СТРАНИЦЫ РАЗНЫХ ШИРОТ

Техническая страница

ББК 84 Р7-4

Д 33

Денисов Н. В.

Страницы разных широт: Путевые очерки, зарисовки, эссе. Фотоснимки автора. – Шадринск: ПО «Исеть», 1998. – 168 с.

Под редакцией автора

В новую книгу поэта и прозаика Николая Денисова вошли документально- художественные очерки о плаваниях на торговых судах в Арктику, в страны Юго-Восточной Азии, очерк о "русской Венесуэле". Автор рассказывает о своих друзьях-поэтах, прозаиках – живущих и безвременно ушедших от нас. Российскую, тюменскую темы дополняют страницы о геологоразведчиках Ямала, короткие зарисовки, эссе.

© Н. В. Денисов, 1998.

ПОД СЕВЕРНЫМИ И ЮЖНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

АРКТИЧЕСКИЙ РЕЙС «САМОТЛОРА»

Отплытие

Жара установилась с утра. Даже близкая прохлада бухты, размеренная волна, привольно накатывающаяся на берег, не спасают от духоты.

– Печет!

– Да, – подтверждает мужчина, с которым мы поджидаем такси у подъезда гостиницы "Находка", чтоб добраться в контору пароходства. Мужчина философски продолжает: – Широта здесь, верно, крымская, но долгота-то колымская.

Я еще, как говорят, и в мысли не беру, что через какие-то десять суток перехода на этой долготе – пойду просить у боцмана теплый ватник. Вспомню и это жаркое утро 4-го августа, и невозможной голубизны находкинскую бухту, что счастливо открыта русскими мореходами небольшого шлюпа "Америка" – в далекие уж теперь времена...

Вот опять стремлюсь я в арктические моря, в те близкие сердцу льды и торосы, через которые в навигацию 1975 года шел из Тюмени на чукотский мыс Шмидта в составе экипажа плавучей электростанции "Северное сияние-04", выполняя обязанности корабельного повара- кока. Досталось нам тогда! Но верно говорят, что север притягателен: тот кто хоть раз побывал там, вернется вновь! Теперь мне предстояло попасть в Арктику с востока, через Берингов пролив, пройти пять морей и солидную "кромочку" Тихого океана. И не просто "пройти", а в составе экипажа танкера, носящего на борту тюменское имя.

– "Березово" ушел на Колыму трое суток назад. В рейсах "Нижневартовск", "Горноправдинск", "Уренгой". Завтра уходит "Надым", сегодня в 16.00 – "Самотлор"! – сказали мне в пароходстве.

– Хочу на "Самотлор"! – вырвалось у меня по-детски.

Танкер стоит в уютной бухточке у причала нефтебазы Читауджа, в последние часы перед отплытием, принимая в свои чрева дизтопливо.

И у меня мелькает мысль: может быть, оно из той нефти, что добыта под хлябью Приобских болот руками моих земляков!

С этой мыслью и ступаю на палубу огрузневшего судна. Старший помощник капитана Ислам Файзулин, приняв мое направление из пароходства, первым делом показывает курилку, а затем проводит в каюту: "Располагайся!"

Каюта, что надо, отдельная, с видом на море!

– А где команда? Пустовато на палубах! – задаю, может быть наивный вопрос старпому.

– Да на берегу, дома! Чему тут удивляться, вчера только пришли со Шмидта...

– А до Шмидта где были?

– В Магадане.

– А до...

– Ходили во Вьетнам.

В одиночестве брожу по нагретым солнцем палубам, привыкая к новому мироощущению, не решаюсь однако без спроса спуститься в машинное отделение, где погромыхивают дизели, отчего корпус судна подрагивает от вибрации, напоминая езду по неровной проселочной дороге. Вскоре на главной палубе намечается оживление, отсоединили топливные шланги, и только тяжелые капроновые канаты продолжают связывать судно с причалом нефтепорта.

Но вот, у шпилей и брашпилей, появились сноровистые парни, из динамиков послышались четкие отрывистые команды. Уходим! На морском жаргоне – "отвязываемся"! Два юрких портовых буксира выводят танкер на рейд, где тяжело перекатывается крупная зыбь – отголосок недавнего циклона. С открытого рейда, где становимся на якорь, город весь на виду, раскинувшийся у подножия зеленых сопок, а то и выше, цепляясь за их крутые склоны, чем-то, может быть, белизной домов, напоминая Севастополь или Ялту. Юный город Находка. Ему всего-то за двадцать!

