Елена Габова

Отпусти меня

© Елена Габова, 2016

© Валерий Калныньш, оформление, 2016

© Вера Коротаева, рисунки, 2016

© «Время», 2016

* * *

Отпусти меня

Повесть

У людей под пятьдесят лицо, как мятая бумага. Ужасно неприятно. Как будто лист изо всей силы скомкали, а потом разгладили рукой. Неужели и у меня будет такое? Думать страшно. Не люблю я людей с такими лицами. Особенно теток. Они всегда пристают. Ко мне подошла одна такая старуха и спрашивает, почему я так долго сижу одна и где мои родители. Какое ей дело? Я послала ее подальше. А она на меня полицейского натравила, смотрю, он ко мне через ноги людей пробирается. Только где ему, ха-ха! Старый, толстый как бегемот. Я встала, через чьи-то сумки перешагнула и – на улицу. Подождала немного и снова в вокзал зашла, на второй этаж поднялась. Села на свободное место на диван кожаный. Рядом щекастый мальчишка спал, голова на мамашиных коленях. С другой стороны дядька с портфелем у ног в газету уткнулся. Я в телек уставилась – он высоко подвешен, голову надо задирать, чтоб экран видеть. Объявлений о вылетах здесь почти не слыхать, на втором этаже те устроились, чей вылет нескоро. Мне бы куда улететь. Надоело все до чертиков. До чертиков, точно! До чертиков тошно. О, о, на экране опять целуются. O, my dear, kiss me! Ужас какой-то – во всех фильмах любовь. Будто есть она. Врут все. Вон мамаша, что рядом сидит, на своего головастика смотрит – любуется, может, она и любит его, а года через два этот малыш в школу пойдет, двойку домой притащит, любовь тут же закончится. Будто не знаю. Запилят до смерти за двойку-то.

О, парень по телеку в любви своей герле признался. В глазках слезки. Так я ему и поверила, слезкам его. Жалко, телек высоко, канал не переключишь.

Знаем мы эту любовь. Дома мать и этот ее, мой отец так называемый, Рома, только и знают, что лаются. Орут на весь дом. Слова гадкие. Самим можно, а мне – попробуй скажи. Сразу по роже от матери. Да еще спрашивает: «Где ты такого понабралась?» Юмористы.

Дома, наверное, уже паника. «Где она шляется, уроки не сделаны, по английскому опять двойку притащила, язык в наше время необходим, о чем думает? Смартфон опять дома забыла, зачем и купили?» То друг друга грызут, то меня. Не могут спокойно жить. Ну, до «Времени» еще ничего, не психуют, не беспокоятся, а сейчас уже фильм после новостей кончается, про какую-нибудь любовь эту глупую. Мать, ясно-понятно, на часы пялится, Вальке уже, наверное, раз десять звонила, подруге моей… Пусть поволнуется. Знаю ведь – не любит меня, чихать на меня хотела. Орет, как дикая. Почему посуду не вымыла, почему в магазин не сходила, почему замечание, почему двойка?

А черт его знает почему. Не хочу я посуду мыть. Никогда не буду. Замуж не выйду. Почему я девчонка? Не хочу быть девчонкой. Уже месяц, как не хочу. Пусть провалится эта посуда. И иголки со спицами, и вся дурацкая кулинария с микроволновками. И блендеры, и мультиварки… пусть все в пропасть валится… Я училке по труду так и сказала: не хочу я шить всякие ваши фартучки, пусть меня в мастерскую переведут, где мальчишки. А она мне пару поставила. А потом еще две. Классная и мать ругаются, уговаривают: «Что ты, фартучек сшить не можешь, вон машинка швейная без дела стоит, давай покажу где, я тебе ситчик купила, смотри, веселенький какой, почему не смотришь, посмотреть даже не хочет, видал, какая упрямая (папочке так называемому), стараешься для нее, стараешься, ни-че-го не ценит… Вот она, молодежь нынешняя!» А классная: «Ты пойми, тебе в жизни это еще как пригодится».

Несчастные существа. Как им не противно, что они женщины? Наверно, подсчетов не сделали, недодулись-недодумались.

