Алиса Клевер

Запретный плод

Мы так привыкли притворяться друг перед другом, что начали притворяться перед самими собой.

Ларошфуко

При всем желании тигр не сможет избавиться от полос на шкуре.

Мы сами творцы своего безумия.

Грэм Грин

Это лето вдруг стало острым, как нож для разделки суши, оно причиняло боль и радостно улыбалось, глядя на мои слезы, но не отпускало от себя дальше, чем на расстояние в одно такси. И вот я сижу на заднем сиденье грохочущей, заполненной каким-то арабским шансоном машины, мое тело до сих пор помнит безумие прошедшей ночи, а на истерзанных губах еще ощущается прощальный поцелуй. Андре был таким усталым, когда прощался со мной, что даже не предложил проводить. Просто вызвал такси, как какой-то дешевой девочке по вызову, и это тоже болезненно резануло по моему эго. Вот чего я стою в его глазах. Ужасно то, что мне все равно. Единственное, что имеет значение – мы были вместе. Я улыбаюсь, как чокнутая, вспоминая его лицо, а тело тут же отзывается одобрением, и я почти заново переживаю оргазм – только от одной мысли об Андре.

Но чем дальше я уезжала от арабского квартала, тем тоньше становилась эта связь с Андре, рискуя разорваться совсем. Я даже испытала что-то вроде паники, осознав со всей ясностью, что вот оно – это утро, и серая предрассветная дымка, в которой я снова одна, и понятия не имею, что мне делать и как жить дальше. Даша, Даша, как ты попалась на этот крючок? Водитель посматривает на тебя с неодобрением, у него нет никаких вопросов, он прекрасно понимает, что делает девушка в его машине в такой ранний час. Приличные девушки остаются в постелях своих любовников до самого завтрака.

– Пожалуйста, выключите музыку, – прошу я, и таксист недовольно нажимает на кнопку приемника.

Франция – родина невмешательства, так говорит моя мама. Трудно даже представить себе, свидетелями чего тут становятся таксисты. Сколько таких девушек они развозят по адресам ранним утром или поздним вечером? А ты? Что заставило тебя покинуть безликий номер дешевой гостиницы, миссис Немуа? Ведь ты сама сказала, что тебе пора, и попросила вызвать такси. Почему? Думаешь, если ты смогла уехать от него, это что-то меняет? Он ведь не предложил тебе остаться, и кажется, был даже рад, что все так обернулось. Он сказал, что позвонит, а ты подумала, что будет лучше, если он больше никогда не появится в твоей жизни. Что же тогда заставляет тебя сейчас неосознанно шевелить губами, словно мучает жажда? Во рту несвежий привкус, зубы не чищены, и общее ощущение, будто свалилось тяжелое похмелье после пьяной ночи, проведенной за гранью возможного и приемлемого.

Как, оказывается, легко потерять себя, просто раздвинув ноги и отдавшись мужчине, одно присутствие которого пьянит, как сильнодействующий наркотик. Я бросала себя к его ногам, и теперь, глядя на сонные, пустые улицы Парижа, уже скучаю по Андре, как выброшенная на улицу собака. И, конечно же, не задумываясь, повторила бы все заново. Он стал мне совершенно необходим, и какая, в конце концов, разница, что думает обо мне водитель такси? Я ненавидела себя за эту физическую потребность в Андре. Когда-то я мечтала о любви, но теперь-то знаю, что настоящая любовь не оставляет в душе камня на камне. Я больна Андре, и лекарства от этого не существует. Я готова немедленно развернуть машину, умоляя водителя отвезти меня обратно, и останавливает только то, что я даже не знаю адреса, откуда уехала полчаса назад. В моей памяти остались отдельные куски пазла, которых недостаточно, чтобы собрать картинку целиком. Помню лишь огни домов напротив, распахнутые занавески и луну, тускнеющую на фоне просыпающегося утра. И еще магазин сладостей на углу. Когда я нахожусь в руках Андре, время останавливается. Банально, но факт. Машина времени. Я хочу его всей кожей.

– Ваш отель, мадемуазель, – голос таксиста вывел меня из ненормального, почти наркотического забытья. Все тело ломило после бурной ночи, язык не слушался, и привычный баланс был совершенно утрачен.

– Который час? – спросила я по-французски. Голос хрипел и ломался. Я вспомнила, как хохотала вместе с Андре, бесстыдная и голая, как просила его не останавливаться. Никогда.

– Уже почти шесть, – ответил таксист, окинув меня осуждающим взглядом. Я кивнула, пытаясь прикинуть, что меня ждет в отеле. Мама, наверное, спит, а Сережа бодрствует, ходит по номеру, жаждет возмездия. Я немного помедлила и добавила:

– А какой сегодня день недели?

Водитель нехорошо усмехнулся, посмотрев на меня, как на душевнобольную.

– Понедельник, – ответил он. – Восемнадцатое июля, и мы в Париже, мадемуазель. Что-нибудь еще?

– Нет, это все, – заявила я тоном надутой гусыни, пытаясь – безуспешно – поставить водителя на место. Он только осклабился еще сильнее и уехал, развернувшись так резко, что взвизгнули шины. Он переиграл меня, этот сын города любви, приехавший сюда из обезумевшего Египта или пиратствующего Сомали. Мне оставалось только вернуться в номер матери, пристыженной и не имеющей никакого хоть сколько-нибудь пристойного объяснения того, где меня носило весь вечер и всю ночь. Но мама спала, и, к счастью, объяснять ничего не пришлось.

Окно в номере было приоткрыто, и, когда я толкнула входную дверь, сквозняк немедленно подхватил тонкий тюль занавесок. В комнате было прохладно и немного сыро. Я аккуратно притворила дверь и закрыла окно, стараясь не шуметь. Затем села на диван, где еще вчера спал Сережа, оставленный мною бойфренд. Я сидела, не шевелясь, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку, на темный экран спящего телевизора. Сережи не было в номере, но это не удивило меня. Значит, он все-таки уехал. Нормальная реакция нормального парня, относящегося к себе с уважением. Сережа – тот, рядом с кем можно было спокойно жить, не ведая боли и страстей. Андре же – казино, где против твоей воли постоянно повышают ставки и рано или поздно отберут все. Не знаю, сколько я просидела так, бессмысленно таращась в пустой экран. Должно быть, долго, потому что у меня затекла нога. Из соседней комнаты послышался монотонный писк маминого будильника. Я вздрогнула и обернулась в сторону приоткрытой двери.

– Даша, ты там? Принеси мне, пожалуйста, воды, – донесся до меня ее голос.

Я налила воды из бутылки в идеально прозрачный стеклянный стакан и принесла ей. Мама сидела на кровати, растрепанная, заспанная, в шелковой ночной сорочке, явно более подходящей для юных девиц. Краешком глаза я заметила приоткрытый ящик тумбочки и использованный шприц, лежащий на белом блюдце.

– И, по-твоему, это нормально – бросить меня вот так, на обеде? – недовольно спросила мама, выпив почти полный стакан воды. Затем, проследив за моим взглядом, она резко захлопнула ящик, давая мне понять, что не надо совать нос, куда не следует. Витамины, как и было сказано. Но только на этот раз я почему-то не поверила.

– Что ты колешь себе, мама? Я не думала, что ты умеешь делать уколы.

– Даша! – Она посмотрела на меня с возмущением, больше похожим на растерянность. – Не говори со мной таким тоном. Где ты была вообще? Куда вы ушли?

– Прости, – пробормотала я, покраснев от воспоминаний о прошедшей ночи. – Все получилось как-то само собой. И потом, ты ведь была занята с этим своим продюсером. Какой-нибудь толк от него хоть будет?

– Ох, кто их разберет, этих французов? Не знаю, – покачала головой мама. – Слушай, ты скажи, пожалуйста, своему Сереже, чтобы он не бросал свои вещи в коридоре. Я вчера споткнулась о какую-то сумку и чуть не упала.

– Сереже? – переспросила я, вздрогнув, но мама, кажется, не заметила моего смятения. Она встала, сунула ноги в тапочки, потянулась, разминая затекшие за ночь мышцы, и взяла с кресла кружевной халатик. Затем принялась рыться в своей сумке, достав оттуда косметичку, какие-то баночки, тюбик с мазью и упаковку таблеток. Выдавив на ладонь пару белых колесиков, она закинула их в рот и запила остатками воды.

– Что ты стоишь? – спросила мама недовольно. – Вызови мне такси.

– Такси? – повторила я за ней как попугай, испугавшись, что на вызов явится тот же самый таксист, который только что привез меня сюда.

Мама вышла из спальни в общую зону нашего номера, а я осталась около кровати, продолжая думать о своем.

– Попроси их прислать машину как можно быстрее, – крикнула она из гостиной. А затем спросила как ни в чем не бывало: – Даша, а где Сережа?

– Сережа?

– Хватит повторять все, что я говорю! – Мама влетела в спальню, глаза ее горели от возмущения. – Что с тобой? Это все из-за твоего Сережи. Зачем он приехал? Чтобы отвлекать тебя? Ты что, не понимаешь, что это просто неприлично. Кроме того, вы уехали на всю ночь, даже не предупредив меня. Я волновалась.

– Извини, – пробормотала я, пытаясь наскоро собрать мысли в приемлемую конфигурацию. Мама и не думала волноваться, это она просто так сказала. Она спала, как дитя, и, получается, даже не знала, что я ушла из особняка с Андре, а вовсе не с Сережей. Я приложила ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть от удивления. Моя связь с Андре была столь очевидна для меня, что мне, наивной, казалось, будто об этом знают все. На самом же деле не знал никто. Мама-то уж точно.

– Извини! – передразнила меня она, раздраженно передернув плечами. – Ты вызвала наконец такси?

– Жду ответа, – пробормотала я, вслушиваясь в гудки на ресепшен.

Значит, мама считает, что мы ушли с обеда вместе с Сережей. Она что, не видела его после нашей ссоры? Что делал Сережа после того, как ударил меня по лицу? Значит, он просто вышел, покинув особняк Де Моро. Хорошо, что не устроил скандала. Нормальный парень.

– Мама, скажи, а ты сама во сколько уехала с обеда?

– И ты еще спрашиваешь меня об этом? После того, как вы меня там бросили? Хоть бы подошли, предупредили, в конце концов. Хорошо, что я могу сама о себе позаботиться. Нет, это совершенно неприемлемо. Думаешь, вы можете устраивать тут медовый месяц?

– Мы с Сережей поругались, – призналась я, но тут на ресепшен ответили. Усталый голос ночного портье спросил по-французски, что я желаю. Завтрак в номер? Нет? Такси? Сию минуту. Я повесила трубку и, обернувшись, вскрикнула от неожиданности, увидев перед собой маму с нанесенной на лицо белоснежной маской, которая стояла с неподвижным лицом, дабы не испортить нанесенный слой. Одними губами она сказала:

– Поругались? Ну что ж, не могу сказать, что мне очень жаль.

– Не надо, мам, – попросила я.

– Он никогда не подходил тебе. Ты только впустую тратила на него свое время. Значит, вы наконец расстались? Или, как всегда, поругались, чтобы потом снова помириться?

– Не думаю, – покачала я головой, и мама приложила ощутимые усилия, чтобы подавить довольную улыбку. – Он уехал. Кажется, на сей раз мы действительно расстались.

– Хвала небесам, – кивнула мама, тут же утратив интерес к этой теме. Ей нужно было спешить – сначала одеться, не смывая маску и не запачкав при этом воротник, потом смыть маску, не намочив одежду, после чего наложить крем и сделать прическу.

Такси пришло через двадцать минут, а она все еще была не готова, и только, уже стоя в дверях, обернулась, окинув меня внимательным взглядом:

– Но если вы поругались, где же ты была всю ночь? Неужели, чтобы порвать с мужчиной, потребовалось столько времени?

– Мам! – воскликнула я, не зная, что ответить. Шестое чувство подсказывало мне, что не стоит рассказывать об Андре. Никому. Чтобы потом не выслушивать советы, не видеть глаз, полных жалости и презрения – в тот момент, когда Андре меня бросит. В том, что он бросит меня рано или поздно, я нисколько не сомневалась.

– Даша, я не понимаю, где ты провела всю ночь?

– Нигде, – буркнула я, но мама истолковала мои слова по-своему.

– Ты что, переживаешь из-за этого своего Сережи? Нет, в самом деле? Он не стоит этого. К тому же просто неприлично бродить всю ночь по Парижу, ты что, не понимаешь? Могла бы переживать и в номере.

– Ни о чем я не переживала, – соврала я, отведя взгляд.

– Ты что, выпила? – вдруг спросила она, посмотрев на меня с подозрением. Я промолчала, предпочитая, чтобы мама так и подумала. Романтическая картинка. Мы поругались с Сережей, он улетел (и не обещал вернуться), а я, с разбитым сердцем или по крайней мере с сердцем, полным тихой грусти и стыда за чувство облегчения, что разорвала отношения, которыми давно тяготилась, отправилась в загул. Ночной Париж с его соблазнами, музыкой, танцами и алкоголем.

– Допустим, и что же? – спросила я с вызовом.

– Ну-ка дыхни, – потребовала мама, приняв свое случайное предположение за истину. Я ей не мешала. Просто сказала, что делать этого не собираюсь, ибо давно уже стала взрослой.

– Вот, значит, чем ты занимаешься в Париже, – обожгла меня укором мама. Но ожог не достиг цели. Значит, мама не знает об Андре. Никто не знает об Андре. Может быть, он мне приснился, став плодом извращенного воображения?

– Тебе пора ехать, – сказала я будничным тоном. – Такси ждет.

– Не терпится от меня отделаться? – фыркнула мама.

– Если хочешь, я поеду с тобой.

– В таком виде? – возмущенно всплеснула она руками. – Нет уж, Даша. Иди прими душ и ложись, проспись.

– Я не настолько много выпила, мама, – попыталась защититься я, но сцена в ее голове уже явно сложилась, и менять сценарий она не собиралась.

Она выплыла из номера, а я рухнула на диван, совершенно обессиленная. Достав из сумки телефон, взглянула на экран. Андре не звонил. Вероятно, он думает, что я уже сплю. Или и вовсе думать забыл обо мне. Это предположение вызвало немедленный спазм, стало трудно дышать. Останемся мы вместе или нет, мне все равно будет больно. Какая нелепость. Я задумалась на секунду, а затем набрала номер Сережи.

Прождала долго, слушая гудки, но мне так никто и не ответил.

* * *

Не знаю, сколько я проспала и можно ли было вообще назвать это жаркое, расхристанное беспамятство сном. Я забыла задернуть занавеси и закрыть окно, так что вскоре после того, как отключилась, комната наполнилась ярким солнечным светом и звуками суетливой улицы. Я слышала их, прячась от солнца под одеялом, но встать и закрыть окно не было никаких сил. Просто рухнула на кровать, даже не удосужившись раздеться или принять душ. Это было так не похоже на меня, с моей извечной заботой о здоровом образе жизни. Я бросила свое тело на кровать, как какой-то хлам, прикрывшись лишь простыней, и заснула с мыслью об Андре. Мир становился бесконечным, а воздух опьянял, если Андре был рядом. Я представляла себе его лицо, его губы, его взгляд – темно-медовый, с вызовом, без тени улыбки. Андре занимался любовью так, словно это было важнее жизни и смерти.

– Моя птица в клетке, – говорил он в моем сне. – Отчего ты не поешь? Отчего глаза твои полны слез? Разве не этого ты желала, моя чайка, летящая над водной лазурью? Не за этим ли ты пришла, когда стояла и смотрела на окна моего дома, моя девочка? Твое нежное тело принадлежит теперь мне, я заколдовал его, приговорил, связал, опутал, стреножил, и ты теперь не сможешь отнять его у меня. Отчего же ты не радуешься, ведь каждая птица мечтает, чтобы ее поймали?

