Дмитрий Барчук

Новый старый год. Антиутопия

Все, о чем здесь пойдет речь, – ложь, выдумка. Потому что этого еще никогда не было. И, не дай Бог, чтобы когда-нибудь произошло.

Автор

Часть первая

День конституции

1. Первые впечатления

5 декабря 2*** года.

– Товарищи пассажиры! Через двадцать минут наш самолет произведет посадку в аэропорту города Обска. Температура воздуха – минус 28 градусов. Местное время – пять часов сорок минут. Просьба: спинки кресел привести в вертикальное положение и пристегнуть привязные ремни…

В салоне зажегся яркий свет. Сидящий в первом ряду крупный мужчина, на вид лет сорока от роду, непроизвольно зажмурился и потянулся. Стюардесса, проверявшая, как пассажиры выполнили ее инструкции, боком протиснулась в проходе, наполовину перегороженном его мощными плечами, и не сделала ему в отличие от других никаких замечаний. Ведь на их борту уже давно не было иностранцев. А тут сразу такой фрукт!

Костюм из тончайшей шерсти, золотой Rolex, дорогие сапоги из крокодильей кожи, Financial Times с биржевыми сводками и свежий загар посреди зимы выделяли его среди пассажиров.

Между тем загадочный пассажир окончательно пришел в себя. Ему снова не удалось заснуть. Мысли и впечатления роились, переплетались, создавая причудливые комбинации и образы, и никак не давали уставшему сознанию хоть немного покоя.

Уши заложило. Иностранец стал усиленно зевать и глотать слюну, чтобы не ходить потом весь день наполовину глухим. Но самолет вдруг подпрыгнул и покатился, ревя двигателями, по посадочной полосе. За последние двое суток этот уставший человек четырежды взлетал в небо и столько же опускался на грешную землю, пересекал экватор, экономил часы, летя на запад, и терял их вдвойне, возвращаясь на восток. Самолеты, которыми он летел, пилотировали австралийские, сингапурские, немецкие и, наконец, российские экипажи.

Хорошие лайнеры обслуживают цивилизованный мир: комфортабельные, бесшумные, экологически чистые. Но в мастерстве пилотирования с русскими летчиками мало кто может сравниться. Даже доисторические разболтанные «ТУ» они умудряются сажать мягко и плавно.

На трап он вышел последним и, закашлявшись, отпрянул обратно в теплое, ставшее почти родным за четыре часа полета чрево самолета. Настолько холодным и резким был воздух, ударивший и в нос, и в горло одновременно. Но, сделав пару глубоких вдохов, он стал судорожно глотать морозную взвесь с искрящимися в свете прожекторов мельчайшими снежинками. И сам себе не мог уже представить, как он прожил почти четыре года, сейчас казавшихся вечностью, без этого напоенного кислородом и запахом кедра студеного воздуха.

– Добро пожаловать в Сибирь, мистер Смит, – приветствовал гостя на сносном английском языке высокий и подтянутый молодой человек в армейском овчинном полушубке без погон.

Вслед за ним по трапу поднималась миниатюрная женщина в потертой, не по сезону легкой дубленке и лохматой песцовой шапке.

– Это Оксана. Она будет вашей переводчицей и гидом. Меня же зовут Сергей. Я – сотрудник ОВИР.

Мистер Смит ответил на чистейшем русском:

– К чему все эти церемонии? Вы же наверняка досконально изучили мою биографию и знаете, что в этом городе я прожил без малого два десятка лет. Поэтому ни в провожатых, ни тем более в переводчиках я не нуждаюсь.

– Таковы правила приема иностранных гостей в нашей стране. Не я их устанавливал, не мне их отменять. И вы уж постарайтесь в точности придерживаться их. Поверьте, это в ваших же интересах. Оксана передаст вам Памятку для иностранцев, – официальным тоном, не проявив даже показного добродушия, сказал Сергей.

По-русски он иначе говорить не умел.

«Господи, неужели я в Обске?! Под ногами скрипит настоящий снег, метет поземка, и скоро я увижу родные улицы, лица, Наталью и сына», – расчувствовался Джордж Смит, он же в недавнем прошлом Георгий Кузнецов, проходя по заснеженному летному полю к выходу в город.

– Стой, стрелять буду! – послышался впереди, где толпа просачивалась через узкую калитку, грозный окрик.

Из темной людской массы отделилась грузная фигура пожилого человека с дипломатом и целлофановым пакетом в руках. За ней, грубо расталкивая локтями испуганных пассажиров, устремились два полушубка, таких же, как на Сергее. Вырвавшись на простор, беглец на секунду замешкался, оглянулся по сторонам и, оценив ситуацию, изо всех сил бросился к самолету. Он промчался буквально в метре от Смита.

Джордж даже расслышал его тяжелое дыхание. Сотрудник ОВИР попытался остановить убегающего, но тот с поразительной для его возраста и веса прытью перемахнул через подставленную ногу, и ударил дипломатом Сергея по голове. Молодой человек упал. Толстяк уже ухватился за поручни трапа, еще пара мгновений – и он окажется в самолете. Но тут раздался выстрел.

Беглец вздрогнул, дернулся вперед, затем назад и кубарем покатился вниз. Дипломат раскрылся, и из него вывалились какие-то бумаги, а из разорванного пакета скатывались по трапу на снег оранжевые, как солнце, апельсины.

Подбежавшие к телу полушубки оказались не у дел.

– Готов. Прямо в затылок. Классный выстрел! – констатировал один из них.

За оградой раздался истошный детский крик:

– Де-да! Дедушка!

Смит обернулся и похолодел от ужаса. По полю бежала девочка лет десяти, за ней прихрамывала немолодая женщина. Но он смотрел на переводчицу. Девушка смущенно улыбнулась и быстро спрятала в болтавшуюся на плече сумочку пистолет.

Первые пять минут они ехали в полном молчании. Тишину нарушил Сергей, сидевший впереди на пассажирском кресле. Потирая ушибленный лоб, он сказал:

– Тяжелый сундук оказался у этого жирного гада. Даже искры из глаз посыпались, когда он меня им долбанул. А ты, Ксюха, молодчина. Не растерялась.

Переводчица не ответила. Но по ее виду было понятно, что похвала Сергея для нее приятна. Большие серые глаза женщины светились умиротворением и спокойствием. От чего у сидевшего рядом Смита вновь по спине пробежали мурашки. Он не удержался и спросил девушку:

– Оксана, за что вы убили этого человека?

– Он был враг. Сопротивление органам при задержании, попытка захвата самолета. Для применения оружия более чем достаточно, – четко, как на экзамене, отрапортовала она.

– Помилуйте, какой захват?! – удивился иностранец. – У него не было даже перочинного ножика. Одни документы и апельсины. Вы же сами видели. И потом, в Москве нас так тщательно досматривали.

Оксана оставила это восклицание гостя без ответа.

Ей на помощь пришел молчавший доселе водитель с пышными черными усами и хитрющими, с прищуром, глазами:

– Товарищ Смит, а вы из самой Австралии к нам приехали? И кенгуру, и мишек коала там видели?

Джордж слегка удивился столь неожиданному и наивному вопросу, но все же ответил:

– Конечно, видел. Коала, правда, только в Сиднейском зоопарке. А кенгуру там встретить не проблема.

– А правда, что в Австралии вообще нет атомного производства? – не унимался любопытный водила.

– Смотря что под этим понимать? Австралийцы вообще помешаны на экологии. Атомные электростанции в этой стране запрещены законом. Но вот сырье для АЭС – урановую руду – на северо-западе, на землях аборигенов, добывают. Исключительно для экспорта.

– А какая еще промышленность в Австралии имеется?

– Континент очень богат полезными ископаемыми. Почти как Сибирь. Добывают уголь, нефть, медь, олово, бокситы, из которых выплавляют алюминий. В Тасмании развита целлюлозно-бумажная промышленность. Очень много сельскохозяйственных товаров экспортирует Австралия. В больших городах развито машиностроение…

– Вот-вот, – оживился шофер. – Я слышал, что там и «Ниссаны» делают. «Максимы». – Последнее слово он произнес с придыханием, как святыню.

– Есть такой завод, – признал приезжий.

– Товарищ Смит, голубчик, помогите, – взмолился водила. – Видите, на чем приходится ездить, даже встречать иностранных гостей.

Он демонстративно ударил кулаком по панели «Волги».

– А в это время в гараже без дела стоит почти новенькая Maxima. И все в ней в целостности и сохранности. Летали бы на ней сейчас… Только ключей нет. Никакие другие ключи не подходят. Там хитрая защита стоит: только родной ключик распознает. А его у дилеров или на заводе заказывать надо. Я вам и код уже переписал. Если не желаете тратиться на звонок из гостиницы, то можно по этому вопросу и с работы Сергея Владимировича позвонить. А уж какие будут затраты по изготовлению ключика, то наша контора вам их все компенсирует. Может, только валюты не найдем, но рублями по самому выгодному курсу заплатим. А от себя лично я вам и клюковки, и бруснички, и орешков организую.

Смиту надоело слушать этот словесный понос, и только чтобы остановить поток слов, он молча утвердительно кивнул головой. Хотя этот человек вызывал у него стойкую антипатию. Наверняка этот Nissan реквизирован у какого-нибудь коммерсанта, который единственно чем смог насолить экспроприаторам – выбросил ключи от машины куда-нибудь подальше. Теперь, может быть, хозяина уже и в живых нет. А убийцы ходят вокруг машины и облизываются. А ему, господину Смиту, сейчас придется помогать классовым врагам. Но этот бойкий водитель может оказаться чрезвычайно полезным в выполнении главной, неофициальной, цели его визита в Россию – забрать Наталью и сына. Как он это сделает, Смит еще себе не представлял, поэтому отказывать в Обске человеку с машиной в пустяковой услуге по каким-то туманным этическим соображениям для австралийского бизнесмена было бы верхом глупости и недальновидности.

Морозные, заснеженные утренние пейзажи за окном «Волги» услаждали глаз и умиляли сердце истосковавшегося по сибирской природе эмигранта. Его сердце таяло от вида занесенной снегом до самой крыши избушки, из трубы которой поднималась витиеватая лента дыма. От стоящих по обеим сторонам дороги могучих елей, чьи заснеженные лапы, сплетаясь, создавали на пути причудливые арки, в свете фар искрящиеся огнями.

Но стоило въехать в город, как от идиллического настроения гостя не осталось и следа. Построенные на Южной площади небольшие магазинчики, по вечерам завлекавшие покупателей переливами электрической рекламы, теперь являли собой весьма неприглядное зрелище. Темные, безжизненные и пустые, как глазницы у черепа, дверные и оконные проемы, внутри мрак и холод. Редкие прохожие, оказавшиеся в такую рань на улице, использовали руины чьего-то прежнего благополучия как остановочную площадку, где можно было укрыться от пронизывающего ветра в ожидании автобуса.

Зато каждый фонарный столб был украшен двумя перекрещенными флагами: красным с серпом и молотом и бело-желто-черным российским имперским штандартом.

– Вас мы поселим в Доме для иностранных специалистов. Гостиница «Октябрьская», к сожалению, полностью занята делегатами Межрегиональной конференции Фронта национального спасения. Вам там будет гораздо удобнее, чем в «Октябрьской». Хоть не в самом центре, зато, считайте, отдельная двухкомнатная квартира, – предложил Сергей.

Лучше бы он не пытался разыгрывать из себя гостеприимного хозяина, обеспокоенного удобствами постояльца. Это в его исполнении выглядело очень наигранно и лживо.

– Я знаю ДИС. Приходилось бывать в этом отеле. Ничего против него не имею, – официальным тоном ответил бизнесмен.

– Вот и чудесно! Там вам будет достаточно спокойно. Лишь на втором этаже проживают двое специалистов из Ирана. Правда, на следующей неделе ожидается приезд крупной делегации из Китая. Вы когда планируете уехать из Обска?

– Это будет зависеть от того, насколько продуктивно пройдут мои переговоры с руководством области. Возможно, мне нужно будет посетить обский север и Кузбасс, чтобы окончательно замкнуть схему.

– Наша группа в полном вашем распоряжении. В руководстве области очень заинтересованы в результативности вашего визита. Стране для закупки продовольствия и лекарств сейчас, во время экономической блокады, как никогда нужна валюта. Поэтому приветствуются любые деловые контакты на международном уровне.

Сергей не удержался и добавил тихо:

– Даже с бывшими соотечественниками.

Смит уже открыл рот, чтобы что-то сказать в собственное оправдание, но затем передумал и промолчал.

Номер люкс состоял из двух комнат. Первая представляла собой своего рода гостиную. Диван был обит красным бархатом. На полированном столе лежала ажурная пластиковая салфетка, а на ней стояла большая хрустальная ваза с искусственными цветами. Облезлый сервант с чашками и фужерами, еще не старый холодильник «Бирюса», массивная деревянная тумба с потерявшимся на ее необъятной поверхности малюсеньким телевизором Funai без пульта дистанционного управления завершали убранство гостиной.

В спальне по разным углам располагались две большие деревянные кровати с облезшей полировкой и продавленными чуть ли не до пола матрацами. Спать можно было исключительно на боку: на одной кровати – на левом, на другой – на правом, чтобы пружина не впивалась в позвоночник. Выключатель был загорожен огромным шифоньером, до него с трудом можно было дотянуться только указательным пальцем. И за всю эту роскошь господину Смиту пришлось заплатить по триста американских долларов за сутки. За неделю он выложил две тысячи сто баксов, как за люкс в отеле Hilton в центре Сиднея. Удобства – ванная комната и туалет – находились за пределами номера. В маленький коридор выходили еще две двери, которые пока были закрыты на замок. Но с приездом большой китайской делегации эти комнаты наверняка обретут своих постояльцев.

– Пожалуйста, располагайтесь. Чувствуйте себя как дома, – Сергей по-хозяйски показал гостю отведенные для него апартаменты. – Полагаю, что с дороги вам не помешало бы отдохнуть. Сейчас начало девятого. Если мы заедем за вами, скажем, часиков в пять вечера, вас это устроит? Сегодня по программе ужин с помощником генерал-губернатора товарищем Сизовым. С ним будет лучше всего согласовать ваш дальнейший маршрут. А пока отдыхайте, если захотите чаю или чего-нибудь перекусить, обратитесь к дежурной по этажу. Валюту можете поменять внизу. Всего доброго. До вечера.

Сергей с Оксаной удалились, оставив гостя одного.

Австралиец не стал звонить ни дежурной, ни портье. Он достал из дорожной кожаной сумки блестящую фляжку, в которую входило ровно пол-литра виски, налил полный, почти до краев, стакан янтарной жидкости и выпил ее жадно, в три глотка, закусив припасенным из перелета Франкфурт – Москва плавленым сырком, лег в постель и провалился в бездну кошмаров.

Константин Евгеньевич Веселый, сорокалетний секретарь обкома Фронта национального спасения по идеологии, проснулся от удушья. Он лежал на диване в трехкомнатном люксе гостиницы «Октябрьской» совершенно голый. На полу, на ковре, свернувшись калачиком, сопели три девицы, тоже в чем мать родила. Возле входной двери на стуле, вытянув вперед ноги, храпел охранник с расстегнутой на штанах ширинкой. На столе теснилась батарея из пустых и полупустых бутылок из-под водки и шампанского.

Константину Евгеньевичу катастрофически не хватало кислорода, резало желудок и жутко ныла печень.

Собрав остаток сил, он кое-как поднялся с дивана и неуверенно, пошатываясь, поплелся к окну – открыть форточку. Морозный воздух освежающим потоком ворвался в прокуренную, пропахшую потом и алкоголем комнату. Веселый жадно глотал этот бальзам. Одна из девиц, которая ближе других лежала к окну, во сне стала шарить руками вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно было бы укрыться, и уже почти дотянулась до валявшегося рядом покрывала, но Веселый, недобро улыбнувшись, не поленился, поднял покрывало и бросил его на диван. Оставив форточку открытой, он подошел к столу, погромыхал бутылками и, не найдя впотьмах искомого, окликнул охранника:

– Анатольич, у нас пиво осталось?

Огромнейший мужик, под два метра ростом, косая сажень в плечах и кулаки размером с пивные кружки, вскочил со стула как ошпаренный, вытянулся перед тщедушным начальником по стойке «смирно» и глупо хлопал глазами, не врубаясь спросонья, чего от него требуют.

– Ты сколько пива вчера на заводе взял, старый болван? – конкретизировал первоначальный свой вопрос секретарь обкома.

– Как приказывали – ящик!

– Так где же оно?

– Не могу знать. Должно быть, выпили! – громко ответил детина.

– Целый ящик? – изумился Веселый.

– Так бабы-то поначалу к одному пиву прикладывались. Это уж потом, когда вы им пригрозили, что на лесоповал отправите, если пить по-людски не начнут, они стали «ерша» делать. Одна даже облевалась, пришлось за ней конвой вызывать, а потом еще и горничную, чтобы постель поменяла и вымыла пол.

Веселый выругался и взял в руки недопитую бутылку водки. Но хитрый Анатольич опередил его и выставил на стол перед шефом бутылку «портера».

– Специально для вас, Константин Евгеньевич, припрятал.

– Врешь поди, – удовлетворенно промурлыкал шеф. – Но все равно приятно.

– А как наши гости? – потягивая пивко, спросил Веселый.

– Думаю, что на седьмом небе от удовольствия. Вы же вчера им такую программу закатили! Вся «Березка» только их одних обслуживала. Варьете. Сауна. Девочки. Как в гостиницу приехали, Петр Павлович сразу забрал двух в спальню и только раз вышел в ванную, выпил и обратно на ложе любви. Очень он доволен. Девчонки по нраву пришлись. Референту только не повезло. Помните, как он из спальни облеванный выскочил? Но вы, Константин Евгеньевич, как истинный дипломат, и этот конфликт замяли, свою барышню вовремя уступили. Он забрал ее и больше из своей комнаты не появлялся.

– А ты что же, так и просидел на стуле всю ночь? – задал провокационный вопрос подчиненному партийный босс.

Анатольич поймал взгляд начальника, застегнул ширинку и, потупив глаза, ответил:

– Пока начальство отдыхало, я из соседнего номера через глазок следил за порядком, а когда все заснули, я согласно вашим же инструкциям перешел в этот номер и сел на выходе: мало ли что может этим дурам в голову прийти? По-стариковски побаловался с одной. Но бдительности при этом не терял.

Веселый примирительно похлопал телохранителя по плечу и сказал:

– Другому нарушения субординации не простил бы, но с тобой, старик, нас многое связывает. Главное, чтобы гости не знали. Не поймут.

– Что вы, Константин Евгеньевич, разве при посторонних я бы посмел…

– Ладно-ладно, забудем. Скажи лучше, что с этими подругами будем делать? Я домой хочу, к Ольге под теплый бок. Их же одних здесь не оставишь?

– Может, конвой вызвать, пусть их заберут? – высказал предложение Анатольевич, который тоже не возражал провести остаток ночи в своей постели. – А Ленке и Светке гостей можно доверить.

– А вдруг москвичи проспятся, и их с похмелья на любовь потянет? И пролетим мы с тобой, как фанера над Парижем. Нет, долг гостеприимства обязывает нас предусматривать любые возможные желания наших гостей. Не забывай, что мы сейчас принимаем ближайшее окружение второго человека в партии. Я уже многим обязан этим людям, и они еще больше для меня могут сделать. Мы поступим так. Ты отдаешь мне ключи от машины. Я еду домой. Ты остаешься здесь и смотришь за порядком. Как гости просыпаются, ты поступаешь в их полное распоряжение и занимаешь их приблизительно до обеда. Потом я тебя сменю. Только баб больше не трогай.

– Обижаете, Константин Евгеньевич, – покорно принял свою участь слуга.

Домой Веселый подъехал, когда уже начало светать. Он посигналил дважды короткими гудками, затем быстро мигнул фарами. Через считанные секунды от огромного трехэтажного особняка отделилась маленькая, закутанная в шаль фигура. Лязгнув засовами, женщина широко распахнула ворота. BMW въехала во двор. Веселый не спешил выходить из машины. Встречающая закрыла ворота, обошла машину и стала ключом открывать гаражный замок. Застывший металл не поддавался. Она несколько раз попыталась провернуть ключ, но безрезультатно.

– Ладно, пойдем в дом. А то совсем околеем. Анатольич к обеду подъедет, откроет гараж. Никто не умыкнет у секретаря обкома машину со двора, – сказал Веселый.

Поднимаясь по мраморному крыльцу, Константин поскользнулся и грохнулся прямо на ступеньки.

– А-а! – завопил он благим матом. – Сколько раз говорил этому старому кретину, чтобы приклеил резиновый коврик. Так же можно и без головы остаться.

– Под ноги смотреть надо, – жестко констатировала молодая женщина.

– Ты хоть не дуйся! Сама прекрасно знаешь, кого я развлекал этой ночью, – сказал Веселый, поднимаясь с крыльца и отряхивая снег с брюк. – Тебе ли не знать, какой Петр бабник. Я не раз замечал, как он на тебя смотрит. Вот-вот готов наброситься.

Они зашли в дом. Ольга сняла с себя шаль и осталась в одной ночной рубашке. Она озорно посмотрела на мужчину и, сверкнув своими черными глазищами, сказала:

– Просто у Петра Павловича хороший вкус. В отличие от некоторых.

Костина участь на это утро была решена. И хотя он нагулялся за прошедшую ночь, как мартовский кот, но оставить без ответа столь откровенный вызов не мог.

Скинув дубленку на рогатую вешалку в прихожей, он глянул на себя в зеркало и, подкравшись к Ольге сзади, обнял ее и проворковал:

– Прости. Все равно тебя я люблю больше всех.

Она отстранилась от него, повернулась, посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Врешь, ой, врешь…

– Готов поклясться чем угодно!

Она вопросительно взглянула на него, потом покачала головой и сказала:

– Иди под душ, клятвопреступник.

Секретарь обкома лежал на широченной, как аэродром, кровати. Оля, разметав свои длинные волосы по подушке, лежала рядом и смотрела на отражение их обнаженных тел в зеркальном потолке.

– А твоя Татьяна Юрьевна лучше меня делает это? – тихо спросила она любовника.

Константин не ответил. Он спал.

2. Утренние воспоминания. Ольга

Ей не спалось. Обычно на сон ей хватало трех-четырех часов, и свою норму она отоспала в первой половине ночи. А сейчас уже солнце серебрило заснеженные крыши соседних домов. Отражаясь в оцинкованном железе, оно слепило ей глаза. Оля встала с постели, задвинула тяжелые портьеры, и в комнате сразу воцарился полумрак. Подошла к камину, медными щипцами отыскала тлеющую головешку и прикурила от нее. Упала в стоявшее рядом глубокое кресло и, потягивая легкий ментоловый дым, задумалась.

Ее связь с Веселым продолжалась уже шестой год. Они познакомились в тот день, когда она получила диплом врача. Вечером в кафе собралась почти вся их группа – двадцать девчонок. Они откупили весь зал. Но когда ближе к закрытию в кафе вошли двое интересных, хорошо одетых молодых людей, уже веселые врачихи их не прогнали, а наоборот, приняли в свое общество с радостью.

Костя и Коля, так звали вновь прибывших, оказались довольно серьезными бизнесменами, они только сегодня проводили своих женщин отдыхать: Коля отправил жену и сына к родителям в деревню на Алтай, а Костя – сожительницу с дочерью в санаторий на Черное море. И сейчас намеревались по полной программе отметить свалившуюся на них свободу. Компания молодых медичек пришлась им в самый раз. Парнями они оказались компанейскими. Балагурили, шутили, танцевали без устали весь вечер со всеми девчонками подряд. А после, несмотря на изрядное количество выпитого спиртного, сами сели за руль своих лимузинов и предложили дамам развести их по домам.

Но Костя Олю не отпустил, а предложил ей посмотреть офис их фирмы, где, по его словам, имелась самая богатейшая в Обске коллекция картин известного местного художника. Она поначалу упрямилась, говорила, что ей надо срочно домой, что ее ждет муж, но новый знакомый был настойчив.

– Всего-то на пару минут заскочим, посмотришь картины – и домой. Зато будешь знать, где меня найти, – убеждал ее красноречивый поклонник.

А Ольгу от его слов бросало в дрожь.

Она знала, чем закончится это посещение офиса, но сама хотела этого. От парня исходила какая-то вкрадчивая, порочная притягательная сила. Она видела, что это пижон и бабник. Она терпеть не могла таких мужчин. Ей всегда нравились цельные и волевые натуры, высокие и сильные. Как ее муж. Этот же был прямой противоположностью ему. Хлипкого, можно сказать, женского телосложения, с хрупким птичьим скелетом, Костя более походил на мальчика-подростка, но никак не на мужчину средних лет. Он так забавно прихорашивался, приглаживал зачесанные назад, сбрызнутые лаком волосы, смотрясь в зеркало заднего вида. Совсем как четырнадцатилетняя девчонка, первый раз в жизни собирающаяся на танцы.

Но именно эта его детская непосредственность и пленила ее. В отличие от большинства своих сверстников, Костя в то время еще сохранил юношеское восторженное отношение к женщине. Казалось, что весь смысл его жизни в минуты их общения был заключен только в ней одной. Для него не существовало на свете ничего другого, кроме нее: ни бизнеса, ни каких-либо обязательств ни перед фирмой и компаньонами, ни перед родителями, ни перед другой женщиной, с которой он не перестал жить, начав встречаться с Ольгой.

Сколько раз она давала себе зарок больше не видеться с ним, но стоило ему позвонить и промурлыкать что-то ласковое по телефону, как она забывала про все на свете и мчалась на свидание с ним. А, взглянув в его похотливые глаза, которые буквально пожирали ее, ни о каком разрыве она уже не могла заикнуться. Он умел смотреть на нее так, как будто все мужчины мира воплощались в нем в этот момент и сгорали от нетерпения обладать ею. Да, Костя был бабником по призванию, по своему предназначению на земле. Как Дон-Жуан. Спастись от него у Ольги не было никаких шансов.

Еще совсем недавно она себе и представить не могла, что будет делить мужчину с какой-то другой женщиной.

Ольга всегда знала себе цену. Внешностью Бог ее не обидел. Высокая (под метр восемьдесят), стройная, ноги растут чуть ли не от плеч. Стоит ей надеть короткую юбку и пройтись по городу, редкий мужчина не проводит взглядом эдакую кралю. Муж осознавал это, постоянно ревновал и боялся потерять ее. И потерял.

Она с ним рассталась буквально через месяц после знакомства с Веселым. Детей у них не было, и разрыв с ним для Ольги прошел безболезненно и естественно. В отличие от мужа, который постоянно продолжал приходить к ней на новую квартиру, которую он сам, правда по ее просьбе, снял для нее, и просил вернуться, попробовать все начать с начала.

Но чем больше он плакался, тем противнее становился для нее. Однажды она не вытерпела и выгнала его со скандалом, заявив, что больше дверь ему не откроет. И он перестал ходить.

Костя тоже должен был расстаться со своей сожительницей. Но под всевозможными предлогами он оттягивал это событие.

Ольгу такое положение не устраивало. Убедившись, что Константин не сможет раз и навсегда самостоятельно разорвать отношения с той женщиной, она сама решила ускорить ход вещей. Позвонила ей по телефону. Представилась. Женщина ответила, что уже заочно через Костю знакома с ней. Ольга этому обстоятельству удивилась, но виду не подала. Она предложила встретиться и обсудить их бабьи проблемы с глазу на глаз. Костина сожительница охотно приняла это предложение.

Каково же было удивление Ольги, когда вместо замученной учительницы средних лет, какой она представляла соперницу по Костиным рассказам, к ее столику в летнем кафе подсела интересная – стройная, загорелая, синеглазая – уверенная в себе блондинка и ласково спросила ее:

– Вы – Оля?

Они общались не меньше двух часов. В основном говорила новая знакомая, знавшая Костю с первого класса и прожившая в гражданском браке с ним три года. Срок вполне достаточный, чтобы составить о человеке исчерпывающее мнение. Но что особенно поразило Ольгу тогда – она ничуть не жалела об утрате, наоборот, испытывала какое-то облегчение.

Ольга потом неоднократно мыслями возвращалась к этой встрече. Чем больше она узнавала своего сожителя, тем больше понимала свою предшественницу и вообще роль женщин в судьбе Кости Веселого. Обладая живым воображением, она легко представляла себе, как Константин заводил романы, как занимался любовью с другими женщинами и как их бросал.

Марина была его одноклассницей. Самая красивая девочка в классе, мастер спорта по художественной гимнастике, в школьные годы она на Костьку Веселого вообще не обращала внимания. Чем мог ее заинтересовать недоросток, когда самые видные старшеклассники считали за честь проводить ее домой с тренировки? А он страдал. По ночам, мучаясь бессонницей, он вынашивал планы страшной мести ее поклонникам. Вот он станет журналистом, будет делать передачи для Центрального телевидения, как его отец, и в одной из них обязательно разделает под орех этого долговязого верзилу из 10‑го «Б», который особенно увивается вокруг Мариночки, и тогда она поймет, кто есть кто, и отдаст свою руку и сердце сильнейшему. Однако Костиным планам не суждено было сбыться. Марина уже на первом курсе пединститута вышла замуж за какого-то очкарика, профессорского сынка, и вскоре родила ему дочь. Веселый недолго переживал эту трагедию. Все-таки в это время он учился уже на отделении журналистики филологического факультета университета, где объектов, достойных обожания, было несравнимо больше, чем в школе. Вскоре и он женился на будущей журналистке.

После окончания университета, имея на руках годовалую дочь, супруги Веселые поехали по распределению на север области, в Нефтеград.

Три года Костя трудился на ниве журналистики. Он мотался по буровым, готовил репортажи о героях нефтяного фронта для областного телевидения. Это было время горбачевской перестройки, когда после десятилетий жесточайшей цензуры можно было с экрана телевизора говорить не патетическими призывами и лозунгами, а нормальным человеческим языком о людях, которые осваивали Север, создавая необыкновенный город.

Среди тайги и болот буквально на его глазах и при его участии вырастал и хорошел современный и благоустроенный оазис урбанизации. Нефть текла рекой, а за нее капиталисты платили валютой. Поэтому на севере в то время было все. Лучший за Уралом спортивно-оздоровительный комплекс, построенный бельгийцами, где вскоре будут проводиться международные теннисные турниры, пивоварня из Баварии, где посетители бара через стеклянную перегородку могли наблюдать, как в огромнейших никелированных чанах варится золотой ячменный напиток.

Предложение корреспондента областного ТВ Константина Веселого – создать в городе собственное телевидение – нефтяными генералами было принято на ура. Любое финансирование, любая помощь в поставке оборудования, транспорт, помещения были ему обеспечены. И уже через три месяца Нефтеградское телевидение вышло в эфир. Его первоначальные программы не баловали зрителя разнообразием: блок новостей и два-три западных боевика, завезенных на пиратских видеокассетах с очень плохим переводом. Но для неискушенных жителей советского Севера и это воспринималось на пять с плюсом. А потом появилась реклама. И первые деньги, которыми создатели ТВ могли распоряжаться по своему усмотрению.

Вскоре супруги Веселые зарегистрировали свое малое предприятие. Костя стал директором, а Лариса – главным бухгалтером. Потом по предложению жены они выкупили у нефтегазодобывающего управления две трехкомнатные квартиры на первом этаже нового дома по символической цене, якобы на нужды редакции, и открыли в них два магазина: промтоварный и продовольственный. При обилии денег у населения и тотальном дефиците товаров успех их предприятию был гарантирован. Деньги полились рекой.

Веселые сделали дорогой ремонт в новой четырехкомнатной квартире улучшенной планировки. Купили крутую румынскую мебель, Ларисе шубу из чернобурки. В семье было четыре машины: Toyota, BMW, «Волга» и вездеход «Урал», зачем-то купленный по остаточной стоимости у нефтяников. Из них только «Волга» была новой, но даже подержанные иномарки в девяностом году для обского Севера были крутизной.

Но очень скоро выяснилось, что тащить все это хозяйство придется на себе одной Ларисе. На первоначальном этапе, когда что-то нужно было создавать, организовывать, договариваться, энтузиазм и связи Кости, и особенно его отца, собственного корреспондента Центрального телевидения по Обской области, были ощутимы и принесли свои плоды. Но когда дело дошло до повседневной рутинной работы, их творческие натуры самоустранились. Свалив все экономические проблемы на жену, Костя вновь отдался телевидению.

Не то чтобы в нем вновь возник созидательный порыв. Нет. Сейчас он вернулся в журналистику, чтобы погреться в лучах всеобщей признательности и известности.

Он сам уже не готовил передачи, не читал новостей, не ездил в командировки за репортажами. Это делали другие молодые журналисты, которых он нанял на работу. Костя руководил. Впрочем, и это он делал лишь номинально, перепоручив все управленческие функции своему заместителю. Решив, что жизнь удалась, дело поставлено и финансовый фонтан не иссякнет до конца его дней, Веселый приступил к воплощению своей юношеской мечты – обладанию многими женщинами. Поклонниц была масса, холостых друзей тоже, денег в своих магазинах он мог брать, сколько хотел.

Однажды Лариса уехала в Новосибирск, внучку бабушке с дедушкой на побывку доставить, а попутно закупить товар для магазинов. А когда вернулась домой, то застала мужа, спящего на супружеской постели в компании двух малолетних девиц. Все были мертвецки пьяные и голые. Она не стала будить Костю и закатывать ему истерику, а собрала свои вещи и ушла к другому мужчине. И никогда об этом своем поступке не жалела.

При разводе нажитое имущество Веселые поделили: Костя забрал весь автотранспорт, дачу и продуктовый магазин, а квартира и магазин промышленных товаров остались у Ларисы. Но если женин бизнес процветал, то Константин спустил свое добро буквально за полгода и с последними деньгами нарисовался у родителей в Обске.

Тогда-то в его жизнь вошла Марина Войцеховская. От бывших одноклассников он узнал, что его школьная любовь разошлась с мужем, живет на старой родительской квартире одна с одиннадцатилетней дочерью, работает учительницей в частной гимназии.

Веселый понял, что пробил его звездный час. И как-то поздним осенним вечером с букетом цветов, бутылкой шампанского и тортом он явился в гости к Марине. Та, конечно, очень удивилась нежданному гостю, но приняла его радушно. На нее произвели впечатление перемены, произошедшие в Косте за те двенадцать лет, что они не виделись.

Сейчас это был уже не избалованный пай-мальчик из номенклатурной семьи, а довольно-таки интересный молодой мужчина с резкими, угловатыми, как у кавказцев, чертами лица и пылающим взором, к тому же, по его словам, он преуспевал на предпринимательской стезе.

А Марину безденежье и самая натуральная нищета последних лет угнетали ужасно. В гимназии она получала меньше ста долларов в месяц, и Войцеховский изредка подбрасывал ей на воспитание дочери долларов двадцать. Вот были и все ее доходы. А с экрана телевизора, особенно в рекламных роликах, демонстрировалась совсем другая жизнь: с райскими наслаждениями и искушениями, красивыми мужчинами и женщинами, которые одевались в роскошные наряды, вкушали изысканные блюда, путешествовали по всему миру и любили друг друга каждую ночь до изнеможения. У Марины же после развода с мужем не было постоянного мужчины.

И тут появился Константин. Гадкий утенок из сказки Андерсена, превратившийся в прекрасного лебедя. Принц пришел за спящей царевной.

Костино самолюбие, израненное в юности любовными обидами, было удовлетворено на все сто процентов. Он обладал женщиной, о которой грезил все школьные годы. Причем она ничуть не изменилась с той поры. Та же спортивная фигурка, упругая бархатная кожа. А пластика! Мариночка и сейчас легко садилась на шпагат. А что она вытворяла в постели!

Такой изголодавшейся любовницы у Веселого давно уже не было. Он был счастлив.

Рестораны и презентации, куда бизнесмена с Севера еще приглашали в расчете на дальнейшее сотрудничество и куда он брал с собой Марину; импортные продукты в блестящих упаковках, которые изредка, в основном в качестве закуски к спиртному, приносил Костя к ней домой; то, как он тратил деньги не считая, – все это создавало в ее глазах образ крутого магната, с которым по счастливейшему совпадению обстоятельств связала ее судьба. А уж когда Константин привез ее на Рождество в Париж, у Марины исчезла и тень сомнения в состоятельности ее поклонника, она для себя решила четко, что это тот человек, который ей нужен, и что она любой ценой будет удерживать его возле себя.

После возвращения из Франции Костя без долгих раздумий перевез свои вещички к Мариночке. Узнав об этом событии, его мама – заслуженный врач Российской Федерации на пенсии – встала на дыбы: зачем сдалась тебе эта старуха, молодых девок что ли мало?

Эти слова не прошли даром, где-то на периферии его создания поселился злокачественный вирус сомнения, и он даст еще свои уничтожающие плоды. Но пока Костя упорно стоял на своем: мне с ней хорошо, и я буду жить, с кем хочу.

Он очень четко уловил один неискренний момент в материных наставлениях. Ведь уже больше года его отец находился на пенсии, мама же еще раньше ушла на заслуженный отдых, и Веселые, привыкшие жить на широкую ногу, стали нуждаться в деньгах. Пенсии хватало лишь на необходимый минимум. А как же быть с традиционными поездками на уик-энд на дачу – с шашлыками и непомерной выпивкой? Вначале они старались приглашать своих старых друзей. Но кто-то уже отошел от дел и находился не в лучшем финансовом положении, а те, кто еще оставался на коне, были вынуждены каждый день защищаться от натиска молодой и наглой поросли новых русских, жаждущих любой ценой пробиться до кормушки. Похмелье для таких людей стало непозволительной роскошью. Отец пытался подвизаться подле власти, он устроился помощником к депутату Государственной думы от КПРФ, но это была лишь перспектива – когда-нибудь в дальнейшем получить определенные материальные блага, в случае если коммунисты вновь вернутся к власти. Пока же депутат жадничал, ему самому было мало, что уж говорить о помощнике-пенсионере. Оставалась одна надежда на сына.

К тому времени Костин северный кошелек иссяк. О былых победах напоминал лишь десятилетний микроавтобус Toyota красного цвета с правым рулем. Он постоянно ломался, но имел два неоспоримых, с точки зрения Веселого, преимущества: в него можно было загрузить одновременно с десяток девчонок, а когда подушки его сидений раскладывались, то получался огромнейший диван, настоящий сексодром.

Вначале Константин приклеился к своему старому школьному другу, который занимался «обналичкой». Веселый так расхвастался своими северными связями и знакомствами отца, что школьный приятель принял его в партнеры. Однако работник из него оказался, прямо скажем, никудышный, зато по части выпить и погулять он был большой дока. И вскоре дела фирмы пошли вразнос. Бизнесмены больше времени уделяли пьянству и девочкам, нежели делам своего предприятия. Вскоре деньги у друга тоже кончились, и он Косте перестал быть интересным.

Первое время Олина жизнь с Веселым протекала сносно. Аренда ее квартиры была оплачена первым мужем на два года вперед. Хотя Константин грозился, что вот-вот они переедут в новые хоромы, которые он должен был получить с одной сделки. Но этого не случилось. Квартиру у Кости забрали за долги. Их материальное положение становилось все хуже и хуже. Веселый ссылался на финансовый кризис, который похоронил весь бизнес. Если бы не помощь ее родителей, им бы даже на питание не хватало. Ольга уже начала верить в правдивость Марининых слов о никчемности этого человека. Но тут произошла революция.

«Выстрелили» папины связи в КПРФ. По протекции отца Костя стал референтом секретаря обкома Фронта национального спасения. Вот когда пригодилось его умение устраивать пирушки, ублажать партийных боссов в ресторанах и саунах. Он бы так и остался в разряде шестерок, если бы не случайная встреча в Москве с еще одной старой любовью – Татьяной Юрьевной.

Первый конгресс ФНС по причине большого числа участников проходил в спорткомплексе «Олимпийский». Костин шеф был его делегатом. А Веселый его сопровождал. В перерыве между пленарными заседаниями в буфетах продавали продуктовые наборы: красная икра, растворимый кофе, тушенка, персиковый компот и килограмм фасованного длинного риса. Приобретение этих деликатесов обский делегат возложил на своего помощника. Отстояв почти полчаса в очереди, Константин умудрился отхватить паек не только для начальства, но и для себя. Чем был весьма доволен.

Он спускался на первый этаж, держа в каждой руке по пакету, когда его окрикнули сверху:

– Костя!

Веселый обернулся. Облокотившись на перила, в группе людей, мимо которых он только что продефилировал, стояла Татьяна Юрьевна и улыбалась. Вязаное серое платье некрасиво облегало ее дородную фигуру. Костя тоже улыбнулся и подошел к ней.

– Привет. А ты здесь что делаешь? – спросил он ее.

Татьяна поправила очки (раньше она их не носила) и, словно извиняясь, ответила:

– Я здесь с папой. Помогала ему делать доклад.

Она подергала за рукав пиджака невысокого, круглого лысеющего мужчину, стоявшего к ним спиной и о чем-то энергично дискутирующего с пожилой дамой. Наконец он внял дочерним приставаниям и обернулся.

Костя от неожиданности чуть не ахнул. Перед ним стоял не кто иной, как сам Юрий Иванович Селин, человек, которого всего несколько часов назад избрали в секретариат и Центральный комитет Фронта и на которого конгрессом была возложена вся идеологическая работа в ФНС.

– Папа, познакомься. Это Костя Веселый из Обска.

Бедный референт не знал куда деть пакеты с едой, наконец ему кое-как удалось освободить правую руку.

– Очень приятно, молодой человек, – Селин в крепком рукопожатии затряс Костину руку. – А Евгений Семенович Веселый – не родственник вам?

– Это мой отец, – ответил смущенный Костя.

– Толковый был публицист. Живой, яростный и в то же время вдумчивый и понимающий.

– Костя тоже по образованию журналист, и тоже телевизионщик, – вставила Татьяна.

– А почему ты мне раньше об этом не сказала?! Константин, ты просто не представляешь себе, как нам нужны такие люди, как ты! Эти ничтожные пижоны с ОРТ и НТВ, жалкие прихвостни олигархов, как тараканы разбежались, попрятались по щелям и думают, что без них мы не сможем создать новое телевидение. Наивные людишки! Но, слава Богу, в нашей стране остались настоящие патриоты и профессионалы. Сибиряки, которых не сломишь долларовыми подачками, не завлечешь дьявольской мишурой. Константин, я тебя очень прошу – найди завтра время часиков в 11, забеги ко мне на Старую площадь. Знаешь, где раньше была Администрация Президента? У дежурного будет пропуск на твое имя. Он тебя ко мне проводит. Мне хочется поподробнее поговорить с земляком. А сейчас извини, нет времени.

– Татьяна, не давай гостю скучать! – уже на ходу бросил он дочери.

Веселый был на вершине блаженства. Наконец-то свершилось! Судьба дает ему шанс подняться, восстановить семейные позиции, утраченные за время рыночных реформ. Сейчас уж он своего не упустит!

– А ты похорошела, Танечка. Столичный воздух пошел тебе на пользу.

Женщина зарделась, поправила очки и сказала:

– А ты практически не изменился. Только морщины у рта прорезались. Часто, наверное, смеешься. Но с ними ты еще больше стал похож на актера Александра Абдулова. А как поживает твоя Мариночка?

– Мы с ней давно расстались. Почти сразу, как ты уехала, – соврал Веселый.

– И где же ты теперь живешь?

– Снимаю квартиру.

– Один?

– Это нескромный вопрос для одинокого мужчины.

– Я тоже не замужем, – призналась Татьяна Юрьевна.

Она провела ночь в его номере в гостинице «Россия». А утром он был принят в официальной обстановке ее отцом, уже окончательно утвержденным Пленумом ЦК в ранге второго лица в партии. Юрий Иванович откровенно объяснил Константину, что озабочен неустроенностью личной жизни дочери, и что человек, который станет мужем Татьяны, может рассчитывать на серьезную помощь с его стороны в плане продвижения по служебной лестнице и улучшения социального статуса семьи, их семьи.

Селин предложил будущему зятю два варианта: либо возвращаться в журналистику, тогда он поможет с работой в Останкино, либо продвигаться по партийной лестнице, а для этого лучше начинать с провинции. Веселого, конечно, тянуло в Москву. Он был готов хоть сегодня бросить Ольгу, собрать вещички и рвануть в столицу. Но в то же время он понимал, что путь к настоящей власти начинается именно в этих серых, безликих кабинетах, с рутинной канцелярской работы. И поэтому он выбрал провинцию.

На следующий день они с Татьяной Юрьевной подали заявление в ЗАГС Центрального округа. Вернувшись в Обск, Константин Евгеньевич переехал в кабинет своего бывшего шефа. Беднягу арестовали за злоупотребления служебным положением. Еще через неделю, так же по воле случая, освободилось подходящее для молодоженов жилье.

Гриша Травников, закадычный Костин кореш, такой же любитель спиртного и женщин, был осужден за незаконные валютные операции (пытался продать на рынке сто долларов) на десять лет с конфискацией имущества. Все деньги, что он заработал в мутной воде рыночной экономики, Гриша вкладывал в строительство собственного особняка. Ездил на старой машине, забыл об отпуске, а все строил и строил. На первом этаже, по его замыслу, должны были располагаться бассейн, сауна и оранжерея. Второй этаж – гостиная, каминный зал, библиотека, кухня и столовая. На третьем – спальни, кабинет и бильярдная. В пристройке – гараж. Причем все это должно быть отделано по самым высоким стандартам. Пол в каминном зале – исключительно из натурального гранита, подоконники – из мрамора.

Травников часто возил Костю на эту стройку похвастаться, чего он успел сотворить новенького. И когда Григорий загремел под фанфары, Константин приложил все свои силы и связи, чтобы собственность его товарища не досталась кому-нибудь постороннему. Это было сделать нелегко. На элитное жилье раскулаченных новых русских всегда было много охотников. Гришин дом облюбовал зам. начальника Советского РОВД. В этой неясной политической ситуации никто из местного начальства не хотел напрягать отношения с милицией. Поэтому Константину, чтобы занять Гришин дом, пришлось обращаться за помощью в Москву, к будущему тестю. Тот вышел на МВД, оттуда в областное управление внутренних дел поступила команда товарищу-милиционеру – подыскать себе какой-нибудь другой домик, а зятя второго человека в партии не только оставить в покое, но и охранять его благоденствие.

Труднее было объяснить все происходящее Ольге. Она никогда не забудет, как, вернувшись однажды вечером домой, увидела Костю сидящим посредине комнаты на чемодане.

– Ты снова в командировку? – устало спросила она.

– Можно и так сказать. Только в очень длительную, – ответил он, не поднимая глаз.

– На сколько? На месяц? – занервничала женщина.

Он, наконец, встал, подошел к ней, помог снять плащ и, обняв сзади за плечи, сказал:

– Оля, я должен жениться на другой женщине.

Что было потом, она помнит смутно. Рыдала, причитала, падала в обморок. Он отпаивал ее валерианкой, гладил по голове и все твердил:

– Так надо.

Свадьбу отпраздновали в ресторане «Метрополь» в узком кругу. Родители невесты и жениха и несколько товарищей тестя по партии с женами. Правда, генерального секретаря на торжестве не было. Он в это время находился на Кубе с дружественным визитом. Прислал только поздравительную телеграмму. Медовый месяц молодые провели в Сочи. Затем Татьяна Юрьевна недельку погостила в доме, который приготовил для нее суженый, и вернулась в Москву. Она работала над докторской диссертацией, и ей чуть ли не ежедневно требовались все новые и новые материалы из Библиотеки имени Ленина. Встречаться молодожены договорились не реже двух раз в месяц. Пока Костя зарабатывает партийный стаж в провинции, а Таня грызет гранит академической науки в столице.

Их встречи происходили в основном в Москве. Вскоре после замужества Татьяна Юрьевна получила четырехкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной. У супруга всегда находились дела в златоглавой столице. Обск законная жена посетила лишь однажды – на семидесятилетие свекра. Детей у них не было. До защиты докторской продолжение рода не входило в планы Татьяны.

Через пару месяцев Константин завалился к Ольге. Она не выгнала его исключительно из страха. В городе уже шли повальные аресты, суды работали на полную катушку, но много людей просто пропадало бесследно. Газеты пестрели заголовками «Помогите найти человека». Но никто никого не находил. А ее бывший сожитель был из тех, кто помогал другим теряться.

Прямо с порога он предложил ей работу домоправительницы. А чтобы не дать повода для сплетен и не навредить его моральному облику, она должна была фиктивно выйти замуж за его водителя Анатольича. Он будет тоже жить с ними в одном доме, только на другом этаже. Но если вдруг из Москвы прилетит его жена, то ей с Анатольичем надлежит разыгрывать роль счастливых супругов. Но если, не дай Бог, они увлекутся, то в лучшем случае магаданский лагерь им обоим будет обеспечен.

Противно запищал радиотелефон. Ольга неохотно встала с кресла, подошла к туалетному столику и взяла трубку.

– Алло, – зевая, протянула она.

– Доброе утро, Ольга Павловна. Это беспокоит Сизов, помощник генерал-губернатора.

– Здравствуйте, Саша.

– Извините за беспокойство в столь ранний час в воскресенье. Но сегодня интересная встреча вызревает. Как бы мне услышать Константина Евгеньевича?

– Сашенька, пожалуйста, пожалейте его. Он только час назад вернулся с приема московских гостей и сейчас спит как убитый. Если сообщение не секретное, то можете оставить его мне, я ему передам, как проснется. Или сами перезвоните ближе к обеду.

– Какие от вас могут быть секреты, Ольга Павловна? Просто тут один старый знакомый Константина Евгеньевича объявился. Некто Джордж Смит, он же в прошлом Георгий Кузнецов. Наш земляк, а теперь – австралиец. У меня с ним сегодня деловой ужин. Если Константину Евгеньевичу будет интересно встретиться с товарищем по университету, то может к нам присоединиться. Мы будем в «Золотом драконе» после пяти.

Ольга отключила телефон и произнесла вслух:

– Бедный Жора! Что ж тебе не жилось-то среди кенгуру?

3. Дневные воспоминания. Георгий

Он проснулся в полдень по обскому времени. В Сиднее было уже два часа дня, в Москве – восемь утра, а во Франкфурте-на-Майне – всего шесть часов. Вот и ломай голову – поздно или рано. А она гудит, словно самолетная турбина: то ли от выпитого перед сном виски, то ли от перелета с одного края Земли на другой транзитом через третий. Для полноты впечатлений не хватало промежуточной посадки где-нибудь в Магадане. Хотя вполне возможно, что она еще впереди. Но более всего ныла поясница. Пружины особенно ощущались в середине матраца, там, где заднее место лежащего на нем переходит в спину. И сейчас австралийцу казалось, что его тело переломилось пополам.

Серьезным волевым усилием Смит заставил себя подняться с этого прокрустова ложа. Достал из сумки туалетные принадлежности и, не одеваясь, в одних плавках поплелся через коридор в ванную. Холодный душ и бритье с ментоловым кремом несколько взбодрили его, но состояние разбитости до конца не исчезло, а лишь слегка отступило на второй план.

Облачившись в тонкий спортивный костюм темно-синего цвета с британским флагом на спине и белыми звездами на рукавах, он позвонил дежурной и заказал крепкий чай и бутерброды с сыром и колбасой. Она заказ приняла, но напомнила, что оплачивать питание необходимо сразу и только в рублях. Смит выругался по-русски и пошел вниз к портье менять доллары. Каково же было изумление, когда за сто баксов ему выдали всего пять тысяч сто рублей.

– Это же настоящий грабеж. Даже в Москве спекулянты в аэропорту и то дают десять тысяч, – возмутился он.

– Ничем не могу вам помочь. Таков официальный курс Государственного банка. Не я его устанавливаю. А вы что, продавали доллары спекулянтам? – поинтересовался портье, крепкий пятидесятилетний мужчина с волевым лицом.

– Лучше бы продал, – зло отрезал Смит, сгреб свои жалкие рубли и пошел прочь.

– Не советую этого делать, – послышалось вдогонку. – Десять лет строгого режима. Даже для иностранцев.

Это была последняя еда, которую он заказал себе в номер. Во-первых, за два бутерброда и стакан чая с него слупили почти пятьдесят долларов. Во-вторых, колбасу есть было решительно невозможно, ибо сои в ней было гораздо больше, чем сала, а чай, похоже, заварили не позднее недели назад, а затем с помощью соды в нем просто поддерживался присущий этому напитку цвет. Он съел только сыр и хлеб и запил добрым глотком виски из своей фляжки.

Делать было абсолютно нечего. Наталья категорически запретила ему звонить ей домой. Она сама должна была найти его. Смит включил телевизор. По первой программе шел «Сельский час». Бывший фермер из Саратовской области горячо убеждал журналиста, насколько здорово работается вместе, рука об руку с другими крестьянами в товариществе по совместной обработке земли. И трактор «К‑700» они сообща купили, и комбайн «Дон‑2000». А как выйдут все десять семей в поле во время посевной, так за считанные дни управятся. Не то что раньше, когда каждый поодиночке горбатился. И со сбытом продукции теперь проблем нет. Весь урожай еще на корню скупает потребительская кооперация, хлебоприемные пункты или городские предприятия, которые за продовольствие готовы поставить что угодно. Правда, урожайность в ТОЗе несколько снизилась по сравнению с той, какую получали фермеры, и продуктивность коров немного упала. Но это издержки переходного периода.

– Были и у нас вредители, которые супротив, значит, перемен на селе. Но, слава Богу, при поддержке нашей новой народной власти мы от них избавились. И сразу легче жить стало. Скотины в общественном стаде прибавилось. Жилье для городских переселенцев появилось. Да и деревня сразу как-то успокоилась. Не стало раздражающего, значит, фактора. Все теперь ровно живем. Никто никому не завидует, – рассуждал тозовец.

– А как вы относитесь к призыву Фронта о продовольственной помощи села городу? – спрашивает его журналист.

– Оно, конечно, понятно, что горожанам помогать надо. Ведь проклятые империалисты хочут задушить теперь нашу страну голодом. Раз по-другому не вышло. Но тут тоже с умом надо делать. Высокоудойных коров под нож нельзя пускать. Холостых, маститных, тех можно. От них проку мало. А продуктивное стадо – ни-ни. И без семян мы не сможем. Это ж будущий урожай. А так, сколько сдюжим, все городу отдадим. Только б самим до весны дотянуть, – грустно закончил крестьянин.

Смит еще отхлебнул виски и переключил телевизор на другой канал. Здесь транслировалась передача о фольклоре народов мира. Несколько чукчей прыгали по сцене под гудение шаманского бубна.

Австралиец продолжил свое знакомство с программой передач. Обское телевидение. Пожилая крашеная блондинка в очках, которую Георгий помнил еще со студенческих времен в роли дикторши местного ТВ, тем же четко поставленным официальным тоном поведала:

– Сегодня вся наша страна отмечает знаменательный день, день торжества советской законности, давший нашему народу такие права, каких нет больше ни у кого в мире, – День конституции. Сегодня в гостях у программы «Русский час» особенный гость – секретарь Обского обкома Фронта национального спасения по идеологии товарищ Константин Евгеньевич Веселый.

– Вот это номер! – Кузнецов-Смит подскочил от неожиданности и нервно заходил по комнате.

– Мое предприятие уходит за грань допустимого риска, – сказал он себе, глотнул виски и продолжил: – Ну и хрен с тобой, товарищ Константин Евгеньевич. Бог не выдаст, свинья не съест. Я все равно сделаю то, зачем приехал. А там – будь что будет.

Костю Веселого Кузнецов знал еще по университету. Учились вместе на журфаке, только Константин на два курса младше. А потом судьба свела их в бизнесе.

Фирма Георгия поставила в Обск большую партию кассовых аппаратов. Российское правительство вновь поменяло требования к контрольно-кассовым машинам, выкинуло из реестра одни и ввело другие. И многочисленной армии киоскеров снова пришлось изымать из оборота свои денежки на удовлетворение очередной прихоти властей.

Кузнецов любил такие ситуации. Они приносили больше дохода, чем любое стабильное дело. Их надо было только вовремя разглядеть. Это тоже требовало определенных навыков и интуиции. Зато в случае чего такой бизнес всегда можно было легко свернуть без особых затрат. Юношеские мечты о собственном издательстве остались в прошлом. После наезда налоговой инспекции ему, чтобы расплатиться, пришлось распродать все свое имущество. И тогда Георгий дал себе слово никогда не обрастать собственностью.

– Для успешной коммерции в нашей стране надо иметь три вещи: свежую голову, свободные руки и немного удачи, – учил он уму-разуму своих компаньонов за рюмкой водки. – Заработать на новом поприще – и вовремя успеть смыться. Чтобы у тебя не отобрали заработанное. Вот в чем смысл бизнеса по-русски.

Но в реальной жизни Кузнецов зачастую поступал вопреки своим умным пьяным мыслям. Он дважды разорялся. Побывал и миллионером, и нищим.

Кузнецов понял, что в бизнесе нет друзей, а есть только партнеры, объединенные общими интересами в получении прибыли. Жалость, сочувствие, стремление помочь ближнему – великолепные человеческие качества. Но они хороши по отношению к слабым и обездоленным – детям, старикам и инвалидам. Все остальное – ложь, придуманная бездельниками, чтобы доить работяг. Стоит пренебречь этими правилами и, следуя то ли природной доброте, то ли по каким-либо другим мотивам, попытаться поднять какого-нибудь никчемного человека до достигнутого тобой уровня, судьба жестоко покарает тебя. Он не станет богатым, зато ты скатишься до его бедности. Нельзя жалеть и потакать здоровым мужчинам и женщинам в расцвете сил. Помочь им проявить свои природные навыки и способности – да, содержать их просто так, из гуманистических или иных соображений, – нет. Этим ты наносишь вред и им, и себе.

– На свете нет хуже зла, чем неконтролируемая доброта, – любил приговаривать пьяный Джордж.

Школу Георгий закончил с золотой медалью, а университет – с красным дипломом и, единственный с курса, распределился сразу в областную газету. В двадцать пять он был уже заведующим отделом, а в двадцать восемь – первым заместителем главного редактора. Это была карьера по тем временам.

Единственное, что омрачало его продвижение по жизни, – неудачный брак. Другую такую «звезду» в Обске трудно было найти – это признавали все его коллеги, которые весьма сочувствовали ему. Развод стоил квартиры и карьеры. Если бы не происки бывшей жены, Георгий вряд ли ушел бы из газеты. В бизнесе ей труднее было навредить ему.

И вот однажды, оказавшись без гроша за душой, Костя с важным видом посетил офис Кузнецова. И держался при этом с таким апломбом, что старый товарищ по университету не выдержал и, сославшись на неотложные дела, поспешил поскорее распрощаться с неожиданным визитером. Веселый уже понял, что здесь его ждет от ворот поворот. И, уже уходя, как бы невзначай спросил хозяина офиса:

– А ты что, кассовыми аппаратами торгуешь? Моей маме в магазин такой нужен. Дашь в кредит по старой дружбе? Вечером деньги занесу.

Но ни этим вечером, ни следующим, ни через неделю Константин не принес деньги. По причине их полнейшего отсутствия. Он соврал про материн магазин. А кассовый аппарат загнал в ближайшем ларьке за полцены. Отдал долг соседу, который не давал ему проходу, и купил наконец-то еды домой. Не все же сидеть на шее у бедной учительницы.

Георгий узнал новый Костин телефон и напомнил ему, что в приличном обществе долги принято отдавать. Веселый кормил коммерсанта завтраками. Наконец, поняв, что дальше тянуть с возвратом долга нельзя, с покаянным видом появился в конторе Кузнецова.

– Жора, дай любую работу. Я отработаю. Даже с процентами. Просто у меня сейчас черная полоса.

Фирма Кузнецова получила под банковскую гарантию четыре вагона тушенки. Через две недели наступал срок расчета с москвичами за товар, а продано пока было меньше половины.

– Ты говорил, что у тебя есть микроавтобус? – спросил Георгий.

– Да, только у него стартер сломался.

– Сколько тебе нужно денег и времени, чтобы его починить?

– Сто баксов и один день! – выпалил Веселый.

– Вот тебе деньги. Приплюсуешь к своему долгу. Отремонтируешь машину – будешь развозить тушенку по магазинам. За месяц долг отработаешь. Если проявишь инициативу и пристроишь сразу вагон, получишь два процента комиссионных.

– Жора, сколько стоит вагон тушенки?

– Девяносто тысяч долларов.

Константин быстренько прикинул, что, выполнив это задание, он не только сможет рассчитаться с долгами, но у него еще останется кой-какая монета.

Неделю он честно возил тушенку по магазинам. Коробки были тяжелые, пуда под полтора, а в некоторых магазинах грузчиков не было или они были вечно чем-то заняты, и тщедушному Константину приходилось несладко. К вечеру его тело превращалось в один огромный защемленный нерв. Хотелось плюхнуться в постель и забыться. Но Костя находил в себе силы, принимал душ и, сказав Мариночке, что у них в фирме производственное совещание, приводил микроавтобус в более или менее потребный вид и подъезжал к зданию областной администрации, где дожидался молодую сотрудницу Торгово-промышленной палаты, которую он называл не иначе как Татьяна Юрьевна.

– Прикинь, мы уже два вагона тушенки продали, и еще столько же осталось. А москвичи еще собираются отправлять. Даже не знаю, что мы с ней будем делать. Хотя тушенка идет влет, но по срокам не успеваем. Если банк оплатит по гарантии за нашу фирму, тогда на нас начнут тикать проценты по кредиту, – важно, с видом бывалого дельца объяснял он своей новой знакомой, с которой встретился два дня назад на базе, где забирал тушенку.

Девушка работала в областной комиссии по северному завозу и как раз проверяла наличие на обских базах подходящих товаров для отправки в труднодоступные районы области во время речной навигации. Веселый быстро смекнул, что она может пригодиться, и предложил подвезти ее. По дороге они разговорились, он представился коммерческим директором крупной торговой компании, на время болезни водителя подменившим его. Таня Селина, так звали его новую знакомую, закончила экономический факультет Обского университета и жила на «почтовом» (закрытом городе рядом с областным центром). Отец ее был какой-то шишкой на Обском химическом комбинате, а недавно его перевели в Москву, в министерство. Мама у нее умерла, когда Таня была еще маленькой. Сейчас девушка осталась одна в трехкомнатной квартире. Ей оказалось двадцать семь лет, она ни разу не была замужем. Веселому тут же захотелось посмотреть «почтовый», он там ни разу не был, но все время мечтал побывать. Татьяна Юрьевна обещала помочь с пропуском столь обаятельному новому знакомому.

Зайдя однажды в ее квартиру, он вышел оттуда лишь на следующее утро. Нельзя сказать, чтобы Татьяна Юрьевна пленила сердце такого Казановы, каким был наш Константин. Отнюдь. Чисто внешне она не была женщиной его мечты. Несколько полновата. Такие женщины всегда отпугивали Веселого недостатком темперамента. Однако она была нужна ему, чтобы вновь обрести утраченное положение, вернуться к жизни, которую он привык вести на Севере и первое время в Обске. Ему нужны были деньги и положение, а она была ключом, который откроет заветную дверь. А насчет темперамента он первоначально заблуждался. У Татьяны Юрьевны давно, после несчастной студенческой любви, не было мужчины, поэтому она была голодна, как волчица.

– Костенька, но у нас все средства расписаны до копеечки. В первую очередь оплачиваем солярку, мазут, уголь, а из продуктов только муку, крупы и сахар. Тушенка уже стала товаром коммерческим. Ее одни частники на Север прут, – оправдывалась она в ответ на его настойчивые просьбы помочь пристроить хотя бы один вагон. – Попробую закинуть твою тушенку в орсы геологов или нефтяников. Есть у меня там знакомые.

Он чуть не задушил ее в объятиях.

Через пару дней компания Кузнецова заключила договор на поставку восьмидесяти пяти тысяч банок тушенки с отделом рабочего снабжения акционерного общества геологов на условиях стопроцентной предоплаты. Кузнецов был доволен, что оплатил контракт москвичам вовремя и обошелся без банковского кредита. А уж ликованию Веселого вообще не было предела. Мало того что он получил обещанные две штуки баксов, так главы фирмы внял его уговорам, поверил в его «неограниченные» возможности сплавлять товар на Север и принял его в фирму на должность именно коммерческого директора, правда, с трехмесячным испытательным сроком. Но Костя знал, что за это время он совратит кого угодно.

Первое время все шло как по маслу. Он жил у Мариночки. Через день ездил в командировку с ночевкой в соседний райцентр, где фирма строила цех по переработке мяса. Хотя на самом деле направлялся прямиком к Татьяне Юрьевне. Той же говорил, что должен следующую ночь провести у родителей, а сам к Мариночке под бочок. Мариночка его обхаживает, обстирывает, наглаживает, прямо как мать родная, а Татьяна Юрьевна пристраивает товар. Чем не жизнь. Только успевай баб ублажать. Так он к этому и стремился.

Только вот незадача: здоровье стало не то что в молодости. Организм затребовал передышки. А обе девки только вошли во вкус. Обеим любовь подавай. И начали они подозревать что-то неладное. К одной приедет – сразу на сон его тянет, к другой – нездоровится что-то. Если б единожды, а то в систему вошло. Да и любовь его стала вялая, безынициативная. Будто и не любовь это вовсе, а исполнение тяжкой повинности.

Ну и прижали бабы мужика к стенке: колись – на стороне пассию имеешь? И выложил Костенька спьяну одной, а с похмелья другой всю правду-матку. И выгнали его обе. А потом подумали-подумали, скучновато одним, и стали звать мужичка обратно. А он возьми им и скажи: я с вами согласен жить только вместе, и любовью мы с вами отныне только втроем заниматься будем. В общем, трепал он нервы одной, рассказывая про другую, другой – про первую. И что самое удивительное: обе закатывали ему скандалы, истерики, но терпели его выходки.

Первой не выдержала конкуренции Татьяна Юрьевна. Отец подыскал ей работу в Москве. И она нашла в себе силы – бросила новоявленного Казанову с его проблемами и укатила в столицу.

Веселый после этого как с цепи сорвался. Он стал изменять Марине направо и налево. Затем у него появилась маниакальная страсть донимать женщину заигрыванием с ее четырнадцатилетней дочерью.

– Как только Катьке стукнет шестнадцать, я с ней пересплю. А потом женюсь на ней, а ты станешь моей тещей, – неоднократно заявлял он Марине.

Она старалась не придавать особого значения этим словам, но после того как дочь пожаловалась ей, что дядя Костя, когда матери не бывает дома, пристает к ней: то обнимет ненароком, то заговорит о сексе, Марина поняла, что это серьезно.

Между тем гость студии рассуждал о русском национальном характере, соответствующем ему социально-экономическом укладе и текущем моменте.

– Русскому человеку, я бы даже сказал, российскому человеку, испокон века чуждо было какое-либо накопительство. Вспомните древних славян, живших общинами. Русская литература дает нам немало примеров беззаветного служения обществу. Начиная с Радищева, классики повествуют нам о нелегкой судьбе русского народа. Но заметьте, никто – ни Пушкин, ни Гоголь, ни Толстой – даже и думать не думали, чтобы писать о каком-либо стяжательстве, накопительстве. Для них русский человек был ценен таким, каким он был на самом деле. Искренним, цельным, добрым, отзывчивым, терпеливым и, заметьте, как правило, бедным. Удивительная вещь: именно при невысоком материальном уровне жизни в человеке сохраняются лучшие его качества. Представители старшего поколения еще не забыли времена так называемого «застоя», хотя, на мой взгляд, это было время стабильности. Как мы собирались на кухнях и читали самиздатовского Солженицына. При настоящем тоталитарном режиме. Не то что сейчас. Семьи выписывали столько газет и журналов, что почтальоны жаловались, мол, не вмещается вся периодика в почтовые ящики. Был дефицит книг. Классику можно было купить разве что по блату. Не было ни «мерседесов», ни йогуртов, ни поездок в Анталью, ни «сникерсов», а духовность в обществе была. Люди читали книги запоем. Ни одна нация в мире столько не читала, как мы. Ценили простые человеческие чувства: дружбу, любовь. В кинотеатры невозможно было попасть. На новые фильмы очереди перед кассами выстраивались. Так же и в театры, в концертные залы. Это ли не духовность?!