Недавно у меня началось то, что у всех женщин бывает. И я поняла, как мир несправедливо устроен. Почему у мальчишек ничего такого? А тут мучайся каждый месяц. Когда мать мне про это растолковала, я заревела. Вылетела из комнаты. Мне даже на нее смотреть было стыдно! Я почувствовала себя грязной! Да, да, грязной свиньей, вот почему в церкви в алтарь женщин не пускают, вот почему, если у тебя это дело, ты даже на исповедь не можешь пойти. Я об этом из фильмов знала. Тупые, тупые девчонки, живут, как ни в чем не бывало, смеются по всякому поводу, хотя у всех эти дела, у меня последней начались в нашем классе. Лучше бы вообще не начинались. Кошмар полный. А что? Помножить пять дней на двенадцать месяцев, сколько «грязных» в год получится? А это еще помножить на двадцать лет – столько-то проживу еще – сколько получится?

Разве захочешь после этого девчонкой быть?

Я сказала об этом Вальке, а она плечами пожимает: «Что сделаешь?»

Не понимаю, как можно с этим мириться. Живот болит и вообще мерзко!

А тут по телеку любовь, поцелуйчики. …Вон мальчишка спит, он маленький, а уже лучше меня, чище, мальчишка потому что, повезло ему, а он и не знает, головастик щекастый.

И еще этот… мамашин, узнал.

Прихожу сегодня домой, у Вальки была, смотрю, папаша мой называемый, отчим Рома, напротив ванной в проходе сидит и на балалайке играет. Это он любит. Молодость вспоминает. Ходил когда-то в кружок балалаечный. Дверь в ванную открыта, а там мамаша бельем в тазу чавкает. Машина стиральная уже месяц как сломалась. А он у двери сидит-бренчит, чтоб она, значит, его музыкой наслаждалась. Нет чтоб машинку починить или мастера вызвать, бренчит струнами: трень-брень.

Помирились часа на два, понятно, поздравить надо.

– Где была? – мамаша спрашивает. – Нет, чтобы свое простирнуть, бродишь, незнамо где.

Я буркнула, что у Вальки «брожу», смотрю, а она мои трусики стирает. А на них следы, ну, несправедливости этой… мерзости этой… Протекло через крылышки-то… А он, мамашин, сидит, бренчит, и трусики тоже видит! Не слепой же!

Видит, знает обо всем, смеется надо мной, вот позорище! Я прямо как на костре оказалась!

Его вместе с балалайкой толкнула, в ванную прыгнула, трусики эти в пене все из мамашиных рук выхватила, в карман куртки впихнула, я ведь и раздеться еще не успела, на улицу вылетела.

Поздно было – к Вальке не побежишь, ну я на вокзал и поехала, трусы в урну выкинула, до сих пор куртка от них вся мокрая.

Посплю тут, что, на вокзале не спят, что ли?

Только эти, с лицом, как мятая бумага, смотрят на меня, того и гляди опять с расспросами полезут. У, ненавижу. Сидит человек, никого не трогает – чего вязаться? Я ж не наркоманка какая-нибудь, не видно, что ли? К дядьке с газетой придвинулась – пусть думают – дочь его.

Утром в школу отсюда поеду на троллейбусе. Только потом все равно же придется домой являться, а там этот, мамашин, знает все обо мне!

А, провались все пропадом – не знаю, что делать.

А потом ко мне он подошел.

Представительный такой. В шляпе. Молодой, а в шляпе с узкими полями. Папки под мышкой ему явно не хватало, я бы точно подумала, что это представитель какой-нибудь дурацкой фирмы. Какой-нибудь фиговый дистибьютер, чудо-печки продает или стиральные порошки от секты «эйвон». Он спросил:

– Грустишь? – и присел рядом.

– Нет.

– А что делаешь?

– Ничего, отстаньте.

Я вскочила и пересела на другую скамейку. Вяжутся всякие в шляпах. Дистибьютеры.

Он встал и ушел. Я думала, насовсем отстал, ну и ладушки, опасаюсь я этих дураков в шляпах и без. А он походил-походил, косясь в мою сторону, и когда место рядом освободилось, снова шлепнулся рядом.

– Есть хочешь?

– Нет.

– Вижу, что хочешь. У тебя глаза голодные.

– Ничего они не голодные.

Я хотела ему прямо сказать: «Чего привязался? Гони отсюда», а потом подумала, что Шляпа не грубит, даже заботится обо мне, и как-то это неприлично грубить и на дальнюю дистанцию посылать. Как-то это ну… невежливо. И промолчала.