– Кого-то ждем! – спрашиваю у вахтенного штурмана.

– Гостей... Представителей нефтяного Самотлора, нижневартовцев. С нами в рейс идут.

Вот удача: земляки!

И вот они, прибыв рейдовым катером, поднимаются по трапу. Однако, и знакомые лица вырисовываются!

– Здорово, братва! Какими судьбами?!

Наши эмоции заглушает металлический голос в динамике:

– Выбрать якорь!

Огни в ночи

Ночь в Японском море накатывается гак-то сразу – густо и мощно. И танкер погружается во мрак, светясь лишь огоньками на мачтах. В ходовой рубке тоже сумеречно, лишь очерченный кружок света от настольной дампы нал штурманской картой да фосфоресцирующий экран локатора, к которому то и дело склоняется вахтенный помощник капитана, говорят о том, что плывем мы не по воле волн, а курс наш выверяется строго и внимательно.

В кают-компании свет ярче, свободные от вахты смотрят программы японского телевидения. Страна Восходящего солнца совсем близко, где-то в сорока милях от судна. В иллюминаторы правого борта ясно видать отсветы огней чужого побережья. Значит, скоро уже подойдем к проливу Лаперуза и форштевень танкера разрежет волну Охотского моря.

Эх, не уснуть мне в эту ночь! Поздно. Уже и телеэкран "запорошило" цветным "снежком", и моряки разошлись по каютам, а мы, тюменцы, выходим на свежий ветерок палубы. Море обдает мелкой сыпью брызг. Резвится вода!

– Смотрите, светится! – изумленно восклицает буровой мастер Володя Кузнецов, перегибаясь над леером, – Здорово!

– Это планктон! – со знанием деда поясняет журналист Лева Соловьев. Но Володя тормошит нас обоих:

– Нет, вы только посмотрите, вот бы заснять на цветную кинопленку! – Володя взял с собой в командировку кинокамеру и готов запечатлеть все на свете. Еще днем он без устали обследовал трапы и палубы танкера, прицеливаясь объективом направо и налево. На море он впервые. И можно понять человека!

Мы долго вглядываемся в шумящий простор, каждый наедине со своими чувствами и опять ловлю себя на мысли, что никогда, наверное, не смогу привыкнуть к состоянию новизны, которая охватывает меня всякий раз, когда ступаю на палубу судна. Но я знаю главное: привычка рождает равнодушие, а море этого не прощает. Море любить надо! Очень любить!

Неожиданно по курсу судна вспыхивает мощный сгусток огней, будто ярко расцвеченная огромная новогодняя елка возникла среди волн – да так близко, что заломило в глазах от этого блеска. И вот уж вторая, третья – десятки таких "елок"! – вблизи и вдали заполонили собой пространство, расцветив воды и небесный купол на многие мили окрест. Кажется – огромное селение светится и манит запоздалого в ночи путника. Я ведь только в книгах читал о ночной ловле сайры и крабов, когда в море выходит огромное количество судов и суденышек, каждое, будто костер из мощных прожекторов и светильников.

— Краболовы работают! – подходит к нам первый помощник капитана Алексей Александрович Тютрюмов.

— Да, красивое зрелище! – отзывается Лева Соловьев. – На нефтяном Самотлоре у нас тоже хватает таких "зрелищ"...

Мне не хочется вступать в глубокомысленные и в данный момент праздные рассуждения о бездарных факелах попутного газа, о коих намекает Соловьев. Поднимаю воротник куртки, и уже гляжу как бы сквозь всю эту декорацию путины, где мне видится другой простор – полевой, засугробленная, убродная дорога, а вдали, уходящее столбами в небо зарево электрических огней над родным моим селом Окунево. И мы бредем с друзьями из соседнего большого седа, где мы учимся в школе-десятилетке. Бредем, точнее – бежим-торопимся к родителям на воскресенье. И тут вместо привычной глухой тьмы, огромное зарево огней над селом.