И наоборот. Чем выше достаток, тем меньше тяга к культуре. Слава Богу, мы пережили этот позорный период нашей истории. Когда под растлевающим влиянием Запада неустойчивая часть наших сограждан поддалась потребительской морали. Как бараны, забросили достойные книги и журналы и уставились в одурманивающие ящики, по которым им свистели про якобы свободные выборы, чудеса рынка, права человека. В погоне за призрачным богатством нувориши растаптывали все святое, что в них когда-то вложила Отчизна: коллективистскую мораль, сострадание, дружбу и любовь. Утратив человеческий облик, ограбив свой народ, они приобрели особняки, лимузины, счета в заграничных банках, разослали своих чад по Кембриджам, а сами поселились на Лазурном берегу. А их соотечественники, братья и сестры по крови, умирали от голода на родине или на полях сражений в братской Сербии.

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет.

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

Но вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

– предупреждал богатеев великий русский поэт Михаил Лермонтов.

– Что-то вас, Константин Евгеньевич, под старость лет на лирику потянуло. Прежде я за вами не замечал такого пристрастия, – процедил, глядя в голубой экран, гостиничный постоялец.

Виски понемногу начинало действовать. И хотя он, как завороженный, уставился в телевизор, где-то в глубине сознания всплывали воспоминания о давно минувших днях.

Вот они, студенты университета, едут на автобусе на картошку. На задней площадке, прижавшись к очередной подружке, тренькает на гитаре зеленый, но нагловатый первокурсник, с острой лисьей мордочкой. Затем на очередной студенческой пирушке он втирается в доверие к авторитетным на факультете старшекурсникам. Причем пытается держаться с ними на равных. Оказывается, что это сынок корреспондента Центрального телевидения. Его стараются особенно не обижать. В принципе он неплохой, вроде, парнишка. Компанейский. Не дурак выпить и приударить за девчонками. Весельчак и балагур. Может трещать часами без умолку. Или как выдаст что-нибудь – не знаешь, то ли хохотать, то ли морду бить. Кузнецова, например, обозвал «ста килограммами чистого разума». Жорка – умный человек, оценил коктейль из ерничанья и подхалимажа и взял юнца под свою опеку. Чем этот наглец постоянно злоупотреблял. То затеет разборки с историками, то какого-нибудь политехника пошлет подальше. А как дело доходит до выяснения отношений при помощи физической силы, Жоржа зовет на помощь. Однажды он серьезно подставил Кузнецова.

Шли они как-то вдвоем налитые пивом по студенческому городку. Вдруг глазастый и ушастый Костик узрел и услышал, как кто-то фальшивит на гитаре в окне третьего этажа общежития политехников, ну и обозвал мужика нехорошим словом. Тут вывалила толпа человек десять и давай наезжать на Костю: это ты что ли нашего товарища послал? А тот стоит ни жив ни мертв, словно язык проглотил. Но выступил из‑за Костиной спины здоровяк Жора и сказал ребятам: что вы к маленькому пристали. А те, получив более достойную жертву, про самого обидчика сразу забыли и набросились, как стая шакалов на медведя гризли, и подмяли его, и таких ему тумаков навешали, что месяц Кузнецов очухивался после этого заступничества.

– Кузнец, ты, как ни старайся, как ни учись, все равно выше головы не прыгнешь. Хоть с тремя красными дипломами университет закончи. Дальше заведующего отделом областной газеты, годам так к пятидесяти, тебе дорога заказана. А я в любом случае батино место займу. Наследственность, понимаешь ли? – подзадоривал старшего товарища во время сессии Костик.

Весной 90‑го журналист Георгий Кузнецов раскопал одну скандальную тему. В редакцию обратились инвалиды войны с жалобой, что они не могут купить выделенные им правительственным постановлением легковые автомобили. Въедливый Жорка не стал расписывать это письмо на расследование в какое-нибудь управление торговли, а решил сам проверить ветеранские претензии. Оказалось, что из четырех сотен выделенных для инвалидов и ветеранов войны автомашин по назначению попали меньше ста. Остальные ушли сильным мира сего. Технология была проста. Какой-нибудь чиновник, вожделевший нового авто, писал заявление на имя председателя облисполкома с просьбой продать в порядке исключения за особые заслуги машину. Последний или кто-либо из его замов накладывал резолюцию «Не возражаю», и ветеранский автомобиль уходил чиновнику.

А какие были просители! Секретарь обкома партии, заместители председателей облисполкома и горисполкома, их дети и внуки, директора крупнейших заводов и совхозов… Полный сонм небожителей. В числе прочих стояла и фамилия корреспондента ЦТ Евгения Семеновича Веселого, не так давно приобретшего «Волгу» из «специального фонда» облисполкома. Может быть, в другой ситуации Георгий и пошел бы на сделку с собственной совестью и умолчал о коллеге в своей публикации, но ему неудобно было перед стариками, прошедшими войну, которые помогали журналисту в сборе материала.

Статья «Машинная возня» наделала в городе много переполоха. В обкоме партии была даже создана специальная комиссия по проверке изложенных в ней фактов. Из Москвы, из ЦК, приезжали люди разбираться с обским инцидентом. Но все факты, изложенные в статье, подтвердились.

Однако над Кузнецовым в редакции стали сгущаться тучи. Секретарь обкома, фигурант публикации, отделался строгим выговором. А он как раз курировал идеологию, в том числе и газету. Георгий не стал дожидаться ответного удара, и сам подал два заявления: одно редактору – с просьбой уволить его по собственному желанию, а другое – в партком, о выходе из КПСС.

Он выгребал из письменного стола свои вещи и складывал их в портфель, перед тем как навсегда покинуть редакционные стены, когда в дверь заглянула знакомая лисья мордочка.

– Отца-то хоть мог бы из статьи вычеркнуть, – обиженно протянул Константин.

– Из песни слова не выкинешь, – ответил Георгий, продолжая рыться в столе.

Он старался не смотреть на Костю. Ему было неудобно.

Из новой «Волги» вываливается модный тип в темных очках и кашемировом пальто, небрежно с пульта включает сигнализацию, с чувством собственного достоинства, не спеша, поднимается по ступенькам крыльца, зайдя в приемную, щиплет за щечку секретаршу, плюхнувшись в кожаное кресло, закидывает ногу на ногу и вальяжно приказывает:

– Верочка, подай кофе шефу.

Между тем дела у компании идут все хуже и хуже. Объем продаж резко упал, а задолженность кредиторам выросла. Только на погашение одних процентов по кредитам уходит половина месячной выручки. Кузнецов предлагает партнерам по бизнесу радикальные меры расчета по долгам, типа продажи офиса. Но Веселый ни в какую. Офис – это самое ценное, что у нас осталось. Это имидж фирмы. Без офиса мы ничто. Колька Зимин колеблется. В итоге Костя предлагает отдохнуть от тяжелых мыслей и развлечься. Они едут в ресторан. Веселый заказывает побольше спиртного. Николай, поужинав, торопится домой. А Кузнецову, принявшему стакан водки, уже море по колено. Костик тут как тут:

– Что, Кузнец, оторвемся сегодня по полной программе, как бывало раньше, в студенчестве?

Утром глава фирмы проснется с дикой головной болью и, чтобы ее как-то загасить, вначале выпьет пива. Две-три бутылки. Потом чего-нибудь покрепче. И так будет продолжаться несколько дней. Затем Георгий неделю будет болеть и отходить. Потом будет вкалывать как вол, пытаясь спасти компанию.

Чтобы рассчитаться с долгами, он займется торговлей нефтепродуктами. Костя познакомит его с нужным человеком в столице, а потом заявит старому другу:

– Все, Кузнец, теперь ты должен меня и его кормить до конца наших дней.

А москвичу по телефону он предложит следующее:

– Зачем тебе нужен этот конченый алкоголик? Давай исключим его из схемы.

Кузнецов случайно услышит эту фразу. Розовые очки тут же спадут с его глаз. Он расплатится со всеми кредиторами и уйдет из фирмы на вольные хлеба. Но очень скоро под Костиным руководством компания обанкротится.

– А что в этом зазорного, если собственность, нажитая компрадорскими буржуа на разграблении Отечества, достанется людям более достойным? – задает сам себе вопрос секретарь обкома и сам же на него отвечает. – Я думаю, если человек приносит значительную пользу обществу, занимает общественно значимый пост, общество вправе оценить его деятельность по достоинству. Очень много объектов, реквизированных у так называемых «новых русских», отдается под детские дома, приюты, много распределяется многодетным семьям и семьям военнослужащих. Но ведь на руководителях партийных и государственных органов тоже лежит очень большая ответственность. Если они будут жить в лачугах, то наверняка не смогут реализовать себя в полной мере на тех постах, куда их выдвинул народ.

– Телезрительница из Белого Яра товарищ Простоквашина в своем письме спрашивает: «Какие меры планируют принять Фронт национального спасения и правительство по защите материнства и детства?» – хорошо поставленным голосом озвучивает вопрос ведущая.

Константин Евгеньевич закидывает ногу на ногу, закуривает сигарету и, вальяжно раскинувшись в кресле, начинает рассуждать:

– Хороший и очень своевременный вопрос. За годы правления антинародного режима страна в демографическом плане потеряла столько же, сколько во время Великой Отечественной войны. Я имею в виду не только прямые жертвы геноцида «дерьмократов» против собственного народа (правда, погибших в Чечне, отравившихся поддельной водкой, покончивших жизнь самоубийством от безысходности – превеликое множество). Но самые главные наши потери были в сокращении рождаемости. Пока страной правили узурпаторы и поддерживающие их олигархи, наживавшиеся на народном горе, смертность в России превышала рождаемость. Мы вымирали как нация. И если бы не очистительная буря, приведшая к власти Фронт национального спасения, неизвестно, что стало бы сейчас с Россией, и была бы она вообще. Наши женщины перестали рожать, потому что им нечем было кормить будущих детей.

– Дорогие мои соотечественницы! Забудьте об этом ужасе и начните же, наконец, исполнять долг, возложенный на вас природой. Со своей стороны могу вам клятвенно пообещать, что ни Фронт, ни народное правительство вас не бросят на произвол судьбы. Все новорожденные теперь считаются достоянием нации, и государство будет заботиться о них больше, чем о пополнении своего золотого запаса. Пособия на детей в большинстве районов области сейчас выдаются практически без задержек. Кое-где, может быть, не получается с продуктами, медикаментами и пеленками, но подмогу деньгами матери на детей получают неукоснительно. Расширяется сеть приютов, детских домов, интернатов и домов малютки. Если вдруг по какой-либо причине вы сами не сможете взять на себя воспитание ребенка, не волнуйтесь: государство об этом позаботится вместо вас.

В последнем постановлении Центрального комитета Фронта национального спасения подробно перечислены все меры, направленные на защиту материнства и детства. Государство в настоящих условиях вынуждено стимулировать рост рождаемости не только экономическими мерами, но и административными. В частности, категорически запрещается усыновление наших детей зарубежными усыновителями, также введен запрет на аборты.

Закрывая глаза на искусственное прерывание беременности, мы не только совершаем богохульство – разрешаем убить новую жизнь, но и подрываем демографическую безопасность отечества. Нас и так осталось каких-то жалких сто миллионов, а в Сибири вообще проживает лишь десятая часть граждан страны. Нашими пращурами завещано нам огромное жизненное пространство: от Берингова моря до Балтийского. Но если мы не сможем его освоить и защитить из‑за своей малочисленности, здесь будут жить другие народы. Американцы, немцы, японцы были б только счастливы, если бы мы сейчас начали отдавать долги территориями. Янки уже предложили за всю Сибирь – от Приморья до Урала – два триллиона долларов. Хватит рассчитаться со всеми долгами и на жизнь еще что-нибудь останется. Только вот беда-то: где жить людям русским? В Киевскую Русь хохлы не пускают. На Кавказе – «черные». Южная Сибирь – у казахов. Даже на Псковскую область эстонцы претендуют. Китай – наш друг и союзник. Но западные спецслужбы только и делают, что пытаются нас поссорить. Не думаю, что у них что-нибудь из этого выйдет. Но не забывайте, что китайцев почти два миллиарда, а площадь их страны куда меньше нашей. Так что, хотите вы, женщины, или нет, рожать вам все равно придется. В Уголовный кодекс уже внесены соответствующие изменения, предусматривающие уголовную ответственность за проведение аборта не только для врачей, но и для пациенток. Сейчас в стадии разработки находится документ, разрешающий многоженство, как в некоторых среднеазиатских республиках. Я в этом ничего плохого не вижу. Если мужчина занимает важный, общественно значимый пост, получает соответствующее денежное вознаграждение за свой труд, почему бы ему не содержать не одну, а несколько семей? Да ему памятник надо поставить за то, что пополняет ряды защитников отечества. А раньше как было: завел толковый мужик, допустим, себе любовницу, жена тут же бежит в партком. Нет, товарищи женщины, так дело не пойдет. С пережитками пора заканчивать. В другое время живем. И не забывайте, что Россия – страна хоть и евро-, но АЗИАТСКАЯ, и многие наши соотечественники по своему вероисповеданию не являются христианами, оставаясь при этом патриотами своей отчизны.

– Вот это ближе к телу, товарищ партийный секретарь, – прокомментировал сказанное с телеэкрана австралиец и сделал очередной глоток виски.

4. Встреча старых друзей

По лесу шел на лыжах человек. По его раскрасневшимся щекам и струящемуся из-под шапки поту было видно, что он в пути уже изрядное время. Наст был твердый, поэтому лыжи скользили хорошо. Изредка он все же останавливался, осматривался и, убедившись, что его никто не преследует, вновь устремлялся вперед.

Два дня назад была оттепель. Прошел густой мокрый снег. А потом вдруг неожиданно ударил мороз. И снежные охапки как упали на ветки деревьев, так и застыли там примороженные. Сейчас они сверкали на полуденном солнце, как бриллиантовые россыпи. Но лыжнику было не до пейзажных красот. Он отчаянно сопротивлялся усталости, чтобы не потерять темп ходьбы. Наконец он остановился у какого-то сугроба. Обошел его вокруг, снял лыжи и принялся копать снег.

Случайный глаз вряд ли разглядел бы тоненькую струйку дыма, поднимающуюся над сугробом. Скоро пришелец обнаружил дверь в землянку и прикрученным к ней металлическим кольцом трижды ударил по дереву. Дверца распахнулась и показалось дуло «Калашникова», а затем на свет божий появилась растрепанная рыжая голова, до самого носа и глаз заросшая густой бородищей. Сощурившись от яркого солнца, бородач спросил:

– Кого принесла нелегкая?

– Не вздумай стрелять. Это я, Тимофей.

– Отбой, мужики. Ложная тревога. К нам Харитоныч в гости пожаловал, – крикнул рыжий вглубь землянки.

Едва гость начал спуск по земляной лестнице вниз, в жилище лесных обитателей, как его тут же одолел кашель от жуткой смеси печной гари, запахов пота, протухшего мяса, сивухи и испражнений.

– Налейте ему водки. Не то еще задохнется с непривычки, – скомандовал рыжий бородач.

Тут же перед Тимофеем появилась алюминиевая кружка, наполовину наполненная издающей запах спирта жидкостью. Он сморщился, но выпил. Закусил выплывшим из смрада соленым огурцом. И смог, наконец, вдохнуть зловонный воздух подземелья.

– Здоровы были, – поприветствовал хозяев гость.

– Здорово, коль не шутишь, – ответил рыжий и добавил: – А мы тебя еще три дня назад ждали.

– Несчастье у меня случилось. У жены родной брат пропал. В понедельник утром ушел на работу и не вернулся. В пятницу его только нашли. На обочине Мариинского тракта возле Михайловки. Все ногти на руках сорваны, член и яйца отрезаны, тело – кусок окровавленного мяса.

– Вот же сволочи! – процедил сквозь зубы рыжий. – А чем он занимался?

– При старой власти у него свой киоск был. А потом, как этот бизнес прикрыли, лоджии стал стеклить.

– Тогда понятно. Хотели выпытать, где бабки хранил. А в самом деле, почему так мочой воняет? – встрепенулся вожак и стал обводить ничего хорошего не сулящим взором присутствующих. – Признавайтесь, кто в землянке испражнялся?

На краю скамьи заерзал бородач в кожаном пальто.

– Так дверь снегом замело, Андрей, я не смог ее открыть, – начал оправдываться провинившийся.

– Эх, Леня, Леня, а еще интеллигентным человеком себя, небось, считаешь. В камере даже последние петухи на парашу ходят, а ты все-таки в приличном обществе находишься. Тут все генеральные и коммерческие директора фирм собрались, здесь уборщиц и секретарш нет, как в твоем Дворце спорта. Так что, будь любезен, недельку последи-ка за чистотой помещения и повари-ка обеды отряду. И впредь писай, пожалуйста, на улице. Если уж совсем обессилел и дверцу открыть не можешь, кого-нибудь из товарищей попроси помочь. Поди не откажут тебе по старой дружбе. Верно, братва?

По землянке прошел гул одобрения.

Недоволен был лишь один наказанный:

– Можно подумать, что я один здесь нужду справлял. Никто ж на улицу не выходил, а столько водки выпили. Ты не прав, Крутой.

Андрей Крутоложин уставил в Леонида свой пронзительный взгляд и медленно, по слогам произнес:

– За пререкания с командиром две недели нарядов вне очереди.

Бывший директор Дворца спорта хотел еще что-то возразить, но вовремя осекся. Тут, как по команде, бородачи стали один за другим выбегать до ветру. А вожак и гость прошли вглубь землянки, где за узким проходом, занавешенном плащ-палаткой, располагалась маленькая комнатушка, и тихо заговорили.

– Привез план постов? – спросил рыжий Тимофея.

– Да, и пропуска на «почтовый» тоже. Только знающие люди говорят, что гиблое дело мы затеваем. Допустим, нам удастся, пусть с потерями, прорваться на объект и захватить эту «банку». Только вот незадача: оставшиеся в живых получат такую дозу радиации, что больше пары суток никто там не протянет. Ты что, будешь ее взрывать? Так ни от «почтового», ни от Обска камня на камне не останется.

– Зачем взрывать? Мы просто заминируем ее, потребуем телевидение, обратимся к национал-коммунистам, чтобы уходили по-хорошему, а не то мы как бабахнем! Помнишь, как при демократах шахтеры перекрывали железные дороги?

– Ну и что, Ельцин прямо сразу испугался и ушел в отставку?

– Нет. Но его все равно же вынудили уйти.

– Не забывай, импичмент президенту тянулся годами. А у твоего отряда будет всего два дня. Потом вы все передохнете от радиации. Они просто выждут положенные сорок восемь часов и спокойно вынесут ваши трупы. Или взрывай, или помирай за идею, как герой. Только взорвать «банку», думаю, ни у тебя, Крутой, ни у твоих бойцов духу не хватит. В адском месиве погибнут сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Старики, женщины, дети. В том числе и наши семьи.

– А если мы непосредственно в «банку» спустим одного или максимум двух смертников. А сами будем удерживать объект целиком? – не унимался Крутоложин.

– Силенок не хватит. У тебя всего десять бойцов. Половину ты положишь при захвате. А объект можно защитить в лучшем случае силами взвода. Причем люди должны быть подкованы в военном деле и хорошо вооружены. Ведь вам наверняка придется иметь дело со спецназом КГБ.

– Что-что, а убивать мы тоже уже научились. Не первый раз замужем. Да, проблема! Говоришь, не справимся? И неужели нет никаких вариантов?

Прикажешь сидеть в лесу и ждать, когда у них руки до нас дотянутся? Нет уж, уволь!

– Выход вижу один: попытаться объединиться с другими партизанскими группами. Когда будет вас человек пятьдесят, можно будет попробовать рискнуть с этой операцией. Эх, жаль, что из области ракетную дивизию убрали. Куда эффективнее было б захватить ракету с ядерной боеголовкой, нацелить ее на Кремль и поставить красно-коричневым ультиматум: или вы убираетесь ко всем чертям, или мы долбанем по Москве. Хотя с «банкой» тоже идея неплохая. Говорят, что распространение радиоактивного заражения возможно от Урала до Дальнего Востока. Такая перспектива кого угодно заставит задуматься. Только в большом отряде резко возрастает вероятность заполучить провокатора, – предупредил Тимофей.

– От этой затеи, Харитоныч, я не откажусь. Я на этой земле вырос и не хочу, чтобы ее топтали различные уроды. Будем рисковать. Попробуй через обское подполье установить связь с другими партизанскими бригадами. Будем готовить крупномасштабную акцию, – решил Крутой.

Тимофей порылся в рюкзаке и достал оттуда упаковку «Примы» и две бутылки водки.

– Я вам тут гостинцы привез. Но, похоже, что вы в них не нуждаетесь.

– Ты что, Харитоныч?! За курево тебе огромное спасибо. А вот с водкой опоздал. Мы тут позавчера маленькую вылазку на большак сделали. Остановили одну «газельку» и пару ящичков водочки экспроприировали. Нужна же мужикам хоть какая-то разрядка!

Гость засобирался:

– Пора мне, Андрей. Я же в Еловку за родней приехал. Завтра похороны. А дел еще уйма. Да, совсем чуть не забыл. Я сегодня утром в аэропорту, когда московским рейсом родителей жены из Курска встречал, знаешь, кого видел?

– Я же не Господь Бог, чтобы мысли читать людские. Не томи, выкладывай.

– Кузнецова!

– Жорку?! Ты не ошибся? Он же в Австралии.

– Нет. Сейчас в Обске. Его кагэбэшники прямо с трапа самолета взяли под опеку. Я к нему просто подойти не мог, чтоб перекинуться парой слов. Потом вообще заваруха началась. На выходе с поля хотели взять одного начальника. Он пытался забежать в самолет, так баба, которая Кузнецова сопровождала, его махом сняла из дамского пистолетика. А потом они посадили Георгия в «Волгу» и укатили.

– В «Волгу»? – переспросил Крутоложин. – Ты ничего не путаешь? Не в автозак?

– Да нет же, – ответил Тимофей. – Его вообще как важную шишку какую-нибудь встречали. Я проследил за ними. Кузнецова в Доме иностранных специалистов поселили.

– Любопытно. Очень любопытно, – задумался рыжий. – Много воды утекло с тех пор, как Жорж укатил на зеленый континент. И не было от него ни слуху, ни духу. И вдруг является собственной персоной. С его прошлым по нынешним временам «вышка» обеспечена. Обязательно надо установить с ним контакт и выяснить что к чему. Он может оказаться очень полезным для нас, если вхож в высший свет. Неспроста здесь Жорж объявился. Ой, неспроста.

Константин Евгеньевич Веселый ехал в ресторан «Золотой дракон». Он слегка опаздывал, ведь была уже половина шестого. Но должность ему позволяла поступать подобным образом. За руль BMW он предусмотрительно посадил Анатольича. Это означало, что сегодняшним вечером секретарь обкома по идеологии намерен напиться до поросячего визга. Когда Ольга сказала ему, полусонному, о звонке Сизова, первым его желанием было позвонить знакомым ментам, чтобы немедленно ехали в ДИС, арестовали бывшего компаньона и бросили его в одиночную камеру. Недельку бы его попытали, а перед самым концом появился бы, как демон мести, обманутый им друг, чтобы понял этот несчастный, откуда пришло возмездие.

Но что-то остановило Константина, и он вместо вызова патруля позвонил помощнику генерал-губернатора. Товарищ Сизов объяснил главному обскому идеологу, что Джордж Смит в последнее время стал достаточно заметной фигурой в мировом бизнесе. Он весьма успешно поставляет металл в ряд стран Юго-Восточной Азии – Вьетнам, Камбоджу, Лаос, Бирму. Словно для него нет никакого финансового кризиса. Лично знаком с правителями этих стран. В Камбодже его вообще встречают как родного: что сторонники наследного принца, что последователи Пол Пота.

Конкурс на освоение одного из крупнейших нефтяных месторождений в Юго-Восточной Азии был объявлен камбоджийским правительством с неизменным условием: комплектация промыслов техникой и оборудованием – прерогатива фирмы Смита. Да, он умеет давать взятки. Он практически скупил азиатов на корню. Зато теперь с ним волей-неволей считаются и BP, и Texaco, и другие монстры нефтяного рынка.

Джордж Смит мастерски обходит и эмбарго ООН на торговлю с Россией. Вначале кузнецкий металл покупает китайская фирма, затем с новым сертификатом (будто он выплавлен в КНР) поставляет его во Вьетнам, где на заводе, принадлежащем австралийской компании господина Смита, заготовки превращаются в изделия и продаются по всему миру. А в Россию взамен поступают медикаменты и продовольствие. Так что в деятельности бывшего соотечественника заинтересованы в самых высоких московских кругах.

Веселый не стал убеждать референта, что он может легко лишить бизнесмена его неприкосновенности. Зато вспомнил, что Кузнецов ему что-то был должен. А если тот сейчас настолько крут, то почему бы сперва не получить с него старый должок с процентами в свободно конвертируемой валюте. А моральное удовлетворение можно оставить на потом.

Услужливый кореец-швейцар распахнул дверь ресторана раньше, чем Константин Евгеньевич – дверцу BMW. Тут же появился шустрый корейский мальчик, чтобы помочь высокопоставленному гостю вылезти из авто и проводить его до входа в «Золотой дракон». Все это азиаты делали с такими заискивающими улыбками, что даже национал-коммунистическому идеологу стало неловко, и его рука автоматически потянулась в карман за чаевыми, но он вовремя спохватился и ничего не дал халдеям, лишь по-отечески похлопал парнишку по щеке. В гардеробе третий кореец в одно касание подхватил дубленку с начальственного плеча. Веселый подошел к зеркалу, окинул себя взором, поправил слюнявым пальцем пробор на голове и, довольный увиденным, уверенно шагнул в интимный полумрак зала, где звучала мягкая восточная музыка.

За столиком в нише сидели четверо: Сизов, какой-то молодой парень с военной выправкой, интересная худощавая брюнетка лет тридцати в ярко-красном платье и заморский гость, в котором Константин, если б не знал наверняка, кто он, никогда не узнал бы Кузнецова. Он похудел, загорел и очень сильно полысел. Однако лысина его отнюдь не портила, а наоборот, придавала какой-то особенный шарм.

– Полагаю, что вас, товарищи-господа, друг другу представлять не надо, – сказал вскочивший из‑за стола помощник генерал-губернатора. – А это переводчица Оксана и сотрудник ОВИРа Сергей.

Смит тоже встал и первым протянул руку важному гостю:

– Ну, здравствуй, Костя. Рад тебя видеть.

Веселый, не ожидавший подобной теплоты, слегка замешкался, но на рукопожатие ответил и, усаживаясь в кресло, ехидно спросил:

– И что же, позвольте полюбопытствовать, господин Смит, вас занесло из солнечной Австралии в нашу Богом забытую Сибирь?

– Захотелось повидать старых друзей, – Кузнецов принял интонацию партийного босса.

– И насколько успешно продвигается этот процесс?

– Одного уже встретил. Вас, Константин Евгеньевич, – уточнил бизнесмен.

Дальнейший обмен любезностями между старыми друзьями прервал помощник генерал-губернатора:

– Товарищи, полноте вам упражняться в острословии! Давайте лучше выпьем. Сегодня все-таки праздник. День нашей конституции. Давшей народу истинные права, а не какие-то там буржуазные условности. И хватит вспоминать старое. За это время столько воды утекло. Один стал бизнесменом мирового масштаба, другой – идеологом партии будущего. Вам нечего делить. Лучше начнем все вместе работать во благо нашей многострадальной Родины. За ваш вклад в процветание отечества!

Сизов одним глотком опорожнил свою рюмку. Так же поступили молодой человек и женщина в красном.

– За такие слова грех не выпить, – вымолвил секретарь обкома. – Будем живы, Георгий Константинович.

– Вашими молитвами, Константин Евгеньевич.

Оба выпили, не чокаясь.

– Вот и ладненько. Вот и молодцы. Это по-нашему, по-русски, – запричитал Сизов.

Веселый хрустнул корейской морковкой и приказал налить еще. Они снова выпили. Только на этот раз Сергей и Оксана едва пригубили свои рюмки. Через несколько минут еще повторили, затем еще раз, и еще…

– Ты, Кузнец, был тогда в корне не прав, что бросил меня. Купил ты машину, построил дом. Где это все сейчас? Испарилось! Да и сам ты скитаешься неприкаянный по планете. Без дома, без семьи, без Родины. А твоя Наталья – молодец! Как ловко она тебя отшила. Никогда бы не подумал, что эта меркантильная молчунья может быть такой патриоткой. Она-то не променяла Родину на все изобилия потребительского рая! Заметь, сама сдала излишки жилой площади государству. Нам, дескать, с отцом и сыном пять комнат много, поместимся и в двух. А с домом твоим, Кузнец, вообще несчастье случилось. Сгорел он дотла. Видишь, как легко исчезает неправедно нажитое добро.

Веселый налил себе одному. Выпил, перегнулся через стол поближе к Кузнецову и прошептал:

– Но ведь у тебя, Кузнец, еще что-нибудь осталось? Миллион зеленью наверняка найдется?

– Мелко плаваешь, Весельчак.

– Неужели парочку лимончиков награбил?

– Обижаешь, Костя. Вообще-то, это коммерческая тайна, но тебе, как другу, признаюсь по секрету: на корпоративных счетах компаний, которыми мне доверили управление мои партнеры, денег больше, чем в годовом бюджете вашей области. Что же касается личного состояния, то я об этом как-то не задумывался. Мне на жизнь хватает, и ладно, – таким же таинственным шепотом ответил Смит.

Веселый отодвинулся и разочарованно сказал:

– Скромный. Что ж тебя тогда принимают на правительственном уровне?

– У меня хорошая репутация и влиятельные друзья. А это значит больше, чем деньги. Хотя они у меня есть тоже, – ответил австралиец, отправляя в рот красную мякоть поджаренной кеты.

– Понимаешь, Константин Евгеньевич, когда лишаешься Родины, либо спиваешься и подыхаешь, как собака на какой-нибудь помойке, либо, забыв все правила приличия и морали, которые доселе тебя отягощали, начинаешь жить по их законам. А так как у нас, у русских, сила выживаемости куда больше, чем у представителей цивилизованного бизнеса, то к ищущим успех приходит неминуемо. Я, допустим, всегда, и в студенчестве, и будучи корреспондентом областной партийной газеты с окладом в 120 рэ, и потом в бизнесе, когда меня кидали, и я оставался без копейки, знал, что это безденежье временно и я все равно рано или поздно буду богатым. Поэтому никогда и никому не завидовал. Так же, как и ты, Костя, никогда не сомневался, что займешь достойное место среди сильных мира сего. Главное – чего-то очень сильно хотеть. Не правда ли?

– Кузнец, хоть ты и мерзавец, и предатель Родины, но ты – умный человек. И сейчас сам, не ведая того, предложил хороший тост. Давайте же выпьем за желание. Все в этом мире начинается именно с него. Вначале кто-то один чего-то сильно хочет, потом заражает своим стремлением других, в итоге рождается И-ДЕ-О-ЛО-ГИ-Я! – высокопарно произнес секретарь обкома.

После тоста Оксана обратилась к Смиту:

– Георгий Константинович, можно вас пригласить на танго?

– Девушка, ни в одной стране мира, где я был, кавалер не вправе отказать даме в такой пустяковине. Так гласят древние законы предков.

Она вывела его на середину небольшого зала, придвинулась к нему вплотную, мягко положила вмиг ставшие безвольными руки на его плечи и задвигалась в такт медленной музыке настолько призывно, настолько сексуально, что в нем восстало его мужское естество. Она это заметила.

– Мистер Смит, если вам показалось одиноко в гостиничном номере, то я, думаю, смогла бы внести некоторую теплоту в ваш быт, – недвусмысленно предложила Оксана.

– Благодарю вас, очаровательная прелестница, но на сегодняшний день мне, пожалуй, впечатлений хватит. Эти бы переварить.

Она тут же от него отодвинулась и больше, пока длился танец, не проронила ни слова.

– Кузнец, ты чего это к переводчице припал, – послышался пьяный возглас Веселого. – Товарищи, извините, но я на сегодняшний вечер похищаю у вас нашего австралийского гостя.

Помощник генерал-губернатора тут же покинул свое место и подошел к секретарю обкома.

– Константин Евгеньевич, умоляю вас, только без глупостей. У него виза подписана самим заместителем министра внутренних дел. Его визит – государственной важности. На мне лично лежит ответственность за его прием в Обске. Не губите, Константин Евгеньевич, – взмолился референт.

– Да, не блажите вы, Александр Петрович! Неужели я похож на мясника? Просто встретились два старых товарища и хотят вместе закончить уик-энд. Не более того.

Из ресторана они вышли почти в обнимку. Смиту приходилось придерживать секретаря обкома. Тот уже был никакой.

– Кузнец, ты просто не можешь представить себе, что такое настоящая власть? Никакие твои деньги не сравнятся с тем, что могу сделать я. Все, что только захочу. Могу и тебя растоптать, как какую-то пиявку. Ты же и есть пиявка, Жорж, ничего сам не создаешь, лишь сосешь кровушку с русских да вьетнамцев.

Георгий промолчал.

Услужливый кореец распахнул дверцу BMW, и Джорджу не составило труда запихнуть внутрь авто старого приятеля.

– Анатольич, помнишь этого фраера? Кажется, он тебе обещал подарить свои «жигули»? – сказал Константин.

– Машина ушла за долги нашей компании. Вы же знаете об этом, Борис Анатольевич, – ответил австралиец и протянул свою руку водителю.

– Ладно, Георгий Константинович, кто старое помянет, тому глаз вон, – водила крепко сжал в своей огромнейшей ладони усталую кисть бывшего директора. – Я, правда, рад видеть вас живым и невредимым.

– Это у вас сейчас редкость, не так ли? – съязвил Смит.

– Может быть, – философски ответил Анатольич и спросил у своего нынешнего шефа: – Куда двинем-то?

– Давай для начала покажем гостю Дворец спорта. А то он в своей далекой Австралии, поди, думает, что мы тут совсем озверели.

После выпитой водки Обск уже не казался таким чужим и обезлюдевшим, как раньше. По проспекту Ленина ходили влюбленные парочки, новые Ромео признавались в любви новым Джульеттам. Казалось, что почти ничего не изменилось после его отъезда.

– Это моя гордость. Я все-таки выгнал менял из храма. Помнишь, во что превратили демократы объект культуры? В заурядный базар! Я же вернул ему истинное назначение! – с особенным удовлетворением произнес секретарь обкома, когда машина свернула с проспекта.

Зрелище на самом деле было впечатляющим. Озаренный тысячами огней поочередно то вспыхивающих, то гаснущих разноцветных лампочек Дворец спорта сиял. От чего ближнее небо выглядело багровым, и его, как в блокадном Ленинграде, бороздили, перекрещиваясь, лучи дальних прожекторов, только они не выискивали вражеские самолеты, а просто создавали иллюминацию.

На ступеньках толпилась молодежь. Столько народу не собирали даже первомайские демонстрации во времена застоя. Юноши и девушки через четыре входа организованными потоками вливались вовнутрь сооружения, напоминающего по форме гигантскую черепаху. Их встречал огромнейший транспарант кумачового цвета. Метровыми белыми буквами на нем было начертано: «ФРОНТ – НАШЕ СПАСЕНИЕ!».

Секретарь обкома провел австралийца через служебный вход. Вахтер через стеклянную дверь увидел высокое начальство еще на улице и успел позвонить по телефону. И когда Константин Евгеньевич с гостем поднялись по лестнице, их уже встречала лучезарной улыбкой молодящаяся сорокалетняя администраторша в белой блузке и черной юбке. Ее щедро накрашенные глаза оценивающе осмотрели вошедших.

– Какая неожиданная честь, – ойкнула бальзаколетняя дама. – Если бы вы только могли догадываться, милейший Константин Евгеньевич, как мы вам рады.

– Добрейшая Антонина Ивановна, а вы все хорошеете и хорошеете. Время буквально не властно над вами. Если б я был молодым и неженатым, точно за вами приударил бы, – вернул реверанс Веселый и, не дожидаясь ответа, по-деловому спросил: – Кто у нас сегодня в правительственной ложе?

– Никого особенного. Одни ребята из молодежного обкома, – немного обиженно, как показалось Смиту, ответила администраторша.

– А вы не выступите в начале шоу? – спохватившись, спросила она Веселого.

– Нет. Я уже слишком много выпил, чтобы говорить перед аудиторией.

– А после? Мне, между прочим, товарищи из Москвы прислали настоящую «кристалловскую» водку, – предложила мадам.

– Нет, Антонина. Видишь, ко мне старый друг приехал из самой Австралии. Я ему должен показать нашу жизнь со светлой стороны. А то он у себя в Сиднее наверняка только плохое про нас слышал.

– Так мы и друга с собой возьмем. Сауна уже нагрета. У меня бухгалтер Люба как раз холостая. Настоящая русская красавица. Коса до полу. Раньше все иностранцы на нее падали, когда к нам еще ездили.

– Ты что мелешь, дура! – властно одернул ее Константин. – Он официальное лицо, прибыл в нашу страну с визитом государственной важности, а не ваши с Любашей перезревшие прелести тискать. Между прочим, он по-русски лучше нас с тобой чешет. Представляешь, в какое ты меня и себя положение поставила? За благоверным захотела?

Антонина Ивановна лишилась дара речи и осталась стоять как вкопанная, пока гости не удалились из виду.

– Костя, а ты никогда не задумывался над смыслом выражения «бабье лето»? – спросил австралиец своего спутника.

– Нет вообще-то. А к чему ты это спросил?

– Просто на ум пришло. Когда у нас, мужиков, начинается осень, женщины только входят в пору зрелого цветения. Отсюда и бабье лето. Теплая неделя в конце сентября перед наступлением холодов.

– Это ты про Антонину, что ли? Не стоит она твоей лирики. Это бывшая жена моего предшественника. Я когда у мужа ее в подчинении был, приходилось помогать ему исполнять супружеский долг. А когда его в лагерь упекли, помог ей за ним не последовать и на работу пристроил. Бедная женщина все порывается меня отблагодарить. Но мы лучше баб сегодня найдем. День Конституции – день проституции, не все ли равно? Как думаешь, австралиец? – спросил старого товарища Константин, пока они пробирались через толпу пэтэушников и студентов, стоящих в гардероб.

Георгий тем временем жадно вглядывался в лица этих молодых людей. Веснушчатые и бледные, смуглые и румяные, веселые и обиженные, одухотворенные и не очень, они ничем не отличались от их с Костей сверстников, какими они были четверть века назад. Так же ходили на дискотеки, так же помогали девчонкам снимать пальто и так же покупали им мороженое. Словно вернулась счастливая юность!

– Ты куда пропал, старик? – от ностальгических дум отвлек приезжего звучный голос бывшего друга.

Смит очнулся и стал озираться по сторонам. Везде сновали спешившие в зал юноши и девушки. Константина он увидел у стены на фоне красочного плаката, с которого молодой боец в каске, с волевым лицом, в одной руке крепко сжимающий автомат Калашникова, а другой пальцем указывающий прямо на Смита, взывал: «А ТЫ ЗАПИСАЛСЯ ВО ФРОНТ?» Секретарь обкома энергично жестикулировал бутылкой водки и целлофановым пакетом с пирожками.

– Пойдем быстрее. Скоро начнется. Начало – самое интересное, – сказал он и увлек Георгия за собой в ложу.

Она располагалась на левой трибуне, на самом верху. Они сели в кресла на первом ряду. В глубине ложи уединились два парня в костюмах и при галстуках. Узнав секретаря обкома, они встали и вежливо ему поклонились.

Георгию почему-то вспомнился концерт Аллы Пугачевой, на который они ходили сюда с Натальей за год до его отъезда. Зал ломился от наплыва поклонников певицы. Так же было много акустической и осветительной аппаратуры. Только тогда они сидели внизу, в партере, где сейчас разместилась импровизированная сцена. А зрители расселись на трибунах, как на хоккейном матче. Смита так и подмывало крикнуть во весь голос: «Шайбу!», «Шайбу!».

Но погас свет, и на мгновение установилась практически абсолютная темнота. Вдруг прямо под ухом во всю мощь ударил колокол. Георгий даже немного оглох от такой неожиданности. Глаза ослепили несколько мощных прожекторов, и он зажмурился. Постепенно свет начал ослабевать. Из скрытых динамиков лилась, нарастая, приятная мелодия. Играла флейта. Журчал ручеек. Чирикали птички.

Когда к нему вернулась способность видеть, он разлепил веки и обомлел. Из туманной дымки, окутавшей всю арену, на него взирали огромнейшие, как летающие тарелки инопланетян, голубые, как безоблачное небо в июльский полдень, девичьи глаза, в которых было столько скорби и страдания, что у австралийца мурашки побежали по спине. Затем великанша повернулась в профиль, и он увидел гигантское, но не лишенное очарования ухо, прикрытое водопадом прямых, гладко расчесанных русых волос. Потом показался ее затылок, затем другое ухо. Под переливы флейты она обвела своим страдальческим взором притихшие трибуны. И вдруг стала уменьшаться, прямо-таки таять на глазах. Вот уже и вся ее очаровательная головка вписывается в размеры Дворца от пола до потолка. Джордж был поражен правильностью черт этой особы. Прямой нос с раздувающимися при порывистом дыхании, как у породистой лошади, ноздрями, в меру полные, сочные губы, в которые так и хочется впиться поцелуем, длинные и густые от природы ресницы, лишенные даже намека на макияж, черные как смоль, и такие же брови.

Русые волосы и черные брови всегда считались признаком породы. Камера продолжает отъезжать, и из тумана появляется безукоризненная шея. Затем все ниже и ниже. Публика дружно ахает: у нее обнажена грудь! Не маленькая и не большая, чуточку вздернутая кверху, с набухшими сосками, как раз такая, которая приводит в трепет любого мужика – от желторотого юнца до почтенного старца. А женщина все продолжает уменьшаться. Мужская половина зала в очередной раз замирает в сладострастном предвкушении. И она не разочарована. На незнакомке на самом деле ничегошеньки не надето. А обнаженная дева начинает изгибаться, словно танцует танго с невидимым партнером. Она на самом деле обворожительна. Даже сорокалетний Смит не может отвести от нее восторженных глаз.

– Впечатляет, не правда ли? – спросил университетского товарища развалившийся в кресле Константин. – Это разработка обских политехников. Аналогов в России нет. Думаю, что в мире тоже. Специальное вещество в процессе горения выделяет едва заметный газ. Эта газовая завеса служит своего рода экраном, на который из четырех точек проецируется изображение. В результате мы видим вещи в полном объеме, какими они существуют в природе.

Тем временем дива завершила свое одинокое танго и, завернувшись в красную накидку, стала изображать в танце всевозможную трудовую деятельность: стирала белье, мыла пол, шила.

– Рок-опера называется «Прозрение», – стал комментировать происходящее на сцене секретарь обкома. – Эта девушка олицетворяет собой Россию. Она красавица, трудолюбива, но абсолютно слепа. Ее руки домогается много женихов. Но она целомудренна и всех отвергает. Пока не появляется ковбой.

– Символизирующий собой Соединенные Штаты Америки, конечно? – перебил рассказчика Смит.

Константин Евгеньевич отвык, что его могут оборвать на полуслове, поэтому обиделся и умолк. Австралиец понял свою ошибку и нарушил опасную паузу, разлив в пластиковые стаканчики по сто граммов водки. От выпивки Веселый не отказался и, закусив пирожком с капустой, продолжил повествование:

– Ковбой вначале – такой сладкоречивый, обаятельный и настойчивый. Обещает героине золотые горы, если она отдастся ему. Она не устояла перед его чарами. Но, добившись ее, ковбой превращается в жестокого деспота и мучителя. Он запирает бедную девушку в подземелье, дает ей только хлеб и воду. Сам же пирует со своими дружками и шлюхами в ее доме. А когда гулякам надоедают продажные женщины, они спускаются в подвал и насилуют бывшую хозяйку дома. Но про ее беды узнает солдат. И приходит к девушке на помощь. При помощи боевого каратэ он разделывается с ее мучителями.

– И сам женится на России. Притча заканчивается свадебным пиром на весь мир, – вновь не удержался и спрогнозировал финал Джордж.

– Ошибаетесь, мистер Смит, – холодно ответил Веселый. – Героям этой истории не до веселья. Обиженные насильники хотят расквитаться с солдатом и только ждут удобного случая. Поэтому супруги вынуждены обучать своих детей военному делу и быть готовыми в любой момент дать отпор.

– Очень жизненная история, – задумчиво произнес Георгий.

– А насколько зрелищная! Глядя на таких великанов, особенно ощущаешь собственную ничтожность.

– Голливуд у тебя наверняка купил бы эти спецэффекты по хорошей цене. Представляешь, насколько бы колоритно смотрелся джинн, вылетающий из волшебной лампы Аладдина, снятый таким способом. Или старик Хоттабыч. Могу выступить в качестве посредника, – предложил бизнесмен.

Партийный деятель ненадолго задумался и сказал:

– Мы еще вернемся к этой теме, старина Жорж.

А на газовом экране в это время шла настоящая бойня. Российский десантник дрался с ковбоем, наполеоновским гренадером, Джеймсом Бондом и тевтонским рыцарем. Похоже, что положительный герой был настоящим мастером восточных единоборств, в то время как другие персонажи представляли собой лишь манекены для его упражнений.

– Кровь очень натурально выглядит. И кости у актеров хрустят по-настоящему, – высказал свое мнение Кузнецов.

– Ты очень наблюдателен, старик, – похвалил его идеолог. – А знаешь, как достигается это правдоподобие? Из занятых в этой сцене лишь один – профессиональный актер. Это – Ковбой. Я его переманил из Новосибирского театра оперы и балета. А Солдата взяли из художественной самодеятельности. Он боец спецназа, чемпион Сибири по каратэ, увлекается бальными танцами. А как работает! Он же их на самом деле колотит, всерьез. Это статисты, осужденные из колонии. Кстати, многие из них в прошлом коммерсанты. За хороший ужин и благосклонность тюремного начальства они согласны пострадать несколько минут во имя искусства.

– Смотри, он сломал Французу руку и продолжает его молотить! Почему их не разнимут? Актер же не поправится к следующему представлению!

– Ничего. Другого статиста найдем. Мало их, что ли, сидит на зоне. На 7 Ноября давали эту рок-оперу, так каратист настолько увлекся, что проломил одному зэку череп. Тот кончился прямо на сцене. Но какой эффект это произвело на публику! Вначале полнейшее оцепенение, а затем – взрыв оваций. Будь моя воля, я бы включил в программу гладиаторские бои. Как в Древнем Риме. Вообще б от народа отбоя не было. Представляешь, старик, экран в виде гигантского столба, а внутри исполины, от пола до потолка ростом, дерутся мечами насмерть! Сцены изнасилования тоже можно было бы натуральными сделать. У зэков от такой телки наверняка слюни текут. Вот только актрису жалко. Талант как-никак. А дублершу, похожую на нее, сколько лагерей ни перерыл, не могу найти. Настоящий секс сильнее заводил бы молодежь, чем эта жалкая имитация.

С арены убрали истерзанные тела статистов, и на нее выскочили красотки из варьете в касках, коротеньких мини-юбках цвета хаки, без лифчиков, но с наклеенными на соски алыми звездами. Они размахивали автоматами Калашникова, как гимнастическими палками, и выкидывали вперед свои стройные ножки. Вдруг опереточная музыка оборвалась. Танцовщицы выстроились в шеренгу по стойке «смирно». На передний план вышла девушка-Россия, облаченная в доспехи древнерусского витязя. Загремел «Интернационал». Люди на трибунах, как по команде, поднялись со своих мест. С неохотой поднялся с кресла и Константин Евгеньевич. Гость из Австралии последовал его примеру.

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов.

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой идти готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим.

Кто был никем, тот станет всем, –

пели трибуны. Им вторило эхо.

Наконец утихли последние ноты гимна униженных и оскорбленных. И в микрофоне зазвенел звучный призывный голос главной героини представления:

Наглые янки, Go home.

Над бедной планетой слышится стон.

Африка стонет. Стонет Ирак.

Завтра не будет. Один только мрак.

Кровушку высосал зверь-вурдалак.

…………………………………………..

Наше оружие – лучшее в мире.

И в Палестине, и на Памире.

Нам, смелым, бесстрашным,

Сам дьявол не рад.

Мы возвратим и Белград, и Багдад.

Землю спасет наш российский солдат!

«Россия» целует чемпиона Сибири по каратэ и вручает ему меч. На этой мажорной ноте и заканчивается представление. Публика ревет от восторга.

– Сейчас будет дискотека. Мальчики станут клеить девочек. Мы с тобой это уже проходили. Несолидно дальше оставаться. К тому же наши девочки уже ждут-не дождутся своих кавалеров, – сказал Константин Евгеньевич, вставая с кресла и потягиваясь.

– Костя, уже поздно. Я с дороги чертовски устал. Боюсь опростоволоситься перед молодежью. Может быть, как-нибудь в другой раз, – попробовал спрыгнуть с хвоста австралиец.

– Никаких других разов, – категорически заявил секретарь обкома. – Гулять так гулять. Еще только начало десятого. Успеешь ты в свою гостиницу. Или тебя там кто-то ждет?

– В этой стране, Костя, меня давно никто не ждет, – задумчиво произнес Георгий и тяжело вздохнул.

Двухэтажный особняк из красного кирпича разительно отличался от остальных домов – деревянных и насыпных, по самые крыши занесенных снегом, разбросанных как попало в сосновом перелеске на окраине города. Через дорогу светились огни заправочной станции, а чуть поодаль виднелся высокий глухой забор с натянутой поверху колючей проволокой.

– Район, конечно, не фонтан. Зато за барышнями далеко ездить не надо. Юркнул через дорогу, и ты уже в малиннике, – продолжал хвастаться своей предусмотрительностью главный идеолог области. – Я в женской колонии отобрал специальную роту из приличных девочек. Их содержат отдельно. Неплохо кормят. Особенно работой не утруждают. Сошьет каждая пару гимнастерок за смену и ладно. Зато, когда надо, девочки с лихвой отрабатывают это хорошее отношение к ним. Каждая из них знает, что если она не будет стараться, то быстренько загремит на лесоповал. А там отбывать срок куда менее комфортно, чем в тюремном борделе. Среди зэчек конкурс – попасть в потешную роту. Бабы лезут из кожи вон. Сейчас оценишь. Гарантирую, что такого ты еще нигде никогда не испытывал.

– Меня как-то на уголовниц не тянет, – возразил Смит.

– Какие уголовницы? У всех этих девочек минимум десятилетка за плечами. Они воспитывались в благополучных интеллигентных семьях. Большинство на английском чешет лучше, чем ты. Это же дочки «новых русских». Они просто не захотели следовать за своими папами и мамами и еще не успели навредить отечеству, как их родители. Незаконные валютные операции, уклонение от уплаты налогов, проституция – вот статьи, по которым они осуждены. С ними даже презервативы не нужны. После каждого сеанса они проверяются у венеролога по полной программе. А случайные связи у них исключены. Усек?

Едва они вошли в прихожую, как откуда ни возьмись, вынырнули две разбитные, ярко накрашенные девчушки в шелковых кимоно. Одна, несмотря на протесты Георгия, принялась расстегивать пуговицы на его дубленке, другая разоблачала товарища Веселого.

– У нас жарко. В пиджаке вы запаритесь. Лучше снимите, – посоветовала австралийцу наложница.

– За сохранность карманов можешь не беспокоиться. Здесь никто ничего не тронет, – успокоил старого товарища завсегдатай этого заведения.

Девушки провели гостей в большую, ярко освещенную комнату. Все ее убранство составляли разостланные всюду пушистые ковры, хаотично разбросанные большие и маленькие подушки, музыкальный центр с большущими колонками и корейский моноблок. Но комната не казалась пустой. Розовый шелк, которым были задрапированы стены, мягкий свет, разливающийся из множества светильников, придавали ей уютный вид алькова. Но главным украшением этого помещения, безусловно, были его обитательницы. Их было шестеро. Две брюнетки: худенькая татарка с мальчишеской стрижкой и спокойная, величавая то ли монголка, то ли бурятка с лунообразным лицом и сочными губами. Кудрявая шатенка с большим бюстом. И три блондинки, две из которых были крашеными (они-то и встретили гостей в прихожей), а еще одна, похоже, была русоволосой от природы. Она походила на шведку и отличалась от остальных какой-то особенной благородной осанкой. Девчонки сидели полукругом посередине комнаты, приветливо улыбались гостям и о чем-то перешептывались между собой, похихикивая.

– Вот, познакомьтесь, красавицы. Это мой старый товарищ. Мистер Джордж. Или просто Жора. Он к нам прилетел из самой Австралии. И я ему, между прочим, обещал, что с вами он получит то, чего никогда в жизни еще не испытывал. Как, не упадете лицом в грязь перед заморским гостем? – спросил наложниц хозяин.

– На нас еще никто из ваших гостей не обижался, Константин Евгеньевич, – сказала татарка, встала с ковра, озорно стрельнула жгучим взглядом на Георгия и исчезла в дверном проеме.

– Это Гульнара, – заочно представил ее Веселый своему гостю.

– А это Гюльчатай, Зухра, Лейла, Зейнаб… – дурачась, продолжил за него Кузнецов. – А ты своего рода товарищ Сухов. Любимый муж.

– Можно сказать и так. Только остальных девушек зовут иначе: Света, Кристина, две Лены и Катюша. А вот с нею ты, кажется, знаком. Ну-ка приглядись повнимательнее, – Веселый указал на шведку. – Неужели не узнаешь? Это же дочка Мариночки Войцеховской Катя. Вспомнил?

– Здравствуй, Катюша, – смущенно произнес Георгий. – Как ты выросла. Вот уж где не ожидал тебя увидеть, так это здесь.

– Хватит распускать слюни, Жорик, – демонстративно развязно сказала девушка. – Мы здесь собрались, чтобы веселиться, а не ностальгию разводить. Жить надо проще, сегодняшним днем. Расслабьтесь, дядя Жора, и получите удовольствие. Что-то Гуля задерживается. Пойду ей помогу.

Веселый утвердительно кивнул головой, и девушка тут же, подобрав полы кимоно, упорхнула из комнаты.

– Что ты на меня так уставился? – взорвался Веселый. – Такое сейчас время! Я, между прочим, эту девочку и ее мамочку от расстрела спас. Мариночка прятала в своей квартире семью расхитителя государственной собственности. А дочь ей помогала. Еще она в университете принимала участие в выпуске факультетской стенгазеты, где напрямую призывали к свержению законной власти. Думаешь, легко было ее мамочку вместо колымского лагеря отправить на поселение в Нарым, а дочку пристроить в потешную роту! Я, можно сказать, рисковал всем! А если бы ей здесь не нравилось, она, пожалуйста, могла бы вкалывать, как остальные зэчки, траншеи рыла бы. Девчонки, поднимите руки, кто из вас хочет рыть траншеи? – обратился к наложницам хозяин гарема и, увидев, как те сбились в кучу и испуганно замотали головами, удовлетворенно произнес. – То-то. Тогда включайте музыку.

Гульнара с Катюшей принесли два больших подноса с красным вином, курагой, яблоками и конфетами.

– Катенька, сделай мне чайку, – попросил ее бывший отчим, затем перевалился на мягкой подушке на другой бок и спросил Смита. – А ты будешь чай?

– С удовольствием, – согласился гость. – А то от спиртного меня уже мутит.

Порывшись в кармане брюк, Веселый с благоговением извлек капсулу в блестящей упаковке.

– Будешь?

– А что это такое?

– Виагра. Одна таблетка – и ты будешь топтать этих кобылиц до самого утра.

– Спасибо. Но я пока обхожусь без стимуляторов.

Веселый вздохнул с облегчением и небрежно бросил:

– Я вообще-то тоже. Но уж больно насыщенными оказались два последних вечера. Вчера развлекал гостей из ЦК, сегодня вот с тобой отдыхаю. Утром еще экономку отжарил. А годы-то уже не те. Ваше здоровье, девчонки. Ну, теперь держитесь!

Константин запил таблетку принесенным Катей чаем.

Из дверей выплыла бурятская красавица в одном только открытом купальнике, на котором и сверху, и снизу свисали позолоченные монеты. В руках она держала бубен, украшенный такими же побрякушками. Яркий свет тут же сменился на интимный, а из колонок музыкального центра полилась чарующая восточная музыка. Бурятка стала извиваться ей в такт, изображая танец живота, периодически ударяя в бубен. Колышущаяся позолоченная мишура на бубне, на мясистом заду и грудях, а также то приближающийся, то глубоко удаляющийся во вздрагивающий живот пупок – были последним, что успело запечатлеть сознание австралийца. Джордж Смит бездарно заснул на самом интересном месте.

Проснулся он через час-полтора. Он лежал одетый на широкой кровати поверх покрывала в тихой, темной комнате. Лишь через занавешенное тюлем окно проникал лунный свет. А на подоконнике сидела девушка с распущенными волосами и задумчиво смотрела, как плавно ложится на землю снег.

– Быстро же вы отдохнули, дядя Жора. Я думала, что проспите до утра.

– А который сейчас час?

– Еще даже полночь не наступила.

– Привык в перелетах спать урывками. Теперь бессонная ночь обеспечена.

– Какие проблемы! Давайте займемся любовью. А если вам меня мало, можем спуститься вниз и присоединиться к вашему другу. Там сейчас настоящая оргия.

– Не надо дерзить, Катюша, – устало произнес мужчина. – Давай лучше поговорим. Я давно не был в России и жутко поражен тем, что здесь увидел. Как вы здесь живете?

– Как видите, пьем, занимаемся сексом. А что еще нужно для жизни?

– Ты так думаешь?

Катя спрыгнула с подоконника, взяла с тумбочки сигарету и закурила ее.

– А почему я должна быть с вами откровенна, дядя Жора? – спросила она Кузнецова. – Вы пришли с Геббельсом. Он вас принимает как почетного гостя. Значит, вы – одного поля ягода.

– Я сюда приехал, чтобы увидеть жену и сына. Хочу вытащить их из этого ада. И для этого готов пойти на сделку хоть с самим чертом. И это моя работа – зарабатывать деньги.

– Деньги! Будь они прокляты! Из‑за вашей алчности, слепой погони за наживой к власти пришли эти ублюдки. Что же вы, умненькие бизнесмены, прозевали такую богатейшую страну? Сами, как тараканы, попрятались за кордон, а мы тут отдуваемся за вас! – воскликнула Екатерина.

– Дай, пожалуйста, сигарету, – попросил Смит.

– Вы же, вроде бы, не курите.

– Десять лет не курил. Но сейчас я готов сойти с ума!

Он жадно вдохнул дым и даже не закашлялся.

– Что это за сигареты?

– Прокопьевский «Космос». Это лучшее, что можно купить в Обске. Иногда, когда Геббельс приводит москвичей, нас угощают дукатовской «Явой». Но это бывает редко. В основном нас использует лагерное начальство, менты да военные, а у них не то что сигарет, снега зимой не выпросишь.

– А почему ты называешь Веселого Геббельсом?

– А как мне его еще называть? Его все девчонки так называют. За глаза, конечно. Главный фашистский идеолог. Доктор Геббельс. А он даже чисто внешне на него похож. Такой же сморщенный, хронический язвенник. Вы разве не замечали?

– В принципе общее в них просматривается, – усмехнулся иностранец. – А как тебя угораздило сюда попасть? – уже серьезно спросил он девушку.

Катя сразу нахмурилась и замолчала.

– Я хорошо знал твою маму. Она мне доверяла… – только и успел произнести австралиец, как девушка зарыдала и бросилась ему на грудь.

Георгий загасил в пепельнице оба окурка и стал гладить юную наложницу по голове вспотевшей ладонью.

– Успокойся, девочка. Если тебе тяжело, то можешь не говорить.

Катя постепенно затихла и, лишь изредка всхлипывая, начала свой рассказ:

– Это было два года назад. Я только поступила в университет на филологический факультет. Мы приехали с картошки раньше обычного. Я сильно замерзла под дождем и, как только зашла в квартиру, сразу пустила в ванну горячую воду, чтобы согреться. У мамы были уроки во вторую смену. Она вот-вот должна была прийти. Когда в дверь позвонили, я лежала в ванне. Я думала, что это мама, открыла дверь, не спросив, кто там. Хорошо хоть накинула халат. Это был Костя. Он уже вступил во Фронт и подвизался в обкоме на побегушках. Он сказал, что хочет забрать телевизор. Мама обещала ему его отдать, но только при условии, что он после этого никогда у нас больше не появится. Я и впустила Костю в квартиру. А он сразу уселся в кресло и сказал, что подождет маму. Попросил сварить ему кофе. Я пошла на кухню. А он подкрался сзади и набросился на меня…

Катюша всхлипнула и прижилась плотнее к груди австралийца.

– В общем, он меня изнасиловал. А потом ушел, не забрав телевизора. Сказал, что придет за ним в следующий раз. У меня до этого не было мужчин. Мне было очень больно и стыдно. И когда мама пришла домой, я не могла смотреть ей в глаза. Она сразу все поняла. Ведь он ей уже обещал, что когда мне исполнится шестнадцать лет, он со мной переспит. Он сдержал слово с опозданием на полгода. Мама тут же позвонила в милицию. Против моего бывшего отчима возбудили уголовное дело, но он улетел в Москву на съезд. А там он встретил дочку Селина и женился на ней. С зятем партийного вождя менты связываться не захотели. Мама пыталась найти управу на него, но этим только разозлила Костю. Он приказал сфабриковать против нее уголовное дело, что она, дескать, укрывала государственных преступников. А она только пустила переночевать тетю Свету Васильеву, после того как ее мужа арестовали. Только маму посадили в тюрьму. В тот же вечер явился Костя. Он сказал, что ее могут даже расстрелять, но он может походатайствовать, чтобы смягчили наказание. А для этого я должна стать его любовницей.

Маму осудили на десять лет ссылки. Веселый похлопотал, чтобы ее далеко не отправляли, и мама поселилась в Нарыме. Я ездила к ней год назад. Конечно, там не курорт. Живет она с тремя такими же ссыльными женщинами в старом покосившемся доме. За водой ходят к проруби на Обь. Печка старая, и дров мало. Нет ни телевизора, ни электричества. Книжки читают при керосиновой лампе. Из еды одна картошка. Иногда рыбу выловят. Но их хоть не за колючей проволокой держат и не насилуют каждый день. Хотя у тамошнего участкового тоже глаза похотливые.

А однажды Костя пришел ко мне вечером, а мы с девочкой и двумя ребятами из нашей группы факультетскую стенгазету делали. Он попил кофе, похвалил нас за красочное оформление газеты, а через два дня всю нашу редколлегию арестовали. Кто-то в одной из заметок усмотрел неуважительное отношение к законной власти. Мне дали пять лет исправительных работ в колонии усиленного режима. Вот, как видите, исправляюсь. Дядя Жора, вы ему не верьте. Он вас тоже ненавидит. Когда ваша компания распалась, я слышала, как он грозился маме с вами расквитаться. Ему от вас что-то нужно, иначе он вас давно бы в лагерь упек, – предупредила его несостоявшаяся учительница русского языка и литературы.

– Я это знаю, девочка. Проводи меня, пожалуйста, к выходу. Мне нужно в гостиницу. Постарайся выжить. Хотя бы ради матери, – сказал он на прощание и поцеловал ее в лоб.

Из прихожей было видно, как развлекался секретарь обкома. Оргия была в самом разгаре.

Веселый увидел одевающегося Георгия и, не отрываясь от важного занятия, крикнул старому приятелю:

– Что, Кузнец, многие ли на Западе могут себе позволить такой отдых? Султан Брунея да парочка арабских шейхов. Теперь-то ты понял, что власть – это гораздо больше, чем деньги!

– Я все понял, Константин, – сухо ответил гость.

– Анатольич отвезет тебя в гостиницу. Я распорядился.

5. Семейные узы

На пол! Ложись! – успел прокричать водила.

Тут же прогремели два выстрела. Лобовое стекло разлетелось вдребезги. BMW занесло на скользкой дороге, и она врезалась в сугроб.

Из черноты леса выскользнули две тени.

– Один готов, – услышал Смит хриплый, показавшийся ему знакомым голос. – А как там наш любитель женских ласк? Сейчас мы тебя приласкаем.

Заднюю дверцу с силой распахнули, и в глаза австралийцу ударил резкий луч армейского фонаря.

– I don't understand. I am Australian businessman, – испуганно пробормотал Джордж.

Он полагал, что от смерти его может спасти только английский.

– Крутой, это не он. Иностранец какой-то. Не по-нашему чешет. Куда его?

– В расход! И быстро уходим!

Он даже не успел осознать происходящее. Зло брало, что получит сейчас пулю от своих. Лязгнул автоматный затвор. Вдруг в его мозгу что-то переключилось. И прежде чем раздался выстрел, он успел крикнуть наугад:

– Андрей! Крутоложин!

Автоматчик опустил свое оружие. Садившийся в уазик бородач спрыгнул с подножки, подошел ближе и спросил:

– Откуда ты меня знаешь, нерусь?

– Моя фамилия Кузнецов, – вытирая рукавом холодный пот со лба, произнес он. – Георгий Кузнецов.

– Тьфу ты! – выругался бородатый. – Что ж ты молчал, австралийская твоя морда. Еще секунда, и отправился бы к праотцам. Поехали! По дороге поговорим!

Переулками они добрались до гостиницы, заехали в соседний темный двор и погасили габариты.

– Значит, говоришь, семью собрался за кордон вывезти? – протянул рыжий. – Доброе дело. Только не простое. С тобой их никто не выпустит.

– А за деньги?

– Бесполезно. Бабки возьмут, но ничего не сделают. Только своим навредишь.

– Что делать, Андрей, подскажи? У меня в Павлодаре в миссии Красного Креста одна знакомая работает. Тоже австралийская подданная. Она может обеспечить выезд российским беженцам оттуда. Родни там полгорода. Мать перед самым закрытием «железного занавеса» туда переехала. Остановиться будет где. Но как добраться до Павлодара?

– А вот это уже теплее. До Новосибирска мы тебя доведем. А там у меня есть знакомые. Они к казахам ныряют. Граница, правда, сейчас уже на замке. Но свои люди находят к нему отмычку. Только уговор: я выведу твоих в Казахстан, а ты заберешь моих в Австралию. Жену и дочку.

– Но…

– Не волнуйся, на шее у тебя они сидеть не будут. Денег я им дам. Только помоги с визами и на месте посоветуй, где лучше снять жилье. О работе не прошу. Сами пусть ищут. Гоша, ты пойми, им здесь жизни нет. В деревне ютятся, у сестры в подполе. В любой момент их могут схватить. На меня, знаешь, какая охота сейчас объявлена. Но я им просто так не дамся. Они еще обо мне услышат. Женщин моих только забери!

– Хорошо. Я попробую. Хотя предварительная договоренность у меня есть только на двух человек. Только ты тоже тогда должен подготовить свою часть маршрута. Цена ошибки чрезвычайно велика – жизни наших близких.

– Когда надо быть готовым?

– Думаю, что ближе к Новому году. Точную дату назвать пока не могу. Я еще не говорил с Натальей.

Рыжий достал из бардачка карандаш и ученическую тетрадку, вырвал из нее лист бумаги и быстро написал на нем несколько цифр:

– Запомни этот телефон. Бумажку сразу же уничтожь. Звони по нему только в крайнем случае. Будут допрашивать о происшедшем сегодня, рассказывай правду. Вали все на меня. Живым остался только потому, что мы когда-то вместе работали. И потом: Австралии я войну не объявлял. А своему другу Веселому передай, что я его все равно рано или поздно достану.

– Зря только вы Анатольича убили. Нормальный мужик был, – посетовал Кузнецов.

– Этот нормальный мужик тоже много наших положил, спасая своего шефа. Это война, Гоша, и сантименты здесь излишни. Твоя гостиница за углом. А мы уходим.

Едва Георгий спрыгнул на снег, как УАЗ взревел и рванулся в ночь, щедро обдав его выхлопными газами. Кузнецов проводил его глазами, повернулся и побрел к месту своего ночлега, поддерживая рукой оторванный рукав дубленки.

Но не судьба была залезть под теплое одеяло. Едва он повернул за угол, как стоявшая в глубине двора припорошенная снегом «восьмерка» быстро мигнула ему фарами. Его сердце радостно забилось, и он чуть не пустился бежать вприпрыжку. Но нашел в себе силы проследовать мимо гостиничного крыльца обычным ровным шагом.