В следующий раз он вернулся ко мне с шоколадкой. Положил на сиденье рядом плитку «Бабаевского» и маленький сок. И ушел. Я как раз такой шоколад люблю – горький, я косилась на эту шоколадку и сдерживалась изо всех сил, чтобы ее не цапнуть. Терпела-терпела, а потом решила отломить половину. Все-таки адски хотелось есть. Мы у Вальки только чай пили с двумя ма-алюсенькими печенюшками. Начала отламывать, а она гадская как зашуршит фольгой на весь вокзал. Все на меня обернулись и стали смотреть. Я отдернула руку. Блин, шуршать шоколадка была здорова, а чтобы оторваться… фиг она оторвалась, у нее же две защиты – фольга а сверху еще бумажная шкурка. Я вскочила с места и быстро пошла к выходу. Почти побежала.

Все! Домой! что у меня, дома нет?.. а то, что про эти дела отчим узнал, – да и фиг с ним, перебьется… И я перебьюсь, только жутко грустно пропасть дней вычеркивать из жизни. Просто ужасно. Да…

Я вышла из здания аэровокзала на залитую светом фонарей улицу. Под фонарями метался клубок из сухих осенних листьев, они гонялись друг за другом, подрагивая задранными вверх хвостиками. Как игрушечные бумажные собачонки. Ветер плеснул в лицо, и я вспомнила, что на мне всего лишь одна тонкая ветровка поверх футболки, а погода стала дрянная. Похоже, что ночью вообще подморозит. В конце сентября это у нас запросто и даже в начале сентября бывает, а сегодня уже восемнадцатое, уже больше двух недель мы учились.

Я вышла из зоны фонарного света, и тут меня сразу же – ждали, да? – с двух сторон подхватили какие-то парни.

– Вы что? Отпустите! – удивленно сказала я.

Они ничего не говорили и вели меня по направлению к парковке. Что делать? Из уроков ОБЖ я знала, что нужно что есть мочи закричать. Но было ужасно стыдно кричать. Я еще ни разу в жизни не кричала. Ведь все сразу оглянутся, станут зырить… Но потому и нужно крикнуть! Чтобы все оглянулись и стали смотреть!.. И лучше всего кричать: «Пожар!», тогда все точно оглянутся, потому что все без исключения боятся пожара. Но какой, к черту, пожар осенью? На улице? Откуда он возьмется?

И я крикнула совсем по-малышовому:

– Мама!

Нет, даже так:

– МАМА!

И эти дураки меня сразу отпустили и метнулись в разные стороны. А я рванулась назад в здание вокзала.

Я больше не выйду на улицу. Ни за что! Ни за что ночью! Дождусь утра. И спать на вокзале я не смела. А вдруг эти дураки меня возьмут за руки – за ноги и отнесут в свою тачку. Скажут любопытным зевакам: а это наша подруга. Заснула. Напилась. Плохо стало. Мало ли, что они придумают. А то, может, они и взятку полицейскому сунут, чтобы тот как будто ничего не видел. И даже сам помог донести до машины неизвестную спящую девчонку.

Я успокоилась примерно через час. И мне зверски захотелось спать. Даже больше чем есть. И еще я зверски хотела домой. Ну вот надо же забыть телефон! Сколько раз говорила себе: не вытаскивай телефон из кармана. Пусть будет в куртке! Но все время в куртке его нельзя держать, из школьной раздевалки он точно пропадет. Вот поэтому и приходится перекладывать в кармашек рюкзака. А обратно перекладывать всегда забываю. Позвонила бы сейчас Вальке, и она бы пришла. На басе бы прикатила. И вместе мы бы пошли домой. Вдвоем не страшно. В крайнем случае, я и маме бы позвонила. А что я завтра матери скажу? Где я была? Разве она поверит, что я просто на вокзале сидела? Да, как же! А про парней этих я разве сумею рассказать? Ведь это стыдно, что меня хотели, как дурочку малахольную, куда-то увезти. Куда-то для своего развлечения, не моего же. Странно, что есть люди, которые развлекаются тем, что делают другим плохо. Или даже больно. Они глядят, как кто-то мучается, и наслаждаются… Кажется они называются садистами. И вот меня, наверное, садисты и хотели к себе заполучить.

И вдруг мой взгляд уперся в ту же шоколадку. Она лежала на том же самом сиденье. Мои глаза словно приклеились к этому месту. Вообще отказывались смотреть на что-либо другое. Я приказывала себе – не смотри, отводила их в сторону, но они независимо от меня возвращались к этой дурацкой надломленной внутри плитке. Я сама не могу объяснить, как я подошла к этому месту и схватила эту расколотую в фольге, но совершенно целую по виду шоколадку. Чудо – я увидела, что и сок в маленькой пачке лежит тут же, рядом. Я схватила и сок тоже. Оглянулась. Люди спали, сидя на своих местах, и только один дяденька видел, как я схватила то и другое.

