвижения трудно назвать полетом. Мокрая сова лишь перепрыгивает с жердочки на жердочку со звуком, напоминающим трепыхание мокрого флага на ветру. Внешний вид совы в это время можно сравнить разве что с мятым, мокрым полотенцем.

14–16 июля

Сегодня сова потеряла самое длинное маховое перо на левом крыле. На правом то же перо все еще на месте. Хвост Мамбл покрылся новым, белоснежным пухом, из которого гордо торчат девять новых хвостовых перьев, образующих характерный совиный хвост. Кончики перьев уже не такие хрупкие, а коричневая полоса в центре стала более заметной. Но все же их еще трудно назвать настоящими перьями.

22 июля

Сегодня утром я нашел в ночной клетке полдюжины перьев среднего размера с корпуса птицы, десяток мелких перьев с лица и слой «перьевой пыли» объемом с чайную ложку. Мамбл каждый день теряет одно-два маховых пера и множество мелких. Она испытывает голод, но не отличается особым аппетитом. Я продолжаю посыпать цыплят витаминной добавкой. Сова остается очень ласковой и требует внимания. При любой возможности она прыгает мне на плечо или колено и тихо бормочет.

27 июля

Наконец-то у Мамбл вырос красивый, симметричный хвост, напоминающий веер, раскрытый над белой пуховкой. Перья все еще довольно короткие, но они явно помогают ей летать правильно и совершать прежние маневры. В июле я продолжал наблюдать за линькой совы и видел, как она теряет перья, а на их месте появляются новые. Мамбл часто чешется, вид у нее потрепанный. Из ее тела под разными углами торчат перья. Они выпадут, или сова их выдернет сама. Мамбл по-прежнему купается чаще, чем обычно, и остается очень нежной и ласковой.

8 августа

В последние две недели сова была очень голодной – каждое утро она требует завтрака, поэтому я уступаю. В конце концов, сова лучше знает, сколько пищи ей нужно. Новый хвост достиг нормальных размеров. Он идеален во всех отношениях. У Мамбл все еще периодически выпадают маховые перья. Теряет она и перья на спине. Голова совы выглядит неопрятно – судя по всему, основная линька теперь происходит именно там. Макушка Мамбл стала плоской – такое впечатление, что у нее военная стрижка на макушке: от верхней кромки лицевого диска до верхушки шалевого воротника. Голова у совы выглядит очень воинственно и резко контрастирует с ее уютным, пухлым и мягким телом.

17 августа

Лето выдалось очень жарким – за 30 градусов. Сейчас стало прохладнее, но все равно жарковато. И все же, когда я утром выносил сову в вольер, в туманном воздухе я почувствовал приближение осени (удивительно, как безошибочно это происходит – даже такой курильщик, как я, смог это ощутить). Линька у совы продолжается, но основные маховые перья уже сменились. Аппетит у Мамбл ослабел – она редко требует завтрак, поэтому я перестал кормить ее по утрам. Сегодня – после месяца неизменных утренних ласк на пороге ночной клетки – сова, заслышав мое приближение, забилась в угол, а когда я открыл клетку, не сразу подошла ко мне. Она все еще очень ласкова, но теперь бросается со своими нежностями не сразу.

22 августа

Перья на голове Мамбл полностью сменились. Основная линька в последние два дня происходила на груди. В ночной клетке я видел клочки пуховых перьев, а после купания или дождя эти перья прилипают к клеткам вольера, развеваясь на ветру, как маленькие молитвенные флажки или монгольские штандарты. Я замечаю смену настроения совы. Она все еще принимает мои ласки, но сама на них не напрашивается.

7 сентября

Линька почти закончилась. Теперь Мамбл лишь постоянно почесывается. Настроение совы по-прежнему дружелюбное, но более независимое. Я собираюсь в отпуск на две недели и рассчитываю, что за это время ее поведение полностью изменится. Когда я вернусь, она будет уже абсолютно независимой осенней совой.

20 сентября

Десять дней я провел в Швейцарии и Франции. Благодаря моему старому приятелю Джерри я получил возможность пострелять из копии пушки XV века. Мы отлично провели время, выпивая, распевая песни и хохоча от души вокруг огромных костров. На время своего отсутствия я договорился, чтобы Мамбл продолжали кормить в вольере. Линька у нее завершилась, и выглядела сова превосходно. Она довольно дружелюбна, но больше не ищет ласки. По утру Мамбл меня приветствует, но сразу же отстраняется и усаживается на свою жердочку, ведя какой-то внутренний диалог, тихо воркуя.

Прошлым вечером Мамбл долго перекрикивалась с дикой совой – она издавала классические «кии-викки!», а дикая сова отвечала ей: «Ху-у-у! Хуу, хуу-хуу, ХУ-У-У-У!» Судя по всему, сова сидела в рощице, расположенной в паре сотен метров от нашего дома.

27 сентября

За последние несколько дней сова стала более нервной и активной. Заслышав мое появление, она забивается в угол ночной клетки, а запрыгнув на мое плечо, надолго на нем не задерживается. Чаще всего она не стремится к близкому контакту, и наши утренние ласки длятся считанные минуты, а потом Мамбл целый час носится по кухне. Аппетит у нее снова разгулялся, я кормлю ее утром и вечером. Стоит мне свистнуть, и она тут же летит за своим цыпленком.

* * *

Судя по записям в блокнотах, одной осенью обычно независимое поведение совы не проявилось – и я так и не понял, почему это произошло. Примерно три недели с конца сентября до середины октября 1990 года сова сохраняла игривое настроение и оставалась очень тихой и ласковой. Она по утрам демонстрировала свою привязанность ко мне (в разумных пределах), потом долго сидела на моем плече, терлась о лицо и пощипывала бороду, прежде чем отправиться по своим делам. Точно так же птица вела себя и по вечерам. Я заметил, что Мамбл очень внимательно оценивает окружающую среду и сразу же перелетает в ночную клетку, как только я вношу ее в дом. Аппетит у нее ослабел. Хотя она не требовала завтрака, но и прятать часть цыпленка на утро тоже перестала.

Часто ей не хотелось покидать вольер на ночь, и тогда я кормил ее в вольере и оставлял на свежем воздухе. Сырой, холодной ночью в третью неделю октября я вышел забрать ее примерно в половине двенадцатого ночи, когда перестал идти дождь. Увидев, что сова сидит на жердочке и недовольно отряхивается, я решил, что она с удовольствием залезет в корзинку. Но она не проявила ко мне ни малейшего интереса. Спрыгнув с жердочки, она направилась не к корзине, а к миске с водой. Как следует поплескавшись, Мамбл уселась на край миски, встряхнулась, а потом снова плюхнулась прямо в воду, подняв кучу брызг. Я понял, что сова демонстрирует мне полную независимость. Устыдившись своей слабости, я скромно положил цыпленка на полку для кормления и оставил Мамбл в покое.