— Ребята, электричество подключили! Ура! – и мы уже не чувствуем усталости, резвясь и штурмуя заносы, летим на эти огни, уходящие в декабрьское предновогоднее небо...

Старпом

Он говорит о танкере – "пароход", и мне невольно хочется поправить старшего помощника капитана. Как это "пароход"? С. пароходами у меня связаны иные понятия. А Бурумбаевич (так часто называют Файзулина моряки танкера) без тени иронии продолжает:

– Пароход наш – посудина хорошая. Во-первых, новая. Три года, как сошел со стапелей Финляндии. Во-вторых, полная автоматика управления; три человека, практически, ведут судно – штурман в ходовой рубке, механик в центральном посту и вахтенный матрос.

Старпому "Самотлора", как на всяком морском судне, приходится нести "собачьи" вахты – с четырех утра до восьми. И каждое утро, на зорьке отвинтив иллюминатор, чтоб освежиться глотком прохладного воздуха поднимаюсь в штурманскую рубку к Бурумбаевичу, где мы ведем неторопливые беседы.

– Ну, а в-третьих?

Он поднимает к глазам бинокль, долго всматривается в чистый горизонт воды и неба, где лишь чернеют среди простора глупыши – это такая порода чаек, говорит:

– Почему, думаешь, послали в Арктику наш пароход? А потому, что он – ледорез и легкие льды мы проходим самостоятельно. Понятно?!

Посвящает меня Бурумбаевич и в нехитрые морские премудрости, учит элементарным знаниям, приметам. Он показывает, как с помощью циркуля и вычислительной шкалы на карте определять наше местонахождение. Или измерять на глаз силу ветра. Для этого, конечно, есть специальные приборы, но в морском деле опыт – не последнее дело.

– Сколько сейчас баллов? – спрашивает Бурумбаевич.

– Думаю, пять баллов есть!

– Перебор! Вот когда ветер станет срывать гребешки волн, тогда и будет пять. Завывает в снастях, считай, все семь!

– А когда десять?

– Тогда бы мы не распивали кофе, как в сию минуту...

– Тоже – понятно.

Старший помощник – первый человек на судне после капитана. Нет капитана на борту, вся власть переходит к старпому. Файзулин в этой должности плавает шесть лет. Сейчас ему двадцать девять. Как говорят, рано достиг командирских высот. Но это не потолок, потому что Бурумбаевич готовится "сдать на капитана", учится заочно в высшем морском училище. А в двадцать три у начинающего старпома океанского судна была за плечами средняя Астраханская мореходка, куда вопреки семейной традиции хлеборобов уехал он из башкирской деревеньки. В случае провала на экзаменах намеревался вернуться домой. Посчастливилось. Поступил.

– Домой приезжаю в отпуск, рассказываю, не верят, что весь свет уже обошел по морям-океанам.

И я слушаю его рассказы о Сингапуре, Бомбее, Суэцком канале, словом, о загранке – в неистребимой надежде когда-нибудь самому побывать в тех экзотических краях, широтах...

– Во Вьетнаме много раз бывал... Не забыть, как в блокаде четыре месяца стояли, когда американские самолеты заминировали все выходы из порта. Попадал под обстрел, под бомбежки...

Не тороплю Бурумбаевича. Все впитываю, как губка: события, картины. Но течение нашей беседы прерывает начальник рации Саша Свириденко. Он принес на вахту карту погоды, принятую из Японии, и две радиограммы. Саша многозначительно улыбается, подает одну из радиограмм старпому. Мы следим за выражением лица Бурумбаевича, оно постепенно растягивается в улыбке.

– Сын родился! Молодец Любаша! Сы-ын!

А ветер уже завывает в снастях и танкер размашисто начинает клевать в волну, осыпая палубу каскадом салютующих брызг.

Рыцари эфира

На борту "Самотлора" нас сорок пять человек. Самые незаменимые и популярные в экипаже – радисты. Задушевные ребята: начальник рации Саша Свириденко и юный его помощник девятнадцатилетний Саша Зазерин. "Оба Александры!" – подчеркивают они. Оба играют на гитаре, баяне. Поют!

Нам, гостям, понравилась трогательная песня о радистах, сочиненная Сашей Зазериным. В ней рассказывается о том, как последними покидают гибнущий корабль капитан и радист. И Саша завершает песню-рассказ оптимистичным утверждением:

– ...ты жди меня, мама,

И я из тумана к тебе появлюсь.