Он смотрел на меня, чуть-чуть усмехаясь. Он подумал, что я взяла чужое – ведь я сидела от этого места, где шоколадка, не близко – напротив и чуть наискосок. Дяденька был уже не очень молодой, с лицом «мятая бумага», но все-таки он мне понравился, потому что усмешка у него была добрая. Его взгляд говорил: я знаю, ты берешь не свое, но бери, бери, я вижу, тебе нужно. И он даже закрыл глаза, чтобы я не смущалась. Дяденька ведь не знал, что эта шоколадка предназначалась мне.

Но именно то, что она предназначалась мне, и что купил ее Шляпа, мешало мне впиться в нее зубами тут же. А вдруг они все еще сидят где-нибудь за углом и за мной наблюдают исподтишка. И уж если я съела что-то «их», значит, я им же и принадлежу по какому-то дурацкому неписанному закону. Валька рассказывала: если ты идешь с мужиком в ресторан и если поела то, что он заказал, все. Можешь не сомневаться, он потащит тебя в постельку, и ты уже не имеешь права сопротивляться, так как поела его еды. Он за тебя заплатил.

Поэтому я опасалась есть эту шоколадку сразу. Я пооглядывалась по сторонам. Вроде бы никто за мной не наблюдал. Дяденька спит или притворяется. Он хороший. Но садисты ушли. Они поняли, что не на такую дурочку напали. И ушли. Все же надо было быть осторожней. И я, схватив добычу, рванула в туалет, чтобы никто меня не видел с этой ставшей уже чужой шоколадкой.

Я вошла в кабинку, кинув туалетной тетеньке десять рублей. Это весь капитал, который у меня был. На него ведь не купишь шоколадку и сок. Не купишь чай, кусочек хлеба. Это аэровокзал, здесь поднебесные цены. Я торопливо разорвала обертку, фольгу и впилась в плитку. Я пожирала шоколад. Пожирала! Даже не знала, что можно так хотеть есть! Вот бедные те, кто голод испытывает! В Африке там или бомжи… Я сунула в коробочку сока трубочку, разлила половину от нетерпения и вытянула все за секунду. И мне было плевать, что я завтракаю (или ужинаю?) в кабинке туалета! Да! Плевать!

Я вышла из туалета в зал ожидания, села на свободное место и закрыла глаза. Поужинала, можно покемарить чуть-чуть…

Открыв глаза, я увидела, что вокзал полон людьми. Утро. У нас в городе ночные рейсы запрещены, потому что аэропорт находится близко от города, почти рядом с жилыми домами. Полеты начинаются в семь. Пассажиры стояли в очереди к стойкам регистрации в Москву, Петербург, Пермь. А потом начались объявления об отменах рейсов из‑за неблагоприятных погодных условий.

Я вышла в погодные условия. Был жуткий морозный туман. Около фонарей образовались кружки, как шевелюры у красивых седых стариков. Или как у одуванчиков. Этакие высокие одуванчики стояли вдоль улицы и по периметру парковки.

Чувство голода у меня после шоколадки и сока притупилось, во рту было даже чересчур сладко.

Куда идти? Утро, и не страшно в любую сторону. Ходят люди по своим делам, подкатывают машины, дворники скребут что-то на асфальте, хотя снега еще никакого нет. Нельзя же скрести туман. Соскребать его в кучу, в тучу, в настроение.

Туманное настроение. Вот что у меня было. Эдакий тугой туманный клубок образовался внутри меня. В тумане настроения я совсем растерялась. Куда двинуть? В школу рано. Домой… домой было поздно… я боялась идти домой, боялась скандала и выволочки. Мама распустит руки, как пить дать, распустит…

Поплелась в школу, а то холодно было жутко. Я прямо вся перекрутилась от холода, казалось, что плечи мои поменялись местами… Школу уже, конечно, открыли. Учителя, а тем более технички, приходят в школу раньше, чем мы. Уроки через час. Подожду там, в тепле. Постою в коридоре у подоконника. Меня оттуда не выгонят. И главное – никто не похитит.

Первым уроком была геометрия.

– Трофимова, ты почему в верхней одежде? – математичка уставилась на меня, как будто я сидела не в ветровке, а в ночной пижаме.

Я без слов сняла ветровку и повесила ее сзади себя на спинку стула.

– Вот тебе на! – снова удивилась Власа Григорьевна. – А почему в футболке?

– У нас сегодня физкультура, – буркнула я себе под нос. Ничего, она услышит, она ко мне почти вплотную приблизилась своим большим животом.