– Я думала, что люблю волю, – отвечала я, и смутно знакомый, но неузнаваемый во сне образ растворялся, как дым. Теперь слышался только смех, он раздавался эхом, когда я обнаружила себя на ступенях музея современной живописи. Я видела окно и мужчину в белоснежной расстегнутой рубашке. Красивого, с ровным золотистым загаром, который возникает, если проводишь много времени на воздухе, под открытым солнцем. Я видела тугую, покрытую порослью темных волос грудь сквозь раскрытые полы рубашки, видела, как отлично сидят на нем темные брюки. Андре стоял и смотрел в мою сторону, но не на меня, а куда-то мимо, сквозь, задумчиво застегивая пуговицу на манжете. Я не знала, как снова попала сюда и как выбраться из лабиринта этого старинного здания, кричала и била кулаком по стеклу, но мужчина в доме напротив не слышал этого.

Я проснулась, чувствуя себя еще более измученной и больной. Эмоциональное перенапряжение. Нельзя думать о мужчине, об одном и том же мужчине, двадцать четыре часа в сутки во сне и наяву. Сев на кровати, я огляделась. Оказалось, меня разбудил звук телефона. Он не звонил, а вибрировал. Я отключила звук, когда вернулась в номер под утро. Потянувшись к прикроватному столику, я подтащила аппарат к себе, уверенная в том, что это Сережа. Нам все-таки следовало бы поговорить, даже если говорить совершенно не о чем. Мы прожили вместе почти два года – разве это можно просто забыть, сообщив об измене, как о чем-то не столь значимом? А именно так я и сделала, разве нет?

Но звонил не Сережа.

– Андре? – Увидев на экране его номер, я подпрыгнула на кровати, как от удара тока. Его голос был возмутительно спокоен.

– Выспалась, птичка моя? – спросил он, и я услышала, как стучат его пальцы по клавишам компьютера.

– Ты что, на работе? – Я прилагала титанические усилия к тому, чтобы голос звучал нейтрально. У меня почти получилось. Почти. Губы невольно растянулись в счастливую улыбку. Я расцветала, оживала в присутствии Андре, и ничего не могла с этим поделать.

– Кому-то же надо зарабатывать на хлеб насущный, – усмехнулся он. – Как ты себя чувствуешь, мармеладка?

– Сколько еще прозвищ ты придумаешь, лишь бы не называть меня по имени? – рассмеялась я. – Интересно, если скажу тебе, что прекрасно выспалась, отлично себя чувствую и как раз читала интересную статью в интернете, ты за меня порадуешься или огорчишься?

– Действительно, интересный вопрос, – отозвался Андре. Низкий голос, темный бархат. Я закрыла глаза, смакуя его, как первый глоток утреннего кофе. Андре не любит кофе, но я люблю Андре.

– Мне кажется, ты хотел бы, чтобы без тебя я умирала в тоске, а с твоим приходом оживала и тут же раздевалась, – сказала я преувеличенно обиженным тоном. Андре расхохотался, а я попыталась вообразить, как он сидит там, в тишине своего бесчувственного, стерильного кабинета и представляет меня голой.

– Нет, я вовсе не такой уж монстр, но я бы не возражал, если бы ты была одержима мною, как бывают одержимы нимфоманки. Чтобы ты хотела меня на завтрак, обед и ужин. Мы могли бы придумать что-нибудь интересное, – в его голосе послышались мечтательные нотки.

– К сожалению, нимфоманки, как правило, одержимы не мужчинами, а самим сексом. Если бы я была нимфоманкой, то прямо сейчас совокуплялась бы с каким-нибудь мужчиной. Может быть, даже не прерывая разговора с тобой, – промурлыкала я обманчиво нежно, и эффект был достигнут. Голос Андре заледенел так, что я даже поежилась.

– Ты не одна? – спросил он коротко, как будто отдавая команду.

– Я не одна, – подтвердила я, прекрасно понимая, что играю с огнем.

– Он вернулся, да? – спросил Андре после долгой паузы. – Я не сказал тебе, но я тут понял, что не хочу и не смогу тебя ни с кем делить.

– Ты это понял до или после того, как Сережа ударил меня по лицу – и из-за тебя, между прочим? – вспылила я. – Именно из-за того, что ты не желал меня ни с кем делить.

– Он там? – спросил Андре сухо и холодно. Так сухо и так холодно, что я немедленно сдалась, испугавшись настроить его против себя по-настоящему, хотя я и предпочла бы вести эту игру дальше.

– Я не знаю, где он. Тут, в номере, его нет. И с твоего бала он убежал, как самая настоящая Золушка. Ты его башмак, случайно, не обнаружил? – Я говорила раздраженно, против воли выдавая свое нервное состояние.

– Золушка-пьянчужка. Послушай, а что ты делаешь вечером? – Андре ясно дал понять, что не желает больше говорить про моего бойфренда. Бывшего бойфренда, если уж на то пошло. Андре, словно злой требовательный бог, нуждался в жертвоприношениях, и я, послушная его воле, уже принесла ему в жертву Сережу и собственное тело, но он явно желал большего.

– Не знаю, – ответила я зло. – Надо посмотреть в моем деловом расписании. Возможно, я занята.

– Так или иначе, но ты, кажется, забыла, что любое сказанное тобой слово может и будет использовано против тебя. Ты забываешь, с кем ты связалась, моя подруга. Так ты не хочешь увидеть меня вечером? – слова попадали в цель, как пули. Если я не увижу его в ближайшее время, то лягу на кровать и превращусь в увядшую лилию, но он не должен знать о том, насколько сильно я хочу его видеть.

– Возможно, я и не против увидеться. Раз ты обещаешь мне что-то интересное.

– За это не волнуйся, моя дорогая птица. Ты любишь летать, любишь острые ощущения, верно? – О, я пожалела о том, что сказала. Пожалела сто раз, но сказанного не воротишь. Что-то интересное?

– До знакомства с тобой я думала, что я люблю читать, завернувшись в плед, – хихикнула я. – Я ошибалась, о как я ошибалась!

– Я сейчас вышлю тебе адрес, будь там в девять вечера, ладно? А сейчас мне нужно идти работать.

– Бедненький папа Карло! – фыркнула я.

– Тебя встретит мой друг, его зовут Гильермо, – продолжил Андре. – Ты не будешь против, если к нашему полету присоединится Гильермо?

– Гильермо?! Какой еще Гильермо, зачем? – Я моментально испугалась, даже не сформулировав, чего именно. Того, что в сумасшедшую голову Андре запросто может прийти идея заняться любовью втроем, вот чего. Кто же я есть, если, допуская, что Андре способен на такой экстрим, продолжаю говорить с ним. – Да лучше повеситься. Нет уж, не надо мне никакого Гильермо.

– Вешаться не стоит. Тебе Гильермо обязательно понравится, я обещаю, – заявил Андре самым возмутительным тоном на свете. Двусмысленность слов только усиливалась фривольностью тона, и я не заметила, как прикусила губу от возмущения. Андре говорил так, словно предлагал не только нечто обыденное, но даже приятное – сродни приглашению на бал-маскарад.

– Ты издеваешься? – крикнула я, но Андре лишь рассмеялся в ответ.

– Гильермо – душка. Он отлично разбирается в одежде и девушках. А еще – в машинах. Он приятный собеседник. И красив к тому же. У него очень сильные руки.

– Послушай, Андре! – Я сделала глубокий вдох, чтобы дать самый резкий ответ на свете, но Андре уже отключился. Когда я, красная от ярости, перезвонила ему, абонент был недоступен. Словно издеваясь надо мной, телефон мигнул, и на экране отразилось сообщение – адрес, где мне следует ждать Гильермо. Очевидно, чтобы увидеть Андре, я должна явиться туда. Я застыла посреди гостиничного номера, не зная, что предпринять. Ведь нет ни единого шанса, что я пойду на встречу с каким-то Гильермо. Это что, наказание? Кара за намек, что я не одна в номере? Или он с самого начала планировал такой поворот? Решил вывести наши отношения на новый уровень падения?

Ну что ж, вот и все. Вот и кончилось мое французское приключение. В такое ты не затащишь меня, Андре. Я не могу… Не стану… Хотелось высказать все это ему в лицо, расколотить что-нибудь, закричать, дать ему пощечину, разрыдаться и умолять не подвергать меня таким испытаниям. Я чувствовала себя дешевкой, девушкой по вызову, дурной женщиной. Я заметалась по номеру, затем включила телевизор и попыталась сосредоточиться на том, что говорили ведущие. Кажется, они рассказывали про погоду, о том, что к нам идет мощный циклон, обещающий шторма и ураганы. Впрочем, оказалось, что речь шла вовсе не о Париже. Я не понимала ни слова и уговаривала себя, что смогу прекрасно обойтись без Андре.

Все это изначально было глупостью с моей стороны и дерзостью с его. Он ненормален. Красив, богат и ненормален. О, сколько книг написано о таких типах, и везде они становятся прекрасными принцами, изменяясь самым немыслимым образом и превращаясь из хищных тигров в домашних зайчиков. Сплошное обаяние и никаких проблем. Андре – сплошная ходячая проблема, и, кажется, пришло время ее решать. Я собралась с духом и составила план. Следует засесть за переводы, чтобы отвлечься. Толстая стопка невыполненной работы взывала к моей совести, я рисковала уже не только деньгами, но и самими работодателями. Меня могут уволить, и тогда не останется ничего, я сделаюсь нищей, буду сидеть одна в своей квартире в Бибиреве, вспоминая, как чуть было не оказалась замешана в групповушку с французом по имени Гильермо, который знает толк в девушках и разбирается в машинах. С сильными руками, мать его. Благоразумно заботясь о своем здоровье, своем будущем, своей жизни и сохранении рассудка, я засела за переводы, но вскоре снова отбросила их в сторону, не завершив и пары листов.

– Ты сошла с ума!

Я сказала это громко, вслух и, подойдя к зеркалу в ванной комнате, принялась себя рассматривать. Лицо сделалось бледным, и вся я как-то осунулась, похудела. Губы красные, я искусала их так, словно у меня невроз. Глаза блестят, как при температуре. Я смогу жить без Андре. Я сейчас просто ненормальная, меня надо связать и отправить в больницу, напичкав таблетками. Я способна на все и могу навредить себе. Я не хочу такой любви.

– Алло! – Я набрала номер одного нашего знакомого, с которым мы иногда по четвергам ходили играть в мафию. – Павлик? Это Даша.

– Дашка, привет! – радостно воскликнул Павлик. – Я тебя не узнал. Ты уже вернулась из своих Парижей?

– Нет, я еще здесь. Ты не знаешь, когда Сережа прилетел в Москву?

– А должен был? – удивился Павлик. – Он разве не с тобой?

– Со мной?

– Он ведь улетел к тебе из Хельсинки. Вы встретились?

– Да. Да, конечно. Просто мы тут поссорились, и он уехал. Не сказал, куда именно. Может, вернулся в Хельсинки долавливать свою рыбу? – предположила я, не желая погружать Павлика в излишние подробности. – Он тебе не звонил с просьбой встретить в аэропорту?

– Да я уже сто раз проклял, что купил квартиру на Сходне. Мало того, что эти ваши самолеты над нами летают каждые пять минут, так я еще и всех вас встречать должен? – возмутился Павлик. – Нет, вы вообще нормальные? Знаете, что каждый из вас говорит мне? Что, когда я буду возвращаться откуда-нибудь, он тоже меня встретит. Только, знаешь ли, я столько не летаю. А когда в прошлом году мне понадобилось в Домодедово, никто не согласился туда ехать. Потому что Домодедово, оказывается, далеко!

– Павлик, так ты его встретил или нет?

– Нет, конечно! – выдохнул Павлик. – А не кажется тебе, что проще всего позвонить ему самому? Или ты гордость включила?

– Гордость и предубеждение, – хмыкнула я.

Сережа, Сережа, я не должна была так поступать с тобой, вот только беда – я постоянно делаю именно то, чего делать ни в коем случае не следует. Я бросила телефон на стол и откинулась в кресле. Может быть, он просто взял такси? В конце концов, он был расстроен, мог прилететь ночным рейсом, не захотел беспокоить людей ночью. Все вышло спонтанно, не будить же их. В самом деле. Я набрала номер Сережи снова, но он опять не взял трубку. Я бы на его месте тоже не взяла. Я даже не знаю, что именно собираюсь ему сказать. Прощения попросить? Я не хочу вернуть его, просто зацепиться за него, как за константу, чтобы удержаться на краю пропасти. Ведь без него, без мамы, с одуревшим телом, предающим меня ежесекундно, мне не устоять. Я закрыла глаза. Спи, Даша, спи.

* * *

Проклиная себя, я стояла в указанном месте на бульваре Де Марешо, ожидая Гильермо, и сама не верила в это. Говорила себе – я здесь только для того, чтобы добраться до треклятого Андре и высказать ему, что есть границы, за которые переходить не собираюсь. Это не для меня. Вот только я не могла нащупать эти границы, как ни пыталась.

Гильермо был невысок, подвижен, словно мячик на резинке, и похож больше на итальянца, чем на француза. Он посмотрел на меня удивленно – бледное, растрепанное нечто с обветренными губами, в растянутой футболке, босоножках и простой хлопковой юбке, я явно не соответствовала его ожиданиям. Вот и отлично, подавитесь, месье. Впрочем, Гильермо своего недовольства никак не показал. Вопреки моим ожиданиям он не был отвратительным чудовищем, напротив, оказался вполне симпатичным парнем, такого же возраста, как Андре. Он старался мне понравиться, установить контакт и явно расстраивался из-за того, что я отвечала рублеными фразами и часто невпопад. Я была уверена, что возненавижу этого слизняка, как только увижу – хотя бы потому, что Андре уверял, будто Гильермо мне должен понравиться. Нет, он не понравился мне, но и не вызвал отвращения. Нормальный мужчина, никаких фривольностей, никаких пошлых намеков. Он вел себя, как человек, которого попросили встретить в аэропорту девушку друга – вежливая обходительность и ничего более. Французская версия Павлика. Словно Гильермо и не собирался заняться со мной сексом, ворвавшись в мою жизнь, следуя извращенным фантазиям Андре.

Конечно, Гильермо совсем не говорил по-русски, и в первые минуты я испытала нечто вроде языкового барьера, ибо до сих пор мне здесь не приходилось обсуждать на французском ничего серьезнее стоимости проезда в автобусе или качества колбасы. А Гильермо болтал без умолку, заваливая меня идиомами и непереводимыми оборотами с той самой минуты, как я появилась на бульваре.

Так или иначе, я вела себя отчужденно и враждебно. Это, должно быть, сильно удивляло Гильермо, ибо он был абсолютно уверен, что я нахожусь тут по собственной воле и, так сказать, с полным энтузиазмом. На деле же я была взвинчена до предела, проклинала Андре и свою собственную мягкотелость, не позволяющую позвонить матери, рассказать ей всю историю, а затем сесть в самолет до Москвы. О, как бы все упростилось, если бы между мною и Андре образовалась пропасть в две тысячи четыреста восемьдесят семь километров! Плюс километров двадцать-тридцать от аэропорта до Бибирева – спасительной гавани свихнувшейся девицы.

На бульваре было шумно и тесно, дорога забита машинами, тротуара не хватало на всех желающих, а еще велосипедисты, предпочитающие не лезть на скоростную магистраль, то и дело норовили врезаться в ни в чем не повинных людей. Я торчала здесь, как кость в горле, не замечая ни людей, ни велосипедистов, ни Гильермо, который вопреки всем надеждам явился как штык, подскочив ко мне, стоило только появиться на бульваре.

– Мадемуазель Даша́, – с ударением на последний слог обратился ко мне Гильермо, увлекая за собой в сторону, прочь от шумной улицы. – Это совершенно удивительный опыт, вы не пожалеете, уверен, это станет переживанием всей вашей жизни.

– Вовсе не убеждена, – буркнула я, совершенно шокированная как самим заявлением, так и тем, с какой уверенностью это было сказано, словно речь шла о посещении театра, а не о гнусном разврате. Гильермо добродушно улыбался, и его подвижное смуглое лицо излучало безопасность и доброжелательность. Я попыталась представить это лицо в момент, когда он приступит к воплощению в жизнь сего, м-м-м, незабываемого опыта. Неужели тут, в Париже, это является совершенно нормальным делом? Групповой секс? Нет уж, спасибо. И где, интересно, носит Андре? Надеюсь, он не собирается перезвонить и, как в глупом анекдоте, сообщить, чтобы мы начинали без него?