Наслышан, что песню эту знают все дальневосточные моряки-радисты. Как не знать, очень трогательный и мотив, и слова.

Так уж вышло, что с самых первых минут на судне, тюменцев принялись опекать радисты. Свириденко сказал, как восклицательный знак поставил:

– Кому надо дать радиограмму домой, не стесняйтесь, товарищи!

Первым заспешил в радиорубку самый подвижный из нас бурмастер Володя Кузнецов. Не устоял перед соблазном подать о себе весточку из морского простора и обстоятельный Лев Анатольевич Ардашов, секретарь парткома "Варьёганнефть", руководитель делегации нижневартовцев.

Говорю Свириденко:

– Я подожду, чтоб дать радиограмму из Берингова моря. Можно?

– У нас все можно! – улыбается Саша. И рассказывает мне о новой поварихе, которая в первом рейсе своем наивно поинтересовалась, "как отправить домой посылку?!" Радисты, не моргнув, ответили, что "можно и посылку!". "Каким образом?" – не заподозрила подвоха повариха. "А вот таким: нажимаем на радиоключ и посылка летит по воздуху!"

Подозреваю, что и случай со студентками из Комсомольска-на-Амуре Таней Хохловой и Светой Толстошеевой дело выдумки радистов. Девчата на летние каникулы устроились на танкер уборщицами и в первый же день принесли Бурумбаевичу по три рубля "за свет".

– Это еще за какой свет? – не понял старпом.

– Тот, что в каюте включаем...

– Кто послал? – оценил розыгрыш Бурумбаевич. И когда девчата ушли, до слез хохотал над проделкой радистов.

Впрочем, с Сашей Свириденко я подружился, как и все тюменцы. После волейбольной встречи, которая состоялась в мрачном и туманном Охотском море между нефтяным и морским "Самотлорами" (мы выиграли – 3:2), вышли мы из трюма танкера прямо-таки в бедственном положении, ноги у всех подкашивались. С непривычки, естественно!

– Я не на вахте, – сказал Свириденко, – поведу вас в сауну, вмиг выздоровеете!

Что за сауна на "Самотлоре"! Все так и вышло – выздоровели! Лева Соловьев, выходя из парилки, мечтательно произнес:

– К хорошей бане – еще бы хороший штормик! – он уже четвертый день "просит бури", которая нужна ему для снимаемого оператором телестудии Георгием Мельником фильма.

Накличет ведь, в самом деле! Не бывал в штормах Лева, думает, что "игрушки"! Но Свириденко пообещал и шторм: "Подождите, выйдем в Тихий, захватим кромку циклона!"

Саша Свириденко, как и Бурумбаевич, с одного года рождения. Саша – коренной дальневосточник, вырос у моря, естественно, мечтал о дальних плаваниях. При первой попытке поступления в высшую мореходку недобрал баллов на экзаменах. Потом еще три года подряд терпел неудачи при поступлении. Где только не работал в эти годы: молотобойцем, слесарем, грузчиком. "На пятый раз сказал себе: "Поступлю!".

Каюты капитана и начальника рации по соседству, на одной палубе: глаза и уши корабля! Капитан и радист покидают тонущий корабль последними из экипажа.

...Ты жди меня, мама,

ты жди меня, мама,

И я из тумана к тебе появлюсь.

Стою у дверей каюты Саши Свириденко и не решаюсь нажать на ручку, пусть допоет.

Кстати, по судовой роли танкера "Самотлор" я тоже – радист.

В Тихом океане

Выпускаем с Левой Соловьевым стенгазету. А за иллюминатором мощно вздымает свои валы Тихий. Он поднимает нас над пучиной, на какое-то время судно как бы зависает в воздухе, сумасшедше крутится обнаженный гребной винт, удесетеряя вибрацию всего корпуса. Затем, словно потеряв равновесие, танкер срывается с этой высоты и опять летит куда-то вниз, в глубину. Инерция падения каждый раз вжимает нас в переборку каюты.

– Ого! – выдыхает Лева, тем самым выражая свои чувства стихии и поддерживает на столе подшивку "Крокодила", из которой мы выстригаем смешные рисунки и карикатуры.