– Но кроме физкультуры есть ведь и другие уроки.

– Это не футболка, это – T-shirt, – сказали за моей спиной тихим басом.

Соколовский. Новенький. Почему-то он меня защищает, хотя его никто об этом не просит. Когда мы играли в школьном дворе в картошку и меня сильно ударил мячом Крупов, он сказал, что вышибет из него мозги, если он еще раз повторит.

– Что? – спросила сейчас Власа Григорьевна.

– Вам перевести с английского? – спросил Соколовский.

– Будь добр, переведи.

– Это рубашка в форме буквы «Т». А не футболка.

– А сейчас я переведу тебе с русского на русский, – Власа Григорьевна подошла к доске, положила указку, которую держала в руках, в желобок, сложила руки перед собой и язвительно-четко произнесла: – Итак. С русского на русский. Рубашка в форме буквы «Т» – это и есть футболка, которая приличнее всего на уроке физической культуры, в спортивном зале, а не в классе, где все одеты прилично. Всем понятно?

Класс молчал. Себе дороже – с учителями спорить. Да математичка ведь и права. Я в обычной затрапезной футболке. Я ношу ее дома со старыми джинсами. Кстати, именно они сейчас и были на мне.

Власа начала урок, неодобрительно поглядывая на меня еще некоторое время, затем уткнулась в классный журнал. Я опасалась, что доказывать теорему она вызовет меня: захочет добить, чтобы все полюбовались на мою красную футболку с надписью: «всё врут», особенно девчонки, особенно Ветрова Юлька, наша законодательница мод. Я приготовилась, если меня вызовут к доске, не смотреть в сторону Ветровой, а в случае, если взглянется, состроить ей навстречу высокомерную рожу. Но Власа вызвала к доске Федьку Черезова.

Власа хочет, чтобы было поприличнее? Хорошо! Приличнее, так приличнее. Ветровка точно поприличнее, по крайней мере на ней ничего не написано. Я повернулась назад, наткнувшись взглядом на Сережку Соколовского, сдернула со спинки стула ветровку и натянула ее на себя, наглухо застегнув до самого подбородка. В этот раз Власа не стала комментировать, она просто буравила меня упорным взглядом, в то время как Федор рисовал на доске чертеж.

А потом я подумала, что и другие учителя весь день будут вязаться ко мне то ли с ветровкой, то ли с футболкой, каждому надо будет что-то объяснять, не будет же это без конца Соколовский делать, очень ему нужно, ага… И вообще, я зверски хочу спать.

Я встала и, гордо подняв голову, скользнув взглядом почему по Ветровой, направилась к дверям.

– Может, хотя бы «до свиданья» скажешь? – опять влезла Власа. Она сначала сделала удивленную паузу, глядя, как я направляюсь к выходу, а потом ехидно спросила.

– Век бы вас не видать, – процедила я сквозь зубы.

– Что ты сказала?

Я хлопнула дверью.

Она молодая, училка эта с чудным именем. Из поколения тех молодых, которых родители назвали старинными именами. Мы тоже из этого поколения. У нас в классе нет Тань и Зин, как в мамином классе (она рассказывала), Нин и Галь. У нас две Даши, две Арины, Ульяна, Серафима, Анна (две), Настя, ну и так далее. И только одна Валька. Она рассказывала, что у ее мамы были трудные роды, и она поклялась, если девочка выживет, назвать ее именем акушерки. Потому Валька – Валька. У моей подруги редкое имя. Имя Власа тоже не прижилось в народе, в отличие от имен Дарья или Ульяна. Наша Власа одна на весь город или даже на всю область, а может, и на всю страну. Может, потому она такая вредная, вреднее всех других учителей, молодых и старых. Мы ее промеж собой Власой-Дурасой зовем. Она полная, лицо ничего, симпатичное, но это ее не спасает. Лучше пусть лицо некрасивое, но сам человек добрый. Не знаю, как это для самого человека, но другим такой расклад больше по душе.

На уроке на меня неодобрительно косилась Валька. Мы сидим за одной партой. Да что там неодобрительно! Она смотрела на меня зло и недоброжелательно, почти как математичка. Возмущение так и выплескивалось из ее синих глаз. На уроке она дождалась удобного момента и показала мне кулак. Ничего себе! Я состроила вопросительную гримасу навстречу ее взгляду, пожала плечами. Чего она? Я ничего плохого подруге не делала! Мы вчера вечером интересненько поболтали, и после нее я отправилась домой, а уж потом убежала в аэропорт с мокрыми трусами в кармане куртки.