– Долго же вас приходится ждать, мистер Смит, – услышал он, открыв дверцу автомобиля.

За рулем сидела Наталья и улыбалась.

– Поехали быстрее отсюда. Полчаса назад обстреляли машину Веселого. Водителя убили, а меня взяли заложником.

– Кто?

– Партизаны Крутоложина. Но я готов провести эту ночь под твоим арестом. А свалить мое похищение на партизан. Ты не возражаешь?

Наталья улыбнулась еще шире, от чего на щеках ее появились ямочки.

«Восьмерка» неслась по загородному шоссе со скоростью сто двадцать километров в час. Пост ГАИ по дороге в аэропорт упразднили еще при демократах. Новые власти тоже посчитали излишним держать постоянный наряд на тупиковой трассе. Ведь дальше аэропорта дороги не было. А там свое отделение милиции, укрепленное взводом автоматчиков из внутренних войск. Какой дурак ринется, на ночь глядя, прямо в лапы к ментам! Едва патруль успел обнаружить обстрелянный BMW секретаря обкома и труп его водителя, как была объявлена операция «Перехват», и на обоих блокпостах выставили усиленные наряды ОМОНа. Только Андрей Крутоложин предвидел такой поворот событий, и сейчас отсиживался на блатхате на Степановке. А его заложника увозила бывшая жена совсем в другую сторону.

– Почему ты не на «ниссане»? – спросил Георгий Наталью.

– По должности не положено. На нем сейчас ездит проректор по хозяйственной части. Я сдала машину нашему институту.

– А половину квартиры кому отдала?

– Ты и об этом знаешь. Квартиру у меня изъяли Швондеры из ЖЭКа. Скромному кандидату наук не положено столько жилплощади. Пришлось поделиться. В большей ее части теперь живет семья одного майора. Он-то еще ничего, а вот жена у него! Ей, видите ли, не нужна ни большая кухня, ни большая гостиная. Материлась, как сапожник, мол, буржуи проклятые, все переделали шиворот-навыворот. Требовала, чтобы вернули планировку, которая раньше была. Я привела ей строителей, чтобы они переделали. Так она забилась в истерике: грабят! В суд на меня подала. Только потом я догадалась, что она денег хочет. Дала ей сто долларов в качестве компенсации за причиненный дискомфорт, она сразу стала такой любезной и доброжелательной: вы к нам в гости, Наташенька, заходите, если Алешу не с кем будет оставить, к нам приводите.

– А сейчас куда мы едем? На дачу? Так она же вроде бы как сгорела.

– И откуда ты все знаешь?

– Веселый успел порадовать.

– Видишь, какие у тебя замечательные друзья. Все-то тебе докладывают. А как высоко взлетел твой однокашник. Ты же его не ценил.

Машина сбавила обороты и после указателя «Апрель» повернула направо. Ничего здесь не изменилось за четыре года его отсутствия. Та же темень. Те же колдобины на дороге. Новых домов не видно. Да и в старых мало кто живет. Редко где светится окошко. Вот и сверток к их дому.

Фары высветили вдали два зловеще сверкающих огонька, и тут же из темноты на свет выпрыгнула до боли знакомая рыжая морда.

– Дан! – вскрикнул Георгий.

Наталья затормозила. И только он успел открыть дверцу, как его ногу тут же придавили две тяжеленные лапы, а шершавый язык обслюнявил все лицо и шею. Туловище здоровущего сенбернара извивалось то вправо, то влево, казалось, еще немного – и оно переломится пополам. А мохнатый рыжий хвост огромным опахалом разгонял морозный воздух.

– Дан! Бродяга! Узнал, узнал хозяина! – приговаривал Кузнецов, теребя пса за уши, а тот восторженно продолжал лизать его.

– Я тебя уже начинаю к нему ревновать, – обиженно произнесла Наталья. – Похоже, что встрече с собакой ты рад больше, чем со мной.

– Он искренен до самой глубины своей собачьей души. Ему же не нужны ни миллионы, ни ученые степени. Он просто рад, что встретил хозяина, а я не могу не ответить ему взаимностью. «На свете можно купить все, кроме радостного взмаха собачьего хвоста», – сказал кто-то из известных писателей. Кажется, Марк Твен.

Услышав, что про него говорят, пес повалился на снег и стал перекатываться с одного бока на другой, задрав лапы кверху.

– Совсем как щенок. По его поведению не скажешь, что ему скоро десять лет стукнет. Почтенный старец. А помнишь, каким махоньким комочком мы принесли его к себе домой?

Женщина не ответила, молча закрыла ключом машину и направилась к калитке. Кузнецов, вырывая из пасти Дана перчатку, последовал за ней. Только сейчас он обратил внимание, что чего-то не хватает. Вот знакомый забор из оцинкованного железа, который стоил ему когда-то новеньких «жигулей». В правой стороне – темный силуэт гаража. А прямо, на том месте, где когда-то горделиво возвышался двухэтажный особняк, одиноко торчала труба. Он зашел во двор и своими глазами убедился в добротной работе печников. Сохранились лишь печь да камин. Они будто бы прислонились спиной друг к другу. Может быть, поэтому и уцелели в пламенном жару. Георгий вспомнил, как они любили собираться всей семьей вечером у камина, пили чай с бабушкиным облепиховым вареньем и смотрели на огонь. Тесть потягивал пивко. Дан храпел, растянувшись у двери. Трехлетний Алеша подносил отцу дрова, а он подкладывал их в огонь, разгребая кочергой тлеющие угли.

Семь лет строил Георгий этот дом. Участок под него выделили матери на работе, еще при советской власти. По генплану он находился в самом центре будущего поселка. Это маму и сбило с толку. Умные начальники предпочли взять землю на окраине, у оврага, чтобы втихаря прихватить несколько лишних соток бесхозной земли под картошку. Вначале в Апреле обещали полное благоустройство: централизованное тепло– и водоснабжение, канализацию, асфальтированные дороги, телефон, школу, торговый центр…

И на первых порах действительно работы по созданию инфраструктуры финансировались из областного бюджета. Однако денег едва хватило на электрификацию. Потом все заглохло. Видя такое дело, начальники в овраге быстренько скооперировались и сварганили себе небольшую котельную и водонапорную башню. И отгородились шлагбаумом от остального мира. На въезде в элитную зону всегда дежурил ОМОН. Рядовые же застройщики были предоставлены сами себе. Как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Семейство Кузнецовых было в их числе. Когда Георгий с отчимом приехали в первый раз ознакомиться с новым владением, то были поражены: им достался самый заболоченный участок во всем поселке. Стояла ранняя весна, но в низинах уже была вода, а на редких кочках росли корявые березы. Как они их пилили вдвоем двуручной пилой, он запомнил на всю жизнь. Три месяца назад Кузнецову сделали операцию на левой голени, штифтами соединили раздробленные кости. Из‑за своей строптивости и нежелания платить дань он получил «подарок» от чеченцев, пытавшихся подмять под себя весь водочный бизнес в городе, – ломом по ноге. Штифты в костях вызывали острую боль при каждом неловком движении. Из глаз невольно текли слезы, но он обливался потом, поэтому отчим ничего не заметил. Одних только машин с песком и землей, чтобы поднять участок, пришлось завозить более полусотни. Вскоре его мать и отчим разойдутся, и все строительство ляжет на Жоркины плечи.

Матушка договорилась насчет фундамента с одним строительным кооперативом. В качестве оплаты взялась вести все юридические дела этой фирмы. А Георгию поручили изготовить комплект дома из оструганного соснового кругляка. Отчим сорвал где-то на улице рекламную листовку «Садовые домики и бани из экологически чистого материала под заказ». Причем услуги эти предлагала солидная страховая фирма, а директором ее филиала в Обске был старый Жоркин приятель еще по работе в редакции. Уточнили проект, заключили договор и заказчик внес пятьдесят процентов предоплаты – что-то около четырех тысяч долларов.

Однако через некоторое время старого знакомого сняли с работы, а новый директор филиала ничего не знал о домиках из круглого леса. Это оказался побочный бизнес прежнего руководителя. Кузнецов наехал на бывшего коллегу: дескать, либо обещанный дом, либо деньги назад. Тот клятвенно заверил, что, несмотря на все трудности, заказ будет обязательно выполнен. Вот только земля подсохнет, чтобы заготовленную древесину смогли вывезти из лесосеки. А в доказательство, что он не врет, свозил Кузнецова в деревню за сто километров, где у них стояла пилорама и станок для обточки бревен. Познакомил с конкретным человеком, ответственным за выполнение заказа. Им оказался Колька Зимин. Поняв, что с коллеги ничего больше не возьмешь, Кузнецов стал доставать Зимина. Он выдавливал из него буквально по бревнышку. Как потом выяснилось, Жоркиными долларами бывшие страховщики закрыли свой старый долг, а с ним думали рассчитаться за счет денег новых клиентов. Но тут их союз распался, и Зимину пришлось отрабатывать долги одному.

Георгию понравился офис Николая. Он находился в двух шагах от его дома, поэтому Жорке не составляло большого труда наведываться сюда. Постепенно они присмотрелись друг к дружке и решили попробовать затеять совместный бизнес. Так появилась на свет компания, торговавшая тушенкой. Через два года Кузнецов все-таки получил свой дом. И даже вместо мансарды по первоначальному проекту ему сделали полноценный второй этаж. И баню. В качестве компенсации за причиненный моральный ущерб, как сказал Зимин. Только вот финансирование всего этого дела велось уже из казны их совместной фирмы.

Сколько раз он будет психовать и кричать, что в гробу он видал этот дом, когда из него будут тянуть деньги строители. А мама будет все это терпеть и только упрямо твердить: «Мужчина должен построить дом!» Сколько он будет тянуться на это строительство, отказывая себе и жене в отпуске, в насущных обновках.

Потом уже, когда он завоюет себе репутацию толкового менеджера на нефтяном рынке, он сможет позволить себе обложить снаружи дом в полкирпича, а внутри отделать стены евровагонкой. С каким трепетом он будет ходить по второму этажу, вдыхая запах древесины и еще не высохшего лака, и будет слезно упрашивать строителей быстрее закончить лестницу и первый этаж, чтобы поскорей справить новоселье.

– Как в Хатыни, – вымолвил Георгий и пнул обгоревшую головешку.

– Это я подожгла, – призналась Наталья.

– Ты? А зачем?

– Наш дом понравился комиссии по национализации недвижимости. И скоро в него должен был въехать парторг из «Сельхозтехники». Мы с бабушкой – твоей мамой – посоветовались и решили, что лучше пожертвовать домом, но сохранить участок. Я приехала сюда поздно вечером, топором перерубила кабель, закоротила провода и включила рубильник. Но там только пшикнуло, и автомат снова вырубился. Тогда я отлила из бака полведра бензина и плеснула на поврежденную проводку. И снова пустила ток. Пламя занялось мгновенно. Там же внутри все деревянное. А я, как очумелая, стояла на пороге и не могла сдвинуться с места. Увидев огонь, прибежал сосед. Он выпихнул меня во двор и приказал быстрее нести воду из колодца. Когда приехали пожарные, все уже было кончено. Внутри все выгорело. А потом рухнула крыша, а за ней посыпались стены, как у карточного домика.

Они стояли на краю пепелища, смотрели на руины, а молодая женщина продолжала свой рассказ:

– Но мы все правильно рассчитали. После пожара дом стал никому не нужен, и нас оставили в покое. Но когда бабушка приехала сюда, ей сразу стало плохо. Она бодрилась, пробовала работать в огороде, но, как глянет на развалины, тут же за сердце хватается. Я всерьез стала опасаться за ее здоровье. Осенью, как только урожай собрали, закончили с маринадами и соленьями, я предложила ей съездить в Павлодар, навестить родственников. Ты хвастался, что за десять часов доезжал до своей родины. Я побила твой рекорд. Восемь часов и пятьдесят минут ушло у меня на всю дорогу. И, кстати, на твоей же «восьмерке». Познакомилась с твоими тетушками. Они мне очень понравились. Особенно тетя Маша. Бабушка осталась погостить у них недельку-другую. Я звонила ей, интересовалась, когда за ней лучше приехать, но она заболела. А потом закрыли границу. И мы оказались отрезанными друг от друга. Спасибо ей, что успела приучить меня к сельскохозяйственному труду. Иначе бы мы не выжили. А Алеше как здесь нравится! Он стал такой большой! Ты его не узнаешь. Они с дедом поделили: одна теплица Алешина, другая – деда.

Каждый за своей теплицей сам ухаживает, начиная с посадки и заканчивая сбором урожая. Так наш мальчик собрал тридцать ведер огурцов, а дед – всего пять ведер помидоров. Зарплаты хватает только на хлеб. Мясо покупаем раз в месяц. Иногда то деду на работе, то мне выдадут паек: банку сгущенки, банку тушенки, килограмм какой-нибудь крупы. Тогда у нас праздник.

– Но я же тебе оставлял двадцать тысяч долларов? Куда ты их дела?

– Дорогой мой, из них я потратила всего две тысячи. Пока один доцент с нашей кафедры копил деньги на отъезд в Израиль, он у меня покупал по сотне-другой в месяц. Но вместо Тель-Авива он угодил в Магадан как сионистский шпион. И я лишилась канала сбыта. А искать нового покупателя было рискованно. Я вспомнила твой совет и стала хранить деньги в банке. А банку зарыла глубоко-глубоко в бабушкином погребе.

– Как же ты теперь обходишься без йогуртов и шоколадок? В бытность нашего совместного проживания ты только этим и питалась.

– Это было в другой стране, в другой жизни и не со мной, – ответила Наталья и спросила бывшего мужа. – Ты не замерз? Может быть, пройдем в дом?

Кузнецов вопросительно посмотрел на пепелище.

– Не в этот. Мы домом теперь баню называем, – рассмеялась она и взяла его под руку.

Входная дверь изнутри была завешена старым ватным одеялом, у порога валялся его заношенный чуть ли не со студенческих времен овчинный полушубок. О него-то Георгий чуть не запнулся, проскальзывая в баню.

– Закрывай быстрее дверь. А то все тепло выветрится, – скомандовала хозяйка.

Наконец она нащупала керосиновую лампу и зажгла ее.

Тусклый огонек озарил малюсенькую комнатку, где уместились диван, обеденный стол и два стула. На стенах, обшитых округлыми рейками из осины, висели кухонные шкафы.

– Алеша, когда приезжает, спит в парилке. Его диванчик туда только-только вошел. Полки пришлось разобрать. У нас все равно никто не любитель париться. Ты только один любил. А если дед соизволит появиться на огороде, он в парилке ночует. А мы с сыном здесь. Ты, может быть, голоден?

– Нет, спасибо. Меня сегодня Веселый накормил до отвала.

– А выпить не хочешь? У меня бутылка водки есть.

– Невероятно. Ты предлагаешь мне спиртное! Помнится, ты и на дух не переносила, когда я приходил домой навеселе.

– Но ты тогда совсем не умел пить. Даже единственная рюмка у тебя заканчивалась многодневным запоем.

– А сейчас, думаешь, научился?

– Не знаю. Но ты ничуть не походишь на спившегося алкоголика. Хотя от тебя пахнет спиртным.

– Если только по маленькой.

Наталья выложила из трехлитровой банки на тарелку соленую капусту, полила ее растительным маслом, из хлебницы достала буханку черного хлеба и отрезала от нее несколько ровных тонких ломтиков. Потом откуда-то из-под стола извлекла завернутую в тряпку бутылку «Русской» и попросила Георгия открыть ее. Он оторвал крышку зубами и плеснул водки в выставленные ей два граненых стакана.

– За встречу! – предложил он тост.

– Нет. Давай лучше выпьем за выживание. Для меня это было самым главным все эти годы.

Наталья одним глотком осушила содержимое стакана. Муж последовал ее примеру.

– Ты очень изменилась, – сказал он, прожевывая соленую капусту.

– Сильно постарела?

– Нет. Я бы сказал, что возмужала. И водку пьешь, как мужчина. А когда мы с тобой выпивали вместе в последний раз?

– Наверное, на свадьбе.

– Неужели?

– Потом я поняла, что ты не знаешь меры. Мне было неприятно видеть тебя таким. Особенно, когда увидела тебя однажды ночью, развалившегося в шубе прямо на полу в кухне и головой уткнувшегося в собачью миску. И в Австралию с тобой я не поехала, потому что боялась, что ты там сопьешься. А мы с Алешей окажемся одни, никому не нужные в чужой стране.

– Я думал, что ты хотела вначале защитить кандидатскую диссертацию, а потом приехать. Но когда получил от тебя заявление на развод, то вообще ничего не понял. Грешным делом стал думать, что у тебя появился другой мужчина.

– Глупый же ты, Кузнецов! Какой мужчина? Я стояла перед выбором: либо остаться официально твоей женой и загреметь в лагерь, либо подписать эту бумажку и остаться с сыном. Ты тоже однажды, когда на тебя села налоговая полиция, предлагал мне официально развестись, чтобы в случае чего сохранить имущество. Это был как раз такой случай. Да! Я потеряла половину квартиры, потеряла машину, сама спалила дом, который ты с такой любовью строил! Зато мы с Алешей выжили в этом аду! – в сердцах сказала Наталья.

Она разнервничалась, и ее впалые щеки покрылись румянцем.

Георгий подумал, что сейчас придется второй раз за вечер успокаивать впавшую в истерику женщину, но он ошибся. Наталья сама взяла себя в руки и уже спокойным голосом добавила:

– А на кого бы я оставила деда, твою маму, Дана, наконец. Тогда еще и здесь люди могли жить.

– А сейчас? – затаив дыхание спросил муж. – Сейчас ты согласна уехать?

Какое-то время она молчала и смотрела, как отсвечивает огонек керосиновой лампы в ее стакане, затем ответила:

– За себя сказать определенно пока не могу. Я еще окончательно не решила. Если бы куда-нибудь на Украину… Но Австралия, слишком уж она далеко. Только Алешу ты обязательно должен забрать. Он здесь не может. Он рожден для другой жизни. Вот уж кто точно не может жить без йогуртов и сладостей, так это наш сынуля! А как он переживал потерю «Ниссана»! Неделю на меня дулся, не разговаривал. Ты же помнишь, ему еще трех лет не было, а он уже знал все названия иностранных машин и безошибочно определял на улице, какой марки проехало авто. Он помешан на автомобилях. Может часами листать старые журналы для автолюбителей. Недавно сам нарисовал новую модель «мерседеса». И заявил мне, что хочет предложить свой вариант седана германскому концерну. Я глянула и обомлела. Совершенно новая форма кузова, причем настолько стильная и именно в традициях «Мерседес-Бенц». Если бы мне кто-то сказал, что семилетний ребенок может такое спроектировать, не поверила бы. У него талант автодизайнера. Он может многого добиться, но только не в этой стране. В школу он отказывается ходить. Я у него спрашиваю: «Почему?» А он мне отвечает, что там глупостям учат. Каким конкретно? Он приводит в пример слова учительницы о том, что наша страна – самая великая в мире. Он не выдержал и спросил: почему же мы тогда так плохо живем, если самые великие? Учительница выгнала его с урока, а меня вызвала в школу. Школьную форму отказывается носить. Называет ее арестантской робой. В строю ходить не хочет. И это в первом классе! Пока ему антинародная агитация сходит с рук из‑за его малолетства, но думаю, что скоро возникнут проблемы.

– И ты сможешь жить здесь одна, без сына?

– Георгий, у меня очень много работы. Я сейчас близка к открытию уникального препарата, который может стать заметным вкладом в медицину. До окончания работы мне осталось совсем немного времени.

– Сколько?

– При интенсивных лабораторных испытаниях нужно еще месяца два.

– Ты должна управиться раньше. Через тридцать дней заканчивается срок моей визы.

– А как ты меня собираешься вывезти отсюда? На Алешу я могу дать тебе нотариально заверенный отказ от своих родительских прав, и тогда ты его сможешь забрать с собой. А на мне, что ли, снова собираешься жениться? Так ничего у тебя не получится. На брак с иностранцами нужно разрешение из Министерства внутренних дел, из Москвы. Его за месяц не получишь. И потом, ответ, скорее всего, будет отрицательный. У меня отец долгое время работал на закрытом производстве. Моя докторская диссертация тоже является государственной тайной.

– Что же мне с тобой делать, таинственная ты моя? – развел руками Георгий. – Жениться на тебе я пока не могу. Потому что еще сам не развелся со своей австралийской женой.

– Как! Ты женат? – вскрикнула Наталья.

Даже впотьмах он увидел, как побелело ее лицо.

– А как бы ты думала мне удалось получить австралийское гражданство всего за один год. И это при условии, что я практически не живу там. Я одиннадцать месяцев провожу за границей. Я бизнесмен. Поэтому мой путь к австралийскому паспорту лежал только через фиктивный брак. И в этом плане твое заявление о разводе мне помогло.

– Но ты до сих пор не развелся с этой женщиной. Значит, ты испытываешь к ней какие-то чувства?

– Успокойся. Никаких чувств я к ней не испытываю. Просто у меня не было времени заняться решением этого вопроса. Но когда мы приедем в Австралию, я клянусь тебе, мой адвокат получит развод в течение недели. И тогда мы обвенчаемся. Я знаю одну маленькую православную церковь в тихом пригороде Сиднея. Она тебе тоже понравится. И священник там замечательный. И только смерть сможет разлучить нас. Согласна? Ну же, улыбнись.

Наталья вытерла слезы и тихо произнесла:

– Ты бабник, Георгий.

– Я не расслышал твоего ответа. Как насчет венчания: да или нет?

– Но как ты меня вывезешь отсюда?

– Это мои проблемы. Да или нет?

– Что заладил как попугай. Да! Если тебе так хочется. Но если снова начнешь пить, я от тебя все равно уйду.

– Ура! Наташка снова выходит за меня замуж. За это стоит выпить! А в Казахстан ты сможешь выехать на какой-нибудь симпозиум?

– Это теперь такая же заграница, как твоя Австралия.

– Тогда придется тебя украсть, как кавказскую пленницу.

– А кунаки-то у тебя есть, жених? – спросила она, загадочно улыбаясь.

– Найдутся, – ответил он и, глядя ей прямо в глаза, вплотную приблизил свои губы к ее полным губам.

Они познакомились десять лет назад. Случайно, в аэропорту, когда шла регистрация на московский рейс. Он помог ей донести багаж до регистрации, а в салоне лайнера их места оказались рядом. Потом стали встречаться, а через месяц подали документы в загс.

Нельзя сказать, что в его сердце вспыхнула какая-то неистовая страсть при встрече с этой девушкой. Нет. Наоборот, от нее исходили спокойствие, рассудительность, уют. А импульсивному, заводному трудоголику Кузнецову этих качеств как раз и не доставало. С появлением Натальи его бизнес приобрел большую целесообразность и эффективность. Он стал меньше суетиться и уже не бросался, как пацан, очертя голову, в любую сулящую выгоду сделку, а рассудительно взвешивал все за и против. Он начал больше ценить себя и старался впредь не попадать в зависимость от окружения.

Вообще они составляли любопытную пару: чрезмерно общительный, деятельный муж и молчаливая, замкнутая жена. С женитьбой он растерял почти всех своих старых друзей, но, как оказалось, они были ему и не нужны.

Первое время молодые супруги часто ссорились, демонстрируя друг перед другом особенности своих характеров. Неделями могли не разговаривать. Но постепенно пришло осознание, вначале к рассудительной Наталье, а затем и к ее импульсивному супругу, что в принципе они очень близкие люди, а расходятся во мнениях лишь по незначительным деталям. И портить нервы себе и близкому человеку из‑за каких-то пустяков – просто глупо.

Наташа тоже выросла в интеллигентной семье. Оба ее родителя работали на закрытом производстве Обского химического комбината. Отец дослужился до должности главного энергетика одного из основных заводов, а мама двадцать лет проработала за пультом ядерного реактора, вышла на пенсию и занялась бизнесом. Открыла отдел в местном универмаге и торговала всякой всячиной: галантерей, парфюмерией…

Вначале ее дела шли неплохо. Но с ужесточением конкуренции товарооборот стал сокращаться, накладные же расходы, наоборот, увеличивались. К тому же стали регулярными задержки с выплатой заработной платы на комбинате, покупательский спрос практически сошел на нет. И теща Георгия решила перебраться в Москву, где у нее уже осели несколько подруг, таких же коробейниц, как она. На жизнь они, по крайней мере, не жаловались.

Когда Георгий познакомился с Натальей, ее родители уже были официально разведены, но продолжали жить в одной двухкомнатной квартире. Ее отцу, помешанному на работе, похоже, было все равно, где ночевать, напротив, он имел постоянную возможность общаться по вечерам с любимой дочерью. Но тещу, которая в свои сорок пять лет оставалась еще довольно привлекательной женщиной, такое сожительство тяготило. С переездом Наташи на квартиру мужа исчезло последнее звено, доселе связывающее двух уставших друг от друга людей, и они разъехались.

После окончания института Наталья работы по специальности не нашла. Дикому российскому рынку медики не требовались. Зато нужны были торговцы, челноки. И Наташа оказалась в их числе. Матушка приобщила дочь к своему бизнесу. Георгия это бесило. Он достаточно зарабатывал, чтобы жена могла вообще не работать, а заниматься исключительно домом. На что Наталья ему отвечала, что это не для нее. Домашним хлопотам она предпочитала езду на машине по городу. Вначале муж ей купил подержанную «четверку», затем она пересела на нулевую «девятку», а потом и на новую Nissan Primera. Сам же Георгий предпочитал не светиться лишний раз и скромно ездил на «жигулях» восьмой модели. Но больше ему нравилось просто быть пассажиром, когда автомобилем управляла жена. Тогда он чувствовал себя комфортно и безопасно.

Наталья целый день носилась как угорелая по оптовым фирмам, закупала различный товар, а по вечерам снимала выручку с торговых точек, поэтому возвращалась домой поздно. И даже когда родился Алеша, она не бросила торговлю. Кузнецову пришлось купить кресло в машину для грудного ребенка, чтобы жена могла его возить с собой. Может быть, поэтому у мальчика с малолетства проявился такой неподдельный интерес к автотранспорту.

Но даже не то, что жена уделяла дому мало внимания, больше возмущало Георгия. Убраться в квартире, помыть посуду, выгулять собаку – ему никогда не было в тягость. Был бы толк от ее бизнеса! А его-то как раз и не было.

Несмотря на беспроцентные кредиты, которые Кузнецов вопреки многочисленным протестам партнеров по своей торговой компании – Зимина и Веселого – периодически подкидывал родственницам для развития их бизнеса, безвозвратные денежные вливания, не говоря уже о том, что предпринимательницам ничего не стоил автотранспорт, их бизнес не приносил ничего, кроме убытков.

– Наташа, пойми, в бизнесе не важно, сколько ты будешь работать, а важно, как ты его поставишь. Можно урабатываться до полусмерти, но ничего не зарабатывать, – учил он Наталью. – Если дело не приносит прибыли, то не надо упираться как баран, а лучше оставить его и заняться другим, более рентабельным.

– Но ведь другие же торгуют парфюмерией! И у них получается, – возражала жена.

– У них не скапливается на остатках столько неликвидных товаров, как у вас. У них не воруют продавцы, как ваши, они не платят столько за аренду. Надо уметь соотносить затраты и доход.

Тут уже Наталья начинала психовать. Она понимала, что муж прав. Но она была послушной дочерью, и мать для нее всегда была высшим авторитетом.

Поступление жены в аспирантуру и отъезд тещи в Москву совпали по времени. Больше ничто не омрачало покой в их доме. Пока Георгий не заговорил об эмиграции.

– Я тебе еще раз повторяю: нечего в России делать! – горячо убеждал он жену. – Полгода, максимум год, и к власти придут национал-коммунисты. Ты думаешь, они будут продолжать реформы? Разрешат мелкое предпринимательство? В России никогда не знали полумер. Зато всегда бросались из крайности в крайность. Пойми, маятник качнулся в другую сторону. Сейчас столько голов полетит, мало не покажется. Давай уедем. В Канаду, в Австралию – куда хочешь? Через адвокатов будем добиваться вида на жительство. Деньги у нас есть на первое время. Купим дом. Сдашь минимум по английскому. Поступишь в университет, через пару лет станешь магистром, подтвердишь квалификацию, сможешь работать по специальности. Или хочешь: откроем компанию, купим заправку и займемся семейным бизнесом. Как вы с мамой когда-то работали.

– Нет. Я так не могу.

– А вдовой быть хочешь? По килограмму сахара по карточкам получать в месяц хочешь?

Когда начались первые аресты предпринимателей, он снова завел разговор от отъезде за границу. Но Наталья вновь не захотела его слушать. Он поехал в «Интурист» и заказал себе индивидуальный двухнедельный тур Новая Зеландия – Австралия.

Через три месяца он дозвонился до Натальи, сказал, что получил вид на жительство в Австралии и попросил ее приехать с сыном к нему. Но она вновь ответила ему отказом.

– Я думала, что ты перебесишься, отведешь душу и вернешься, – призналась жена, прижимаясь плотнее к его большому волосатому телу. – А когда поняла, что это серьезно, было уже поздно. К власти пришел Фронт.

Муж продолжал молчать. Он боялся, что с первыми же его словами эта идиллия исчезнет, как робкий утренний туман. Господи, ему же ничего больше в этом мире не нужно. Только бы ощущать на себе прикосновение этих нежных маленьких пальцев, чувствовать рядом ее ровное дыхание. Нет. Еще нужен Алеша. И нужно обеспечить ему будущее. А может быть, кому-нибудь еще, размечтался глава семьи.

На улице заскулил Дан и начал когтями царапаться в дверь. Наталья осторожно освободилась из-под мускулистой руки мужа, встала с постели, накинула халат и запустила пса в баню. Сенбернар тут же затряс головой, стряхивая с себя снег и разбрызгивая всюду свою слюну. Потом подскочил к разнежившемуся хозяину и от избытка чувств уткнулся влажным и холодным носом ему в шею. Кузнецов невольно вздрогнул и отогнал собаку от себя рукой. Жена присела у печки и подкладывала в нее свежие дрова, чтобы тепло сохранилось до самого утра.

Часть вторая

Новый год

6. Родня пожаловала

Константин Евгеньевич Веселый сидел в кожаном кресле за огромным письменным столом из благородного дерева в своем просторном кабинете в Доме правительства на набережной и, глядя на замерзшую реку, по ледяному панцирю которой мела поземка, нервно постукивал металлическим колпачком перьевой ручки Parker по полированной столешнице. Несколько минут назад он положил телефонную трубку после разговора с тестем и сейчас переваривал содержание беседы. Юрий Иванович неожиданно принял приглашение областной организации Фронта принять участие в торжественном заседании, посвященном очередной годовщине образования Союза ССР, и завтра он с дочерью прилетает в Обск. Секретарь обкома по идеологии недоумевал, зачем второму человеку в партии тащиться за три тысячи километров в заштатный городишко? Чтобы посидеть в почетном президиуме в качестве свадебного генерала? Так это и в Москве можно сделать. Обские товарищи, наоборот, стремятся попасть на торжества в Кремлевский Дворец съездов, а тут секретарь ЦК рвется в провинцию. Татьяна, понятно, она – его законная жена, у них традиция встречать Новый год вместе. Но обычно он прилетал к ней в столицу и до самого Рождества устраивал себе маленькие каникулы. Они с женой шатались по театрам, концертным залам, ресторанам. Чтобы все видели, что дочь Селина – не какая-то там никому не нужная старая дева, а вполне благополучная замужняя женщина. Правда, Танька еще больше растолстела, и без виагры Костя больше не мог заниматься с ней любовью. Сильно уж его раздражали складки на ее желеобразном животе.

Но зачем тестю встречать Новый год в этой глуши? Он намекнул на предстоящий важный разговор. Неужели его скоро попросят из ЦК? Тогда и Костиной карьере хана. Но нет, он еще поборется. У него теперь и без тестя хватает друзей на самом верху. Зря, что ли, он столько поил и ублажал московских гостей.

Этот Кузнецов еще свалился на его голову. После гибели Анатольича он даже хлопотал, чтобы его австралийского друга пустили в расход. Ведь наверняка же он был причастен к убийству. Так не бывает, чтобы партизаны, взяв заложника, через сутки сами выпустили его на свободу, не выдвинув властям никаких предварительных условий.

Пускай этот бандит Крутой когда-то работал с Кузнецовым в одной фирме и, узнав его, отпустил восвояси. Но ведь это свидетельствует о связи австралийца с российской организованной преступностью. Самого факта общения с партизанским авторитетом достаточно, чтобы поставить к стенке кого угодно. Вдобавок совершено покушение на секретаря обкома Фронта, убит его телохранитель. Здесь и доказывать ничего не надо. Все и так уже доказано. Других за меньшие грехи отправляли на расстрел. Но и прокуратура, и даже КГБ не усматривают в действиях господина Джорджа Смита состава преступления и с поразительной доверчивостью принимают на веру каждое его слово. Интересно, кто ему так усердно покровительствует в Москве? Сизов говорил, что визу ему подписал какой-то заместитель министра внутренних дел. Надо будет поинтересоваться у тестя, каковы его позиции в Президиуме ЦК. Может быть, стоит потягаться?

А пока он распорядился установить за Смитом круглосуточную слежку. Все равно на чем-нибудь этот подонок да проколется.

Раздался звонок внутреннего телефона. Секретарша поинтересовалась, сможет ли Константин Евгеньевич принять офицера КГБ по интересующему его вопросу. Веселый буркнул утвердительно. Дверь робко приоткрылась, и в нее, как тень, проскользнул молодой человек, которого идеолог видел вместе с Сизовым в «Золотом драконе», когда встретился в первый раз с австралийцем.

– Присаживайтесь, – лениво указал на стул секретарь обкома.

Молодой человек аккуратно присел на краешек.

– Запамятовал ваше имя…

– Сергей. Смердов Сергей. Старший лейтенант Комитета государственной безопасности.

– Хочешь через неделю стать капитаном, Сережа?

– Кто же от такого откажется, Константин Евгеньевич.

– Я могу походатайствовать пред твоим руководством о присвоении тебе досрочно очередного звания. Только мне надо прижать одного субъекта. Ты знаешь, о ком идет речь.

– Догадываюсь. Только у меня пока другой приказ: охрана и всяческое содействие деятельности этого субъекта на территории Российской Федерации.

– И что же полезного сотворила эта важная персона для нашего отечества за время своего пребывания здесь?

– У него очень насыщенная программа, Константин Евгеньевич. За те три недели, что мы его ведем, посетил Нефтеград, Нижневартовск, Москву, Новокузнецк, Кемерово, Находку. У него на руках целая кипа контрактов, и некоторые из них уже работают. Во Владивосток прибыли первые контейнеры с медикаментами, в пути сухогруз с рисом и пшеницей. А с Кузнецкого металлургического комбината отгружаются на экспорт вагоны с металлопрокатом. Только в декабре по его контракту уйдет 30 тысяч тонн заготовки, а в будущем году – ежемесячно по 50 тысяч тонн. И все в обмен на медикаменты и продовольствие!

– Я что-то ничего не пойму: лекарства поступают в Приморье, металл отгружается из Кузбасса, а как же интересы нашей области?

– В том-то и дело, что в итоге выигрывает Обская область. Все продовольствие и медикаменты будут поступать к нам, мы расплачиваемся со Смитом нефтью и газом. Это он уже сам превращает наше сырье в необходимые ему товары. Нефть он перерабатывает в Красноярском крае, нефтепродукты – мазут, дизельное топливо, бензин – у него с руками отрывают в Кузбассе, а взамен отдают экспортный металл. Все равно сами с ним ничего сделать не могут.

– А ваш Смит, он что, всемогущий? Как он просовывает российскую продукцию на мировой рынок?

– Он пропускает металл через Китай, а там его маркируют, будто он выпущен на заводах КНР. Затем прокат поступает в Камбоджу. После открытия уникальных нефтяных запасов в этой стране развернуто гигантское их освоение.

– И у нищей Камбоджи есть на это деньги?

– Их дает Международный валютный фонд. А с премьер-министром этой страны Смита связывает тесная дружба. Он когда-то спас его от смерти. И сейчас глава камбоджийского правительства и слышать не хочет о других посредниках, кроме мистера Джорджа Смита.

– А… гм… насколько прибыльна вся эта операция?

Партийного трибуна вдруг одолело косноязычие.

– Я точно не могу сказать вам, Константин Евгеньевич. Потому что не знаю, сколько с него берут китайцы за транзит и маркировку металла. И он наверняка делится со своим камбоджийским другом. Но разница между той ценой, по которой ему обходится прокат в России, и той, которую ему дают в Пномпене, составляет, по скромным подсчетам, 300–350 процентов с учетом всех официальных затрат. А рис в Камбодже стоит сущие гроши. Но и их, я думаю, Смит не платит. Наверняка практически всю валюту от МВФ они делят с премьером пополам.

– Ого-го, – невольно присвистнул секретарь обкома и неожиданно даже для самого себя признался: – При рыночной экономике такая прибыль никому и не снилась.

Офицер КГБ настороженно посмотрел на него, но как истинный профессионал моментально сориентировался и решил подыграть потерявшему бдительность партийному боссу. Авось когда-нибудь пригодится такой компромат.

– Но ведь он сильно рискует. Торговать со страной, которую блокирует все мировое сообщество, весьма опасно. По австралийским законам Смит может получить за бизнес с Россией лет десять тюрьмы. И потом, он обладает дьявольским талантом убеждения. Может обратить в свою веру кого угодно. Я был свидетелем, как он договаривался с металлургическими начальниками в Новокузнецке о поставках проката за рубеж в обмен за нефть и газ. Они даже сами не поняли, как согласились. Хотя в начале встречи были ярыми противниками этого проекта.

– И сколько составляет его доход в физическом, так сказать, выражении?

– Миллионов десять долларов в месяц.

Веселый покраснел, в горле у него запершило. Он нервно налил в хрустальный бокал артезианской воды из такого же хрустального графина и выпил ее одним залпом.

– А почему наш Госплан не может зарабатывать такие деньги?

– Кто же с нами будет сотрудничать, Константин Евгеньевич, когда мы кинули весь мир, отказавшись платить по долгам?

– Но ведь нельзя же, Сережа, чтобы один человек получал столько денег. Не по-людски это.

– Но вы же сами прекрасно понимаете, что не от хорошей жизни наше правительство сотрудничает с такими аферистами, как Смит. Если не выстрелит этот контракт, весной в области будет настоящий голод.

– Значит, он может спокойно жировать, обогащаться за наш с тобой счет, убивать наших людей, водить дружбу с государственными преступниками, и ему за это ничего не будет. Я правильно тебя понял, Сережа?

– Пока дело обстоит именно так. Но с поступлением первой партии продовольствия в область острота кризиса будет снята, и ситуация вокруг Смита может измениться. И тогда я выполню любое ваше пожелание относительно этой личности. Если оно не будет расходиться с приказом моего руководства. Я очень хочу стать капитаном.

– Смотрите, чтобы он не ушел. Я надеюсь, за ним следят профессионалы.

– Лучшие, Константин Евгеньевич. И днем, и ночью.

Китайцы проснулись ни свет ни заря. Стали один за другим плескаться под душем, с ужасным грохотом, как на водопаде, спускать воду в унитазе и греметь кастрюлями на кухне. Словно их была целая рота.

Проворочавшись полчаса с боку на бок, Георгий понял, что больше заснуть ему не удастся. Резким движением он сдернул с себя одеяло и спрыгнул на холодный пол. Оксана приподняла с подушки растрепанную голову и сонным голосом спросила:

– Который час?

– В Обске начало восьмого.

– О Господи, у нас еще уйма времени. В редакции нас раньше обеда не ждут. Я еще из Москвы их предупредила, что мы утром будем отсыпаться.

– Жаль, что ты не позвонила нашим соседям из солнечного Китая с аналогичной просьбой.

– Ты куда?

– В туалет, моя телохранительница. Вы позволите?

Она вновь упала на подушку, закрыла глаза и, сладко позевывая, произнесла нараспев:

– Валяйте, сэр. Но учтите, если что, стреляю без предупреждения.

– Понял, моя госпожа.

Смит раскрыл молнию дорожной сумки, отыскал спортивный костюм, не включая света надел его на голое тело и вышел в коридор.

Уже две недели переводчица-стрелок проводила ночи в его постели. Грехопадение австралийца произошло в Нефтеграде. После обильного ужина с нефтяными генералами он впервые после эмиграции потерял контроль над собой. То ли водка в России такая, то ли воздух располагает, но употреблять спиртное в меру здесь просто невозможно. Тосты за российско-австралийскую дружбу перемежались медленными танцами. Оксана тоже выпила основательно и клеилась к нему, не стесняясь присутствующих начальников. Из ресторана поехали в сауну. Тут-то он и улетел. Очнулся под утро в гостиничном номере в костюме Адама и в объятиях переводчицы.

Она оказалась очень нежной и темпераментной женщиной. Но Смита больше возбуждала опасность, исходившая от нее. Стоило ему вспомнить хладнокровно простреленный ею в аэропорту затылок того толстяка, как на него тут же накатывал шквал желания. В постели с нею он ощущал себя то возлюбленным Клеопатры, которому после ночи любви по приказу кровожадной царицы отрубят голову, то содрогался от мысли, что вот сейчас эта Шэрон Стоун воткнет ему в сердце нож для колки льда. И это доставляло ему особое наслаждение.

С другой стороны, его роман с Оксаной имел и положительные стороны. Назойливой слежки поубавилось. Многие вопросы относительно его передвижения по стране, доступа к информации, необходимой ему для работы, сейчас решались проще, в постели.

Но самое любопытное – то, что он начал привязываться к ней. И женщина, похоже, отвечала ему тем же. В общении между ними даже на людях стали проскальзывать нотки, характерные для супругов. Он автоматически на людях мог попросить Оксану поправить ему запонку, а она, возвращаясь с каких-нибудь важных переговоров, могла затащить его в какой-нибудь универмаг и часами бродить от прилавка к прилавку, прицениваясь к разным тряпкам. Георгий не понимал, что может прельстить ее внимание среди этой давно вышедшей из моды убогости.

В Москве они вообще больше времени проводили в ГУМе и ЦУМе, чем в Министерстве внешней торговли и Государственном таможенном комитете. Несмотря на ее протесты, он настоял, чтобы она купила себе приличные тряпки в валютной «Березке» и золотое кольцо с рубином в ювелирной секции ГУМа за его счет. Такой счастливой женщины, какой была Оксана, крутясь перед зеркалом в обновках, он давно уже не видел.

На выходе из номера его чуть не сбили с ног проносившиеся мимо пацаны. Увидев незнакомого дядьку, они остановились в паре метров от него, тяжело дыша после быстрой беготни. Один – белобрысый и вихрастый карапуз лет шести-семи в темно-синем трико, видно, сын кого-нибудь из обслуживающего персонала отеля, другой – его ровесник, китаец. Его круглая узкоглазая мордашка была залита слезами, и он пальцем указывал на плюшевого мишку-панду, которого сжимал в худеньких ручонках вихрастый.

– Это его игрушка? – сурово спросил русского ребенка Георгий.

Тот утвердительно кивнул головой.

– Тогда отдай ему.

Вихрастый с явной неохотой протянул маленькому китайцу медвежонка. Тот в мгновение ока схватил его и тут же убежал на кухню. Смит уже открыл дверь туалета, когда мальчишка дернул его за штанину. Георгий хотел уже выругаться на ребенка, уж больно ему хотелось в туалет, но вовремя заметил, что он, приложив указательный палец к губам, протягивает ему какую-то бумажку. Едва он взял листок, как мальчуган пулей вылетел из коридора на лестничную площадку. Смит зашел в туалет, закрыл за собой дверь на щеколду и прочитал послание.

«Первого января. Семь утра. Белая «Нива» на КПП. С собой ничего лишнего. Только деньги и документы. Наталья уже предупреждена. Не суетись. Тебе тоже лучше уходить. Другой возможности не будет. Андрей».

Австралиец порвал бумажку на мелкие кусочки, спустил воду и только тогда вспомнил, что забыл справить нужду, по которой зашел сюда.

– С кем ты говорил в коридоре? – спросила его Оксана, когда он вытирал полотенцем мокрые руки.

– Мальчишки-китайцы баловались. Я их и приструнил.

– Какие умные в Китае дети. Русский язык с пеленок знают, – иронично заметила переводчица.

– Я думаю, что им достаточно было вида моей недовольной физиономии и ежу понятных жестов. А смысл слов – это как лишний аргумент. Кому-то он нужен, а кто-то обходится и без него. Как и в любви. Не так ли, детка?

Он присел на кровать у изголовья и запустил руку в вырез ее ночной рубашки. Она встрепенулась и взвизгнула:

– Идиот! У тебя же руки холодные!

Опасная тема была забыта.

Селин с дочерью вышли из самолета первыми. Специально для них был подан отдельный трап. Сам генерал-губернатор поднялся наверх, чтобы первым пожать руку высокому гостю. Сизов незаметно толкнул Веселого в спину и подмигнул, мол, порядок, старина, твои ставки только выросли. Константин сделал вид, что не заметил этого проявления дружеских чувств. Его мысли сейчас были о другом. Секретарь обкома по идеологии смотрел снизу вверх на свою еще больше раздобревшую жену в длинной, до пят норковой шубе и с ужасом думал о том, что ему скоро придется исполнять супружеский долг с этой толстой женщиной.

Татьяна Юрьевна, как зоркий сокол, издали увидела свою добычу в толпе пританцовывающих от холода халдеев и, как колобок, скатилась по трапу.

– Я должна сказать тебе что-то очень важное. Ты упадешь от счастья, любимый, – щебетала она мужу на ухо, повиснув на его плече.

Главного обского идеолога даже перекосило на сторону от тяжести.

Поддерживаемый генерал-губернатором, спустился Юрий Иванович и крепко сжал в своей маленькой ладошке холодную Костину кисть.

– Как дела, зятек? Не закис еще в Сибири? – как бы невзначай бросил столичный гость.

Костя пробурчал что-то маловразумительное, мол, и здесь работы хватает. А Юрий Иванович уже тряс руки другим местным товарищам. Зато Сизов посмотрел на баловня судьбы с нескрываемой завистью. Все поняли, что скоро Константин Евгеньевич переедет в Москву.

Селин отказался от гостиницы, а генерал-губернатору сказал, что остановится в доме у зятя. На носу Новый год, и они решили встретить его в теплом семейном кругу.

Танька плюхнулась на переднее сиденье, а Константин сел за руль. После гибели Анатольича он сам водил машину. Найти преданного до мозга костей человека оказалось делом непростым. Тесть поехал на губернаторской «Волге».

– Ты не представляешь, котик, как я по тебе соскучилась, – промурлыкала жена.

Костя оставил ее реплику без ответа, сделал вид, что целиком и полностью занят разогревом двигателя.

– А ты скучал по мне? – не унималась Танька.

– Конечно, – соврал он.

– Ой, правда! – несказанно обрадовалась женщина и набросилась на супруга с объятиями.

– Тань, ну не здесь же. Давай хоть до дома доедем, – он с силой отстранил ее от себя, включил скорость и надавил на газ.

На ходу Татьяна не решалась приставать.

– Я тебя всего в помаде испачкала. Дай щеку вытру, – предложила она.

– Дома. Не отвлекай меня от дороги. А то у меня был большой перерыв в вождении.

– Извини. Я как тебя увидела, обо всем забыла. Прими мои соболезнования. Борис Анатольевич был очень хорошим человеком. Ты был к нему так привязан. Представляю, каково сейчас Ольге! Она его так любила! Так любила!

При этих словах Костя невольно ухмыльнулся. Когда он сообщил Ольге о смерти ее законного мужа, она и бровью не повела. Они выпили по сто граммов водки за упокой его души, а потом жарились до утра. Экономка даже отчасти обрадовалась, что в доме больше не будет посторонних, и никто им с Костей больше не помешает оставаться наедине.

Нельзя сказать, что Борис был им сильно в тягость. Он по ночам выше первого этажа никогда не поднимался, но присутствие чужого человека в доме несколько сковывало Ольгу, вносило в ее душу дискомфорт.

Однако теперь возникла другая проблема: как заткнуть злые языки. Никто же не поверит, что сорокалетний мужчина, проводящий без жены несколько месяцев кряду, может жить под одной крышей с молодой интересной вдовой, и при этом между ними ничего не будет. В Обске Константину бояться было некого. Но если бы слух о его романе с прислугой дошел до Таньки или, еще хуже, до тестя, ему бы наверняка не поздоровилось.

Поэтому он был вынужден переселить к себе своих родителей. Хотя бы на время визита московских родственников. Чтобы сохранить видимость приличий.

– Котик, я тебе должна сказать что-то очень важное. Хотела приберечь эту новость до постели, но чувствую, что не вытерплю, – пролепетала Татьяна.

Константин весь напрягся от ожидания. Неужели его назначили заведующим отделом ЦК? Или председателем Комитета по телевидению и радиовещанию?

– Не томи. Говори быстрее, – не выдержал он.

– У нас будет ребенок, – торжественно, как при приеме в пионеры, объявила жена.

Костя разочарованно молчал.

– Не вижу радости на твоем лице, папочка.

– Что ты, я, конечно же, рад. Но когда ты успела?

– Не ревнуй меня, мой милый. Это твой ребенок. А сделали мы его в твой последний приезд в Москву, в День милиции. Так что быть ему сыщиком.

– А почему ты думаешь, что будет мальчик? У меня до этого только девки получались. Ультразвук что ли сделала?

– Глупый. Что может показать твой ультразвук, когда беременности всего пять недель! Просто есть такая народная примета, что дочка у матери красоту крадет. У женщин кожа начинает сохнуть, шелушится, идет пятнами. Они себя плохо чувствуют. Я же, наоборот, чувствую себя прекрасно, и никаких пятен на мне нет.

«Тоже мне, красавица нашлась! – подумал Константин. – Как можно украсть то, чего нет в помине?»

7. Собратья по перу

Об одном тебя прошу: не говори лишнего. Понимаю, это твои коллеги. Со многими ты вместе работал. Но время изменилось, и они тоже, – предупредила иностранца Оксана, когда они заходили в здание редакции.

– Постараюсь быть примерным мальчиком, моя госпожа. А где Сергей?

– Он уже у главного редактора.

Они поднялись на лифте на четвертый этаж и, сделав несколько шагов по узкому, темному коридору, оказались в приемной.

– Надежда Сергеевна нас ждет, – небрежно бросила Оксана молоденькой секретарше.

Но в дверь редакторского кабинета переводчица робко постучалась и, вытянув, как цапля, шею, просунула голову в узкую щель и вежливо спросила:

– К вам можно?

Получив утвердительный ответ, молодая женщина проскользнула вовнутрь, увлекая за собой высокого гостя.

Первое, что увидел Смит, был портрет нынешнего народного вождя, висевший как раз над головой редакторши. Сколько Георгий помнил этот кабинет, здесь всегда висела чья-нибудь вельможная физиономия. Брежнева сменил Андропов, того Черненко, затем Горбачев. И только фотографии Ельцина он не помнил. Может быть, потому, что у редактора газеты с названием «Серп и Молот» изображение главного антикоммуниста смотрелось бы несколько странно. Одно время вообще никакого портрета не висело.

Сотрудники редакции, уставшие от эпохи безвременья и бесконечных задержек мизерной зарплаты, избрали на должность редактора заведующую отделом рекламы, молодую (ей едва перевалило за тридцать), энергичную Надежду Ляпницкую, женщину, умевшую делать деньги. На последние редакционные гроши новая редакторша сделала ремонт в своем кабинете и вместо партийной иконы повесила последний писк заграничной моды – засушенных разноцветных бабочек в красивой рамке.

Затем Надежда потихоньку, без лишнего шума, уволила одного за другим наиболее активных акционеров, революционный порыв которых способствовал ее приходу к власти, и переделала под себя Устав и Учредительный договор. В результате чего ей достался контрольный пакет акций. Никогда не блистая выдающимися публицистическими талантами, госпожа Ляпницкая обладала другими, куда более ценимыми во все времена качествами – она умела произвести впечатление, умела выждать, вовремя «съесть» ближнего и всегда держала нос по ветру. При демократах она легко приватизировала областную партийную газету, а когда партия вновь вернулась к власти в лице Фронта национального спасения, она опять умудрилась залезть под теплое обкомовское крылышко.

Сейчас железная леди обской журналистики приближалась к своему бывшему коллеге, вся сияя от восторга, и восклицала:

– Жорусик, как я рада тебя видеть! Как ты возмужал, загорел, похудел! Стал настоящим мужчиной.

И молодец, что не забываешь Родину в трудный час! Наши сейчас соберутся. Все буквально счастливы, что ты нашел время в своем напряженном рабочем графике и посетил нас.

– Я тоже очень доволен, что наконец-то встретил в вашем лице человека, над которым не властно безжалостное время. Нет таких катаклизмов, которые бы могли подмять вас. Вы – все такая же непотопля… – гость осекся и поправился: – неувядаемая и жизнерадостная, очаровательная моя Надежда Сергеевна.

Сидевший в кресле Сергей кивнул головой Смиту, как старому знакомому, и улыбнулся.

Расплывшиеся в улыбке губы редакторши на мгновение выпрямились в струну, глаза холодно блеснули, но выработанное годами самообладание взяло верх над эмоциями, и она тем же любезным голосом велела секретарше собирать народ.

Первым нарисовался круглый и усатый заместитель редактора Женька Милославский. Он целиком и полностью был увлечен чтением гранок будущего номера и не сразу заметил Кузнецова. Потом долго смотрел на него, силясь понять, откуда тот свалился. Наконец, убедившись, что это не привидение, бросился его тискать и обнимать со всей непосредственностью, на какую только способен творческий российский человек.

– Старик, ты откуда?

– Сейчас из Москвы, а вообще-то из Сиднея.

– Ух ты! – воскликнул Женька.

Но ему не дали до конца выразить нахлынувшие на него чувства, потому что в кабинет один за другим стали вливаться другие редакционные служащие.

Расселись, как обычно на летучках, за длинным вытянувшимся вдоль стены столом. Первой взяла слово редакторша.

– Сегодня у нас необычный гость. Человек, можно сказать, уникальной судьбы. Старожилы «Серпа и Молота» помнят молодого талантливого корреспондента Жору Кузнецова, внесшего заметный вклад в развитие обской журналистики. В смутное время он, правда, поддался искушению демократов и рискнул заняться бизнесом. Чего греха таить! – при этих словах Надежда Сергеевна вопросительно посмотрела на притулившегося с краешка стола молодого человека в строгом костюме и, восприняв его молчание как одобрение, продолжила: – Однако Георгий не участвовал в разворовывании России. Он искренне верил, что капитал можно заработать честным трудом. Но затем понял, что при той власти это было невозможно, и, скрепя сердце, вынужден был покинуть Родину. Он поселился в Австралии. И буквально в течение нескольких лет Джордж Смит (так сейчас зовут нашего гостя) стал одним из ведущих мировых финансистов.

– Надежда Сергеевна несколько преувеличивает мою роль в бизнесе… – перебил гость первую леди редакции.

– По крайней мере, вы первый, несмотря ни на какие запреты, в тяжелое для России время протянули ей руку помощи, – не унималась редакторша.

– Я всего лишь скромный консультант. Помогаю людям и правительствам решать их проблемы, – пояснил Смит. – Допустим, у вас есть нефть, а вам нужны продовольствие и лекарства. Я разрабатываю схему, как это воплотить в жизнь. Нахожу источник финансирования, посредников, которым не страшны никакие международные санкции. И реализую этот проект. За что получаю некоторое вознаграждение.

– А каково лично ваше отношение к санкциям, которые ввело мировое сообщество против России? – сразу взял быка за рога старейший политический обозреватель газеты Моисей Разгон.

– С точки зрения международного права они оправданны. А как бы поступили вы сами, Моисей Львович, если бы один раз заняли человеку денег, другой, третий, а он вас все кидает и кидает? Наверняка перестали бы с ним здороваться.

– Да у меня никогда и не было лишних денег, чтобы я мог их кому-нибудь занять, – признался старый еврей.

Австралиец осекся на мгновение, но затем продолжил:

– Терпению даже самых лояльных кредиторов когда-нибудь приходит конец. С другой стороны, Запад сам виноват в этом. Он не удержался от искушения подзаработать на поражении СССР в «холодной войне». Одной рукой развитые страны давали России взаймы, а другой забирали эти денежки обратно. Это же было очевидно, что сами россияне, вернее, их обеспеченная часть, будут стремиться любой ценой увести свои деньги из бурлящей России, спасти их от коммунистического реванша. Сколько валютной выручки от экспорта осталось за бугром за годы реформ! Думаю, что эта сумма в несколько раз превышает все иностранные кредиты вместе взятые. А сколько россиян эмигрировало из страны?! И уезжали, замечу, люди далеко не бедные. Свои сбережения они несли в западные банки. Ведь в цивилизованном мире не принято держать их в чулках. Де-факто деньги давно вернулись в развитые страны, де-юре они повисли в долговых обязательствах России. А ведь любая, даже очень развитая страна всегда заинтересована в инвестициях в свою экономику. И в Штатах, и в Канаде, и в Австралии, и в Новой Зеландии существуют специальные иммиграционные программы для инвесторов. Для них максимально упрощена процедура получения вида на жительство и гражданства. Только вкладывай деньги, создавай новые рабочие места. А мы, размахивая красной тряпкой на весь мир, не то что не привлекли никаких инвестиций в нашу экономику, а наоборот – даже свои, российские, деньги вытолкнули в другие страны. Словно мы такие богатые, и нам ничего уже больше не надо. В Нью-Йорке можно заниматься чем угодно. Хоть машины мыть, хоть гамбургеры по офисам развозить. Прибыль будет обеспечена. Только не ленись. Потому что там громадная концентрация капитала, там собраны деньги со всего мира. А у нас что? Только никелем и нефтью можно было торговать без убытков или ядерные отходы со всего мира к себе тащить, чтобы потом их утилизировать. Вот и весь доходный бизнес. Но ведь весь народ не может только этим заниматься. И знали западные аналитики, что деньги, едва мы приоткроем границы, рекой польются из России. Я иногда сравниваю помощь Запада России, как если бы мастер спорта по шахматам только научил человека играть и тут же предложил бы сразиться на интерес. Естественно, игра велась бы в одни ворота. Когда начался этот эксперимент с реформами, мы были не то что дилетантами в бизнесе – неандертальцами! А против нас играли корифеи мировой экономики. Капитал стремится туда, где есть условия для его преумножения. Это закон. Аксиома. О каких долгосрочных инвестициях можно было говорить в стране, где нет социальной стабильности, где подавляющее большинство избирателей на выборах голосуют за коммунистов? (А страшнее национализации для капитала ничего нет.) Только краткосрочные спекулятивные инъекции в фондовый рынок, и то в расчете на максимальный доход. Иначе смысла не было рисковать.

– Вы думаете, что у России в то время был другой путь? – продолжил свои вопросы дотошный политический обозреватель.

– Безусловно, был. И по нему пошли китайцы. Вы посмотрите, во что они превратили свою некогда отсталую, так же как и мы строившую коммунизм страну за каких-то пятнадцать лет! В какой бы точке земного шара вы не зашли в универмаг, сплошь и рядом будете натыкаться на маркировку «Made in China». Уже сейчас Китай потеснил на многих рынках США, Европу и Японию, а лет через двадцать при таких темпах развития его промышленный потенциал может вообще выйти на первое место в мире. И заметьте, без каких-либо катаклизмов, революций, только за счет непрерывного поступательного движения вперед. А мы очертя голову ухнули в стихию рынка. Чуть не захлебнулись в его бурунах и водоворотах, но все же выплыли. Но когда до спокойного течения осталось совсем немного, вдруг резко повернули обратно.

– А вы сами, Георгий Константинович, не чувствуете ли за собой вины за происшедшее в нашей стране? Если бы в свое время богатые делились с бедными, честно платили налоги, может быть, и не потребовалось бы потом вводить чрезвычайное положение со всеми вытекающими последствиями? Вы, будучи бизнесменом и российским гражданином, платили все налоги? – вдруг с ехидцей в голосе спросила редакторша.

Смит покраснел и ответил вопросом на вопрос:

– А вы?

Теперь настала очередь стушеваться Ляпницкой:

– Так нечестно. Я первая спросила.

– А я не только вас спрашиваю, Надежда Сергеевна. Что это вы все на свой счет принимаете? Я ко всем здесь присутствующим адресую свой вопрос. И еще я хочу спросить: товарищи дорогие, вас угрызения совести не мучают, что столько ваших друзей и знакомых гниют в земле или на каторге только за то, что они были зажиточней вас? Вам, литературным и политическим проводникам новой власти, кровавые мальчики по ночам не снятся? Молчите. Я не требую от вас ответа. Лучше исповедуйтесь перед своею совестью. Не стоит делиться на правых и неправых. Все мы виновны.

Повисшую тишину нарушил плаксивый голос не знакомого Смиту молодого журналиста с прыщавым лицом и очками в металлической оправе на горбатом носу:

– Эти меры были вынужденными. Страна стояла на пороге гражданской войны. Пиночету тоже пришлось кем-то пожертвовать ради социального согласия и процветания Чили в будущем, но в историю он все равно вошел не столько как кровавый диктатор, а как силовой реформатор. Это удел всех великих людей. Петра Первого, Сталина…

– Благими намерениями вымощена дорога в ад. Все самые жуткие преступления на Земле совершались из лучших побуждений. Вообще самые страшные люди – это романтики. Одни придумывают царства равенства и справедливости, а циники воплощают эти химеры в жизнь, не считаясь с ценой, которую платят народы за эти эксперименты.

Неожиданно в ход пресс-конференции вмешался контрразведчик.

– Господин Смит, вот вы сейчас являетесь гражданином страны, входящей в Британское Содружество, с которым у России весьма напряженные отношения. В случае если они обострятся вплоть до открытой военной конфронтации, на чьей стороне будете вы? – спросил Смердов.

Смит устало ответил:

– Выясняйте свои отношения без меня. Я уеду в третью страну, правителям которой хватит благоразумия сохранить нейтралитет. Есть много мест, где меня примут. Жаль только, что нельзя улететь на Марс. Подальше от ваших разборок…

– Что это ты слушаешь? – неожиданно спросил склонившегося над диктофоном зятя выплывший из темноты кабинета, как привидение в просторном шелковом халате, Юрий Иванович.

– Так, песни одного залетного фраера, – небрежно бросил Константин. – Когда-то учились вместе. А потом он в Австралию свинтил от гнева народного подальше. Теперь вот нарисовался. Торгует с нами. Еды подкидывает. А нефть нашу за бесценок забирает. Будь моя воля, я бы этого коммерсанта хренового приструнил. Это ж по его милости я Анатольича лишился. Бедняга его вез в тот вечер…

– Не кипятись, Костя. Ты ж тоже когда-то бизнесом занимался. Почему так люто ненавидишь своих бывших коллег? Я тут давно уже сижу. Ты меня впотьмах и не заметил. Разговор в редакции слышал почти с самого начала. Твой знакомый дельные вещи говорит. Ты, чем дуться на него, лучше бы пригласил человека к нам на Новый год. Мне с ним пообщаться охота в неформальной обстановке. У него мозги не замусорены идеологической чепухой. Может, что полезное для себя вынесу. Пригласи, обязательно пригласи. А сейчас пойдем-ка в сауну. Я твою экономку попросил ее разогреть. Банька наверняка созрела. Заодно и договорим.

Раскрасневшийся до цвета советского флага, весь в прилипших к распаренному телу березовых листьях, тесть, наконец, вывалился из парилки, в два прыжка преодолел душевую и со всего разбега плюхнулся в бассейн с ледяной водой, подняв при этом фонтан брызг. Константин не решился последовать за ним, и сейчас полоскался под теплым душем, наблюдая за хрюкающим от наслаждения пожилым мужиком, тело которого, хотя и одрябло от возраста, но было практически лишено жира.

«Почему Татьяна не в отца?» – подумал Константин и тяжело вздохнул.

Юрий Иванович, пофыркивая, поднялся из бассейна по никелированной лестнице и попросил зятя принести пива. Затем он пододвинул свой лежак поближе к искусственному водопаду и поманил Костю к себе пальцем.

– Ни одна прослушка через такой грохот не возьмет, – сказал он зятю, сдувая пену с пивной кружки.

Костя подхалимски закивал головой.

– Два года я присматривался к тебе, зятек. Не скажу, что я в полном восторге от Танькиного выбора. Но в целом ты – не дурак. А раз надумали мне внука подарить, то можно сказать, что ты – уже полноценный член нашей семьи. Поэтому негоже тебе жить вдали от нас. А пора тебе перебираться в Москву.

Константин слушал тестя, затаив дыхание.

– И чем же я там бу-бу-ду за-ни-ни-маться, – заикаясь от волнения, спросил он.

Тесть отхлебнул пива, лукаво посмотрел на провинциального карьериста и спросил:

– Моя должность тебя устроит?

Родственник потерял дар речи.

– Конечно, не сразу. С годик тебе придется потянуть лямку в Гостелерадио. Чтобы коллеги не упрекали меня в семейственности.

– В роли кого?

– Председателя комитета, конечно. Обещаю, работа у тебя будет интересная.

Селин еще ближе подвинул свой лежак к Костину и, склонившись буквально над ухом зятя, нервно прошептал лишь одно слово:

– Переворот!

Веселый испуганно посмотрел на патрона, его кожа пошла пупырышками, словно не тесть, а он сам только что искупался в ледяной воде.

– Полная смена курса, – продолжал нашептывать Селин. – Конец прокоммунистическим репрессиям. Ставка на возрождение национального самосознания. Укрепление обороноспособности страны. Цель – восстановление России в границах Союза. Даже при помощи силы.

– Но зачем? – вымолвил Константин.

– Глупый! Неужели ты не понимаешь, что за первой волной репрессий следует вторая, затем третья, четвертая. Вспомни Французскую революцию. Думаешь, Сталин был дурак, когда избавлялся от своих соратников. Он просто сам хотел выжить. И если бы Гитлер в 41‑м не напал на СССР, мы бы сами развязали большую войну. Потому что в этом очистительном огне сгорели все претензии народа к власти, вся боль и обиды. Сейчас мы получили все. Какой у тебя прекрасный дом, классная тачка! Но сколько жадных и голодных глаз, глядя на твое благополучие, сгорают от нетерпения иметь то же самое! Наши люди быстрее простят убийства, чем чужое богатство. Мы – не корсиканцы. У нас вендетта не принята. Толпой верховодит зависть. Благодаря зависти мы получили власть, и из‑за нее мы можем ее лишиться. У наших подданных нет возможности зарабатывать. Но они могут все отнять у нас силой. Как это сделали мы в свое время. И нынешняя государственная доктрина их оправдает. Ты этого хочешь?

Костю такая перспектива не устраивала.

Юрий Иванович забыл про пиво, настолько его увлекло собственное красноречие. Видно, не в первый раз ему доводилось проводить подобную политбеседу.

– Мы усмирили народ после демократической вакханалии. У нас сейчас прикормленные армия и органы внутренних дел. Нас пока боятся. Но народ-то живет все хуже и хуже. В деревнях уже боятся лишнего поросенка завести, чтобы, не дай Бог, в буржуи не попасть. Еще немного – и нам жрать нечего будет. Никакие карточки не спасут. И тогда опыт Иосифа Виссарионовича детским лепетом покажется по сравнению с тем, что придется делать нам. Нет, Костя, экономику надо отпускать, пусть граждане работают и богатеют, кто как может. Воровать еще долго неповадно будет. А люмпенов мы накормим за чужой счет.

Костя вопросительно посмотрел на тестя. Он вообще старался не говорить. Какой бы шум ни исходил от душа, но современная аппаратура может быть очень чувствительной. Пока он словами не выразил никакой поддержки крамольным речам родственника. И если что, будет шанс выкарабкаться из этого дерьма.

– Мы проиграли «холодную войну». Прикрываясь видимостью реформ, Запад высосал из нас последнее. Мы унижены и оскорблены. Наше национальное самосознание затоптано в грязь. Но в народе еще жива память о великой империи. И в этом залог нашего возрождения как нации. Сытый и благополучный Запад, ограбивший нас, – вот наш враг, а не измученный и обескровленный народ российский. Смакуй унижение, крути великодержавные фильмы, взывай к реваншу и святому возмездию – вот что я хочу от тебя на посту председателя Гостелерадио. Справишься? Карьера тебе обеспечена. А нет – никакие родственные связи тебе не помогут.