К ноябрю поведение совы стало сугубо зимним, «типично британским». Сова вела себя пристойно, но очень сдержанно. Нежность проявляла крайне редко. Каждое утро она ворковала в углу ночной клетки, приветствуя меня. На порог она прыгала не сразу. Короткое приветствие ей нравилось, но потом она либо возвращалась на жердочку в уголке, либо прыгала на мое плечо и тут же взмывала на высокий шкаф. Обычно она сидела на шкафу столько, сколько я ей позволял. В выходные примерно через час она спускалась на мое плечо или на кухонный стол, предлагая немного понежничать.

Когда наступало время усаживаться в корзину и отправляться в вольер, сова делала это абсолютно спокойно. Большую часть зимнего дня она проводила без движения, этаким клубком перьев на любимой жердочке, замаскировавшимся между двумя стенами и зарослями плюща. По вечерам она садилась на мое плечо, но ненадолго. Мне приходилось уговаривать ее сесть в корзинку, а то и усаживать насильно. Настроение у совы было не самым лучшим, но вполне спокойным. Она не лазила по потолку, не ухала и не исполняла боевых плясок. Зимой мы обычно мирно и спокойно жили рядом, не мешая друг другу.

* * *

Мне было совершенно ясно, что в новой обстановке наши отношения станут более прохладными – не только буквально, но и психологически. Мы с Мамбл больше не проводили все вечера плечом к плечу. За первые два года жизни в квартире наши отношения стали привычными и устоявшимися. Поскольку большую часть вечеров мы проводили вместе, то наше внимание было целиком и полностью сосредоточено друг на друге. Но в Сассексе мы больше не делили одну территорию – разве что по утрам в выходные. У совы была собственная территория – и новая, сосредоточенная ментальная жизнь. И жизнь эта преимущественно проистекала на улице. Неудивительно, что среда, где постоянно что-то происходило, занимала ее куда больше, чем я. А я с удовольствием наблюдал за тем, как она приспосабливается к новым условиям и радостям жизни за городом.

Часть IX

Настоящие деревья и свободные мыши

В первую осень и зиму в Сассексе в 1981 году нам с Мамбл пришлось приспосабливаться к новой жизни. Я знакомился с деревней, городом и окрестностями, искал магазины и сервисные службы, которые могли мне понадобиться (главным образом меня интересовало, кто сможет постоянно снабжать меня цыплятами). Мамбл привыкала к саду, кустам и живой изгороди, где постоянно кто-то копошился, чирикал и пищал. Вокруг летали птицы, собиравшие ягоды, семена и орехи. Когда из Северной Европы прилетали птицы, активность возрастала на порядок. Со временем Мамбл привыкла терпеть появление очень красивого фазана, который прилетал в мой сад и гулял по нему с видом собственника, издавая резкие характерные крики (рядом было большое охотничье поместье, кроме того, на холме над нашей деревней рос густой лес, где тоже разводили птиц для охоты).

Все это привлекало внимание не только Мамбл. Я никогда не слышал о том, чтобы в Сассексе водились канюки, и не видел этих птиц. Но как-то утром за ближайшим полем раздались истеричные птичьи крики. Крупная голубовато-серая птица камнем упала с небес, подняв вокруг себя вихрь листьев. Однажды я обходил сад вечером и услышал, как лиса поймала кролика примерно в сотне метров от нашего дома. Я порадовался, что не стал экономить на устройстве вольера (хотя я сомневаюсь, что лиса оказалась бы настолько глупой или отчаянной, чтобы попытать удачу со взрослой неясытью на ее собственной территории).

В городе первые морозы никак не сказываются на жизни – разве что тротуары становятся скользкими. Здесь мне приходилось каждое утро идти мимо кустов, которые покрывал иней, поблескивая на солнце. К городу я ехал между покатыми холмами, а воздух напоминал ледяное шампанское – как все это было не похоже на то, к чему я привык за пятнадцать лет жизни в городской квартире. Конечно, лишний час дороги утомлял, но, когда утром в субботу я распахивал шторы, награда была очевидной – и прекрасной.

* * *

В дикой природе зима для сов, живущих на значительно большей территории, чем маленький садик, имеет и преимущества, и недостатки. В ледяной мороз совам нужно поддерживать силы регулярным питанием. Хорошо, что в этот период голод настигает и грызунов. Они становятся менее осторожными и совершают более далекие вылазки. Тонкая, сухая трава не прячет полевок так хорошо, как летом. Но когда выпадает снег, заметить, как мыши прокладывают туннели в сугробах, становится сложнее. Хотя совы обладают очень острым слухом, который позволяет им выслеживать грызунов даже под невероятно толстым слоем снега, в такую погоду мелким птичкам, живущим на территории совы, лучше прятаться как можно тщательнее.

* * *

Дневник

20 декабря 1981 года

В последние два дня снег шел почти непрерывно. Хотя укромный уголок Мамбл был надежно закрыт сверху, снег падал сквозь проволочную клетку и толстым слоем покрыл полку для кормления. Вода в миске замерзла. Мамбл должна была к этому привыкать, поэтому по утрам я, как обычно, выносил ее в вольер. Снег и лед были для нее в новинку, но не производили никакого впечатления. Она встала на замерзшую миску, пару раз клюнула поверхность, а потом с отвращением бросила это занятие. Затем она попрыгала по заснеженной полке и попыталась съесть снег. Это явно было ошибкой. Сова яростно затрясла головой, чтобы избавиться от этой гадости. Дни сова проводит как обычно: сидит, нахохлившись, на своей жердочке. Мне кажется, что она не мерзнет (в конце концов, природа создала сов не для того, чтобы они мерзли зимой). Ест Мамбл с аппетитом, но без жадности. По вечерам я забираю ее домой пораньше. Прошлым вечером я оставил кухонный кран приоткрытым на случай, если сове захочется пить. Но она предпочла пить из блюдца с водой, которое я оставил в раковине.

9 января 1982 года

Сегодня суббота – я работал в кабинете (спальня с видом на сад) и вдруг услышал необычный шум, заливистый лай собак и гудение рогов. Я выглянул из окна, и меня ослепили яркие вспышки у ближайшей изгороди. Выйдя в сад, я увидел местных охотников, скачущих по полю. Буквально в паре метров от вольера Мамбл возбужденно лаяли гончие – их было хорошо видно через отверстие в живой изгороди. Собаки ни за кем не гнались, но шум подняли серьезный.

Мамбл взлетела на самую высокую жердочку, максимально удаленную от места действия. Я читал, что птиц гораздо сильнее беспокоят вибрации почвы, чем реальный звук – передавался ли шум, производимый гончими, по веткам, которые поддерживали жердочку Мамбл?