– Такая возможность, такая возможность! – восклицал Гильермо, вцепившись в мою ладонь. – Нас будут снимать на видео! Разве не здорово, будет профессиональная бригада! Я надеялся, конечно, но не знал наверняка. В последний момент все могло измениться. Кто-то мог отказаться.

– Например, я, – процедила я сквозь зубы, краснея от мысли, что Андре дал согласие – от моего имени в том числе – на что-то жуткое, да еще и под камерами профессиональной съемочной группы.

– Почему вы? – опешил Гильермо, даже приостановившись на мгновение. – Нет-нет, не огорчайте меня.

– Знаете что, вы уж извините, но если бы я захотела стать актрисой, то скорее уж послушалась бы маму, участвуя в различных передачах и кастингах. А быть актрисой в таком мероприятии – последнее, что пришло бы мне в голову. – Я старательно подбирала французские слова, пытаясь передать сарказм и возмущение, переполняющие меня.

О, да! Андре говорил, что ваша мать – великая актриса, русская Сара Бернар. Я не имел чести видеть ее работ…

– Учитывая ваши предпочтения в кинематографе, это неудивительно, – фыркнула я.

Между тем мы подошли к не слишком высокому зданию, занимающему весь угол квартала. Явный новодел. Зданию было не больше десяти лет, и его окна поблескивали зеркальным отсветом, характерным для стекол нового поколения.

У меня разнообразные вкусы, – возразил Гильермо. – Впрочем, я почти ничего не видел из русского кино. Разве что Андре заставил меня посмотреть какой-то длинный фильм вашего гениального Тараковского…

– Тарковского, – поправила его я.

– Да-да, Тарковского. Это было так странно, люди бесконечно ходили по каким-то помойкам. Впрочем, не могу не признать, что была в этом какая-то своеобразная атмосфера. Я не люблю смотреть фильмы с титрами, но голосового перевода на французский не было.

– Вы так давно знакомы с Андре? – спросила я, невольно оттягивая момент, когда мы зайдем в здание, казавшееся обычным пристанищем офисных «пиджаков» с их вечными мобильными телефонами в обеих руках.

– Мы учились вместе. То есть не совсем вместе – я не медик, знаете ли. Всегда боялся крови, никогда не мог понять, как можно взять и разрезать ножиком живого человека. Я заканчивал другой факультет, но того же университета.

– Совместная студенческая жизнь?

– Да-да, мы обедали в столовой, играли в теннис, даже на параплане катались. Андре боится высоты, это так смешно. Правда ведь, смешно, Даша́? Но он всегда лезет именно туда, где ему страшно. Ненавидит слабость.

– Не сомневаюсь, у вас было много совместных вечеринок. – Я произнесла это едко, как намек, злую, кусачую шутку, но наивный, как дитя, Гильермо только радостно заулыбался. Он не понимал, насколько больно мне было слушать об Андре, соприкасаться с его прошлым.

– Сколько ночей мы провели вместе, вы не представляете, Даша́! – улыбнулся он, открывая передо мной дверь. Меня бросило в жар, я просто отказывалась понимать подобное, мое сознание буксовало, как маленькая машинка в жидкой осенней грязи где-нибудь на трассе Пенза – Копейск. Колеса прокручивались, но машина не двигалась с места. Гильермо стоял и ждал, когда я последую за ним.

– А где Андре?

– Он подъедет, когда все будет готово. У нас еще много дел, – сказал он будничным тоном, словно речь шла о подготовке офисной вечеринки на Рождество.

– Я, пожалуй, тоже лучше подъеду, когда все будет готово. – И, развернувшись, я почти уже сделала шаг в обратную сторону, но Гильермо ловко ухватил меня за руку. Действительно, крепкая хватка – я едва не взвизгнула.

– Но ведь без вас это невозможно! – возмутился он так явно, что я едва не расхохоталась. Странно было слушать это, глядя на симпатичное, но совершенно чужое лицо мужчины, который воображает, что я последую за ним «готовиться». А Андре, видите ли, подъедет позже. И при этом в его глазах нет ни тени сомнений или хотя бы легкого неудобства. Он явно не ожидает от меня ни отказа, ни капризов. Интересно, за кого Андре меня принимает, если его друг ведет себя подобным образом? Его университетский друг.

– Значит, без меня невозможно? – поинтересовалась я, уже не сдерживая нервного смеха. – А почему, собственно? Попробуйте, может, получится?

– Андре очень хотел, чтобы вы были с нами, – нахмурился Гильермо. – Он сказал, что без вас и сам откажется. Я не понимаю, вы разве против? Почему? Я чем-то обидел вас?

– Обидел? – Я хохотала уже в голос. – Нет, Гильермо. Вы меня пока что ничем не обидели. Но ведь мы же еще и не начали? Так вы говорите, Андре откажется участвовать, если я не соглашусь?

– Ну, если уж говорить напрямую, – разозлился француз, – на вашу роль были и другие претендентки. Послушайте, Даша́, я не хочу сказать, что вам особенно повезло, но ведь в какой-то степени это так и есть. Конечно, то, что мы планируем, не совсем легально. Однако в данном конкретном случае…

– Не совсем легально? – Отсмеявшись, я подумала, что быть еще более шокированной уже, наверное, невозможно.

– Значит, не совсем? Ну что ж, безумству храбрых поем мы песню! – Это я сказала на русском, и Гильермо только беспомощно помотал головой. – Идемте, идемте.

И я решительно взялась за ручку двери. Из двух вариантов, имевшихся в моем распоряжении – уйти и навсегда забыть про Андре или остаться и возненавидеть его, – я выбрала второе. В первом случае мне было бы куда сложнее его забыть. Красивый сукин сын, развлекающийся так, что не остается никаких границ, никаких чувств, только битва бушующих гормонов, разрывающих тонкие оболочки душевного покоя и личной целостности. Я уже почти ненавидела Андре, но пока что, видимо, недостаточно, ибо видеть его хотела чуть больше, чем презирала это испорченное деньгами и вседозволенностью существо.

– Другое дело! – радостно осклабился Гильермо и последовал за мной внутрь. Он немедленно набрал чей-то номер, уточняя, в какой офис нам следует подняться, если это вообще можно назвать офисом. Я замирала, размышляя о том, куда попала, но успокаивала себя тем, что нахожусь во Франции, где никто не станет удерживать меня насильно, если я не захочу принимать в этом участие. А ведь я не захочу, верно? Может, конечно, это и станет «переживанием всей жизни», как обещал Гильермо, но честное слово, мне такие «переживания» совершенно ни к чему. Я шла как на автопилоте за погрузившимся в детали подготовительного процесса Гильермо, поглядывая на стоящих у лестничного парапета мужчин с бумажными стаканчиками кофе в руках. Они действительно провожают нас странными взглядами или мне это только кажется? Может быть, они хорошо осведомлены о той маленькой не слишком легальной эскападе, которая планируется в этом здании? Возможно, есть и другие участники? Что, если мне не дадут уйти?

Андре еще ни разу не сделал мне по-настоящему больно. Разве только тем, что обладал возмутительной властью надо мной, не имея о моих страданиях ни малейшего понятия. Я стала физически зависима от него, он был нужен мне, чтобы дожить до следующего дня, чтобы просто дышать, а ему всего лишь хочется повеселиться в обществе старого университетского друга. В какой-то научной программе я слышала, что безответная любовь действует сильнее, чем яд. Но это даже не есть любовь, у того, что я испытываю, должно быть, имеется другое название. Что-то из медицинского справочника.

– Мы прибыли, – дружелюбно кивнул мне Гильермо и подал руку. Я покорно последовала за ним из лифта, оставив всякое сопротивление там, внизу, около беззаботных служащих со стаканчиками кофе. До сих пор Андре всегда добивался того, чего хотел. Не желая делить меня с Сережей, он легко убрал его с дороги, это не стоило ему особого труда. Теперь он решил разделить меня с Гильермо. И бог знает, с кем еще. Что он придумает на этот раз во исполнение своей цели?

– Врата ада? – спросила я, стоя перед самой обычной дверью, впрочем, дорогой и оборудованной электронным замком. Гильермо усмехнулся и не ответил. Дверь открыли почти сразу, и я с удивлением обнаружила за ней целую толпу людей – как мужчин, так и женщин. Нашему появлению никто не удивился, некоторые его даже не заметили. Помещение было довольно просторным, состояло из холла, где предполагалась, но сейчас отсутствовала секретарша, а также из пары кабинетов по бокам и большой комнаты с овальным столом, на котором были свалены кучей различные предметы неизвестного назначения.

– Bonjour, – кивнула мне совсем юная девица, невысокого роста, но очень стройная, без грамма косметики на лице – этакая Пэппи Длинный Чулок в коротеньком джинсовом комбинезоне. Что она тут делает? Что тут вообще делают все эти люди? Кто-то курил у открытого окна, но дым тем не менее все равно проникал в комнату, однако, никто почему-то не возражал. Франция – родина невмешательства. Я задрожала всем телом, когда увидела стоящую в углу вешалку, а на ней длинное серебристое платье с корсетом.

– Это вам! – словно прочитав мои мысли, сообщил Гильермо, с явной надеждой меня порадовать. – Нужно померить, чтобы убедиться.

– Убедиться в чем? – прошептала я. – Что его легко снять?

– Что оно по размеру, – ответил Гильермо и, кажется, впервые с момента нашей встречи удивился. – У нас еще полно времени, и при необходимости мы сможем поменять его. Пойдемте, я покажу, где можно переодеться.

– Значит, переодеться, – кивнула я и сжала зубы. Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь. Девочка, предпочитающая сидеть дома, замотавшись в плед, – где ты? Я приняла платье из рук Пэппи и прошла в один из двух кабинетов. За закрытой дверью слышались голоса – стены были совсем тонкими. Никто не мог меня видеть, но я чувствовала себя при этом так, словно переодевалась на глазах у всех. Поэтому я медлила, бессмысленно разглядывая платье, висящее на спинке стула. Затем, наконец решившись, скинула босоножки и юбку, стянула с себя футболку и расстегнула лифчик. Платье не предполагало никакого белья, кроме трусиков. Но и они тут были явно лишними – резинка вполне могла проступить через тонкую серебристую ткань. Наверняка ожидалось, что я надену платье на голое тело, но я натянула его «как есть». Зеркала в комнате не было, поэтому оценить результат не удалось. Однако платье было по размеру, это факт. Андре владел мной и хорошо изучил мое тело. Я представила себе, как он высказывал пожелания, какой именно он хочет меня видеть и в чем, называл мой рост, размер груди, бедер. И я была бы счастлива оказаться перед ним в этом платье на голое тело, позволила бы ему все, что угодно, останься мы с ним наедине. Что мне делать? Что, господи, мне делать?!

В дверь постучали. Затем в проеме показалась голова Пэппи.

– Нам пора, – сказала она совершенно будничным тоном, а мое сердце стукнуло, как сломанный метроном.

* * *

За окном давно стемнело, но Андре все не появлялся, и я уже решила, что он передумал участвовать. Это было бы катастрофой после всего того, через что я заставила себя пройти. Я уговаривала себя, что оно даже к лучшему – подумаешь, меня переодели, постригли кончики волос и долго колдовали над прической. Результат – волосы струились по обнаженным плечам, переливаясь в электрическом свете. Я не сопротивлялась, когда на месте моих обычных, кое-где даже – каюсь – обгрызенных ногтей появились длинные серебристые когти. Меня декорировали под хищницу, и я, следуя природной женской тяге к мимикрии, держала спину прямее, расправляя плечи с несвойственной мне грацией. Яркий макияж, алые губы, точно под цвет крови. Визажистка, а ею и оказалась Пэппи, была явно талантлива, но безудержно болтлива. Всё отведенное на меня время она непрерывно трепалась о каких-то часиках, но, к счастью, не со мной, а с кем-то по ту сторону прижатого к уху телефона. Я чувствовала себя просто бездушным предметом, произведением искусства, над которым она трудилась, не считая при этом живым человеком. Меня это более чем устраивало, странным образом даже нравилось, что между нами прозрачной стеной стоит ее болтовня.

Superbement![1] – закричал импульсивный и подвижный, как огонь лесного пожара, Гильермо, увидев меня, стоящую в невыносимо узких серебряных туфлях на бесконечных, как Эйфелева башня, шпильках. Я прислонилась к стенке у окна – стоять без опоры было трудно. Мне ужасно хотелось посмотреть на результат, мне, вечно отрицающей ценность внешнего, хотелось увидеть, что сделали со мной руки стилистов этого импровизированного «Модного приговора».

– Ничего, да? – спросила Пэппи, но это был скорее риторический вопрос, признание очевидного факта. – Андре был прав, хотя я и сомневалась.

– Я же сказал! – ответил ей Гильермо, и мне очень захотелось узнать, в чем же именно был прав треклятый Андре, которого неизвестно где носит. Но спросить я не решилась, продолжая стоять с самым независимым видом и думая о том, что улепетывать из этого стильного дорогого вертепа мне придется босиком, бросив, не в пример Золушке, обе туфельки. На таких каблуках далеко не убежишь.

– И она совсем не простушка, как может показаться, – добавила Пэппи, заставив меня похолодеть.

Значит, они обсуждали меня, обмениваясь мнениями задолго до того, как я вошла в двери этого дома и отдалась в их руки, обещая отдать куда больше, чем кончики своих волос.

– Где же Андре? – спросила я наконец, не удержавшись, и тут же получила в ответ двусмысленную улыбку Гильермо.

– Он уже здесь, – сказал он, продолжая загадочно смотреть на меня. – Просто не хотелось, чтобы он увидел вас, пока мы не закончим.

– Мы же не женимся, в самом деле, чтобы скрывать невесту от жениха до самой свадьбы, – горько хмыкнула я. – Вот вы же смотрите на меня, разве нет?

– Мне можно, – осклабился Гильермо. – Хотите пить? Есть я бы вам не рекомендовал, а то потом может стать плохо.

– Добрый совет, – вспыхнула я, насилу справившись с безотчетным желанием залепить Гильермо пощечину.

– Продиктовано опытом, – кивнул он. – Идемте, присядем там, в зале. Все равно раньше полуночи не начнем.

– Часы должны пробить двенадцать раз? – попыталась сыронизировать я. – Чтобы исчезло платье и карета?

– Надеюсь, кареты не исчезнут, – ответил мне Гильермо с оскорбительной серьезностью. – На самом деле, лучше бы начинать ближе к часу. Но, боюсь, все будут слишком уставшими. Ладно, посмотрим. Там видно будет.

Я решительно отказывалась его понимать. Участники оргии боятся переутомиться? Я подошла к двери, глубоко задумавшись о странностях современных французов, так что чуть не поскользнулась на ковролине, и пришлось ухватиться за край двери, чтобы не грохнуться. Платье оказалось настолько узким, что ходить в нем было решительно невозможно. Кроме того, я всерьез боялась, что моя полуобнаженная грудь может выскочить из тугого корсета, поднимавшего ее самым обольстительным образом. Кто только придумал эти платья с открытыми спинами и низким вырезом корсета?

– О да. Птица, ты выглядишь, с ума сойти, просто сказочно! – тихий голос заставил меня поднять глаза, и в ту же секунду слабость охватила колени. В холле, опираясь на секретарскую стойку, стоял он, мой Андре, в светлой футболке-поло с расстегнутым воротом, в облегающих джинсах и столь возмутительно неуместных тут кроссовках. Он смотрел на меня с шальным восхищением, присвистывал и улыбался – что случалось с ним крайне редко. Андре улыбался, неотразимый, насмешливый Ретт Батлер, темноглазый разбойник.

Тебе нравится? – спросила я, пытаясь наладить дыхание.

Не то слово. Я даже не ожидал… Впрочем, нет, я именно этого и ожидал. Ты и в самом деле напоминаешь птицу. Ну что, готова сорваться в полет?

– Ты считаешь, это будет похоже на полет? – тут же нахмурилась я.

– Я очень на это надеюсь. И приложу к этому все усилия. Не волнуйся, это совершенно безопасно, моя серебряная красавица. Как вы поладили с Гильермо? Он очарователен, не правда ли? Если бы ты знала, сколько всяких сумасшедших затей мы с ним провернули!