Конечно, Валька не по поводу футболки возмущалась, будет она придавать значение каким-то пустякам. Она сама в футболке может в школу пришлепать. Я Вальку знаю, она моя самая лучшая подруга!

В школу она явилась со звонком, и мы не смогли перед уроком пообщаться. Математичка вошла за ней следом, буквально втолкнув Вальку в класс. Так Власа-Дураса на урок спешила! Ну конечно, надо же успеть двоек побольше наставить или настроение кому-то испортить! Но пока Власа прихорашивалась, поправляла волосы, открывала журнал, Валька успела нажать на телефоне какой-то номер и, наклонившись под партой, кому-то что-то сообщить. Я не слышала, что она говорила, она прямо-таки прошелестела голосом. У нас на уроках на телефоны табу, и если учитель увидит сотик в чьих-то руках, он его забирает и отдает только родителям. Поэтому мы показывать телефоны опасаемся. Но Валька рискнула кому-то позвонить. И уже после этого показала кулак! Я скорчила в ответ непонимающую рожу.

Домой я шла с бьющимся сердцем. Что сейчас будет! Я была готова к любой выволочке. Пусть. Да и сколько можно ее оттягивать? И вообще, взбучку я заслужила.

Когда я открыла дверь своим ключом, в квартире стояла тишина. Я осторожно приоткрыла дверь спальни матери и отчима.

Мама спала на боку, подобравшись в комочек. Ноги укрыла шалью. Светлые волосы закрывали щеку и плечо.

Ха! Мама спала! Спокойненько так. Сном праведного младенца. И вовсе она не ждала меня! Не переживала! Ни капельки!

Я не хотела скандала и боялась его. Но теперь мне показалось – лучше бы скандал, тогда бы я знала, что меня любят и за меня беспокоятся, чем такое равнодушие. Представьте себе, она спит! А дочь неизвестно где и, может, вообще уже неживая! А что? Разве так не могло быть? А если бы меня все же сунули в свою тачку мужики эти? Они бы меня не в «Детский мир» повезли куклу выбирать, можно догадаться.

Спит. Ручка под щечкой. Не беспокоится…

Ну и пусть. Ну и не надо. Начхать.

Какое счастье – рухнуть на свой диван.

Но буквально через пять минут в кармашке школьного рюкзака запел телефон. Я не взяла трубку. Просто не встала. Кто бы ни звонил – подождите, немножко посплю, хотя бы полчаска, ладно?

Я слышала сквозь сон, как проснулась мама, как она возилась на кухне, ставила чайник, звенела чайной ложечкой в чашке.

Мама меня все-таки жалела – не будила. Может, она все-таки немножко беспокоилась, где же я есть? Решила из жалости меня не будить, а узнать, что случилось и где я гуляла ночью, когда проснусь. Или ей все фиолетово?

После уроков нагрянула Валька. Подруга не будет сидеть где-нибудь в уголке и ждать, пока я дрыхну. Валька не тихоня, не скромница. Она нормальная. Бесцеремонно ворвалась в комнату.

– Леська! Просыпайся давай! – прошипела в самое ухо. И еще за плечо потрясла. Зверски так.

Злая-презлая.

Я сразу пришла в себя и села на диване.

– Ой, привет! Привет, Валь! – так приятно было видеть эту милую родную морду рядом с собой. Она и злая была мне мила.

– Привет, подруга! Ну, ты даешь! – Валька смотрела на меня с возмущением.

– А что я даю?

– Телефон не берешь! Шляешься ночью! Утром приходишь в школу, даже не сообщив домой, что с тобой все в порядке! Это как называется, а?

– Я боялась домой.

– А ты не боялась, что мать инфаркт схватит?

– Инфаркт! – я усмехнулась. – Валь, когда я пришла, она преспокойно спала. Сном праведного младенца.

– Конечно спала, если ночью не спала. Я ей утром позвонила, когда увидела, что ты в классе, здоровая и невредимая, она, наверное, сразу и легла.

Так вот кому она звонила на геометрии!

– А! Понятно.

Я сконфузилась и заткнулась. Какая же я все-таки гадина, думаю про маму плохо.

А как же Валька попала в квартиру, если мать ушла?

И тут же открылась дверь и на пороге возникла мамочка. Волосы она собрала в хвост, губы подкрасила и глаза. Она у меня красотка. Я бы тоже хотела быть такой. Если накрашу губы – может, буду такая? Но мне этого не разрешают.