Вдруг появилась лошадь без всадника. Она положила голову на изгородь. Мамбл повела себя так, словно увидела голубя: выпрямилась, вытянулась и замерла. Следом за лошадью появился плотный джентльмен в заляпанном грязью черно-белом охотничьем костюме. Он успокоил лошадь и повел ее прочь. К этому времени гончие уже описывали круги по пустому полю. На излюбленное место Мамбл не вернулась до тех пор, пока шумная кавалькада не исчезла вдали. Когда лай гончих стал еле слышен в морозном воздухе, она наконец-то вернулась на свое место, хотя и с неохотой.

12 января

Морозная, звездная ночь. Когда я вышел забирать Мамбл, то, войдя в вольер, не сразу ее увидел. Она сидела в своем уголке, насторожившись и уставившись в одну точку. Прислушавшись, я расслышал тихий шорох в траве у живой изгороди. Я звал сову, свистел, поглаживал ее и даже легонько подул ей в грудку (это ей всегда нравилось), но Мамбл не обращала на меня ни малейшего внимания. Она на меня даже не смотрела. Я замерз и разозлился, поэтому подхватил ее сзади и усадил в корзину. Когда мы вошли в кухню, сова устроилась на своей ночной клетке и уставилась в боковое окно. Мамбл не шевелилась и явно была настороже. Только цыпленок заставил ее забыть о потенциальной добыче, и она благосклонно приняла реальную добычу.

16 января

Сегодня выдалась обычная ленивая суббота. Утро мы с Мамбл, как обычно, провели на кухне. Пока я готовил завтрак, она лакомилась в открытой ночной клетке. Услышав, что сова спрыгнула на жердочку у порога, я обернулся, и она радостно меня поприветствовала – пожалуй, даже слишком радостно, потому что не удосужилась почистить свой клюв после не самой опрятной трапезы. Потом Мамбл прыгнула мне на плечо и вместе со мной вернулась к столу, где я допивал вторую чашку кофе.

Как и в квартире, выходные были нашим основным совместным временем, когда мы наслаждались обществом друг друга. Сова, мне на радость, использовала свою жердочку с подносом, поэтому я взял ее с собой наверх, решив еще раз принять душ. Сова взлетела по высокой лестнице и встретила меня уже наверху. Хотя я оставил дверь ванной открытой, ее гораздо больше заинтересовали книжные полки и моя спальня. Этот визит наверх обошелся мне малой кровью – сова растормошила пачку салфеток, которую я неосторожно оставил на столике (промах, которого я никогда не совершил бы в городе, еще раз показал мне, насколько другой стала моя жизнь в деревне).

За городом сова не утратила причудливой страсти к залезанию головой вперед в узкие туннели – чем уже, тем лучше. Сова сжималась в комок и на животе ползла в щель между полками, ширина которой составляла сантиметра три. В какой-то момент ей даже удалось залезть за книги, стоявшие на полке, и это доставило ей огромное удовольствие, судя по доносившимся до меня счастливым крикам.

* * *

К весне 1982 года Мамбл окончательно свыклась с деревенской жизнью. Хотя все увиденное впервые нарушало ее обычное спокойствие, она вскоре привыкла к этому и перестала обращать внимание на всякие мелочи. Единственным исключением был звук (или вибрация?) работающей сельскохозяйственной техники. Ее раздражали вспашка и прочие работы на соседнем с нами поле. Особенно злилась она на дребезжащий трактор, который подстригал живые изгороди. Он ехал очень медленно и издавал ужасающие звуки по мере своего продвижения.

Большая часть просвещения Мамбл происходила, пока я был на работе. Но иногда я находился рядом и видел, как сова замирает в изумлении. Когда фризская корова в первый раз положила голову на изгородь в нескольких метрах от вольера, Мамбл замерла от изумления. Увидев столь невероятную картину, она напряглась и сжалась примерно вполовину. Мамбл распушила перья и зажмурилась. Майским вечером, когда я вышел покормить ее, до меня донеслось устрашающее ворчание. Я увидел, что Мамбл, напрягшись, неподвижно сидит на самой высокой жердочке. Эти звуки были мне знакомы по памятной ночи из своего загородного детства. Мамбл же явно услышала их впервые. Сова зачарованно следила за процессом спаривания двух ежей под кустами малины.

Я полагал, что в сезон спаривания у Мамбл будет больше гостей мужского пола, чем в южном Лондоне. В окрестностях обитало немало сов, а найти Мамбл не составляло труда. Выяснилось, что частота ухаживания ничуть не изменилась – и не изменилась реакция моей совы. В феврале и марте Мамбл была настроена довольно воинственно. Она внимательно следила за потенциальными захватчиками с самым суровым выражением на лице. В Сассексе ее территория заметно расширилась в сравнении с городским балконом. Сова многое видела, но ей приходилось криками и движениями компенсировать свою неспособность вылететь и физически защитить свою просторную «ментальную территорию».

Зимними вечерами я слышал призывы и ответы, но ни разу не видел самца так близко, как это произошло в Лондоне (впрочем, возможно, я просто пропускал моменты этого общения – когда Мамбл находилась в вольере, я был слишком далеко от нее). И все же у меня сохранились записи об одном весьма удивительном эпизоде.

Однажды вечером я вышел забирать Мамбл, она была совершенно спокойна и настроена дружелюбно. Неожиданно сова насторожилась и уставилась на потолок вольера. Она подпрыгнула на самую удобную для такого наблюдения жердочку и продолжила смотреть на потолок. Мамбл переступала с лапы на лапу, поднимала и опускала голову. Ее «компьютер» явно обрабатывал увиденное и услышанное. Она следила за каждым движением таинственного существа. Совершенно ясно, что кто-то кружил над нами в темноте. Я ожидал, что Мамбл издаст предостерегающее уханье или обычное «кии-викк!», но, к моему удивлению, сова молчала. А потом из темноты сверху донесся тонкий крик – это была сипуха, а не неясыть. Мамбл по-прежнему молчала, но взглядом проводила улетевшую птицу. Мне не сразу удалось успокоить свою сову, усадить в корзинку и принести домой.