– Ты это серьезно? – произнесла я после долгой паузы. – Ты всерьез хочешь, чтобы я через это прошла? Но почему? Или падение вниз, на мокрый асфальт, с высоты небоскреба ты тоже считаешь полетом? Я для тебя – просто кукла? Но делиться игрушками…

– О чем ты говоришь, птица? Такая возможность даже мне предоставляется нечасто, поверь, – заверил меня Андре, но тут кто-то отвлек его вопросами о каналах записи, дублировании звука и прочих технических премудростях, в которые почему-то оказался посвящен Андре. Я не знала, что мне делать, но его нежные пальцы, ласкающие мою ладонь, не позволяли мне уйти. Присутствие Андре пригвоздило меня к месту, как острая булавка. Я вдруг поняла, что безумно хочу пить, и оглянулась в поисках источника. Спросила у Пэппи, она крикнула Гильермо, и я вынула руку из ладони Андре. Тот кивнул и посерьезнел: «К делу, мадемуазель, к делу. Не ешь, не советую, а то станет плохо». Бежать, бежать…

– Увидимся на месте, птица. Мне тоже нужно переодеться, – сказал Андре и отпустил меня. Гильермо принес бутылку минералки, напомнив, что пить следует аккуратнее, дабы не смазать помаду.

– Вы слишком идеальны, – заявил он, внимательно следя за каждым моим глотком. – Сидите тут, отдыхайте и не шевелитесь. Мы скоро начинаем.

– Вам тоже надо переодеться? – подколола его я, на что он спокойно кивнул, сказав: «Конечно», и ушел, оставив меня паниковать, глядя на экран включенного без звука телевизора, транслирующего какой-то музыкальный канал. Клипы были старыми, годов восьмидесятых, наверное, а крупные планы смешными и нелепыми. Не говоря уже о прическах. Мы так привыкли к мельканию доведенных до абсурдного цифрового совершенства картинок в современных клипах, что старые темпы кажутся невыносимо медленными. Однако меня они в ту минуту успокаивали. Ни о чем не думать, отсчитывать про себя ритм, отбивать ножкой такт. Раз-два, раз-два-три. Почему ты еще здесь? Потому что он смотрел на тебя, как на королеву? Потому что ты до сих пор не можешь поверить в то, что происходит? Бабы все-таки дуры.

– Идемте. – Гильермо не было, поэтому ко мне подошла вездесущая Пэппи. – Я провожу вас. Осторожнее с подолом. Кстати, вы свободно двигаете руками? Можете взмахнуть правой?

Я попробовала, и Пэппи удовлетворенно кивнула. Затем я взмахнула левой. В лифте мы молчали, Пэппи уперлась взглядом в экран своего телефона и словно не замечала меня.

– Мы едем в подвал? – спросила я, и та подняла на меня взгляд с таким удивлением, словно вообще забыла, что я тут нахожусь.

– На парковку, – ответила она, пожав плечами.

– Все будет происходить на парковке? – продолжала спрашивать я, чувствуя неконтролируемую дрожь в руках и коленях. – Разве не странно?

– Ну, начнем там. Продолжим в городе, – ответила она.

– Часто вы этим занимаетесь? Это всегда стилизуют под какие-то вечеринки? Разные костюмы? Я думала, все проще. И что, правда, тут такие вещи совершенно нормальны? – Я генерировала вопросы быстрее, чем вылупляется попкорн на сковородке, но тут лифт остановился, и Пэппи, видимо, решила, что можно не отвечать. Только как-то странно посмотрела на меня и снова уткнулась в экран сотового.

Дверцы открылись, и я чуть не задохнулась от волнения и страха. Парковка была заполнена людьми – морем людей, если быть честной. И их глаза сейчас были устремлены на меня. Они смотрели оценивающе, кивали, кто-то подошел к Пэппи и шепнул пару слов, после чего она тут же полезла в сумочку, чтобы припудрить выступивший от волнения пот. Кругом стояли камеры, по дороге вдоль практически пустых рядов парковки были проложены длинные рельсы, а в самом конце располагалась громоздкая конструкция с огромной камерой наверху. Стоял гул, шум, пахло сценическим дымом, который напускают, чтобы придать таинственности спектаклям. Я хорошо знала этот запах, моя мама его ненавидела, у нее была аллергия, и приходилось постоянно ругаться с режиссером их театра, чтобы он не направлял дым в мамину сторону.

– Идите сюда, – крикнул мне бородатый мужчина с большими наушниками на голове. – За мной.

– А где Андре? – крикнула я, но мужчина не обратил на мои слова никакого внимания, а может, и не услышал. Он быстро шел куда-то, и я семенила вслед за ним, пока не добралась до белого, украшенного светящейся диодной лентой подиума – небольшого, круглого и настолько глянцевого, что я отражалась в нем, как в зеркале.

– Взойдите на подиум, – скомандовал бородач, и я поняла, что это, наверное, режиссер. Все запуталось и стало окончательно непонятным. Я поднялась в центр круга и принялась выполнять команды, поворачиваясь то одним, то другим плечом, размахивая при этом серебристой лентой, которую сунули мне в руку. Неожиданно мои глаза выхватили сбоку еще один подиум – золотой, насыщенного цвета, сияющий желтыми огнями. Он стоял несколько поодаль, отчего я не сразу заметила его. Там, на этом подиуме, тоже стояла девушка, и на ней было такое же платье, как мое, только золотое. Получается, они хотят, чтобы нас было две. Однако девушка улыбалась так, словно явилась на вручение «Оскара». Такая подготовка, костюмы, столько людей, подиумы – и для чего все это? Пожалуй, впервые за весь вечер я вдруг почувствовала вопиющую нелогичность происходящего. Какая-то шутка, очередная злая каверза в духе Андре. Что-то было не так. Происходящее здесь точно не являлось съемками порно-шоу. Что же тогда? Зачем Андре убедил меня в этом?

Я заметила его еще до того, как он увидел меня. Он стоял рядом с Гильермо – оба в белоснежных комбинезонах с тонкими красными линиями, идущими от плеча вниз по рукаву и от подмышек до самых ног, обутых в белые сапоги на плоской подошве – легкие дутики со сложной шнуровкой, словно часть космического скафандра. Если бы в руках у обоих были шлемы, я бы точно решила, что они готовятся к полету. Но улетать они, похоже, не собирались. Пэппи подбежала и припудрила Гильермо.

– Андре! – крикнула я и замахала рукой. Он повернулся и улыбнулся победно – высокомерный сукин сын, он знал, что его шалость удалась. Тут до меня наконец дошло, насколько глупыми были все мои прежние мысли, и радостно улыбнулась, а он помахал в ответ.

– Птица! – Он подошел ко мне и вдруг, прямо у всех на глазах, притянул к себе и поцеловал, наплевав на то, что портит результат титанического труда Пэппи.

Его руки гладят мою обнаженную спину, он сжимает меня так, словно хочет сделать больно, губы, жадные, требовательные, разят наповал. Его язык у меня во рту, и он прикусывает мне верхнюю губу, наслаждаясь моим стоном.

– Значит, ты не убежала, птица.

– Ты просто мерзавец! – шепчу я, целуя его жесткие губы. Пэппи уже бежит к нам, сердито крича на Андре, а он отпускает меня так резко, что я чуть не падаю, и смеется.

– Успокойся, Милен, у нее теперь губы станут еще краснее.

– Дурак! – возмущается Пэппи-Милен, тотчас принимаясь реставрировать мое смущенное лицо и воспаленные губы. Мне же хочется смеяться и петь, а больше всего – целоваться с Андре и дальше – при всех этих людях.

– Ну что, готова к полету? – спрашивает он, когда Пэппи, недовольно ворча, наконец отходит, запретив Андре прикасаться ко мне даже пальцем. – Наша ракета – серебристая «Ламборгини». Мы сегодня нарушим кучу правил, ты «за»?

– Дорожного движения, да? – улыбаюсь я, не в силах подавить волну счастья, залившую меня, как цунами. Почему я вообще решила, что речь идет о сексе, тем более групповом? Гильермо? «Тебе понравится Гильермо», – сказал он, а я напридумывала себе черт знает что. Но нет, я точно знаю, что Андре сознательно убедил меня в придуманной им лжи.

– Надеюсь, не только, – промурлыкал Андре, надевая перчатки. Я заметила на его правой руке, на тыльной стороне ладони приклеенный пластырь. Порезался? Обжегся? – У меня есть на тебя планы, птица. Ты со мной? Сядешь в мою машину? Или предпочтешь Гильермо?

– Ты, случайно, не планируешь вылететь в пропасть? – усмехнулась я. – Потому что я очень близка к тому, чтобы тебя туда столкнуть.

– А если и да, что тогда? – удивился он и, коротко кивнув, отошел в сторону. И тут я увидела его – инопланетный корабль, который катили бережно, будто ценную реликвию, сразу несколько человек.

«Ламборгини» стояла, как серебристая каравелла, а он, Андре, определенно, являлся существом внеземной цивилизации. Я смотрела только на него, в то время как какие-то люди бесцеремонно переставляли меня, словно куклу, отдавая команды поворачиваться то так то этак. Камера наезжала и исчезала в конце парковочного блока, но я уже ни на что не обращала внимания. Я улыбалась и делала все, что мне велели, слушая громкую музыку, голоса, объявляющие в рупор о начале гонки, проводимой в рекламных целях между спорткарами «Ламборгини» и «Порше», и не возражала против пересъемки крупных планов – это я, которая всегда так бежала от камер. Вылететь в пропасть? Я уже летела туда, держа голову высоко поднятой, а плечи прямыми, стараясь скрыть от всех и в особенности от самой себя тот факт, что ради Андре готова буквально на все.

* * *

Мы гнали, как сумасшедшие, и оставалось только уповать на это серебристое чудо техники и умелость Андре, контролирующего наш полет.

– Ты убьешь меня к чертовой бабушке! – кричала я, хохоча, как сумасшедшая, совершенно забыв, что каждое наше слово записывается и транслируется на большой экран в том офисе, где меня переодели в серебряное платье.

– Держись, птица, – спокойно отвечал Андре и, словно чтобы напугать меня еще сильнее, отворачивался от трассы, прожигая мое раскрасневшееся лицо сосредоточенным взглядом.

– Смотри на дорогу, – вопила я, в ужасе цепляясь за ручку двери, но Андре не отрывал от меня взгляд, пока я не закрыла лицо ладонями в полной уверенности, что сейчас-то мы уж точно разобьемся. Между жизнью и смертью не остается времени на рассуждения о смысле бытия, и я, летя вперед, не думала в тот момент ни о чем.

Наша гонка началась на подземной парковке. Обычно в машине находятся только пилоты, но эта ночь была особенной, и сегодня вместе с ними взошли на борт две девушки. «Порше» против «Ламборгини», против ночного Парижа, против всех правил, друг против друга. Второй машиной управлял Гильермо. На старте, при въезде в парижский тоннель он махал нам рукой и газовал вхолостую, показывая, что сдаваться не собирается. А Андре не собирался давать ему ни единого шанса.

– Пристегнись, – сказал он, а затем обернулся и посмотрел прямо в камеру. Последний взгляд пилота. Вся акция была спланирована и оплачивалась автоконцернами и частными спонсорами.

– Ты что же, и вправду сейчас будешь гонщиком? Шумахером? – рассмеялась я. Андре оставался серьезным, кивнув без тени улыбки.

– Увидишь. А теперь я хочу попросить тебя об одолжении.

– Каком? – беспечно спросила я, прислушиваясь к реву моторов.

– Сними трусики, – бросил он обманчиво безразличным тоном.

– Что? Ты серьезно? – покраснела я. – Не мог попросить об этом раньше?

– Сними и дай мне, – сказал он жестче. – У тебя осталось всего несколько секунд.

– Но ведь… это заснимут!

– Да, – кивнул он и хищно улыбнулся. – Страшно?

Я не ответила, только приподнялась на сиденье и, задрав юбку, подцепила пальцем трусики – единственное, что на мне осталось от того, в чем я пришла на бульвар Де Марешо, – и кинула их в Андре. Он поймал мои трусики и запихнул их, свой трофей, в маленький кармашек на груди.

– Что ты чувствуешь теперь? – спросил он, опуская ногу на педаль газа. Мужчина в наушниках светло-зеленого цвета поднял вверх флаг, и Андре положил руку на коробку передач.

– Я почти голая.

– Хорошо. Потому что это – почти секс.

И тут началось. Машина рванула с места, разорвав воздух страшным грохотом. Желтый автомобиль Гильермо тронулся в тот же момент, но на долю секунды позже. Мы влетели в пустой тоннель почти по воздуху, я не чувствовала никакой сцепки с дорогой, и казалось, что мы набираем высоту. Страх, ощущение смертельной опасности немедленно сковали мне горло, стало трудно дышать, а пальцы вцепились в кожаную обивку кресла. В машине было совсем не много места, крыша нависала, борта сдавливали, я была практически распластана над дорогой, беспомощная, поверженная силами гравитации. Трудно было даже пошевелиться, а адреналин вырабатывался в таком количестве, что я стала слышать каждый звук, чувствовать каждое колебание автомобиля.

– Ты жива? – спросил Андре тихо, и только тут я вспомнила про то, что мой капризный любовник тоже здесь, рядом, и что моя жизнь сейчас принадлежит ему, находится в его сильных руках. Он держал руль крепко, но не судорожно – как я хваталась пальцами за сиденье. Андре был спокоен, и хотя он не касался сейчас моего тела, я вдруг ощутила себя полностью растворенной в его руках, чувствуя всей кожей каждый поворот руля. Мы вылетели из тоннеля и понеслись по улице.

– Где же все машины? – спросила я, пытаясь перекричать рев двигателя.

– Нам выделили коридор, никого не будет, не должно быть по крайней мере, – ответил Андре, не отрываясь больше от дороги. Изгиб трассы сначала дал небольшое понижение, а затем снова пошел вверх, и на разнице высот – такой незаметной в обычный момент – нас подбросило, как на американских горках. Я взвизгнула, и где-то в глубине живота почувствовала секундную невесомость, недостижимую и неестественную в повседневности. Мы летели, и я вдруг начала хохотать, как сумасшедшая.

– Раздвигай ноги, – скомандовал Андре.

– С ума сошел? Нет! – оборвав смех, я вытаращилась на него в полнейшем шоке.

– Нас снимают только камерой на стойке лобового стекла. Лицо видно, остальное – нет. Делай что я говорю.

– Нет, я не могу, я… О господи! – Андре резко дернул рулем, влетая в поворот на немыслимой скорости. Почти вплотную с нами летел золотой «Порше», где-то на обочинах я выхватывала периферическим зрением визжащую толпу людей и вспышки фотоаппаратов.

– Давай, второго такого шанса не будет. Ты расстроишь меня, Чайка, ведь я привел тебя сюда именно ради этого. Давай, делай то, что я тебе говорю, Даша! Что ты уставилась? – Он стал груб, черты лица заострились, губы требовательно сжались. – Или ты вынудишь меня заняться тобой.

– Ты не станешь! – крикнула я, пытаясь справиться с чумовой смесью страха, стыда и восторга. Андре одной рукой резко ухватил подол моего платья и рванул так, что ткань треснула. Я закричала куда громче, машину дернуло, мы чуть не задели бордюр, но рука Андре продолжала тянуть платье вверх.

– Я сама! – крикнула я, отцепляя его пальцы. – Я все сделаю, обещаю!

– Давай, – согласился он, тут же вернув руку на руль. И улыбнулся так, что мне стало не по себе. Я часто дышала, сердце колотилось, призывая свою хозяйку не сходить с ума, но я ничего не могла изменить, безумие началось в тот день, когда я встретила Андре, и с тех пор не имела сил это прекратить. Я задрала платье и чуть раздвинула ноги. Руки дрожали. Это было форменное безобразие, но я вдруг почувствовала, что какая-то часть моей порочной души тоже хочет этого. Второго шанса не будет. Андре не смотрел на меня, но я знала, что он контролирует каждое мое движение, чувствует каждый мой эмоциональный порыв. Вовсе не зная, правда или ложь то, что нас снимают только через лобовое стекло, я откинулась на сиденье и, повернув голову к Андре, впилась глазами в его жесткое, по-звериному красивое лицо. Почти идеальная линия носа, он дышит ровно, словно лететь на скорости под двести для него – самая обычная игра. Темные глаза внимательно следят за дорогой, зрачки расширены, за окном темнота перерезается игрой уличного света. Перед поворотами Андре резко тормозит, чтобы не врезаться в людей в ярких светоотражающих жилетах. На поворотах скорость падает, и я начинаю паниковать. Меня могут увидеть, пусть даже на мгновение. Что, если люди все поймут?