– А как на это смотрит Генеральный? – робко спросил Константин. – Он же был горячим сторонником усиления классовой борьбы.

– А никак он уже не посмотрит. Его отставка – дело решенное. Очень многим и в Москве, и на местах его политика не по душе. Сразу после праздников состоится Пленум ЦК, который изберет нового Генерального секретаря.

– И кого прочат? – пролепетал высохшими губами зять.

– Меня, – ответил Селин, резко встал с лежака и выключил воду.

Женька Милославский прилип к Смиту как банный лист. И хотя встреча уже минут пятнадцать как закончилась, он продолжал удерживать австралийца подле себя, прижав его к стенке в редакционном коридоре.

– Нет. Я тебя так просто не отпущу. Столько лет не виделись! И не вздумай отказываться. Пропустим по маленькой. За встречу. За Новый год. Я живу здесь, недалеко. Буквально через дорогу. Ты же у меня ни разу в гостях не был? – хватился Милославский. – Это дело положительно необходимо исправить.

Джордж развел руками и, прося помощи, посмотрел на своих провожатых.

– Товарищ, поймите, мистер Смит только сегодня ночью вернулся из Москвы. На перекладных через Новосибирск. Практически не спал. Потом целый день на ногах. Дайте ему хоть немного отдохнуть. А завтра он обязательно вас навестит, – пришла на выручку Оксана.

– Милая девушка, завтра будет завтра. И у вас наверняка найдутся другие неотложные дела. И про визит к бедному публицисту вы забудете. Пожалуйста, не омрачайте радость встречи старых друзей, – при этих словах Женька настолько жалобно посмотрел на контрразведчиков, что даже им, видавшим многое, стало как-то неловко.

Переводчица вопросительно взглянула на старшего. Смердов утвердительно кивнул головой.

– У вас есть дома телефон? – спросила Оксана заместителя редактора.

– Обижаете.

– Назовите его.

Женька пролепетал номер своего домашнего телефона. Сергей тут же внес его в свою записную книжку и сказал Оксане на прощание:

– Когда закончите пьянствовать, позвонишь в гараж. За вами пришлют дежурную машину. Только сильно не напивайтесь. А то Новый год на носу. Болеть будете.

– Я проконтролирую этот процесс, – заверила переводчица своего начальника.

Женька не соврал. Он действительно жил через дорогу от редакции в старой пятиэтажной «хрущевке». Его двухкомнатная квартира располагалась на последнем этаже. Отвыкший подниматься на подобную высоту без лифта Смит пытался отдышаться, пока хозяин копался с замком. Зато Оксана выглядела свеженькой и бодренькой, как после легкой разминки.

Наконец дверь распахнулась, и они вошли в узкий коридорчик, перегороженный платяным шкафом. Георгий удивился, как это Женька, который был не меньше его по комплекции, умудряется протискиваться здесь ежедневно.

– Это мое изобретение – специально для людей, склонных к полноте, – пояснил Милославский. – Как только я перестаю пролезать в проем, тут же сажусь на диету и скидываю лишние килограммы.

– Но зимой же ты ходишь в пальто, а летом без? – австралиец заинтересовался изобретением.

– Все очень просто. Летом я отодвигаю шкаф от стены на пять сантиметров. И мой вес контролируется в тех же параметрах.

– Гениально! – похвалил Смит.

Женька зарделся от удовольствия и даже забыл предложить гостям тапочки. Пол был ужасно холодным. Оксана не выдержала первой и напомнила хозяину о том, что не мешает что-нибудь надеть на ноги.

На что он ужасно удивился:

– А вы зачем сапоги сняли? У меня не Версальский дворец. Никто из моих гостей уличную обувь не снимает.

Убранство его холостяцкого жилища, действительно, не поражало роскошью, если не сказать большего. Оно было просто бедно. Изготовленная местной мебельной фабрикой стенка давно лишилась части дверок и сейчас представляла собой своего рода стеллаж, на котором были разбросаны как попало книги, газеты и журналы, а из платяных отсеков выглядывали скомканные трико, майки, свитера и прочая одежда явно не первой свежести. Зато на письменном столе, подвинув старенький телевизор «Горизонт», разместился вполне современный компьютер с цветным монитором.

– Я этот компьютер три года назад у родной редакции выкупил, – пояснил Женька не столько Смиту, сколько Оксане, не сумевшей вовремя скрыть своего профессионального интереса к дорогостоящей вещи. – У него материнская плата была бракованная. Поэтому мне он обошелся в полцены. Но сколько еще денег пришлось в него вложить, чтобы он работал! Меня уже вызывали в отдел по экономическим преступлениям по этому поводу. Ничего, отпустили.

Он усадил своих гостей на потертый диван. Включил телевизор. Показывали «Карнавальную ночь» с Гурченко. Выложив на столик кипу иллюстрированных журнальчиков, хозяин сам смылся на кухню.

Вскоре квартиру наполнил аромат жареной картошки. И у гостей засосало под ложечкой. Они вдруг почувствовали ужасный голод и вспомнили, что с утра у них во рту не было маковой росинки.

Наконец из кухни выкатился разрумянившийся Женька, такой забавный в красном в белый горошек фартуке.

– Мы где будем ужинать? – спросил он. – В гостиной или на кухне?

– Давай на кухне, Джошуа. Помнишь, как мы тебя называли в универе? Маленький, усатенький Джошуа. Как в старые добрые времена брежневского застоя. Оксана, ты, наверное, не помнишь эти кухонные посиделки, где можно было отвести душу в дружеской беседе? А вот мы с Евгением Федоровичем это время еще захватили, – разоткровенничался Смит.

– А как спорили до самого утра о путях перестройки! – вспомнил Милославский.

Георгий строго посмотрел на старого приятеля и перевел разговор на другую тему:

– Ты кормить нас будешь? А то затащил, понимаешь, в гости, а потчуешь одними разговорами.

– Какие проблемы! – воскликнул Женька. – Прошу к столу!

Троица кое-как разместилась на тесной кухоньке. Пришлось отодвинуть стол от стены, чтобы все могли сесть. Хозяин дотянулся до форточки и достал из естественного холодильника между рамами бутылку шампанского. Зубцом вилки оторвал проволоку, удерживающую пластмассовую пробку. Но не совсем удачно, потому что пробка выстрелила и треть игристого напитка пролилась на стол: в сковороду с жареной картошкой, тарелки с кабачковой икрой, нарезанными кусочками сала и черного хлеба.

– Давно шампанское не открывал. Потерял квалификацию, – оправдался Женька, вытирая грязной тряпкой липкую жидкость с клеенки.

– А что это мы с тобой будем мелочиться, Георгий? Может быть, как настоящие мужики спирту бабахнем? Шампанское – это ж дамский напиток. Да и осталось его немного. Только Оксане и хватит, – предложил хозяин.

– Спирт, поди, технический? – настороженно спросил Смит.

– Обижаешь, Жора. Я что, враг своему здоровью? От гидрашки многие у нас дуба дали. Настоящий зерновой. Товарищ из Курска прислал. Мы с ним стажировку в «Советской России» вместе проходили. Ответственным секретарем в областной газете работает. Уже больше года обмениваемся посылочками. Я ему клюкву, кедровые орехи высылаю. А он мне сахар, спирт вот подкидывает. В три полиэтиленовых пакета упакует и на почту. Недавно почти пять литров от него пришло.

– Да ты, я смотрю, богач!

– А чего бы я тебя в гости зазывал, если бы угостить не мог?

– Тащи свой курский суррогат. К вам попадешь, и не то пить научишься, – махнул рукой австралиец.

Переводчица испуганно посмотрела на своего подопечного.

– Ну, за встречу! – торжественно объявил Евгений.

Мужчины опустошили свои рюмки до дна, а Оксана едва пригубила шампанское.

– Черт! – выругался Георгий, прикрывая ладонью рот. – Что ты мне подсунул, убийца?

– Как что? – удивился Женька. – Спирт. Я же тебя предупреждал.

– Так ты его не развел, что ли?

– А ты меня об этом не просил!

– Все внутренности спалил мне!

Милославский испугался и засуетился:

– Огурчиком, Жора, закуси. Полегчает. Или, может быть, водички холодненькой?

Смит вначале выпил одним глотком стакан водопроводной воды, а затем захрустел огурцом, приговаривая:

– Искры из глаз посыпались!

– Теперь вторая легко пойдет, – успокоил гостя хозяин.

– Нет уж, уволь. Чистый спирт я больше пить не буду. Разбавь его до водочной концентрации, пожалуйста.

Женька быстро выполнил его просьбу и вновь наполнил рюмки.

– Ну, за Новый год! – сказал он, поднимая свою рюмку.

– Емкие ты тосты произносишь, Федорович. Прямо, как генерал в фильме «Особенности национальной охоты».

– Классный фильм, да? Я его уже раз двадцать смотрел, а все равно смеюсь до упаду. Вся русская душа, как на ладони. С ее удалью залихватской, безрассудством и великой мудростью! – Женька даже забыл выпить.

– У меня такое ощущение, что это наши предки лет тысячу назад уехали на такую охоту в лес и не вернулись. Остались гудеть в свое удовольствие. Русалки им детей родили. Те, когда выросли, тоже в отцов пошли. Пьют, гуляют – дым коромыслом. А в свободное от веселья время зверя убьют, еды запасут – и опять давай куролесить. Сколько веков миновало, сколько поколений сменилось, а мы все не можем с охоты вернуться. Иногда, раз в сто лет, рождается умный, который зовет соплеменников выйти из леса к людям. Но его мало кто слушает, а если кто и пойдет за ним, то дальше лесной опушки все равно носа не сунет. Там же цивилизация, и люди живут как люди. Много работают, много думают, в Бога верят. Тяжело! То ли дело в родном лесу, в родном болоте! Напился, опохмелился. Напился, опохмелился. Так жизнь и прошла. И думать не надо.

– Грустные вещи говоришь, Георгий Константинович, – задумчиво произнес Милославский. – Что-то тебя чужбина на философию потянула. Прав, наверное, поэт: «Большое видится на расстояньи». Ну, за охоту! Великую российскую охоту, господа-товарищи! Кто-кто, а я с нее, точно, не вернусь. Мое это. И другого мне не надо, – сказал хозяин и, не дожидаясь остальных, выпил свой неразбавленный спирт.

– А знаешь, Оксана, как я с этим товарищем познакомился? – заплетающимся языком спросил Смит.

Они уже сидели часа три и открыли вторую поллитровую бутылку спирта. Лицо австралийца раскраснелось, по широкому лбу стекали крупные капли пота, глаза налились кровью, видимо от поднявшегося давления, и сделались сальными и похотливыми.

Он недвусмысленно поглаживал руку спутнице и, навалившись на нее плечом, продолжал свой рассказ.

– Я только что поступил на первый курс отделения журналистики. Меня поселили в общежитии, в комнате с такими же желторотыми первокурсниками. А Женька уже учился на четвертом курсе и тоже жил в общежитии, только в соседней комнате. Для нас он тогда был таким авторитетом! Надо же, четвертый курс! Сродни небожителю. Как-то вечером в первых числах сентября зашел он к нам в гости по-соседски. Попил чайку с вареньем и начал про студенческую жизнь рассказывать. Какие на факультете порядки, традиции. Кто из преподавателей – изверг, а кто – отец родной. И как бы между делом обмолвился. Мол, в начале каждого учебного года в общежитии проводятся учения по гражданской обороне. Среди ночи вдруг начинает выть сирена. Прибегают юристы из соседнего общежития и начинают вытаскивать всех прямо из постелей в бомбоубежище, которое в подвале. И здесь главное – быть готовым к этому. Спать в эту ночь лучше ложиться в одежде. Иначе потом в подвале в одних трусах придется сидеть. И противогаз необходимо подобрать по размеру. А то однажды один студент с большой головой схватил впопыхах маленький противогаз и просидел в нем часа три, пока учения не закончились. Чуть Богу душу не отдал. Еле-еле откачали. Он подсел ко мне, пальцами измерил мою физиономию и твердо сказал, что мне нужен только третий размер противогаза. Через пару дней, так же вечером, Женька заглянул к нам в комнату и предупредил, что учения по гражданской обороне начнутся сегодня ночью. Мы ему понравились, и он нас записал в оргкомитет по их проведению. Поэтому не нас будут вытаскивать среди ночи из комнаты, а мы сами будем вламываться в другие комнаты и спасать «пострадавших» студентов. Мы, конечно, обрадовались. Надо же, такое высокое доверие первокурсникам! Конечно же, мы его оправдаем. Особенно нам хотелось покрасоваться перед девчонками из нашей группы, жившими в комнате напротив. Какие мы, мол, крутые. Время приближалось к полуночи. Но в нашей комнате никто не спал. Раздался настойчивый стук в дверь. Мы тут же вскочили со своих кроватей. На пороге стоял одетый в штормовку Андрей Котелкин, Женькин сосед по комнате, тоже четверокурсник.

– Так это вас, что ли, Милославский в оргкомитет отобрал? – спросил он, критически оглядывая нас с головы до пят.

Мы дружно закивали головами.

– Мог бы кого-нибудь и получше найти, – проворчал старшекурсник. – Но так и быть, коней на переправе не меняют. Слушайте мою команду, мужики. Сейчас вы быстренько сбегаете в соседнее пятое общежитие и получите в Ленинской комнате противогазы для нашего этажа. Скажите, что Котелкин прислал. Этого будет достаточно. Усекли? Давайте пулей, одна нога здесь, другая там.

Андрей вышел на «пятачок» – широкое место, где коридор делал поворот, там на ящике с песком под пожарным щитом сидел бородатый сорокалетний мужик.

Котелкин спросил его:

– Скоро?

Мужик с важным видом посмотрел на часы и сказал:

– Ровно в полночь и начнем.

– Слышали? – страшным голосом прокричал Котелкин. – Ровно в полночь. У вас осталось пять минут. Бегом.

Мы со всех ног кинулись в соседнее общежитие. Как вихрь ворвались в него. За столом дремала поддатая вахтерша. И лишь уборщица мыла пол в фойе.

Она принялась орать, что мы затоптали весь пол, и ей придется снова его мыть. На что мы ответили, что сейчас, бабка, такое начнется, что тебе придется все общежитие перемывать заново. Чем глотку драть, лучше проводи нас быстрее в Ленинскую комнату. Нам противогазы нужно срочно получить.

Уборщица посмотрела на нас, как на психов, сбежавших из лечебницы. Но ответить не успела, потому что на пороге нарисовался Котелкин и заорал на нас:

– Идиоты! Я в какое общежитие вас посылал? Не в пятерку, а в шестерку! Уши мыть надо. А ну быстро за мной!

И бросился бежать к другому общежитию. Оно стояло особняком от наших двух. Шел проливной дождь. Дул сильный ветер, обрывая с деревьев последние листья. Мы промокли до нитки, но продолжали бежать за Котелкиным. А он все дальше отрывался от нас. У него был первый разряд по легкой атлетике. Но в нескольких метрах от шестого общежития Андрей резко повернул на проспект Ленина и еще больше прибавил скорость. Мы старались не отстать от него, но у нас это плохо получалось. Сделав круг почета, он нырнул в нашу общагу.

Когда мы, все мокрые и запыхавшиеся, поднялись на четвертый этаж, на «пятачке» нас встретила толпа народа. Все старшекурсники вывалили из своих комнат посмотреть на идиотов, бегающих среди ночи по городу за противогазами. Все дружно смеялись, показывая на нас пальцами. А громче всех ржал вот этот субъект, заместитель редактора вашей газеты.

Вспомнив о минувших подвигах, мужики заржали как кони, показывая друг на друга пальцами, а женщина смотрела на них непонимающими глазами.

– Может быть, у меня совсем нет чувства юмора. Но я, правда, не знаю, где здесь смеяться. Гражданская оборона – нужное и ответственное дело. В наших студенческих общежитиях такие учения постоянно проводятся. И не только в них. А практически на всех предприятиях и учреждениях. И никто над этим не смеется. Не пора ли позвонить в гараж и вызвать машину?

Друзья дружно запротестовали.

– Ты что, Ксюшенька, мы только разговорились, а ты нас хочешь лишить удовольствия в кои веки пообщаться? Может, никогда больше не увидимся. Дай хоть сейчас душу отвести, – взмолился Милославский.

– Вы как знаете, а я умираю, хочу спать, – заявила переводчица.

Женька предложил ей занять его спальню, а они, когда наговорятся, лягут спать на диване.

– Я даже найду для вас чистое белье, – пообещал Евгений.

– Уговорил, красноречивый, – сказала женщина, сладко зевнув.

Сопровождаемая суетящимся хозяином, она вышла из кухни, забыв на подоконнике свою сумочку, в которой портативный диктофон записывал все сказанное в этот вечер на кухне.

– Ух, уложил-таки твою конвоиршу, – заговорщицки прошептал Женька, закрывая за собой дверь на кухню. – Я как тебя сегодня послушал в редакции, во мне что-то перевернулось. Понимаешь, когда изо дня в день в тебя вдалбливают идеологическую чушь, невольно начинаешь в нее верить и постепенно становишься таким же зомби, как и все остальные. У нас уже образ мышления стал совсем другим. Мы уже разучились думать, как свободные люди. У меня мозги теперь работают только в одном направлении – как бы доходчивее донести до обывателя решения Фронта и оправдать их с точки зрения человеческой морали.

– И как, успешно? – иронично спросил австралиец.

– Если бы не получалось, не дослужился бы до заместителя главного редактора. Это молодым журналистам, выросшим на свободе слова, трудно было переучиваться. А нам, старикам-то, что? Просто закончилась затянувшаяся стажировка в буржуазной печати, и все вернулось на круги своя. Мы уже и сводки по надоям молока на фуражную корову по районам печатаем, и за кормоединицы на условную голову скота боремся, как встарь. Но и новую статистику тоже даем: сколько коров, свиней возвращено в общественное животноводство. Наших читателей сейчас это очень интересует. Потому что жрать нечего.

– Кстати, а где твоя предшественница, Галина Ласкина?

– Там, – Милославский поднял глаза к небу.

– Как это случилось?

– После очередной проверки налоговой инспекции пришли в редакцию бравые ребята из управления по экономическим преступлениям, обнаружили траты, не отраженные в отчетах. Не все поступления наличных денег за рекламу оприходовали в кассе, бумага приобреталась по завышенным ценам. Оргтехнику, посчитали проверяющие, мы тоже покупали дорого. В общем, целый букет. В любой конторе это можно было бы наскрести. Надьку взяли в оборот, а она – в отказ. Ничего не знаю, ничего не ведаю. За коммерческую деятельность отвечает моя заместительница. Хотя они вместе химичили. Четырехкомнатную квартиру в центре города с евроремонтом и новенькую «Вольво» на зарплату не купишь. А Надька еще и по заграничным турам моталась. Как она упрашивала, умоляла Ласкину не сдавать ее и взять все на себя. Два-три года, скорее всего условно, – это же такая мелочь. Зато со временем Галина может вернуться в редакцию, а если они вместе сядут, то газету потеряют навсегда. Что Надежда ей еще обещала, не знаю, но Ласкина сдуру согласилась. А ей вкатили высшую меру за хищения в особых крупных размерах. Ты не представляешь, как она завопила, когда судья огласил приговор. Я присутствовал в зале суда и видел это своими глазами.

– Это она! Она во всем виновата! Она украла! – кричала Ласкина, тыча пальцем в Ляпницкую.

А Надька, как ни в чем не бывало, встала и уже на ходу бросила через плечо:

– Будут тут еще всякие воровки честных людей оговаривать.

За серьезным разговором мужики как-то сразу протрезвели, и к выпивке их больше не тянуло.

– А сейчас, значит, ты занял ее место?

– Но я никаких платежных документов не подписываю. Занимаюсь исключительно творческой стороной газетного производства. Такое условие я поставил Ляпницкой, прежде чем вступить в эту должность.

– Но она же иногда уезжает в командировки, в отпуск. Смотри, Надька – баба ушлая, так подставит, что и не заметишь, – предупредил бывший коллега.

– У нас сейчас все возможно. Жизнь человека гроша ломаного не стоит. Вначале людей расстреливали только за то, что они на дорогих машинах ездили. Если у тебя иномарка, считай уже покойник. Революционерам тоже хочется на крутых тачках покататься. Потом стали возникать недоразумения. Случалось, своих убивали. Так, чтобы себя обезопасить от шальной пули товарища по классу, новоявленные автовладельцы стали накладывать трафареты на реквизированных машинах: МВД, КГБ…

Представляешь, едет пятисотый «мерседес», а у него на капоте корявыми буквами масляной краской начертано БК. Знаешь, что такое БК?

– Нет, – пожал плечами бизнесмен.

– БЕЙ КОММЕРСАНТОВ!

У Смита похолодела спина, он налил в рюмки до краев неразбавленный спирт и спросил ледяным голосом:

– А почему не БЕЙ КОММУНИСТОВ?

– Кишка оказалась тонка на поверку у новых русских. Сытость людей развращает, лень появляется. Да и извечная русская надежда на авось их на этот раз подвела. Большинство думали, что это очередная кампания либералов, на которую можно, как всегда, забить. А ребята-то серьезные пришли к власти, не шутили. Да и спецслужбы, как оказалось, не бездействовали в демократические-то времена. Где надо – досье на каждого имелось. Удар был резким и неожиданным. За пару недель процентов восемьдесят классовых врагов было нейтрализовано. Мы еще масла в огонь подливали. Газеты и телеканалы, которые остались, призывали граждан не сопротивляться закону, а наоборот, кто чувствует за собой вину за неправедно нажитые деньги, лучше пусть сам явится с повинной, тому снисхождение будет. И ты знаешь, многие верили, сами сдавались, валюту и драгоценности несли. Чувство жертвенности в нашем народе сильно развито. Как бараны, безропотно шли на заклание. Перед отделениями милиции выстраивались целые очереди из тех, кто хотел покаяться. И первое время таких на самом деле не расстреливали, а отправляли в лагеря. Потом, видно, некуда стало сажать, и независимо от того, сам ты пришел или привели тебя, всех расстреливали на общих основаниях.

– Неужели никто не сопротивлялся?

– Почему? Находились некоторые отчаянные головы. Кто успел уйти в леса, и сейчас еще понемногу шалят на дорогах, а кто пытался спрятаться в городе, тех давно уже всех отловили. Власти сумели заинтересовать стукачей. Бдительный сосед, вовремя сообщивший о классовом враге, получал долю из реквизированной собственности. Законную десятую часть. Доносительство стало национальной традицией.

У нашего народа в жилах такая течет кровь. Наибольшее удовольствие – насолить соседу. Если у тебя излишки жилплощади и ты не желаешь поделиться ими с государством, ты – тоже потенциальный враг. Если на женщине норковая шуба – в расход ее, буржуйку. Меня однажды на улице патруль задержал только за то, что я толстый. Не поверили революционные милиционеры, что в газете «Серп и Молот» может трудиться человек с такой буржуйской внешностью. Спасибо Надьке, вытащила меня из изолятора, а то худел бы сейчас на лесоповале или того хуже – рыб в Оби кормил бы. В этой стране, чтобы не свихнуться, надо быть законченным пофигистом. Пить и жрать, что дадут, ни о чем не думать, беспрекословно подчиняться начальству и быть морально готовым ко всему. Я уже и стал почти таким. А тут вдруг ты со своими размышлениями о судьбе российской. Эх, давай, дружище, лучше вздрогнем, чего душу-то травить!

Они выпили спирт оба до дна.

Австралиец даже не кашлянул, а влил в себя обжигающую гортань жидкость, словно употреблял ее ежедневно.

– Ну а как ты-то живешь? Не женился еще в третий раз? На какой-нибудь негритянке? – спросил убежденный холостяк Женька и похотливо захихикал.

– Было дело, – признался Георгий. – Но по расчету. Чтобы гражданство Австралии быстрее получить. Она врач. Зовут ее Джейн. Старше меня. Твоя ровесница. Даже не симпатичная. Сейчас работает в Казахстане, в миссии Красного Креста. Я ей заплатил десять тысяч долларов за фиктивный брак. Ей нужны были деньги, чтобы оплатить лечение матери в клинике. А потом мы подружились. Она оказалась прекрасным человеком. Я к ней привык. И разводиться теперь как-то жалко. Но все равно это не любовь. Или с возрастом она меняется? Вот своих российских жен я любил. А Наталью так до сих пор не могу забыть.

– Слушай! – воскликнул Евгений, словно вспомнил нечто очень важное. – А как там, в Австралии, вообще люди живут? Расскажи.

– Ну что тебе сказать, дружище? – ответил, раздумывая, мистер Смит. – На вид они, вроде бы, такие, как мы. Две ноги, две руки, два глаза. А вот внутри – другие. Мудрее, что ли? Конечно, не в плане богоискательства, философствования. Здесь нам равных на планете нету. А в обыденном, житейском смысле. Понимаешь, там многие люди уяснили для себя одну очень простую мысль – жизнь довольно-таки приятная штука, но очень короткая. И не стоит усложнять ее чем-либо. У меня есть много знакомых среди австралийцев, людей очень богатых. Но они почему-то не строят себе ни коттеджей, ни вилл, а самым обычным образом снимают квартиры в доходных домах. Я однажды поинтересовался у Джерри, моего адвоката, чем вызвано его такое поведение. И ты знаешь, что он мне ответил? Он, видите ли, не хочет беспокоиться о замене кранов, труб, ремонте кровли. Пусть это за него лучше делает управляющий доходным домом. А на свои собственные деньги, чем вкладывать их в недвижимость и становиться ее рабом на всю жизнь, он лучше попутешествует по миру, посмотрит, как другие люди живут. У русских же все наоборот. Других таких собственников, как мы, в мире нет. Здесь каждый стремится иметь все свое. Потому что никому, кроме себя, давно уже не верит. И вкалывает ради этого всю жизнь. А потом приходят товарищи из ЧК и национализируют все его добро. А сыновья вновь начинают все заново. Так и проходит жизнь у поколения за поколением. И нет просвета в этом круговороте. И я такой же. У меня сейчас столько денег, что на десять жизней вперед хватит. А я все, как видишь, мотаюсь по всему свету. Остановиться не могу.

– Слушай, а как ты влез в международный бизнес? Надька тебя таким крутым представила!

– Все очень просто. Я же последние два года российских реформ занимался нефтепродуктами. А когда эмигрировал, понял, что в Австралии такого бизнеса, как здесь, никогда не получится. Там надо что-то конкретное, полезное для общества делать. Воздушной кукурузой торговать, машины ремонтировать. А это не по мне. Размах не тот. Мне надо ворочать миллионами, чтобы железнодорожные составы стучали по рельсам и корабли бороздили океан, перевозя мой товар. Таким бизнесом в Австралии занимаются несколько очень серьезных фирм, и то, как правило, те, которые и производят этот самый товар. Рынок между ними давно уже поделен, туда не втиснешься. Да и кому я был нужен с жалкими ста тысячами долларов!

– Ух ты! У тебя уже тогда были такие деньги?! – восторженно воскликнул Женька.

– Чему ты удивляешься? – не понимая товарища, произнес австралиец. – Так когда-то приличная квартира в Обске дороже стоила! А для Австралии это вообще были не деньги. На пару лет скромной жизни едва хватило бы.

– Слушай, а ведь на самом деле было такое время! Тогда еще доллар у нас стоил от шести до тридцати рублей. В магазинах всего было завались. И без карточек, и без талонов! – мечтательно вспомнил Милославский. – А шахтеры железную дорогу перекрывали. Все им плохо жилось. Не знали тогда, что очень скоро за такие протесты новая народная власть их быстренько приструнит огнем из пулеметов и колымскими лагерями. Извини, я тебя перебил, старик. Ну и как же ты заработал свои миллионы?

Георгий смачно хрустнул соленым огурцом и продолжил свой рассказ:

– Убедившись окончательно, что на зеленом континенте ловить мне нечего, я плюнул на необходимый ценз оседлости (в Австралии эмигранты получают гражданство, лишь прожив там безвыездно не менее двух лет) и укатил во Вьетнам.

– Почему именно туда? – удивился Женька.

– Во-первых, я там был до этого. Еще работая в «Серпе и Молоте», я сопровождал делегацию обских промышленников в СРВ. Нас тогда встречали на самом высоком уровне. Я даже познакомился с председателем Торгово-промышленной палаты, членами правительства. А, во-вторых, недалеко от Сайгона в курортном городке располагалось представительство Восточной нефтяной компании, с которой я в свое время весьма тесно сотрудничал. Но и эта поездка могла оказаться безрезультатной. Вьетнамцы и наши бывшие соотечественники охотно угощались за мой счет в дорогих ресторанах, но дальше пустых обещаний дело не продвигалось. Никакой конкретики, сплошная болтовня. Как-то сидели мы в загородном ресторане на берегу Меконга. Это был мой прощальный ужин. Средства, которые я выделил на эту командировку, уже подходили к концу. И завтра я должен был улететь в Сидней. После сытного горячего ожидали десерт и потягивали по чуть-чуть дорогой французский коньяк. И вдруг со стороны реки я услышал чей-то крик о помощи. Я был выпивший и злой. От этой поездки я ожидал так много, а судьба вновь повернулась ко мне задом. Вообще-то я никогда не считал себя каким-нибудь благородным рыцарем. Наоборот, всегда стремился избегать драк и подобного рода приключений. А тут словно какая-то посторонняя сила заставила меня вскочить из‑за стола и перемахнуть через забор ресторана. Я оказался один на темном пустынном берегу тропической реки. Я пошел на стон потерпевшего, проваливаясь чуть ли не по колено в вязком речном иле. Пройдя несколько десятков метров, я обнаружил в зарослях бамбука два мужских силуэта в темной одежде, которые, молча, методично молотили ногами третьего, лежащего на земле человека в белой рубашке, на которой даже в темноте виднелась кровь. Человек катался по песку от одного громилы к другому, тщетно пытаясь прикрыть от ударов слабеющими руками свои почки и печень. Я вышел из зарослей и крикнул по-английски хулиганам, чтобы они прекратили это безобразие, иначе я вызову полицию. Громилы на секунду остановились, но затем, увидев, что я один, оставили свою жертву лежать в луже крови, а сами направились ко мне. При свете луны я увидел, как в руке у одного из них блеснул нож. Я оглянулся, пытаясь найти хоть какую-нибудь палку или камень, чтобы хоть немножко увеличить свои шансы на победу. И, о чудо, буквально у меня под ногами оказался большой черный пистолет. Видно, кто-то из них обронил его в драке. Я поднял его и навел на боевиков. Вид оружие не произвел на них ровным счетом никакого впечатления. Они продолжали приближаться. И я выстрелил. Попал в ногу одному из громил. А другой в это время взмахнул ножом, и я через мгновение почувствовал острую боль в правом плече. Рука с пистолетом опустилась сама собой. Я уже видел перед собой ухмыляющееся лицо крепко сбитого азиата, которое продолжало неумолимо наезжать на меня, и выстрелил прямо в эти наглые ухмыляющиеся губы. Вдруг такая же боль, как в плече, пронзила мою ногу. Я обернулся и увидел, что другой, раненный мною громила, приподнявшись на локте, целится в меня из пистолета. Но я выстрелил первым. И продолжал стрелять, пока в обойме не кончились патроны. И только потом рухнул на песок. Очнулся я в госпитале. На соседней кровати лежал худощавый вьетнамец с благородным, словно выточенным из камня, лицом и, улыбаясь, смотрел на меня.

– Как ваше здоровье? – спросил он по-русски.

– Вроде жив, – ответил я.

– Вы скоро поправитесь. Пулю из вашего тела уже извлекли. Операцию делал самый лучший здешний хирург. Он учился в Москве. Я вам очень благодарен. Вы спасли мне жизнь. Эти фанатики могли забить меня до смерти, – произнес вьетнамец.

– И опоздал на свой рейс в Сидней. Не думаю, что авиакомпания компенсирует мне стоимость неиспользованного билета, – раздраженно прошептал я.

– Не волнуйтесь, – успокоил меня незнакомец. – Я оплачу ваш билет и еще многое, что вы пожелаете.

Так я познакомилась с Туан Анем. Вьетнамцем, который родился и вырос в Камбодже, учился в Москве в Университете дружбы народов и затем дипломированным экономистом вернулся на свою родину восстанавливать ее разрушенную полпотовскими экспериментами экономику. Он уже тогда имел огромное влияние в Пномпене. Его сильно поддерживали вьетнамские власти. А через три месяца Туан Аня как компромиссную фигуру между красными кхмерами и сторонниками наследного принца утвердили исполняющим обязанности председателя правительства. Его мудрая, взвешенная политика примирила на время враждующие стороны, и в Камбоджу инвесторы стали вкладывать деньги. Началось массированное освоение богатейших природных запасов этой страны. А рулили в этом важном деле мы: премьер-министр и ваш покорный слуга.

– Ух ты! – Женька вновь не удержался от восклицания. – Прямо детектив какой-то. Ты об этом, старик, обязательно должен когда-нибудь написать. Может получиться настоящий бестселлер.

8. Back in USSR

Дорогие товарищи! Братья и сестры! Земляки! Центральный Комитет Фронта национального спасения неспроста принял решение широко, всенародно отметить эту годовщину образования Союза Советских Социалистических Республик! Именно для настоящего, прямого, живого общения с гражданами нашей, хочется все-таки верить, что великой, державы все члены Президиума ЦК разъехались в регионы. Чтобы, как сейчас мы с вами, посмотреть друг другу в глаза и определиться, наконец, как дальше нам спасать Россию-матушку!

Юрий Иванович Селин сделал паузу. Аудитория, битком набившая Большой концертный зал, поняла его и вознаградила аплодисментами.

– Юбилей Союза – для нас сейчас не просто историческая дата, лишний повод вспомнить о прежнем величии нашего государства, вспомнить и погоревать. Нет! Нет! И еще раз нет! Не будем мы больше лить крокодильих слез о прошлом! Мы должны делать будущее! Чтобы быть достойными потомками своих великих предков, оставивших нам в наследство огромнейшую и богатейшую державу, которую предыдущий антинародный режим разграбил, разворовал! Все, что веками накапливалось нашими пращурами, продажные демократы умудрились спустить за считанные годы. Какими наивными простаками нужно было быть, чтобы поверить елейным речам наших врагов, взять и подарить им половину Европы. Все наши прежние союзники и даже некоторые союзные республики – теперь члены НАТО. А как нам когда-то, перед выводом наших войск из Германии, на Западе клялись и божились, что НАТО никогда расширяться на Восток не будет. Да что там Европа! Мы половины России лишились ни за понюх табаку! Надо же, новое мышление! Партнерство во имя мира! Разоружение! Ну, разоружились. И что дальше? Украина – в НАТО. Молдавия, Казахстан, Узбекистан… Ни у казахов, ни у белорусов, ни тем более у русских, проживавших в бывших союзных республиках никто не спрашивает, хотят ли они становиться врагами великому русскому народу? Можно ли верить Западу?!

Зал заорал, заулюлюкал, засвистел.

Довольный произведенным эффектом оратор оскалился, налил себе в стакан воды из стоявшего на трибуне графина, выпил и продолжил:

– А как нас ограбили недавно! За какие-то мифические долги арестовали всю нашу собственность за рубежом, все наши банковские счета! А сколько наших судов арестовано в различных портах по всему миру! Страна, по сути, лишилась торгового флота. Вначале высосали все соки из России, а потом объявили ей экономическую блокаду! Нет, так дело не пойдет, господа империалисты! У вас этот номер не выйдет! Вы не держите своих обещаний, а почему мы должны их соблюдать? Россия – по-прежнему великая страна. С ней в мире должны считаться все. И мы заставим ВСЕХ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ уважать Россию!

Взрыв аплодисментов.

– Мы восстановим утраченные позиции! Границы Союза станут границами Новой России! Чего бы нам этого ни стоило. Пусть другие теперь проявляют благоразумие. Наше терпение лопнуло. РОДИНА ИЛИ СМЕРТЬ! Иного выбора у нас нет.

– Ура! Да здравствует Фронт! Да здравствует Селин! Виват, Россия! – слышалось со всех сторон.

Присутствующие рукоплескали стоя.

В президиуме тоже встали и продолжали хлопать в ладоши в унисон залу. Сизов незаметно наклонил голову к плечу стоящего рядом секретаря обкома по идеологии и прошептал ему прямо в ухо:

– Тебе не кажется, что твой родственник несколько переборщил? Ведь он сейчас практически объявил войну Западу?

Константин Евгеньевич продолжал усердно аплодировать и спокойно заметил:

– Ничего. Ему теперь можно.

В перерыве торжественного заседания к Веселому, по привычке поспешившему сразу в буфет, протиснулся через толпу Петр Павлович, помощник тестя, и отвел Костю в сторону для разговора.

– Наш-то всерьез решил Новый год здесь встречать. Ему, понятно, сейчас в Москву лучше не соваться. Чужими руками всегда легче жар загребать.

– Ты о чем это? – недоуменно спросил Константин.

– Не строй из себя дурачка. Мне Селин сказал, что ты уже в курсе. Но не об этом сейчас речь. Мы с ребятами тоже здесь по милости Юрия Ивановича застреваем. Новый год вдали от семьи, от детей, сам понимаешь, встречать нелегко. Хочется тепла, заботы и ласки.

– Я понял, Петр. Сколько тебе девочек в гостиницу прислать? Одну, две, три?

Веселый первый раз назвал помощника Селина без отчества. Тот это заметил, но проглотил, как должное.

– Обижаешь, Костя, – ответил московский гость тем же. – Если бы я был один. А нас человек пятнадцать наберется. Вчера еще пятеро охранников прилетело. Юрий Иванович – теперь большой человек. Ему много челяди полагается. Давай всех своих девчонок, Костик. Не мелочись!

– Да вы все и в доме-то не поместитесь. Он не приспособлен для такого количества гостей, – возразил Веселый.

– А я уже с вашим завхозом договорился. Нам целый обкомовский дом отдыха на Новый год отдают. Говорят, там сауна классная и бар отличный. Там мы поместимся?

– Поместитесь, – сказал Веселый и удрученно вздохнул.

Костя уже представил, как здорово оттянутся московские ребята с его девчонками, и позавидовал им. Ему же придется встречать Новый год, ублажая беременную жену. Вдобавок Таньке вчера неожиданно стало плохо. Ее вдруг вырвало. Она уже сутки ничего не ела и только допекала мужа охами и ахами, что скоро умрет.

– И сколько в твоей роте солдаток? – продолжал докапываться референт.

– Двадцать восемь, – признался Константин. – Только на твоем месте я бы всех не брал. Четверо девчонок – вообще новенькие, не проверенные. Могут быть всякие неожиданности.

Главный обский идеолог еще сам не успел попробовать новое пополнение и очень не хотел, чтобы кто-нибудь сделал это раньше его.

– Доверься мне, Костя, и, пожалуйста, позвони начальнику колонии, чтобы завтра часикам к шести вечера ВСЕ девчонки были в полной боевой готовности.

Веселый еще раз тяжело вздохнул и утвердительно кивнул головой.

– Какого черта вы задержали отгрузку металла?! Вы хотя бы представляете, какие это убытки?! Целый завод подготовился к работе в праздничные дни. Зафрахтовано судно. Кто возместит мне все эти потери? Я буду вынужден жаловаться в Министерство внешней торговли. Думаю, что после праздников я буду работать с другим человеком. Ничего хорошего не могу вам пожелать в Новом году. Прощайте!

Смит в сердцах бросил трубку на рычаг телефона. Весь его план рухнул в одночасье. И все из‑за любви россиян к праздникам. Кто бы мог подумать, что тридцатое декабря правительство объявит нерабочим днем! И ему не хватит буквально одного дня на таможенное оформление последней экспортной партии металла. В том, что это будет последняя партия, он уже не сомневался. Общение с Женькой Милославским окончательно убедило предпринимателя: никакой долгосрочный бизнес с современной Россией не возможен. Дай Бог быстрей унести ноги отсюда! Но и деньги терять не хотелось. Если бы ему удалось вытолкнуть из России эти десять тысяч тонн заготовки, то отправленное два дня назад из Сайгона в Находку судно с продовольствием по стоимости почти закрыло бы декабрьскую часть контракта. Он бы остался чуть-чуть должен россиянам. И на этом можно было бы поставить большую и жирную точку. Но из‑за этой задержки, наоборот, российская сторона теперь задолжала ему почти два миллиона долларов. Конечно, можно плюнуть на эти деньги. Даже его личная прибыль от этой сделки покроет возможные потери. И кто сказал, что с его исчезновением бывшие соотечественники сразу заблокируют выполнение договорных обязательств? Будь что будет.

Смит на мгновение представил растерянные лица Смердова и Оксаны, когда они утром первого января не застанут его в гостиничном номере. КГБ перетрясет весь город, всю область, объявит всероссийский розыск гражданина Австралии Джорджа Смита. Но его вообще уже не будет в этой стране. Он испарится из России. Он представил себе, как обрадуется мать, когда увидит их всех снова вместе в Павлодаре!

Правда, предстоит серьезный разговор с Джейн относительно его двоеженства. Но она тетка умная, знала, на что шла. Деньги за брак он ей заплатил, а больше ни на что она претендовать не может. И милосердная. Стиснет зубы, но все равно в лепешку разобьется, а поможет организовать въезд Натальи в Австралию.

Вот только два миллиона долларов! Туан Ань никогда не поймет этой его щедрости. Да и он сам не простит себе, если что. Наталья с Алешей и семьей Крутоложина как-нибудь сами переберутся через границу. Андрей гарантирует их безопасность. А он, Смит, какое он имеет отношение к их бегству? Никакого! Откуда ему знать, куда подевалась его бывшая жена с сыном? Может быть, с каким-нибудь мужиком сбежала! Сразу после Нового года отгрузит спокойно металл. И как белый человек, улетит в Москву. Отстегнет еще тысяч пятьдесят долларов заместителю министра внутренних дел и, сославшись на неотложные дела, махнет в Гонконг или Сайгон. А можно и сразу в Сидней, чтобы ускорить развод с Джейн.

– Ты чем так расстроен? – спросила вышедшая из ванной с полотенцем на мокрой голове Оксана. – Ты так ругался, что даже под душем слышно было. Что случилось?

– А ничего! – вспылил Георгий. – Если эти козлы в Новокузнецке меня собрались кинуть, то у них это не выйдет. Я буду жаловаться! До министров дойду, а найду на них управу!

– Зачем же до министров? – лукаво улыбнувшись, сказала женщина. – У тебя скоро будет возможность пообщаться с очень влиятельным человеком. Повыше министров.

И с некоторой досадой в голосе добавила:

– Тебя по настоянию Юрия Ивановича Селина приглашают встречать Новый год в семейном кругу супруги Веселые.

– Нет. Никуда я не пойду! – заупрямился Смит. – Мы с тобой договорились, что будем встречать Новый год вместе. И столик в ресторане уже заказали на двоих. Я уже настроился. Не пойду. Ни к Веселым. Ни к Селиным.

Это приглашение не входило в его планы. Особо романтических чувств он к своей попечительнице не испытывал, но в потайном кармане его парадного костюма лежало несколько таблеток очень сильного снотворного. Их он собирался незаметно подложить Оксане в бокал, и когда она уснет, слинять на КПП, где его будет ждать белая «Нива».

– Когда тебя приглашает один из лидеров Фронта, не принято отказываться, – тоном, не терпящим возражений, произнесла Оксана.

– А ты? Ты к ним пойдешь? – спросил Смит.

– К сожалению, меня не пригласили.

– Тогда и я не пойду, – как бы из солидарности отказался австралиец.

А может быть, из дома Веселого ему удастся дозвониться до Натальи и предупредить ее, что он с ними не поедет? Но как хочется увидеться с сыном!

Перед отъездом домоправительницы на рынок за продуктами к новогоднему ужину к ней в комнату спустился хозяин дома и, даже не ущипнув ее за попку, хотя они оказались наедине, каким-то незнакомым казенным голосом велел ей по дороге заехать в Дом иностранных специалистов и взять с собой Кузнецова-Смита.

– Убийца твоего мужа хочет откупиться от нас едой. Ему, видите ли, неудобно идти в гости с пустыми руками. Господин австралиец желает профинансировать наше застолье. Ты смотри, чтобы яду какого-нибудь не купил. С него станет, – строго наказал экономке Веселый.

Ольга фыркнула в ответ что-то нечленораздельное и стала прихорашиваться перед зеркалом.

Костя не выдержал и спросил:

– И для кого ты, интересно, такой макияж сделала?

– Мало ли вокруг свободных мужчин? – кокетливо ответила она.

Веселый позеленел от злости, повернулся и, скрипя зубами, вышел из комнаты.

В коротком песцовом полушубке и плотно обтягивающих стройные ноги гамашах Ольга, действительно, привлекала мужские взгляды. Водитель иномарки из обкомовского гаража, хохол с пышными усами и хитрыми глазами, невольно присвистнул, когда эта дамочка впорхнула на заднее сиденье его машины.

– Мне сказали, что с вами можно прокатиться до рынка? – ласково прощебетала она.

– Хоть на край света с такой принцессой.

Шофер, видать, парень был не промах по женской части и сразу поймал нужную нить разговора. В такой никчемной болтовне между мужчиной и женщиной содержание вообще не играет никакой роли. Можно нести несусветную чушь или обсуждать теорию относительности – все равно. Интонация, придыхания, восторженные и многозначительные взгляды куда красноречивее и честнее любых слов. Несколько минут общения со словоохотливым водителем, пока они ехали до гостиницы Смита, окончательно убедили Ольгу, что сегодня, в новогоднюю ночь, она наставит большущие рога своему благодетелю. Ей до такой степени осточертела его вельможная усталость, снисходительное позволение любить себя, что если бы этот усатый кот, буквально пожирающий ее глазами в зеркале заднего вида, предложил отдаться ему прямо сейчас, в машине, она бы ему не отказала.

– А вы не родственницей приходитесь Константину Евгеньевичу? – все-таки поинтересовался усач.

– Нет. Не родственницей. Всего-навсего вдова его бывшего телохранителя и помогаю ему по дому, – призналась Ольга.

Ее ответ воодушевил водителя.

– А мне придется всю новогоднюю ночь дежурить перед вашим домом. Приказ генерал-губернатора. Вдруг Юрию Ивановичу понадобится автомобиль, – посетовал шофер.

– Так заходите ко мне в гости. Я живу в комнате одна. Мне, правда, придется гостей за столом обслуживать. Но не все же время я буду стоять у них за спинами.

– Правда? – воскликнул хохол.

От радости он чуть не выпустил из рук руль, и машину сильно занесло на скользкой дороге. Он вообще заметно повеселел, и теперь его рот не закрывался ни на секунду.

– Ба! Знакомые все лица! – воскликнул иностранный гость, подсаживаясь в машину.

Он сел на заднее сиденье рядом с дамочкой. Они оказались знакомы. Шофер сразу как-то сник и прикусил язык.

– А ты все хорошеешь и хорошеешь! И вовсе не походишь на безутешную вдову, – Смит отпустил соседке дежурный комплимент.

Выражать соболезнования этой расфуфыренной моднице у него не повернулся язык.

Лицо Ольги зарделось румянцем, и она, прищурив свои лисьи глазки, проворковала:

– Вы тоже с возрастом стали интереснее, Георгий Константинович.

Шофер демонстративно кашлянул и спросил:

– Куда едем-то?

– Ой, здравствуйте! Извините, что сразу не поздоровался. Встретил старую знакомую, – по-дружески обратился к усачу Смит. – Я смотрю, вы уже на новой машине. Значит, ключи подошли.

– Ой, что вы! – настала очередь водителя расшаркиваться перед иностранцем. – Я и не знаю, как вас отблагодарить, господин Смит. Летает моя «Максимка», как ласточка. Видите, даже самого Селина доверили встречать. И все благодаря вам!

– Полноте! Не стоит благодарности. Всегда приятно помочь хорошему человеку, – сказал Смит и вновь увлекся общением с веселой вдовой.

Усач обиженно надул щеки и продолжал дуться, пока возле здания КГБ в машину не подсел Смердов и парочка немного поутихла. У переводчицы, похоже, сегодня был выходной.

На рынке – толчея. Большую часть торговых рядов снесли. Предпринимателей как класса, больше не существует, некому официально торговать. На их месте теперь рядовые безработные граждане, как в старые застойные времена на барахолке, ходят по кругу, толкаются и показывают друг дружке из-под полы каждый свой товар.

Чего у них только нет! Вот мужичок воровато выставил напоказ из-под тулупа промасленную турбину для дизельного двигателя. Тетка кутает в шаль мяукающих и дико озирающихся по сторонам персидских котят. Подростки перебегают стайкой и суют прямо под нос прохожим черно-белый порнографический журнал в глянцевой обложке. Бабушка, божий одуванчик, отчаявшись выменять на еду вязаные шерстяные носки, со слезами на глазах тщетно пытается пробиться к выходу. У забора наяривает на гармошке «Отпустите меня в Гималаи» голубоглазый, русоволосый инвалид без обеих ног в армейской фуфайке, ветеран последней чеченской кампании. Но редко кто подбросит ему в лежащую на снегу шапку медную копейку.

Еда пользуется особым спросом. На банку тушенки можно выменять почти новые ручные часы, а на две – даже швейцарские. Приличные мужские зимние сапоги стоят два килограмма сахара или пять килограммов муки. Женские сапоги – в полтора раза дороже. Самый неходовой товар – это книги. Их берут только на растопку. Если это, конечно, не труды классиков марксизма-ленинизма и их современных последователей. Ими никто не рискует торговать. Потому что много могут дать. Лет десять, не меньше. За мешок сахара можно выменять десятилетние «жигули». Рис тоже высоко котируется.

Одна дама интеллигентной наружности предлагала продавцу, здоровенному детине с круглой харей, телевизор Samsung за мешок риса, а тот не согласился. Просил прибавить еще видеомагнитофон. Смит невольно прикинул в уме, сколько бы он смог заработать, если бы власти разрешили ему самому реализовать в России сухогруз, который плывет сейчас в Находку, доверху набитый продовольствием. Тогда уж точно, можно было бы обеспечить своих потомков на десяток поколений вперед. Он-то, наивный, полагал, что это он наваривается в этой сделке больше всех, но, оценив рыночную ситуацию в Обске, почувствовал себя обманутым.

Невидимая стена разделила мясной павильон на две совершенно разные половины. Налево пройти вообще было невозможно. Плотная людская толпа кулаками и матами выталкивала любого, кто пытался втиснуться в нее.

– У меня 581‑й номер. Я еще вчера утром записывалась! – пыталась перекричать ревущую толпу сухонькая седая женщина, судорожно выпячивая вперед ладонь с какой-то синей кляксой.

Но ее никто не слушал. Толпа продолжала давиться. Редкие счастливцы проползали, кто под ногами, а кто выходил из столпотворения прямо по головам, прижимая к сердцу, как реликвию, целлофановые пакеты с говяжьими костями и субпродуктами. Им удалось купить мясо за бумажные рубли!

А справа рынок жил своей обычной жизнью, как прежде. Только покупателей почти не было. Скучали продавцы. На прилавках все, что душа пожелает. Свинина, телятина, говядина, печень, языки, птица, мед… Гречишный, липовый, цветочный…

На входе в эту часть рынка дежурил вооруженный автоматами милицейский патруль. И когда Смит уверенной походкой направился к торговым рядам, милиционеры хотели его остановить, но вперед выдвинулся Смердов, показал им свое удостоверение, и экономку с иностранцем допустили к еде.

– Оля, а ты случайно не знаешь, почему, когда к власти приходят коммунисты, в первую очередь с прилавков исчезает рыба? – задал провокационный вопрос австралиец и, не услышав от нее вразумительного ответа, продолжил. – Раньше, при советской власти, кроме минтая и скумбрии в магазинах ничего не было. Сейчас на рынке только одна щука и карась. А где же горбуша, кета, осетр? Неужели все съели ваши партийные вожди?

Экономка улыбнулась и сказала:

– У нас дома есть и кета, и осетрина. Константин Евгеньевич откуда-то привез. А вот мясного прикупить не мешало бы?

– Как насчет гусика? – облизнув губы, размечтался Смит. – Гусь, запеченный с яблоками, – это же настоящая песня, поэма. В Австралии всегда подают к рождественскому столу запеченную индейку. Но можно и гуся. Ты не поверишь, Оленька, но я за целый месяц своего пребывания в России ни разу не ел домашней еды. Как мне осточертела эта буфетная и ресторанная пища!

– Я вас прекрасно понимаю, Георгий Константинович. Только гуся все-таки лучше фаршировать гречневой кашей, а не яблоками. Это утку принято запекать с яблоками.

Ольга вдруг увидела, что несколько человек из толпы прислушиваются к их гастрономическому разговору и бросают на них косые, исполненные лютой ненависти взгляды. Она сразу осеклась и спросила мужчину:

– У вас как с финансами?

– Нет проблем! – хвастливо произнес заморский гость.

Она удивленно приподняла брови, но снова ничего не сказала, а бизнесмен самоуверенно направился в мясной ряд.

– Так, голубчик, взвесь-ка мне, пожалуйста, вот этого гуся, а также вот этот кусочек свиного филе и вот эту телятинку без костей. А еще я возьму пару языков на заливное. Одобряешь?

Продавец в надвинутой на самые глаза нутриевой шапке удивленно захлопал глазами.

– Сколько с меня? – по-хозяйски спросил Смит.

– Одиннадцать рублей, – заплетающимся языком вымолвил мужик.

– Всего-то, – обрадовался иностранец, протянул полтинник. – Сдачи не надо. С Новым годом!

С чувством переполнявшего его собственного достоинства он взял с прилавка пакеты с покупками, повернулся и собрался уходить. Как вдруг, откуда ни возьмись, у только что раболепствующего перед ним продавца прорезался командный голос.

– Стоять! – рявкнул он, как сержант второго года службы.

Смит невольно замер.

Продавец ловко перепрыгнул через прилавок и оказался уже перед ним. Его красное от гнева лицо не предвещало иностранцу ничего хорошего.

– Ты чего, фраер, ваньку валяешь? Дураком прикидываешься? Я же тебе ясно русским языком сказал. Одиннадцать рублей ЗОЛОТОМ! А не этих дурацких фантиков. С этими бумажками иди вон туда, – он показал рукой на давящихся за костями людей. – А мне, будь любезен, заплати деньгами. Тебе же жалованье, поди, золотыми выплачивают. Вот и я хочу за свою работу нормальные деньги получить. Ты не смотри, что я из деревни. У меня брат в вашем ведомстве работает. В обиду не даст. Конечно, набрал ты на генеральскую зарплату. А сам, небось, майор всего! – продолжал наезжать продавец.

Но в его голосе уже не было прежней ненависти и злости.

– Если денег не хватает, выложи что-нибудь. Может быть, тогда уложишься. Гусь – пять рублей, мясо – по два и языки – по рублю каждый, – разъяснил блатной рыночный торговец, не желая совсем упустить крутого покупателя.

– Извини меня, приятель. Я не хотел тебя обидеть. Понимаешь, я уже давно не живу в России. А живу в Австралии, в Сиднее. Я здесь в командировке. И застрял, понимаешь, на Новый год. А меня, как на зло, в гости пригласили очень важные люди. Неудобно идти в гости с пустыми руками. Ты мне не веришь? Так я тебе паспорт могу показать.

Смит вынул из внутреннего кармана синюю книжицу и помахал ею перед носом у продавца мясных деликатесов.

Тот по-крестьянски плюнул на ладони, растер слюну, вытер руки вафельным полотенцем, недоверчиво взял диковинный паспорт и, увидев в нем фотографию покупателя, отходчиво сказал:

– И на самом деле австралиец!

Почувствовав перемену в его настроении, Джордж решил не упустить шанс:

– Если бы я знал, что у вас такие проблемы с едой, я хоть консервов из кенгуру с собой захватил.

Он в очередной раз убедился, что слово «кенгуру» производит на россиян какое-то особенное, магическое воздействие. Они умиленно представляют себе этого грациозного, прыгающего с детенышем в сумке зверька и тут же добреют на глазах.

– Как видишь, мне золотые по штату не положены. Но я бы мог заплатить тебе валютой. Долларами, например.

Нутриевая шапка трусливо затряслась.

– Ну и что же мне теперь, голодному, что ли, встречать Новый год? – не унимался Смит.

Ему ужасно не хотелось расписаться перед Ольгой в собственном бессилии.

– Понимаете, за доллары – у нас тюрьма, – отнекивался торговец. – Хотя мой брат ездит иногда по работе в Китай. Он привозит оттуда разные хорошие вещи. Вот если бы у вас были юани, я их, может быть, и взял бы.

– Дружище, нет ничего проще! – обрадовался иностранец, извлекая из кармана дубленки толстый бумажник. – Я часто бываю в Гонконге, то есть в Сянгане. Юань – моя вторая валюта. Трех тысяч достаточно?

– Что вы, конечно! – обрадовалась нутриевая шапка. – Только сдачи у меня не будет.

– Оставь себе, старина! – Смит снова вошел в роль щедрого миллионера и вальяжной походкой направился к поджидавшей его Ольге.

– Вот я только не знаю, юань – валюта или нет? – размышлял вслух деревенщина, крутя в руках чужие деньги. – Американцы – наши враги. Значит, у них валюта. А китайцы – пока друзья. Значит, у них – просто деньги. А за деньги торговать можно, – успокоил он сам себя.

А в уме уже прикидывал, что на эти деньжищи брат сможет купить ему мини-трактор, да еще на одежду останется.

Но старшему лейтенанту Смердову законность его действий внушала большие сомнения. Поэтому он кивком подбородка указал начальнику патруля на нутриевую шапку. Милиционеры, шаркая сапогами, двинулись в мясной ряд.

Андрей Александрович Крутоложин до семнадцати лет прожил в деревне, потом приехал в город, поступил в педагогический институт и после его окончания получил диплом преподавателя физического воспитания. Но в школе ему работать не пришлось.

В ресторане, где молодые специалисты обмывали дипломы, случилась драка. Спортсмены против азербайджанцев. Администраторша вызвала милицейский наряд. Андрей настолько увлекся силовым выяснением отношений, что не сразу заметил появление людей в форме. А когда понял, было уже поздно. Один из ментов, подвернувшийся ему под руку, валялся на полу, обхватив руками челюсть. И хотя Крутоложин был мастером спорта по легкой атлетике, зато входил в олимпийский резерв сборной Союза, и удар у него был поставлен что надо. Милицейская челюсть оказалась сломанной.

Начальник районного отдела внутренних дел, куда доставили участников драки, после установления личностей задержанных вызвал к себе уже протрезвевшего к тому времени Андрея и поставил его перед выбором: либо он получает годика три исправительных работ, либо поступает на службу в органы. В РОВД был жесткий дефицит офицерских кадров. Подавляющее большинство людей с высшим образованием чурались милицейской карьеры. Даже под давлением партийных органов старались любым способом увернуться от подобной перспективы.

Но у Андрея выбора не было. И его вскоре отправили в Высшую школу милиции, поднимать свой новый профессиональный уровень.

Крутоложин нашел способ совместить милицейское звание и занятия спортом. Он стал выступать на соревнованиях за общество «Динамо» и вскоре стал тренером по легкой атлетике. Так он дослужился до капитана милиции. А потом в России начались смутные времена.

Природа наделила его не только отменным здоровьем и богатырской силой, но и твердым, решительным характером, железной волей и мужицкой сообразительностью. К тому же по натуре своей он был прирожденным лидером. Андрей быстро осознал, что ни спорт, ни охрана общественного порядка не принесут ему того количества материальных благ, которых, по его мнению, он заслуживал. И вскоре он сколотил из своих питомцев, которых тренировал, крепкую команду, занимавшуюся оказанием защитных и охранных услуг коммерческим структурам. Обские авторитеты с неодобрением встретили появление конкурентов. И между ними начались разборки. В итоге Крутого тупо сдали ментам.

В новостях на одном из телеканалов даже сообщили, что тогда-то в таком-то месте задержан не кто-нибудь, а руководитель организованной преступности Сибири и Дальнего Востока капитан милиции Крутоложин. После такой рекламы даже отъявленные уркаганы в общей камере СИЗО встретили его с некоторым уважением. Ну и что, что бывший мент. Менты тоже разные бывают. Перед его поступлением только что осудили и отправили в зону такого же капитана, разрядившего всю обойму из табельного ПМ в начальника райотдела.

Крутой в отношениях с сокамерниками вел себя ровно, с достоинством, ни к кому не придирался, но и себя в обиду не давал. На вопросы отвечал коротко и немногословно. Каждое утро, раздевшись до пояса, он делал зарядку, и все обитатели камеры видели, как вздымались его горы мышц. Но когда ему приносили передачу с воли, он, как нормальный фраер, делился честно со всеми.

Через месяц его выпустили, но и этого срока для Андрея оказалось достаточно, чтобы понять, что жиганская жизнь не для него. Из милиции, правда, пришлось уйти. Но это и к лучшему, решил он, буду заниматься бизнесом, честно зарабатывать деньги.

Он стал гонять иномарки из Эмиратов. Брал с клиента предоплату, летел в Дубаи, выбирал нужную тачку, затем на пароме через Персидский залив, а потом уже своим ходом, вначале через Иран, потом через бывшие советские среднеазиатские республики, через весь Казахстан – в родную Сибирь.

Андрей работал один. Редко когда случалось встретить попутчиков, таких же перегонщиков, как он. В ту пору на дорогах было очень неспокойно. А новенькая иномарка, нигде не стоящая на учете, – вообще самый лакомый кусок для дорожных пиратов. Но в душе у Андрея не было даже намека на страх. Он свято верил в свою звезду, в то, что с ним никогда ничего дурного не случится, а если и возникнут трудности, то он всегда сможет из них выкарабкаться.

Но и в этом бизнесе ему не удалось избежать криминала. Оказалось, что самое главное здесь не в том, чтобы дешево купить автомобиль, с минимальными затратами пригнать его, а в том, как пройти таможню. Если по закону, то он будет стоить столько, что его ни один здравомыслящий человек не купит, а если в обход закона, то и детишкам на молочишко чего-нибудь останется.

И вновь все пошло по старому кругу. Взятки, продажные менты, разборки… Бизнес ширился, крепчал. Мышковать Андрей вообще не умел. Уж любить – так королеву, воровать – так миллион. Однажды чеченцы ему назначили стрелку за мостом на заправке, где решили его грохнуть, чтобы спрятать концы в деле с партией контрабандных джипов. Крутой на стрелку не приехал. У него вообще было дьявольски развито предчувствие опасности, какой-то не человеческий, а звериный, первобытный инстинкт самосохранения. Он бросил автомобильный бизнес и исчез на какое-то время из города вообще.

Вскоре Андрей примкнул к одной офшорной компании, промышлявшей перепродажей нефтепродуктов. Его привлек давнишний знакомый еще по милицейской службе Игорь Самохвалов, который и возглавлял эту контору. А коммерческим директором в ней работал Георгий Кузнецов. Первым заданием на новом месте у Андрея было, конечно же, выбивание долгов с одной кемеровской фирмы, не желавшей по-хорошему оплачивать две тысячи тонн бензина. Долго пришлось повозиться Крутому с кемеровчанами, но долг они возместили до копейки. Остальных своих кредиторов эта фирма кинула, объявив себя банкротом.

В дальнейшем Крутоложин возглавил службу безопасности в этой маленькой нефтяной компании. И хотя эта служба состояла из одного человека – непосредственного ее начальника А. Крутоложина, но деньги в обороте защищала немалые. И, наверное, впервые в своей трудовой биографии Крутой не смог подчинить себе свое новое окружение. Уж больно любопытные, характерные персонажи подобрались здесь!

Игорь Самохвалов – директор компании – никогда не говорил слова «нет». Постоянно улыбающийся, он производил впечатление простоватого, со всем соглашающегося человека. Однако за этой внешней маской благодушия скрывался очень жесткий и расчетливый делец, который никогда своего не упускал. Он мог быть милым собеседником, особенно с женщинами, говорил о всяких пустяках и, как бы мимоходом, касался наиболее важного момента, ради чего, собственно, и велся весь разговор, и собеседник (или собеседница), усыпленные его риторикой, вынужденно принимали его точку зрения и поступали так, как он этого хотел. Но если кто-нибудь, особенно в сфере бизнеса, продолжал настаивать на своем мнении, Игорь все равно делал по-своему, иногда даже доходя до полного разрыва отношений с упрямым клиентом.

Кузнецов был в компании генератором идей. Среди необозримого океана возможностей он мог выделить несколько, на его взгляд, наиболее важных звеньев, связать их между собой предпринимательской логикой так, чтобы какой-то товар (в основном нефтепродукты), пройдя несколько этапов превращений, в итоге обретал вид конкретного числа, с как можно большим количеством знаков, на банковском счете. Крутоложин помогал ему осуществлять оперативную разработку проблемы. А Самохвалов делил заработанные ими деньги, при этом ни в коем случае не обижая себя.

Однажды дождливым осенним вечером Крутоложин и Самохвалов сидели в сауне в загородном доме Игоря и вели не очень-то веселый разговор.

– Я на днях письмо от Георгия из Сиднея получил, – сказал хозяин, плеснув на каменку ковш кипятка.

В парилке сразу стало нестерпимо жарко, но мужики, и до этого уже изошедшие потом, казалось, не обратили на жар никакого внимания.

– И что пишет наш австралиец? – спросил Андрей.

– Разное. Что получил, наконец-таки, вид на жительство, что снимает жилье на берегу океана. Ведет теперь здоровый образ жизни. Каждое утро бегает по пляжу и плавает в океане не меньше чем по полчаса. Ходит на курсы английского. Но с бизнесом, похоже, у него там проблемы. Свое дело не рискует открывать. Пишет, что большая конкуренция, легко можно прогореть. Работу хорошую найти сложно, но можно. Но он пока не ищет. Деньги еще есть. Познакомился с некоторыми бывшими соотечественниками. Все пристроенные. Но тоска по родине многих мучает. Его тоже. Пишет, что готов полжизни отдать за глоток сибирского воздуха.

– Мало, – ответил Крутой. – Сейчас с него за такое удовольствие новая власть потребует всю жизнь, целиком, без остатка. Если будешь отвечать ему, передай от меня поклон и что я снимаю шляпу перед его интуицией. Даже я не почувствовал, что так повернутся события. А он точно просчитал ситуацию и слинял. Пусть сидит в своем Сиднее и не рыпается.

Я бы тоже сейчас с превеликим удовольствием побегал по пляжу. Но, видно, не судьба.

– Слышал, вчера в аэропорту при посадке на московский рейс настоящий шмон устроили? Многих арестовали.

– Да, там уже давно нашего брата пасут. Ты разве об этом не знал? Надо быть последними идиотами, чтобы решиться драпать самолетом! Люди сами лезут тигру в лапы. Нет уж, я, если и соберусь сматывать удочки, то только поездом. До Новосибирска можно добраться проселочными дорогами. А там узловая станция, поездов через нее проходит множество. За всеми пассажирами не уследишь, – высказал свое мнение Андрей.

Самохвалов тяжело вздохнул и произнес:

– Эх, раньше нужно было уезжать. Считай, весь мир с семьей исколесил. Только в Антарктиде не был. Кажется, совсем недавно мы бродили по Нью-Йорку, ужинали на Брайтоне. Там по-английски-то никто и не говорит. Русскоязычного населения в одном Нью-Йорке больше восьмисот тысяч человек. Знакомые предлагали: оставайтесь. Наймете адвоката. Рано или поздно получите грин-карт. Представляешь, там простой водитель большегрузного грузовика в месяц имеет четыре штуки баксов! Я бы запросто согласился. Но Ирина моя, как всегда, заупрямилась: детям скоро в школу, а дом, а машины? Теперь будет и школа, и дом, и машины! Сейчас волосы на себе рвет, какая же я была дура! Но поздно. Поезд, как говорится, уже ушел.

– А по мне лучше в лес уходить, – вставая с деревянного полка, сказал Крутоложин. – Тайга – большая. Охотничьих заимок в ней не перечтешь. Отсидимся месяц, другой, глядишь, национальные спасители душеньку отведут и поубавят свой революционный пыл. А потом, когда все уляжется, осмотревшись, можно будет и вернуться. А если нет, так еще мой дед на тракте с кистенем пошаливал, обозы грабил. Можно и его опыт взять на вооружение. Сытая жизнь на чужбине не по мне. Вон даже Жорка плачет, домой хочет. А я вообще там загнусь. Это – моя земля. Я на ней вырос, на ней и умирать буду.