– Может – перекурим? – у меня уходят из-под пальцев клавиши судовой машинки "Консул", на которой отстукиваю сочиненные строфы. Не очень-то качка способствует сочинительству. Но ничего...

В курилке моторист Саша Логвиненко, не спится человеку, с любопытством поглядывает на нас: как, мол, самочувствие?!

– Он просил бури! – киваю на Соловьева.

– Если бы днем! – не сдается Лева. – Такие кинокадры пропадают!

Логвиненко тоже рассуждает по теме:

– Каждый качку переносит по-своему. Одних клонит в сон, других наоборот не укладешь, у третьих наступает жор – едят, только подкладывай!

– Ну, а мы? – неожиданно вспыхивает Лева. – Едим и спим, себя не тратим, за электричество не платим! Ничего, а?

– Годится для сатирической странички в стенгазете!

Лева намекает, мол, мы, гости, бездельники на борту. И начинаю загибать пальцы – "наших добрых дел": торжественный вечер встречи моряков и их шефов, лекции о международном положении Ардашова, встреча с бурмастером Кузнецовым, рассказ о чемпионате мира по хоккею в Праге председателя группкома "Нижневартовскнефть" Лютого, спортивные состязания и наконец – мой поэтический вечер.

– И наш с Георгием Мельником будущий фильм!

– Ну, это пока на Тихом океане вилами написано...

На рассвете стенгазету "Самотлор" – глазами гостей" вывешиваем в салоне команды. Под нашей обшей передовицей – четверостишие:

У океана крепкий норов,

Штормит он с некоторых пор.

Но мы уверены – Майоров

Найдет с ним общий разговор!

– Подхалимничаешь перед капитаном! – говорит Лева.

– И перед старпомом! Смотри и читай:

Ветры крепкие задули,

Но не дуть же ветрам век!

С нами есть старпом Файзулин,

Он надежный человек!

В восемь завтрак. В кают-компании не хватает только первого помощника. Капитан и помполит обычно приходят одновременно, а тут место по левую руку Майорова пустует. Но в динамике раздается голос отсутствующего Тютрюмова: "Вниманию членов экипажа! Дорогие товарищи! Московское радио передало сегодня сообщение ТАСС о том, что на нефтяном Самотлоре добыта сто миллионная тонна нефти. В этой трудовой победе есть весомая доля труда наших шефов – нефтегазодобывающего управления "Нижневартовскнефть" имени Ленина. Поздравляя нефтяников с успехом, заверяем, что доставим добытую нефть в любую точку земного шара без коммерческого брака".

Аплодировать как-то неловко, но мы многозначительно переглядываемся. Что ни говори, радуют вести с родины. И какие вести!

А Великий океан шумит, ворочая малахитовые глыбы волн. То, словно притомясь, на какую-то пору поуспокоится, развеет морок, выпустит порезвиться на солнце дельфинов и вдруг пугнет их стаей кровожадных касаток, спинные плавники которых торчат из воды, будто поднятые мечи.

Мы смотрим в бинокль на чуть видимую береговую кромку Командорских островов и рассуждаем о мореходах, которые боролись здесь с волнами на утлых еще судах, и о тех, кому прокладывать свой курс и после нас, в будущем...

Праздник арктического Нептуна

Вначале – о мысе Дежнева. Что мы знаем о нем? Большинство – немного. Северная кромка азиатского материка. Самый краешек нашей великой Родины. Дальше за проливом – Аляска. Когда-то тоже "земля нашенская", русская.

Перелистаем же "Летопись" поэта и замечательного следопыта истории Сергея Маркова. "В 1948 году исполнилось триста лет с того времени, когда отважный устюжанин Семен Дежнев, выйдя из устья Колымы, обогнул северо-восточную оконечность Азии и, пройдя вдоль берега моря, достиг местности к югу от устья Анадыря. Таким образом, Дежнев открыл и прошел весь пролив, названный впоследствии Беринговым...

В 1898 году известный русский географ Ю. М. Шокальский написал статью о заслугах Семена Дежнева. Тогда же мыс Восточный (Большой Каменный Нос) был переименован в мыс Дежнева".