– Только попробуй убрать руку, – говорит Андре, замечая мою нерешительность, и в его голосе звучит неприкрытая угроза. Я уже слишком хорошо знаю его, чтобы не верить в ее реальность. Накажет. Может быть, сорвет с меня платье или и вовсе бросит меня львам, этот жестокий Цезарь. Или сделает своей каким-нибудь унизительным способом – и я соглашусь на это. Мне хочется стоять перед ним на коленях. Моя фантазия берет надо мной верх, там мы с ним вдвоем, я лежу на постели обнаженная, бесстыжая, расставившая ноги и играю со своим телом, обводя сладкие круги по возбужденной промежности, погружаю пальцы внутрь, чувствуя собственное тепло и мягкость, с безукоризненной точностью совершая движения, которые заводят меня еще сильнее. Клитор пульсирует, я не могу больше сдерживать стон, мои губы ищут себе занятия, и я прикасаюсь к ним пальцами другой руки.

– Да, так, да, – шепчет Андре, и я вижу огонь, горящий в его глазах. Взгляд, брошенный на меня, короток. Нужно следить за дорогой, чтобы не убить нас обоих к чертовой бабушке. Но я могу не сводить глаз с этого лица, могу смотреть на него бесконечно, на растрепанные волосы, упрямую складку на подбородке, разделяющую его надвое, на изящный профиль и длинную сильную шею. Капкан в летящей по Парижу машине. Запах новенькой кожи в салоне очарователен, и я невольно думаю о том, что сок, истекающий из меня, останется тут, на сиденье. Мои пальцы движутся быстрее, и я начинаю бояться, что не успею завершить свой полет до конца гонки. Это теперь гонка между мной и Андре, и мы – противники, он жмет на газ и, смеясь, говорит, что сейчас трахнул бы меня во все отверстия моего тела по очереди, если бы только не был занят – до того я соблазнительна.

– Как жаль, что ты занят, – шепчу я, погружаясь все глубже и глубже, и картины, одна непристойнее другой, сменяют мои прежние фантазии, и наконец то, чего я так боялась, вдруг происходит внутри моей головы – там, бог весть каким образом появляется Гильермо. Он стоит немного поодаль в своем костюме пилота, не участвуя, а лишь наблюдая за тем, как Андре берет меня, как он сказал, во все отверстия моего тела по очереди.

– Не отводи взгляда, – сказал он, и я не сразу поняла, на самом ли деле слышу его голос или это только часть игры моего свихнувшегося подсознания. Я открыла глаза и увидела его – моего Андре, уверенно и вдохновенно управляющего дорогой машиной и в той же мере мной.

Я пришла к финишу первой, всхлипывая и постанывая самым неприличным образом, окончательно забыв о том, что мое лицо отражается в камере. Андре рассмеялся и назвал меня умничкой.

– Приходи в себя, мы почти приехали, – сказал он с нетипичной для него теплотой. – Платье цело? Тебе в нем еще выходить из машины.

– Ты шутишь? Я никуда не пойду, я останусь тут жить, – засмеялась я, оглядываясь по сторонам. Серебристые туфли я забросила под сиденье и уже давно сидела босой, упираясь ногами в пол машины – для баланса. Платье, задранное почти до талии, смялось. Сиденье было чуть влажным, на нем остался отпечаток моих ягодиц.

– О господи, – пробормотала я, пытаясь натянуть платье обратно. – К чему ты меня принудил.

– Не волнуйся, птица, все равно все эти люди смотрели не на тебя, а на автомобиль. Они любят этот кусок металла больше, чем женщину. Я не могу этого понять, если бы у меня был выбор, я бы гонял и гонял только на тебе.

– Серьезно? – ухмыльнулась я, не скрою, довольная его словами.

– Видела бы ты себя, – мечтательно пробормотал Андре. – Меня просто разрывает от эрекции.

– Значит, ты страдаешь? – рассмеялась я, поправляя сбившуюся прическу. Пэппи убила бы меня, если б увидела сейчас. Разрушенное творение ее рук, порочная женщина.

– Ты расскажешь мне, что чувствовала, о чем думала? У тебя было такое выражение лица…. Скажи, что ты моя! – потребовал он, и я растерялась от неожиданности.

– Разве для тебя так важно, чтобы я принадлежала тебе?

– Да.

– Как вещь? – нахмурилась я.

– Как трофей, если тебе так больше нравится. – И Андре обольстительно улыбнулся.

– Как сувенир, магнит на холодильник или игрушка. Тебе хочется иметь возможность меня сломать? – спросила я, когда машина остановилась. Нашего приезда явно ждали, мы пришли к финишу первыми, и то, как много было вспышек, все эти незнакомцы – густая, воющая от восторга толпа – я оказалась совсем не готова к этому. Толпа была разномастная, разряженная так, словно они явились не на улицу, а на самый настоящий бал. Золушек было мало, в основном дочери Мачехи. Женщины в длинных платьях громко смеялись, мужчины держали их бокалы и сумочки. Андре помог мне выйти, как галантный кавалер, а затем под улюлюканье толпы вдруг подхватил меня на руки и закружил на месте.

– Да, хочу сломать! – прошептал он мне в самое ухо, целуя, и закружил так, что я едва устояла на ногах, когда он опустил меня на землю. Тут вдруг я заметила, что все смотрят на меня, едва ли не показывая пальцем. Какой-то мужчина в наброшенном на плечи красном свитере расхохотался и бросил мне несколько слов, предлагая сигарету. Я шла сквозь неровный строй людей, как по горящим углям. Напрасно Андре обещал мне, что никто ничего не заметит, было понятно, что тут о моей эскападе известно всем. Ответ нашелся довольно быстро. В центре небольшой площади, на которой закончилась гонка, я увидела телевизор – огромную плазму, поделенную на восемь частей. В ярком свете ночных фонарей, каждый из квадратиков крутил свое видео, повторяя уже ставшие историей кадры.

Там был Гильермо, яростно выкручивающий руль. Там была вторая девушка, хлопающая в ладоши, там были улицы, повороты, разгоны, совершенные и заснятые на сумасшедшей скорости. Там была я – закрытые глаза, погруженное в себя выражение лица, пальцы на губах…. Да, Андре не соврал, нас снимали только с панели лобового стекла, но и этого оказалось достаточно, чтобы все глаза мужчин на площади были прикованы ко мне, пока шла гонка. Это и не удивительно. Хотя никто не понимал ни слова из нашего разговора, ибо говорили мы по-русски, но к чему слова, если достаточно только увидеть мои затуманенные глаза, и станет ясно, что я делала, о чем думала и почему закричала в конце, глупая опозоренная русалка. Я хотела превратиться в пену морскую, раствориться в ней.

– Почему ты не сказал мне, что это транслируют ПРЯМО СЕЙЧАС? – крикнула я, развернувшись к Андре, который, сукин сын, держался так, словно мы были не вместе. – Неужели ты хотел этого?

– Что тебе не нравится? – удивился он. – Ты произвела фурор.

– Фурор? – Я развернулась и едва не набросилась на него с кулаками. Толпа поддержала меня, они вполне одобряли идею продолжения спектакля. Что может быть лучше: теплая парижская ночь, сумасшедшие гонки на пустых улицах, эротическое шоу «от первого лица» и в конце потасовка героев. – Фурор? Завтра этот фурор покажут по новостям. Увидят мои друзья! Мои родные! Что подумает моя мама?

– Твоя мама ничего не подумает, она думает только о себе, – спокойно ответил Андре, схватив меня под локоть так крепко, что я вскрикнула от боли. – А что до того, как отнесутся к этому твои друзья – или твой Сережа, – так знай, ты моя. Единственное, что должно волновать тебя, моя девочка, это что подумаю о тебе я. А я в восхищении, я обожаю то, что ты сделала, то, как далеко ты зашла только потому, что я так хотел. Разве этого мало?

– Мало! – крикнула я так, что половина толпы сразу повернулась к нам. – И кто сказал тебе, что я – твоя? Думаешь, если я бормочу что-то в беспамятстве, это считается? Я ничья. Я – своя собственная. Я….

Но Андре тянул меня куда-то, уже не слушая. Я пыталась вырваться, хотя ни малейшего представления не имела, куда пойду – в рваном платье с голой спиной, без белья, без обуви. Я сбросила туфли и осталась босой, сделав попытку убежать, но Андре поймал меня и прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать. Он держал меня и говорил что-то, а я била кулаками по его груди. Затем расплакалась.

* * *

Андре привез меня к себе домой против моей воли и втащил в квартиру. Всю дорогу, сидя в его машине, я то молчала, то материлась, то плакала и просила отвезти меня домой. В ту ночь я была совершенно готова уйти от него, это вдруг стало мне по силам, по крайней мере я так думала. Андре вел кабриолет молча, сидел мрачный, хмурый, все в той же пилотской форме, только иногда бросая на меня скользящие взгляды. Его задумчивые усталые темные глаза обжигали, как огонь. Только раз он прикрикнул на меня – когда я попыталась сбежать на светофоре. Я не знала, как открывается дверь, поэтому просто отстегнула ремень безопасности, пытаясь перелезть сверху. Андре пришлось тоже отстегнуться и втянуть меня обратно за ноги. Я извивалась, требуя отпустить меня, и клялась, что ненавижу Андре. Эта гонка подействовала на меня куда сильнее, чем я ожидала и чем ожидал сам Андре. Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной и потерянной, как в ту ночь. Я потеряла одежду, имя, лицо и саму себя. У меня не осталось ничего, кроме порванного серебряного платья, но и его Андре отнял, как только мы пересекли порог его квартиры.

Было уж около трех часов ночи, когда он, даже не пытаясь достучаться до моего разума, стянул с меня платье, просто разрывая его, если я оказывала особенное сопротивление.

– Ты понимаешь, что делаешь? – кричала я. – Ты хочешь, чтобы я ушла от тебя голой? Только так ты отпустишь меня?

– Я не собираюсь тебя отпускать, – ответил он зло, хватая мои запястья. – Я не собираюсь тебя отпускать, – повторил он уже чуть тише. Он простоял так несколько минут, ничего не говоря и не двигаясь, и что-то во мне вдруг сломалось. Я сползла по стене и плюхнулась на пол. Андре тоже сел рядом, продолжая держать меня за руки. Мне стало по-настоящему страшно, в глазах моего непостижимого любовника горело что-то, чему я не могла найти названия. Я не подписывалась на это, никогда не думала, что все зайдет настолько далеко и меня будут удерживать силой, против моей воли. Андре никогда не делал ничего подобного, и я, признаться, не предполагала, что он на это способен.

– Ты же не сможешь держать меня вечно, – пробормотала я.

– Я буду держать тебя, сколько смогу, – ответил Андре тихо, притянув к себе. Он обнял меня и принялся укачивать, как укачивают детей, приговаривая при этом: «Тише, тише, тише, все будет хорошо». Непонятно, что он имел в виду, произнося эту чудовищную банальность. Я вдруг вспомнила о том, что забыла в офисе и телефон, и сумку, я все на свете забыла… Господи, что за ночь?..

– Я так устала, – прошептала я, отдаваясь во власть его объятий. Наверное, защитный механизм сработал. Ведь перестают же люди чувствовать боль на поле боя? Вот и я вдруг ощутила полное отсутствие интереса к тому, что станет со мной. Будто и вправду перестала быть живой женщиной, сделавшись персонажем сексуальных фантазий моего Андре. Я положила голову ему на плечо. От него чудесно пахло – смесь запахов дорогой автомобильной кожи, его губ и, кажется, чего-то фруктового. Веки у меня сделались тяжелыми, а тело – расслабленным и отстраненным. Андре улыбнулся и поцеловал мои волосы.

– Давай-ка помоем тебя, – сказал он тихо, и я кивнула. Так, наверное, ведут себя укрощенные дикие лошади. Бежать уже никуда не хотелось. Андре помог мне встать, и, подняв на руки, понес через всю квартиру наверх, в спальню, где я уже была однажды. Боже, каким разным может быть мой Андре, в прошлый раз он был совсем другим. Переменчивый Меркурий с умным взглядом, проникающим в самую глубину твоего существа. Он поднялся по лестнице легко, словно бы и не держал меня на руках, и отпустил, только когда мы оказались в комнате. Путь к отступлению был отрезан, да и я уже утратила желание свободы. Пламенный революционер во мне умер, послушно уступив место рабыне Изауре. Я огляделась, пытаясь придумать, чем бы прикрыть наготу, но тут же отбросила эту идею. Андре все равно бы не дал мне этого сделать.

В комнате царил беспорядок, на полу валялись журналы, около кровати брошены мужские тапочки. На тумбочке рядом с кроватью стояла высокая початая бутылка с темной жидкостью чайного цвета. Коньяк?

– Можно мне? – попросила я, как пай-девочка.

– Арманьяк – штука довольно крепкая, – с сомнением пробормотал Андре. – А ты ведь давно ничего не ела, верно? Тебе бы лучше выпить вина.

– Хорошо, – кивнула я. О, обманчивая покорность. Андре внимательно посмотрел на меня, подозревая во всех грехах. Вина в комнате не было, а в кухню спускаться он не решился, поэтому взял бутылку и огляделся в поисках стакана.

– Мы в России вполне можем и из горла выпить, – усмехнулась я.

– Арманьяк? – с недоверием поднял брови Андре, и я забрала бутылку у него из рук. Андре опоздал всего на несколько мгновений, он просто не ожидал, что я и в самом деле решусь хлебнуть такое количество этого огненного напитка. Я зажмурилась и сделала несколько больших глотков. Мир пошатнулся, но я не открывала глаз и не отпускала холодящее ладонь стекло. Я, наверное, отпила больше половины оставшейся жидкости, прежде чем Андре удалось отобрать у меня бутылку.

– Ты с ума сошла? – возмутился он, отбрасывая бутылку в сторону. С сожалением отметив, что остатки ее вулканического содержимого пролились прямо на пол, я рассмеялась и посмотрела на Андре с вызовом.

– Конечно! Конечно, сошла с ума, – сообщила я и, качнувшись, едва не упала. Алкоголь подействовал почти мгновенно, и земля зашаталась подо мной. – Как только увидела тебя, так сразу и свихнулась. Знаешь, я ведь думала, что ты решил устроить групповушку с этим своим Гильермо. Университетский друг и все такое. Видишь, я ничего не исключаю, когда речь идет о тебе. Я понятия не имею, что творится в этой твоей красивой голове. Но я пришла, понимаешь? Я, конечно, говорила себе, что просто хочу расхохотаться тебе в лицо, а потом развернуться и уйти. Но я не смогла, понимаешь? Ты же меня просто гипнотизируешь!

– Ты подумала, я хочу – что? – потрясенно ахнул Андре, но я только махнула рукой.

– А потом, там, в этой чертовой машине, я думала о нем… в своих фантазиях. Он был там с нами, черт его знает почему. Там, когда ты заставил меня играть с собственным телом – на потеху толпе. Ничего себе идея! Но ведь и я, вероятно, ничуть не нормальнее тебя, раз думаю о таком, верно? – Язык заплетался, я сидела на полу в ванной комнате, на мягком веревочном коврике. Арманьяк развязал язык, и мне стало тепло и спокойно. Андре слушал, держа руку под струей воды. Странно, что он совершенно не злился или, во всяком случае, не показывал мне этого. Я подтянула ноги и обняла себя за колени. Проблемы вдруг показались мне совершенно надуманными. Андре стянул с себя пилотский костюм, под которым оказались только шорты и простая белая футболка. Он стянул ее, а потом и носки – прямо без рук, как снимают обувь, если лень наклоняться.