* * *

Дневник

3 июля 1982 года

Я никогда не мог определить, что заинтересует Мамбл, а что оставит ее равнодушной. В воскресенье днем я читал в саду и вдруг заметил, как по газону к дыре в живой изгороди, выходящей на ближайшее поле, крадется соседский кот Бастер. Мамбл выбралась из укромного уголка на высокую жердочку и вперилась взглядом в кота. Кот и сова посмотрели друг на друга с уважением и с солидного расстояния, как пара стрелков из фильма Серджио Леоне. При этом Мамбл не проявляла никакого возбуждения. Она осталась спокойной, сосредоточенной и внимательной: «Мы с тобой оба знаем, что наши пути не пересекаются. Так что иди своей дорогой, Бастер, и каждый продолжит заниматься своими делами…»

С другой стороны, как-то днем, когда я проходил мимо вольера с букетом душистого горошка, сова пришла в явное возбуждение. И такое повторялось несколько раз – и всегда с душистым горошком. А еще говорят, у сов нет обоняния…

* * *

Иногда, хотя и не часто, на Мамбл набрасывались мелкие птицы, которые следили за ней днем, несмотря на прекрасную маскировку за густым плющом. Из своей комнаты наверху я слышал, что началась какая-то суета. Обычно все начиналось с тревожных криков дроздов. Когда я подходил к окну, чтобы посмотреть, что происходит, вокруг вольера собиралось множество мелких птиц – воробьев, щеглов, синиц. Все они старались подобраться к вольеру как можно ближе. Птицы нервно перепрыгивали с ветки на ветку, били крыльями, задирали хвосты. И все это сопровождалось настоящей какофонией. Судя по всему, птицы пытались указать на Мамбл кому-то из хищников. Шум и крики продолжались несколько минут, но сова не обращала на это никакого внимания. Она могла моргнуть, но спускаться с жердочки считала ниже своего достоинства. Не пыталась она и принимать угрожающий вид. Это совершенно нормально даже для дикой природы, где сову и ее мучителей не разделяет проволочная сетка. Подобные домогательства никогда не приносили плодов, но выдержка Мамбл произвела на меня глубокое впечатление – я разозлился бы на назойливых крикунов гораздо сильнее, чем она.

* * *

Первая реальная добыча Мамбл (жуки не в счет) меня немного разочаровала. Это был земляной червь. Я читал, что неясыти часто охотятся на червей, когда те после дождя вылезают наружу. Но хотя я и поздравил ее с этой удачей в пасмурный мартовский день 1982 года, меня не оставляла мысль о том, что писать здесь не о чем. Подозреваю, рассчитывать на что-то большее не следовало: червя на поверхности земли легко поймать. Кроме того, червяк явно напоминал те шнурки, которыми Мамбл так любила играть в детстве. А самое важное – Мамбл никогда не видела бурых меховых комочков, которые бегали на четырех лапках. Если бы мышь забежала в вольер, то как сова поняла бы, что это ужин? Да и как она могла бы ее поймать? (На случай, если читатель испытывает нежную любовь к червям, спешу утешить: черви вызывали у Мамбл несварение, и она довольно быстро выплевывала этих созданий, которые лежали на земле в полной озадаченности, а потом не спеша уползали прочь.)

Однако в том же месяце Мамбл доказала, что она научилась добывать себе пропитание без посторонней помощи. Довольно солидная местная популяция мышей, которые беззаботно сновали по вольеру, заметно уменьшилась. В хорошую погоду я довольно часто оставлял Мамбл на ночь в вольере, если она не хотела идти домой. Фатальные для мышей инциденты происходили после наступления темноты. Когда я выходил утром, следов ночной охоты не оставалось. Те охоты, свидетелем которых я становился, происходили днем, обычно весной или в начале лета. Так продолжалось каждый год начиная с 1982 года. Вот несколько записей из охотничьей книги Мамбл.

Середина марта 1982 года

Первая удачная охота? Я вышел в вольер поздно вечером. Как только я открыл дверь дома, то сразу услышал приглушенное уханье Мамбл, будто она играет на трубе, которую заткнула носком. Конечно, у нее оказался полон клюв – она поймала мышь и уже приступила к трапезе. Мамбл была страшно горда собой и вела себя возбужденно. Но она не совсем понимала, что делать дальше – в конце концов, это ее первый улов, и ее никто не научил, что с ним делать. Не выпуская мышь, сова залезла в корзинку. На кухне она таскала мышь туда-сюда. Когда я открыл ночную клетку, сова прыгнула туда вместе с мышью. Впрочем, она сообразила, что мышью можно разнообразить свой рацион, и с удовольствием употребила ее вместе с положенным цыпленком.

Середина апреля

Я вернулся домой вечером и обнаружил, что Мамбл поймала еще одну мышь или полевку. Обезглавленная тушка свисала из клюва совы. Увидев меня, Мамбл начала издавать гордые, восторженные звуки.

7 мая

Мамбл поймала еще одну полевку. Наверное, сова убила грызуна утром, потому что я выпустил ее во время завтрака и нашел мышь около полудня, когда зашел навестить свою птицу. Мышь почти не мучилась – сова сломала ей шею и сделала аккуратный, почти хирургический надрез на груди. Мамбл возбужденно летала по всему вольеру на полной скорости. Она шумно приземлялась, хватала мышь и размахивала ей из стороны в сторону. В конце концов сова затащила тушку в свою хижину.

Сегодня Мамбл много времени провела на жердочках. Она сидела, прикрыв глаза, и следила за соседними кустами. Я так и представлял себе ее мысли: «Вот я, опытная охотница, сижу здесь! Не встречайтесь мне на пути, если вам еще не надоело жить!» Вечером Мамбл снова вытащила мышку и устроила для меня целое представление, отмечая свои охотничьи успехи. Потом она бросила мышь на полку для еды и разделалась с ней.

Середина июня

Как-то вечером я застал Мамбл в состоянии крайнего возбуждения, но не понял причины такого поведения. Сова прыгала вокруг, кричала и «указывала» на что-то рядом с вольером. Пошевелив высокую траву в том направлении, я обнаружил на земле маленькую разбившуюся летучую мышь. Это меня очень расстроило. Нетопыри – очаровательные создания, а у этой мышки было сломано крыло. Мамбл явно надеялась, что во мне проснется Нерон. Но несчастное создание ей на ужин не досталось – мне было слишком жаль бедную летучую мышку.

* * *

Почему я не испытывал такого же сочувствия к грызунам, иногда забредавшим в вольер по густой траве и сорнякам, выполоть которые я не озаботился?

Мамбл была моим чудесным домашним любимцем. Для любой полевки или пашенной мыши, которые видели ее в две последние секунды жизни, она являлась невообразимым кошмаром – огромные крылья на фоне неба, стремительный бросок в полной тишине, огромные, пылающие глаза и восемь растопыренных острейших когтей, способных оторвать голову или разорвать пополам. Когда сова атаковала добычу, всю силу мышц своего тела она направляла в крохотную точку, охватываемую когтями. Она мгновенно проламывала череп или ломала шею. Единственным утешением было то, что грызуны погибали мгновенно. Подозреваю, что реакция моя была бы иной, если бы я увидел этих несчастных созданий в последний момент их жизни. Но единственным свидетельством постигшей их судьбы было то, что я видел уже после убийства. А порой единственным напоминанием о мышеубийстве была подозрительно темная гранула на следующий день.

Конечно, я не представлял, сколько мышей убила Мамбл, потому что она уничтожала все улики еще до того, как я успевал их обнаружить. С того времени, когда я весной и летом возвращался домой из Лондона и подходил к вольеру, чтобы поздороваться с совой, она всегда сидела на своей жердочке, как пернатый будда, массивный, спокойный, с выпяченной грудью, серьезным лицом и прикрытыми глазами. А из уголка полуоткрытого клюва свисал маленький хвостик! Как-то раз сова почему-то не сумела проглотить этот пикантный обед на свежем воздухе. Она раскачивалась, делая над собой колоссальные усилия – но добыча не шла в горло. Я громко расхохотался. Я был страшно рад, что Мамбл стали доступны хоть какие-то радости естественной жизни совы.