Берингово море не баловало нас хорошей погодой, а тут на подходе к мысу приласкало солнцем и ясным небом. Наконец-то, за восемь суток плавания увидели близко землю – побережье Чукотки. Я зафиксировал: шесть часов утра! А в восемь на траверзе левого борта появился и мыс Дежнева.

Вахтенный матрос Саша Мачнев тоже взволнован: не всякий вот так встречает свой день рождения! Мачневу исполнилось двадцать два, он учится на последнем курсе высшей мореходки, на танкере проходит практику.

– Поздравляю, Саша!

Он понимающе кивает и подает бинокль.

Запомню, эх, запомню это тихое и ясное утро 12 августа 1978 года. Хотя происходило обычное для двадцатого века событие. Современный прекрасный корабль нефтеналивного флота страны, что вез шестнадцать с половиной тысяч тонн солярки, три железнодорожных состава! – входил в ворота Арктики. Ждали это топливо сотни дизельных моторов, что работали на строительстве Колымской ГЭС, ждали шоферы чукотских зимников, ждали в Билибино, в Черском, Петушках, на Зеленом мысу, где работала, построенная в Тюмени, плавучая электростанция "Северное сияние-04"…

Вот мы переваливаем условную черту Полярного круга. И капитан принимает решение: устроить на борту "Самотлора" праздник. Праздник арктического Нептуна!

– ...А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! – Валя Федосеенко, методист культбазы пароходства, помогает мне облачиться в доспехи Владыки морского царства, прикрепляет ватную бороду, ватные усы, что сохранились, наверное, от новогоднего празднества на борту. Капитан танкера почему-то решил, поручая мне эту высокую должность Владыки морей, что я с ней вполне справлюсь. Спасибо, как говорится, за доверие! Но не ждите, так уж быть, мореманы, снисхождений!

– А теперь подайте мне вилы-трехрожки! За сеном поедем! Моя свита – Королева, Звездочет, Снежный человек! – смеётся.

– Это трезубцем называется, символ власти!

– Знаю, все равно – удостойте!

Спускаемся по трапу в мотобот, которым командует старпом, маневрируем в разводьях льда, выбираем самую обширную, надежную льдину, высаживаемся. Опережает всех кинооператор Жора Мельник, и пока мы царственно важничаем, не дай Бог поскользнуться, угодить в расщелину, оператор уже стрекочет своей камерой. Ну, ну, для будущего фильма!

На танкере, он остался за спиной метрах в трехстах, готовятся встретить Владыку морей. Пусть готовятся! А мы блаженствуем на тихом пятачке льдины. Бог мой, какая пронзительная тишина окрест! Кроме стрекота камеры, ни одного звука, шелеста. Солнце и снег. Сверкающий лед. Чайки садятся на льдины и пьют талую пресную воду. Совсем близко, оглядываясь на нас, бежит белый медвежонок.

— Мишка! – восклицает Таня Хохлова-Королева. Лева Соловьев – Снежный человек, путаясь в полах вывернутого наизнанку тулупа, рычит по-звериному. Звездочет – Кузнецов торжественно перебирает четки...

Неужто Арктика?! Благость, тишина, восторг!

Бурумбаевич, позволив нам поблаженствовать, наконец, командует: "Поехали!" Ну, что же! Мы опять в мотоботе и Бурумбаевич, опять, выбирая разводья, подруливает к парадному трапу.

– Здравствуйте, мореходы славные! Откуда идете и куда путь держите? – произношу я по заранее написанному сценарию. – Капитан досточтимый и славный, подойди ко Владыке, отвечай, как на духу! – это я уже отсебятину порю. Но, вроде, принимают!

Экипаж "Самотлора" готовится к празднику арктического Нептуна. А я со свитой высадился на льдину. Чукотское море.

– А идем мы, моряки Приморского морского пароходства, в арктический порт Амбарчик, везем тысячи тонн солярки... план... успехи коллектива... передовики... ударники труда... не подведем Родину...

А далее, далее. Все идет по сценарию. Шутки, выходки свиты, испытания одно другого хлеще. Назначаю "провинившимся – водицы морской арктической испить!". На это Майоров произносит, сурово просверлив меня взором: "Однако, сильно суровое испытание! Лучше испей ты, Владыка морей, нашего арктического напитка, разведенного по широте!". Он преподносит мне полный фужер "напитка", который тут же выпиваю, едва не задохнувшись почти не разбавленным медицинским спиртом. "Ну как? – тихонько спрашивает Майоров. – Не придумывайте лишнего!".