– Спасибо, Валюша, за утренний звонок. Эта тварь разве подумает о матери? – мамаша на меня не смотрела. Игнорировала. Она всегда так. Когда злится – не смотрит на меня, как будто меня вообще нет. Так она пробуждает во мне совесть.

Я поморщилась на слово «тварь». Ну что, все как надо, как полагается. Никаких неожиданностей. Ладно, переживу. В первый раз, что ли?

Нет, все же взглянула! Вот спасибо-то!

– Слава богу, Леся, ты жива и здорова. Ночью никто не спал, мы звонили в полицию. Я сейчас иду на работу и зайду туда, скажу, что ты нашлась. Вечером мы поговорим. Но ты знай, дочурка, если ты принесешь в подоле чурку – выставлю за дверь обеих.

И ушла, хлопнув сначала моей дверью, потом – входной в квартиру.

Интересно у нее получилось: дочурка – чурку. Почти в рифму. Я рассмеялась. И как это она устояла перед желанием устроить скандал прямо сейчас же? Наверное, трепка предстоит вечером, когда ее разлюбезный муж Рома будет стоять рядом и поддакивать. А сейчас она Вальки постеснялась.

Хорошо, что мать ушла и мы с Валькой остались одни.

– А ты, Валь? Ты волновалась? Ты представляешь, я трубу дома забыла.

– А как ты думаешь – волновалась я или нет? А? – Валька по-прежнему была возмущена до предела. У нее был такой вид, словно она хотела меня чем-нибудь ударить.

– Да.

– Вот именно. Лупить тебя надо, как сидорову козу.

Я улыбнулась. Хорошо, что у меня есть Валька.

И чего я спрашиваю, беспокоилась она или нет? Как будто не знаю! Да если бы она исчезла на целую ночь, я бы вообще всю ночь не спала, а рыскала бы по городу, как ищейка. Мы – друзья до гроба и уже давно, класса со второго.

– Держи, это тебе! Хоть ты и не заслуживаешь, по-моему!

Валька бросила на диван рядом со мной плитку шоколада. Я взглянула, и меня чуть не вырвало: она была точно такая же, как та! Да! Как будто никакого шоколада в городе, кроме этого, больше не продавалось. Я сразу вспомнила Шляпу и то, как я, давясь, лопала такую же плитку в туалетной кабинке.

– Убери ее, Валька, – прошипела я, с ненавистью глядя на плитку «Бабаевского» с миндалем, – быстрее убери! Ну!

– Ты что? – Валька смотрела на меня, расширив глаза. В них было уже не возмущение, а испуг.

Она знала, что шоколад я люблю. Очень! Мы иногда вместе трескали плитку – покупали, если были деньги, и за секунду съедали вдвоем.

Я открыла двери на балкон и швырнула шоколад с пятого этажа.

– Совсем свихнулась, – решила Валька и покрутила пальцем у виска. – Но я прощу, – она сделала паузу, – если ты расскажешь, где ты была и что делала ночью.

– Тебе – конечно! – сказала я, и поплотнее закрыла дверь в комнату, хотя в квартире уже никого не было, и я это знала.

Валька слушала меня, ни разу не перебив.

Она сидела на велотренажере, который мне купили год назад для того, чтобы я хоть как-то занималась физически, раз не хожу (не хочу) в никакие фитнес-залы. Но чаще, чем я, на тренажер садилась мама или отчим. А я – почти никогда. Вот сейчас Валька сидела на седле, ноги поставила на педали. Сначала она их крутила, но потом перестала, заслушавшись.

– Да-а уж, впечатляет, – произнесла она, после того как я замолчала. – Приключение еще то!..

– Больше не хочу таких приключений, – закончила я, вспомнив, как меня подхватили под руки и повели в машину незнакомые люди.

Меня передернуло от воспоминаний.

– Нашла из‑за чего убегать из дома, – сказала Валька с укором. – Подумаешь – месячные! Никто из‑за этого вообще не расстраивается.

– Да? Не расстраивается? Значит, не догадались сделать подсчетов. А я тебе скажу. Знаешь, сколько дней в жизни занимает эта фигня?

– Догадались, догадались. Не надо мне говорить. И что? С природой разве поспоришь? Так нужно! Кстати, тебе известно о том, что у кого их нет, тот не может родить? Ты что, согласна прожить жизнь без детей?

– Детей! У меня не будет детей!

– Как так?

– Я не хочу замуж. Я терпеть не могу парней этих и мужиков.