– Иди сюда, Даша, – сказал он, протягивая мне руку. – Ну, не дури. Осторожнее, моя пьяная подруга. И что тебя дернуло столько выпить?

– Почему нет? Мне хорошо. Ты же говорил, что все будет хорошо! – бормотала я, даже не пытаясь встать.

– Я не это имел в виду, – буркнул он. – Я бы никогда ни с кем не стал тебя делить. Как ты не понимаешь…

– Э… шалишь, – рассмеялась я, с запоздалым сожалением замечая, как трудно становится говорить. – Ты постоянно с кем-то делишь меня. Ты выставляешь меня на всеобщее обозрение, ты не хочешь, чтобы у меня осталось хоть что-нибудь личное. Все эти люди…

– Я правда не думал, что они будут транслировать на площадь. Эта реклама… они не собирались…

– А я не верю тебе, – нахмурилась я и даже как будто на секунду протрезвела.

– Не веришь? – Андре обернулся ко мне резко, его лицо заострилось, глаза блеснули.

– Я хочу тебя, это правда… но я не верю тебе, – повторила я, подавая ему обе руки.

– И ты… теперь ненавидишь меня, – сказал он, опуская меня в воду. Вода была теплой, почти горячей, и в первое мгновение я ощутила боль, но потом закружилась голова, и стало восхитительно. Андре смотрел на меня сверху вниз, с каким-то удивлением или сожалением.

– Я чувствую нечто такой силы, что это даже пугает. Я боюсь, все это выше моих сил Андре. Ты – выше моих сил. Знаешь, есть люди сильные, они могут выдержать что угодно. Есть люди бесчувственные, им вообще все нипочем. А есть я. И я словно иду над пропастью по канату, канат трясет, и ветрище жуткий, а я не умею, понимаешь? Я не умею этого. Я никогда не ходила по канату. Я даже на ровной земле падаю. Я слабая.

– Ты любила этого Сережу? – спросил Андре, аккуратно смачивая мои волосы. Я подняла ногу над водой, с удивлением узрев собственную ступню – какая же она грязная! Конечно, будет грязная, если бегать босиком по ночному городу. Андре выдавил на ладонь немного мыла и принялся нежно тереть мои ступни, пока они не засияли чистотой. – Ты где-то порезалась. Нужно заклеить пластырем.

– Ты тоже где-то порезался, – пожала я плечами. – Я жила с ним. Он, кажется, любил меня, да. А я, пожалуй, что и нет. Не знаю.

– Ты так отчаянно не хотела его бросать. – Андре снова выдавил на ладонь мыло и – бесцеремонный – опустил руку в воду, прикоснувшись к моей промежности. Обойдясь без нежностей, напротив, профессионально и тщательно он вымыл меня «там», между ног, не обойдя своим вниманием и ягодицы.

– Тебе не понять, – покачала я головой, стараясь подавить ответный огонь, моментально загоревшийся в ответ на его возмутительные действия. Тело вероломно предавало меня, оно желало изгибаться и само тянулось к ласкающей его руке. – Это – как выставить на улицу собаку или кошку. Мы в ответе за тех, кого приручили.

– Это вовсе не означает, что ты обязана была сначала подобрать для Сережи нового хозяина. Точнее, хозяйку. Что ж, надо было обзвонить подруг, предложить его, спросить, не нужен ли им, случайно, бойфренд, а то у тебя вдруг обнаружилась аллергия на его шерсть.

– На шерсть? Ну, ты даешь. Придумаешь тоже…

– Твой Сережа волосат, разве нет?

– Ты на себя-то смотрел? – расхохоталась я. – У тебя волосы везде: на груди, на руках, даже на ногах. Может быть, у меня аллергия на тебя!

– Хорошо, пока у тебя не начался приступ, скажи, моя пьянчужка, а кого ты любила на самом деле? Был такой?

– Конечно, – заверила его я со всей пьяной наглостью, на которую была способна. Андре, который занимался моими волосами, вдруг нахмурился, больно сжав мне плечо. Я взвизгнула и ударила его по руке.

– Никого ты не любила, – процедил он, но плечо отпустил.

– Думай что хочешь. А кого любил ты? – спросила я, с удивлением заметив – впервые за все это время, – что никогда раньше меня это не интересовало.

– Я только и делал, что любил, – сказал Андре и улыбнулся. Он улыбался редко, сразу становясь похожим на юнца-кадета из русских фильмов о революции. Вдруг, словно показывая, что разговор окончен, он сбросил шорты вместе с трусами, если они вообще там были, и шагнул ко мне. Вода выплеснулась через край, когда он лег рядом. Его тело было бесподобным. Я завороженно смотрела на его плечи, на эти руки, властно и по своему усмотрению распоряжающиеся мной. Он приподнял меня под ягодицы, притянув к себе так, что я оказалась сверху. Мой вес, казалось, не доставлял Андре ни малейшего дискомфорта. Я положила голову ему на плечо, не в силах оторвать взгляд от любимого лица. Он был так близко, что я чувствовала тонкий запах, исходящий от его влажной шеи. Мне так хотелось целовать Андре, любить по-настоящему, а не играть в эти дурацкие азартные игры. Я была так рада, что он удержал, не отпустил меня сегодня. И неважно, что на моих запястьях до сих пор виднелись красные следы от его рук. Я боялась признаться самой себе, как опьяняет то, что он отнял у меня всякую возможность что-то решать самостоятельно, не оставляя никакого выбора. Это было восхитительно.

– В это легко верится, – сказала я наконец. – Девушки, наверное, по тебе с ума сходят. Наивные глупышки. Сами летят на огонь.

– Я – огонь? – улыбнулся Андре.

– Ты сжигаешь дотла.

– Я хочу сжигать тебя. Любить тебя.

– Трахать меня, – поправила его я.

– Трахать тебя, – кивнул он, проведя пальцами по ложбинке между моими ягодицами. – Ах, какая задница! Такая задница, как у тебя, моя птица, требует хорошей порки. Тебя когда-нибудь пороли, а? Нет? О, и снова эти полные паники глаза. Но что же делать, птица? Ты сказала, что ненавидишь меня. Ты мечтала о Гильермо. Как же быть, моя милая? Я просто не могу дать тебе сегодня улететь. Сегодня я – ловец птиц.

* * *

Я боялась и хотела этого, но, когда поняла, что все по-настоящему и всерьез, испугалась и принялась уговаривать Андре не делать мне больно. Благородная анестезия, подаренная арманьяком, понемногу переставала действовать, и я едва дышала от страха, наблюдая за приготовлениями Андре. Он вышел из воды, обмотав бедра полотенцем – так низко, что был виден пупок мышцы на плоском, сильном животе и шрам от чего-то (аппендицит?) – тонкая светлая полоска, идущая слегка наискосок. Темная дорожка волос, уходящая вниз, до самого члена. Меня била дрожь, охватывало возбуждение. Будет ли больно? Будет ли он жесток со мной? Он обижен, ведь я сказала, что ненавижу его, хотя это совершенно не так.

– Я не ненавижу тебя, – прошептала я, когда Андре с деловитым видом вытирал меня, стараясь не пропустить ни одного влажного места. – Я просто была зла.

– Я понимаю, – кивнул он, не давая мне поймать его взгляд.

– Ты… о нет, не надо… – попыталась я оттолкнуть его руки. Он замедлил движения на несколько секунд, а затем возобновил так, словно ничего не произошло. Я снова оттолкнула его руки, тогда он выпрямился и сказал:

– Пожалуйста, не двигайся, если не хочешь, чтобы было хуже.

– Хуже? Что ты имеешь в виду? Хуже чего?

– Хуже, чем есть, – ответил он просто и отбросил полотенце. Он осмотрел меня так, словно искал, нет ли во мне какого-нибудь изъяна. – Конечно, я предпочитаю зону бикини после полной эпиляции, но уж что есть.

– Да уж, извиняйте, барин. Уж что есть! – паясничала я, начиная медленно закипать от того, с каким возмутительным спокойствием он говорит о моем теле, словно о какой-то вещи.

– Пойдем в комнату, – сказал Андре обманчиво любезным тоном. – Пожалуйста, просто слушайся меня, Даша.

– Просто слушаться?

– Не заставляй меня… я и так хочу черт знает что с тобой сделать. Я держусь, как могу, Даша, – сказал он, и что-то в его тоне убедило меня в том, что он говорит совершенно искренне. Тогда я кивнула и отправилась из ванны обратно в комнату.

– Тебе не холодно? Я могу включить обогреватель, – любезно предложил он.

– Мне вовсе не холодно, – заверила его я. Голос был чужим, странным, губы дрожали, я уже чуть не плакала. Кажется, это не укрылось от внимания Андре. Он приблизился ко мне, провел пальцами по моим плечам, по груди и, задержавшись на сосках, сделал несколько круговых движений. Я следила за его глазами – он был грустен, даже печален и полон сожалений. Затем взял мое лицо в ладони и нежно, очень нежно поцеловал, не сводя с меня своих темно-медовых глаз. Поцелуй был словно пожеланием удачи, напутствием перед боем. Я почувствовала напряжение между ног, возбуждение, не подчиняющееся никакой логике. Низ живота восторженно пульсировал, желая продолжения.

– Завяжешь? – неожиданно Андре протянул мне невесть откуда взявшийся красный шелковый платок.

– Что это? – Я смотрела на платок, как на ядовитый цветок, приманивающий жертву своей яркой красотой.

– Мать забыла его тут. Ты хочешь, чтобы я нашел что-то другое? – с готовностью предложил Андре.

– Что… что ты хочешь, чтобы я завязала? – уточнила я.

– Глаза, – ответил он удивленно, словно это было совершенно очевидно. – Я хочу, чтобы ты сама это сделала.

– А если я не соглашусь? – поинтересовалась я.

– Не согласись – и мы посмотрим, – радостно улыбнулся он. Я вдохнула в легкие побольше воздуха и взяла платок. Это было так странно, и немного страшно, и захватывало дух. Добровольно лишиться способности видеть было почти жертвоприношением, и меня охватило странное чувство подъема. Руки дрожали, когда я повязывала платок. Он был плотным, и от него упоительно пахло терпкими духами. Волшебный запах, мне немедленно захотелось такие же. Последнее, что я видела, это горящие глаза Андре, то, как внимательно он следил, наслаждаясь каждым моим движением. Я затянула платок сзади – один раз – и застыла на месте. Мне больше ничего не было видно, и я отчаянно прислушивалась к каждому доносившемуся до меня звуку. Я услышала шаги, Андре встал и подошел ближе. Я слышала его дыхание, чувствовала его запах и жаждала его прикосновения, но он не дотронулся до меня. Только повязал платок крепче, на второй узел. Теперь я совсем ничего не видела. Сплошная красная пелена, если я все же открывала глаза. Но в этом не было никакого смысла.

– Повернись, – скомандовал он, и я послушно развернулась к нему спиной.

– Так? – спросила я, вымаливая ответ. Темно-красная пелена на глазах напрягала, а тишина делала мир вокруг опасным. Что затеял Андре? Я знала, что он желал наказать меня, но как сильно? Я не столько боялась физической боли, сколько какой-нибудь новой возмутительной каверзы с его стороны. Я могла бы часами смотреть на Андре и плавиться от нежности, но я не доверяла ему.

– Сделай два шага вперед, Даша. Ты упрешься в мою постель. Взойди на нее и встань на колени. Сделаешь это для меня? – его голос напрягся, он, наверное, сейчас не может оторвать от меня глаз. Я шагнула и чуть не упала. Он не поддержал меня на этот раз. Только попросил быть осторожнее.

– Неужели это так необходимо? – Я почувствовала, что в глазах закипают слезы.

– Встань на колени, – потребовал он, когда я добралась до постели и присела на краешек. Тогда я развернулась и, на ощупь выбрав место, встала на колени. – Раздвинь ноги.

– Раздвинуть?

– Да, встань так, чтобы раздвинуть колени как можно шире. – Андре был деловит, у него явно имелся какой-то план. Вот бы еще он меня в него посвятил. Я раздвинула колени, неуклюже переваливаясь из стороны в сторону.

– Да, так. Еще шире, – добавил он. – Ты никогда не занималась йогой? Там есть такая поза для отдыха, когда руки вытягивают вперед и ложатся телом на согнутые колени. Попробуй наклониться и дотянуться руками до спинки кровати.

– До спинки? Зачем? – заволновалась я.

– Чтобы я мог привязать тебя, – невозмутимо ответил Андре. – Спинка совсем недалеко, я помогу тебе.

– Привязать?

– Конечно! Я совсем не хочу снова ловить тебя по всей квартире, – заявил он. – Предпочитаю, чтобы ты не имела возможности сопротивляться.

– Иногда я не могу определить границу между доброй волей и насилием. Только не с тобой, – пожаловалась я, наклоняясь вперед. Спинка кровати оказалась дальше, чем я рассчитывала, и мне практически пришлось сложиться в книжку, чтобы достать до нее. Андре тут же подсунул мне под голову подушку. Заботливый Андре. Мне до смерти хотелось вытянуть ноги, но я не смела.

– Я прошу тебя не дергаться, даже если очень захочется. Я не хочу, чтобы остались следы на руках. Это не нужно, верно? – И я почувствовала неожиданный холод на запястьях. Затем раздалось характерное лязганье.

– Что это? Наручники? Неужели это настоящие наручники? – Я задергалась, и холодный металл, пристегнутый к прутьям кровати, немедленно впился в запястья.

– Я же предупредил! – воскликнул Андре, и я почувствовала, как его руки удерживают мои, не давая им двигаться.

– Отпусти меня, пожалуйста, – попросила я. – Я сделаю все, что ты захочешь. Правда. Но я не хочу… так.

– Я сейчас приду, – сказал Андре холодным тоном. Затем я услышала шаги, Андре удалялся.

– Куда ты? Подожди! Не уходи! Пожалуйста! – Паника взяла свое, и я, вместо того, чтобы успокоиться, попыталась содрать с лица повязку и вытащить запястья из капкана, в который по собственной же воле и угодила. Безуспешно провозившись несколько минут, я положила голову на перила и замерла, пытаясь отдышаться. Пристегнутые к разным сторонам руки неудобно разметались, словно обнимая спинку кровати.

Что я буду делать, если Андре не вернется? Может, в этом и был его план? Оставить меня тут в одиночестве? Я немедленно захотела всего сразу – есть, пить, в туалет, сменить позу, убежать на край света, – только бы не лежать вот так унизительно – ослепленной и обездвиженной.

– Ну что такое? – воскликнул Андре. Я не слышала его шагов и дернулась так, что, наверное, содрала себе кожу на руке. – Что случилось, Даша?

– Отстегни меня, – потребовала я, злая, как тысяча чертей.

– Ну уж нет. – Андре схватил меня за лодыжки и грубо заставил принять то же самое положение, в котором он меня оставил. Раздвинул ноги – шире, еще шире, и оттянул таз назад. Руки, чуть натянутые наручниками, оказались распростертыми в разные стороны, а сама я – распластанной на кровати с поднятыми вверх ягодицами. Лицом я уткнулась в подушку. Кажется, плакала – подушка была мокрой.

– Теперь, по крайней мере, у тебя действительно будет повод меня ненавидеть, – сказал Андре и нанес первый удар – тыльной стороной ладони. Шлепок оказался громким, ощущение неприятным, но переносимым. Больше унизительным, нежели болезненным. Затем Андре помедлил, погладил меня по ягодицам, провел пальцами по раскрытой, как книга, ложбинке между ягодицами, скользнул по анусу, провел вниз, к сомкнутой раковине нижних губ.

– Ты можешь ненавидеть меня, только не убегай больше… – прошептал он, и новый удар обрушился на другую ягодицу. Второй рукой Андре нащупал бугорок вверху моей щелочки и нежно сжал его. Я ахнула от неожиданности и прикусила губу, пытаясь отделить боль от нежности, но они вдруг начали сливаться в единое целое. Андре снова ударил меня – звонкий шлепок на этот раз полностью совпал с нежным оборотом пальца вокруг клитора. Андре сменил положение и погладил обе мои ягодицы, сжав их ладонями.