Наконец, я вновь приказываю выстроиться команде, торжественно, насколько могу, передаю капитану Ключ от Арктики, зачитываю свиток-напутствие, где грозно предначертано мной, Нептуном, чтоб мореходы "не посмели тревожить моржей и нерп моих, медведей и прочую живность, иначе пожалеете о действиях своих!".

Ух! Ну, разошелся!

Майоров задабривает мой гнев Владыки вторым полнющим фужером "напитка арктического".

Как полагается по ритуалу?!

Возможно...

Колыма – река

Знакомые воды, памятные сердцу берега. Суровые, холодящие взор, сопки. Сейчас они отливают красной медью пожухлых лишайников. За долгий полярный день солнце так и не успевает отогреть их каменистые склоны.

Море спокойно и свободно от ледовых полей. Проскрежечет о борт заблудившаяся, случайная льдина и опять тишина.

Помню сентябрьские дни семьдесят пятого. В ледяных наростах дремучий мыс Шедагский, о который хлестало семибалльной волной. Помнятся столпотворения торосов в проливе Лонга, сквозь который прорубал дорогу "Северному сиянию-04" флагман Восточной Арктики ледокол "Владивосток". А нынче? Тишь, гладь.

Мы стоим под разгрузкой напротив устья Колымы. В мутной, илистой воде Восточно-Сибирского моря отражаются даже редкие облачка, плывущие на материк. За трое суток работ "Самотлор" как бы подрос, высоко обнажив ватерлинию. Танкеры-малыши "Ханка" и "Солнечный", что поочередно швартуются у борта, откачивают по полторы тысячи тонн солярки.

– Конечно, можем брать и больше, – говорит капитан "Ханки" Уманский, – но и так чуть ли не на брюхе ползем на перекатах. Обмелела нынче Колыма. Да еще постоянные туманы. Так что и здесь гляди в оба!

От места разгрузки до причала нефтебазы Петушки Нижнеколымского района ходу шесть часов. А там рукой подать до Зеленого мыса и поселка Черский, где расположен большой аэропорт, связывающий Колыму со всей страной. И поскольку делегация нижневартовцев собралась улетать домой, мы с Тютрюмовым вызвались проводить гостей. После аристократического блеска и комфорта "Самотлора" "малыш" показался унылой и зачуханной калошей, повидавшей виды на морских и речных дорогах. Трудяга, разнорабочий. Но трудяга настоящий, как и его капитан Уманский, который только в Арктике заканчивал семнадцатую навигацию. Тут понимать надо: Восточно-Сибирское далеко не лазурное Черное море! Чем же манит, какую "заразу" вселяет в человека?!

Рядом с капитаном на мостике лоцман Евгений Николаевич Попов, в прошлом военно-морской офицер. Тоже ветеран Севера, Колыму знает, как свои карманы.

– Взгляните, – произносит Попов с иронией, – во-он знаменитый порт Амбарчик, что обозначен на всех картах мира! – и указывает на три мрачноватых домика барачного типа, на метеостанцию с шестами антенн, одиноко торчащими на голом берегу моря.

От увиденной картины как-то неуютно на душе становится. Амбарчик, Амбарчик! – помнится он по карте, что висела у нас в четвертом классе во всю стену. Амбарчик?! Зябко, стыло на душе...

Как бы угадав мои ощущения, Попов говорит:

– Арктику ведь по-настоящему начали осваивать только сейчас, когда льды теснят современные корабли. А богатства здесь необъятные. Это общеизвестно!..

Лоцман подает отрывистую команду стоящему на руле матросу, "малыш" делает крутой вираж, и над рубкой раздаются протяжные гудки – морские почести памятнику Георгия Седова, который установлен год назад в самом устье Колымы. Именно в этих местах великий русский полярный исследователь готовился ко второй своей экспедиции на Северный полюс.

Глыбами гранита поднимается памятник из воды. Высокий шпиль и плита у подножия шпиля, под которой колымчане замуровали письмо к жителям двухтысячного года.