* * *

Дневник

22 июля

Этим утром развернулась драма. По какой-то необъяснимой причине в отверстие для кормления ухитрился протиснуться дрозд. Внутри его ожидал весьма неприятный сюрприз. Судя по всему, он и не догадывался, кто там живет. Одно дело донимать сову большой толпой, совсем другое – один на один, да еще и в закрытом пространстве. Дрозд с душераздирающими криками начал метаться по вольеру. Мамбл пришла в ужас и стала перелетать с одной жердочки на другую, чтобы он в нее не врезался. В конце концов, мне пришлось принести корзину и забрать ее из вольера на кухню. Потом я вернулся, чтобы выгнать обезумевшего дрозда из вольера и вернуть сову на ее законное место. Когда я прогнал этого безумца, склонного к самоубийству, Мамбл повела себя с достоинством. Судя по всему, этот неприятный инцидент ее смутил.

29 июля

Теплый летний день за городом особенно хорош. Я устроился в садике в шезлонге. Уголком глаза я заметил движение и повернулся в его сторону. По газону скакала крупная и абсолютно бесстрашная серая белка. Она то и дело останавливалась и подбирала какие-то лакомства. Потом она вскочила на ограду, оттуда на ствол большого дуба, а затем устроилась на нижней ветке. Мамбл сидела на пороге своего вольера абсолютно неподвижно, но взгляд ее больших глаз не отрывался от белки. Сова явно была совершенно спокойна – об этом говорила округлая форма ее тела. Когда Мамбл что-то беспокоило или волновало, она вытягивалась и становилась длинной и худой.

На ограде рядом со стволом дуба сидел соседский кот Бастер. Он точно так же пристально смотрел на белку, но понимал, что лезть за ней на дерево бесполезно – по-видимому, у него был неудачный опыт ловли белок на деревьях.

Все трое вели себя абсолютно естественно. Удивительно, но Мамбл совершенно спокойно относилась к Бастеру, хотя весьма резко реагировала на других котов, которые иногда забредали в наш сад. Возможно, она признала в нем соседа и стала относиться к нему с добрососедской вежливостью?

* * *

Бессмысленно называть плотоядных животных «жестокими» только потому, что они играют свою роль в устроенном матерью-природой постоянном цикле «ешь или будь съеденным» (насколько мы знаем, человек – это единственное животное, способное на сознательную жестокость). Но это не означает, что вид страданий должен оставлять нас безразличными.

Лично я всегда радуюсь, когда фильмы о дикой природе заканчиваются на том месте, где волки настигают молодого карибу – у меня нет желания видеть, какой ужасной смертью будет погибать несчастное создание. И мне неважно, что конец этот совершенно естественен.

Хотя я никогда не питал иллюзий относительно истинной природы Мамбл, она не демонстрировала мне своих наклонностей вплоть до одного солнечного майского дня. Была суббота, я сидел в саду. Я только что засеял газон, и вдруг прилетел крупный лесной голубь и начал выклевывать семена. Я хлопнул в ладоши и прогнал его, но птица постоянно возвращалась. В какой-то момент голубь совершил смертельный промах – он приземлился на проволочную крышу вольера Мамбл. Сова, как обычно, дремала в своем укромном уголке, рядом с хижиной. За густым плющом, окружавшим ее со всех сторон, ее почти не было видно. На самом же деле сова была настороже. Когда голубь оказался на крыше, она мгновенно взлетела, в воздухе перевернулась вверх лапками и схватила несчастную птицу восемью когтями.

Когти впились в тело голубя. Сова повисла на проволочной сетке, махая крыльями. Обе птицы хранили молчание, но Мамбл от возбуждения раскрыла клюв. Она была забрызгана алой кровью, сверкавшей на солнце. Проволочная сетка не позволила убить голубя. Когти Мамбл не давали голубю вырваться. Эта схватка могла продолжаться весь день. Я не был готов спокойно наблюдать за столь средневековой жестокостью, поэтому пристрелил голубя из духового ружья. Мне не сразу удалось убедить Мамбл отцепиться от добычи. В конце концов ей надоело висеть спиной вниз. Тушку несчастного голубя я оставил в вольере – это была добыча совы.

Мамбл набросилась на труп с горящими глазами. Она начала разделывать добычу, но безуспешно. Городские неясыти ловят диких голубей, но этот большой лесной голубь оказался гораздо крупнее той добычи, на которую может рассчитывать обычная сова. Перья у него были более жесткие и длинные (сельские жители наверняка расскажут вам о том, как пули их ружей рикошетом отлетают от крыльев таких голубей в полете). Мамбл оказалась явно не готова к подобной добыче. Она вцеплялась в голубя когтями и пыталась оторвать кусок клювом, но клюв скользил, и ей ничего не доставалось. С большим трудом она съела процентов двадцать от добычи. В воскресенье она окончательно сдалась, и остатки я выбросил в канаву вдоль изгороди, где бедолага закончил свое земное существование в желудках менее разборчивых четвероногих хищников.

* * *

Сегодня наше общение с Мамбл ограничивается ленивыми выходными, когда по утрам мы вместе сидим на кухне и пару часов наслаждаемся обществом друг друга. Сова по-прежнему любит потереться о мое лицо головой и пощипать мою бороду. Мне это страшно нравится. Мне приятно, что в любое время года нам достаточно нескольких минут, чтобы снова ощутить подлинную близость даже после пятидневного перерыва. Мы с Мамбл напоминаем супругов, работающих в разные смены – встречаемся только в дверях утром и вечером.

В декабре 1982 года наши отношения подверглись серьезному испытанию. Мои добрые друзья Энгус и Патрисия пригласили меня провести месяц в Кейптауне. (Мне это было необходимо, потому что из-за Фолклендской войны пришлось работать с удвоенной нагрузкой. Как профессиональный редактор, не могу устоять перед соблазном похвастаться своим трудолюбием. Я работал с таким упорством, что на клавишах пишущей машинки оставались кровавые следы…) Месяц прошел прекрасно. Мы поздно вставали, наслаждались прохладным вином и долгими, теплыми беседами на солнышке под ветвями раскидистой жакаранды и бугенвиллии. Перед нами сверкали воды Индийского океана. Несколько вечеров я провел в пабе «Медный колокол». Этот паб, расположенный на старом железнодорожном вокзале у океана в Калк-Бэй, облюбовали многие путешественники. Позже за пивом, стейками и рок-н-роллом к нам присоединился мой племянник Грэм. Он не искал легких путей и дорогу от Хэмпшира до мыса Доброй Надежды преодолел на мотоцикле.