С этими словами бывший атлет вывалился из парилки и с грохотом нырнул в оборудованный сразу за дверью небольшой бассейн.

– А дети где будут учиться? – спросил Самохвалов, переминаясь с ноги на ногу у кромки.

– Если позволят обстоятельства, будут ходить в какую-нибудь деревенскую школу. А нет – сами будем учить. Ты будешь менеджмент преподавать, а я – физкультуру. Наши жены домоводству их научат. А самое главное – освоят науку выживания.

Из прихожей послышался долгий настырный звонок. Дверь в сауну приотворилась, и в образовавшемся проеме показалось испуганное лицо жены Самохвалова Ирины.

– Игорь, – позвала она мужа. – Там какие-то мужики в камуфляжной форме с автоматами.

Не стесняясь присутствия жены, хозяин дома голышом вылез из бассейна и, натягивая на себя шорты, спросил:

– Сколько их?

– Я не рассмотрела по монитору. Но не один. Это точно.

– Девочки где?

– Они пошли в лес. Свете по ботанике задали собрать гербарий. А Валя вызвалась ей помочь. Но, видно, под дождь попали. Отсиживаются где-нибудь. Если…

Ирина сама испугалась своего предположения.

– Дай карабин, – скомандовал муж.

Женщина бережно вынесла из прихожей оружие и подала ему. Звонок вновь запищал.

– Сейчас, сейчас, нетерпеливые мои, – бормотал Игорь, надевая шлепанцы.

Он так и вышел во двор с голым торсом, в одних шортах и шлепанцах, поигрывая карабином в руках, как всегда, до бесконечности уверенный в себе.

Через распахнутую в предбаннике форточку Крутоложин отчетливо слышал, как хозяин окрикнул нежданных гостей:

– Кто там?

– Глава поселковой администрации, – послышалось из‑за глухого забора. – Тут товарищи из милиции хотят сличить номер вашего джипа.

Андрею в окно было хорошо видно, как Самохвалов отворил калитку и запустил пришельцев во двор. Зашли четверо. Поселковый староста и трое автоматчиков в пятнистом обмундировании.

– Ключи и документы на машину. Быстро! – приказал старший.

– А по какому, собственно, праву? – оторопел хозяин.

– Здесь вопросы задаю я! – крикнул автоматчик. – Ваша машина национализируется по праву революционного времени.

– Перебьешься, экспроприатор, – сгрубил Самохвалов. – Я сам в прошлом работник правоохранительных органов и прекрасно знаю, что на любую выемку требуется санкция прокурора.

Человек в камуфляже привычным взмахом руки вскинул свой АКМС, и, прежде чем коммерсант успел подумать о самообороне, его большое накачанное тело по диагонали – от плеча до бедра – было перерезано автоматной очередью. Пули прошили его насквозь. Крутоложин увидел и на всю оставшуюся жизнь запомнил, как на спине у его товарища, пока он не упал, образовались и разрослись три кровоподтека. Умирающий окинул удивленным взглядом своих убийц, потом, уже падая, свой сверкающий лаком деревянный терем с резными окнами и кроны могучих сосен, уходящих высоко в небо.

Ирина дико заголосила:

– Игорь!!!

Она бросилась с крыльца к мужу, но, увидев вблизи его бездыханное тело, как подкошенная, рухнула рядом с ним на асфальт.

– Тащите бабу в дом, – приказал своим подручным старший. – Попользуемся ей хоть напоследок. Чего добру зазря пропадать.

– А они еще электроэнергию у государства воровали. Подговорили электрика, и он им специальное устройство поставил: нажмешь кнопку – и счетчик в обратную сторону крутит. Его сауна жрала электричества ого-го сколько, а покойный платил сущие гроши, – приговаривал сельский глава, едва поспевая за бравыми вояками, под руки тащившими в дом потерявшую сознание Ирину.

Наверное, первый раз в своей жизни Крутой испытал настоящий страх, животный, первозданный. Как, оказывается, все просто. Только что был человек, они парились вместе, плескались в бассейне, строили совместные планы на будущее, и нет его больше. Он стоял ни жив ни мертв за дверью предбанника и краем глаза наблюдал, как в сауну зашел автоматчик. Заглянул в парилку. Убедившись, что в ней никого нет, сорвал с вешалки его, Крутоложина, одежду – джинсы, футболку и кожаную куртку. Вывернул все карманы, какие можно было вывернуть, удовлетворенно подбросил на ладони туго набитый купюрами бумажник, не обратив внимания на то, чьи в нем водительские права, и, довольный, вернулся в дом к другим мародерам, забрав одежду с собой.

– Деньги, деньги ищите! – науськивал грабителей бывший председатель сельсовета. – У него их должно быть много. Он много воровал.

– А-а-а! Падла! – раздался истошный вопль взвывшего от боли мужчины.

И оглушительно затрещала еще одна автоматная очередь.

Затопали сапоги. Затем Крутой услышал разговор.

– Ты что, не мог пристрелить ее в другом месте? Всю кровать испачкал. Такую мебель теперь нигде не купишь. Испанская. А ну быстро сваливай ее на пол, пока матрац кровью не пропитался, – приказал старший.

– Эта сука мне все яйца своей коленкой отбила. Не стерпел я, – превозмогая боль оправдывался насильник.

– Вы сильно не переживайте о потере, – приговаривал местный провокатор. – У них еще две дочки имеются. Старшей уже лет пятнадцать будет. В самый раз пользоваться начинать.

Услышав эти слова, Крутоложин обрел чувство реальности. Девочки. Света и Валя. Надо хоть их спасти. Родителям все равно ничем уже не поможешь. У него тоже была дочь. Валина ровесница.

Андрей тихо, по-кошачьи, снял с вешалки махровый халат Самохвалова и незаметно юркнул в прихожую. Здесь, к его счастью, никого не было. Мародеры орудовали в комнатах, переворачивали мебель, вытряхивали все из шкафов в поисках тайника, где должны были, по словам деревенского осведомителя, храниться сотни тысяч долларов. Он подобрал с пола Иринин дождевик и, как был, босиком вышел во двор, обогнул лежащее на асфальте тело своего компаньона и пошел подальше отсюда по холодной осенней грязи.

У развилки, где проселочная дорога, ведущая к дому Игоря, сливалась с шоссе, он встретил девчонок. Они брели по лужам, укрывшись под одним зонтиком, и внимательно рассматривали собранные листья, потому не сразу заметили его. А когда увидели, то дружно захохотали.

– Дядя Андрей, вы в папином халате и мамином дождевике похожи на привидение, – сказала старшая, Валентина.

Он молча подошел к девчонкам, обнял их и твердо сказал:

– Вы сегодня будете ночевать у нас.

– Ура! – радостно закричали девочки.

– А папа с мамой нас отпустили? – спросила послушная Света.

– Думаю, они бы не возражали, – ответил дядя Андрей.

– А где они? Дома? – задала вопрос Валя. – Я схожу домой. Надо взять учебники и тетради. Чтобы завтра утром сразу от вас пойти в школу.

– Туда нельзя, девочка. Там милиция, – сказал Крутоложин.

– А что случилось? – встрепенулись они.

– Ничего страшного, – соврал он. – Папин джип оказался в розыске. Они уехали выяснять, как это случилось.

– Вечно у них с машинами что-нибудь случается, – проворчала младшая.

Вечером, когда девчонки, вдоволь насплетничавшись, улеглись спать, Андрей, несмотря на протесты жены, решил вернуться в дом Самохвалова. С большим трудом ему удалось поймать частника, согласившегося за блок сигарет отвезти его за город.

Ни в окнах, ни во дворе свет не горел. Это его успокоило. Он двинулся дальше и в темноте чуть не запнулся об Игоря. Он лежал на том же самом месте, что и вечером, только вокруг его тела уже успела засохнуть кровавая лужа. Крутой взвалил на себя бездыханного товарища и оттащил его на газон. Затем, крадучись, поднялся на крыльцо.

В доме тоже было тихо.

Он не стал зажигать свет и двигался по коридору вдоль стенки, то и дело в темноте натыкаясь на валявшиеся повсюду предметы. Так он добрался до спальни. Свет полной луны, проникавший через незашторенное окно, щедро освещал всю комнату, и даже за кроватью на полу можно было разглядеть контуры полуобнаженного тела. Ирину он взял на руки, кое-как протиснулся с ней через заваленный коридор, вынес из дома и положил рядом с мужем на траву.

Ворота гаража были широко распахнуты. Ни джипа, ни спортивной машины, на которой ездила Ирина, в нем не было. Крутоложин впотьмах отыскал штыковую лопату и вернулся на лужайку. Он не стал рыть глубокую могилу, но все равно провозился с похоронами не меньше двух часов.

Закончив работу, он присел на завалинку рядом с земляным холмиком и впервые после приезда сюда закурил. Вдруг со стороны улицы послышался какой-то скрип, наподобие звука, который издают несмазанные дверные петли. Андрей быстро затушил сигарету и спрятался за могилой. Калитка отворилась, и в нее вкатилась треугольная тачка, какие обычно используются на стройках для подвозки раствора. Тачкой управлял невысокого роста сгорбленный мужчина. Рядом с ним семенила полноватая женщина в спортивной куртке с накинутым на голову капюшоном.

– Пока я буду грузить тачку, ты отнесешь домой видак и музыкальный центр. А то вдруг менты раньше времени вернутся. И хотя они мне за информацию о богатеях обещали премию, всякое может случиться. Сейчас никому верить нельзя, – наставлял жену глава местной администрации.

Его противный фальцет Крутой узнал бы из тысячи голосов.

Дождавшись, когда навьюченная женщина скрылась за калиткой, Андрей поднялся в дом. Он уже не скрывался, а шел уверенным шагом, не обращая никакого внимания на скрип половиц под ногами.

Из сауны высунулась острая, как у хорька, мордочка старосты.

– Уже приехали? – спросил он прежде, чем мощный удар ногой в грудь откинул его назад. Деревенский глава упал на кафельный пол, переворачивая кресла и стол из белого пластика.

– Вы меня с кем-то спутали. Я не хозяин этого дома, – промямлил он, пытаясь подняться.

Но Крутой нанес ему еще один удар ногой – в челюсть. Мужичок завопил от боли.

– Я тебя, суку, ни с кем не спутаю, – сказал Андрей и подтащил окровавленного старосту к краю бассейна.

– Смотрю, ты уж больно разгорячился приватизацией чужого добра, дядя. Не мешало бы остудить твой пыл. Чтоб другим неповадно было, – приговаривал бывший спортсмен, клоня испуганную до смерти рожу провокатора к желтой водяной глади, на ней еще плавали березовые листья с веников, которыми совсем недавно парились друзья.

Крутой приложил еще одно усилие, и голова старосты ушла под воду. Пару минут тот пытался освободиться, дергался, извивался, но железная хватка не выпускала его наверх, к воздуху, и вскоре он обмяк. Убедившись, что виновник гибели Игоря и Ирины мертв, Андрей вытащил за веревку пробку, и вода начала уходить из бассейна. Когда показалось дно, он спрыгнул вниз и, простучав несколько плиток на дне, нашел то, что искал. Одна из керамических плиток легко вынулась, а под ней оказался герметичный сверток из толстого полиэтилена. Это были доллары. Десять туго перетянутых резинками вдоль и поперек пачек по сто долларов.

Андрей бросил сверток в целлофановый пакет и поспешил покинуть дом. Больше делать ему здесь было нечего.

Валя и Света Самохваловы поселились в квартире у Крутоложиных. Тетя Клава, жена дядя Андрея, почему-то не выпускала их из дому, даже просто на улицу, погулять. На вопросы девочек, где их мама и папа, взрослые отвечали уклончиво, мол, их задержали в милиции, потому что машина значилась в угоне, но их родители не виновны, скоро все выяснится и их отпустят. Ни у Андрея, ни у его жены язык не поворачивался сказать детям правду. Даже телевизор им смотреть не разрешалось, одни только видеофильмы.

Прошла неделя. И как-то вечером Люда, дочь Крутоложиных, собралась в гости к своей подружке за новой партией видеокассет в соседний дом через дорогу, и Валентина упросила тетю Клаву отпустить ее вместе с Людой. Дяди Андрея дома не было. И хотя он сейчас нигде не работал, но все равно надолго уходил из дома и возвращался поздно, расстроенный и злой.

– Долго не засиживайтесь. А когда будете выходить из гостей, позвоните домой. Я вас встречу, – наказала мать.

Крутоложин сегодня пришел домой раньше и, узнав, что жена отпустила старших девочек к подружке, наорал на нее. Но, поужинав, немного отошел, а когда Люда позвонила домой и сказала, что они уже выходят, вовсе успокоился и отправился их встречать.

Он задержался у киоска, чтобы купить сигарет. Ему было прекрасно видно, как девочки подходят к оживленной автостраде. Но продавщица долго отсчитывала сдачу с сотни.

Вдруг серая «Волга» резко затормозила рядом с Людой и Валей. Дверцы распахнулись, из машины выскочили два мужика, схватили подружек и быстро запихали их, упиравшихся и звавших на помощь, внутрь автомобиля. Андрей, не обращая внимания на несущиеся автомобили, большими прыжками преодолел автостраду и уже подбегал к «Волге», когда та рванула с места, обдав его бензиновой гарью.

Машин в этот час на дороге было много, поэтому похитители не могли развить большую скорость. И на светофоре дважды попадали на красный свет. Эта счастливая случайность и хорошая физическая подготовка позволили бежавшему вслед за машиной Андрею не потерять ее из виду. И когда километра через полтора от его дома «Волга», показав левый поворот, свернула с большой дороги в сторону частных домов, разбросанных в сосновом перелеске напротив женской колонии, она была уже в поле зрения бывшего бегуна на длинные дистанции.

«Волгу» он нашел сразу. Она стояла во дворе единственного здесь двухэтажного особняка из красного кирпича за забором из отлитых из чугуна двухметровых пик. Андрей легко перемахнул через забор и подкрался к входной двери. Нажав кнопку звонка, он вплотную прижался к кирпичной стене. Послышался лязг отворяющейся двери, и изнутри высунулась крупная лысеющая голова пожилого мужчины, на которую и обрушил всю мощь своего удара Крутой.

Привратник упал. Андрей забежал внутрь и, миновав маленький коридорчик, оказался в большой комнате без окон, стены которой были обтянуты розовым шелком. На пушистом персидском ковре под навалившимся на нее мужиком змеей извивалась Валя, пытаясь скинуть его с себя, а насильник так был увлечен преодолением ее детского сопротивления, что даже не заметил появления постороннего. Он разорвал ее платье спереди, стянул лифчик, обнажив еще недозревшие девичьи груди, и, рыча, пытался стащить с нее трусики. Но большая глиняная напольная ваза, неожиданно с размаху приземлившаяся на его грешную голову, помешала ему осуществить задуманное. Он разом обмяк, придавив собой Валентину. Крутоложин помог девочке выбраться из-под этой туши и спросил:

– Где Люда?

Девочка, закрывая краями разорванного платья свое тело, вся покрасневшая от стыда, что взрослый мужчина, друг ее отца, увидел ее в таком виде, всхлипывая, прошептала:

– Она там, наверху. Другой утащил ее на второй этаж.

Андрей птицей взлетел по лестнице и уперся лбом в массивную кедровую дверь, за которой слышались всхлипы и звуки борьбы. Он попытался выбить дверь плечом. Но она была сделана на совесть и не поддалась ему. Тогда он начал колотить по ней кулаками, пинать ногами, орать, материться. Но все было тщетно. Затем обессиливший, он опустился на пол, обнял голову руками и заплакал.

– Что, успокоился? – спросил из‑за двери мужской голос. – Ты кто такой?

– Я ее отец, – упавшим голосом ответил он.

– Ты хочешь забрать свою дочь, не так ли? – предположил голос из‑за двери.

– Да, – ответил Крутоложин.

– Хорошо. Я верну тебе ее, если ты сейчас спустишься на первый этаж и пообещаешь мне, что после того, когда она выйдет к тебе, ты больше не предпримешь попыток взломать эту дверь.

– Обещаю, – вынужденно сказал Крутой.

Он спустился вниз, и когда ступеньки перестали скрипеть под ним, дверь действительно отворилась и из нее, как сомнамбула, выскользнула Люда.

Андрей со всех ног бросился к дочери, крепко сжал ее в своих объятиях, но она никак не прореагировала на проявление его чувств, а лишь продолжала смотреть через его плечо куда-то вдаль.

– Люда, Людочка! Что они с тобой сделали? – продолжал тормошить ее обезумевший отец.

Но дочь продолжала молчать и смотрела на него ничего не понимающими глазами.

– Ах ты сволочь! – взревел Крутой, ринулся наверх и снова стал что было сил колотить в кедровую дверь.

– Я так и знал, что ты не сдержишь своего слова, – послышалось из‑за двери. – Но это твои проблемы. Я уже вызвал по сотовому телефону милицию и сейчас тебя, голубчика, вместе с твоей дочкой арестуют за нападение на ответственного работника Фронта национального спасения.

Крутоложин понял, что это не блеф, не пустая угроза, взял Люду на руки и спустился вниз, где их ждала зареванная Валентина.

– Пойдемте, девочки, домой. Но ты, партийная сволочь, запомни: я еще вернусь.

– Ой как страшно. Вали скорей домой, папочка. Пока тебе самому задницу не надрали, – ответил ехидный голос из‑за двери.

В деревне, куда Крутоложин отправил жену и троих девчонок, Люда поправилась. Сознание и дар речи вернулись к ней, но она стала очень замкнутой и неразговорчивой, в отличие от своих сверстниц.

Однажды по телевизору он увидела своего насильника. И вновь неделю ни с кем не разговаривала. Им оказался секретарь обкома Константин Евгеньевич Веселый.

Каждый раз, бывая в Обске, командир таежного партизанского отряда Крутой не забывал нанести ставший традиционным визит вежливости к злополучному особняку на городской окраине в надежде наконец-то встретить обидчика дочери и расквитаться с ним. Но судьба пока хранила главного идеолога.

9. Карнавальная ночь

Ничего себе! – присвистнул Дима Штайн, когда увидел, что к особняку подкатил большущий туристический автобус, из тех, что используются на междугородных рейсах.

Но не столько габариты транспорта удивили лучшего подрывника отряда, сколько его пассажирки. В закатных сумерках предновогоднего вечера через подернутые инеем автобусные стекла были хорошо видны ярко накрашенные девичьи лица.

– Мать честная! – присвистнул подползший к Диме напарник по засаде Жак Луковский. – Это ж целый публичный дом на колесах. Куда, интересно, эти цыпочки собрались? Наверняка на спецзаказ.

– Вот бы с такими порезвиться, – мечтательно произнес Штайн. – У меня уже два месяца бабы не было.

– А что, это идея! – оживился Жак. – Давай захватим сейчас этот автобус вместе со всеми его пассажирками. Это же девчонки из колонии. Они только рады будут свободе. Эту ночь все равно проведем все в Доме культуры. Будет хоть чем заняться.

– Но Крутой же строго-настрого наказал никому в Новый год не напиваться, – возразил Дмитрий.

– А мы не будем пить. Кто сказал, что с женщинами обязательно надо нажираться до поросячьего визга? Выпьем по бокалу шампанского и начнем амуры крутить. Не дрейфь, еще лучше получится.

– А не выспимся? Завтра же операция?

– Чудак человек! После этой операции в лучшем случае единицы из нас останутся в живых. Сам Бог, можно сказать, посылает нам последнее удовольствие, а он отказывается! – Жак демонстративно повертел пальцем у виска.

Но старший в дозоре оставался непреклонен.

Вот уже из дома выпорхнули две последних птички. Сейчас они сядут в автобус – и прощай, наваждение!

– Крутому нужен был грузовик, чтобы протаранить ворота? – чуть ли не во весь голос закричал Жак. – А чем хуже автобус?

И, не дождавшись ответа товарища, Луковский вывалился из‑за забора и быстро побежал к автобусу. Штайну пришлось последовать за ним.

– Девушка! Не закрывайте дверь! – прокричал Жак последней садившейся в автобус девице.

– В чем дело, товарищ? – поинтересовался охранник. – У вас что-то случилось?

Запыхавшийся мужик внизу улыбнулся и вдруг вытащил из кармана пистолет.

– Без глупостей, приятель, – предупредил он конвоира, целясь ему в живот. – И корешу своему за рулем посоветуй не дергаться. Это наши девушки. А вам придется подыскать других.

Вечером в гостиницу за Смитом вновь заехал знакомый усач на Nissan Maxima.

«Это уже не просто совпадение», – подумал иностранец, нащупывая в кармане пиджака второй ключ от машины, который он, получив заказное письмо из Австралии, так и не передал шоферу, а, подчиняясь какому-то интуитивному порыву, оставил у себя.

– И что же, вам всю новогоднюю ночь придется дежурить? – проверяя свое предположение, спросил Георгий.

– Ох и не говорите, господин хороший, – пожаловался хохол. – Вот она – обратная сторона езды на приличной машине. В каждой дырке теперь я затычка.

– И вы даже бокала шампанского не выпьете и просидите перед домом в машине до самого утра? – не унимался любопытный австралиец.

– Так полагается по инструкции, но в Новый год, сами знаете, случаются удивительные вещи, – и, оживившись, он по-товарищески признался гостю: – Та дамочка, с которой вы утром ездили на рынок, меня к себе встречать Новый год пригласила. Только Константину Евгеньевичу не говорите, а то подумает что-нибудь плохое. Это информация только для вас, как для друга. Чтобы знали, когда застолье закончится, где меня, если что, искать.

Смит улыбнулся. Теперь у него был реальный шанс увидеть сына и самому проводить семью в дальнюю дорогу.

– Вот он! Герой нашего времени! – театрально воскликнул Евгений Семенович Веселый, когда Смит в сопровождении Ольги переступил порог гостиной, и тут же бросился тискать и обнимать старого товарища своего сына.

С растрепанной копной густых, вьющихся седых волос Веселый-старший походил на Людвига ван Бетховена. Он был богатырского телосложения, а неуемная кипучая энергия пенсионера не находила достойного применения, поэтому австралийцу пришлось несладко в медвежьих объятиях Костиного папы.

– Маша! Маша! Ты только посмотри! – звал он жену громовым голосом. – Вот каким должен быть настоящий бизнесмен! Дерзким! Находчивым! Бесстрашным! И должен любить свою Родину-мать, воспитавшую его. Как это делает Георгий. Ух, молодец!

При этом Евгений Семенович смачно, взасос, троекратно по русскому обычаю расцеловал гостя. Да так, что тот смутился. Мария Сергеевна, мама Константина, лишь выдавила из себя неестественную улыбку и едва наклонила голову в знак приветствия.

Больше в просторной, не менее сорока квадратных метров, гостиной никого пока не было.

Длинный стол был накрыт на шесть персон. Из чего Георгий сделал логический вывод, что кроме родителей, жены, высокопоставленного тестя, самого главного идеолога области и его, Смита, за столом больше никого не будет.

Стол ломился от яств. Одних только салатниц гость насчитал более десятка. А кроме этого, на серебряном блюде томился в ожидании своей участи солидных размеров фаршированный яйцами осетр, а на другом краю стола приютилась розовая тушка молочного поросенка. Порезанный тончайшими ломтиками балычок из семги, а также сервелат, ветчина, буженина, ваза со свежими фруктами, советское полусладкое шампанское, грузинское марочное вино, водка, выпущенная по спецзаказу из чистейшего зернового спирта, настоящий кубинский ром, чешский хрусталь, богемское стекло, саксонский фарфор, чье-то фамильное столовое серебро – все свидетельствовало о процветании и хлебосольстве этого дома. Словно и не было в стране никакого чрезвычайного положения.

В углу стояла разукрашенная гирляндами, елочными игрушками и блестящей мишурой пушистая пихта. Несмотря на то, что в комнате было очень тепло, даже жарко, в камине полыхали березовые поленья.

Только сейчас, при виде гастрономического изобилия, Георгий вспомнил, что с самого утра ничего не ел, и почувствовал, как во рту вопреки его воле начала собираться слюна. А когда в комнату вплыла экономка, неся перед собой блюдо с румяным, источающим невероятно аппетитные запахи гусем, Смит не выдержал и отпустил Ольге комплимент:

– Точно. Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

Домоправительница густо покраснела, а Марья Сергеевна посмотрела на него, как Ленин на буржуазию, и строго произнесла:

– Танечке что-то сильно нездоровится. Врача пришлось вызвать. Юрий Иванович и Костя сейчас у нее. Как они спустятся, будем садиться за стол.

Ольге же несостоявшаяся свекровь сердито выговорила:

– Зачем горячее притащила? Не видишь, что не все еще собрались. А ну, неси обратно на кухню. И не забудь поставить в духовку, чтоб не остыло.

Фыркнув, экономка уже схватилась за блюдо с гусем, но в это время на лестнице послышались шаги и голоса.

– Поймите, не имея на руках результатов анализов, мне трудно судить о причинах ее недомогания, – сказал интеллигентный баритон.

– Танюша только вчера сдала все анализы в клинике мединститута. Мы их просто не успели забрать, – оправдывался муж.

– В нашей биохимической лаборатории, говорите. Это во многом упрощает дело. Я свяжусь с заведующей лабораторией, и тогда мы уже завтра будем точно знать, как лечить нашу пациентку. А пока обеспечьте ей полный покой, обильное питье, исключите острую и жирную пищу и главное – никакого алкоголя. Вы когда планируете отбыть в столицу?

– Хотели второго утром, – ответил другой голос. – На третье назначен пленум ЦК. Я не могу на нем не присутствовать.

– Боюсь, что дочь с вами полететь не сможет. Но, как только ей станет лучше, мы тут же отправим ее к вам первым же рейсом.

– Спасибо, профессор. С наступающим Новым годом вас. И извините за беспокойство.

– Что вы, что вы, Юрий Иванович, какие могут быть извинения. Это мой профессиональный долг. Успехов вам в новом году. Крепко держать в руках кормило власти и стать дедушкой. Думаю, что дочь вам подарит здорового внука.

Дверь в гостиную раскрылась, и на пороге показались Селин и Веселый.

– О, да тут все уже собрались! И стол накрыт! – воскликнул старший. – А запахи-то! Нет, Костя, что бы там ни говорили, а я Ольгу тоже в Москву заберу. Меня уже давно никто так вкусно не кормил, как она.

Увидев стоявшего рядом с елкой незнакомого мужчину в серой шерстяной тройке с модным галстуком, Селин спросил едва поспевавшего за ним зятя:

– А это, как я понял, твой австралийский друг?

И, не дождавшись ответа, протянул незнакомцу для рукопожатия свою маленькую ладошку.

– Это я настоял, чтобы Костя пригласил вас, молодой человек. Уж больно мне любопытно, что думают о нас наши соотечественники за рубежом. Наверняка считаете палачами, якобинцами? Не смейте возражать! Оставим эту тему для послеобеденного диспута. А сейчас прошу всех к столу, гости дорогие. Отведаем, что Бог послал.

– Ма! У тебя на кухне что-то горит! – крикнул из детской Алеша.

И только этот окрик сына вывел Наталью из оцепенения. Она сидела за накрытым праздничным столом, подперев руками подбородок, и тупо смотрела в экран телевизора, ничего не видя перед собой. Действительно, пахло паленым.

– О Господи! – всплеснула она руками. – Это же пирог!

Схватив полотенце, она кинулась на кухню. Из плиты уже валил дым.

Вытащив противень с обгоревшим по краям пирогом, она поставила его на стол, села на табуретку и тяжело вздохнула:

– Вдобавок ко всему мы остались еще и без сладкого.

Алеша подошел сзади, обнял мать и начал ее успокаивать:

– Не переживай. В Австралии нам папа купит много пирогов. Осталось совсем немного потерпеть.

При этом он так участливо смотрел на нее своими серыми глазенками из-под спадающей на лоб челки цвета спелого хлеба. Мать не выдержала и усмехнулась:

– Ладно, не буду. Уж если ты, сладкоежка, не переживаешь по поводу гибели пирога, то мне, взрослой тетке, тем более это не пристало.

В дверь позвонили.

– Я открою, – сказал мальчик и бросился к двери.

В квартиру ввалились дед и Дан, оба занесенные снегом.

– Что-то вы больно долго гуляли, – проворчала Наталья.

– Не поверите, но мы обошли весь город, а ни яблок, ни лимонов не нашли, – принялся оправдываться дед.

– А они и не нужны уже. Пирог все равно сгорел.

– Все к лучшему в этом лучшем из возможных миров, – философски заметил отец Натальи. – Без мучного меньше растолстеем. У нас и так есть чем встретить Новый год.

– Винегрет, соленая капуста, маринованные огурцы, помидоры, салат оливье и жаркое. Моей фантазии хватило только на это. И то в салат вместо колбасы я настрогала мясо с костей. Дану в кашу немного бульона вылила. Ты не будешь на меня за это ругаться? – спросила она у отца.

– У собаки тоже должен быть праздник.

Умный сенбернар понял, о чем идет речь, и одобрительно замахал хвостом.

– С печи, с полу все к столу! – позвала домочадцев Наталья.

Алеша и дед наперегонки бросились в ванную мыть руки. Оттуда еще долго раздавался смех и шум воды, пока они все мокрые не нарисовались перед единственной в доме женщиной.

Наталья смотрела на них, и невольно слезы подступили к ее глазам. Она опустилась на стул и разрыдалась.

– Но почему, почему мы не можем жить все вместе? Почему надо куда-то убегать на чужбину? Только для того, чтобы выжить? Господи, за что нам такое наказание?

Мужчины обступили ее с обеих сторон, даже сенбернар оставил миску со своей новогодней кашей на бульоне, подковылял к хозяйке и сейчас лизал ей руку своим шершавым языком.

– Успокойся, дочь. Ты же сама знаешь, что так надо. Не столько для тебя, сколько для вот этого хлопца, – приговаривал отец, поглаживая ее по голове.

– Неужели вы не понимаете, что это последний Новый год, который мы встречаем вместе? А если понимаете, почему такие спокойные? Папа, они же никогда тебе не простят нашего бегства?

– Какая же ты у меня еще маленькая и глупая, дочь! – сказал дед. – Ты еще в силу своего возраста просто не можешь понять, что в жизни каждого живого существа наступает пора, когда оно должно уступить свое место потомкам. Вот ты плачешь, потому что еще не утратила способность остро чувствовать, переживать. А я уже не могу так. У меня нет таких эмоций. Я словно засыхающее дерево. И мне ничуть не обидно и, поверь, не страшно, если вместо меня будет буйствовать молодая зеленая поросль, своей жизнью обязанная мне. Не переживай, Ната. Таков закон природы. И ничего ты с этим не поделаешь. Ты, кстати, принесла с работы то, что я просил?

– Да. Только его разбавлять надо. Это чистый медицинский спирт. Алеша, достань, пожалуйста, из моей сумки маленькую бутылочку для деда.

Разбавленного спирта получилась ровно поллитра. Его Наталья перелила в бутылку из-под фирменной водки «Юрий Долгорукий», оставшуюся еще с незапамятных времен, и нехитрый напиток приобрел вид благородного.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что у меня сейчас просто нет другого выхода, – призналась дочь отцу, когда они выпили по рюмашке за уходящий год. – Не потому, что приехал Георгий и поманил меня, я решилась на это. И даже не из‑за Алеши. Я бы могла отправить его одного к отцу. Если бы у меня сейчас была малейшая возможность остаться, я бы осталась. Но сколько я ни анализирую ситуацию, иного выхода, кроме бегства, не вижу. Если мы не уедем завтра рано утром, вечером за мной придут.

– Не оправдывайся передо мной. Неужели ты думаешь, я тебя не изучил, моя девочка, за тридцать-то лет? Все ты делаешь правильно. Нельзя еще Алексею без матери. Смири свою гордыню и живи ради него. А если сойдетесь с Георгием, заведите еще одного ребенка. И чтобы обязательно его Сашкой назвали. В честь деда. Машину из гаража я уже пригнал. Утречком раненько провожу вас, – сказал Александр Дмитриевич.

Крутой правильно избрал местом дислокации отряда перед последним решающим броском к ядерному гиганту старый Дом культуры железнодорожников. Мало кому взбредет в голову в новогоднюю ночь посетить это мрачное, напоминающее Бастилию здание, особняком стоящее рядом с трассой, ведущей на «почтовый», всего в каких-то пяти километрах от закрытого города. Это в пятидесятых-шестидесятых годах принято было встречать Новый год в ДК. Как в фильме «Карнавальная ночь» с Людмилой Гурченко в главной роли. В застойные времена граждане уже разбрелись по отдельным квартирам. А новые русские в свое время предпочитали ресторанные и клубные тусовки. Сейчас снова вернулась мода на тихое семейное застолье в новогоднюю ночь. И только, накачавшись спиртным, наиболее непоседливые граждане, особенно молодежь, покидали душные квартиры и выходили на воздух, но собирались уже не в домах культуры, а на катках, возле елок и снежных городков.

В одном только зрительном зале можно было спокойно разместить до сотни человек. А были еще цирковая студия, большое фойе, комнаты всевозможных кружков, кабинеты директора и обслуживающего персонала. Но их командир решил не занимать, а ограничиться лишь зрительным залом. Горящий в окнах свет могли заметить с улицы, а нежданные гости сейчас здесь были не нужны. В зале устраивай любые световые иллюминации, все равно никто посторонний не увидит, здесь вообще нет окон.

В старый Дом культуры небольшими группами по два-три человека прибывали бойцы из четырех партизанских отрядов. В фойе их встречали часовые и направляли в зрительный зал, где под наряженной на скорую руку елочкой сидел командир партизанского объединения и беседовал с новобранцами.

На телефонные звонки спокойным трезвым голосом отвечал проверенный человек Крутого. Он на самом деле работал здесь вахтером и сторожем по совместительству, и дежурство в новогоднюю ночь у него было по графику.

– Командир! – прокричал вбежавший караульный. – Там Штайн с Луковским целый автобус баб привезли. Что с ними делать?

– Какие еще бабы! – взревел Крутой, вскочил как ужаленный и полетел к выходу.

У самого входа в здание стоял огромный автобус с потушенными фарами, и из него одна за другой выпархивали под одобрительные возгласы часовых девицы в коротеньких курточках и юбочках, которых, поддерживая под локоток, встречал на пороге плотоядно улыбающийся Жак.

– Это что еще за самодеятельность? – оглушил его окриком Крутой.

– Понимаешь, Андрей, их из того дома, за которым ты поручил нам следить, забирали. Видать, для крупного банкета с большими шишками. Ну мы их и освободили. Заодно и автобус для штурма ворот прихватили, – оправдываясь, доложил подчиненный.

Крутой схватился за голову и тяжело произнес:

– Ты хоть понимаешь, болван, что вы своими несогласованными действиями поставили на грань провала всю операцию, к которой мы так долго готовились. Операцию, которая может изменить ход нашей истории. А ты баб сюда натащил.

– Успокойся, командир. Все будет нормально. Это же свои девчонки. Знаешь, чего только они не натерпелись от коммуняк? Никогда не выдадут, не продадут.

И словно в подтверждение слов Луковского из кучки жмущихся друг к дружке девиц, уже покинувших автобус, главного партизана окликнули:

– Дядя Андрей! Вы разве меня не помните? Я Катя, Катя Войцеховская. Вы еще к нам с мамой в гости заходили с дядей Жорой Кузнецовым. Моя мама еще с Веселым жила.

Сейчас, при упоминании этого ненавистного ему имени, он вспомнил эту девочку, дочку Марины. Но неужели и ее отчим посмел упрятать в колонию и превратил в куклу для утех?

– Пожалуйста, дядя Андрей, не гоните нас. Мы вас, правда, не выдадим. А если можно, то многие девчонки с радостью бы вступили в ваш отряд. У нас к правителям – особые счеты.

Крутой задумался и отдал несколько коротких распоряжений:

– «Икарус» загоните в гараж вагонного депо. Его наверняка скоро объявят в розыск. А девушек отведите пока в цирковую студию. Только занавесьте плотнее окна.

Что началось в зрительном зале!

Пропитанные потом, печной гарью, оружейной смазкой, забывшие в лесах, что такое мыло и зубная паста, бородачи, многие из которых уже улеглись отдыхать, вдруг засуетились, задвигали стульями, бросились к своим походным мешкам и рюкзакам. В спешке доставали из них давно забытые туалетные принадлежности и особо дорогие деликатесы – тушенку, сгущенное молоко и рыбные консервы. Димка Штайн под гул всеобщего одобрения извлек из своего рюкзака три банки красной икры. Даже прижимистый Леня Грачев не пожадничал по такому случаю и выставил на общий стол банку консервированной китайской ветчины.

В мужской туалет образовалась настоящая очередь. Возле двух проржавевших раковин к кранам с ледяной водой тянулся лес рук с бритвенными станками. Толкая друг друга, мужики скребли тупыми лезвиями свои заросшие физиономии, не обращая внимания на порезы. Никто не хотел ударить в грязь лицом перед женщинами. Все стремились выглядеть в этот вечер достойно.

– Господа! У кого остался одеколон. Не поделитесь? – выкрикнул лет на десять помолодевший после бритья боец.

– У меня только французский, – скрепя сердце, признался Жак, и то только потому, что он сам в этот момент потирал ладонями надушенные щеки.

– Годится, – отозвался боец и тут же выхватил флакон из рук законного владельца.

Бедный Жак! Он так больше и не увидел своего Cristian Dior. Уж очень много оказалось желающих попользоваться им. А он хранил его еще со времен демократии, пользуясь лишь по особым праздникам.

На черной лестнице, с непривычки давясь папиросным дымом, жадно впитывал каждое слово бывалого ловеласа Штайна самый юный боец в отряде – Витька Зимин. Его безусое лицо едва покрылось юношеским пушком, потому еще не требовало бритья. Несмотря на свои семнадцать лет, он уже был одним из старожилов отряда, участвовал во многих рискованных операциях, а счет убитых им врагов вел уже на десятки.

– Не знаю, дядя Дима, получится ли это у меня? – сетовал на свою неопытность юноша. – Они такие воздушные, такие хрупкие, такие чистые. А я уже месяц в бане не был.

Штайн усмехнулся и по-отечески потрепал парня по плечу:

– Не дрейфь, старина. Все мы через это прошли. А лучшего случая близко познакомиться с девушкой у тебя в ближайшее время не предвидится. Это с виду они только такие неприступные. А на самом деле внутри так же, как и ты, сгорают от желания быть любимыми. И заметь, как удачно получилось – мы их вызволили из заточения. Мы для них – герои. Из чувства элементарной признательности ни одна из них не посмеет отвергнуть твои ухаживания. Так что дерзай, юноша! Не упусти свой шанс!

– Ну вот, из одной неволи попали в другую, – сказала рыжая Ленка и скорчила недовольную рожу. – Там хоть интеллигентные люди были. А эти?.. – она брезгливо сморщила маленький носик. – Шпана облезлая. Еще неизвестно, чем закончится это наше приключение. Опять ведь в колонии окажемся. Только никто нас больше в элитную роту не возьмет. Будем на морозе, как все, лед долбить. Даже Константин Евгеньевич не поможет.

– Не хнычь, дура, – цыкнула на нее татарка. – Люди нас освободили, а ты о них так отзываешься.

– Ха-ха! – вульгарно рассмеялась Ленка. – Тоже мне – освободители нашлись. Ты разве не видела, какие они изголодавшиеся. Чую я, что нам, девоньки, предстоит настоящий субботник по обслуживанию криминального элемента. Что ж, если они нас освободили, под замком держат?

– Люди холопского звания – сущие псы иногда.

Чем тяжелей наказание, тем им милей господа, – задумчиво произнесла Катя.

– Это ты кого, сучка, холопским званием окрестила? Меня? Да я тебе зенки-то выцарапаю, – прошипела рыжая и, встав на корточки, поползла по мату к Войцеховской.

– Это не я сочинила. Так еще в позапрошлом веке писал великий русский поэт Некрасов, – произнесла Екатерина, вставая на ноги. – А драться с тобой я не буду. Здесь тебе не колония. Завязывать надо со своими блатными привычками, красавица.

Ленка задумалась, тоже встала с мата, подошла к окну и отодвинула штору. Внизу виднелась ярко освещенная улица, по которой проезжали редкие автомобили и еще реже проскальзывали как тени опаздывающие в гости прохожие.

– А что, девоньки? Может, рванем отсюда? Выбьем окно, внизу снег глубокий. Первую попавшуюся тачку тормознем – и домой. Партизаны не угонятся, – предложила Елена.

Ее слова произвели на девчонок совсем другое впечатление. Они молча поднялись с матов и направились к ней, сжимая кулачки. Особенно гневно сверкали глаза у Гульнары.

– Вы че, девчонки? Я же пошутила. Проверка на вшивость!

Рыжая отошла от окна к зеркалу, достала из сумочки помаду и принялась подкрашивать губы.

– До наступления Нового года осталось ровно два часа, – посмотрев на часы, произнесла Катюша.

И в этот момент в дверь студии робко постучали.

В Смита еда больше уже не входила, но возникавшая из‑за спины белая ручка экономки подкладывала на его тарелку все новые кушанья. И водка в его рюмке не убывала, хотя он тосты и не пропускал.

– Позвольте поинтересоваться, а где вы, Жора, встречали новое тысячелетие? – стараясь поддержать светскую беседу, спросила Костина мама.

– Какой – 2000‑й или 2001‑й? – переспросил ее Георгий.

– И тот и другой.

Мария Сергеевна жеманно улыбнулась, обнажив вставные золотые зубы.

– Оба раза вне дома. Последний год двадцатого века я встретил в Сайгоне, а наступление нового тысячелетия – в Париже, в ресторане на Эйфелевой башне.

– О, как романтично! – простонала пенсионерка и гордо добавила. – А наш Костя тоже был в Париже.

– Знаю. С Мариной Войцеховской, – как бы между делом заметил гость из Австралии.

У Марии Сергеевны при этих словах дыхание перехватило. Она грозно посмотрела на Смита, а затем, увидев, что Юрий Иванович стал прислушиваться к их разговору, перевела свой взор, уже исполненный любви и обожания, на высокопоставленного родственника и добавила:

– Кто из нас не делал глупостей по молодости?

Селин утвердительно кивнул головой, продолжая вгрызаться в гусиную ножку.

Зазвонил радиотелефон. Ольга подала трубку хозяину дома.

Вместо ожидаемых новогодних поздравлений он услышал из трубки отборную брань:

– Что это за фокусы? – на другом конце провода недоумевал пьяный помощник Селина. – Где обещанные девочки?

– Я ничего не понимаю, – опешив от такой наглости стал оправдываться Константин. – Они уже давно выехали.

– Мы, по-твоему, должны в новогоднюю ночь онанизмом заниматься? – не унимался Петр Павлович. – Смотри, Костя, тяжело тебе придется в столице. Все ребята из секретариата, из охраны сейчас на тебя злые.

Секретарь обкома, извинившись, вышел из‑за стола. Оказавшись в коридоре и плотно закрыв за собой дверь, он обрушился трехэтажным матом на помощника тестя.

Отведя душу, он продиктовал ему номер домашнего телефона начальника женской колонии и сказал, чтобы тот сам разбирался с инцидентом.

– У меня в гостях Юрий Иванович. Я его должен развлекать, – сказал он и отключил телефон.

Константин Евгеньевич понял: с его гаремом что-то случилось. Но ему все равно было приятно, что Петька и его команда тоже остались под Новый год с носом.

От резкого перехода из темноты на свет девчонки невольно зажмурили глаза. А когда открыли их, то обнаружили себя в большом, ярко залитом электрическим светом зале, по периметру которого стояли ряды стульев, чуть поодаль – накрытый праздничный стол, а в центре – не по размерам помещения маленькая нарядная елочка.

– Добро пожаловать на новогодний бал, дорогие гостьи! – громогласно оповестил девушек Жак Луковский, узурпировавший на этот вечер должности капельмейстера и тамады.

– Кому придет на ум плясать голодным, – сказал командир отряда и пригласил к столу смутившихся девчат.

Когда представительницы прекрасного пола расселись за столом, для мужчин стульев почти не осталось. Большинству партизан пришлось ужинать стоя. Но никто не отошел от стола, хотя ряды стульев вдоль стенок пустовали. Каждому хотелось быть поближе к очаровательным созданиям. Забавно смотрелась со стороны эта компания: три десятка девиц из тюремного борделя, сидящих за походным столом, и почти вдвое больше голодных партизан, обступивших и пожирающих их глазами.

– За прекрасных дам! – торжественно объявил Жак и лихо, по-гусарски, одним глотком выпил бокал шампанского.

Вместо закуски он наклонился к сидевшей рядом рыжей Ленке и смачно поцеловал ее прямо в губы. Она расплылась в торжествующей улыбке. Ее бесстыжие глаза буквально кричали соратницам: «Ну, что я вам говорила!»

Наконец и секретарь Центрального Комитета насытился. Глубоко удовлетворенный, он отвалился от стола и, похлопывая себя по туго набитому животу, предложил:

– А не покурить ли нам, товарищи мужчины?

Тут же, как по команде, отец и сын Веселые вскочили со своих мест и почти одновременно вытащили из карманов каждый по зажигалке.

– А вы, Георгий, разве не составите нам компанию? – спросил Селин.

– Я вообще-то уже почти десять лет не курил. Только в России недавно сорвался, – признался австралиец.

– У меня есть отличные сигары. Мне их Фидель Кастро подарил, когда я был в последний раз на Кубе. Аромат – закачаешься! Соблазняйтесь быстрее. Настоящие гаванские сигары, настоящий кубинский ром и откровенная мужская беседа по душам. Что может быть лучше?

Экономка успела раньше мужчин проскользнуть в библиотеку, и когда они туда зашли, она уже подкатывала к массивному кожаному дивану, занимающему чуть ли не половину комнаты, сервировочный столик с высокой бутылкой рома, кока-колой, бокалами, льдом в серебряном ведерке и резной шкатулкой из красного дерева. В ней ровными рядками, как патроны для крупнокалиберного пулемета в патронной коробке, были уложены роскошные сигары с золотистым ободком.

Селин первым взял сигару и надрезал специальным серебряным ножичком ее кончик. Родственники тут же протянули ему зажигалки с огоньком, но Юрий Иванович, чтоб никого не обидеть, предпочел прикурить от своей фирменной Zippo.

Откинувшись на мягкие подушки и смакуя сигарный аромат, столичный вельможа обратился к Георгию:

– Что это наш иностранный гость вдруг сделался таким немногословным? На пресс-конференции в редакции вы были весьма разговорчивы.

– Польщен вашим вниманием к моей скромной персоне, – улыбнувшись, ответил Смит.

– Так уж и скромной? – Селин сделал вид, что удивился. – Полноте прибедняться, Георгий Константинович. Мы наслышаны о ваших успехах в Юго-Восточной Азии. Всегда приятно, когда даже бывшим соотечественникам удается потеснить от кормушки зарвавшихся янки, заносчивых чопорных англичан и пронырливых евреев. Значит, не лыком шиты и мы. Может и Платонов, и быстрых разумом Ньютонов российская земля рождать. Так, кажется, у Ломоносова?

– Одна только проблема: не ценят власть имущие своих граждан. Не берегут генетический потенциал нации. А наоборот, изводят его, словно задались целью вывести новый вид человека: тупого, ни к чему не стремящегося, вкалывающего за кусок хлеба от зари до зари раба. Вам удалось осуществить сокровенную мечту сантехника дяди Васи, алкоголика и вымогателя. Любил, знаете, наш дядя Вася в незабвенных восьмидесятых годах в теплое время, принявши с утра на грудь сто граммов, посидеть на лавочке перед подъездом и порассуждать «за жизнь». «Эх, будь моя воля, – всякий раз произносил он свою коронную фразу. – Я бы каждого, у кого дома полный холодильник, ставил к стенке». Дяди Васи давно нет на этом свете, умер он, горемычный, от белой горячки, но идеи его, как я вижу, живут и процветают на бескрайних просторах нашего отечества, – по-прежнему улыбаясь, спокойно произнес австралиец.

У Евгения Семеновича и Константина лица вытянулись. Как этот наглец посмел божественному Юрию Ивановичу заявить такое!

Но Селин тоже улыбнулся своему собеседнику и мягко, ненавязчиво заговорил:

– Скажите, Георгий, а что если бы в 1991 году победил ГКЧП? Если бы у наших так называемых путчистов хватило духу, как Ельцину в 93‑м, ударить из танков по Белому дому? Как китайцы усмирили с помощью силы студенческие выступления на площади Тяньаньмынь? История бы стала развиваться совсем в другом русле. Не так ли?

Не дожидаясь ответа от своего оппонента, Юрий Иванович вновь спросил его:

– Вам не знаком первый принцип Наполеона? Нет? Будучи первым консулом Французской республики, Бонапарт вернулся из египетского похода и застал свою родину погрязшей в коррупции и бандитизме. И знаете, что он тогда изрек? Лучше наказать десять невиновных, чем упустить одного виноватого. Через месяц общественный порядок во Франции был восстановлен. В 91‑м это было бы сделать значительно легче. Постреляли бы немножко, повязали кучку горлопанов – и все. А потом с сильной властью начали бы постепенно перестраивать экономику. И не нужны были бы никакие репрессии. А когда в народном хозяйстве довели дело до полного развала, до хаоса, до анархии, когда под угрозой оказалось само существование государства российского, нам ничего другого не оставалось, как позволить доведенному до крайней степени отчаяния и нищеты народу самому разобраться с обнаглевшими жуликами.

– Но сколько невинных людей пострадало?

– А сколько могло пострадать, если бы мы оказались добренькими интеллигентами?! Олигархи, чтобы обезопасить украденную у народа собственность, готовы были заварить такую кровавую кашу, какой Россия еще не знала. Мы просто опередили их.

Смит молчал и задумчиво смотрел, как причудливо извивается струйка дыма над его сигарой. Затем он твердо заявил:

– Но самосуд, расстрелы без суда и следствия! Как цивилизованный человек я этого принять не могу. Многие поплатились свободой, даже жизнью, только за то, что жили лучше мародеров и убийц. Это разве справедливо?

Селин слегка задумался, а затем ответил вопросом на вопрос:

– Я согласен с вами, что перегибы у нас были. Об этом я неоднократно заявлял и на Пленумах ЦК, и на заседаниях Политбюро. На мой взгляд, можно было обойтись и без масштабных политических репрессий. Не надо было расстреливать виновных тайно, по-воровски. А надо было казнить их публично, на площадях. Показывать это по телевизору. Чтобы всем было наглядно видно, к чему приводит антигосударственная деятельность. Но, с другой стороны, вы не находите, что определенная справедливость и целесообразность в стихийном революционном правосудии все же присутствует? Народ без каких-либо многотомных сводов законов, без многодневных слушаний, без прокуроров и адвокатов в течение какого-то месяца сам расставил точки над «i». Ведь пострадали те, кто неправедно разбогател при воровской власти. Например, на какие такие доходы могла налоговая инспекторша купить себе норковую шубу? Если бы против нее начали копать, соблюдая все процессуальные нормы, то потребовались бы месяцы, чтобы вывести ее на чистую воду. Она однозначно брала взятки. Это было ясно любому. А революционное правосудие все расставило по своим местам. Виновный, пусть и спонтанно, но был наказан.

– А если я, например, получил наследство или написал роман, ставший бестселлером, за который мне заплатили большие гонорары? Я все равно виновен? – не унимался бизнесмен.

– С точки зрения революционной морали – да, виновны. Потому что вы пользовались материальными благами, хорошо жили, когда другие голодали.

– Но, так рассуждая, можно обвинить кого угодно. Вас в том числе, – подвел логическую черту австралиец.

Большой партийный начальник улыбнулся и ответил:

– А этого мы постараемся не допустить.

– Понимаете, Георгий, – продолжил Селин, пригубив коктейль. – Я как бывший ученый и практик могу вам ответственно заявить, что активный образ жизни полезен для здорового организма. Но когда все тело немощно, отдельные клетки, проявляющие активность в больной среде, быстро превращаются в раковые. Ведь они начинают жировать за счет других клеток, которым и без того недостает питательных веществ. И наступает время, когда единственным средством для спасения больного становится хирургическое вмешательство, удаление злокачественной опухоли.

– Любопытная философия, – произнес бизнесмен. – Только вот хирурги кто? Кто дал им право резать по-живому, карать и миловать?

– Судьба, природа, Бог, если хотите. Если уж мы возглавили эту страну, значит, это кому-то было нужно. И прежде всего – самому народу. Русские же – сравнительно молодая нация. В отличие от цивилизованных европейцев. У нас только крепостное право было отменено меньше чем полтора века назад, когда во Франции и в Англии отгремели практически все революции. Да, мы – варвары. Но весь ход мировой истории свидетельствует, что даже самые культурные, самые сильные, самые сытые империи оказывались беззащитными перед напором голодных и злых дикарей. Полистайте историю Древнего мира. Египет, Греция, Рим – всех постигла одна и та же участь. Зажравшись, они утратили свой государственный иммунитет и стали легкой добычей для варваров. Пусть человечество в своем развитии было отброшено на столетия вспять, во мрак Средневековья, зато выжили сильнейшие, молодые народы, не утратившие жажду жизни! Наш народ в силу своего менталитета оказался морально не готовым к тем реформам, которые ему по указке с Запада навязали демократы. Либерализм для России вообще вреден. Уж очень в наших людях сильна вера в справедливого царя, в сильную руку, и ничтожна уверенность нашего гражданина в себе, в своих силах. Эгоизм, индивидуализм – черты не русского характера. Зато в нем изначально развито чувство коллективизма.

– И стадности, – язвительно добавил Георгий.

– Да, и стадности, если хотите, – ничуть не смутился Селин. – Нормальное, здоровое чувство. Какая у нас возможна демократия, когда наш человек в самом себе разобраться не может, а вы его заставляли выбирать других! Мне всегда было интересно наблюдать, как прежние начальники, еще недавно бывшие коммунистами, дружно записывались в антикоммунистические проправительственные партии. Наш партийно-хозяйственный актив, как стая голодных волков, всегда держит нос по ветру. А ведь это цвет нации. Какая же тогда должна быть сама нация? Когда Фронт пришел к власти, от желающих вступить в него отбою не было. И если бы нам сейчас вдруг вздумалось объявить всеобщие выборы, то 99,9 процента избирателей проголосовали бы за нас. А вы говорите – демократия? Русский народ просто не дорос до нее. Таких, как вы, в России – единицы. Ну и живите себе в своем свободном мире, а народу русскому дайте возможность жить так, как он сам того хочет.

– За «железным занавесом»? Под страхом смерти? Без какой-либо собственности? Под гнетом новоявленной опричнины?

– Ну, вы уж совсем утрируете, сгущаете краски, господин Смит, – протянул Юрий Иванович. – Да, были у нас перегибы. Чего греха таить! Но мы их признаем, внесем в свою политику поправки. Если уж кто хочет, пусть богатеет. Мы его трогать не будем. Я думаю, что со временем в России можно будет, как в Эмиратах, отменить все налоги на мелкое предпринимательство.

– И это я слышу от коммуниста! – воскликнул удивленный бизнесмен, не веря своим ушам.

На что Селин спокойно и уравновешенно ответил:

– Вообще-то по своим убеждениям я им никогда и не был. Если не считать членства в КПСС. Ну, там-то мы все были! А в ЦК Фронта я был избран от ряда патриотических организаций. Так что, если вы очень хотите прилепить ко мне ярлык, то точнее будет назвать меня фашистом, господин хороший.

Иностранец еще больше удивился. В тех странах, где он бывал, никто из мало-мальски известных политиков никогда бы не решился назвать себя фашистом. Такое признание означало бы неминуемый конец карьеры.

А Селин уверенно продолжал:

– Я не против частной собственности. Но я люблю свою Родину и не могу спокойно смотреть, как ее разворовывают. Вы что думаете, на Западе кому-то нужна сильная Россия? Ей в мировом разделении труда в лучшем случае отводится роль дойной коровы. Сырьевого придатка, не более. Много ли инвестиций за время правления прозападного режима поступило в наукоемкие отрасли нашей экономики, современное машино– и приборостроение? Жалкие крохи. Вся эта болтовня экономистов и политиков из свободного мира о мировой экономике, открытых рынках – не более чем способ прикрыть неоколониальную политику своих правительств. Вы что думаете, колониальная система мертва? Ничуть. Она просто видоизменилась. На смену конкистадорам, огнем и мечом завоевавшим новые земли для метрополий, пришли «белые воротнички», закончившие школы бизнеса, вооруженные компьютерами и монетаристскими теориями. Но войны от этого не стали менее жестокими. Только из явных, с пушками и танками, они превратились в финансовые. Я – материалист и твердо убежден, что ничто не возникает из ниоткуда, и ничто не уходит в никуда. Если где-то убывает, то где-то должно прирастать. Богатые богатеют, а бедные беднеют.

На это Смиту нечего было возразить. Старый партиец развивал успех.

– Русским вообще стоит многому поучиться у американцев. Как ловко они обжились на новом континенте! Аборигенов на 99 процентов истребили – и нет никакой национальной проблемы. А то, представляете, были бы какие-нибудь Ирокезская автономная республика или Могиканский автономный округ? Теперь, конечно, можно о коренных народностях позаботиться, когда и помогать-то практически некому. А наши казачки, добрейшие души, земли-то царскому престолу преподнесли, а иноверцев пожалели, не извели под корень, как бравые ковбои. Эх, извечная русская доброта! Сколько горя она принесла нашему народу! В цивилизованном обществе не принято вспоминать о Хиросиме и Нагасаки, но реальность на сегодняшний день такова, что США остается пока единственной державой, на практике использовавшей ядерное оружие. Хотя чисто с военной точки зрения атомная бомбардировка японских городов на исходе Второй мировой войны вовсе была не обязательна. Разгром Квантунской группировки советскими войсками практически предрешил поражение Японии. Но американцам надо было показать всему миру, какие они крутые, и запугать всех, в первую очередь Советский Союз. «Малыш» в Хиросиме наделал столько шума, что японский император морально был готов подписать пакт о капитуляции. Но крутым американским генералам очень уж хотелось испытать и «Толстяка» – вторую бомбу, несколько отличавшуюся по конструкции от первой. И был разрушен еще один миллионный город – Нагасаки. Не цинизм ли это? Однако в политике выгодно быть циниками. И США сейчас правят миром.

Селин отхлебнул из бокала и продолжил:

– Я люблю свой народ. И мне больно смотреть, как старики, всю жизнь прогорбатившиеся ради светлого будущего, просят милостыню на улицах, как наши дети подростками садятся на иглу. Какие-то цыгане набивают себе карманы наркорублями, а жиды из Вашингтона и Тель-Авива вынашивают очередные планы, как бы им побольше урвать с матушки-России. Я хочу, чтобы мои соотечественники почувствовали себя такими же людьми, как американцы, как европейцы. Чтобы моя страна, униженная и оскорбленная, наконец встала с колен.

– Знаете, Юрий Иванович, а я предпочитаю собственным умом и умением вести дела доказывать превосходство над евреями. Да, они умный народ, но не настолько, чтобы мы не могли посостязаться с ними в интеллекте, – заметил Кузнецов-Смит.

Селин пропустил слова иностранца мимо ушей и продолжил свою уже ставшую эмоциональной речь:

– Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что на финансовом поприще мы еще долго не сможем переиграть образованных иностранцев. Но у нас есть оружие, которое может несколько раз уничтожить эту планету. Даже только из‑за этого с нами должны считаться! Не грабить нас, а помогать нам!

– «Все куплю», –

Сказало злато.

«Все возьму», –

Сказал булат, –

задумчиво произнес Георгий.

– Чьи это стихи? Омара Хайяма? – встрепенулся Юрий Иванович.

– Нет. Лермонтова, – ответил бывший журналист и в свою очередь спросил собеседника. – Только вот в Пентагоне наверняка найдутся такие же отчаянные головы, не желающие терпеть, подстраиваться. И тогда что? Катастрофа? – спросил австралиец.

– Мы уже и так достаточно всем уступали. Настала их пора идти на уступки. Когда они на себе испытают всю силу и мощь нашего ядерного оружия, то, поверьте, станут куда сговорчивее. Перед угрозой гибели любые бизнес-планы становятся ненужными. Помните, как в чеховских пьесах. Если в начале драмы на стене висит ружье, то в конце оно обязательно выстрелит. Человечество еще ни разу в своей многовековой истории сознательно не отказалось ни от одного достижения цивилизации. Тем более – от оружия. Главное, использовать его первыми. Пусть противник беспокоится о спасении жизни на Земле. Именно так поступили американцы с японцами в сорок пятом. И, заметьте, они выиграли. И если бы мы в свое время сбросили одну маленькую такую бомбочку на Грозный, то не было бы никакой чеченской войны, и Россия бы не потеряла десятки тысяч жизней своих парней.

Георгий смотрел в лицо партийного босса и недоумевал:

– И вы можете так спокойно говорить об этом? Ваша дочь ждет ребенка. Вы скоро станете дедушкой. Ведь всему живому может прийти конец! Неужели и впрямь был прав Нострадамус, когда предсказывал конец света на рубеже тысячелетий?

– Ну, 2000 год мы, положим, пережили, Бог даст, и этот год переживем, – заметил Селин. – А меня не надо агитировать за экологию. Лучше приберегите свои аргументы для ваших западных политиков.

Дверь отворилась, и в комнату вошла бледная как смерть Татьяна. Ее круглое белое лицо покрылось какими-то красноватыми пятнами, под ввалившимися глазами обозначились темные круги.

– Папа, ты совсем людей заговорил. Через пятнадцать минут Новый год наступит, а ты тут дискуссию развел, – умирающим голосом упрекнула она отца.

Наконец она заметила сидевшего на краю дивана в глубине комнаты Смита, выдавила из себя жалкое подобие улыбки и произнесла:

– Здравствуйте, Жора. Папа вас, наверно, утомил своими разговорами о политике? Его хлебом не корми, дай только подискутировать.

– Здравствуйте, Таня. Что вы! Мне очень приятно было пообщаться с таким эрудированным человеком, как ваш отец. Правда, по некоторым вопросам мы расходимся с ним во мнениях, но ведь в спорах рождается истина, – при этих словах Смит взглянул на Татьяниного отца.

Юрий Иванович вскочил с дивана, подбежал к дочери, взял ее под руку и спросил:

– Ты зачем встала? Врач же предписал тебе строгий постельный режим. А ну марш в кровать.

– Ну, папа, – Татьяна обиженно надула запекшиеся губы. – Ведь Новый год все-таки. Есть такая примета: как встретишь Новый год, так его и проведешь. Я не хочу проваляться целый год в постели. Я только посижу чуточку со всеми за столом, а после полуночи снова лягу.

– Как ей откажешь? – развел руками Селин. – Эх, женщины, что вы с нами, мужиками, делаете? Пойдемте, что ли, Новый год встречать.

Он махнул рукой в сторону гостиной. Веселые ринулись к выходу. Смит последовал за ними.

– Что, братва, с Новым годом! – Крутой обвел глазами толпу, обступившую стол, и добавил: – И вас тоже с праздником, дорогие сестренки! Не умею я говорить длинных и замысловатых тостов, да и не время для них сейчас. Пожелать вам могу лишь одного: чтобы наконец-то закончился этот ужас в нашей стране. Желать вам, ребята, счастья и здоровья в эту ночь у меня просто язык не поворачивается. Если кому-то повезет и он останется в живых, пусть помнит о нас и детям своим расскажет. А кому суждено погибнуть, пусть примет смерть достойно. Нет слаще и славнее кончины, чем в борьбе за свободу Родины. А вы, девчонки, постарайтесь вопреки всему выжить. Побольше детей нарожайте и воспитайте из них настоящих граждан своей страны. Дай Бог, чтобы у них получилось когда-нибудь построить нормальную человеческую жизнь. В отличие от нас. С Новым годом всех вас!

Командир отряда поднял свой бокал шампанского и с первыми ударами курантов, прозвучавшими из портативного радиоприемника, залпом осушил его. Остальные последовали его примеру. А потом на пол посыпались бокалы. Выпивки все равно больше не было. А жест был впечатляющим. К тому же – на счастье. Звон стекла, смачные поцелуи, улюлюканье и всеобщая возня заглушили гимн Советского Союза, транслирующийся по радио. Но Крутой все равно услышал ненавистную мелодию и, растолкав попавшиеся на его пути парочки, подобрался к приемнику и принялся ловить другую волну. Однако по всем каналам передавали гимн. Тогда он просто выключил радио. Выждал паузу и включил вновь. «Маяк» передавал классическую музыку.

– Это же вальс. Настоящий «Венский вальс» Штрауса, – воскликнула Катя Войцеховская. – Дядя Андрей, оставьте его, пожалуйста.

Девушка подскочила к бородатому командиру, галантно присела перед ним и спросила, стыдливо притупив взор:

– Вас можно пригласить на танец?

Крутой оторопел от такого неожиданного приглашения.

– Да я вообще-то не танцую. Другого тебе партнера надо, Катюша.

И тут его осенило.

– Витька, Зимин! – окликнул он молодого бойца. – Не тебя ли отец отдавал в танцевальный кружок?

Парень подошел к ним красный как рак. Его мужества хватило только на то, чтобы молча кивнуть.

– Придется тебе, молодой человек, спасать репутацию отряда, – сказал ему Крутой, а, обратившись к Катюше, добавил: – Он более подходящая для тебя пара, чем я.

Командир отошел в сторону, оставив молодых людей наедине. Витька стоял перед девушкой по стойке «смирно», как каменный идол.

– Ну что же вы на самом деле, кавалер? – Екатерина, обиженно надула губки. – Так и музыка скоро кончится, а мы все будем стоять.

Девушка взяла инициативу на себя, подошла к парню вплотную и за руку вывела на свободный пятачок в центре зала.

Однако, сделав несколько движений в такт музыке, ее партнер чудесным образом преобразился. И уже не она вела его, а он, подхватив ее, как пушинку, закружил в вихре вальса. Ее туфельки едва касались пола, а самой девушке казалось, что она, преодолев силу земного притяжения, стала невесомой и парит, словно птица в небе. Вместе с этим удивительно пластичным, раскрасневшимся от быстрого танца стыдливым юношей. Ее глаза светились восторгом и азартом, и все в них сливалось воедино: облезлые стены старого Дома культуры, убогий интерьер, бородачи, гимнастерки, елка, девицы в коротких платьях, и только одно оставалось неизменным – его упоенное восторгом лицо.

И, зараженные этим блистательным дуэтом, партизаны стали наперебой приглашать дам. И пусть многие из них никогда в жизни не танцевали вальс и топтались сейчас, как раненые медведи, таская за собой по залу партнерш, но ничего смешного и комического не было в их движениях, наоборот, присутствовали такая непосредственность, искренность и влюбленность, какую никогда не увидишь на великосветских балах.

– Восхитительная пара! – произнес Крутоложин, провожая взглядом Катю и Витю.

– А меня, глядя на этот бал, гложет одна мысль, Андрей, – ответил ему оказавшийся рядом Штайн. – Неужели нам действительно нужно было пережить все эти ужасы репрессий, подполье, партизанскую войну, чтобы мы, наконец, стали нормальными людьми, способными чувствовать, сопереживать другим? Вспомни, когда мы были хозяевами жизни, разве так мы справляли праздники? Кабаки, гудеж до утра, продажные женщины, которым мы, попользовавшись ими, совали в лифчики свои грязные деньги. Мы тогда и людей-то в них не видели. И никто из нас не задумывался над тем, что заставило этих женщин заняться продажей своего тела, какая нужда выгнала их на панель. А посмотри, как сейчас расшаркиваются бывшие новые русские перед тюремными проститутками. Того и гляди лопнут от переизбытка чувств. Почему, ответь, командир, так устроен человек, что, когда у него все есть, он этого не ценит и ведет себя, как свинья, а когда он все теряет, то становится человеком?

– Не знаю, Дима, – признался Крутой. – Только мне не нравится, что ты называешь этих девушек проститутками. На их месте могли бы оказаться наши с тобой дочери.

– Ага! – оживился подрывник. – И в тебе благородство проснулось! Тебя покоробило слово «проститутки». А я лишь назвал вещи своими именами. Но ты сразу представил своих близких на их месте. Теперь понял, насколько страдание облагородило твои мысли?