– Восхитительна, ты так восхитительна… Можно, я оставлю тебя себе? – Он снова ударил, но на этот раз я изогнулась, подаваясь навстречу его ладони, и она прикоснулась ко мне там, между ног. Андре склонился, и я почувствовала – в полном изумлении, – что его язык касается моего клитора, нежно обводит его, играет с ним, обещая блаженство.

– О, Андре… – простонала я.

– Можно? – повторил он вопрос и снова нанес удар. Это была сладкая пытка. Его ладонь так горяча, моя кожа тоже. Я надеялась, что вместе с ударом придет и наслаждение. – Ответь! – потребовал он.

– Ты невозможный, – прошептала я. Язык его правил мною, а руки карали, и я наконец приняла от него и то, и другое.

Твои ягодицы так очаровательно покраснели, – сказал Андре и поцеловал каждую, прежде чем снова спуститься ниже. Он шлепнул меня, но на этот раз несильно, словно желая подразнить, потом провел языком вдоль линии нижних губ, но не касаясь клитора. Я застонала от разочарования.

– Ненавидь меня, но не покидай, слышишь? – прошептал он и снова ударил, на этот раз намного сильнее. Но я уже не чувствовала боли, эти удары рождали не боль, а ритм, хотя зад горел, и все чувства были обострены.

– Я вовсе не ненавижу тебя, – кричала я, получая новый шлепок.

– Мне этого мало, – прорычал он, и тут я вскрикнула от неожиданности. Андре пронзил меня членом, показавшимся мне в тот момент почти непереносимо огромным. Этот твердый, как камень, жезл вонзился в меня без предупреждения, стремясь прорваться как можно глубже. Дикая, враждебная сила, иноземный захватчик, ворвавшийся в мирную деревню, стремясь подчинить себе все и вся. Я вцепилась в прутья кровати, чтобы удержаться на месте, и, прижавшись грудью к матрасу, замерла, не смея противиться этой первобытной силе. Мне так захотелось увидеть лицо Андре в этот момент, и я попросила его развязать платок. К моему удивлению, повязка тут же слетела, и я обернулась, щурясь от света настольной лампы. Андре был прекрасен в этой неудержимой гонке, он сжимал мои бедра, диктуя свою волю и не давая мне уклониться от проникновения, которого я так жаждала. Неистовый, сжавший губы, он возвышался надо мною с потемневшим от напряжения лицом.

– Да, да, – шептал он, и я счастливо рассмеялась. Андре посмотрел на меня удивленно, а затем кивнул. Он склонился и обнял меня, прижав к себе, просунул руки и нашел мои груди. Я чувствовала его поцелуи на спине, как сильные пальцы сжимают мои до боли отвердевшие соски. Этому было уже невозможно сопротивляться, волны наслаждения прокатывались по моему истерзанному телу. Одного прикосновения к клитору было достаточно, чтобы меня взорвало изнутри. Я закричала, это было слишком сильно, слишком много, горячий вулкан, извергающийся где-то в центре моего живота, разлился по каждой мышце обжигающим кайфом, чистым наслаждением, пульсирующим между моих ног. Я дрожала, сжимая член внутри себя, и даже не заметила, что кончила одновременно с Андре. Он крепко держал меня, любуясь этой картиной и не желая пропустить ни секунды моего экстаза, впитывал его, как энергию солнца. Мои ноги дрожали от напряжения и от пережитого оргазма, и я упала на живот, не в силах более оставаться в этой позе. Так я лежала некоторое время, плавая в неге, пока сознание не начало возвращаться ко мне.

– Я… я не знаю, что я сейчас испытываю. Но это совершенно точно не ненависть…

– Может быть, это то, что люди называют любовью? – спросил Андре тихо.

– Если так, то это – беда, – пробормотала я. – Отстегнешь меня?

– Посмотрю на твое поведение, – покачал головой Андре, выходя из моего тела неохотно, неторопливо. Я вытянулась на кровати, выпрямляя затекшие ноги, и закрыла глаза. Разве бывает так хорошо и одновременно так мучительно? Андре поднялся и расстегнул наручник – один.

– А второй? – спросила я, переворачиваясь на спину. О, какое блаженство – иметь возможность видеть, шевелить руками, владеть своим телом.

– Можно ты побудешь еще немного в моем плену? – попросил Андре, и я кивнула. Я была щедрой и доброй. Тогда Андре поднялся и вышел, но вскоре вернулся, неся на подносе бокалы с красным вином, тарелку восхитительно пахнущего сыра и вдобавок небольшую аптечку. Он заботливо смазал чем-то пахучим царапины на моих ступнях, затем обработал ссадину на запястье.

– Ведь я же просил тебя не дергать наручник. Видишь, что получилось. – И он с сожалением поднес к губам мою руку с темными следами от металла.

– О да, мессир. Я виновата, – улыбнулась я. – Однако очень хотелось бы знать, что делают в твоем доме пара наручников? Держишь на случай поимки вора? Или их тут тоже твоя мама забыла?

– Мама тут ни при чем, – покачал головой Андре.

– Значит, ты пошел в папу?

– О, вряд ли это передается на генетическом уровне. Как ты себя чувствуешь, птица? Не думаешь больше о Гильермо?

– Я о нем и не думала, – усмехнулась я. – Так, просто хотела тебя позлить.

– С тобой непросто, – вздохнул Андре. – Повернись, пожалуйста, хочу посмотреть, что я сотворил с твоим телом.

– Полюбоваться трофеем? – спросила я, покорно поворачиваясь на бок. Андре нежно провел пальцами по припухлостям на моей возмутительно красной попе. Наверное, я буду чувствовать это несколько дней. Почему мне нравится эта мысль?

– Было очень больно? – спросил он с сочувствием.

– Было очень странно, – честно призналась я. – Никогда не испытывала ничего подобного. Я думала, ты хочешь, чтобы я страдала.

– А ты не страдала?

– Только если от страха. – Протянув свободную руку, я взяла бокал с вином. Вторая рука, охваченная наручником, создавала неудобства, но также и своеобразное приятное напряжение, словно напоминая о затеянной нами игре. Я пила вино и играла в пленницу, тем временем любуясь своим серьезным, сосредоточенным похитителем.

– Неопределенность – часть моего плана, – улыбнулся Андре. – Даже сейчас ты отдыхаешь, но знаешь, что каждую минуту я могу продолжить развлекаться с тобой любым интересным для меня способом. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты в моей власти. Что ты чувствуешь? Нравится ли тебе эта мысль? Я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом. Ты – моя. Хочу, чтобы ты ходила по улицам, зная, что ты моя, и засыпала, думая обо мне. Хочу, чтобы ты жила так, словно на твоем запястье всегда застегнут этот браслет.

– Тогда ему лучше быть покрепче, – рассмеялась я и попросила отпустить меня в туалет.

* * *

Сережа никогда не был так помешан на чувстве обладания мной, и я ценила эту условную свободу, выражавшуюся в том, что могу не отвечать на его звонки, если не хочется. Мне никогда не приходило в голову, что это – не проявление лояльности, это – равнодушие. Только лежа на широкой кровати, прикованная к ее стойке металлическим наручником, я отчетливо поняла, что никогда не любила ни Сережу, ни кого бы то ни было еще. Андре кормил меня ягодами, аккуратно вкладывая их мне в рот, стирал капельки сладкого сока поцелуями, поил вином, занимался со мной любовью и не давал уснуть, когда я умоляла об этом.

– Я не знаю, как смогу жить без тебя, – прошептала я сонно, когда уже наступило утро и по-хорошему пора было вставать. Сумасшедшая ночь прошла, и теперь казалось, что гонки на серебряной машине происходили сто лет назад и в каком-то другом измерении. Мир сократился до размеров квартиры Андре, до этой необъяснимой легкости в теле, до смертельного желания спать.

– Зачем тебе жить без меня? – удивленно спросил Андре, массируя мои плечи. – Разве это так уж необходимо?

– Моя мама, наверное, сходит с ума, – пробормотала я, уходя от неудобного вопроса, ответа на который не знала. Куда делись мои вещи? Я оставила их в том здании, где меня готовили к гонкам. Господи, мне теперь кажется, что все это было не со мной.

– Позже я привезу их тебе в номер.

– Ты что, правда, отпустишь меня? – сонно хихикнула я. – Даже не верится.

– Ты так хочешь уйти? – спросил Андре, и в голосе его послышалось разочарование.

– Если я вообще сумею ходить. После того что ты сделал со мной, я еще долго смогу только летать.

– Я не буду оперировать твою маму, Даша. Я уже написал заключение, – вдруг сказал он таким ровным тоном, словно речь шла о том, хочу ли я еще малины. – Я планирую сообщить ей об этом сегодня. Оттягивать больше нет никакого смысла.

– Но почему? – растерянно села я на кровати, поджав под себя ноги. Невесомость вдруг кончилась, и я словно с размаху шлепнулась на мерзлую землю. – Мама будет потрясена.

– Я знаю, – кивнул Андре. – И тогда она уедет из Парижа.

– Значит, и я уеду, – произнесла я, еще не до конца осознавая смысла сказанного. Многое стало выглядеть иначе в свете этой новости. Андре знал, что ему не удержать меня рядом, он знал, что наше время утекает сквозь пальцы, как песок. Отсюда и наручники, и этот возмутительный эпатаж в машине, и его необъяснимые смены настроений, и эта сумасшедшая ночь, любовь без остановки. Он знал, что я уезжаю. Это было прощанием. Господи, я не представляю, как смогу жить дальше. Мои руки похолодели.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – прошептал он, протягивая ко мне руки. Я покачала головой.

– Ты не хочешь ничего, кроме сегодняшней ночи. Мы – как призрачные любовники, появляющиеся в полнолуние. Дыхни на нас, и останется только дым. Мне нужно ехать, Андре. Я должна сейчас быть с мамой.

– Я понимаю, – кивнул он и потянулся к спинке кровати, чтобы отстегнуть меня. Я еще помнила, как мучительно желала свободы, как больно впивался в запястье металл, но теперь свобода совершенно не радовала. Меня не освободили, меня выбросили. Так, во всяком случае, я чувствовала себя, пока принимала душ и примеряла одежду – предположительно матери Андре. Явиться домой в чужом рваном серебряном платье – безумие, уже одного того, в каком виде я оказалась к утру, будет достаточно, чтобы взбесить маму до невозможности. Андре нашел для меня какие-то салатовые бриджи, которые были мне безнадежно велики. Это не Габриэль была полной, это я превратилась в ходячий скелет. Андре дал мне ремень, проколов в нем дополнительное отверстие, затем протянул блузку. Она кое-как прикрыла скомканные на талии бриджи, и я вроде бы стала отдаленно напоминать приличную девушку. Вот только обуви у меня не было совсем, пришлось взять тапки – не домашние, пляжные, но они все равно смотрелись довольно странно.

– Я отвезу тебя, – сказал Андре. – Если хочешь, можем заехать и купить другую одежду. Некоторые магазины уже открыты.

– А мы не можем заехать за моими вещами?

– Там, наверное, сейчас еще никого нет, – смутился Андре. – Я не подумал об этом вчера, прости.

– Ничего. Тогда вызови мне такси – и все. Ты тоже устал.

– Не говори глупостей, – возмутился он, натягивая брюки. – Я не хочу, чтобы ты ехала на такси. Я вообще не хочу, чтобы ты уезжала.

– Не могу же я остаться тут, на твоей кровати навсегда, – усмехнулась я, но сердце вдруг ухнуло и затрепетало от абсурдной, ничем не обоснованной надежды, что это может оказаться возможным. Остаться с Андре навсегда. Какая глупость, как ты могла даже подумать об этом? Отведи взгляд в сторону, сделай вид, что это была шутка. Глупая девочка, не вздумай показать этому жестокому и красивому хищнику, что твое сердце болит. Он уничтожит тебя в два счета. Все, чего он хочет, это обладать тобой. Ему не нужно ничье сердце. Он понимает слово «любовь» совсем иначе, для него это – только физический акт.

– Но ты могла бы остаться тут на некоторое время, – пробормотал Андре, недовольно глядя в окно. Ничего не ответив, я стала спускаться по металлической лестнице, с которой у меня было связано столько воспоминаний. Мне было плохо и страшно, но я изо всех сил делала вид, что все хорошо. Из окна кухни было видно лестницу музея и внутренний дворик здания. Я уже начала привыкать к этому бесконечному лету, к этой красоте Парижа, цветам и краскам. Ну что ж, встречай меня, серая будничная Москва, успокой меня своими пробками, утешь дождями.

– Интересно, какая сейчас погода в Москве? – бросила я, наливая себе воды из-под крана. Андре глянул в свой телефон. В Москве было тепло и солнечно. Неужели сейчас во всем мире лето? Я хотела дождей, хотела бури.

– Почему ты отказался оперировать мою маму? Ты можешь мне объяснить?

– Боюсь, что нет.

– Ты мог заставить меня сходить с ума, заниматься полнейшим развратом на глазах у доброй сотни людей, но ты не можешь сказать мне, что не так с моей матерью? Это что, врачебная тайна? – Я подлетела к входной двери, используя минутное возмущение как предлог. Что угодно, только бы уйти и не начать умолять его оставить меня тут, в этой квартире, снова приковав к кровати. Андре шел за мной, не говоря ни слова. Я бежала по лестнице вниз, он шел спокойно, но финишировали мы вместе. Вышли и сели в его кабриолет. Я кусала губы, стараясь убедить себя, что все это ничего, ровным счетом ничего не значит. Я смогу, мне от него ничего не надо. Почему я не могла влюбиться в кого-нибудь попроще, с кем, по крайней мере, было бы легче расстаться?

– Не молчи, Даша, скажи что-нибудь…

– Хорошая погода, не правда ли? – произнесла я жеманным тоном, убирая волосы с глаз. В кабриолетах хорошо, когда есть солнцезащитные очки и косынка, а так волосы взлетают в разные стороны, норовя забиться в рот и в нос. Постоянное чувство, что я сейчас чихну. Впрочем, если бы ветер сменился и подул в обратную сторону, было бы намного лучше.

– Даша, птица моя, не надо. Я не знаю, что нам делать.

– Нам? Каким таким нам? – улыбнулась я с преувеличенным удивлением. – Никаких нас нет. Есть ты, есть я, есть моя мама и моя жизнь. А у тебя – своя.

– Не говори так.

– Хорошо, тогда я помолчу.

– Ты хочешь остаться? Останься.

– Я хочу кофе, – пробормотала я, когда кабриолет подъехал к гостинице. Швейцар сменился, этот, теперешний, кажется, был тут неделю назад. Впрочем, я не запомнила их лиц. Он раскрыл перед нами двери и кинул ключи от машины мальчишке-парковщику. Я шла быстро, не оглядываясь, желая, чтобы эта пытка поскорее кончилась и Андре наконец оставил меня. Я спешила приступить к болезненной терапии – немедленно начать забывать его, и вовсе не желала, чтобы он видел процесс выздоровления. Но Андре упрямо шел рядом. Мы зашли в лобби и поздоровались с портье, узнав, что мама все еще в номере и пока не выходила. Андре заказал мне кофе и круассан, а себе – травяной чай с сахаром.

– Мне, наверное, не стоит подниматься, – сказал он. – Лучше будет, если я увижу твою маму в клинике. Учитывая то, что она не имеет ни малейшего понятия о том, что есть между нами.

– Учитывая то, что между нами ничего нет, – добавила я, не смогла удержаться.

– Это совсем не так. Даша…

– Вот как? Тогда, если хочешь, давай поднимемся на лифте, и ты сможешь взломать еще какую-нибудь гардеробную, чтобы трахнуть меня там? А? Почему ты продолжаешь говорить о нас?

Я говорила куда громче, чем хотела, и люди на соседних диванчиках стали оглядываться на нас, смотря с осуждением – я портила им мирное летнее утро. Мне было плевать, Андре – тем более.

– Ты хочешь, чтобы я это сделал? Только скажи! А после ты снова сделаешь вид, что это ничего не значит? – спросил он так же громко. Я испугалась, что он приведет свою угрозу в исполнение, и замотала головой.

– Ну извини. Просто ты… – Я замолчала, потому что подошел официант. Он поставил передо мной чашку кофе, так демонстративно выражая протест против моего поведения, что мне стало смешно.