А Мамбл весь этот месяц провела в своем вольере. О ее питании заботились мои добрые соседи. Они подвергали свои пальцы определенной опасности – пищу приходилось просовывать через отверстие в сетке, а Мамбл была слишком нетерпелива, чтобы спокойно ожидать почту, поэтому выхватывала ее прямо из почтового ящика. Я боялся, что после такого долгого отсутствия сова окончательно отвыкнет от меня, и прежним отношениям придет конец. Но стоило мне вернуться, как она сразу же узнала меня. Когда я вошел в вольер, Мамбл, как обычно, устроилась у меня на плече. Я без труда уговорил ее сесть в корзинку и провести несколько часов, летая по кухне. Нам предстояло сблизиться вновь. Сова облетела кухню, заглянула во все свои любимые уголки и обследовала все полки и поверхности. А потом она, как обычно, удобно устроилась наверху высокого шкафа.

* * *

С середины 80‑х годов моя работа кардинально изменилась. Вместе с коллегой мы открыли собственное издательство. Сначала мы выпускали журнал по военной истории, а затем стали издавать и книги. Наш офис расположился на верхнем этаже дома на Джеррард-стрит в лондонском Чайна-тауне. Любой, кто пытался заняться чем-то подобным, знает, что начать бизнес с ограниченными средствами и успешно провести его по неспокойным водам экономического моря – это самое страшное и тяжелое занятие на земле (за исключением разве тех, что связаны с реальными боевыми действиями). Я ощущал огромную ответственность, мне приходилось работать дольше и справляться с большей нагрузкой. Кроме того, у меня появились командировки – в том числе и обязательная выматывающая октябрьская поездка на книжную ярмарку во Франкфурте.

Мы с Мамбл использовали выходные на полную катушку – особенно летом, в период линьки. В другое время года, особенно в зимние месяцы, когда сове следовало спариваться и устраивать гнездо, она вела себя несколько отчужденно, а то и на какое-то время возвращалась к самому жесткому «подростковому» поведению. В один из таких моментов я, находясь под воздействием большого количества красного вина, начал сомневаться в перспективности наших отношений.

Ночь выдалась холодной и звездной. Я вышел к вольеру, чтобы забрать Мамбл домой. Когда я вошел в вольер, она отнеслась ко мне спокойно, но не воинственно. И вдруг я почувствовал глупое желание проверить ее истинные чувства. (Да, я знаю – этому нет оправданий. Жизнь давно научила меня, что подобные планы – это всегда плохая идея.) Я остановился, открыл корзину и предложил сове прыгнуть на мое плечо. Мы стояли так примерно десять секунд, а Мамбл осматривалась. Судя по всему, с совиной точки зрения ночь казалась ей просто идеальной. Потом она взмыла в воздух и уселась на ветку старой сливы, примерно в двух метрах над моей головой. Сова вела себя совершенно спокойно. Я, затаив дыхание, стал медленно отходить к дому. Я вошел в дом, оставив дверь открытой. Потянулись минуты, которые показались мне часами. Я проклинал себя за глупость. Как я мог сознательно поставить себя в то же положение, в каком оказался в Лондоне много лет назад? А вдруг она услышит какой-нибудь соблазнительный шорох в траве на соседнем поле? А вдруг ее позовет другая сова?

И тут раздался тихий шорох крыльев! Мамбл влетела в открытую дверь и села на мое плечо. Настало время ужина, на улице стоял холод, а Мамбл – не глупая птица. Но я был так счастлив ощутить на щеке прикосновение ее перьев, что убедил себя в том, будто ею руководил не только обычный голод.

* * *

Так мы комфортно и спокойно жили в Сассексе. Нам было настолько хорошо, что я редко брался за дневник. Мамбл окончательно привыкла к жизни сельской леди. Мне почти нечего было писать – разве что о линьках и сезонных сменах настроения. А что-то необычное случалось (или попадало в ее клюв) крайне редко. К сове все привыкли. Ближайшие соседи даже говорили мне, что ее крики их успокаивают. Раз или два местные дети пытались перелезть через ограду, чтобы посмотреть на нее. Я каждый раз говорил, чтобы их родители позвонили мне и договорились о том, когда можно будет прийти и посмотреть на Мамбл. Я был готов показывать свою сову и рассказывать о жизни серых неясытей в природе. Не все местные жители жили за городом всю свою жизнь. Мамбл неизменно вызывала всеобщий восторг. И первым вопросом тех, кто видел ее впервые, был один и тот же: «А что она ест?» (Неизменное удивление вызывало сообщение о том, что Мамбл обожает купаться.)

Когда в такие моменты я входил в вольер, Мамбл всегда слетала на мое плечо, чтобы поддержать в трудную минуту. Но посадка ее была жестковатой – присутствие посторонних людей ее возбуждало, и через какое-то время она, раскрыв крылья, бросалась на решетку, что всегда заставляло моих гостей подпрыгивать от неожиданности. А я подчеркивал, что сова признает только одного человека – и остается дикой птицей, а не большой плюшевой игрушкой. Дети уходили абсолютно счастливые. Я мог только догадываться, что они расскажут своим одноклассникам на следующий день. Впрочем, я особо над этим и не задумывался.

Часть X

Расставание

В феврале 1993 года Мамбл приближалась к своему пятнадцатилетию. Я не замечал, что она стареет. Она прекрасно выглядела, была весьма энергичной. За последние годы ее поведение не изменилось. Я читал, что одна неясыть прожила в неволе целых двадцать семь лет. У меня не было причин сомневаться в том, что Мамбл, которая жила в полной безопасности и комфорте и прекрасно питалась, может приблизиться к этому рекорду.

Я часто говорил друзьям, что мне хочется уйти на покой и поселиться в доме с башней, где можно будет работать в свое удовольствие. Я представлял, как фазаны станут приходить в мой сад с полей, привлеченные видом темной башни, наверху которой горит только одно окно. А потом они будут в страхе разбегаться, увидев в окне силуэт бородатого мужчины с совой на плече – в идеале, на фоне мерцающего зеленого пламени. Если уж вам суждено стать старым, то можно казаться и страшным.

В дневнике у меня есть запись о том, что 5 февраля Мамбл начала проявлять привычные признаки поведения, которое я замечал и в прошлые годы. Приближался сезон спаривания.

В зимние месяцы, начиная с октября, сова вела себя отстраненно и холодно. Ласки по выходным она позволяла только после довольно продолжительного «повторного знакомства». Мамбл была вполне спокойной, но в тот вечер в вольере она устроила небольшую демонстрацию уханья и энергичных движений головой. Когда я пришел выпустить сову из ночной клетки утром 6 февраля, она снова заухала и уселась мне на голову. Я подставил руку и опустил ее вниз, но Мамбл не стала устраивать традиционных боевых плясок. Она спокойно уселась на моем локте и позволила потереться носом о ее голову, а потом взлетела на свою любимую жердочку.