– Это все философия, – ответил Андрей. – Лучше посоветуй, что мне с этими девицами утром делать.

– Ты командир, тебе и решать. Одно знаю точно, что на «почтовый» их с собой брать нельзя.

– Может быть, выделим им провожатого. Витьку, например. Пусть отведет их на нашу лесную базу. В городе им оставаться нельзя. Быстро выловят и отправят обратно в колонию. Или того хлеще – пришьют попытку побега, и в расход. За коммунарами не заржавеет.

– А как же тогда смена курса, конец репрессиям? Или ты сам не веришь в успех операции? Признайся честно, Андрей? – спросил Дмитрий командира.

– У нас на самом деле мало шансов. Вероятнее всего, мы все погибнем. Они нас все равно обманут. Ведь не станем же мы реально взрывать эту «банку». Но к народу России, на всю страну, по телевидению мы обратимся. Не мы, так другие заставят власти покончить с беспределом. Это я тебе твердо обещаю.

– Спасибо за честные слова. Хотя какое мне дело до того, будет операция успешной или нет. Все равно я одной ногой уже на небесах.

– Не говори так, Дима. Ты же сам вызвался лезть в самое пекло. Хочешь, я вместо тебя туда пойду.

– Не надо, Крутой. Ты же прекрасно знаешь, что лучше и надежнее меня взрывчатку никто не заложит. Да и внешность у меня не такая фотогеничная, как у тебя. И голос у тебя поставлен, как у Левитана. Лучше, чем ты, ультиматум им все равно никто не сможет выдвинуть. Врежь им так, чтобы мурашки по коже забегали, чтоб до самого сердца пробрало. У тебя это здорово получится. Так что, дружище, каждому свое. Я надеюсь, что ты не будешь возражать, если я какую-нибудь девчонку напоследок совращу.

– Если только по взаимному согласию, – снисходительно сказал Андрей.

– Обижаете, командир, – весело ответил подрывник и направился в толпу танцующих.

– О Боже! Танюша! – воскликнул Селин и рванулся через весь стол, чтобы поддержать сползающую со стула дочь.

Но не успел. Стул опрокинулся, и женщина кулем упала на дубовый паркет. Все всполошились и сгрудились возле нее.

– Врача! Кто-нибудь пусть вызовет врача! «Скорую помощь»! – кричал на всю гостиную испуганный отец.

Костина мама приподняла бесчувственную голову снохи и велела сыну принести нашатырный спирт. Где в доме лежат лекарства, хозяин понятия не имел, поэтому бросился искать Ольгу.

Услышав взволнованные крики, экономка успела вывернуться из объятий ненасытного водителя. Благо платье она предусмотрительно не стала снимать. Сейчас только это ее и спасло. Она выскочила из своей комнаты, даже не отдышавшись еще от любовных игр, в тот самый момент, когда Константин с обезумевшими глазами прыжками спускался по лестнице.

– Где у нас нашатырный спирт? Где телефон? Надо вызвать «скорую»! – кричал он.

– А что случилось? – спросила экономка.

– Таня упала в обморок. Лежит без сознания.

Ольга быстро нашла на кухне аптечку, а в ней флакончик с нашатырем и вручила его хозяину, а сама стала набирать по телефону 03. На выходе из кухни Константин обернулся и внимательно посмотрел на нее.

– А ты что это такая взъерошенная? – подозрительно спросил он женщину.

– Мастурбацией занималась, – отрезала она. – Меня же больше некому любить.

В этот момент ответила «скорая помощь». Ольга уверенным голосом продиктовала адрес, имя, фамилию, место работы и возраст заболевшей, а в конце добавила:

– Это дочь Селина из ЦК. Приезжайте быстрее, если не хотите закончить свои дни в лагере.

– Я же предупреждал, что нельзя тебе пить спиртное. А ты шампанское пила, – поучал дочь Юрий Иванович, когда приехавшие врачи привели ее в чувство.

– Но ведь Новый год, папочка, – пыталась оправдаться лежащая на носилках Татьяна.

– Куда повезете ее, доктор? – спросил у врача Селин.

Молодой высокий парень с марлевой повязкой на лице, возглавлявший врачебную бригаду, вежливо ответил:

– Константин Евгеньевич распорядился везти в обкомовскую больницу. Только там еще остались медикаменты.

– А что, по-вашему, с ней? – не унимался отец.

– Предварительный диагноз – острое воспаление придатков. Но нужно обследовать больную в стационаре.

– Чего стоишь как вкопанный! – прикрикнул на зятя Селин. – А ну быстренько собирайся, поедешь с женой. Не одной же ей в больнице в новогоднюю ночь оставаться.

В зале царил интимный полумрак. Верхний свет погасили, горели лишь боковые светильники. По «Маяку» звучала медленная томная музыка. Наиболее стойкие парочки переминались с ноги на ногу на пятачке, изображая вялое танго. Некоторые обнимались тут же, на сиденьях в темных углах.

Жак Луковский тренькал на гитаре и фальшивым голосом пел:

А в сумерках тройки проносятся к «Яру».

Вы что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары

И девочек наших ведут в кабинет.

Над Обью угрюмой идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Раздайте патроны, поручик Луковский.

Корнет Крутоложин, седлайте коня.

– Что ж ты меня в звании так понизил? – тихо спросил его командир.

– Так никакая другая фамилия из наших, кроме твоей, по слогам сюда не подходит, – отложив гитару, произнес исполнитель. – В оригинале был «корнет Оболенский», в фамилии четыре слога. В Крутоложине – тоже четыре.

– Так и пел бы тогда, как в оригинале. Чего песню коверкать?

– Хотел приблизить романс к нашим реалиям. Но могу и как в оригинале исполнить.

Отрядный бард вновь взял инструмент и, любовно взглянув на свою рыжую пассию, снова завыл очередную белогвардейскую песню:

Утром кровью окрасятся и луга, и ковыль.

Станет розово-алою придорожная пыль.

Без крестов, без священника нас оставят лежать.

Будут ветры российские панихиду справлять.

– Может быть, хватит ныть, – не выдержал Штайн, обнимающий худенькую татарку. – Нельзя ли что-нибудь веселое исполнить? Праздник как-никак.

– Можно и повеселей. По заказу лучшего подрывника партизанского движения Сибири звучит эта песня, – как заправский конферансье объявил свое выступление Жак.

И запел «Смуглянку». Только вместо «партизанский молдаванский собираем мы отряд» он пропел «партизанский коммерсантский».

– А еще веселей можешь? – не унимался Штайн.

– Можно и веселее, – согласился бард, поправил у себя на коленях гитару, чмокнул в щечку подружку и затянул:

Москва златоглавая.

Звон колоколов.

Царь-пушка державная.

Аромат пирогов.

Все прошло, все промчалось

В большевистскую даль.

Ничего не осталось,

Лишь тоска да печаль.

Эх, конфеточки-бараночки.

Словно лебеди, саночки.

Эй да кони залетные.

Льется песнь с облучка.

Гимназистки румяные,

От мороза чуть пьяные

Грациозно сбивают

Рыхлый снег с каблучка.

– Эх, цыганочка! С выходом! – крикнул Крутоложин.

И ноги, подчиняясь задорной музыке, сами пустились в пляс: настоящий, русский, вприсядку, с выкидыванием коленцев.

Эх, яблочко,

Да на тарелочке.

А надоела мне жена,

Пойду к девочке! – наяривал на гитаре Луковский, а партизаны лихо отплясывали «Камаринскую».

10. Любовь и смерть

Гуля отстранилась от партизана и попыталась перевести их общение в нейтральное русло.

– А я никогда не думала, что русские могут так танцевать, – сказала девушка, поправляя рукой растрепавшуюся челку.

– Здесь из русских один Крутоложин да еще пара бойцов. Хотя, с другой стороны, – все мы здесь русские. Это уже не национальность, а судьба или образ жизни. При котором ни сама жизнь, ни смерть много не значат. Не случайно слово «русский» – прилагательное, – ответил ей Штайн, который вместо светской беседы куда бы с большим рвением занялся бы с этой очаровательной особой чем-нибудь более конкретным. – Луковский, что играет на гитаре, – русский еврей, а все старинные романсы, частушки и особенно белогвардейские песни знает, как «Отче наш». Я – русский немец. А есть еще русские украинцы, русские белорусы, поляки, татары, корейцы, башкиры, даже один русский хант.

– Я тогда тоже – русская татарка.

– Я это понял, – прошептал Дмитрий и в очередной раз попытался ее поцеловать.

Но девушка уклонилась от его объятий.

– Но почему?! – довольно громко спросил мужчина, так что его слова услышали копошившиеся невдалеке более раскованные любовники.

– Я тебе совсем не нравлюсь? – обиженно поинтересовался он.

– Не в этом дело, – ответила девушка.

– А в чем же тогда? Если ты стесняешься посторонних, то давай я сейчас попрошу у Крутого ключи от директорского кабинета. Там нам никто не помешает, – не унимался Штайн.

– Понимаешь, я не могу.

– У тебя что, месячные? Так не переживай, я не брезгливый.

– Нет.

– Тебе противно наше общество? С коммунарами наверняка была бы более покладистой?

Гуля резко встала, откидывающееся сиденье громко хлопнуло о спинку стула. Ее черные глаза блеснули в темноте. Штайну вначале показалось, что в них сверкнула ненависть, но, присмотревшись, он увидел, что в глазах у девушки появились слезы.

– Только не реви. Не надо. Не хочешь так не хочешь. Насиловать тебя я не буду. Садись и успокойся, – произнес отвергнутый мужчина.

– У тебя есть закурить? – спросила она.

– Только папиросы. Будешь?

– В самый раз.

В углу зала засветились два тлеющих огонька. Запах дыма и никотин произвели успокаивающий эффект. Дмитрий почувствовал, что женщина расслабилась, перестала быть такой неприступной, и тогда он выдвинул свой последний, самый главный аргумент.

– У нас утром будет очень важная боевая операция, – произнес он.

– Я это уже поняла из тоста вашего командира, – ответила девушка.

– С нее многие не вернутся. Но я – точно.

– Зачем ты себя заранее приговариваешь? Так и на самом деле беду накликать недолго, – затянувшись папиросным дымом, сказала Гуля.

– Я смертник, – признался Штайн.

Воцарилась пауза, после которой Гульнара спросила бойца:

– И что же, у вас нет ни одного шанса выжить?

Она почему-то назвала его на «вы».

– Ни малейшего. Оттуда, куда я пойду, не возвращаются. А если и вернусь, то проживу потом максимум пару дней.

Девушка молчала и смотрела на него, пока догоревшая папироса не обожгла ей пальцы. После чего она приблизила свои губы к его губам и впилась в них страстным поцелуем. У подрывника сердце готово было выскочить из груди, настолько призывным и многообещающим был ее поцелуй.

– Ну где же твои ключи, солдат? Неси их скорее. Я так тебя хочу! – лихорадочно прошептала она.

Что она выделывала, эта худенькая маленькая девочка! Дмитрий еще не встречал на своем веку такой темпераментной, страстной женщины. Каждое ее движение судорогой сводило его мышцы. Ее руки, губы, язык были воплощением самой нежности, и она доводила его ими до верха земного блаженства. А насколько она была отзывчивой на его ласки! Она кричала, билась под ним, исходя от страсти. И это проявление первобытных, животных чувств невероятным образом возбуждало любовника и делало его необычайно сильным и неутомимым.

Когда они оба истощили себя до отказа и лежали в томной неге на директорском диване, накапливая в себе силы для новых любовных подвигов, Штайн признался ей:

– У меня никогда такого не было.

Женщина благодарно прижалась к нему своим гибким, эластичным телом и тихо прошептала на ухо:

– У меня тоже.

– Я думал, что мы весь отряд разбудим. Так ты кричала.

– Правда? – удивилась она. – А я не помню. Я улетела. Мне так было хорошо.

Она лениво, по-кошачьи выгнула спинку и потянулась. Да так эффектно, что любовник вновь почувствовал прилив желания. Он прикоснулся губами к ее ушку и стал нежно обследовать языком эту часть ее тела. Она вжала голову в плечи и мягко, ненавязчиво отстранила его.

– Могу я попросить тебя об одном одолжении? – прошептала она.

– О чем угодно, моя королева, – прорычал в ответ мужчина, пытаясь ухватить ртом ее ушко.

Продолжая удерживать рукой его мощную шею, Гульнара ласково проворковала:

– Пожалуйста, возьми меня с собой на задание.

Всю истому, всю негу с него как ветром сдуло.

– Ты что? Ты в своем уме? Ты понимаешь, о чем ты просишь? Нет! Нет! И еще раз нет! – поспешил категорически отвергнуть ее предложение партизан.

Он вскочил с дивана и принялся судорожно искать в темноте свою гимнастерку, в кармане которой лежала пачка «Беломора».

Гуля села на диван, поджала коленки к подбородку и смотрела, как он голый мечется по комнате в поисках своей одежды.

– Посмотри под столом. По-моему ты туда рубашку бросил, – посоветовала она Дмитрию.

И оказалась права. Когда он закурил папиросу, она попросила его прикурить и для нее.

Сделав несколько затяжек, она заговорила:

– У нас с тобой никогда ничего не произошло бы, если бы ты не признался, что не вернешься с задания. Да, правда, я была самой похотливой, самой развратной сукой в борделе у Геббельса. У меня было столько мужиков, что и счесть трудно. Но я им всегда вела счет. Как снайпер, делающий насечки на прикладе винтовки после каждого удачного выстрела. За три месяца я обслужила сорок клиентов. Ты у меня сорок первый.

– Мне это совсем не интересно знать, – огрызнулся Штайн.

Ему были неприятны ее слова.

– Нет, ты дослушай до конца мою историю. Прошлым летом я закончила языковой колледж под Нью-Йорком и собиралась поступать в Йельский университет на специальность «бизнес и финансы». Но пришло письмо из России. Соседка написала, что вся моя семья: мама, папа, два младших брата и сестренка – расстреляна дома так называемым отрядом зачистки микрорайона. Мой папа работал главным инженером в «Трансгазе», а мама учительницей в школе, братья и сестра учились в гимназии – в пятом, восьмом и десятом классах. Папа всегда хорошо зарабатывал, мог даже меня отправить учиться в Америку. Кто-то ему позавидовал, донес на него, и ретивые коммунары постарались поскорее избавиться от буржуазного семейства. Не было никакого суда и следствия. Просто пришли домой под утро и расстреляли всех из автоматов. Детей – прямо в кроватях. Это мне соседка потом рассказала. Я неделю рыдала, не могла успокоиться. Хотела наложить на себя руки. А потом решила вначале отомстить. У нас в колледже учился один странный парень – негр. Он был родом из Эфиопии, но уже имел американское гражданство. У него врачи обнаружили СПИД. Причем какую-то необыкновенно активную его разновидность, убивающую человека в срок от двух до десяти месяцев. Неминуемо. Независимо от того, сразу он заболевает или становится вначале просто носителем ВИЧ-инфекции. Причем выявляется этот вирус непросто. Обыкновенный тест его никогда не распознает, надо делать довольно-таки дорогостоящее исследование. Я как узнала об этой заразе, сразу же поняла, какой будет месть. Набилась в подружки к эфиопу. Это было очень трудно сделать. Он вел очень замкнутый образ жизни и сторонился любых контактов. Мне пришлось рассказать ему всю правду о себе. И он меня понял. Мы прожили с ним чуть больше месяца. Его парализовало, и он умер у меня на руках. Но я унаследовала от него смертельный вирус. Бог внял моим молитвам, и я не заболела сразу, а стала вначале вирусоносительницей. У меня в запасе было меньше года. Я вернулась в Россию. И мне вновь повезло. Меня арестовали как американскую шпионку и поместили в лагерь, где меня и присмотрел для своей потешной роты товарищ Веселый.

– И сколько тебе еще осталось? – сухо спросил девушку Дмитрий.

– В лучшем случае полгода, – обыденным тоном ответила она, как будто бы речь шла о времени отпуска или еще о чем-нибудь малозначительном. – Но я столько не протяну. Я уже падала однажды в обморок. А после этого долго не живут.

– Я тоже потерял всю свою семью, – признался Штайн. – Один ублюдок выстрелил из гранатомета по машине моей жены, когда она везла детей из школы. Так что мне терять тоже больше нечего.

– Так ты возьмешь меня с собой? – спросила напрямик Гульнара.

– Глупая девочка, ты еще не понимаешь, что два месяца и два дня – это ужасно большая разница. Каждый день жизни – это бесценный дар, полученный нами от Бога. Это мы, глупые, непонятным образом уверовавшие в собственное бессмертие, не ценим то, что имеем. Я не могу взять на себя право лишить тебя шестидесяти дней твоей бесценной жизни.

– Тогда я повешусь прямо здесь на твоих глазах, – отрезала девушка. – Ты этого хочешь?

– Я просто не позволю тебе этого сделать, – спокойно ответил ей мужчина.

Гуля сменила тактику, она снова превратилась в послушную, ласковую кошечку. Подкравшись сзади к своей жертве, она провела своими коготками по его спине и промурлыкала:

– Так нечестно, Димочка. Я как порядочная сволочь щедро поделилась с тобой своей смертью, а ты, жмот, разыгрываешь из себя благородного рыцаря и свою зажиливаешь.

И не дав ему открыть рта, она впилась в него своими страстными горячими губами.

Костины родители попросили Ольгу, когда она стала убирать со стола остатки новогоднего пиршества, чтобы подавать десерт, кофе и чай, оставить тарелочку с колбаской и едва начатую бутылку водки. Они уже перешли дозволенную приличиями грань опьянения и сейчас просто тупо напивались вдвоем.

Юрий Иванович водку не пил, а сидел в кресле, будто бы смотрел телевизор, и потягивал свой любимый коктейль из кока-колы и кубинского рома. Смит делал вид, что увлечен чтением журналов о российской действительности. После отъезда Татьяны и Кости в больницу они так и вели себя все время, как актеры в театре абсурда. На вид, вроде бы, все было чинно и благопристойно. Но на самом деле каждый безбожно фальшивил и врал самому себе. Даже Ольга, которая в перерывах между подачей блюд и уборкой грязной посуды со стола умудрялась заскочить в свою комнату и наспех отдаться новому неутомимому любовнику, чувствовала себя не в своей тарелке. Кости не было, никто ее не ревновал, и от этого ее похождения сразу стали какими-то пресными, лишенными изюминки. Усатый водитель тоже уже порядком пресытился любовными утехами, но по-прежнему продолжал изображать страсть. Неудобно же опростоволоситься перед женщиной.

Первым неестественности ситуации не выдержал Юрий Иванович.

– А как вы смотрите насчет шахмат, Георгий Константинович? – с неожиданным предложением обратился он к австралийцу. – Сдается мне, что вы должны неплохо играть?

Смит отложил журнал «Огонек», где он только что прочел душераздирающий очерк о борьбе с кулачеством на Кубани, и ответил:

– Отчего же не попробовать сыграть. Только я со студенческих времен не брал шахмат в руки.

– Ну, это поправимо. Вспомните. Главное – было бы что вспоминать, – потирая руки, произнес Селин. – Я где-то видел у Кости шикарные шахматы из слоновой кости. Есть и часы. Вы сколько минут предпочитаете отводить на игру?

– Традиционная пятиминутка вас устроит?

– О, да я вижу, вы профессионал, – сказал секретарь ЦК, ставя время на часах.

Георгий зажал в руках по пешке – белой и черной – и вытянул сжатые кулаки перед Селиным.

Юрий Иванович уверенно указал на правую руку. Здесь была белая пешка.

– Белые начинают и выигрывают, – удовлетворенно сказал он.

Товарищ Селин на этот раз ошибся. На ферзевый гамбит Смит ответил контргамбитом Альбина. Это когда черные отказываются принимать в жертву пешку белых на с4, а в свою очередь подставляют им беззащитную королевскую пешку. В принципе этот дебют профессиональными шахматистами давно уже исследован вдоль и поперек и признан проигрышным со стороны черных. Но Юрий Иванович этого не знал, он принял жертву австралийца, и что тут началось! Фигуры черных пришли в какое-то странное хаотическое оживление. Через два хода Смит пожертвовал еще и коня, а еще через пять ходов белые получили мат.

– Я вас явно недооценил, молодой человек, – расстроенным голосом произнес Селин и тут же предложил. – Давайте сыграем матч из пяти партий. Чтобы четко выявить победителя.

– Можно и матч, – согласился Георгий.

Сейчас он уже играл белыми и выбрал королевский гамбит. Партия вновь закончилась победой иностранца на семнадцатом ходу.

Секретарь ЦК побагровел, но проснувшийся в нем азарт звал его к реваншу. И чем дольше они играли, тем краснее становилось лицо столичного вельможи. Первый матч он продул 5:0. Но потребовал играть еще.

Георгий чувствовал, что перед ним серьезный соперник. Как пожилой мужчина думал, какие делал ходы, насколько цепко стремился удержать материальное преимущество – все это говорило о том, что играет не новичок. Но иностранец с самого начала партии обрушивал на него неожиданный шквал атак и выбивал его из привычной, наезженной колеи. Смит не давал логике соперника даже проявить себя, он подчинял ее своей воле.

Однако где-то в середине второго матча Селин изменил тактику и от энергичных обоюдоострых дебютов перешел к более степенному началу. При размеренном ритме, когда основной упор делается на долгую позиционную, рутинную борьбу, он оказался сильнее своего молодого соперника, и Смит проиграл.

В дальнейшем игра велась с переменным успехом. Удастся австралийцу энергией и настойчивостью первых атак сломать соперника – побеждает он. А если Юрий Иванович навяжет свой нудный и вязкий стиль игры, то записывает очко себе.

Так они и доиграли до самого утра. Пока глаза у обоих не стали слипаться.

– Все, финиш, – объявил Селин и встал из‑за стола.

Прощаясь, он пожал руку австралийцу и сказал:

– А ведь вы не по-русски играете, Георгий.

– Это почему же? – удивился Смит.

– Русских надо вначале побить как следует. Только тогда они просыпаются. И начинают давать сдачи. А вы сами лезете на рожон.

– Это плохо? – вновь спросил бизнесмен.

– Нет, отчего же? – произнес Селин. – Только народу нашему надо этому еще научиться. Тогда ему не будет равных.

Катя и Витя стояла на «черной» лестнице и курили. Девушка облокотилась о подоконник, а юноша стоял посередине лестничной площадки, как стойкий оловянный солдатик, на страже своей дамы сердца. О наказах Штайна он даже и не вспоминал. То, о чем говорил Дмитрий, было неприменимо к этому хрупкому божественному созданию. Витька лишь изредка осмеливался посмотреть ей в глаза и даже при разговоре отводил взгляд в сторону, словно на стенке было нарисовано что-то очень интересное.

– А я тебя помню, – сказала Катя. – Мы однажды с мамой и… – она на мгновение осеклась, а затем все-таки произнесла: – с ее знакомым приходили к вам в гости, к твоему папе на день рождения. Ты тогда был еще совсем маленьким мальчиком. Как бука, уткнулся в свою компьютерную приставку и даже не дал мне поиграть. Ты не произвел на меня тогда никакого впечатления.

Витька сразу надулся и посерьезнел. От Катерины не укрылась перемена в его настроении.

– Ты чего, обиделся, что ли? Так это было ужасно давно. Мы оба были тогда детьми, – принялась она успокаивать своего кавалера.

Парень извинительно улыбнулся и признался:

– Нет, что ты. Я просто о папке с мамкой вспомнил. Как им сейчас в лагере? Ведь уже два года прошло. Живы ли? Я от них, как сбежал из детского дома и примкнул к партизанам, никаких весточек не имею.

Катя тяжело вздохнула, как взрослая женщина, и сказала:

– Моя мама тоже в ссылке. В Нарыме. Только мы с ней переписываемся.

Витька удивленно взглянул на девушку и спросил:

– И что же этот ее друг ей не помог?

– Я тебе больше скажу, Витенька. Этот ее друг помог ей туда попасть, а меня в лагерь определил, в роту для утех. Видимо, из‑за большой отцовской любви.

– Вот же гад! – юноша сжал кулаки и в сердцах ударил правой рукой по подоконнику. – Эх, попался бы он мне на мушку! Я бы не промахнулся. Как только такую мерзость земля носит!

Катя докурила свою папиросу, затушила окурок и спросила юного мстителя:

– А мы что же, так и будем всю ночь здесь стоять?

Витькино лицо залилось краской, и он кое-как вымолвил, пряча глаза:

– Там все комнаты заняты.

Повисшую паузу первой нарушила девушка.

– Пойдем погуляем. Погода на улице чудесная. Тепло. Снег идет. Настоящая новогодняя ночь, – предложила она.

– А если на патруль нарвемся? – спросил Витька.

– Да какие могут быть патрули в пять часов утра. Комиссары давно все перепились и дрыхнут без задних ног. Ну же, соглашайся!

При этом она так кокетливо посмотрела на него, что молодой человек не мог не растаять.

– Только я лучше попрошу у взводного его джип, – внес одну поправку в ее планы Виктор. – Классная тачка! С магнитолой, подогревом сидений и люком. Можно будет на звезды посмотреть. На такой технике от любой погони уйдем.

Екатерина благодарно чмокнула парня в щечку и побежала одеваться. Витька растер помаду по щеке и ринулся за ключами.

Смиту постелили в комнате для гостей на третьем этаже. Юрий Иванович расположился отдыхать в спальне хозяев на другом конце коридора. Два охранника, вооруженные короткими автоматами, тут же заняли посты на входе, усевшись на стулья. Костиных родителей Ольга уложила в библиотеке. Они были уже настолько пьяны, что не могли передвигаться самостоятельно. Экономка подложила под голову Евгению Семеновичу и Марии Сергеевне по подушке, накрыла каждого из несостоявшихся родственников пледом и, выключив свет, плотно закрыла двери.

Когда шум в доме стих и все успокоились, Георгий посмотрел на свой Rolex. Часы показывали половину шестого. Он выглянул в окно. Припорошенная снегом «максима» одиноко стояла внизу. В ней никого не было. Смит нащупал в кармане пиджака ключ.

Ему предстояла рискованная затея. Почти за месяц своего пребывания в России он практически ничем, не считая его похищения Крутым, не выдал истинных целей своего приезда. Поэтому сейчас оставался у властей на хорошем счету и даже умудрился завязать настоящий бизнес. Он знал, что после праздников легко преодолеет сопротивление на металлургическом комбинате и отгрузит недостающую партию металла. Если, правда, нигде не проколется. Но сейчас решается главный вопрос его командировки в Россию – отъезд Натальи и сына. А вдруг Наташка заупрямится и откажется без него ехать? Крутой ясно дал понять в записке, что другой такой возможности не будет.

«К черту самосохранение! К черту бизнес! Надо ехать», – решил он.

Георгий тихо вышел из комнаты. На другом конце коридора раздавался смачный храп здоровых мужиков. В одних носках он спустился по лестнице. Проходя мимо комнаты экономки, он услышал сопенье и судорожные вздохи, исходящие оттуда.

«Наш водитель при деле. Тем лучше», – произнес он про себя.

Входная дверь была закрыта на цепочку и английский замок, поэтому Смиту не составило большого труда ее открыть. Он надел ботинки и без шапки, без дубленки направился к воротам. Оглянулся по сторонам. И не заметив ничего подозрительного, открыл калитку и вышел на улицу.

Машина завелась сразу. Она даже не сильно остыла с вечера, потому что погода стояла необычно для Сибири теплая, чуть ниже нуля. Не включая габаритов, он выехал из поселка.

В стоявшей в соседнем дворе «Волге» агенты, осуществлявшие наружную слежку за домом, не спали и обо всех событиях, происходящих в округе, незамедлительно докладывали по рации.

– Значит, ты боишься щекотки! – радостно заворковала Ленка, когда голый Жак стиснул плечи, не давая ей проникнуть ему под мышки.

– Сейчас я тебя буду мучить, – игриво пригрозила ему рыжая бестия.

– Да сколько угодно, моя прелесть. Я от этого еще больше завожусь, – признался партизан.

– Посмотрим, посмотрим, какой ты заводной, – сказала Елена и провела кончиками пальцев по его груди.

Словно электрический разряд прокатился по его телу, мышцы его напряглись, и он весь съежился.

– Какие же мы неженки, – пробормотала мучительница и неожиданно спросила его. – А наручники у тебя есть?

– Есть две пары. В рюкзаке. А зачем? – поинтересовался Луковский.

– А чтобы тебя, дорогой, приковать к батарее. А то ты дергаешься и ломаешь песню и мне, и себе.

– Ух ты! А я никогда так не пробовал. Давай попробуем! – он с энтузиазмом ухватился за новую сексуальную фантазию партнерши.

Он вскочил с пола, где они разместились на его полушубке в комнате для кружка «Умелые руки», вытряхнул из своего рюкзака все содержимое и, сияя, как новый пятак, достал две пары блестящих при лунном свете наручников.

– Лапочка! – похвалила его женщина и приказала: – А теперь ложись и не дергайся. Я лучше знаю, как нам обоим поймать экстаз.

Жака уговаривать было не надо, он тут же плюхнулся на полушубок и раскинул по сторонам руки, словно его должны были распять на кресте.

– Вот и умница! Вот и молодец! – приговаривала Ленка, пристегивая к батарее вначале одну руку в наручниках, затем другую. – А теперь сдвинь ножки, золотце. Еще плотнее. Вот так.

Они сидела на нем спиной к его лицу, и колдовала над его ногами в районе голени.

– Ай да мужчинка мне сегодня достался! До чего пригожий, до чего послушный! – продолжала кудахтать рыжая.

Вдруг она резко повернулась к нему. В ее руках, откуда ни возьмись, появился отрезок скотча, и, прежде чем Жак успел пикнуть, она профессиональным движением налепила на его рот кусок плотной и липкой синтетической гадости. Он отчаянно задергал головой из стороны в сторону, но ей это не помешало разгладить края скотча по его тщательно выбритым щекам.

Она продолжала сидеть у него на животе и любовалась на свою работу. Жак испуганно смотрел на нее.

Потом она вдруг ехидно спросила свою жертву:

– Может, тебе еще и нос заклеить? И вознесешься ты на небеса. И никто тебя при этом не услышит. Ой, а что-то дружочек твой совсем сник. Ему, бедненькому, сразу расхотелось.

– Ладно уж, живи, – женщина махнула рукой, встала и, не спеша, начала одеваться.

– Все равно тебе и всем твоим дружкам недолго осталось кислород переводить, – говорила она, облачаясь. – Ишь чего захотели, шпана таежная, реактор захватить! Будет вам и реактор, и карцер, и пытки – все будет. Спасибо тебе, что откровенно поведал мне о ваших планах, а я уж расскажу об этом товарищам чекистам. Может, мне и срок скостят? Удумали против законной власти идти. Недобитки новорусские. Куда вам дергаться против народа? Он вас, пижонов, в порошок сотрет. Усек? Ну, ладно, мне пора. Прощай, любовничек!

Елена раскрыла окно и распахнула ставни. Благо это был первый этаж, и под окном намело высокий сугроб.

Но обернулась, словно что-то забыла. Подошла к Жаку, подняла с пола его тельняшку и накинула ее на чресла распятого партизана.

– А то отморозишь еще, – сказала женщина, но сразу добавила. – Хотя тебе все равно твое хозяйство больше не пригодится.

Она залезла на подоконник и спрыгнула в сугроб.

Смит уверенно вел машину по пустынным заснеженным улицам. Лишь редкие засидевшиеся в гостях гуляки изредка встречались ему на пути. Некоторые из них пытались голосовать, но Георгий не останавливался. Возле Дома книги в хвост ему пристроился старенький 412‑й «москвич». Но австралиец прибавил газу и легко ушел от него.

Около Дома культуры железнодорожников прямо на дорогу выскочила полураздетая девица без шапки, в одном платке и бросилась прямо под колеса его автомобиля. Смит кое-как объехал ее. Он резко вывернул руль влево, выскочил на встречную полосу, благо машин в этот час почти не было. Nissan занесло на льду, но австралиец удержал управление.

– Надо же, бабы совсем с ума сошли, прямо под машину бросаются! – выругался он вслух.

Недалеко от борделя секретаря обкома вслед за ним увязался подозрительный автомобиль. Георгий разглядел в зеркало заднего вида: это была темная «Волга» последней модели.

Он прибавил скорости, но «Волга» не отставала. У него в запасе было минут сорок. И вместо «почтового» он свернул на дорогу, ведущую совсем в другую сторону, в речной порт.

«Волга» понеслась за ним. Сомнения исчезли – это был хвост. Кто поедет в такой час в новогоднее утро, да еще в речной порт.

Стрелка спидометра дошла до отметки 170, когда преследователи начали отставать.

«Интересно, – подумал Георгий, – поставил ли хохол шипованные колеса?»

На повороте он немного скинул скорость и резко повернул обратно в сторону города. Maxima полетела, как стрела. Георгий видел, как «Волга» повернула за ним. На спуске, убедившись, что он выпал из поля зрения преследователей, австралиец затормозил, погасил фары и свернул с шоссе на едва заметную в темноте проселочную дорогу. Nissan слился с черной чащей леса. «Волга» на бешеной скорости проскочила мимо.

Смит подождал еще пару минут и, не зажигая габаритов, развернулся и поехал обратно.

Катя, затаив дыхание, заворожено всматривалась через открытый люк джипа в звездное небо. Они отъехали от обочины шоссе метров на двадцать в лес. Снег здесь был неглубокий. К тому же Витька включил передний привод и пониженную передачу. А затем распахнул люк. Небо было на редкость ясным и безоблачным, и ее взору открылась необъятная бездна. Она еще никогда в своей недолгой жизни не видела столько звезд на небе сразу. Можно было даже отчетливо разглядеть Млечный Путь и еще много-много других, больших и маленьких, совсем крохотных, звездочек. Полная Луна выделялась на фоне этого сверкающего, искрящегося великолепия, словно пастух, выведший свое звездное стадо на пастбище.

– Как красиво! – очарованно прошептала Екатерина.

– А представляешь, где-то в этой бесконечной дали, далеко во Вселенной живут разумные существа, – загадочным голосом произнес Витька. – Только они гораздо умнее нас. Они уже давно забыли, что такое войны и революции, и живут себе в радость. Изучают мир, Вселенную. И, может быть, сейчас с участием смотрят на нас. Как мы истребляем друг друга. Сочувствуют нам, но ничем не могут помочь. Потому что это наши проблемы, и мы их должны решить сами.

– Какой же ты мечтатель! – ответила девушка.

– Когда закончиться война, я обязательно поступлю в университет, выучусь и стану астрономом. Ведь на свете нет ничего красивее звезд. Правда же?

– Правда, – согласилась Катя. – Только когда закончится эта война? – произнесла она со вздохом сожаления.

– Скоро. Очень скоро. Я это тебе обещаю.

Ночь стояла необыкновенно теплая. Поэтому было не холодно. Редкие снежинки падали на их воодушевленные молодые лица. И таяли на лбу, на щеках, на губах. Но они, увлеченные торжественностью происходящего, этого не замечали.

– Я тебе так благодарна, Витя, за это чудо, которое ты мне подарил. И за то, что ты такой славный. Сейчас ты меня вернул к жизни. Я поняла, что я – еще живая. Что я могу и хочу еще любить. Спасибо тебе.

Катя поцеловала его в щеку и прислонилась головой к его плечу.

Так они просидели с четверть часа. Витька боялся шелохнуться, чтобы, не дай Бог, не нарушить ее покой.

Наконец он решился, кашлянул в руку и сказал:

– Нам пора ехать. Скоро подъем.

Катюша подняла голову, ласково посмотрела ему в глаза и еще раз поцеловала его в щеку.

– Спасибо тебе за все, – сказала она.

Витька уверенно завел двигатель.

Подъезжая к Дому культуры, они увидели одинокую женскую фигурку, рьяно размахивающую платочком перед двигавшейся навстречу им темной «Волгой». Встречная машина, вняв жестам растрепанной девицы, притормозила.

– Надо же! – с ужасом в голосе вскрикнула Екатерина. – Эта шалава все-таки сбежала. Ей нельзя дать уйти!

Они почти поравнялись с «Волгой». Вот открылась дверца. Сейчас перебежчица сядет в машину. Времени на раздумье не оставалось.

Катюша вцепилась в руль и резко крутанула его влево. Настолько неожиданно, что даже сидевший за рулем Зимин не успел ей помешать. Джип вылетел на обочину, шаркнул по крылу «Волги», вырвал с мясом распахнутую заднюю дверь и подмял ее под себя вместе с обезображенным женским телом.

Наконец Витьке удалось затормозить. Он испуганно посмотрел на попутчицу и заплетающимся языком вымолвил:

– Ты это зачем?

– Она хотела нас всех сдать! – прокричала Катя. – Осторожнее!

Зимин обернулся назад и увидел, как из «Волги» пытается вылезти человек с пистолетом. Недолго думая, Витька выхватил из кармана пуховика гранату и, выдернув чеку, швырнул ее в направлении разбитой машины. Раздался взрыв. Человек с пистолетом повалился на снег.

– Все, сматываемся! – произнес он и рванул с места.

В ДК объявили подъем. Многие бойцы в эту ночь вообще не сомкнули глаз. Но они об этом не жалели. И даже те, кто выспался, сейчас смотрели на счастливчиков с нескрываемой завистью.

– Где командир? – взволнованно прокричал вбежавший в зрительный зал Витька Зимин.

– Я здесь. Чего так орать? – ответил Крутой из своего кресла.

– От нас сбежала одна из девиц. Та, что была с Луковским. Прямо около нашего здания поймала машину. Похоже, кагэбэшную, – выпалил на одном дыхании Зимин.

– И что же? Продолжай, – нетерпеливо спросил его командир.

– Мы ее… Вернее, она… – он показал на стоявшую рядом Катюшу. – В общем, мы ее задавили джипом. А «полушубков» я угостил гранатой. Утечки информации нет. Одно только смущает, что случилось это в десяти метрах от места дислокации отряда.

– За то, что с барышней катался ночью, – выговор тебе. А за смекалку и смелость – благодарность. А где Луковский?

Несчастного голого и замерзшего Жака нашли в кружке «Умелые руки», прикованного наручниками к батарее. Он весь посинел от холода. Ведь окно оставалось открытым.

Пока он отогревался горячим чаем, бойцы подтрунивали над ним:

– Как же так, такую девку – и отпустил!

Жак виновато отводил глаза и твердил:

– Кто же знал, что она – убежденная проститутка?

– Тоже мне мазохист нашелся, – ворчал Крутой. – Всю операцию чуть не провалил. Как тебе людей доверить после такого конфуза?

– Командир, я искуплю свою вину. Кровью искуплю. Ты же меня знаешь? – оправдывался Луковский.

– Знаю. Поэтому не буду менять коней на переправе. Времени на это не осталось.

Крутой по-военному четко и конкретно поставил задачу. Партизанам надлежало атаковать контрольно-пропускной пункт города атомщиков, прорваться до радиохимического завода и попытаться штурмом захватить его. Командование отрядом Крутой возложил на Луковского. Сам же взялся за специальное задание.

Сыну полка командир приказал небольшими группами вывести девчат из города, добраться до их лесной базы и сидеть там, не высовывая носа, пока не поступят дальнейшие указания.

Витька встал на дыбы, мол, я тоже с вами пойду на задание, но Крутой на него красноречиво посмотрел и гаркнул:

– Что за разговорчики? Вам понятна поставленная задача, боец?

Зимин молча кивнул головой.

– Тогда извольте ее выполнять.

– Слушаюсь, товарищ командир, – по уставу ответил Витька и щелкнул ботинками.

Обск‑7, или, как его называли в народе, «почтовый», своим рождением был обязан атомной бомбе. После бомбардировки американцами Хиросимы и Нагасаки на исходе Второй мировой войны правительство Советского Союза начало форсированными темпами создавать подобное оружие. Обск еще с девятнадцатого века был научным центром Сибири. Здесь появился первый за Уралом университет. Поэтому с инженерными кадрами проблемы не было. И даже такая географическая особенность города, как удаленность от оживленных транспортных магистралей, в данном случае была на руку проектировщикам.

Невдалеке от областного центра обнесли колючей проволокой в три ряда огромную территорию – около сорока квадратных километров. Здесь построили несколько заводов, объединенных единым технологическим циклом в Обский химический комбинат. За колючей проволокой оказался и сам город. Въезд в него осуществлялся по специальным пропускам.

Наталья, выросшая здесь, не могла привыкнуть к извечным обским бытовым неурядицам: чуть теплым батареям зимой, неработающим лифтам и отсутствию горячей воды каждое лето. После рождения Алеши Георгий внял просьбам жены и купил квартиру на «почтовом».

Сейчас он подъезжал к городу, где прожил почти два года, где и сейчас жили его жена, сын, тесть и собака.

Огни контрольно-пропускного пункта он заметил еще издали. Георгий еще раз посмотрел в зеркало заднего вида и облегченно вздохнул. Никого. Одна темнота позади. И вдруг, не доезжая метров двести до КПП, с левой стороны, рядом с трансформаторной будкой, где от шоссе отделялась дорога, ведущая в пионерский лагерь, он увидел знакомые «жигули» восьмой модели цвета аквамарин.

Пожилой толстяк невысокого роста и молодая женщина в короткой дубленке стояли рядом с машиной, а чуть поодаль мальчик бросал корявую палку в сторону леса, и за ней устремлялась большая рыжая собака с белыми пятнами на боках.

Смит показал левый поворот и свернул на проселочную дорогу. Он предусмотрительно проехал чуть дальше в сторону пионерского лагеря, чтобы машину не заметили с трассы.

Он выскочил из авто и со всех ног бросился к мальчику.

Мальчишка стоял и смотрел на странного дядьку в костюме и галстуке, бежавшего ему навстречу.

Дан так и вился вьюном вокруг него, подпрыгивал, как щенок, норовил лизнуть дядьку в щеку. И тут Лешку осенило.

– Папа, – тихо прошептал он.

Затем громче:

– Папка!

И уже совсем громко крикнул на весь лес:

– Папка! Папка приехал! Я знал, что ты обязательно приедешь. А мамка не верила.

– Тише вы. Не шумите так, а то солдаты на КПП услышат, – предостерегла подошедшая к ним Наталья.

– Здравствуй, любимая! – проговорил он сквозь слезы. – Я так счастлив, что ты все-таки решилась на отъезд. Наташка, как он вырос, наш сын! Я его бы и не узнал.

– Не мудрено. Ведь четыре года прошло. Он тебя тоже совсем забыл. Я еще удивляюсь, как он тебя вообще признал, – ответила жена.

В этот момент в разговор вмешался Лешка.

– Папа, а это твоя машина? Ну, та, на которой ты приехал. Nissan Maxima, – спросил он у отца.

– Нет, сынок. Я ее одолжил у одного дяди, чтобы до вас добраться.

– А у тебя в Сиднее какая машина?

– Разные.

– А какие?

– Есть Mercedes. Я на нем езжу в офис.

– А какой? Шестисотый? – в надежде спросил мальчик.

– Нет, сын. Всего-навсего трехсотый. Но зато кабриолет.

– Ух ты! – воскликнул Лешка.

– А для мамы я недавно купил Bentley. Она стоит в гараже и ждет, когда вы приедете и будете на ней кататься. А еще есть джип. Land Rover. Мы на нем будем в саванну на пикники ездить.

– Ура! – воскликнул Алексей. – Я заберу себе Land Rover!

– Па! – прищурив один глаз, спросил он у отца. – А можно я сейчас, пока остальные не приехали, покатаюсь на иномарке?

Георгий вопросительно посмотрел на Наталью. Она утвердительно кивнула ему в ответ.

– Думаю, что он водит машину не хуже, чем ты, – сказала жена.

Кузнецов опустил сына на землю, достал из кармана ключ от машины и протянул ему.

– Только на шоссе не выезжай. Это опасно. До пионерского лагеря и обратно, – наказал он мальчику.

– Сам знаю. Не маленький, – прошепелявил сын и со всех ног помчался к машине.

Проводив взглядом его быстро удаляющуюся фигурку, Георгий наконец повернулся к жене и обнял ее.

– Я никогда прежде не замечала за тобой такой сентиментальности, – сказала она, намекая на его слезы.

– Что поделаешь? Старею, – ответил он, вытирая влагу с ресниц об ее волосы.

– Я по твоему внешнему виду поняла, что ты с нами не едешь.

– Я не могу, Наташа. Цена моего присутствия здесь – два миллиона долларов. Мои партнеры не поймут меня, если я потеряю такие деньги.

Женщина отстранилась от мужа и спросила сухо:

– А сколько, по-твоему, стоим мы с Алешей?

– Вы бесценны, мои дорогие. Но мое присутствие в поездке создаст для вас только дополнительные трудности. На дороге женщин с детьми проверяют меньше, чем мужчин. И потом Крутоложин сказал, что у него все схвачено на границе. Коридор готов. А в Павлодаре, как приедете, сразу позвони от бабушки в миссию Красного Креста и спроси Джейн О'Нил. Расскажи ей все, как есть. Она тебе поможет. А через неделю мы встретимся в Сиднее. Если я освобожусь раньше, то прилечу за вами в Павлодар. Вот тебе моя кредитная карточка. Код – 3056. Она покроет все ваши траты.

– У нас есть деньги, – по-прежнему холодным тоном сказала Наталья.

– Откуда?

– Восемнадцать тысяч из бабушкиного погреба. Ты про них забыл?

– Тем более. Вам хватит, чтобы добраться до Сиднея.

Георгий внезапно посерьезнел, порылся в карманах и достал визитную карточку.

– Это мой адвокат. Если со мной вдруг что-нибудь случится, обратишься к нему. У него мое завещание. Все, что у меня есть, остается тебе и сыну. Только офис и сто тысяч долларов я завещаю Джейн для ее благотворительной деятельности.

Наталья с подозрением посмотрела на мужа и произнесла тихо:

– А про деда мы совсем забыли. Пойдем, хоть поздороваешься с ним.

– Здравствуйте, Александр Дмитриевич, – поприветствовал тестя Георгий, когда они с Натальей подошли к нему. – Вы нисколечко не изменились.

– Здорово, босяк, – ответил отец Натальи. – Береги их там.

– Я постараюсь.

Дед сразу засуетился и куда-то заспешил:

– Пойду за Лешкой присмотрю и Дана заодно прогуляю.

Георгий и Наталья снова остались одни.

– Пойдем в машину. А то простудишься в одном костюмчике-то, – предложила она.

Наташа села за руль, а муж занял место пассажира.

Георгий посмотрел на часы. Было без четверти семь.

– У меня тридцатого числа на работе произошло одно неприятное событие, чреватое серьезными последствиями, – сказала она мужу. – Я работала в биохимической лаборатории медицинского университета, проверяла результаты анализов крови пациентов, больных СПИДом, которым давали в порядке эксперимента разработанный мною препарат.

– Так ты занимаешься проблемой СПИДа?

– Да, уже почти три года, – ответила Наталья и продолжила свой рассказ. – Ну и вот, вбегает в мой кабинет заведующая лабораторией. Вся на взводе. И просит меня проверить на иммуно-блоте, есть такая методика выявления ВИЧ-инфекции, данные первоначального теста ЭЛИЗА. Ее смутили результаты одного анализа. То положительную реакцию показывают, то отрицательную. Я взяла кровь из ее пробирки и протестировала ее. И, знаешь, поразилась: настолько активного вируса СПИДа я еще никогда не встречала, он размножался, пожирал здоровые клетки буквально на моих глазах. Первые признаки похожего вируса я выявила в начале декабря, перед тем как ты приехал. И нашла его не у кого-нибудь, а в крови у высших офицеров УВД, КГБ и членов их семей. Но там заболевание было еще в ранней стадии, и я его скрыла от пациентов и от коллег. Хотела жить. Кроме меня иммуно-блот в Обске никто не делал, поэтому рисковала я не сильно. Только одну молоденькую девушку, жену чекиста, я пожалела и, не посвятив ее в подробности, дала ей разработанное мною лекарство. Ты знаешь, через две недели все симптомы болезни исчезли. Но говорить милицейским начальникам, что они больны СПИДом, я бы никогда не рискнула. Знаешь, что произошло с прежней заведующей лабораторией, когда она обнаружила у одного высокопоставленного контрразведчика сифилис? Ее и всех ее лаборанток в тот же день расстреляли. Их тела потом обнаружили дети на берегу Оби. Когда я позавчера сказала заведующей, что это стопроцентный СПИД и что больной больше месяца не протянет, она чуть в обморок не свалилась. Знаешь, чья это оказалась кровь?

– Откуда? – пожал плечами Георгий.

– Жены твоего закадычного друга Кости Веселого Татьяны. Дочери второго секретаря ЦК, члена Политбюро. Ее уже бесполезно лечить.

– Ничего себе! – присвистнул муж. – Значит, Костя тоже болен?

– Сто процентов. Если и не болен, то наверняка является носителем инфекции. Но это вопрос времени, одного-двух месяцев, потому что вирус очень активен. Он обречен. Если, правда, на нем не попробовать мой препарат. Но я лучше под землю провалюсь, чем сделаю это. Это Божья кара ему.

Георгий молчал. Информация жены оказалась для него настоящим шоком.

– Теперь ты понимаешь, почему я и Алеша здесь? Я забрала у заведующей результаты анализов. Сказала ей, чтобы она все сваливала на меня, и всем своим девчатам наказала держаться единой линии: к этой пробирке прикасалась только я одна, и никто больше.

– У тебя с собой результаты этого анализа? – спросил Георгий жену.

– Да. А еще все расчеты, результаты моих исследований по СПИДу и опытные образцы препарата, – ответила ему Наталья.

– Это хорошо. Если меня арестуют, предашь огласке информацию о Селиной и Веселом. Джейн поможет тебе организовать пресс-конференцию. Это будет бомба. Похлеще атомной!

– Кто такая, эта Джейн? Ты уже в четвертый раз за утро произносишь ее имя? – не выдержала и спросила Георгия Наталья.

Он помолчал, а потом признался:

– Она пока – моя жена.

Белая «Нива» и машина «скорой помощи» подъехали одновременно, когда часы австралийца показывали без одной минуты семь.

Из‑за руля легковой машины вылезла женщина, а из «скорой помощи» выпрыгнул спортивного вида мужчина в белом халате с марлевой повязкой на лице.

– Мы за вами кое-как угнались. Нельзя так гонять, Клавдия, – сказал врач, снимая повязку.

– О Господи, Андрей! – воскликнула его жена. – На новогоднем карнавале ты бы занял первое место за свой костюм. Даже я тебя сразу не узнала.

Крутой поцеловал жену. Она принюхалась и сморщила нос.

– От тебя пахнет духами, – сказала женщина.

– Наверное, халат ими пропах. Мне выбирать было не из чего, – соврал, не моргнув глазом, командир партизанского объединения. – А дочь где? – перевел он беседу на безопасную тему.

Теперь встрепенулась Клавдия и впереди его бросилась к «Ниве».

– Андрей, ты понимаешь, я не могла оставить девочек Самохваловых одних в деревне, – оправдывалась жена.

– У меня пропуск до границы только на одну машину. А в «Ниву» вы при всем вашем желании всемером не влезете.

– Я остаюсь, Андрей. Я уже свое пожила. А у девочек все еще впереди. И не уговаривай меня. Это вопрос решенный.

Командир знал твердый характер своей супруги. Если она что-нибудь решала, то это навсегда. Как бы он ее ни убеждал, какие бы аргументы ни приводил в пользу своей точки зрения, все было бесполезно.

– Их деньги я им уже отдала, – упредила очередной вопрос мужа Клавдия.

– Но это все равно не решает проблему. Даже если мальчика кто-нибудь посадит на руки, у патрульных будет лишний повод к вам цепляться, – возразил Крутой.

– Не будет у них такого повода, Андрей, – сказал, подходя к ним, Кузнецов. – Я тоже остаюсь.

Крутоложин вопросительно посмотрел на австралийца и сказал:

– Ой, не играй, Жора, в благородство. Ой, не играй. Ты не представляешь себе, что тут сегодня начнется. Уноси ноги, пока цел.

Бизнесмен аргументировал свой отказ:

– У меня застряла партия металла. Ты же знаешь, что я никогда не брошу общественные деньги на произвол судьбы.

– Да делайте вы, что хотите! – не выдержал и воскликнул в сердцах Крутой. – Пристраивайте чужих детишек, спасайте миллионы! Только одно я вам могу сказать, господа хорошие: чтобы через пару дней вашей ноги ближе чем за тысячу километров отсюда не было! Поняли?

А затем обратился к Наталье:

– Вот, владей, – он указал на «Ниву». – Машину оформили на тебя. Как чувствовал, что с этой братией каши не сваришь. На самом въезде в Карасук есть заправочная станция, а напротив нее – вулканизация. Спросишь на вулканизации Мишу, скажешь, что от меня. Он тебе поможет. В дороге будь осторожна. Мы тебе вручили самое ценное, что у нас осталось, – наших детей. На чужбине не забывай о них, чем сможешь – помогай. А ты, Жора, подбрось, пожалуйста, мою жену до ДК ЖД на своей классной тачке. Там один молодой боец спасает гарем, ему нужна помощь. Нам сейчас в другую сторону. А вы, отец, куда сейчас? – окликнул он держащего на поводке пса Александра Дмитриевича. – Может быть, с Клавдией, в леса? Вам здесь тоже оставаться нельзя.

– Спасибо за приглашение. За нас с Данькой не беспокойтесь. Мы оба уже пожилые. Нам особенно терять нечего. Мы уж лучше домой, – ответил Натальин отец.

– Хозяин – барин. Я уже устал всех уговаривать. Значит обратно, на «почтовый»? А не захватите ли с собой нашу медсестру? Мы не успели на нее оформить пропуск. Она маленькая, много места не займет. Если ее укрыть чем-нибудь, а сверху посадить собачку, то солдаты ее наверняка не заметят.

– А вы сами тоже к нам?

– А что? Какие-то проблемы? – ответил вопросом на вопрос Крутой.

– Полагаю, что на КПП они у вас возникнут. Вы очень популярны в наших местах. Ваше фото есть у каждого солдата, а на въезде в город как раз висит ваш большой плакат под заголовком «Разыскивается особо опасный преступник». Думаю, что вас, Андрей Александрович, в наш город просто так не пустят.

– Что же мне тогда делать?

– Полезайте лучше в багажник «восьмерки» вместе со своей медсестрой. У меня есть брезент. Я им вас укрою. А Дан вас будет охранять. Это самый надежный для вас способ проникнуть в наш город.

– Спасибо, отец. Вы спасли нашу операцию, – поблагодарил деда командир отряда и окрикнул Штайна. – Дмитрий, садись за руль «скорой помощи», а подружку свою давай ко мне в багажник.

Что тут началось! Женщины прослезились, бросились целовать и обнимать мужей. Даже немногословная Люда, дочь Крутоложина, подошла к отцу, обняла его на прощание и поцеловала. Георгий поднял Алешку высоко над собой и подмигнул ему.

– Через неделю встречаемся у бабушки и летим все вместе в Сидней. Так?

– Так точно, папка! – ответил ему Алешка.

– Слушайся маму, – наказал он сыну и крепко поцеловал жену.

Затем пожал руку тестю, Крутому, Штайну, потрепал по шее Дана и сказал:

– С Богом! Пусть каждому из нас улыбнется удача!

Молоденький солдат посветил армейским фонарем прямо в лицо Александру Дмитриевичу. Дед невольно зажмурился, но автоматически протянул в открытое окошко пропуск. Солдат, важно нахмурив брови, сличил фото с владельцем пропуска. А его напарник в это время пытался разглядеть через запотевшие окна автомобиля содержимое багажника. И тут Дан как с цепи сорвался: с диким лаем стал бросаться на окна, демонстрируя свои большие белые клыки. Андрей и Гульнара непроизвольно съежились под тяжестью массивных лап этого восьмидесятикилограммового чудовища. Девушка даже чуть не вскрикнула от боли, но Крутой вовремя прикрыл ей рот своей ладонью.

– Серьезная у вас собачка! – сказал служивый.

Александр Дмитриевич знал, что за этим последует. Это уже стало негласной традицией: когда Дан гавкает на солдат, а те хвалят пса за бдительность, владелец собаки одаривает ребят в армейской форме сигаретами. Ни дед, ни Наталья не курили, а ему на объекте каждый месяц выдавали, как и всем инженерно-техническим работникам, по пять пачек «Примы» или «Беломора» на месяц.

– С Новым годом вас, папаша! – услужливо поздравил старика солдат.

– Вас тоже, – ответил дед и протянул в окошко пачку «Примы».

– Спасибо огромное! – поблагодарил сержант. – Вы сегодня прямо как добрый Дедушка Мороз.

Обычно Александр Дмитриевич их особенно не баловал и выдавал каждому по сигарете, иногда по две, поэтому целая пачка «Примы» была воспринята караульными как новогодний подарок.

Ворота открылись. «Восьмерка» проехала на «почтовый». За ней шла машина «скорой помощи».

Клавдия засыпала Георгия вопросами. Какой климат в Австралии? Сколько денег надо тратить в месяц, чтобы безбедно жить? Где девочкам лучше остановиться на первых порах? В какой колледж им лучше поступить? Отвечая на них, он не заметил старый «москвич», стоявший на обочине с потухшими фарами.

Он высадил Клавдию на остановке, в ста метрах от Дома культуры. Рядом с искореженной «Волгой» стояли патрульные машины.

Крутоложина до последнего момента давала ему указания, как лучше лечить Люду, если она вдруг простудится в Австралии. Наконец дверца за женщиной захлопнулась.

Он гнал по городу со скоростью под сто километров в час. Благо был праздничный день, раннее утро после бессонной для многих ночи, и улицы были пустынны. Его больше никто не преследовал. Но он очень хотел сам убедиться, что «Нива» выедет из города без проблем.

Смит въехал в парк и остановил машину перед крутым обрывом. Отсюда, с высокого берега Оби, вся речная пойма была как на ладони. А вот и искомая белая точка, движущаяся по мосту! Вот она приближается к посту ГАИ и останавливается. Георгий напрягся, всматриваясь в снежную даль.

Слава Богу! Белая точка ожила и покатила дальше по узенькой черной ленточке, извивающейся по бескрайней снежной равнине.

Он облегченно вздохнул.

Возле особняка Веселого стояла «скорая помощь», а вдоль забора нервно вышагивал водитель. Увидев подъезжающую свою «ласточку» целой и невредимой, он радостно замахал руками и бросился к ней.

– Куда же вы подевались, товарищ Смит? Я уже испугался, что угнали! – укоризненно выпалил он.

Георгий, молча, вылез из машины и протянул ему второй ключ от машины.

– Вот забыл прошлый раз отдать вам. А ночью случайно нашел его в кармане. Мне не спалось, и я решил покататься по родному городу. Ведь мои дела здесь почти закончены. Скоро домой. Когда еще доведется побывать в Обске, – уставшим голосом произнес австралиец. – Только у меня к вам одна просьба, дружище: особенно не распространяйтесь о моей отлучке. А я буду молчать о вашей ночной отлучке. Зачем создавать друг другу лишние проблемы? Кстати, это что ли Костя из больницы приехал? – как ни в чем не бывало, спросил Смит у шофера.

Тот мучительно долго морщил лоб, переваривая последние слова иностранца. Наконец к нему вернулся дар речи, и он дружелюбно ответил:

– Нет. Это к Ольге Павловне врачи приехали. Ей тоже под утро стало плохо. И она упала в обморок. У нас тут настоящая эпидемия какая-то.

Георгий на миг остановился в раздумье, затем широко, во весь рот, зевнул и пошел в дом.

– Я могу отвезти вас в гостиницу, – окликнул его сзади водитель.

Смит замедлил шаг и ответил:

– Пожалуй, вы правы. Там у меня больше шансов выспаться. Обождите минуту. Я лишь возьму дубленку и шапку и вернусь.

Часть третья

Крещение

11. За всё нужно платить

Наталья как в воду глядела. Они действительно пришли вечером. Александр Дмитриевич уже успел погулять с Даном. Издалека, со стороны объектов, долетали приглушенные отзвуки канонады, но мальчишки на улице взрывали хлопушки и петарды, поэтому на взрывы мало кто обращал внимание. Лишь пес при каждом хлопке щетинил шерсть и злобно рычал.

Хозяева доедали остатки новогоднего ужина и смотрели по телевизору «Песню года», когда в дверь квартиры позвонили, протяжно и долго. Дед, нехотя, встал с кресла, потрепал по загривку дремлющего на ковре пса, который на редкость спокойно и с какой-то одному ему ведомой обреченностью воспринял поздний звонок, не бросился, как обычно, с лаем к двери, а остался лежать как лежал.

– Это за нами, Данька. Ты готов? – спросил хозяин собаку.

Сенбернар, не поднимая морды, задумчиво посмотрел умными, все понимающими глазами снизу вверх на человека.

Незваным гостям надоело звонить, и они стали колотить ногами в дверь. Она была железная, причем запиралась на итальянский замок в три стороны: налево, вверх и вниз. Если бы агенты вздумали выламывать дверь, то им бы пришлось с ней немало повозиться. Но Александр Дмитриевич сам ее открыл.

– Товарищ Лугинец? – с порога спросил молодой паренек в драповом зимнем пальто с каракулевым воротником и ондатровой шапке. – Собирайтесь. Где ваша дочь?

– Она с утра уехала с сыном в Обск. Больше я их не видел.

– Проверить, – приказал двум сопровождавшим его полушубкам каракулевый воротник.

Два бугая, отпихнув хозяина в сторону, вломились в квартиру.

– Здесь только псина, – через некоторое время послышалось из комнат.

– Вы готовы? – спросил деда молодой и, увидев, что тот уже в куртке и в шапке, скомандовал: – Ковалев, останешься здесь. Вдруг доцентша объявится. Семенов, забирай старика и веди в машину.

– А пса куда? – протянул Ковалев. – Он мне здесь не нужен. Он рычит. Неровен час, еще бросится.

– Давайте я выведу его на улицу, – предложил Александр Дмитриевич. – Может, еще проживет сколько-нибудь. Сам себе пропитание добудет.

Догадка осенила молодого.

– Ага! Значит, доченьку вашу нам не стоит дожидаться! – произнес он и вдруг со всей силы ударил деда кулаком в живот.

Александр Дмитриевич отлетел к стенке и начал потихонечку, как в замедленном кино, сползать по ней вниз.

– А ну, колись, старый пень, куда дочку с внуком спрятал? – склонившись над ним, произнес мучитель.

Услышав шум, в коридор выбежал Дан. Увидев распластавшегося на полу хозяина, сенбернар оголил клыки и двинулся на обидчика.

– Стоять, Дан! Стоять! – крикнул поднимаясь с пола дед.

Он успел схватить собаку за ошейник раньше, чем агент в пальто выстрелить в нее из пистолета.

– Зачем же поднимать шум в праздничный вечер в многоквартирном доме? – резонно произнес отец Натальи. – Я же не отказываюсь ехать с вами. У вас в гостях и поговорим обо всем. А собака здесь ни при чем.

Аргументы пожилого человека повлияли на молодого контрразведчика.

– Семенов! К машине! А ты больше без глупостей, – пригрозил он деду. – А то от твоего бульдога быстро мокрое место останется.

– Небось много ест? – спросил Семенов, когда они спускались вниз по лестнице, кивая в сторону собаки.

– Нет, – ответил дед. – Кастрюльки каши в день ему хватает.

– Надо же, – хмыкнул Семенов. – Тут людям жрать нечего, а они такую псину кашей кормят. Буржуи недобитые!

– Его бы самого на шашлык пустить не мешало, – намекая на собаку, сказал тот, который был в пальто, и противно захихикал при этом.

Когда они вышли из подъезда на улицу, Александр Дмитриевич спустил собаку с поводка, но пес далеко не отошел. Вначале он задрал заднюю лапу и помочился на колесо «воронка», затем отбежал пару метров в сторону и сел на снег. Он видел, как деда запихали в «воронок». А его не позвали. Хотя хозяин уже давно никуда не ездил один на машине без Дана.

Уазик с ужасным скрипом сорвался с места и покатил по двору. Пес, ковыляя своими старыми лапами, побежал за ним. Пока машина двигалась между домами на небольшой скорости, Дан не отставал от нее. И даже потом, по дороге, он бежал за ней больше километра. И только когда она окончательно скрылась из виду, сенбернар как подкошенный рухнул на заледеневший асфальт, улегся посередине дороги и протяжно, жутко завыл.

До Карасука они добрались без особых приключений за каких-то шесть часов. Дважды Наталья останавливалась, чтобы заправить «Ниву»: один раз перед Новосибирском, другой – немного не доехав до границы. И Новосибирск они проехали быстро, минут за сорок. Машин в новогоднее утро было на дорогах очень мало. После Обска гаишники их остановили только однажды, в Ордынском. И то только потому, что какому-то сержанту надо было отправить сильно выпившего родственника домой в Карасук. Но при виде битком забитой детьми «Нивы» милиционеру ничего не оставалось, как поздравить симпатичную водительницу с Новым годом, пожелать ей приятного пути и отпустить с миром.

Единственной проблемой в дороге оказалась вьюга. Первые ее признаки Наталья заметила сразу за Новосибирском. Хотя стрелка часов приближалась к полудню, солнце так и не появилось. А чем дальше они продвигались на юг, тем темнее становилось небо и сильнее задувал ветер. Когда с горизонта исчезли последние перелески, то все находившиеся в машине невольно ахнули. Со стороны бескрайних казахстанских степей прямо на них надвигалась огромнейшая – от земли до неба – туманно-снежная стена. Но они уже въезжали в Карасук.

Мишу на вулканизации они отыскали сразу. Он сидел у себя в вагончике и пил горячий чай с бубликами. Это был невзрачный черноволосый человек с обветренным лицом. Одет он был в промасленную робу, столь характерную для рода его занятий.

– Ну, слава Богу, что поспели до бури, – обрадовался он, когда увидел на пороге своей мастерской женщину с детьми. – Такая пурга начинается! Согрейтесь чайком с дороги.

– Некогда нам чаи распивать, – отрезала Наталья. – Андрей сказал, что вы нас проведете через границу. Хотелось бы поскорее.

– Куда, милая? – всплеснул руками мастер. – Ты только взгляни, что на улице делается. До границы еще тридцать верст. Ехать надо по проселочным дорогам. А там ни зги не видать. Дороги, как пить дать, перемело. Не дай Бог, собьемся с пути. И поминай как звали. Это тебе не тайга, милая. Это степь. Здесь свои законы. Со степью в пургу шутки плохи. Да и не одна ты. С детишками. Обождать придется.

– И долго? – нетерпеливо спросила женщина.

– Как стихия угомонится. До утра уж точно.

Наталья опустилась на скамейку. Даже дети, до этого о чем-то оживленно болтавшие между собой, сразу присмирели и посерьезнели.

– Знаете что, нечего нам здесь сидеть и дожидаться, пока менты или пограничники нагрянут. Поедемте, пока буря еще не разыгралась, ко мне домой. Покушаете хорошо. Моя хозяйка таких вареников с картошкой наготовила, за уши вас не оттащишь от тарелок. Переночуете по-людски. А утречком, даст Бог, тронетесь в путь, – предложил Миша.

Путники приняли его предложение.

Он проснулся, когда уже рассвело. Спросонья перевернулся на другой бок и попытался обнять переводчицу, но поймал пустоту. Пришлось открыть глаза. В постели он был один. Он пощупал простынь. Она была холодная. Может, это все ему только приснилось? И вчерашний приезд Оксаны к нему в гостиницу, и внезапное приглашение к ней домой, потом жуткая пьянка и последовавшая за ней не менее кошмарная ночь любви.

Но нет. Он на самом деле находился сейчас не у себя в гостиничном номере, а в чужой, небедно обставленной спальне, и лежал на широкой египетской кровати в костюме Адама до его изгнания из рая.

Сколько же они вчера выпили? Он мучительно пытался посчитать. Две, три или все-таки четыре бутылки водки? Интересно, что-нибудь еще осталось на опохмелку?

Смит встал с постели. Через гостиную прошлепал на кухню. Стол был убран, и ничто не напоминало о вчерашнем застолье. Он открыл холодильник и облегченно вздохнул. На полочке в дверце стояла едва начатая бутылка водки.