– Что я, птица? – грустно спросил он.

– Ты сводишь меня с ума, – сказала я. – Это, должно быть, звучит как пошлый комплимент из глупой книжки, но я имею в виду именно медицинское значение этих слов. Я чувствую, что схожу с ума. Я просто не узнаю себя. Мне все время кажется, что я лечу в пропасть, и при этом мне нравится туда лететь. Я перестала понимать, что хорошо, а что плохо. Может быть, мне и правда требуется помощь? Ты действуешь на меня, как… как дурман. Я боюсь не проснуться.

– Это как раз именно то, что хочет услышать любовник после ночи любви, – усмехнулся Андре, но в словах его звучала горечь. Я не стала с ним спорить. – Значит, ты хочешь, чтобы я ушел?

– Я хочу… – Я не стала продолжать. Допила кофе и, поднявшись, молча направилась к лифту. На этот раз Андре не стал меня удерживать. Я зашла в лифт и невольно, не в силах противиться панике уставилась в зеркало, пытаясь увидеть в нем отражение его фигуры. Но, кажется, он уже ушел. Впрочем, все это произошло быстро, двери лифта закрылись, и я осталась наконец, наедине с собой. Ну вот, сбылась мечта идиотки. Я прижалась лбом к стене лифта и закрыла глаза. Все, все. Хватит. Ты больше не должна видеться с ним, Даша. Ты – всего лишь листок на дереве, который немедленно сорвет и унесет в пучину, если ты поддашься порыву.

* * *

Мама сидела на кушетке в гостиной, уставившись на дверь так неподвижно, что я невольно вздрогнула, наткнувшись на этот взгляд. Она словно спала наяву, однако при виде меня тут же проснулась. Не найдя, что сказать, я просто зашла внутрь и прикрыла за собой дверь. Шторы в гостиной были плотно закрыты, и только настольная лампа давала слабый свет, едва освещая комнату. Я прикрыла ладонью глаза, позволяя им привыкнуть к сумеркам.

– Почему ты сидишь в темноте, мама? – спросила я ее, найдя наконец нейтральную фразу для начала разговора. Она не ответила, рассматривая меня так, словно видела впервые. Я заметила, что глаза у нее красные, наверное, она плакала. Обо мне? Не могла дозвониться? Да, верно, я же не предупредила ее, что ухожу, но ведь я и подумать не могла, что так проведу ночь. Впрочем, вряд ли она плакала обо мне. Может быть, ей сказали про операцию? Но никто не посмел бы сделать это в отсутствие Андре.

Ты где была? – спросила мама, и я снова вздрогнула от звука ее голоса. В нем было что-то новое, незнакомое для меня. Она говорила хрипло и слишком тихо, словно вспоминая, как комбинировать буквы.

– Что с тобой? Что-то случилось?

– Я боялась, что что-то случилось с тобой, – ответила она, но без обвинения, а, скорее, с тревогой в голосе. – Мне было страшно. Я вернулась в номер, потому что не хотела оставаться в клинике. Они сказали, что мне померещилось.

– Померещилось? Что именно? – Я раздернула занавески, и мама сощурилась, затем полезла в сумку за темными очками. Она нацепила их и теперь сидела посреди собственного номера в солнцезащитных очках, хотя солнечный свет на нее вовсе не падал.

– Где ты была? Где ты вообще проводишь ночи, Даша? Что происходит? – Ну наконец-то эти вопросы обрушились на меня, я ждала их уже целую неделю. Если человек за всю свою жизнь не совершил ни одной глупости, лимит доверия к нему так высок, что, хоть воруй на глазах у всех, никто не поверит. Ничего, мама, ничего не происходит. Я просто…

– У тебя кто-то появился, да?

– Да, – кивнула я, но не стала добавлять, что этот кто-то для меня уже в прошлом.

– Скажи мне, кто он!

– Зачем? – нахмурилась я, но мама явно не собиралась отступать.

– Я должна знать, – сказала она упрямо. – Где Сережа? Ты ведь была не с ним? С кем тогда? Почему на твоих руках эти странные следы? Во что ты влезла? Я не понимаю, почему ты молчишь, Даша?

– Потому что, мама, это все не имеет никакого отношения к твоим делам.

– И ты – ты тоже не имеешь отношения к моим делам, ты занимаешься своими делами, о которых я ничего не знаю. И вот, когда мне хуже всего, когда я нуждаюсь в том, чтобы ты была рядом, тебя нет. Нигде нет! И ты не отвечаешь на звонки, хотя твой телефон работает. Ты что, специально отключила звук, чтобы я не мешала тебе?

– Это не так, мама, – смутилась я. – Я случайно забыла его в одном месте. Я совсем не хотела тебя подводить, так получилось.

– Кто он? Что вообще происходит? Даша, это же совершенно на тебя не похоже! Что за секреты?

– Какая разница, мама, а? Ну, скажу я тебе его имя, и что? – Я не хотела, чтобы мама знала об Андре.

– Но почему тебе нужно его скрывать? Это не нормально – исчезать вот так по ночам. И то, что он с тобой делает, тоже не нормально. Ты посмотри на себя, мне знаком такой взгляд, ничем хорошим это, как правило, не кончается.

– Мама, прекрати! – воскликнула я. – Не ты ли всегда говорила мне, что я живу скучной, серой жизнью? Ну вот, я живу весело, интересно и разнообразно. Мое парижское приключение! Только ведь все равно ничего серьезного между нами нет, так что не имеет смысла раскрывать его имя. Ты права, это совершенно не похоже на меня, но я уже прихожу в норму. Обещаю, что больше никуда не денусь. Я просто немножко сошла с ума, мы все иногда сходим с ума, верно? Время от времени.

– Ты издеваешься надо мной, да? – завелась мама. Ее ладони дрожали, она была бледна, как никогда, и я заволновалась по-настоящему.

– Я не издеваюсь, прости. Прости! Мама, успокойся, я просто пошутила. – Я не понимала, что в моих словах вызвало такую реакцию.

– Никогда не шути такими вещами, – бросила она, глядя на меня странным, не совсем сфокусированным взглядом. – Ты ничего, ничего не понимаешь. Я хочу уехать, Даша. Я не хочу этой операции. Позвони им и скажи, что я отказываюсь.

– Отказываешься? – изумленно переспросила я. – Сама?

– Да, сама! – кивнула она со знакомой мне с детства убежденностью.

– Значит, сама, да? И ты считаешь, я должна просто забыть о том, что на самом деле это они отказали тебе в операции.

– Что?

– И продолжать считать, что ты колешь витамины, да? По три раза в день.

– Но мне пока не отказали в операции, – возмутилась мама так искренне, что если бы я не была ее дочерью, то обязательно поверила бы. Моя мама – гениальная актриса, этого у нее не отнять.

– Ты колешь инсулин, мама. Я узнала, для чего нужны такие тоненькие шприцы. У тебя диабет, да?

– Замолчи! – крикнула она. – Это ничего не меняет.

– Так это правда? – ахнула я. Выстрел был сделан почти наугад, но по маминому лицу я безошибочно поняла, что попала в точку. – У тебя диабет? И давно? Как давно ты колешь инсулин, продолжая есть десерты со своей Шурочкой, и ничего, ничего мне не говоришь? Наверное, уже много лет.

– Да! – воскликнула мама, на этот раз сильно переигрывая, от нервов, не иначе. – Я не говорила никому, и ты не скажешь никому, потому что ты даже не представляешь, что это значит в нашей среде. Пойдут бесконечные разговоры, разнесут сплетни, в результате будет невозможно получить роль – станут бояться, что я отброшу коньки прямо посреди съемок и придется все переснимать, потратив на это уйму денег. Только знаешь, я столько лет справлялась, что уже привыкла. И операции делала, если ты помнишь.

– Но на этот раз тебе отказали в операции, – пробормотала я, вдруг заметив, что в углу комнаты стоят собранные чемоданы.

– Хотели отказать, да. Знаешь, при диабете ткани плохо восстанавливаются, заживают. К тому же возраст! – это слово мама даже не произнесла – выплюнула. – Но нет, не отказали. Делали тесты, и, между прочим, они оказались удачными.

– Я тебе не верю.

– Почему это? – поразилась она.

– Потому что я знаю, что тебе отказали. Кто-то сказал тебе об этом. Иначе ты не стала бы собирать чемоданы, не решилась улететь. Ты бы ни за что, ни за что не отказалась от операции сама.

– Ох, ты же ничего не знаешь. Ничего! – Мама отвернулась от меня и снова подошла к окну, словно высматривая кого-то внизу, у гостиницы.

– Про что? Чего я не знаю?

Мама повернулась, и я увидела в ее глазах страх.

– Я боюсь, что меня убьют, – произнесла она со всей возможной торжественностью.

– Какая ерунда! – воскликнула я, чуть не расхохотавшись. – Кому нужно тебя убивать? Что за новая драма? Тебе отказали в операции, так ты решила придумать такую сказку? Впрочем, как хочешь. Давай вернемся в Москву и скажем всем, что уехали, опасаясь за твою жизнь. Только нужно придумать предлог. Может быть, тебя даже пригласят в «Пусть говорят». Пиар-ход отличный.

– Замолчи! Ты не понимаешь. Я… я видела его. Они сказали, что мне померещилось, но я-то знаю. Я же не сумасшедшая. И препараты тут ни при чем. Такое, знаешь ли, не придумаешь.

– Чего? Чего не придумаешь? – вспылила я. Мама обернулась и посмотрела на меня, словно пытаясь решить, можно ли доверить мне столь страшную тайну. Потом кивнула.

– Я приехала вчера к обеду. Заехала сначала в один магазин, заказала там специальную косметику. Ах, я же не сказала тебе. Мне назначили прослушивание. Продюсер, тот, что был на обеде. Господи, я же совсем забыла об этом.

– Мама!

– Да, да. Я приехала в клинику, где меня положили под капельницу. Мне проводят лечение… ну, неважно, это несущественно. Я видела все своими собственными глазами. Это случилось вечером, довольно поздно. Медсестра куда-то ушла. Вот я и пошла в приемную, сказать, чтобы вытерли пол в моей палате – я пролила чай. После этой капельницы на самом деле теряешь координацию. Так вот, я шла мимо операционных, знаешь, они на том же этаже, в нашем крыле – две операционные. Черт его знает, что меня дернуло заглянуть в одну из них. Что-то привлекло мое внимание. Там вроде горел свет. Хотя, нет, света не было. Может быть, звук.

– Я не понимаю, – растерялась я. Мама говорила сбивчиво, словно теряя мысль.

– В общем, я спросила, есть ли там кто-нибудь, но никто не ответил. Тогда я приоткрыла дверь и увидела его. Он сидел у окна, на стуле и как будто спал. Все это выглядело очень странно. Он вообще у тебя дрался когда-нибудь?

– Дрался? Кто?

– Сережа.

– Ты видела Сережу? – вздрогнула я. – Где, когда?

– Я же говорю, – прошептала мама, бледнея еще больше. – Вчера вечером, в клинике. В операционной.

– Это какой-то бред. Что он там делал? Искал меня?

– Это не бред! – закричала мама. – Я говорю, что видела, значит, видела. Они тоже сказали, что бред. Но я не знаю, куда он потом делся. Может быть, он приходил, чтобы найти тебя?

– Ты меня пугаешь, мама. Ты уверена, что он был там? И кто, черт возьми, они? – заволновалась я. Значит, Сережа не уехал из Парижа. Почему тогда он не отвечал на мои звонки? Тоже потерял телефон?

– Он не мог уйти, Даша. Потому что… он был… о господи, он был мертв, – мама прикрыла рот ладонью, издав странный булькающий звук.

Что? – я обернулась так резко, что больно потянула шею.

– Да. Он был мертв.

– Сидел там мертвым? – переспросила я, нахмурившись. – Сидел? Что за чушь!

– Да! У окна. И смотрел на выход. То есть… он спал… – Она снова закрыла рот ладонью. – Вечным сном.

– Невозможно, – тупо пробормотала я. – Это невозможно. Тебе показалось.

– Они тоже сказали, что показалось. Я ведь закричала и упала в обморок. А когда меня привели в чувство, его уже не было, – продолжала мама, словно отрабатывая выученную роль. Она даже двигалась так, словно была не в номере, а на театральной сцене.

– Не было? Как не было? Куда же он мог деться?

– Я не знаю! Откуда мне знать?

– Мама, его не было там, не могло быть. Что за капельницу тебе поставили?

– Ты можешь тоже не верить. И плевать мне, что они все осмотрели. Говорю тебе, он находился там и был мертв. Это совершенно точно. Не хочешь же ты сказать, что я видела призрак? Я хочу уехать из этого места. Ты не могла бы… не могла бы сама сказать об этом месье Робену? Он будет только рад. Он с самого начал отговаривал меня от этой операции. Мне надо лететь в Прованс, там назначены пробы. Господи, у меня до сих пор перед глазами стоят его руки.

– Руки? – нахмурилась я. – При чем тут руки?

– Ну, как же, я ведь сказала. У него были руки, знаешь, разбитые такие, в кровь. Как будто он с кем-то дрался. Или бил кулаком об стену. И от него исходил такой холод.

– Разбитые руки? – Я застыла, и смутное воспоминание, вырванное из фантасмагории вчерашнего дня, вдруг всплыло в моей памяти. – Не может быть!

– Даша, я уже заказала билет. Ты… ты устроишь тут все? Я могу быть спокойна? Мой самолет улетает через три часа. Я боялась, что не застану тебя, и оставила записку. Вот. – Мама указала рукой на конверт, лежащий на столе, прижатый полупустой бутылкой минералки. – Там деньги на билет. Гостиницу я оплатила, так что можешь не волноваться.

– Ты не хочешь, чтобы я летела с тобой? – удивилась я, а она хмуро покосилась на мои запястья.

Я думаю, что тебе лучше вернуться в Москву. Франция явно не идет тебе на пользу, а я просто хочу немного отдохнуть. К тому же там будет переводчик. Лети в Москву, дочка, – пробормотала мама, – а я останусь в Провансе еще на недельку. Возможно, будут и другие пробы.

– Тебе правда могут предложить роль? – переспросила я.

– Конечно. Что в этом такого странного? – кивнула мама обиженно. – Ты проводишь меня?

– Он… он не мог быть мертв, мама. Должно быть какое-то другое объяснение, верно? – прошептала я.

– Господи, я не знаю. Может быть. Сейчас, когда ты здесь, я и сама не знаю, как все это объяснить. У меня нервы ни к черту. – Мама подошла к столу и машинально отпила из бутылки.

– Они ведь искали? И сказали, что там никого нет?

– Да, да, да, – кивнула мама. – Никого! Но я не хочу больше об этом говорить. Так ты сделаешь то, что я прошу?

– Что? – Я забыла, о чем она просила. Разве она просила о чем-то?

– Ты поговоришь с ним? С месье Робеном. Это пустая формальность, и я понимаю, что можно обойтись звонком. Но как-то неудобно. Он был так добр ко мне, не хочется, чтобы он подумал, будто я невежлива. В конце концов, он же и познакомил меня с этим продюсером, а это заслуживает благодарности. Нечасто появляются такие возможности. Особенно в моем возрасте. Господи, опять этот возраст. Что всем дался возраст?! – И мама возмущенно отбросила пустую бутылку.

– Я поговорю с… – Я чуть было не сказала – с Андре. – Поговорю с ним, не волнуйся. Только не пропадай, мама. Позвони сразу, как приземлишься. Обещаешь?

– Ты тоже.

– Я? – удивилась я.

– Когда долетишь до Москвы. И скажи Шурочке, что я купила ей все, что она просила, хорошо? – И мама посмотрела на меня ясным взглядом человека, не подозревающего ни о чем.

Я поговорю с Андре, а потом… что ж, может быть, я и улечу. Только я вдруг поняла, что и сама в это не верю. Если бы мне не нужно было встречаться с ним, возможно, был бы шанс. Но я уже смертельно скучала и снова хотела его видеть.

– Хорошо, мама. Я позвоню тебе, когда долечу до Москвы. Сразу же наберу твой номер.

Сноски

1

Великолепно (фр.).

Content

Алиса Клевер
Запретный плод

Сноски