Через пару недель я сделал другую запись. Утром в субботу 23 февраля я открыл ночную клетку. Мамбл вылетела и села мне на голову. Она позволила спустить себя вниз, но снова не стала прыгать на моем локте. Мамбл полетала по кухне, воспользовалась жердочкой с подносом, потянулась, начала чистить перышки. Я был рад тому, что она решила приласкаться – села на моих коленях и подставила голову, чтобы я ее почесал.

Когда я сел завтракать, Мамбл маршировала по дальнему концу кухонного стола, раскидывая неоплаченные счета во все стороны, как осенние листья. Потом она решила, что стоит посидеть на моем плече. Обычно сова запрыгивала мне на плечо одним взмахом крыльев, но на этот раз решила пройтись пешком – прямо через мой «английский завтрак». Нежно воркуя, она полезла по моей груди, оставляя на халате следы яичницы, а потом устроилась на плече, прижавшись к моему уху. «Черт побери, Мамбл…»

Дневник

25 марта 1993 года

Прошлой ночью в вольере Мамбл умерла.

Была морозная, звездная ночь. Я вышел к ней около полуночи, но она не захотела возвращаться в дом. Я покормил ее в вольере и оставил на улице. Мамбл схватила цыпленка и потащила его в клюве, довольно бормоча.

Утром я вышел к сове перед отъездом в Лондон. Дверь вольера оказалась широко распахнута. Я не запирал дверь на замок (каким же идиотом я был!), но закрывал на надежный, тяжелый крюк – открывать его мне приходилось обеими руками. Ни сильный ветер, ни животное не могли бы его открыть. Мамбл нигде не было видно. Я сразу же забеспокоился. В газетах я читал о том, что защитники прав животных объявили «неделю действий». Я подумал, что какой-нибудь невежественный активист мог выпустить мою сову. Мысль о том, что ее могли украсть, даже не приходила мне в голову. Ночью я ничего не слышал, но это ни о чем не говорило: я ухитрился проспать ураган 1987 года. Я был полностью уверен в том, что если бы кто-то попытался войти в вольер, Мамбл яростно набросилась бы на него в темноте. Я надеялся, что этот безумец получил полезный урок – и восемь глубоких царапин на лице.

Как бы мне ни хотелось остаться дома, я понимал, что днем искать Мамбл на деревьях в саду и ближайших полях бессмысленно. Она наверняка нашла себе самое надежное укрытие и весь день проспит. Можно будет вернуться вечером и попытаться подманить ее к дому. Я уехал на работу. Но весь день я не мог сосредоточиться, поэтому после обеда вернулся домой.

Я внимательно осмотрел весь вольер. Конечно, утром я заглядывал в хижину Мамбл, но даже не подумал прочесать густую, высокую траву.

Там я ее и нашел. Она лежала ничком, раскрыв крылья и хвост, среди нарциссов. На ее теле не было ран. Цветы вокруг не пострадали – и это снова говорило о том, что в вольере мог побывать человек, а не животное. Судя по всему, Мамбл умерла мгновенно, в замахе крыльев. Возможно, это был инфаркт – взрослые хищники, рацион которых богат белком, всегда подвержены такому риску. Если посторонний человек вошел в вольер, сова могла прийти в ярость. И ее маленькое, часто бьющееся сердечко не выдержало такой нагрузки. Оно просто остановилось. Я взял сову и пошел в дом. Голова ее бессильно свесилась. Я прижал ее к лицу и почувствовал, как у меня перехватило горло, а в глазах защипало.

* * *

Следующие два дня я думал, что делать с моей совой. Сначала я собирался положить ее в морозильник, а потом обратиться к квалифицированному ветеринару для установления причины смерти. Но это было бессмысленно – сова явно умерла не от болезни и не от насилия. Я вспомнил, что много лет назад думал о том, стоит ли сделать из нее чучело после смерти. Но сейчас эта мысль показалась мне отвратительной. Что мне останется? Безжизненная кукла – фальшивка, которая постоянно будет напоминать об утрате? Мысль о том, чтобы просто выбросить тело Мамбл, даже не приходила мне в голову. Я не мог представить, что похороню ее – что птице делать в холодной, тяжелой земле?

В конце концов, я решил проститься с Мамбл по обряду индейцев шайенов. Я поместил ее в развилку высокого дерева так, чтобы она смотрела на холмы и небо. Судя по записям в блокноте, я положил вокруг нее несколько полевых цветов. Я в последний раз погладил ее мягкие перья, увил ее плющом и оставил в лесу. Домой я вернулся потрясенным. Я не мог сдержать слез. До этого дня я даже не понимал, что не плакал уже двадцать лет – и никогда раньше.

* * *

Мой старый друг однажды рассказал мне, как воспринимает отношения человека с животными. У человечества «вертикальная» душа, способная охватить все уровни существования – от удовлетворения животных аппетитов до интеллектуального исследования далеких галактик и высочайших взлетов творческого гения. Мой друг Энгус верит в то, что сознание человека сохраняется и после физической смерти. Он убежден в том, что жизнь души продолжается на более высоком уровне. А у животных, по его мнению, «горизонтальная» душа. Мы никогда не сможем ощутить воплощение жизни на таком уровне, чувствуя каждый прилив, реагируя на него и осознавая его. Душа животных не способна к вертикальному движению.

Во многих древних мифах говорится о временах, «когда мы все жили в лесу и люди могли разговаривать с животными». Некоторые народы – например, аборигены Австралии – сохранили чувство того, каково это, жить на пересечении вертикальной и горизонтальной оси сознания и хотя бы в какой-то степени ощущать обе. Энгус убежден в том, что наши болезни связаны с тем, что подавляющее большинство людей полностью утратило горизонтальное осознание. Он считает, что даже минимальный контакт с другими живыми существами и силами элементов, управляющими ими, благотворен для ментального и эмоционального здоровья человека. Я не разделяю всей его системы убеждений, но в этом инстинктивно с ним соглашаюсь. И вера моя подкрепляется опытом близкого общения с диким существом.

Я с детства обожал кошек и собак. Но до общения с Мамбл я никогда не задумывался о своих чувствах по отношению к животным. Ее общество обогатило мою жизнь. Она уберегла меня от превращения в отъявленного эгоиста и сделала мою жизнь настолько приятной и интересной, что трудно даже представить. Я никогда не думал, что такое возможно. Прошло время, и теперь, когда я начинаю анализировать свое отношение к Мамбл, думаю обо всей своей жизни в целом (пожалуйста, не тревожьтесь – я же англичанин, и краткость у нас в крови).