На подоконнике он нашел сковороду с затвердевшей жареной картошкой с салом. Включил электроплиту и поставил разогреваться. Когда жир растопился и начал постреливать, Георгий разбил в сковороду два яйца и посолил. Похоже, что Оксана была неплохой хозяйкой. Все специи, посуда и другая утварь у нее на кухне были под руками, не надо было долго искать. Смит оценил это.

Он налил в рюмку холодной водки и жадно выпил ее. Затем принялся за еду. И хотя есть ему особенно не хотелось, однако из своего предыдущего опыта Георгий знал, что это при опохмелке необходимо. Иначе моментально развезет, и весь дальнейший день будет потерян. Выпив еще одну рюмку, он почувствовал себя в норме. Доел остатки картошки. Затем вымыл сковороду. Вскипятил чайник. И налил себе чаю.

После завтрака он залез под контрастный душ. Ледяные струи воды вперемежку с натуральным кипятком окончательно вернули его к жизни. Георгий даже умудрился побриться. Станком, которым переводчица, похоже, брила у себя под мышками. Сложнее дело обстояло с лосьоном. Кроме духов, он ничего больше у Оксаны в ванной не нашел. Но и здесь австралиец вышел из положения. Он дезинфицировал свою несколько припухшую физиономию водкой, а затем тщательно смыл ее мылом с холодной водой.

Через четверть часа бизнесмен был готов к трудовым подвигам. Костюм, галстук, вымытая шевелюра. И только люди, близко знавшие его, могли заподозрить, что он вчера принял лишнего на грудь.

«Главное – не дышать в лицо собеседнику, а так все нормально», – успокаивал он себя, смотрясь в зеркало.

Георгий влез в дубленку, нахлобучил на голову шапку и уже собрался выйти из гостеприимной квартиры, но наткнулся на запертую дверь.

И хотя на двери был английский замок, открывающийся изнутри, Оксана почему-то, уходя, закрыла ее на другой, нижний замок, который можно было отпереть только ключом. Смит начал искать ключ. Он облазил весь коридор, осмотрел все возможные места в гостиной, спальне, на кухне, даже в ванную с туалетом заглянул. Вывернул все карманы висевшей в прихожей верхней одежды. Залез и в стоявший в спальне платяной шкаф. Но все его поиски были напрасны.

Жаль, что он забыл в гостинице свой органайзер, где были записаны все номера телефонов. Сейчас бы позвонил в Новокузнецк, навел бы там шороху на комбинате, отлаял начальство, глядишь, и день бы не прошел даром. Конечно, можно было бы позвонить на работу хозяйке квартиры и вызвать ее, но Георгий не знал ее рабочего телефона. Поэтому ему приходилось только смиренно ждать ее возвращения. Он посмотрел на часы. Приближалось обеденное время. Может быть, Оксана заскочит домой в перерыв и освободит его из заточения. Георгий разделся и пошел в гостиную.

Он внимательно осмотрел фотографии, расставленные на книжном стеллаже. Вот маленькая девочка лет четырех с пухленькими щечками в белом бальном платье. А это уже из школьной эпохи. Похоже, с выпускного вечера. Толпа нарядных парней и девчат идет по проспекту имени Ленина с цветами и гитарой, а впереди смеющаяся, счастливая Оксана. А это еще интереснее. Взрослое фото. Пустынный морской берег и она в одном только купальнике, стоящая в обнимку с каким-то спортивного вида молодым человеком. А вот и свадебная фотография. Переводчица, вся в белом, в платье и фате, и тот же парень в смокинге с бабочкой.

– Подожди, подожди, – сказал он себе, напрягая память. – Так это же Смердов! Сергей! – воскликнул он в сердцах и ударил себя кулаком по лбу. – Вот это номер! Значит, она его жена!

Смит не обольщался насчет переводчицы. То, что она оказалась в его постели, совсем не означало, что он ей настолько понравился. Скорее всего, это было частью ее задания – следить за ним как можно пристальнее. Но подкладывать собственную жену под какого-то мужика и спокойно смотреть на это – в его мозгу такое просто не укладывалось. Какими бы архиважными не были интересы государства, он бы никогда не смог делить свою жену с кем-то.

Но потом, здраво взвесив все обстоятельства: отсутствие мужских вещей в ее квартире и то, что она выставила напоказ все эти фотографии, – он решил, что Сергей и Оксана были на самом деле когда-то женаты, но потом развелись. И он просто по старой дружбе помог ей устроиться на работу в его контору. Эта версия ему показалась настолько правдоподобной, что он окончательно успокоился и включил телевизор.

По первой программе показывали очередную серию фильма «Как закалялась сталь». Ту, в которой комсомольцы, превозмогая голод и стужу, строят узкоколейку. По второму каналу транслировали концерт патриотической песни. Местное же телевидение подозрительным образом бездействовало. Не найдя ничего для себя интересного, он выключил ящик. И улегся на диване, заложив руки под голову.

Внезапно его взгляд остановился на стоявших под столом картонных коробках. В нем взыграло любопытство, и он поднялся с дивана. В коробках оказались компьютер, монитор и принтер. Георгию на миг показалось, что он где-то видел недавно такую же технику. Ему захотелось поиграть в какую-нибудь компьютерную игру. Все-таки это было лучше, чем дальше продолжать напиваться. А такое желание его посещало все чаще и чаще.

Смит легко разобрался с проводами и подключил компьютер. На экране монитора мелькнула заставка Windows‑95. Георгий улыбнулся. Ему сразу вспомнился его бизнес в России, пиратские копии программного обеспечения, иномарки с правым рулем, первые настоящие доллары…

На экране лишь на мгновение появилась и исчезла ремарка с данными пользователя программой. Но что-то в ней смутило Смита. Он вышел из Windows, выключил компьютер и снова включил его.

– Нет! – вырвался из него крик.

Смит смотрел на монитор и не верил своим глазам. Но компьютер не умел врать. Правом пользования данной программной копией обладал не кто иной, как Милославский Е. Ф.

Сквозь забытье он услышал, что кто-то ходит в коридоре. В квартире было уже темно, и лишь из прихожей пробивался тоненький лучик света. Он встал с дивана и пошел, пошатываясь, на шум.

После своего компьютерного открытия он через 09 узнал Женькин домашний телефон. Несколько раз пытался дозвониться, но все безуспешно – никто не брал трубку. Затем он позвонил в приемную редакции и попросил его соединить с Евгением Федоровичем Милославским. На что секретарша ему испуганным голосом ответила:

– Такой у нас больше не работает.

Оксане повезло, что она не пришла тогда. Неизвестно, чем бы закончилась их встреча. А так, в одиночестве гость просто напился. Вслед за водкой из холодильника он выпил еще одну бутылку, которую нашел в серванте. И заснул.

Он не успел открыть дверь в прихожую. Оксана это сделала первой. Она сняла дубленку, сапоги и сейчас стояла перед ним в тонком шерстяном свитере и пушистой шапке такая маленькая, хрупкая и беззащитная, что всю его дневную агрессию по отношению к ней как ветром сдуло.

– Напился? – спросила она усталым голосом и, не дождавшись ответа, сказала. – Ну и хорошо. Легче тебе будет.

Она прошла в комнату, мельком глянула на светящийся монитор и спросила:

– И это нашел?

– Да, – хриплым с перепоя голосом прошептал он.

– Ты хочешь знать, почему я это сделала? Сдала твоего товарища?

В ответ послышалось хриплое «Да».

– Такая у меня работа, Георгий, – откровенно призналась женщина. – Твой дружок сам виноват, что распустил свой язык. Не следовало ему болтать лишнего.

– Что с ним? – сухо спросил австралиец. – Он жив?

– Конечно. У нас за болтовню больше не расстреливают. Отсидит лет пять и вернется. Только умнее станет. Поймет, что и кому можно говорить, а где лучше и промолчать.

– А это, так сказать, твой почетный трофей? – сквозь зубы произнес он, показывая на компьютер. – Награда за выявленного врага народа?

– Не ерничай. Тебе это не идет.

– И много у тебя таких трофеев? Этот диван, телевизор, кровать, твоя одежда! Все это пропитано кровью. Липнет. Ты разве не чувствуешь?

Оксана молчала.

Смит упал на диван, обхватил голову руками и, качаясь из стороны в сторону, произнес:

– Ну что же вы за люди такие? Неужели вы думаете, что можно за счет разбоя разбогатеть? Ведь есть же высший суд. Все равно рано или поздно вы ответите за ваши преступления. Убить и забрать – это не решение проблемы. От этого вы не станете жить лучше. А если и станете, то ненадолго и то всего на копейку. Зато заплатите за это ужасно дорого – своей совестью.

– Браво, Демосфен! – переводчица демонстративно захлопала в ладоши. – Ты прирожденный оратор. Тебе бы на митингах выступать. Только вот что я тебе скажу, дорогой мой бизнесмен. От твоих манипуляций и схем с голоду умирает гораздо больше людей. Мои жертвы можно пересчитать по пальцам, а твои не поддаются исчислению. И потом такие, как я, ассенизаторы, приходят лишь после того, как нагадите вы.

Смит продолжал сидеть на диване, обхватив голову. Женщина подошла к столу и выключила компьютер.

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начать? – спросила она своего гостя.

– Давай с хорошей, – ответил Георгий. – Гадостей сегодня было предостаточно.

– Весь металл из Новокузнецка сегодня прошел таможню и отправлен потребителю. Твой бизнес с Россией мог бы успешно развиваться и впредь.

– Почему мог бы?

– Тогда мне придется поделиться с тобой плохой новостью.

– Валяй, детка, – махнул рукой Смит.

– Прокуратура выписала ордер на твой арест, – холодно произнесла Оксана.

Австралиец поднял глаза и удивленно произнес:

– И на каком же основании?

– Оснований более чем достаточно, – женщина достала из сумочки и швырнула на диван пакет из плотной бумаги. – Это только некоторые из них. Полюбуйся.

Георгий раскрыл конверт и вытряхнул из него фотографии.

Хорошее качество. Крупный план. Видать, непростая техника использовалась.

Вот он, улыбающийся, держит Лешку на вытянутых руках. Пожимает руку Крутому. На другом фото – тестю. Еще – целует не прощание Наталью.

– Пожалуй, от вас в этой стране действительно ничего не скроешь, – сказал Смит и протянул фотографии обратно Оксане. – Только какой в этом криминал? Неужели мне нельзя было встретиться с бывшим товарищем и бывшей родней?

Переводчица пристально посмотрела на него и официальным тоном произнесла:

– Хорошая выбрана линия защиты, мистер Смит. Однажды она себя уже оправдала. Только на этот раз вряд ли это вам сойдет с рук. Дело в том, что после вашей так называемой встречи с друзьями господин Крутоложин с сотоварищами захватил и заминировал хранилище с ядерными отходами и сейчас грозится его взорвать, если правительство не примет условия террористов. А ваша любезная жена похитила из биохимической лаборатории медицинского университета результаты важнейших научных исследований, представляющих собой государственную тайну, и скрылась с ними в неизвестном направлении. Короче, вы обвиняетесь в терроризме и шпионаже в пользу иностранных государств.

Она встала с кресла и направилась в прихожую. Затем остановилась, подошла к нему, нагнулась и поцеловала его в щеку.

– Мне, правда, искренне жаль, что все так получилось, – сказала она, поглаживая его по голове. – Я успела к тебе привязаться. Мне с тобой было действительно хорошо. Я связывала с твоей персоной грандиозные планы. Думала, что вот этот человек поможет мне посмотреть мир, выйти на международный уровень работы. Еще немного, всего два дня, и это действительно могло произойти. Если бы ты не угнал в то утро машину и не ездил на КПП, завтра мы улетели бы в Москву. А так, извини, слишком много улик и слишком серьезны обвинения.

Георгий поднял глаза, посмотрел на женщину и спросил:

– А Сергей – он, что, твой бывший муж?

– Почему бывший? – переспросила удивленная Оксана. – Просто на время операции они вместе с дочкой собрали свои вещи и переехали к моим родителям. Вдруг бы тебе захотелось меня как-нибудь навестить. Я удивляюсь, почему ты раньше не напросился ко мне в гости. А вчера, когда выяснилось, что ты замешан сразу в двух преступлениях, я сама привезла тебя сюда. Мне очень хотелось провести с тобой еще одну – последнюю – ночь. К тому же отсюда, как ты уже понял, тебе невозможно было убежать. Не то что из гостиницы.

– А свадебную фотографию ты зачем оставила на стеллаже?

– Чтобы ты напоследок поломал голову над моей тайной, когда проснешься.

Она вышла в прихожую и позвала конвой.

Пурга успокоилась только через два дня. Михаил вечером пошел на разведку и вернулся домой поздно, очень недовольный.

– Плохи дела, – сказал он с порога, скидывая с себя ватник. – Все проселки, все тропинки в степи перемело. Никакая машина не пройдет, даже «Нива».

– И что же нам делать? – удрученно спросила Наталья. – Ждать второго пришествия?

Мужичок почесал свой затылок и вымолвил:

– Есть у меня один вариант. Только не знаю, справитесь ли? Я имею в виду лыжи. Мальчишка больно мал для такой прогулки.

– Я уже два раза катался на лыжах с горок, – ответил за мать Алеша.

– А мы раньше вообще каждое воскресенье ходили на лыжах, – вступила в разговор взрослых Света Самохвалова.

– У Люды первый разряд по лыжному спорту и второй по биатлону. Я тоже неплохо бегаю, – сказала Валентина.

– Видите, все само собой решилось, – подвела итог Наталья. – Осталось только одно: найти лыжи каждому по размеру.

– Это не проблема, – успокоил гостей Михаил. – У меня свояк в Доме отдыха «Автомобилист» работает. Там своя лыжная база. Я выберу лыжи, какие вам нужны. Только запишите размеры.

Они вышли из дома еще затемно. Хлебосольная хозяйка наложила полный рюкзак провизии: несколько караваев хлеба домашней выпечки, увесистый шмат сала, сваренные вкрутую яйца, картошку в мундире, соленья, луковицы. Словно они уходили в поход на неделю.

Погода стояла безветренная, но подмораживало. Угасающие звездочки и объеденный диск бледной луны освещали их путь. Лыжники вытянулись в цепочку. Впереди шел дядя Миша. На правах проводника он прокладывал лыжню. Затем старшие девочки Люда и Валя. Они еще больше укатывали снег. Затем Света, Алеша. И замыкала колону Наталья.

Она с болью в сердце смотрела, как тяжело дается сыну дорога. Его лыжи часто проскальзывали, палки вываливались из рук, но он упрямо шел вперед. Наконец на третьем километре он заплакал и повалился в снег.

– Алеша, что с тобой? – спросила подъехавшая мать.

– Я больше не могу, – расхныкался мальчишка. – Ноги болят, и руки замерзли.

– Нельзя раскисать. Надо идти. Посмотри, все девчонки уже давно убежали. Неужели мы их с тобой не догоним?

Алеша посмотрел вперед и, никого не увидев перед косогором, еще громче заплакал:

– Я хочу домой. К деду и Дану.

– А как же Австралия? Коала и кенгуру? – уговаривала мать, вытаскивая его из сугроба. – И папа нас уже ждет у бабушки. А потом мы полетим в теплые края. Будем купаться в океане и ездить на кабриолете.

– И на джипе? – сквозь слезы пробормотал Алеша.

Постепенно в нем просыпался интерес к жизни. А Наталья всячески подогревала его. Лишь бы только сын осилил этот тридцатикилометровый лыжный переход.

– И на спортивной машине? – спрашивал мальчик, уже стоя на лыжне.

– Да, и на спортивной машине, – эхом вторила ему мать.

Так, мечтая о будущем, они догнали основную группу. Пройдя пять километров, они разместились на первый привал.

До обеда им удалось пройти еще километров восемь. Дядя Миша хотел дотянуть до пятнадцати, но дети в один голос заныли, что больше не могут идти и хотят есть. Больше всех усердствовала теперь Света. Лешка лишь слегка ей подвывал. Но и Валентина, которой уже стукнуло шестнадцать, упав на снег, не могла больше с него подняться. Наталья, облокотившись на палки, тяжело дышала и явно была не прочь поддержать основную массу коллектива. Одна только Людмила выглядела бодрой и свежей и была готова идти дальше.

– Придется нам подчиниться большинству, – нехотя произнес проводник, уважительно посмотрев на дочь Андрея. – С тобой бы мы, бегунья, давно у казахов были. Но что поделаешь с этим детским садом?

Михаил скинул с плеч брезентовую накидку и расстелил ее на снегу, как скатерть. Затем развязал рюкзак и стал выкладывать из него припасы.

Продукты исчезали во ртах проголодавшихся лыжников с молниеносной быстротой. Даже Алеша, который дома постоянно капризничал и всегда выковыривал вилкой кусочки поджаренного сала, если оно вдруг попадалось, теперь уминал это сало за милую душу, заедая его ржаным хлебом и подсоленным луком.

– А вы говорили, что провианта много? – сказал запасливый дядя Миша, когда путники, утолив голод, допивали горячий чай из первого термоса. – У нас теперь только на ужин еды осталось. Поэтому давайте-ка, мои дорогие, сейчас сделаем главный марш-бросок. Чтобы успели дойти до казахстанской таможни сегодня. Вон за той сопкой уже граница, – проводник показал в заснеженную, искрящуюся на солнце даль. – Совсем немножко осталось. И прощай, немытая Россия!

– Здравствуй, чистый Казахстан, – продолжила за него Наталья.

После обеда к ней вернулось привычное ироничное настроение. Дети дружно посмеялись над этим каламбуром.

– Дядя Миша, а в вашем городе как кричат с трибуны на демонстрациях: «Товарищи карасукцы и карасучки!»? Так? – задал Алеша вопрос, который у него возник в голове, когда он впервые услышал название города – Карасук.

Все так и прыснули со смеху. Но дядя Миша не успел ответить. Послышался рокот приближающегося мотора.

– Это снегоход! Пограничники! – прокричал Михаил. – Всем быстро надеть лыжи. Ничего не собирайте. Уходим.

Пока они спускались с сопки, звук мотора не утихал, но и не усиливался. Но стоило им выйти на ровное место, как все поняли бессмысленность их бегства. До границы оставалось еще больше двух километров. А на снегоходе их заметили. Спокойствие степи нарушил лающий приказ, усиленный громкоговорителем:

– Группе лыжников. Приказываю остановиться. Прекратить движение. Иначе откроем огонь на поражение!

И в этот момент действительно прогремела на всю степь автоматная очередь. Пули просвистели над их головами и легли в снег впереди по ходу их движения.

Они остановились.

– У пограничников еще хоть остались старые понятия о приличиях, – сказала Наталья проводнику. – Наши чекисты давно бы изрешетили нас из автоматов, а потом бы разбирались, кто такие. Эти хоть предупредили. Интеллигентные люди!

– Мне кажется, что ты заблуждаешься на их счет, – ответил Михаил, нащупывая за пазухой рукоятку револьвера.

Тем временем снегоход, поднимая за собой снежный столб, подрулил к ним. На нем сидели два пограничника. Один в темных очках управлял снегоходом, а другой целился из‑за его плеча в нарушителей государственной границы из автомата Калашникова.

– Кого я вижу! – воскликнул водитель снегохода. – Мишаня! Наконец-то ты попался с поличными. Теперь не отвертишься. Я давно подозревал, что неспроста ты открыл свою вулканизацию на самой трассе. А сколько у тебя телок сегодня! А ну, кобылицы, давайте быстренько разворачивайте свои оглобли назад. Родина вас не отпускает на чужбину. Ишь чего захотели? К казахам удрать? Нет, мы вам, телочки, и здесь применение достойное найдем. Вы узнаете, что такое скупая мужская ласка сибирского пограничника, прежде чем вас пустят в расход.

Выстрелы из револьвера и автоматная очередь прогремели практически одновременно. Дядя Миша раскинув руки, пытался опереться на воздух, но рухнул в снег. Следом за ним со снегохода слетел автоматчик. Пули попали ему прямо в голову.

– Ах вы гады! Такого парня погубили! – закричал пограничник в темных очках. – Ну, держитесь теперь, сволочи!

Снегоход взревел, как недобитый зверь, и рванулся с места. Прямиком на тело еще дышавшего автомеханика. Пограничник с разгона проехал прямо по нему. Больше проводник не двигался. Затем он развернулся и направил свою машину на Наталью с Алешей. Глаза мальчишки наполнились ужасом. Он вжался в мать, словно хотел раствориться в ней. Наталья обхватила его голову руками и стояла ни жива ни мертва, глядя, как неминуемо надвигается гибель.

Но вдруг что-то хлопнуло. Из груди пограничника повалил желтый дым. Снегоход, хищно урча мотором, накренился и завалился на бок буквально в метре от матери и сына. Еще несколько мгновений Наталья стояла в оцепенении, глядя на умирающего железного зверя и его наездника, из-под распахнувшегося полушубка которого стекала кровь. До нее не сразу дошло, что она смотрит уже на мертвеца.

Валя и Света с криком бросились к ней и Алеше. И только дочь Крутоложина осталась стоять на месте как стояла. В руках она держала длинную хлопушку.

– Я и не знала, что это так просто – убить человека, – произнесла Людмила. – Эту сигнальную ракету дал мне папа. На крайний случай. А она пробила его насквозь, словно он был сделан из снега.

Наталья подошла к Михаилу, пощупала пульс у него на руке и сняла вязаную шапочку со своей головы. Дети молча последовали ее примеру.

Они вырыли в снегу неглубокую могилу, положили в нее дядю Мишу и засыпали его снегом. Пограничников они хоронить не стали, оставив их тела на съедение зверям.

Больше они не делали никаких привалов. Шли жестко, натужно и упрямо, не чувствуя ни усталости, ни холода. Даже Алеша, стиснув зубы, настырно волочил по глубокому снегу свои лыжи, проваливался, падал, но затем вставал и шел вперед.

Наконец в глубине ночи Люда первой заметила едва тлеющий огонек. Откуда-то появились, казалось, совсем уже иссякшие силы, и через полчаса они подъезжали к юрте.

– Стой! Кто идет? Стрелять буду! – скороговоркой, с сильным восточным акцентом окликнул их часовой.

– Не стреляйте! Пожалуйста, не стреляйте! Тут только женщины и дети. Мы – беженцы из России. Из Обска. Нас ждут в Павлодаре, в миссии Красного Креста, – прокричала Наталья.

Пограничник, молодой казах, держа пришельцев из степи на прицеле автоматической винтовки, вывел их на освещенный лучом мощного прожектора пятачок и, убедившись, что здесь действительно только представительницы слабого пола и мальчишка, опустил свое оружие. Он еще раз изучающим взглядом окинул их и примирительно сказал:

– Проходите в юрту. А то вы совсем замерзли. Чаю попейте. Автобус в Павлодар будет только утром. Он вас доставит в департамент иммиграции.

Слезы то ли радости, то ли благодарности подступили к глазам Натальи. И она не выдержала и поцеловала этого степного воина в щеку. Хотя прежде никогда за собой не замечала особой любви к восточным народностям.

Парень смутился и покраснел.

12. Царская милость

Гульнара умерла во сне. Еще вечером она шутила, улыбалась, подбадривала мужчин. А ночью ее не стало. Крутого разбудило рыдание Дмитрия. У командира было законное время отдыха. Но он, как космонавт, шурша серебристой тканью защитного костюма, вылез из спального мешка, подполз к Штайну. Они вместе оттащили ее тело к стенке круглого помещения, под которым находилось непосредственно хранилище с радиоактивными отходами, укрыли ее одеялом с головой. Лучшего саркофага для усопшей они предложить не могли.

Вчера подрывник и его помощница спускались туда, в «банку». Пока Дмитрий устанавливал взрывчатку, девушка снимала его работу на видеокамеру. Штайн подробно комментировал свои действия: где какой заряд и какой мощности он поставил. Чтобы у специалистов, которые потом будут смотреть эту запись, не осталось и тени сомнения в неминуемости катастрофы, в случае если требования партизан не будут выполнены властями. И чтобы саперам потом было легче разминировать эти адские машинки. В том, что правительство пойдет им навстречу, Дмитрий не сомневался. Непосредственно в «банке» они пробыли не более получаса, но и этого времени с лихвой хватило, чтобы каждый из них получил смертельную дозу радиации. Не спасли ни защитные халаты, ни шлемы, которыми их снабдил перед спуском в преисподнюю Харитоныч. Даже Тимофей с Крутым, хотя они и находились все время наверху, за те мгновения, когда открывали и закрывали люк, успели подхватить серьезную дозу облучения. Что уж говорить о смертниках.

Пока события развивались по плану. Ровно в восемь утра начальнику смены одного из объектов Обского химического комбината стало очень плохо. Похоже, случился сердечный приступ. Подчиненные вызвали «скорую помощь». Она приехала очень оперативно, через каких-то пять минут. Врача с чемоданчиком, санитара с носилками и медсестру с кислородной подушкой охрана провела в кабинет начальника смены в восемь часов девять минут. А в восемь десять была объявлена всеобщая тревога. Террористы общей численностью до ста человек атаковали контрольно-пропускной пункт в город, преодолели его и с боем продвигались в направлении соседнего объекта, где располагался склад готовой продукции. Поднятые по тревоге воинские части и подразделения спецназа не успевали к объекту раньше террористов. Поэтому командование решило для укрепления обороны склада использовать силы соседей. Рота, охранявшая хранилище с отходами, была сокращена до отделения. И даже солдат, присматривавший за врачебной бригадой, был перемещен в коридор, чтобы мог наблюдать большее пространство.

Оставшись наедине с медиками, Тимофей тут же пришел в себя. Вытащил из своего шкафа четыре противорадиационных скафандра, уложил их на носилки, а сам лег сверху. Так они и вышли в коридор. Крутой налегке с одним только чемоданчиком, а за ним санитар и медсестра, несущие на носилках больного. Ничего не подозревающий охранник подпустил мирную процессию к себе. Вскоре он уже лежал на полу, оглушенный, в наручниках и с кляпом во рту. Часовой, стоящий непосредственно у входа в хранилище, оказался более бдительным и не позволил приблизиться к себе, а, злобно передернув затвор автомата, крикнул:

– Стоять на месте!

Он даже попытался связаться по рации с командиром отделения, но нож, пущенный Крутым, вонзился ему прямо в шею, под кадык. Часовой упал замертво.

Его труп и другого связанного солдата обнаружили лишь через час. Когда Штайн с Гульнарой закончили свою работу в смертоносном подземелье, а Тимофей и Андрей успели соорудить из свинцовых плит что-то наподобие шалаша.

Первую попытку штурма они выдержали сравнительно легко. Спецназ не рискнул взрывать бронированную дверь, а попытался выкурить забаррикадировавшихся террористов слезоточивым газом. Крутой, глотнувший немного «черемухи», совсем взбеленился и принялся строчить из автомата по бронированным стенам. На атакующую сторону это произвело впечатление. По крайней мере, пускать газ они перестали. Убедившись, что уже можно дышать, командир приподнял защитное стекло шлема и громко крикнул:

– Эй вы там, за стеной! Слышите меня?

– Пока еще да, сукин сын. Но ничего, скоро вы зарина нюхнете и совсем окочуритесь, – послышался глухой голос.

– Это бесполезно. Все ваши попытки обречены на провал. У нас достаточно средств защиты и оружия, чтобы дать вам отпор. Более того, мы заминировали хранилище, и в случае чего последний из нас оставшийся в живых взорвет всю эту «банку» к е…ной матери, – ответил Крутоложин.

– Брось сказки рассказывать, Андерсен. Там столько рентген, что, если бы вы сунулись туда, давно бы сдохли. Лучше сдавайтесь по-хорошему, может быть, еще поживете немного.

– Ты не прав, дружище! Чтобы рассеять твои иллюзии, я могу тебе передать видеокассету. Интересное кино. После его просмотра вы станете посговорчивее. Только, когда я открою дверь, прошу не делать глупостей. Иначе я за своих друзей не ручаюсь. По рукам?

– Ладно. Давай свое кино. Но учти, если нае…л, хреново тебе придется.

Едва Тимофей отодвинул самодельный засов, как в дверь снаружи просунулось автоматное дуло. Но изнутри чуть поверх его высунулось такое же.

– И что же, будем друг дружку убивать или кассету вначале посмотрите? – хладнокровно спросил Андрей.

Автомат с явной неохотой исчез. Крутой тоже убрал свой. Затем в узкую щель он протянул кассету.

– Ты кто такой, паря? – спросил тот же наглый голос.

– Командир партизанского объединения Андрей Александрович Крутоложин. А ты?

– А я командир отряда специального назначения полковник Сергей Михайлович Ветров.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Вот что, полковник, оставим пока реверансы, позже будем объясняться в любви и ненависти. Пусть твои начальники посмотрят это кино, а потом и поговорим.

– Как скажете, Андрей Александрович.

– Вот и замечательно, Сергей Михайлович.

Тимофей и командир дружно навалились на дверь и снова заперли ее на засов.

Почти сутки их никто не тревожил, а потом раздался выстрел. В замкнутом бронированном помещении он прогремел словно пушечный залп. Оглушил несшего вахту у взрывателя Тимофея и разбудил дремавшего командира. Подрывник, которому оставалось жить в лучшем случае еще пару часов, ойкнул, а потом медленно, словно боялся потревожить спящую рядом девушку, опустился на пол рядом с ней и замер.

– Ах вы суки! – Крутой вывалился из свинцового шалаша и дал очередь из автомата по потолку.

Не дожидаясь ответного огня, он быстро закатился в укрытие.

– Это твой ответ, Михалыч, на наше предложение? – крикнул он в сторону двери.

– Что ты, Александрович? Это просто промежуточный ход. Когда соперник подставляется, грех не воспользоваться.

– Да я посмотрю, ты настоящий стратег, – съязвил Крутой и тут же поинтересовался. – А как там с кассеткой? Посмотрели ее твои командиры?

– Они-то посмотрели. Но задал ты нам задачку. Местное начальство само боится принимать решение, ждет ответа из Москвы. Там теперь твою кассету смотрят. Отчаянные у тебя ребята, Крутой. По-доброму завидую. Я бы с удовольствием таких парней к себе взял. Если бы ты видел, как они вчера дрались. В окружении, под минометным огнем, против бронетранспортеров и танков. Окопались, как кроты, в лесочке и огрызались из автоматиков и гранатометов. Сколько мы ни взывали к их благоразумию, все бесполезно, никто не сдался в плен. Всех их вчера сравняли с землей. Жаль. Хорошие были бойцы.

– Михалыч, если не лукавишь, просьба у меня к тебе будет.

– Говори. Если не против закона, постараюсь выполнить.

– Сходи в церковь и поставь за ребят свечку.

– Это можно. Это я обязательно сделаю, Саныч. Вот только с тобой разберемся. Заодно и схожу. Вас же теперь только двое осталось. Недолго мне теперь ждать.

– Не торопись, коллега. До Рождества мы с Харитонычем как-нибудь протянем. Вода у нас есть, сухари тоже. А спать и по очереди можно. Один спит, а другой за кнопочкой смотрит. Вдруг вы сдуру сунетесь. Тогда придется нам нажать на кнопочку.

– И неужели ты, Саныч, сможешь сделать это? Ведь, как мне объяснили, сотни тысяч, миллионы людей могут погибнуть. Это не то что убить одного человека. Здесь надо совсем сумасшедшим быть. Некоторые даже говорят, что после такой встряски Земля может сойти со своей орбиты. И тогда вообще – полный абзац!

– Но вы же, Михалыч, тоже нас тысячами и миллионами изводили. И ничего. А почему нам этого нельзя сделать?

– У тебя же тоже есть семья, дочь. О них хоть подумай, если других не жалко, – урезонивал террориста полковник.

– Ты о моих, Сергей Михайлович, не беспокойся. Ты о своих лучше подумай. Мои уже далеко отсюда. А за Землю ты не переживай. Она, бедная, и не то за свою историю видела и стерпела. Бог даст, и на этот раз пронесет.

Полковник отнял ухо от двери. Его заместитель вопросительно посмотрел на баллон с отравляющим веществом. Но Сергей Михайлович отрицательно покачал головой.

В аэропорту Юрия Ивановича провели в депутатский зал. До окончания регистрации на московский рейс оставалось двадцать минут. Вездесущий Петр Павлович усадил своего патрона в мягкое кресло и, оставив его на попечении пяти охранников, сам побежал к начальнику аэропорта за билетами.

Удивительное дело! Но вчера в агентстве Аэрофлота ему не продали заранее забронированные билеты. И хотя он заказывал четырнадцать мест, а выкупить хотел лишь двенадцать билетов (дочка шефа со своим муженьком-затейником оставались в Обске), у него ничего не получилось. Начальница агентства, когда он, возмущенный донельзя, вломился к ней в кабинет, лишь удрученно развела руками.

– Нет у меня ничего. Все билеты сегодня расхватали. И не только в Москву. На все рейсы, – взмолилась женщина.

– А броня обкома?

– Ее два часа назад снял генерал-губернатор.

– Дайте мне телефон. Я позвоню ему, – привычным приказным тоном сказал московский чиновник.

Но ни сейчас, ни потом он так и не смог дозвониться до генерал-губернатора. Ни по служебному, ни по домашнему, ни по сотовому телефонам. Первые два молчали, а сотовый был все время занят. Лишь поздно вечером в особняк Веселого позвонил помощник первого лица в области и поинтересовался, решили ли они проблему с вылетом. Разъяренный Петр Павлович отвел душу на коллеге, вылив на него всю желчь, которая скопилась в нем за новогодние праздники в Обске. Будто бы этот самый Сизов был повинен в том, что ему, столичному эстету, пришлось драть в новогоднюю ночь сорокалетнюю толстую повариху из Дома отдыха, и в том, что нежданно-негаданно выползла проблема с билетами, и в том, что ужасно болела, прямо раскалывалась голова с тяжелого похмелья.

– Да, завтра нелегко будет улететь. Но ничего, мы что-нибудь придумаем. По крайней мере, Юрия Ивановича и вас в столицу отправим. У генерала осталось два резервных места, – попытался успокоить его Сизов.

– Что?!! – взорвался помощник секретаря ЦК. – Вы хоть представляете, о чем вы говорите? На днях состоится Пленум Центрального Комитета. А в вашем долбаном городишке останутся все секретари, все помощники Юрия Ивановича. Наконец, охрана. Вы представляете, что из‑за вашего разгильдяйства под угрозу ставится безопасность второго лица в партии и государстве!

– Это все, что я могу для вас сделать, – спокойно ответил Сизов. – Советую вам не медля позвонить в Москву и вызвать в Домодедово дополнительную охрану. А здесь мы вас проводим. Генерал-губернатор лично хотел проводить Юрия Ивановича, поэтому завтра заедет в аэропорт попрощаться. За полчаса до вылета обратитесь к начальнику аэропорта, у него будут ваши билеты. Всего доброго!

Петр Павлович хотел еще сказать что-нибудь обидное и резкое на прощание, но на том конце провода положили трубку.

Перед кабинетом начальника аэропорта было настоящее столпотворение. Причем в очереди давились не какие-нибудь работяги, а люди весьма солидные, занимающие далеко не последние места в новейшей табели о рангах. Норковые и пыжиковые шапки, добротные зимние пальто из шотландской шерсти, кожаные плащи у мужчин и роскошные шубы – из соболя, чернобурки, горностая, норки – на женщинах. Причем все дамы с головы до пят были обвешаны мыслимыми и немыслимыми драгоценностями, словно новогодние елки. Будто бы и не было никакой революции! И это вовсе не жены и любовницы «красных» директоров, а недобитые новые русские буржуйки, как крысы, бегущие с тонущего корабля.

Такие же картины он наблюдал в Шереметьево‑2 в первые дни народных волнений. Только бизнес-леди одевались скромнее.

– У вас нет лишнего билетика?! – кинулся к нему мужчина в пыжиковой шапке, когда Петр Павлович достал свой бумажник. – Даю сто золотых монет за билет!

Московский гость так и оторопел. Сто золотых! Это же по нынешним временам целое состояние!

– Да мне самому нужны билеты, – признался он.

– А! – безнадежно махнул на него пыжик и вновь устремился в толпу.

– Петя! – неожиданно окрикнули его со стороны. – Я смотрю, у тебя проблемы.

По лестнице на второй этаж поднимался улыбающийся Константин Евгеньевич. Он сочувственно посмотрел на помощника своего тестя и покачал головой:

– Да, так ты не скоро еще улетишь. И чему вас в Москве только учат?

Костя подошел к толпе и неожиданно завопил:

– Всем разойтись! Пропустить секретаря обкома! Желающим мигом организую бесплатные билеты в Магадан! Кто первый?

Народ расступился, а некоторые, особенно впечатлительные, стали потихонечку ретироваться. Когда Веселый вышел из кабинета начальника порта, не было уже никакой давки, а вдоль стены стояла спокойная, организованная очередь. В руках он открыто держал два билета на самолет, но никто к нему не подошел и не попросил их продать.

– Я не хотел вас вчера беспокоить, Юрий Иванович. Все-таки праздник, Новый год, красный день календаря. У вас у самого, как я понял, семейных хлопот хватало, – начал издалека присевший в соседнее кресло генерал-губернатор. – Да и грешным делом думал, что сами как-нибудь разгребем свои проблемы. Но не получилось. И сейчас без вашей помощи мне не обойтись.

– А что, собственно говоря, случилось? Откуда такая паника? – недоуменно спросил Селин.

– Вчера группа террористов захватила и заминировала хранилище с ядерными отходами, – тяжело вздохнув, признался обский глава.

– Это «банку», что ли? – переспросил Юрий Иванович.

– Так точно, «банку», – четко по-военному ответил генерал.

– Но это же невозможно! Там такой уровень! Они должны были умереть сразу, как только спустились бы туда! – не поверил бывший работник Обского химического комбината.

– Они и умерли. Двое из них. Те, которые устанавливали взрывчатку. Но только после того, как это сделали. Понимаете, на объекте оказался предатель. И он снабдил террористов защитными скафандрами. Двое других террористов засели перед входом в хранилище, и пульт управления зарядами находится у них. Наш спецназ мог бы легко разделаться с ними. Но они грозятся в случае чего взорвать взрывчатку, – губернатор говорил очень взволнованно, часто запинался и с трудом находил слова для своего признания.

– Какова суммарная мощность взрывных устройств? – сухо, по-деловому спросил Селин.

– Около двадцати килограммов тротила. Причем заряды размещены именно таким образом, что при взрыве неминуемо начнется цепная реакция. Активные вещества в отходах под действием высокой температуры тоже будут задействованы.

– И? – Юрий Иванович вопросительно поднял кверху брови.

– Катастрофа. На складах скопилось огромное количество оружейного плутония. Ведь в последнее время комбинат работал на полную мощь. Специалисты считают, что ее масштабы будут соизмеримы с пятьюдесятью Чернобылями. «Почтовый» и Обск будут уничтожены до основания. Синоптики обещают на ближайшую неделю северо-восточный ветер. Учитывая направление движения воздушных масс, в зоне радиоактивного заражения окажутся весь Кузбасс, часть Алтайского края и Новосибирской области. И в ближайшие сто лет на этой территории никто не сможет жить.

Селин вскочил с кресла и стал нервно ходить по депутатскому залу.

– Как вы это допустили? – прокричал он на всю комнату.

Губернатор побелел как полотно и еле-еле прошептал:

– Это была настоящая армейская операция. В ней участвовало более двухсот террористов. Они атаковали склады. Но мы их защитили. Однако ослабили охрану других объектов. Этим воспользовалась вторая диверсионная группа. Под видом бригады «скорой помощи» они проникли в хранилище. И пока все наши силы были брошены на уничтожение основной массы боевиков, им удалось осуществить свой дьявольский план.

– Чего они хотят? – спросил второй секретарь ЦК.

– О! Очень многого! – ответил губернатор. – Отставки правительства, прекращения репрессий, всеобщей амнистии политических заключенных и так называемых «экономических преступников», проведения президентских и парламентских выборов, либеральных экономических реформ. Еще хотят обратиться по Центральному телевидению к народу России с каким-то воззванием.

– И все? – Селин снова вздернул вверх свои густые брови.

– Вы считаете, что этого мало? – настала очередь удивиться генерал-губернатора.

Юрий Иванович вернулся в кресло и закинул ногу на ногу.

– А вот последнее ваше сообщение меня успокоило, – сказал он. – Я понял, что это не фанатики, а здравомыслящие люди, которых просто довели до отчаяния. Они мыслят, логически рассуждают, идут на переговоры. Если их нельзя обезвредить силой, то надо взять хитростью. Поверьте мне, многие из их требований выполнимы. Даже больше, чем вы себе можете представить.

В этот момент объявили посадку на московский рейс. Юрий Иванович схватил свой саквояж и направился к выходу, даже не попрощавшись с растерянным губернатором. При этом на губах его играла странная улыбка.

В иммиграционный департамент они приехали к обеду. Пограничники помогли Наталье с детьми выйти из служебного автобуса, провели внутрь двухэтажного кирпичного здания, построенного еще в позапрошлом веке, забрали их паспорта и свидетельства о рождении, занесли документы в один из кабинетов и велели дожидаться, когда их вызовут, а сами уехали. Посетителей в этой конторе было много. Все стулья в коридоре были давно уже заняты. Люди сидели на подоконниках, на чемоданах и узлах. Некоторые, подстелив на загаженный пол что-нибудь из одежды, лежали прямо здесь, в коридоре. А кое-кто даже спал. Это были беженцы. Правдами и неправдами, рискуя жизнью, эти люди выбрались из взбесившейся России и сейчас обивали пороги кабинетов казахстанских чиновников в надежде получить хоть какой-нибудь кров и любую работу, лишь бы не умереть с голоду.

Наши путешественники вначале стеснялись, стояли особняком, образуя полукруг. Первым не выдержал и заныл, что у него устали ножки, Алеша. Мать усадила его на дяди Мишин рюкзак. Но затем, часа через два ожидания, к нему присоединились и остальные девчонки. А ближе к вечеру их маленький табор ничем уже не отличался от других иммигрантов.

– Лугинец! Лугинец Наталья и следующие с ней несовершеннолетние, пройдите! – прокричали из чуть приоткрывшейся двери, куда пограничники отдали их бумаги.

Наши уже задремавшие беженцы вскочили с пола и, прихватив свою нехитрую поклажу, зашли в кабинет.

За большим конторским столом важно восседала пожилая полная казашка с корявым, изъеденным оспинками лицом и роговыми очками на толстом, как большая картофелина, носу. Над ней висел портрет радушно улыбающегося президента Казахстана.

– Значит, вы спасаетесь от коммунистического произвола и просите у нашей страны политического убежища? – прокурорским тоном спросила чиновница.

– И да и нет, – ответила растерявшаяся Наталья.

– Как это понимать? – фыркнула казашка.

– Правильно то, что нас без каких-либо оснований преследуют нынешние российские власти. Но мы вовсе не собираемся становиться гражданами Казахстана. Нас ждут в миссии Красного Креста в вашем городе. Есть предварительная договоренность, что Австралия может предоставить нам политическое убежище. Мой бывший муж, Алешин отец, – австралийский гражданин, и он договорился, что наши документы рассмотрят очень быстро.

У чиновницы проснулся интерес к этим посетителям. Она сняла очки, протерла стекла скомканным носовым платком и вновь водрузила их на свой нос, еще раз окинув взглядом этих соискателей заокеанского гражданства.

– Любопытно, очень любопытно, – проговорила чиновница. – Однако согласно законам Республики Казахстан политические беженцы из других стран, следующие через территорию нашей страны транзитом в третьи страны, особенно такие высокоразвитые, как Австралия, должны пройти комплексную проверку на безопасность в лагере для интернированных лиц.

– И сколько это займет времени? – поинтересовалась не готовая к такому повороту событий Наталья.

– Полгода, год. У кого как? Это зависит от того, как быстро мы получим информацию о вашей благонадежности от наших источников в России, – торжествующе объявила чиновница.

– Что же нам тогда делать? – недоумевала Наталья. – Мы, правда, – не уголовники и не шпионы.

– Я верю вам. Но закон есть закон, – служащая иммиграционного департамента развела руками.

– Мы будем сидеть на шее вашего правительства. У нас есть где остановиться в Павлодаре. Здесь живет мать моего мужа и куча его родственников. Они, кстати, могут подтвердить наши личности. И притом у нас есть деньги.

При этих словах иммигрантки чиновница несколько оживилась и принялась с важным видом листать свою конторскую книгу.

– Не знаю, не знаю, смогу ли я вам чем-нибудь помочь, – пробормотала она.

– Ну, пожалуйста. Только отпустите нас. Вы же такая добрая. У вас ведь есть свои дети. Войдите в мое положение, – приговаривая, Наталья подошла вплотную к ее столу, вытащила из внутреннего кармана куртки стодолларовую купюру и положила ее перед чиновницей.

Та сразу же накрыла деньги толстенным журналом и потеплевшим голосом произнесла:

– С каждого.

Чиновница кивнула головой в сторону ребятишек, но Наталья все и так уже поняла и протягивала ей еще четыре таких же бумажки.

Триумф! Настоящий триумф! Наконец-то свершилось! Он стал первым в этой огромной богатейшей стране, именуемой Россией. И как это все прошло легко, само собой, без сучка и задоринки, как по маслу. Пленум ЦК практически единогласно проголосовал за смещение прежнего Генерального секретаря и стопроцентно поддержал его кандидатуру. Видно, на самом деле это веление судьбы, божественный промысел. И ему было предначертано свыше возглавить агонизирующее государство в его минуты роковые. И спасти его. И вознести его на подобающее ему место в мировой иерархии.

А насколько пламенной, эмоциональной была его речь на Пленуме! Он припомнил бывшему генеральному все. И геноцид против русского народа, репрессии, в которых погибли миллионы россиян, и бездумную национализацию приватизированных предприятий, приведшую к еще большему развалу производства, и страх перед Западом, позволивший империалистам обобрать Россию до нитки. Даже захват террористами ядерного объекта в Обской области он обернул в свою пользу, преподнеся это событие как бунт доведенного до отчаяния русского народа. Весь Кремлевский дворец съездов стоя рукоплескал ему. Словно он не политический деятель, а какой-нибудь прославленный дирижер, мировая знаменитость. А он и есть дирижер. Только в подчинении у него находится не какой-нибудь там симфонический оркестр, а целая страна. И ее судьба отныне в его власти. А, может быть, и судьба всей планеты.

Так думал, откинувшись на мягкие кожаные подушки, Юрий Иванович Селин, генеральный секретарь Фронта национального спасения, пока его вез из Кремля домой по ночным московским улицам бронированный шестисотый Mercedes-Benz в сопровождении многочисленного кортежа охраны.

Тоненькой трелью залился мобильный телефон. Сидевший на переднем сиденье начальник охраны включил трубку.

– Юрий Иванович, – обратился он к генеральному секретарю. – Вас спрашивает доктор Назимов из Обска. Будете разговаривать?

Селин вальяжно потянулся, тряхнул плечами и лениво произнес:

– Давай.

Три дня назад, накануне Пленума, он сам позвонил этому молодому профессору и попросил его слетать в Обск, чтобы он проконсультировал его дочь. Хотя Назимову еще не было и сорока, но он уже давно защитил докторскую диссертацию и уже три года практиковал в клинике Четвертого главного управления Минздрава. Что для грузина, выросшего в горном азербайджанском селении, было весьма и весьма непросто. Он был не только блестящим врачом самого широкого профиля, разбиравшимся в любых тонкостях человеческого организма, но и состоял на службе в КГБ в звании подполковника.

Назимов был модным врачом в Москве. Среди сотрудников аппарата ЦК и правительства, а также членов их семей считалось престижным лечиться у него. Поэтому доктор был в курсе многих самых сокровенных тайн своих пациентов. В большинстве случаев он умел хранить врачебную тайну. Конечно, если это не противоречило интересам партии и государства.

Селин и сам лечился у Назимова. И когда Танюшка прихварывала, всегда вызывали Шалву Гурамовича. Он легко определял причину недуга и всегда выписывал именно такое лекарство, которое излечивало болезнь за считанные дни.

– Добрый вечер, Шалва, – тихим, но очень важным голосом произнес Селин.

– Здравствуйте, дорогой Юрий Иванович, – послышался в трубке восторженный бас грузина. – Я так рад за вас! Только что по радио передали сообщение. Наконец-то у нашей многострадальной страны появился настоящий хозяин.

– Оставь свои дифирамбы до лучших времен, – прервал его генсек. – Скажи лучше, что с Татьяной.

После некоторой паузы доктор посерьезневшим голосом сказал:

– Боюсь, что ничем не смогу порадовать вас, Юрий Иванович. Ее состояние очень серьезное.

– Говори яснее.

– Это не телефонный разговор. Тема для конфиденциальной беседы. Я завтра вылетаю в Москву…

Селин не дал ему договорить.

– Хорошо. Я вышлю за тобой машину в аэропорт. В десять утра я встречаюсь с послом Китая, а на двенадцать запланирована встреча с губернаторами. Между ними я постараюсь выкроить для тебя время.

– Считайте, что я уже в Кремле, в вашей приемной, – успел сказать врач до того, как хозяин страны отключил телефон.

– Эй, радиоактивные шантажисты, не вымерли еще? – снаружи послышался приглушенный окрик.

– Чего людей с утра пораньше будишь, полковник? – ответил ему Крутой и широко, от души зевнул во весь рот.

– Я вам почту принес. Там для вас есть хорошие новости. Как бы мне вам эти газетки передать.

– Ага! Сейчас, разбежались! Мы только вылезем из своего балагана, а твой снайперочек нас сверху, как котят, и пощелкает. Нет уж, почтальон Печкин, читай сам свои газетки, – отозвался Крутоложин.

– А радио у вас есть? – поинтересовались из‑за двери.

– У нас и портативный телевизор имеется. Почему о нашей культурной программе забеспокоился, полковник?

– Ну, если вы такие технически подкованные, то включите новости по «Маяку» и послушайте, что в стране происходит.

Тимофей включил транзистор. Оба партизана замерли, боясь даже вздохнуть, чтобы не пропустить что-нибудь важное.

«Вчера в Большом Кремлевском дворце съездов состоялся внеочередной Пленум Фронта национального спасения. Пленум освободил товарища… с поста генерального секретаря. Генеральным секретарем Центрального Комитета Фронта национального спасения единогласно избран Юрий Иванович Селин, ранее работавший вторым секретарем ЦК. В своей речи на Пленуме товарищ Селин большое внимание уделил ошибкам и просчетам прежнего руководства. В частности, он сказал, что ставка на усиление классовой борьбы и искоренение экономически активной части населения была ошибочной. Россияне стали жертвами действий спецслужб империалистических держав, направленных на уничтожение русской нации. Многим наиболее рьяным борцам за торжество псевдокоммунистической идеологии придется держать ответ за геноцид против собственного народа. Фронт берет курс на обновление и совершенствование нашего общества. Активизация предпринимательства и инициативы населения – один из главных способов повышения благосостояния народа. Другой – возвращение разворованного империалистами нашего национального богатства. После реформирования экономики настанет черед и совершенствования политической системы российского государства. Не за горами и прямые, всеобщие, тайные президентские и парламентские выборы. Но все же в первую очередь россиянам необходимо сосредоточить главные силы на восстановлении экономики и укреплении обороноспособности страны…»

– Вот это да! – не выдержал и воскликнул от радости Тимофей. – Неужели мы победили? Неужели подействовало? А, Крутой? Неужели ребята погибли не зря?

На его глазах появились слезы, и он бросился обнимать и целовать командира.

– Погоди радоваться, Харитоныч. Может, это еще утка. Подключились на волну «Маяка» и сварганили специально для нас липовое сообщение. Радуйтесь, мол, дурачины! Власть сама идет вам навстречу. Что вам с ней делить? Сматывайте свой бикфордов шнур и выходите. А как мы только высунем свой нос, на нас тут же наденут браслеты – и в кутузку. Пошарься по другим частотам, может, поймаешь какую-нибудь зарубежную радиостанцию. И телевизор тоже включи. Все источники информации им все равно не сфальсифицировать, – заключил Андрей.

Сморщив нос, он приоткрыл крышку горшка и помочился в него.

– Уже через край скоро моча польется, – с досадой в голосе констатировал он.

– А в «Советской России» про вас, между прочим, вообще отдельная статья. «Гнев народа» называется. Не хотите ли ее прочитать? – продолжал искушать за стенкой Ветров. – Вы в ней прямо-таки национальными героями изображаетесь, борцами с коммунистическими извращенцами.

– Поймал. «Голос Америки». Как раз новости передают, – радостно воскликнул Тимофей.

– Включи громче, – попросил Крутой.

«Мировые информационные агентства продолжают комментировать новости, поступающие из России.

В частности, Reiter со ссылкой на компетентные источники в британском правительстве передает, что кабинет консерваторов воспринял это как закономерный провал коммунистического реванша в России, бессмысленного по своей жестокости, как и все революции, совершаемые на нашей планете. Однако Associated Press предостерегает от излишней эйфории по поводу российских перемен. А в доказательство своей точки зрения AP приводит высказывание нового коммунистического лидера Селина о возвращении странами Запада мифических долгов России. Не приведет ли это к началу третьей мировой войны?..»

– А вот это уже больше походит на правду, Харитоныч! – обрадовавшись, сказал Андрей и ударил друга по плечу. – Если так дела пойдут и дальше, то завтра, может быть, мы будем с тобой посиживать, дружище, на настоящих белоснежных, продезинфицированных унитазах и будем с. ть, сколько душе будет угодно.

– Блестящая идея, командир! – восторженно отозвался Тимофей.

– А, может быть, взять у него эти газеты? Все-таки расширенный аналитический комментарий! – поставил вопрос на обсуждение Крутоложин.

– Я думаю, что стоит рискнуть. Ты не переживай, командир. Если с тобой что-нибудь случится, я тут же отправлю всех к праотцам, – успокоил Тимофей.

Андрей перебежками добрался до двери, постучал в нее запасным рожком от автомата и спросил:

– Полковник, ты еще здесь?

– А где же мне еще быть, как не с вами? Мне без вас отсюда хода нет, – признался Ветров.

– Слышь, Михалыч, я сейчас приоткрою маленько дверь, а ты мне зашвырни сюда газеты. Только не гранату, а именно газеты. Смотри, не перепутай.

– Постараюсь.

Когда сверток упал на пол, партизан тут же подхватил его и, убедившись в отсутствии подвоха, перекинул его дальше в шалаш к Тимофею.

Крутой захлопнул дверь, закрыл ее на засов, но обратно в убежище не пополз, а остался отлеживаться возле двери, через щель которой в помещение проникал свежий воздух. Трупы Дмитрия и Гульнары начали уже разлагаться и потому ужасно смердели. Уставший от этого зловония партизан жадно вдыхал чистый воздух.

– Андрюха! А в газете нас и впрямь оправдывают. Конечно, пишут, что «терроризм – это не метод решения политических проблем, но когда государство само вело себя подобным образом, что же тогда оставалось делать рядовым гражданам», – послышался радостный возглас Тимофея.

Крутоложин вновь отодвинул засов и приоткрыл на себя бронированную дверь.

– Михалыч, – позвал он полковника. – Ты можешь выполнить еще две моих просьбы?

– Постараюсь, – уклончиво ответил Ветров.

– У тебя закурить не найдется?

– Какие проблемы! Конечно! – обрадовался полковник легкости выполнения первого желания.

Закурив сигарету с фильтром, Крутой даже закрыл глаза от кайфа. Сделав еще несколько глубоких затяжек, он обратился к полковнику:

– У тебя есть с собой сотовый телефон?

– Да, – признался офицер спецназа и невольно схватился за карман, в котором лежала трубка.

– Дай мне его. Я хочу обсудить с твоим начальством условия нашей капитуляции.

Ветров подумал немного, затем достал трубку и протянул ее партизану.

– Спасибо. Ты настоящий полковник. А теперь, пожалуйста, доложи своему начальству, что переговоры о сдаче вам хранилища я буду вести только с новым генеральным секретарем. И больше ни с кем. Номер телефона вам известен. Пусть товарищ Селин выкроит минутку и наберет его. До вечера как раз моя смена у пульта, – произнес Крутой и закрыл дверь.

На выходе из Георгиевского зала к Юрию Ивановичу подбежал запыхавшийся помощник.

– Обские террористы готовы сдаться! – выпалил разгорячившийся Петька, да так громко, что следовавший за ним китайский посол вытянул вперед свою любопытную морду.

– Тише, соблюдай дипломатический этикет, – сделал замечание помощнику Селин. – Какие они выдвигают условия?

– Только одно. Хотят обсудить их по телефону лично с вами.

– Да? – задумчиво произнес Юрий Иванович.

Но, поразмыслив чуть-чуть, он пришел к выводу, что лишний штрих к портрету заботливого отца народов, спасителя отечества от ядерной угрозы ему не повредит.

– Соедини меня с ними. Как зовут их старшего? – спросил он растерявшегося Петра.

– То ли Крутогоров, то ли Крутодолин? Точно не помню. Я только однажды видел его физиономию на плакате «Обезвредить опасного преступника». Ну и рожа у него, я вам скажу. А по имени, кажется, Андрей, – пролепетал Петр Павлович.

Войдя в приемную, они увидели вставшего с дивана доктора Назимова.

– Одну минуту, Шалва. Я только переговорю по телефону и тут же вызову тебя. Отдохни пока с дороги, – бросил на ходу Селин.

– Юрий Иванович, он на проводе, – почему-то шепотом произнес помощник.

– Кто это он?

– Террорист, – ответил Петр. – Я выяснил: его зовут Андрей Александрович, а фамилия у него Крутоложин.

– Дай трубку, – тоном, не терпящим возражений, сказал генеральный секретарь.

– Алло, Селин у телефона, – уверенно сказал он.

– Очень приятно. Я надеюсь, что вы не столь кровожадны, как ваш предшественник, – послышалось в ответ.

– Мне сообщили, что вы хотите сдаться. Ведь практически все ваши требования нами выполнены. Кажется, вы еще хотели обратиться к россиянам по телевизору. Но я это уже сделал за вас. Вы можете оказаться не оригинальными.

– Мы уже в курсе. И, честно признаюсь, ваши первые шаги на властном поприще внушают нам определенные надежды. Но хотелось бы видеть с вашей стороны более конкретные действия.

– Я вам больше скажу. Сегодня арестован и отправлен в Лефортово бывший глава партии, как государственный преступник и изменник Родины. Я отдал в министерства юстиции и внутренних дел распоряжение подготовить план проведения амнистии жертв коммунистического террора. Это разве не конкретика? К вечеру об этом сообщат средства массовой информации.

– Все это замечательно, Юрий Иванович. Но мы с моим товарищем хотели бы получить некоторые гарантии для себя лично. Что после того, как мы покинем хранилище, нас не бросят в тюрьму или не заставят самих снимать мины.

– Не бойтесь, для этого найдутся другие патриоты. Вы свой долг перед Отечеством уже выполнили. Хотя, честно признаюсь, вы меня своими подвигами задели за живое. Ведь я отдал без малого четверть века этому комбинату. Попугали, сынки, и будет. Многих в правительстве вы заставили задуматься и переосмыслить внутреннюю и внешнюю политику. Обещаю вам, что такого произвола, как при прежнем руководстве, я больше в стране не допущу. Вы же не Геростраты какие-нибудь, а нормальные наши российские парни. И никогда я не поверю, чтобы вы всерьез хотели взорвать мир. Не сошли же вы на самом деле с ума?

– И все-таки, какие у нас гарантии остаться в живых? – задал конкретный вопрос Крутоложин.

– Мое честное слово вас устроит?

– Вполне.

– Когда вы намерены покинуть «банку»?

– Где-то через час. Только обсудим с товарищем некоторые детали.

– Хорошо. До встречи в Кремле. Звание Героя России вам, Андрей Александрович, обеспечено.

– Ловлю вас на слове, Юрий Иванович.

Селин положил трубку и самодовольно произнес:

– По-моему, сейчас я спас несколько миллионов россиян. Все-таки это удел избранных: казнить и миловать. Этот Крутоложин взвалил на себя ношу, которую ему не унести. Духу у него не хватит взорвать «банку».

– О, я опишу этот исторический разговор для потомков! – льстиво произнес помощник.

– Позови доктора из приемной. И оставь нас одних.

Назимов вошел в кабинет генерального секретаря не уверенной и энергичной походкой, как обычно, а какой-то ссутулившийся и сгорбленный.

– Присаживайся, Шалва, и рассказывай, что же все-таки стряслось с моей Танюшкой, – поинтересовался Юрий Иванович.

Доктор отодвинул от стола для заседаний мягкий антикварный стул и сел на краешек. Стараясь не поднимать глаза на правителя, он очень тихо произнес:

– Татьяна полностью парализована. Она умирает. Медицина не может ей помочь.

Генеральный секретарь откинул голову на изголовье трона, закрыл глаза и некоторое время так сидел, уйдя полностью в себя. Назимов увидел, как из-под века вельможи выползла одинокая слеза и скатилась по гладковыбритой щеке. Затем Селин резко раскрыл глаза и, вперив во врача жесткий, колючий взгляд, спросил его:

– Что с ней?

– У нее СПИД, Юрий Иванович.

– Откуда?! – вскрикнул генеральный секретарь. – Она никогда не кололась, не шлялась с кем попало.

– Ее заразил муж.

Селин взорвался:

– Я убью этого недоноска! Я вырву из него все внутренности и заставлю его съесть их! Вот как этот сукин сын отплатил мне за все добро, которое я для него сделал! Единственную дочь и внука отнял у меня, гад.

Самообладание изменило хозяину страны, он не выдержал и разрыдался как ребенок.

– Шалва, ты просто не представляешь, что значит для меня дочь. Спаси ее, Шалва! Это все, что у меня осталось в этой жизни. Я же обещал покойнице-жене, что буду ее беречь, нашу доченьку. Мы же остались одни, когда ей было всего десять лет. Я же сам, вот этими руками, ее вынянчил, выходил. И в Москву только из‑за нее не переезжал, потому что Лидочка, покойница, просила воспитать дочь в провинции. Она считала, что в столице много всякого разврата. Мать, как в воду глядела, как чувствовала, откуда ждать беды. Таня с детства пухленькой была. И очень стеснялась своей полноты. Когда в институте подружки одна за другой замуж начали выскакивать, я слышал, как она по ночам слезами обливалась в своей спальне. А когда дочь получила диплом, я посчитал, что она без меня, имея отдельную квартиру, быстрее личную жизнь устроит. И только тогда перебрался в Москву, хотя меня давно в министерство звали. А тут подвернулся этот негодяй. Как она по нему убивалась, когда приехала ко мне в Москву. Ни на кого из мужчин вообще не смотрела. Делала вид, что с головой ушла в науку, а сама по нему сохла. И когда этот пройдоха вдруг снова объявился на горизонте, уже здесь, в столице, ты не поверишь, Шалва, но я сам взял на себя инициативу и чуть ли не силой запихнул его в этот брак, а, проще сказать, просто купил, заманив карьерой, мужа для дочери. Я догадывался, что он ей изменяет, но что до такой степени, я и в мыслях не мог допустить!

– По его инициативе в женской колонии было создано специальное подразделение, что-то наподобие публичного дома. Я думаю, что инфекция поступила именно оттуда. Потому что от похожего заболевания недавно скончалась жена начальника колонии, несколько офицеров УВД и КГБ. У меня есть подозрения, что и люди из вашего окружения могут быть заражены ВИЧ-инфекцией, – тихо сказал врач.

– Да черт с ними со всеми! – выпалил Юрий Иванович. – Шалва, ты же лекарь по призванию! Умоляю, заклинаю тебя всеми святыми, спаси мою дочь! Ведь эту заразу уже научились лечить. Армяне какое-то лекарство изобрели. Возьми сколько хочешь денег! Погуби сколько надо людей! Но достань лекарство, вылечи мою дочь!

– Мне очень жаль, Юрий Иванович, – едва вымолвил Назимов. – Но Татьяна Юрьевна больна чрезвычайно редкой, совсем неизученной формой синдрома иммунодефицита. Ее открыли всего полгода назад в Нью-Йорке. Поэтому и прозвали «нью-йоркским параличом». Если традиционная ВИЧ-инфекция поражает людей избирательно, то эта бьет наверняка, со стопроцентным летальным исходом. Слышал я, правда, что в Обском медицинском университете этой проблемой занималась одна дама. Кстати, это именно она похитила результаты первоначального анализа крови Татьяны Юрьевны и скрылась в неизвестном направлении. А у нее, похоже, есть противоядие. По крайней мере, как мне удалось выяснить, в одной семье, где муж периодически посещал тюремный бордель, а потом, естественно, умер, его молодой жене, кстати, тоже беременной, странным образом удалось спастись. И обские коллеги уверяли меня, что эта самая сбежавшая доцент Лугинец давала больной какие-то порошки, приготовленные по одной ей ведомой рецептуре. И сейчас муж уже давно лежит на кладбище, а его супруга, живая и здоровая, готовится стать матерью.

– Сейчас же разыскать! Бросить всех агентов на ее поиски! Достать хоть из-под земли! – перед Селиным замаячил лучик надежды.

– Мне в Обском комитете коллеги передали некоторые фотографии. Вот полюбуйтесь, это любопытно, – доктор попытался привлечь внимание партийного лидера. – Эти снимки сделаны первого января, ранним утром, недалеко от КПП. Видите, вот она – Наталья Лугинец вместе с сыном. А это ее бывший муж – сейчас гражданин Австралии, некто Джордж Смит.

– Я знаю этого человека. Мы с ним вместе встречали Новый год, – вставил в разговор Селин.

– А это кто, вы думаете? – спросил Назимов, показывая на бородатого человека в белом халате.

Он сейчас больше походил на полицейского, чем на врача.

Юрий Иванович пожал плечами.

– Это Андрей Крутоложин. По кличке Крутой. Террорист номер один, который захватил сейчас хранилище на ОХК, – сказал грузин.

– Не может быть! – не поверил генеральный секретарь.

– Может, Юрий Иванович, – сказал Шалва. – Видите, какая шайка-лейка получается. Я думаю, что Лугинец уже в Австралии или в Америке вместе с сыном и своим чудо-препаратом. Как видите, до нее не просто будет добраться.

– Но ничего! Ничего! – как бы сам себя успокаивал Селин. – Для спасения дочери и будущего внука я что угодно сделаю. Хоть всю землю переверну.

– Эх, если хотя бы на недельку раньше! – сокрушенно вздохнул придворный врач. – Может быть, и был бы шанс ее спасти. А теперь, увы. Поздно.

С того света, Юрий Иванович, еще никто не возвращался. Татьяна Юрьевна уже стоит на пороге рая.

Генеральный секретарь вновь закрыл глаза, с силой потер пальцами переносицу и, не открывая глаз, сказал:

– Я отомщу. Всем отомщу. И месть моя будет страшной.

Селин вновь погрузился в собственные думы. Назимов подождал минуту, две, три, а затем осторожно поинтересовался:

– Я могу идти, Юрий Иванович?

Генсек с трудом очнулся от забытья, обвел затуманенным взором стены своего обширного кабинета и, остановив взгляд на Назимове, твердым, решительным голосом произнес:

– Вы снова отправитесь в Обск, доктор. Вместе с начальником моей личной охраны. Помогите ему выявить все отростки этой заразы. Выжгите ее огнем, выкорчуйте ее с корнями. Чтобы и намека на нее не осталось. Вы меня поняли?

– Да, товарищ генеральный секретарь, – прошептал испуганный доктор.

– Идите. И позовите моего помощника из приемной, – властным тоном распорядился глава государства.

– Вызывали, Юрий Иванович, – тихим голосом промолвил появившийся в кабинете Петр.

– Соедини меня с обским губернатором.

– Губернатор на проводе, Юрий Иванович, – меньше чем через минуту доложил помощник. – Мне выйти?

– Нет, останься. Да не тебе я это, – успокоил обского генерал-губернатора генсек. – Ты это, вот что. Там скоро террористы сдаваться начнут. Ты омоновцев сильно не одергивай, пусть они с ними по-мужски поговорят. Да. Как они это умеют. Только главного их, этого Крутого, – не до смерти. Он мне еще нужен. И особенно пусть следователи на допросах сделают упор на его контакты с иностранными разведками. Да. Есть тому подтверждение. И этого, как его, Смита. Пусть тоже допросят с пристрастием. Там к вам в помощь я от себя ребят направляю во главе с начальником личной охраны. Как это дело прояснится, жду тебя в Кремле. Какой разговор? Конечно, отметим. Ну, будь.