– Ко-лы-ма-а! Поверить не могу, что я здесь! – восторженно произносит Володя Кузнецов, не замечая двусмысленности своего восторга, – Колыма!

Попов кивает понятливо:

– Да, велика наша страна... Я вот живу в Ленинграде, а как весна наступает, сердце не на месте: хочу в Арктику, на Колыму, здесь моя главная работа!

Идем по Колыме. Ни одной лагерной вышки, ни одного высокого забора, опутанного колючей проволокой. Убрали. Специально убрали. Напрочь. Чтоб "ничто не напоминало о тех днях!"

Голые и пустынные берега реки постепенно одеваются кустарниками и чахлыми деревцами. Затем уже уверенней и смелей сбегают к воде сосновые подростки лесотундровой зоны. "Ханка" неутомимо идет вверх – против течения! Теперь все чаше расходимся бортами с теплоходами и баржами, приветствуем гудком "Борисоглебск", который закончил разгрузку танкера "Березово", что пришел сюда из Находки раньше нас на сутки.

Работает Колыма,

На взгорке, словно белые паруса показались огромные топливные емкости нефтебазы Петушки, а за поворотом реки угадываю в бинокль знакомые очертания плавучей электростанции "Северное сияние – ОГ'. Чуть-чуть я не успел тогда на её перегон из Тюмени...

На причале нас встречают руководители нефтебазы во главе с директором Алексеем Никитичем Костылевым:

– Вовремя пришли. Землячка тут ваша дожидается:

Молодая стройная женщина ловко вбегает по трапу:

– Ну кто тут из Тюмени? Давайте поговорим, я, вроде, как дома побываю!

Землячка наша – заместитель директора нефтебазы Лариса Константиновна Суворова. Пять лет назад в Тюменском индустриальном институте её звали просто Лариса. Лариса Меншикова.

Мир тесен, что ни говори...

До свидания, Арктика!

Жизнь моряка. Калейдоскоп экзотических картин, событий? Туманы и штормы, романтические моря и страны? Все это, конечно, в наличии. Но основное – повседневный, порой, утомительный труд вдалеке от дома, который вознаграждается встречами с родным портом, с дорогими людьми. Это дано не всем. Не многим. Потому и по- особенному бывает счастлив моряк при возвращении на родную землю...

Откачаны последние тонны топлива и над палубой "Самотлора" раздается долгожданная команда: "Поднять якоря!".

И, словно в обратно прокручиваемых кадрах минувшего, открылись взору ледовые поля Чукотского моря, невидимый во мгле мыс Дежнева, крохотный остров Ратманова, перекинувший мостик тумана к соседнему острову Святого Лаврентия – территории Соединенных Штатов Америки. И Берингово море, встретившее нас циклоном, который был вовсе не шуточным. И я дал радиограмму Леве Соловьеву в Нижневартовск о том, что "штормуем в Беринговом", пусть позавидует! А дальше – ночные огни Петропавловска-Камчатского, остров Парамушир, над которым вздымался исполином притихший, может быть, до времени – вулкан Тятя. А там уж...

Экипаж готовит танкер к приему нового груза. Хлопочет, как всегда, на палубе боцман Швец, матросы воюют с ржавчиной, красят, словом, наводят флотский порядок.

Полно дел у механиков и мотористов. Там – в этих дышащих теплом и разогретыми маслами машинных отсеках. Сам "дед" – старший механик Виктор Семенович Наливко не парадными галстуками блистает, в мазутной куртке хлопочет.

В курилке, куда раньше заходили на "огонек" и некурящие, не услышишь бурных дебатов, забивания козла в домино. Спокойные лица, приглушенные голоса. Скоро родной порт.

Двадцать девятого августа капитан Майоров собрал командирское совещание, где зачитал телеграмму пароходства о том, что экипаж танкера выполнил квартальный план по перевозке грузов на 100,9 процента.

Смотрю на лица моряков – все больше юные, молодые! – и думаю о поэзии и прозе флотской работы, о будничном и романтичном, так тесно соседствующих на морских дорогах.

1978

Content

СТРАНИЦЫ РАЗНЫХ ШИРОТ

Техническая страница

ПОД СЕВЕРНЫМИ И ЮЖНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

АРКТИЧЕСКИЙ РЕЙС «САМОТЛОРА»