Я, как, думаю, большинство моих ровесников в Британии, был крещен в англиканской церкви. Но еще в юности я отошел от церковной жизни. Я не хожу в церковь, меня даже нельзя назвать верующим христианином. Тем не менее, в моих чувствах есть «божественное провидение». Мне жаль, что я не могу верить в жизнь после смерти. Это сожаление основывается не только на моей искренней зависти к тем утешению и силе, которые набожные люди черпают из своей веры. Конечно, это так. Но больше всего меня мучает смутное ощущение того, что во вселенной, где ничто не исчезает бесследно, а лишь переходит в иную форму существования, должен быть предусмотрен менее пустой и тщетный конец для столь сложного создания, как человеческая личность. Невозможно просто выключить такое существо и превратить сосуд, в котором оно пребывало, в пепел или почву. За семьдесят лет большинство из нас приходит к разумному пониманию человеческой жизни и примиряется с ее ограничениями (если мы, конечно, доживаем до этого возраста). И все наши знания пропадают впустую, а емкость, в которой они находились, перерабатывается и превращается в топливо для великого двигателя физической жизни. Согласитесь, как-то это неразумно…

Христиане испытывают весьма смешанные чувства по отношению к животным. Они считают, что у животных, в отличие от людей, нет души, и их можно считать лишь подчиненными – часто несчастными – компаньонами человека в моральном его странствии к Страшному суду и загробной жизни. (Но некоторые верующие христиане заявляют, что поскольку рай без животных не может быть раем, то это вовсе не так.) Во что бы вы ни верили – в разумное сотворение мира или в теорию большого взрыва – любая чувствующая жизнь должна быть результатом одного и того же изначального явления. Следовательно, все живые существа связаны. Мы путешествуем не в одиночестве. Наш общий путь прерывается в момент физической смерти – одна дорога ведет к праху, другая – к более высокому предназначению. И это кажется мне неправильным. Такой подход напоминает бюрократическое правило, придуманное самодовольным и мелочным разумом. Это оскорбляет мое чувство масштаба творения.

Поскольку мы с Мамбл были теплокровными частями общего континуума, возникшими в результате сходных процессов и движимыми сходными базовыми стимулами, то совершенно ясно, что после смерти мы оба либо должны обратиться в прах, либо вместе перейти на иной уровень существования и продолжить совместный путь. Я не могу думать, что я – часть некоего фундаментального процесса, в котором нет места для моей совы. И если (что кажется мне наиболее вероятным) наша общая судьба – забвение, то я бесконечно благодарен судьбе за то, что на жизненном пути у меня неожиданно появился такой чудесный друг и спутник.

* * *

А как серая неясыть относилась к этому пути вместе со мной?

Тема сознания и чувств животных остается полем ожесточенных споров и разнообразных предположений. Бихевиористы, этологи и нейробиологи, принадлежащие к разным течениям, имеют собственные ортодоксальные убеждения (мне хочется даже сказать «идеологии»). Поскольку они никак не могут найти четкого и однозначного определения для таких понятий, как «инстинкт» и «эмоции», то им никогда не найти общей основы для своих изысканий. Не имея никакой научной основы, я могу полагаться лишь на собственные наблюдения и свой здравый смысл.

Мы не можем представить себе, каково это – быть животным, не говоря уже о птице. Нам хочется навязать животным собственные эмоции, поэтому я постараюсь воздержаться от подобного антропоморфизма. Я сознательно отказываюсь от использования слова «любовь» по отношению к животным – это слишком глубокое понятие. По меньшей мере половина мозга Мамбл размером с грецкий орех представляла собой замечательный механизм для обработки увиденного и услышанного. Я не верю в то, что в ее мозгу было место для абстрактного мышления или для чувств, выходящих за пределы рудиментарных.

Но – и для меня это очень важное «но» – мы с ней явно получали удовольствие от наших отношений. Сова недвусмысленно давала мне понять, что наше взаимодействие основывается не только на голоде, но и на чувстве товарищества. Серые неясыти – не коллективные птицы. У них складывается долгая и прочная связь с одним партнером. Множество свидетельств доказывает: у таких партнеров проявляется то, что сухая наука называет «подкрепленным поведением, которое снижает уровень гормонов стресса».

Если же говорить простым человеческим языком, то это можно назвать привязанностью, удовольствием от общества и прикосновений друг к другу.

Поведение Мамбл показывало, что еще в юности она отличала меня от других людей. Когда рядом оказывались посторонние, она мгновенно готовилась защищать от них нашу общую территорию. Всю жизнь сова часто по собственной инициативе стремилась к физической близости ко мне. Она даже требовала моих прикосновений, которые доставляли ей явное удовольствие. Когда она чего-то пугалась во время моего присутствия, то автоматически бросалась ко мне и оставалась со мной, пока не успокаивалась. Мамбл привычно дремала на моем плече, делая мне самый большой комплимент, на какой только способно животное – она дарила мне свое доверие. Она часто ухаживала за мной, как поступала бы по отношению к своему партнеру или к птенцам. Иногда она даже пыталась кормить меня!

Как бы вы ни пытались рационализировать нашу жизнь, это были личные отношения – отношения, которых у меня никогда не складывалось ни с одним другим животным ни раньше, ни позже. Я не хочу больше анализировать. Мне доставляет огромное удовольствие вспоминать, как замечательно мы жили. Мамбл до сих пор иногда приходит ко мне во сне. И когда такое случается, меня переполняет чувство благодарности.

Об авторе

Мартин Уиндроу – военный историк и писатель. Долгое время он был редактором военной литературы в издательстве «Osprey Publishing». Мартин является членом Королевского исторического общества и Ассоциации иностранного легиона Великобритании. Он живет в Восточном Сассексе.

Сноски

1

Прозвище Артура Уэлсли Веллингтона – британского полководца и государственного деятеля. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Титул, присваиваемый в католической и англиканской церкви лицам, занимающим высшие должности.

3

Пер. М. Зенкевича.

4

Пер. М. Лозинского.

5

Пер. М. Лозинского.

6

Пер. Е. Бируковой.

7

Пер. С. Маршака.

8

От англ. Mumble – бормотать, бубнить.

9

Имеется в виду Макс Иммельман – немецкий военный летчик, один из основоположников высшего пилотажа и воздушного боя.

10

Прозвище Манфреда фон Рихтгофена – немецкого летчика-истребителя, сбившего во время Первой мировой войны восемьдесят самолетов противника.

11

Английский мультипликатор и иллюстратор. Его имя стало нарицательным, войдя в язык в качестве описания любого излишне сложного и неправдоподобного изобретения.

Content

Мартин Уиндроу
Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре

Выражение признательности

От автора

Вступление

Часть I Человек встречает сову – человек теряет сову – человек встречает свою единственную сову

Часть II Совы – немного науки и фольклора

Часть III Безбилетник на седьмом этаже

Часть IV Частная жизнь серой неясыти

Часть V Своенравная Мамбл

Часть VI Руководство пользователя

Часть VII День Мамбл

Часть VIII Год Мамбл

Часть IX Настоящие деревья и свободные мыши

Часть X Расставание

Об авторе

Сноски