Петра Павловича распирало любопытство, и он робко спросил патрона:

– Значит, вы это, их просто надули, купили, так сказать, за рупь двадцать. А когда вы слово этому бандиту давали, я и впрямь подумал, что вы их собираетесь простить.

– А что слово? – переспросил Селин. – Я дал, я забрал обратно. В политике никому верить нельзя. Да, чуть не забыл, собирайся, завтра тоже полетишь в Обск. И это, анализ крови в клинике у Назимова сдай. И ребятам, которые с нами бывали в последнее время в Обске, тоже скажи, чтобы сдали. А то есть вероятность, что ненароком могли лишка радиации подхватить.

– Вот и все, Тимофей. Давай выкурим по последней папироске и пойдем в плен, – покачал головой Крутой, сплюнул и продолжил. – На этом нашу миссию можно считать законченной.

– А что, командир, может, по шампанскому ударим? – предложил Харитоныч. – Я специально для такого случая бутылочку прихватил. Как-никак такой день. Мы к нему почти три с половиной года шли.

Ведь гражданская война в России сегодня, можно сказать, закончилась. К тому же и Рождество на носу.

– А, давай напоследок! – махнул рукой Андрей. – Ребят помянем, которые не дожили до этого дня. А то, кто его знает, как нас за этой дверью еще встретят.

– И то верно, – согласился Тимофей. – Чует мое сердце, что не все еще мы прошли с тобой испытания, командир.

Пробка громко выстрелила из бутылки, и эхо дважды отозвалось на этот выстрел. Вначале в шалаше, потом в бронированной комнате.

– Эй вы там! Чего палите-то? – поинтересовался полковник.

– Это мы победу празднуем, – отозвался Крутой.

– А-а-а! – протянул Ветров. – А я уж думал, что друг в дружку стали стрелять от одичалости.

– Ну, твое здоровье, Харитоныч, – рыжий поднял жестяную кружку.

– Будь жив, командир, – Тимофей чокнулся бутылкой и выпил из горла пузырящееся вино.

– Хороший конец, Андрей, бывает только в сказках. Не верю я в хеппи-энды, – признался бывший начальник смены.

– И я не верю, – ответил Крутой. – А что прикажешь делать? Взрывать? И чего мы этим добьемся? Убьем миллион людей.

– Понятно, что делать нечего. Они вроде бы все наши требования удовлетворили. Но не верю я им, и все тут. Понимаешь, командир, коммунисты гробят, как правило, свой народ, а вот фашисты уничтожают другие народы ради своего благополучия.

– Ну и что из этого. Подумаешь? – фыркнул Крутой. – А с какой это стати я должен переживать об иностранцах? Ведь с молчаливого согласия Европы и Америки в нашей стране пришли к власти краснопузые. А я сейчас должен входить в их положение? Не уж, увольте. Здесь я солидарен с Селиным. В первую очередь нужно думать о своих. Чужие о себе сами как-нибудь позаботятся.

– Как знаешь, – ответил Тимофей. – Но это тоже преступление, и привести оно может еще к большей кровавой бане, чем та, через которую мы прошли.

– Плевать! По мне главное, чтобы моя семья жила спокойно и в достатке. Эх, Клавдию из леса заберу, Людмилку из Сиднея обратно вызову. Чего ей на чужбине мыкаться, когда и на родине можно жить, – мечтательно произнес Андрей.

– Ну, пойдем, что ли? – спросил он у Тимофея. – А то у меня после шампанского того и гляди мочевой пузырь лопнет.

– Пойдем, командир! – согласился Харитоныч.

Дверь широко распахнулась, и они вышли из темноты в серебристых шуршащих скафандрах, как космонавты, в сверкающий тысячами электрических огней, как показалось им, отвыкшим от яркого света, широкий коридор. Лампы светили столь сильно, что партизаны невольно зажмурились, чтобы не ослепнуть.

– Принимай капитуляцию, Михалыч, – едва переступив порог, заявил Крутой.

В руке он держал пульт дистанционного управления взрывчаткой. Увидев дружески улыбающееся лицо еще нестарого, но рано поседевшего полковника и доброжелательные лица других омоновцев, не скрытые под зловещими масками, которые они обычно надевали на спецоперации, «террорист № 1 Обской области» окончательно расслабился и демонстративно вручил Ветрову пульт. Полковник тут же передал его дальше, своему заместителю и, продолжая улыбаться, крепко пожал руку Крутому, затем перешел к Тимофею и с прежней ласковой улыбкой произнес сквозь зубы:

– Получай, Иуда!

Даже профессиональный спортсмен, имеющий неплохую подготовку по дзюдо и самбо, Крутоложин не заметил, как в руке у полковника откуда ни возьмись появился штык-нож, и в какую-то сотую долю секунды главный омоновец вонзил его под сердце Харитонычу.

Крутой дернулся на помощь другу, но десятки сильных, цепких рук схватили его, подмяли.

– Вот она, царская милость! – успел прошипеть он, прежде чем провалился в темноту.

13. Шанс на спасение

Он бежал по пустынному песчаному пляжу. Набегающие с океана волны накатывались на пологий берег, пенились и нехотя уползали обратно, смывая следы его босых ног на мокром песке. Наконец он устал и упал на раскаленные кварцевые частицы. Полуденное субтропическое солнце безжалостно жарило его сверху, а песок обжигал живот. Но он с наслаждением принимал это тепло. И все не мог согреться. Вдруг он увидел, что к морю подбежал Алеша. Нахлынувшая очередная волна накрыла его с головой и увлекла за собой в водную стихию. Сын отчаянно барахтался и звал на помощь. Но он, его отец, как ни старался изо всех сил, не мог оторвать свое неожиданно налившееся свинцом тело от земли…

И тут он очнулся. Его взору открылась бесконечная корявая, грубо оштукатуренная стена, по которой, как слезы по лицу, стекали вниз крупные капли конденсата. Георгий попытался повернуться на другой бок, но дикая нечеловеческая боль пронзила его тело с ног до головы. И он вновь потерял сознание.

В следующий раз его привел в чувство острый луч света, направленный прямо ему в лицо.

– А ваши молодцы с ним не перестарались? – спросил голос, показавшийся Георгию знакомым. – Не окочурился ли часом? Посмотри.

– Не-а, – послышался вздох облегчения. – Дышит еще. Если хотите с ним поговорить, могу позвать санитара. Он вколет ему наркотик. Можно будет с ним пообщаться.

– Да уж, хотелось бы…

Оставшись наедине с заключенным, посетитель невольно принялся осматривать лежащее на рваном тюфяке окровавленное тело.

– Да что с тобой стало, Кузнец? Где же твой прежний лоск, твоя вальяжность? – присвистнув, произнес посетитель.

– Где я? – потрескавшимися губами прошептал Георгий.

– Ага, так ты меня слышишь? – обрадовался Веселый. – В тюрьме ты, горемычный. В тюрьме. А где же еще быть государственному преступнику и шпиону? Все-таки вывели тебя на чистую воду. Раскусили твою сущность. Как говорится, сколь веревочке ни виться… Эй, ты меня слышишь?

Вошли надзиратель и санитар со шприцем в руке.

– О, да вы уже и так общаетесь? – протянул тюремщик. – Может, и не стоит на него морфий переводить.

– Нет уж, любезный, уколите его. Я хочу, чтобы он до конца осознал весь ужас своего нынешнего положения, – высказался секретарь обкома.

– До суда-то он доживет? – спросил Константин Евгеньевич санитара, когда тот пытался отыскать иглой вену на руке у заключенного.

– Если подлечить, то, пожалуй, дотянет, – ответил медик и добавил: – А он сам виноват, что его так отделали. Когда ему психотропные препараты вкололи, он во всем признался: и что на ЦРУ работал, и что с партизанами связь поддерживал. А как про жену и сына начнем спрашивать, где они, сразу ничего не знает. Вот ребята и не выдержали. Думали, что можно до конца. А оказалось, что его еще судить будут. Теперь придется гада лечить.

Наркотик начал действовать, и лицо разоблаченного шпиона порозовело, его ресницы вздрогнули, и он с трудом открыл глаза.

– Это ты, – прошептал заключенный, узнав своего старого товарища.

– Да, это я, Кузнец. Как видишь, в полном порядке. Живой и здоровый. Пришел вот с тобой попрощаться. Завтра улетаю в Москву. Меня назначили председателем Гостелерадио, – похвастался Веселый.

– Это только кажется, – тихо прошептал арестант.

– Что кажется? Что в Москву улетаю? Так я уже билеты купил.

– Нет. Что ты здоровый, – продолжал Кузнецов. – На самом деле я гораздо здоровее, чем ты.

– Ну ты и скажешь, Кузнец? – рассмеялся Константин Евгеньевич. – Да от тебя одна только оболочка осталась. И та сильно подпорчена.

– Зря смеешься, Костя. Я не шучу. Ты очень болен. Смертельно болен.

– Ладно стращать-то меня. Не в твоем положении. Это ты у нас скоро предстанешь перед Всевышним. Нечего валить с больной головы на здоровую.

Но в его голосе не было уже прежнего высокомерия и бахвальства.

– Твоя жена уже умерла? – вдруг спросил арестант.

Георгий видел, как вытянулось и позеленело лицо секретаря обкома.

– Нет еще, – растерянно ответил Константин. – Но врачи говорят, что ее положение безнадежно. А откуда ты про это знаешь?

– Скажи своим громилам, чтобы подождали тебя за дверью. Мне надо с тобой потолковать об интимных вещах, – сказал Георгий и застонал.

Он снова попытался повернуться, но боль снова напомнила о себе.

– Выйдите, – приказал надзирателю и санитару партийный секретарь.

– Но мы не можем оставить вас наедине с заключенным. Вдруг он на вас набросится, – пролепетал заинтересовавшийся разговором тюремщик.

– Вон отсюда! – свирепым голосом закричал Константин. – Или жить надоело?

Обоих в тот же миг как ветром сдуло.

– Ну, признавайся, как ты узнал про Таньку? – нетерпеливо спросил Веселый у лежащего на тюфяке заключенного.

Это было на самом деле удивительно, потому что Кузнецов уже неделю находился в подвале КГБ, не имея никакой связи с внешним миром, а Веселому самому только сегодня утром московский врач сказал, что его жена при смерти.

– Ольге тоже стало хуже? Ее еще не парализовало? – спросил всезнающий провидец.

От такой информированности у Кости мурашки пробежали по спине.

– У нее вчера отнялись ноги, – еле слышно ответил Константин.

– Ты – следующий, – вяло и как-то безразлично произнес австралиец. – Это СПИД, Костя. Причем какая-то его новая форма. Неизлечимая.

Веселый вскочил с привинченного к полу табурета и судорожно зашагал по камере.

– Нет. Этого не может быть. Ты врешь. Ты это все специально выдумал, чтобы испортить мне настроение перед отъездом, – приговаривал он.

Затем подскочил к лежащему Георгию и, наклонив свою зеленую физиономию вплотную к его окровавленному лицу, еще раз нервно прошептал:

– Ведь правда же врешь, Кузнец?

– Мне об этом сказала Наталья перед отъездом. Она и скрылась с Алешкой только потому, что испугалась преследований с вашей стороны, когда узнала, чем больна твоя жена.

Услышав страшную правду, Константин перестал метаться по камере и смиренно сел на табурет.

– Так вот, оказывается, почему этот москвич брал у меня кровь на анализ, – выдохнув, произнес он. – И сколько мне еще осталось пыхтеть, Кузнец? – спросил он обреченно.

– Это зависит только от тебя, Костя, – ответил арестант.

– Что?! – воскликнул секретарь обкома. – Повтори, что ты сказал!

– Пока ты еще вирусоноситель, но максимум через два месяца ты заболеешь. И за две недели болезнь съест тебя, как и твою жену. Но тебе еще можно помочь. В отличие от Татьяны. Поэтому я обращаюсь с предложением не к твоему всемогущему тестю, а к тебе.

Георгию было трудно говорить, он останавливался, пересиливал боль и вновь продолжал:

– Наталья открыла лекарство от этой заразы. Она его уже тайком опробовала на пациентах. Можешь мне поверить, это как раз то, что тебе надо. Но без меня ты до него никогда не доберешься. Поэтому я предлагаю тебе сделку. Ты вытаскиваешь меня отсюда, отправляешь куда-нибудь подальше от России. А я договорюсь с Натальей, чтобы она дала тебе это средство.

Веселый задумался. Даже складки образовались у него на лбу.

– Но это будет очень сложно сделать. Тесть требует для тебя публичной казни.

– Теперь ты знаешь, почему, – ответил Георгий. – Убеди его. Или найди для меня другой способ выбраться отсюда. Мне тоже будет нелегко уговорить Наталью спасти тебя. Она тебя ненавидит.

Константин Евгеньевич встал, поправил пробор на голове и сказал:

– Похоже, что судьба нас с тобой связала крепко, старик. Спасибо за откровенный разговор. Завтра я буду в Москве, постараюсь похлопотать за тебя. А пока единственное, чем я могу тебе помочь, это перевести тебя в тюремный госпиталь.

– Спасибо, – прошептал Кузнецов и добавил. – Когда будешь разговаривать с тестем, передай ему, что если со мной что-нибудь случится, Наталья обнародует в средствах массовой информации всю эту историю об обском синдроме. Тогда весь мир узнает, кто правит этой страной.

Уже открывая дверь камеры, Константин, не оборачиваясь, бросил на прощание фразу:

– А ты думаешь, что мир этого не знает?

Он не спал всю ночь перед полетом. Ворочался с боку на бок. А после трех часов понял, что сон так и не придет, встал, закурил и подошел к окну. На улице похолодало. Приближались знаменитые крещенские морозы. И стекло затянулось ледяной паутиной.

Он был сейчас один в этом большом, холодном и обезлюдевшем доме. Вчера после тюрьмы, под впечатлением сказанного Кузнецовым, он заехал в обкомовскую больницу. Татьяна находилась в реанимации. В принципе, она была уже мертва. Жизнь в ней поддерживалась только благодаря современной медицинской аппаратуре. Ее мозг уже умер, но сердце еще продолжало биться. Дежурный врач признался, что шансов на выздоровление у нее нет. Вопрос только в том, когда отключить аппарат искусственного дыхания. Генеральный секретарь приказал доставить дочь к нему живой, чтобы он мог с ней проститься. Поэтому сегодня Татьяну в сопровождении свиты докторов тоже погрузят на самолет. Селин приказал привезти и Ольгу. Неужели ему так понравились ее пироги? Может быть, он все-таки надеется как-то поставить ее на ноги? Тогда и у него, Кости, появляется лишний шанс. И не придется идти на сделку с этим подонком Кузнецовым. По нему давно уже петля плачет. В крайнем случае, он все-таки надеялся уговорить тестя обменять этого мерзавца на столь нужное отечеству лекарство. Конечно, жаль, что Татьяну уже не вылечить, тогда бы ее папаша в лепешку разбился, на все бы пошел, чтобы спасти свою драгоценную доченьку. А, может быть, он еще не знает, что болезнь Татьяны неизлечима? Нет, наверняка этот пронырливый грузин уже успел сообщить ему эту новость. А вдруг, зная крутой нрав Селина, он испугался? Не стоит еще сбрасывать со счетов, что и сам он за три года совместной жизни с Татьяной успел стать для Селина кем-то вроде сына. Юрий Иванович иногда так и называл его – «сынок». Лишь бы только тестю не попала шлея под мантию, что это он, Константин, приволок домой заразу. Тогда ему точно кранты. Селин этого не простит. Но это еще доказать надо? Тяжелое у него положение, но не безнадежное. Лишь бы Танька в полете не умерла. Тогда у него будут шансы выкарабкаться.

Он накинул халат, спустился вниз, пустил в ванну горячую воду, затем прошел на кухню, открыл холодильник, достал бутылку армянского коньяка, взял рюмку и снова вернулся в ванную, успокаиваться.

«Волга» из обкомовского гаража пришла за ним ровно в семь утра. Константин Евгеньевич был уже в полном сборе. В костюме, при галстуке. С собой он взял лишь небольшой саквояж, в котором уместились пара любимых рубашек, новая бутылка «Арарата» и семейный фотоальбом, чтобы разжалобить тестя. Все необходимое для жизни было у него в московской квартире. Он закрыл дверь. Перед тем как сесть в машину, повернулся, с чувством легкого сожаления окинул прощальным взглядом особняк с потемневшими, безжизненными окнами, затем упал на заднее сиденье и сказал водителю:

– Поехали!

В аэропорту он встретил много знакомых лиц. Депутатский зал был забит до отказа. Этим рейсом летели и генерал-губернатор со своим незаменимым порученцем Сизовым, и помощник Селина Петр Павлович со своей свитой, и этот врач-грузин с наглой улыбкой, а также весь руководящий персонал женской колонии в полном составе, несколько его давних приятелей из Комитета и Управления внутренних дел и московские инспектора, часто навещавшие Обск. Причем многие были с женами. Татьяну и Ольгу провезли на носилках. Жена его была с головой накрыта простыней. Лишь возвышающийся у изголовья аппарат искусственного дыхания свидетельствовал, что она еще жива. А Ольга выглядела на редкость привлекательно. Она немного похудела, но ей это шло. Увидев Константина, она немного приподнялась на носилках и улыбнулась ему. Костя, осмотревшись по сторонам, ответил ей тем же.

В салоне самолета его соседом оказался Петр Павлович.

– Никуда вы от меня не денетесь, Константин Евгеньевич, – сказал он, пропуская зятя генерального секретаря к окну иллюминатора.

– Я слышал, что супруга ваша очень плоха. Весьма сочувствую, – участливо произнес помощник Селина.

– Вот, летим в Москву – показаться столичным медицинским светилам, – ответил Веселый, разыгрывая из себя заботливого супруга.

– И только? – удивился Петр Павлович. – А мне сорока на хвосте принесла, что Гостелерадио – теперь ваша вотчина?

– Вы очень хорошо информированы, коллега, – сказал Веселый и отвернулся к окну.

Константин Евгеньевич целиком и полностью погрузился в очередное обдумывание своего предстоящего разговора с тестем.

Сидящий впереди генерал-губернатор подсчитывал, какие дивиденды сможет получить он лично и возглавляемая им область от того, что первым лицом в государстве стал их земляк.

Начальник колонии и его заместители были счастливы от неожиданного вызова в Москву. Вот только зачем в Главном управлении лагерей потребовали жен с собой тащить? А так какая бы славная командировка могла получиться!

Ольга мечтала, что в Москве врачи быстро вылечат ее от этого неожиданно свалившегося паралича. А вот Татьяну Юрьевну, она слышала об этом в больнице, уже ничто не сможет спасти. Константин овдовеет и, кто знает, может быть, он когда-нибудь женится на ней. Да и его взлетевший на самую высоту тесть тоже, похоже, к ней неравнодушен. А иначе, зачем ему было звать ее в столицу?

Один только доктор Назимов не завидовал пассажирам этого рейса. Потому что это он сам во многом способствовал их появлению на борту самолета. Ведь большинство из них были заражены «нью-йоркским параличом», и по прибытии их ждала незавидная участь.

Но ни он, ни кто-либо другой из пассажиров и членов экипажа не знал, что через пять минут после взлета сидящий за столиком в аэровокзальном буфете невзрачный мужичок лениво нажмет указательным пальцем кнопку на пульте дистанционного управления и приведет в действие взрывное устройство. И тогда еще находящийся в поле зрения провожающих самолет разлетится в воздухе на куски.

На Рождество тетя Маша пригласила к себе гостей. С легкой руки любимого племянника Жорика вся павлодарская родня еще сорок лет назад стала обращаться друг к другу не иначе как «тетя Даша», «дядя Коля». И это настолько прижилось, что даже рождение внуков не изменило традицию. Старшее поколение, несмотря на то, что все давно уже стали бабушками и дедушками, упорно продолжало называть себя «тетями» и «дядями». А, может быть, они просто хотели таким образом обмануть безжалостное время, лишний раз не напоминать друг другу о приближении старости? Кто знает. Но для Натальи, привыкшей к тому, что мать его мужа, бывшая в Обске просто Алешиной бабушкой, здесь стала тетей Ниной, это было в диковинку.

Тетя Маша и дядя Коля жили в панельной пятиэтажке на самом берегу Иртыша. Их единственная дочь Женя жила отдельно. Мужа она выгнала, и сейчас одна воспитывала сына и дочку.

Кроме них, в Павлодаре еще жила семья третьей сестры – тети Даши. И хотя тетя Маша и тетя Даша были близнецами, сейчас они мало чем походили друг на дружку. Обе тетушки были полными. Но если полнота тети Маши казалась вполне естественной и нисколечко не портила ее, а наоборот, даже придавала ей особый шарм, то тетю Дашу излишний вес, похоже, явно тяготил. Она ходила очень тяжело. Тетя Маша постоянно суетилась по дому, каждый день, даже в выходные, бегала на работу, хотя по закону уже давно вышла на пенсию. Но хозяин ее не отпускал. Она работала директором крупного обувного магазина по контракту. И хотя он платил ей значительно меньше, чем получали ее коллеги в других магазинах, но тетя Маша на это не жаловалась. И ее глаза постоянно светились, излучая доброту, заботу и участие.

А тетя Даша, напротив, постоянно ругала нынешнюю власть, воров-начальников, плативших людям гроши. И тоже, уйдя на пенсию, работала, несмотря на плохое здоровье, в банке.

Хотя в целом жизнь у тети Даши была куда благополучнее, чем у сестры. Муж у нее, в отличие от дяди Коли, почти не пил, и у обоих сыновей жизнь сложилась лучше, чем у Женьки.

Несмотря на ежедневные «концерты» дяди Коли, приехавшая из Обска сестра поселилась у них. Они с Машей заняли большую комнату, а дядьке под его дебоши отвели маленькую. Тетя Маша была очень рада возвращению старшей сестры. У нее хоть появился рядом близкий человек, с которым всегда можно было поговорить по-людски, отвести душу и который ее всегда понимал и поддерживал.

– Наташенька, зови ребятишек к столу, а то все уже стынет, – позвала жену племянника тетя Маша, выносившая из кухни огромное блюдо с бешбармаком.

Девчонки с важным видом сидели на диване и креслах и старались смотреть в телевизор, словно доносившиеся из кухни ароматы их ничуть не трогали. Они все еще скромничали в доме у чужих людей.

Комната тети Маши поздними вечерами походила на лежбище морских котиков. На паласе расстилались всевозможные матрацы, одеяла, шубы. На них спали Валя, Света, Люда и Наталья. А любимого внучка Алешеньку бабушки, души в нем не чаявшие, брали к себе на диван.

– А ну, шантрапа! Быстро кушать! – объявил возникший на пороге комнаты дядя Коля.

Ему ужасно не терпелось выпить, а делать это одному, когда в квартире столько людей, было все-таки совестно. Поэтому-то он и поторапливал гостей.

Света и Валя последовали за ним. Наталья подошла к сидевшей в кресле Людмиле и спросила:

– А ты?

– Тетя Наташа, мне что-то не хочется есть, – возразила девушка.

– Неудобно. Тетя Маша старалась, готовила. Хотя бы просто посиди за компанию.

Люда нехотя встала. Наталья взяла ее под руку и повела к столу.

– Один только Алешенька не обижает бабушку Машу. Вот как хорошо кушает, – хозяйка дома потрепала внука по лохматой голове. – А вы чего скромничаете, красавицы?

– А что это такое? – опасливо спросила Света, показывая пальчиком на большое блюдо.

– О, это настоящее объедение! – ответила за нее тетя Нина. – Казахская национальная еда. Бешбармак называется. Попробуй, очень вкусно. Мясо долго-долго варится. Конечно, лучше брать баранину. Но за неимением ее мы делаем бешбармак из говядины. А когда мясо сварится до такой степени, что его можно губами есть, тогда в бульон добавляем лепешки из пресного теста. А на собранном с бульона жиру в отдельной посуде тушим лук. Потом это все раскладываем на блюде. Вначале лепешки, потом мясо, а уж сверху – лук. Ну как?

– Мясо очень вкусное. Такое мягкое, – ответил за Свету Алеша, набивая рот.

– У нас, у бабушек, зубов-то своих совсем не осталось. Только такое мясо и едим, – сказала тетя Даша.

А мужики тем временем прикладывались к водочке. У дяди Тимура, мужа тяти Даши, недавно случился инсульт, и левая сторона лица еще не отошла от паралича, он даже говорил с трудом и пить старался меньше. А дядя Коля, несмотря на все его протесты, подливал ему и подливал. В итоге мужчины быстро захмелели и у них развязались языки.

– А ты видел, какие коттеджи настроили эти буржуи рядом с кирпичным заводом? Людям жрать нечего, а они дворцы себе поотгрохали и ездют на «мерседесах». Будь моя воля, я бы всех этих жуликов к стенке поставил, – обращался к дяде Тимуру раньше других набравшийся хозяин квартиры.

– Правильно говоришь, дядя Коля! – поддержала его тетя Даша. – Жили мы как люди, работали. Все у нас было. И покушать, и одеться. И страна была сильная и великая. А сейчас все развалилось. Мы, построившие этот город чуть ли не с первого благоустроенного дома, стали здесь иностранцами. Всем заправляют национальные кадры. Русских выживают со всех руководящих должностей. А сами что делают? Воруют! Разве на зарплату можно построить особняк? Ничего, скоро наши придут и наведут здесь порядок. Вон, видите, как они забегали, эти хозяева жизни, стоило только в России взять власть нормальному мужику и заявить во всеуслышание, что Советский Союз будет восстановлен. Сразу и американцы, и турки, и немцы, и даже эти самые… моджахеды, все здесь вдруг объявились. Надо же, защитники демократии нашлись! Наш отец их в Отечественную бил, и в Афганистане их били, и сейчас наши им так поддадут, что будут лететь отсюда и не остановятся.

После столь эмоционального выступления за столом установилась гробовая тишина. Наталья посмотрела на свекровь, а та всего лишь повела плечами, мол, я сама тут, как видишь, на птичьих правах. Людмила, ни слова не говоря, встала из‑за стола и ушла в другую комнату.

Первой нарушила молчание Женька.

– Зря вы так говорите, тетя Даша. И сейчас, кто хочет, старается, может зарабатывать, – ответила она своей тетке.

Женька сама занималась мелким бизнесом. Моталась в Китай, закупала там какой-нибудь ширпотреб и продавала на рынке. До российской революции она ездила продавать товар на север. Ведь у россиян в ту пору денег было больше, чем у жителей Казахстана.

Несколько раз ее грабили. Один раз даже чуть не убили. Она постоянно таскала на себе тяжеленные баулы. Но ее дети были всегда накормлены и опрятно одеты.

– Да я разве про это говорю, Женечка! – воскликнула тетка. – Как тебе достается твой хлеб, я бы врагу такой участи не пожелала. А могла бы ты стать инженером или учительницей, ходить на работу в модном костюмчике, чтобы тебе платили хорошо за твой труд, уважали бы тебя.

– Гм! – хмыкнула Женька. – Я и сейчас могу пойти работать в школу. Диплом у меня есть. Только моя ребятня быстро с голоду ноги протянет.

– Вот видишь! – обрадовалась тетя Даша. – А во времена застоя…

Молчавшая доселе Наталья не выдержала и продолжила за родственницу:

– …ты бы такое рубище в магазине вместо костюмчика купила, что все школьники от тебя, как от чуда-юда, попрятались бы. Сахар, масло, даже водка по талонам – вот жизнь-то была! Не нарадуешься! Без блата никуда не сунешься. Класс!

– А ведь верно, – поддержала сноху тетя Нина. – Если бы не Маша, мы бы все тогда раздетые и разутые ходили. Туфли, сапоги, кроссовки, даже тапочки всем она же доставала. Все же через Машу покупали. Она кому-нибудь из нужных людей с базы «Казобувьторг» туфли или сапоги организует, а для нее в ответ тоже что-то хорошее сделают.

– Так-то оно так, Нина, – продолжала стоять на своем тетя Даша. – Однако почему-то у всех, пусть и помалу, но все было. На улицах никто не рылся в мусорных бачках. Не было столько нищих и беспризорников на вокзалах. Каждый как-то доставал, договаривался. Люди жили. А сейчас даже умереть по-человечески нельзя. Ты знаешь, сколько похороны теперь стоят?

– Зато в России они сейчас – бесплатные, – вновь заговорила Наталья. – Там уже все особо говорливые и недовольные давно лежат в братских могилах. Легко рассуждать о справедливости за сытным обедом и бутылкой водки. Другое дело, когда близкие тебе люди гибнут ради какой-то химеры. А выигрывают, как правило, законченные проходимцы. Что же касается вашего горячо любимого застоя, то смею вам напомнить, что ему предшествовали революция, гражданская война, коллективизация, репрессии, мировая война и, наконец, оттепель. Темп времени ускоряется, и на что раньше уходило десятилетие, сейчас совершается за год. Поэтому в исторической ретроспективе у нас сейчас где-то год, так, сороковой. А мы с вами и не в Северном Казахстане вовсе, а где-нибудь на Западной Украине или в Бессарабии. На пути к вашему любимому застою еще много горя и страданий. На всех хватит. Мало никому не покажется. Дерзайте, товарищи! Но мне и моему сыну, извините, с вами не по пути.

Наталья встала и вышла в коридор. Из-под вороха шуб она достала свою куртку.

– Наташенька, ты куда? Ты же ничего толком и не поела! – окликнула ее тетя Маша.

– Спасибо. Я уже сыта.

– Мама, я с тобой! – закричал Алешка и выбежал в прихожую.

– А куда мы сейчас идем? – спросил он молча шагавшую рядом мать.

– К тете Джейн, – ответила Наталья сыну.

– Узнать про папу? Когда он приедет? – не унимался любопытный мальчик.

– Да, – коротко ответила она.

У нее было скверно на душе. С одной стороны, полная неопределенность с отъездом. С их визами проблем не было. Об этом Джейн позаботилась заранее. Они могли улететь еще вчера из казахстанской столицы в Сингапур, а оттуда – в Сидней. Но получение виз еще для трех молодых особ – семнадцати, шестнадцати и двенадцати лет, которые не имели никакого отношения к семейству Кузнецовых, для Джейн оказалось полной неожиданностью. Хорошо, хоть Клавдия перед самым отъездом передала Наталье копию приговора проведенного задним числом суда по делу родителей Вали и Светы и свое нотариально заверенное согласие на обучение дочери Людмилы в одном из сиднейских колледжей. Но клерки из визовой службы консульства потребовали еще такое же согласие от отца. Им, сидящим в теплых и светлых кабинетах за современными компьютерами, и невдомек вовсе, что происходит сейчас в России. Наталья попыталась представить себе легендарного партизанского командира, вдруг пришедшего к нотариусу, и невольно улыбнулась.

«Но ничего, – успокаивала она себя, – Джейн поможет».

Странное дело, но она абсолютно не испытывала никакой ревности к «законной» жене своего мужа. Напротив, эта сухопарая, долговязая ирландка, внешне напоминающая афганскую борзую, вызывала у нее откровенную симпатию. Она была единственным человеком, с которым ей было интересно здесь общаться. Наталья вспомнила пьяные разговоры за столом у тети Маши, и у нее мороз пробежал по спине.

«Какие же они здесь наивные, как дети! – подумала она. – Жестокие и злые дети. Они просто не понимают, что они говорят, к чему призывают».

Ей, прошедшей все прелести нового коммунистического рая, казалось, что она мудрее этих людей на целую жизнь. Даже свекрови, даже трудяги Женьки, даже добрейшей тети Маши.

А вот с Джейн ей было интересно. Она умела ценить и уважать людей. Может, потому, что многое в жизни пережила.

Еще молоденькой семнадцатилетней медсестрой она попала в Афганистан. И там, в полевом госпитале моджахедов, угораздило ее влюбиться в пленного советского лейтенанта с Рязанщины. Его убили при попытке к бегству. Но с той поры у нее осталась странная, многим на ее родине не понятная, привязанность к русским.

Потом были и Индонезия, и Босния, и Камбоджа, и даже Чечня. На своем веку Джейн повидала столько крови и страданий, в ней было столько мудрости и сочувствия к людям, что этих ее качеств с лихвой хватило бы на десяток жизней.

«Интересно, у нее что-нибудь было с Георгием, или это на самом деле только брак по расчету?» – подумала Наталья.

Но тут же отогнала прочь эту бабскую мыслишку. Сейчас надо думать, как ребят довезти до безопасного места и пристроить, а не об этом.

В том, что Павлодар – это пороховая бочка, она не сомневалась. Приближение войны здесь чувствовалось во всем. Бюджетных служащих периодически вывозили на субботники за город. Чем они там занимались, говорить было не принято, но все в Павлодаре знали, что они роют окопы и траншеи. С каждым днем в город прибывали все новые и новые подразделения союзников Казахстана. Расквартировался турецкий мотопехотный полк. Укреплялась германская артиллерийская бригада. А на днях в областном центре ожидали прибытие мотопехотной дивизии США.

В то же время многие из живущих в городе русских с нетерпением ждали прихода российских войск как освободителей. По городу шныряли стайки парней в просторных куртках, под которыми явно проглядывались железные пруты или другое, более серьезное оружие.

– Ма-ма! Смотри! Это арабы? Да? – отвлек ее от невеселых мыслей сын, показывающий на группу стоящих возле автобусной остановки людей, из-под армейских меховых шапок которых свисала распущенная чалма.

– Да. Похожи на арабов, – согласилась Наталья.

– А почему они с автоматами? С кем они собираются воевать? – продолжал свои расспросы Алеша.

– Не задавай глупых вопросов! – вспылила вдруг мать. – Лучше бы ты остался дома!

– А вот и дом тети Джейн, – радостно заметил Алексей. – Мы уже пришли.

Миссия Красного Креста разместилась в бывшем Дворце бракосочетаний. До него ходу от дома тети Маши было минут пятнадцать, не больше. Поэтому Наталья, добираясь сюда, практически не пользовалась муниципальным транспортом.

– Наташа! Алеша! Как хорошо, что вы пришли! – забавно прошепелявила Джейн.

Она хорошо знала русский язык, но произношение выдавало в ней иностранку.

– Сейчас будем пить чай. У меня есть настоящий английский чай. Вы такого давно не пробовали, – предложила Джейн.

– Неправда. В Англии чай не растет, – блеснул своей эрудицией вундеркинд.

– Зато его там очень качественно перерабатывают, Алеша, – заметила австралийка. – Ты же любишь качественные продукты?

– Угу, – пробормотал Кузнецов-младший.

Сегодня в миссии, как и у всех в Казахстане, был нерабочий день (мусульманская страна в полном составе без каких-либо комплексов дружно праздновала православное Рождество, праздник есть праздник), но Джейн все равно пришла в контору. Из колледжа, куда она хотела пристроить девчонок, должны были прислать по факсу вызов для них. С этим факсом она завтра поедет в Астану, в австралийское консульство.

– Я просто хотела узнать, нет ли каких-нибудь новостей для девочек и от Георгия, – робко спросила Наталья.

Джейн разливала по чашкам кипяток из электрического чайника, при упоминании русского имени Смита ее рука дернулась, и дымящаяся вода залила салфетки на столике.

– Что с ним? – вырвалось у Натальи.

– Алеша, ты не хочешь посмотреть заграничные журналы? – спросила Джейн мальчика. – Там есть и про машины, – она указала рукой на дверь в соседнюю комнату. – Ты почитай там, а мы с твоей мамой здесь посплетничаем. Хорошо?

– O'key. Только недолго. А то мне станет скучно, – согласился малыш.

Когда за ним закрылась дверь, Джейн нажала пульт дистанционного управления, и зажегся экран телевизора. У нее, одной из немногих в Павлодаре, была выведена на крышу дома спутниковая антенна, поэтому она могла смотреть передачи практически всех телекомпаний мира.

– Это CNN. Круглосуточные новости, – пояснила Джейн. – Повторяются каждые полчаса.

Австралийка замолчала, и обе женщины стали смотреть на телеэкран. Наталья плохо разбирала беглую английскую речь, но даже она поняла, когда показали ее родной город, о чем идет речь.

Вот омоновцы в масках выводят из какого-то ангара задержанного, заломив ему руки за спину. Затем один из них поднимает за волосы его голову, чтобы оператор мог показать лицо задержанного. Оно все в кровоподтеках и синяках. Но Наталья узнает этого человека. Это Андрей Крутоложин. Затем показывают серое мрачное здание Обского управления КГБ, построенное еще при Сталине. И вдруг широко, во весь экран, – фотография Георгия. Официальное фото. Ее муж в костюме и при галстуке, очень важный. Диктор о чем-то говорит быстро-быстро, что Наталья не успевает вдуматься в смысл его слов. Затем начинается новый сюжет. О наводнении в Бразилии.

– Что это, Джейн? Объясни, пожалуйста. При чем здесь Обский химический комбинат и мой муж? – недоуменно спрашивает она у иностранки.

– Российские власти дали в мировые средства массовой информации сообщение следующего содержания, – неторопливо, пытаясь ничего не перепутать, объясняет ей миссис Смит-О'Нил. – Силами отряда особого назначения обезврежены террористы, в течение недели удерживавшие хранилище ядерных отходов на крупнейшем в мире атомном производстве. Они шантажировали правительство, пытаясь заставить его выпустить из тюрем их сообщников. В противном случае грозили взорвать хранилище. Если бы это произошло, то случилась бы катастрофа планетарного масштаба. Но российским спецслужбам удалось ее предотвратить и раскрыть заговор. Как установило следствие, в нем принимал участие и гражданин Австралии Джордж Смит, выдававший себя за бизнесмена. Но на самом деле он являлся, как утверждают русские, агентом ЦРУ. Смит задержан и ожидает следствия.

– Но это же явная ложь! Фальсификация! – вскрикнула Наталья. – Георгия просто подставили!

– Успокойся. Пожалуйста, успокойся. Не надо так кричать, а то мальчик услышит.

– Но мы же не можем его там оставить. Его надо выручать. Иначе его убьют.

– Я уже позвонила в наше консульство в Москве. Консул пообещал, что завтра он лично вручит официальную ноту протеста о незаконном задержании гражданина Австралии председателю российского правительства. И премьер-министр Камбоджи должен был позвонить в российский Комитет внешней торговли и пригрозить, что прервет всякое деловое сотрудничество с Россией, если Джордж не будет освобожден в ближайшее время.

– Я знаю, что делать, – решительным голосом произнесла Наталья. – Я соберу пресс-конференцию и объявлю на весь мир, что вся семейка их нынешнего генерального секретаря больна СПИДом. Авось одумаются.

– А у тебя есть доказательства? – спросила Джейн.

– Да. Положительный анализ крови его дочери.

– Серьезная информация. Но я бы, прежде чем ей воспользоваться, подумала вначале о последствиях. Как это отразится на Джордже? Не повредит ли это ему и вам с Алешей? – произнесла мудрая австралийка. – Сейчас Селин в России – царь и бог. Эта новость, переданная по всем телеканалам, только разозлит его, но никак ему не навредит. Я бы для начала направила ему конфиденциальное письмо с просьбой соблюдать законность по отношению к Джорджу, а иначе мы будем вынуждены обнародовать нелицеприятные для него факты.

– Который сейчас час? – спросила она Наталью, затем, бросив взгляд на висевшие на стене часы, сама же ответила на свой вопрос. – Почти шесть. Давай включим российское телевидение. Может быть, русские скажут что-нибудь новенькое.

По экрану вначале пробежали дергающиеся полосы. Затем изображение стало четким, и из динамиков телеприемника раздались традиционные позывные программы «Время».

Престарелая дикторша загробным голосом произнесла:

– Светлый праздник Рождества Христова в нашей стране омрачен трагедией. Сегодня утром в пять часов десять минут по московскому времени пассажирский самолет ТУ‑154, выполнявший рейс «Обск – Москва», взорвался в воздухе. Все восемьдесят шесть пассажиров, находившиеся на борту этого лайнера, погибли. В их числе генерал-губернатор Обской области…, секретарь Обского областного комитета ФНС Константин Евгеньевич Веселый, а также его супруга Татьяна Юрьевна, дочь нашего горячо любимого генерального секретаря Юрия Ивановича Селина. Комитет по телевидению и радиовещанию приносит глубочайшие соболезнования товарищу Селину по поводу постигшего его горя. Ответственность за взрыв пассажирского лайнера взяла на себя террористическая организация «Союз освобождения России». Эти отщепенцы еще осмеливаются требовать от нашего правительства освобождения из тюрьмы обвиняемых по делу о попытке взрыва на Обском химическом комбинате: главаря бандитской группировки Крутоложина и его подстрекателя из‑за рубежа, агента ЦРУ Джорджа Смита. В противном случае сообщники бандитов грозятся продолжить масштабные диверсии. В ответ на наглую бандитскую выходку, повлекшую за собой значительные человеческие жертвы, генеральный секретарь Фронта национального спасения Юрий Иванович Селин заявил…

В этот момент камера показала осунувшееся, изможденное лицо российского правителя, который дрожащим от волнения голосом сказал:

– Западные спецслужбы, воинствующие круги империалистических государств, рвущиеся к мировому господству, пытались лишить нашу страну ее надежного ядерного щита. Хотели взорвать наш гигант, наш страж мира – Обский химический комбинат. Но у них ничего не вышло. И тогда, озверев от собственной беспомощности, они нанесли нам другой коварный удар.

Селин сделал паузу. Сглотнув слюну, он продолжил:

– В этой трагедии я понес личную утрату. Погибла моя единственная дочь, ее муж и не родившийся их ребенок. Мой внук. Но я, стиснув зубы, отвечу всем врагам России: мы никогда не спасуем перед их угрозами. Пусть не надеются. На каждый их удар мы ответим еще более сильным, более мощным, более яростным ударом. Пусть трепещут. Час возмездия близок!

Увлекшись просмотром новостей, женщины не заметили, как включился факс. Из него стала выползать длинная бумажная лента с текстом на английском языке. Это было согласие руководства одного из сиднейских колледжей принять на учебу мисс Светлану и мисс Валентину Самохваловых, а также мисс Людмилу Крутоложину.

14. Голгофа

Вчера был суд. Но его осужденные помнили смутно. Перед процессом каждому из них вкололи изрядную дозу наркотиков, чтобы они вели себя, как положено, и не сболтнули лишнего. Хотя слушание было закрытым, организаторы фарса решили все же перестраховаться.

Приговор суда – смертную казнь через повешение – террорист и шпион встретили с идиотскими улыбочками. Чтобы на их лицах появилось столь нужное для газеты «Правда» чувство раскаяния, конвоирам пришлось дать каждому из них кулаком в живот, и лишь тогда фотографу удалось поймать подходящий кадр.

После судилища их снова привезли в специальный изолятор КГБ. Но на этот раз поместили не в карцер и не в госпиталь, где благодаря стараниям Веселого провел последние дни Кузнецов и заметно подлечился, а в просторную побеленную известью камеру, в которой было даже небольшое зарешеченное окно, две кровати с настоящими простынями, стол, два привинченных к полу табурета, клозет и умывальник.

Георгий пришел в себя лишь поздним вечером. Состояние эйфории и вселенского пофигизма улетучилось, и сейчас его сменил животный, проникающий в каждую клетку мозга страх. Физической боли он практически не ощущал, лишь ныла сломанная в лодыжке левая нога, которую тюремный хирург, не тратясь на гипс, просто стянул шинами. Он повернул лежащую на подушке голову в сторону тлеющего ночника и увидел, что за столом сидит какой-то человек и что-то ест из миски. Австралиец нащупал стоявший у изголовья костыль, поднял его и швырнул в сторону этого чавкающего привидения.

– Ты чего разбуянился? – услышал он в ответ знакомый голос. – Лучше встань и поешь. У нас сегодня нормальный ужин. Картошка с настоящим мясом.

– Андрей? Крутоложин? Ты? – не веря своим ушам и глазам, произнес Кузнецов. – Откуда ты взялся?

– Как откуда? – в свою очередь удивился Крутой. – Ну ты даешь, паря. Мы же с тобой по одному делу проходим. И, как я понял, тебя и меня уже приговорили к исключительной мере. Уж больно мне это место напоминает камеру смертников.

– Да? – переспросил Георгий, вдумываясь в смысл сказанного товарищем, а затем вдруг добавил с явным облегчением. – Ну и ладно. Хоть закончится весь этот ужас. Я очень устал. Какое сегодня число?

– Восемнадцатое или девятнадцатое, – ответил Андрей. – Я сам уже потерял счет дням от той гадости, которой они нас колют. Хотя, постой-постой. Я что-то такое слышал, что нас казнят в воскресенье. Чтобы больше народу собралось поглазеть. Значит, сегодня суббота – восемнадцатое января.

– Это хорошо, – вымолвил Георгий.

– Что хорошо? Что нас казнят? – удивлено спросил его Крутой.

– Что это произойдет в Крещение. Есть такое поверье, что люди, умирающие в церковные праздники, неизменно попадают в рай. Бог им прощает все их земные грехи в эти дни. Так что нам, можно сказать, повезло.

– Ты брось готовиться к встрече с Богом. Давай лучше подумаем, как нам это дело отложить на неопределенный срок. Я еще на тот свет не собираюсь. Мне еще кое с кем рассчитаться нужно. Без этого мне любой рай адом покажется, – возразил неунывающий Андрей.

– Ты имеешь в виду Костю Веселого? Прости его, Андрей. Его жизнь еще накажет.

Крутой удивлено посмотрел на сокамерника и ответил:

– У тебя точно, старик, крыша поехала. Я про других говорю, которые накололи меня, как мальчишку. Веселый уже давно в преисподней жарится на сковородке. Он же был в том самолете, который якобы борцы за наше освобождение взорвали. Нам же и это в вину ставят. Неужели ты ничего не помнишь?

Кузнецов отрицательно покачал головой.

– Я, видать, точно от их наркоты умом двинулся? Значит, говоришь, Костя погиб. Тогда мне точно спасения ждать неоткуда. Последняя моя надежда была на него. «Я умру в крещенские морозы» – писал Николай Рубцов. Андрей, а ты боишься смерти?

Крутоложин выплюнул косточку от компота и сказал:

– Я стараюсь об этом не думать. И ты бы лучше пораскинул мозгами, как нам уцелеть. У тебя же всегда была голова светлая.

– А я, сам не знаю почему, перестал в последнее время ее бояться. Ты знаешь, на Корсике вообще считают, что Земля – это планета мертвых, а мы, живые, на ней только временно. Когда Наталья рожала Алешку, я присутствовал при родах. Я стоял у изголовья и в принципе ничего конкретного не видел, как дети появляются на свет. Все, ребенок уже вышел, акушерка перерезала пуповину, запеленала новорожденного и подала его мне. А потом циничная врачиха, что перед родами твердила мне, что все мужики слабонервные, многие даже в обморок падают в родильном отделении, возьми и брякни, мол, нам надо швы наложить, не могли бы вы подуть ТУДА, молодой человек. Я и подул сдуру. Только вначале мне пришлось ТУДА посмотреть. Ты знаешь, Андрей, моему взору открылась настоящая бездна. Бездонная, черная яма. И тогда я понял, что мы приходим в этот мир из бездны и уходим в бездну.

– А как нас казнят? – после некоторой паузы спросил он Андрея.

– В приговоре что-то было про повешение, – напряг свою память Крутой.

Кузнецов как-то странно улыбнулся и процитировал Вийона:

– Я – Франсуа, чему не рад.

Увы, ждет смерть злодея.

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

– Пожалуйста, перестань паясничать, – попросил товарища Андрей.

Но Жоржа уже понесло. Он оседлал своего любимого поэтического конька и, похоже, не собирался с него слезать. Крутоложин знал эту его слабость, поэтому не стал больше ему ничего говорить, а закурил и задумался о чем-то своем, пока чтец изливал душу.

– Когда мне стукнуло тридцать четыре года, я в день своего рождения написал последнее в своей

жизни стихотворение. Оно небольшое. Пожалуйста, послушай:

Я пережил уже Христа

В скупой земной юдоли.

А результат? Душа пуста.

И есть ли в ней остаток воли,

Чтоб превозмочь презрение ума,

Усталость чувств, болезни, лень?

Что впереди? Тюрьма? Сума?

Или на лбу – мишень?

Мой Бог! Я буду жить,

Как ты мне предписал.

И путь до финиша пройду,

Как бы ни устал.

А в свой последний миг я улыбнусь,

Тебя благодаря.

За все: добро и зло,

Что оставляю я.

Крутоложин невольно отвлекся от своих мыслей и стал вслушиваться в смысл стихов, а когда Георгий закончил читать, он потянулся и произнес:

– Про тюрьму ты угадал, а вот насчет мишени – нет. Не будут на тебя пулю тратить, а вздернут, как паршивую кошку, на суку, вот и весь сказ. Поел бы лучше. Завтра нам силы еще пригодятся. Правда, неплохо приготовлено.

– Спасибо. Но у меня совсем нет аппетита. Съешь мою порцию, если хочешь, – ответил Кузнецов с кровати.

– Андрей, а ты никогда не задавался вопросом: был ли у нас шанс не допустить такого развития событий? – спросил он доедавшего вторую тарелку жаркого Крутоложина и, не дождавшись ответа, уточнил свой вопрос: – Я вот думаю, а что было бы, если бы все бизнесмены, более или менее разбогатевшие, платили бы все налоги. Ну, вместо трех лет на строительство элитных квартир, загородных домов, приобретение хороших импортных машин мы бы потратили вдвое или втрое больше. Пусть десять лет. Может быть, тогда удалось бы избежать этого ужасного, жестокого хаоса, в который скатилась в итоге Россия.

Крутой прожевал пищу, обтер рукавом тельняшки жирные губы и сказал:

– Что-то я тебя понять не могу. То ты с каким-то непонятным фатальным смирением принимаешь свою личную судьбу, а то для страны в целом рассматриваешь какие-то варианты. Не было, я тебе скажу, никаких у нас вариантов. Случилось то, что должно было случиться. Если бы ты платил все налоги, то был бы большим дураком, а чиновники как брали бы взятки, так и продолжали бы их брать, народ как воровал, так и продолжал бы воровать. Это же наша национальная традиция. Воровство. Стащить то, что плохо лежит, – долг любого русского человека. И только размеры воровства различаются в зависимости от интеллекта, образования, наглости, места в государственной иерархии. Один ворует комбикорм с фермы, а другой – миллионы долларов из бюджета. Вот и вся разница. Думаешь, коммунисты перестали воровать. Не тут-то было! Они просто террором запугали весь остальной народ, а сами без какой-либо конкуренции и давки набили себе мошну до отказа.

И чтобы как-то отвлечь друга от могильной тематики, Крутоложин рассказал ему одну историю.

– У меня под Кемеровом живет один знакомый. Урка законченный, клеймо ставить некуда. И вот как-то однажды встречаю его перед гостиницей «Кузбасс», он идет весь из себя такой деловой, в модной курточке. В общем, видно, что парень в порядке. Я у него спрашиваю: «Шурыга, а чем ты сейчас занимаешься?» А он мне в ответ: все, мол, путем, с воровством завязал, я теперь налоги закрываю. Мне стало интересно, как это выглядит? С одной стороны, вроде Шурыга, у которого все образование-то – пятнадцать лет отсидки, а с другой стороны, бизнес. Вещи вообще не совместные. А дело это происходило в конце девяностых годов, когда в Кузбассе губернатором стал коммунист, и принялся он всерьез наводить порядок. Везде на оживленных трассах Кемеровской области на постах ГАИ поставили так называемые налоговые посты. Круглосуточно вместе с гаишниками вели дежурство налоговые полицейские, останавливали все грузовые машины, проверяли документы на груз. И если вдруг оказывалось, что товар предназначался, либо отправлялся фирмой, у которой была задолженность по налогам, он тут же арестовывался в доход бюджета. Что предложил Шурыга? Он откуда-то узнавал про долги по налогам, приходил в фирму и предлагал избавить ее от проблем, допустим, всего за половину налогового платежа. Конечно, его предложение принималось на ура. Дальше он брал на реализацию какой-нибудь неликвидный товар. Например, телогрейки. В счете-фактуре на них указывалась какая-нибудь заоблачная цена. Грузил их на свою «газельку» и ехал через пост ГАИ. Бдительные налоговые полицейские, конечно, его тормозили, изымали товар. А ему-то только того и надо было. Основанием для оценки конфискованного имущества становилась счет-фактура. Довольный Шурыга потом шел к директору фирмы и получал пятьдесят процентов от своего налогового освобождения наличными.

– Ой, умора! Ой, не могу! – залился хохотом Кузнецов, схватившись за живот. – Вот это да! Вот это налоговое освобождение по-кузбасски!

– Но и это еще не вся история! – продолжал Крутой. – Самая главная ее пикантность заключалась в том, что ездил-то Шурыга все это время на ворованной «газели». А гаишники всякий раз сочувствовали парню, который попадал на такие бабки! Им и в голову не приходило проверить документы на машину. Жалко ведь человека!

Австралиец все хохотал и хохотал. И не мог остановиться.

– Вот так, дружище, наш народ платит в казну. А ты еще говоришь про какие-то налоги. Давай лучше спать, мыслитель. У нас с тобой завтра тяжелый день. Не мешает выспаться.

На площади Революции всю ночь визжали бензопилы и стучали топоры. В самом центре Обска, где некогда возвышался белоснежный красавец – Троицкий собор, уменьшенная копия храма Христа-Спасителя, который безбожники-большевики так же взорвали, а потом на этом самом месте установили трибуну со своим новым идолом, показывающим путь в светлое будущее, и проводили демонстрации трудящихся по революционным праздникам, сейчас сооружали виселицу.

Под утро стройка была закончена. Новый начальник управления внутренних дел лично приехал в семь часов принять работу. И остался доволен. Виселица неплохо вписалась в архитектурный ансамбль главной площади города. Она была такая массивная, добротная, что, казалось, олицетворяла собой всю незыблемость и строгость новой власти. Это тебе не какие-то там расстрелы по оврагам, это торжество законности и правосудия.

Потом приехали телевизионщики. Они привычно, как раньше во время демонстраций и митингов, расположили свои камеры и юпитеры, чтобы телезрителям было хорошо видно все происходящее на эшафоте.

В начале десятого к площади стал стекаться народ. И хотя казнь была назначена на одиннадцать часов, предусмотрительные граждане старались прийти пораньше, чтобы занять лучшие места. Было морозно, градусов за тридцать. Но никто из зевак, несмотря на холод, не покидал площадь, люди пританцовывали на месте, а наиболее запасливые согревались тут же заранее припасенной водочкой. Народ все прибывал и прибывал. Многие приходили с детьми, как на народное гуляние. Девушки строили глазки стоящим в оцеплении солдатикам. Те, в свою очередь, пока не видел офицер, заигрывали с девчонками, отпуская в их адрес сальные шуточки. На площади царила атмосфера всеобщего оживления и приподнятости.

Виновников торжества разбудили в восемь часов. Выдали свежую одежду: длинные белые рубахи со свисающими почти до пола рукавами и темные наглаженные брюки. Бывшему спортсмену Крутоложину это обмундирование пришлось впору, но австралийцу брюки оказались малы. Натянуть их мешали наложенные на левой ноге шины. Пришлось Георгию остаться в своих прежних штанах, но рубаху тюремщики заставили его надеть. Затем пришел парикмахер и предложил побрить приговоренных к казни. Самим им бритвенные принадлежности начальство изолятора не доверило, опасаясь самоубийства. Но Крутой не стал бриться, сославшись на то, что уже привык к бороде, и ему ее будет сильно не хватать. А Кузнецов побрился. Затем им принесли плотный завтрак. Яичницу с ветчиной, хлеб с маслом и настоящий, крепкий чай. А на десерт подали по стакану крепленого вина. Потом пришел священник – исповедовать грешников. Георгий ненадолго удалился с батюшкой в соседнюю камеру, а Крутой от исповеди отказался.

Затем на них надели наручники, вывели во двор управления внутренних дел и посадили в уазик с зарешеченными окнами. Все это время Андрей поддерживал ковыляющего на костылях друга, чтобы тот не упал. Крутой осмотрелся по сторонам, оценил обстановку и тяжело вздохнул. В салоне автомобиля кроме них сидели два конвоира, один с автоматом Калашникова, другой с пистолетом. Процессию возглавлял бронетранспортер. Затем следовал непосредственно «автозак», потом «Волга», полная чекистов, и замыкал колонну грузовик с брезентовым верхом, в кузове которого разместился взвод автоматчиков.

Вдруг впереди на повороте что-то громыхнуло. Через окошечко в водительскую кабину Крутоложин увидел, как из бронетранспортера повалил черный дым. Потом раздалась автоматная очередь, и высунувшийся из люка бэтээра офицер сполз обратно вниз. Дальше все произошло с молниеносной быстротой. Мгновенным взмахом сцепленных наручниками рук Крутой сдавил горло сержанта. Тот даже пикнуть не успел и выронил пистолет. Зато автоматчик среагировал на этот выпад. Еще один миг – и смертоносная очередь оборвет жизнь партизанского командира. Но взлетел вверх тяжелый костыль Кузнецова, и пули ушли вверх, разорвав крышу «автозака». Этой передышки Крутому хватило, чтобы придушить сержанта, и вот он уже навалился всем своим телом на автоматчика. Тот оказался крепким малым, увернулся от захвата, и вот он уже сверху противника. Но в этот самый момент ему на голову со всего размаха опустился другой костыль.

Распахнулась задняя дверь уазика, но в руках у Андрея уже пистолет. Просто так он им теперь не сдастся. Но он успел удержать свой палец на спусковом крючке. Это же Витька! Витька Зимин! Сын их полка!

– Быстрее, командир! Уходим! – поторапливает он смертников.

За ним горит подбитая из гранатомета «Волга», но из грузовика уже выскакивают автоматчики.

Крутой спрыгнул с машины и посмотрел на австралийца. Георгий показал пальцем на ногу, затем – на костыли. Друзья поняли друг друга без слов. Крутоложин протянул ему автомат, добытый у охранника, и прокричал на прощанье:

– В бою умирать легче!

Кузнецов даже не успел ответить счастливчику, как тот уже испарился. Лишь со стороны тротуара слышны одиночные пистолетные выстрелы и короткие очереди из «Калашникова». Георгий поднял еще сохранивший тепло солдатских рук «АК‑74» и прицелился в раскрытый дверной проем. Первым ему на мушку попал молоденький рыженький солдатик, бегущий прямо навстречу. Он забавно размахивал автоматом, как в кино. Его веснушчатое лицо раскраснелось на морозе от быстрого бега. Кузнецову стоит только нажать на курок, и не станет этого мальчишки.

– Нет. Не могу, – говорит себе вслух австралиец и опускает оружие на железный пол фургона.

И прямо ему в лицо обрушивается удар прикладом. Рыженький солдатик торжествует. Он обезвредил вооруженного бандита.

Отстреливаясь, матерый лесной волк Крутой и сын полка через дворы университетских общежитий отходят к трамвайной линии. Слышится грохот приближающегося трамвая. Преследователи уже близко. Их не меньше роты.

– Ты в детстве никогда не катался на трамвайной колбасе? – спрашивает командир.

– Нет, – Витька отрицательно машет головой. – Но видел, как пацаны ездили.

– Тогда учись. Давай за мной, – кричит Крутой, бросаясь наперерез грохочущей махине.

Андрей, как заправский хулиган, вскакивает на торчащий сзади трамвая металлический крюк. Поворачивается, протягивает руку бегущему следом Витьке. Но парень поскользнулся и упал. Трамвай взбирается на горку и исчезает за поворотом. Молодой партизан пытается подняться с путей, но он, похоже, здорово ударился о рельсы. Витька встает, но на него уже направлено с десяток автоматных стволов.

– Вы кого привели? – орет что есть мочи на весь проспект имени Ленина капитан, ответственный за транспортировку преступников к месту казни. – Это разве Крутой? Я вас спрашиваю! Вы кого мне поймали? Какого-то пацана! А где этот оборотень?

Автоматчики стоят, виновато потупив глаза. Затем молоденький лейтенант тихо произносит:

– Этот пацан пятерых наших положил.

Рядом с ними останавливается черная «Волга». Из нее вываливается начальник управления внутренних дел и тоже первым делом вопрошает:

– Где Крутой?

Настала очередь капитана смущаться.

– Мы упустили его. Он уехал на трамвае.

– Что?!

Милицейскому генералу чертовски не хватает воздуха. Кажется, еще минута, и он задохнется от приступа астмы.

Затем начальник УВД, не стесняясь присутствия посторонних, садится прямо на снег и приговаривает:

– Что же вы натворили, ребятки? Здесь же Центральное телевидение. Мероприятие должно было транслироваться на всю страну. Лично генеральный секретарь следит за ним. Нас же самих вместо Крутого вздернут на этой виселице. Ты меня понял, капитан?

Капитан стоит по стойке «смирно» ни живой ни мертвый. Наконец он не выдерживает пристального взгляда сидящего в сугробе генерала, выхватывает из кобуры пистолет, подскакивает к Витьке, стоящему с заломленными за спину руками и кричит:

– Все ты, сука! Пристрелю гада! Пристрелю, как собаку!

В это время генералу приходит в голову спасительная мысль:

– Мешок? У кого-нибудь есть мешок? Нахлобучьте ему на голову мешок, и вздернем его со шпионом вместо Крутого.

Георгий стоял на эшафоте, опираясь на костыль, и, щуря глаза от яркого солнца, смотрел на покачивающуюся из стороны в сторону петлю. Странно, но он не испытывал никакого страха перед смертью. Наоборот, у него было какое-то озорное, хулиганское настроение. При виде копошащейся под ним толпы ему хотелось выкрикнуть какой-нибудь мобилизующий революционный призыв, типа: «Да здравствует Фронт национального спасения – достойный преемник Коммунистической партии Советского Союза!» или «Слава российскому рабочему классу, колхозному крестьянству и передовой интеллигенции! Ура, товарищи!». А площадь бы ответила ему многократным «Ура!».

Но он этого не делал. А просто тихо стоял и улыбался.

Вдруг в одном месте кольцо зевак расступилось, и в образовавшийся проход автоматчики протолкнули человека с завязанным на голове мешком.

Когда несчастного затащили по ступенькам наверх и поставили перед второй петлей рядом с Кузнецовым, Георгий совершенно искренне посочувствовал ему:

– Жалко, что ты не ушел.

Человек, скрытый мешковиной, услышав дружескую речь, спросил:

– Это кто?

Австралиец еще больше удивился, не узнав голос своего товарища.

– Я – Кузнецов, Смит, австралийский и американский шпион. Твой коллега по несчастью.

– А я – Витька. Зимин Витька. А командир того… Ушел он от них, только они его и видели! – радостным голосом сообщил ему парень.

Георгий тяжело вздохнул:

– Бедный мальчик!

– Отставить разговорчики! – рявкнул капитан и поторопил читающего молитву священника. – Давайте, батюшка, скорее!

Офицер опасался, как бы не раскрылась подмена.

Поп закончил читать молитву. Двое солдат затянули петли на шеях несчастных.

Георгий в последний раз обвел взором толпу и вдруг почувствовал, что люди, жадно взирающие на него со всех сторон, ждут от него слова.

«Что им сказать?» – подумал Георгий.

И вдруг у него само вырвалось:

– Люди! Любите, берегите и уважайте друг друга!

Витька тоже понял, что настали последние мгновения жизни, и звучным мальчишеским голосом закричал:

– Да здравствует свобо…

Он не закончил фразу. Скамейка ушла из-под их ног.

Последнее, что ощутили они, была боль, страшная, ни на что до этого не похожая боль, уносящая их далеко от жизни.

«Киска!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты в Сиднее, а меня больше нет. Не переживай. Такая уж моя судьба. Жаль только, что мне так и не удалось пожить нормальной человеческой жизнью.

Уезжая в Россию, я дал себе зарок, что это мое последнее коммерческое предприятие. Заработаю еще немного денег, привезу вас сюда, и мы начнем просто жить. Не выживать, не бороться, не воевать каждый день, а просто жить. Купим небольшую ферму или маленький ресторанчик на горном перевале. Каждый день будем вставать с восходом солнца, уставать от простого физического труда, а по вечерам будем наслаждаться закатами и любить друг друга. Правда же, здорово?

А еще будем воспитывать сына. Чтобы из него вырос настоящий, свободный, человек.

Попытайся осуществить мою мечту. Пусть и без меня. В деньгах ты не должна испытывать недостатка.

Просто живите.

И будьте счастливы.

Твой Георгий».

Это письмо ей передал вместе с завещанием адвокат Джорджа, к которому они заехали вместе с Алешей и Джейн сразу после похорон. Георгия (вернее, его прах после кремации) похоронили на аккуратном ухоженном кладбище, где надгробия, как детские кубики, расставленные в строгом геометрическом порядке, белели на подстриженной ярко-зеленой травянистой лужайке. На похоронах было очень много народу. Приехал даже премьер-министр Камбоджи. Наталья держалась молодцом, и когда урну с прахом опустили в могилу, и когда засыпали ее землей, и когда разные люди с различным цветом кожи подходили к ней, прижимавшей к себе сына, и выражали на разных языках – английском и русском – свои соболезнования.

Но сейчас, после прочтения этого письма, до нее наконец-то дошел смысл случившегося. Сбылись самые мрачные ее опасения. Она оказалась одна с ребенком в незнакомой стране. И что самое плохое – обратного пути у нее не было.

Алеша бегал по парку и кормил с руки попугаев воздушной кукурузой. А Наталья из машины наблюдала за ним. Она включила магнитолу. Из мощных динамиков раздались удары шаманского бубна и зазвенел хрипловатый голос Аллы Пугачевой:

Серый, темно-серый свет.

Вечер, вечер за твоим окном.

Дверь запри. Тебя здесь нет.

Телефон отключи. Забудь о нем.

Завтра белый пароход

Уплывет.

Океан взревет.

Где-то – покрытый пеплом стол.

Берег твой. Твой атолл.

Где-то там – твой дом.

Где-то там – твоя любовь.

Не кончается сон.

Твой сон

Хмельной.

Австралиец!

Австралиец!

Австралиец!

Австралиец!

Барабаны больно ударяли по ее ушным перепонкам. Рефрен эхом отзывался в ее сердце. Это было последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Наталья упала на руль и разрыдалась.

Вернувшись вечером на свою виллу, она попросит слугу – пожилого китайца Ли – принести ей бумагу, ручку и конверты. Напишет два сопроводительных письма и вместе с расчетами и небольшими образцами лекарства от «нью-йоркского паралича» положит их в два конверта, запечатает их и подпишет. Один – в Международную ассоциацию «Врачи – против СПИДа», в Вашингтон, а другой – в Министерство здравоохранения Российской Федерации, в Москву. Там тоже люди. И они должны жить, а не умирать.

Эпилог

Ранним летним утром к зеркальной глади таежной протоки из чащи выйдет человек. Не обращая внимания на нудный писк комаров, он подцепит корягой только ему известный конец длинной нейлоновой сети и станет вытаскивать на берег большущих – с приличную сковороду – сверкающих в лучах восходящего солнышка язей и карасей. Рыбины будут биться в руках бородатого рыжего великана. Сеть будет запутываться в прибрежных водорослях, но человек этот – бывалый рыболов – и, не допустив никаких порывов, освободит свою снасть от длинных стеблей кувшинок. Где-то вдалеке ухнет летящая на дневной покой сова, однажды прокукует кукушка, селезень, взмахнув тяжелыми крыльями, как бомбардировщик, поднимется с поверхности пруда.

И над всем этим спокойным великолепием природы неожиданно вдалеке начнет подниматься и разрастется потом до самого неба сотворенный человеческим безумием ядерный гриб.

Рыбак бросит свою сеть, еще раз взглянет на зарево апокалипсиса, сплюнет зло на землю и произнесет сквозь зубы:

– Доигрались, козлы!

Затем повернется и снова уйдет обратно в таежную глушь.

Октябрь 1998 – март 1999

Content

Дмитрий Барчук
Новый старый год. Антиутопия

Часть первая День конституции

1. Первые впечатления

2. Утренние воспоминания. Ольга

3. Дневные воспоминания. Георгий

4. Встреча старых друзей

5. Семейные узы

Часть вторая Новый год

6. Родня пожаловала

7. Собратья по перу

8. Back in USSR

9. Карнавальная ночь

10. Любовь и смерть

Часть третья Крещение

11. За всё нужно платить

12. Царская милость

13. Шанс на спасение

14. Голгофа

Эпилог