Я снова вспомнила, как два парня подхватили меня с двух сторон и вели, как барашка на заклание. Среди событий вчерашней ночи это было страшнее всего, поэтому и лезло бесконечно в башку.

– Я ненавижу их! – процедила сквозь зубы. Тряхнула головой и повторила с еще большей уверенностью: – Ненавижу! Валь, я как вспомню, как эти… вели меня, так мороз по коже.

– Я представляю. Я бы тоже перепугалась. Молодец, что закричать посмела.

– А что мне оставалось делать?

– Говоришь, ненавидишь парней. Всех? – Валька посмотрела на меня с хитрой ухмылкой. – Даже Соколовского?

– А что Соколовский? Чем он лучше других?

– Ну… он так на тебя смотрит.

– Да пусть хоть как, мне что…

– И сегодня он тебя защитил перед Дурасой.

– Защитил… – я скривила рожу, вспомнив как позорила меня Власа-Дураса на уроке геометрии. – Лучше бы не защищал. Только хуже стало.

– Да эта Власа вообще уж. Подумаешь, футболка… я летом вообще из футболок не вылезаю, – Валька снова закрутила педали.

– Просто она сама их не носит, вот и издевается.

– Ага, на ее бюст футболку… восьмидесятый размер надо покупать. Дура толстая.

– Валь, как здорово, что ты пришла. Спасибо! Вечером бы еще скандал пережить.

– Да не за что, Леська. Кстати, Соколовский расстроился, что ты ушла.

– Да ну его, Валь, зачем ты мне про него говоришь? Самой, наверно, Сережка нравится.

– Ну, если честно – он красивый. Очень.

Соколовский пришел к нам в этом году. Высокий, волосы черные. Родинка на щеке. Как будто ее спичкой нарисовали, яркая такая. Глаза светлые. Вообще-то он правда симпатяга. Спокойный. Я с ним так познакомилась: покупала арбуз. Выбираешь дохлый, сушеный хвостик, щелкаешь пузана по боку, чтобы звук получился звонкий, платишь денежку и – вперед. Я заплатила продавцу-мужчине сто тридцать рублей, подхватила арбуз, как свой здоровенный живот, и поплелась домой. Вот так, наверное, ходят беременные, подумала я, обхватив арбуз обеими руками. Я переусердствовала – арбуз надо было брать поменьше. Тяжело было здорово, и я вдруг беременных пожалела. Бедные! Я принесу арбуз, на стол его шмяк, и мне снова легко. А беременная женщина девять месяцев мучается. У нее еще и побольше «арбуз» бывает. Ребенок-то там, в животе, сколько весит? Да он ведь там не просто так, а в воде болтается. Интересно! Такой пузан в невесомости плавает! Я тоже так плавала, жаль, что не помню. Это, наверное, классно! Как в космосе! А сколько бэби весит вместе с водой? И она, мать, его носит, и носит, и носит! Все девять месяцев! Все время с собой, никуда не положишь, не отдохнешь! Представляю, как трудно!

Неужели и мне такое предстоит? Бр-р, не хочу. Не хочу! Не хочу! Ребенка я конечно хочу – в свое время, я Вальке просто так сказала, что мне не нужно детей, – а бремени не хочу. О, вот откуда слово! Бремени – беременная. Как все просто, оказывается!

Ну вот, я несла арбуз, размышляя о нелегкой судьбе беременных. А Соколовский стоял на углу со своим байком. Мотоцикл между ног, шлем, краги – готовенький. Секунда, и он рванет по мостовой.

А тут я со своим арбузом. Он сначала овощ (ягоду – как там правильно?) – увидел, потом глаза на меня перевёл.

– Ничё себе, – сказал, – такие тяжести таскаешь. Рожать ведь не будешь.

И этот про то же! Про беременность, роды… Неприятно все это. Особенно неприятно, когда об этом парень.

Я покраснела. Парень был мне знаком, но так, слегка, он приходил в школу документы относить или расписание смотреть – не знаю, но мы у стенда с расписанием увиделись. Я поняла, что это новенький, он наш класс смотрел, ну, наши уроки. И он понял, что я из его нового класса, я пальцем по нашим урокам водила и Вальке расписание диктовала, а она записывала в крошечный блокнотик.

– Не твое дело, – ответила я сейчас.

– А может, мое?

– Ха. Катись своей дорогой, – чтобы показаться не особенно грубой, я кивнула на гладкий, отремонтированный этим летом тротуар. Асфальт на нем был черный, как черная икра, и даже немножко блестел. (Баночку икры однажды приносил отчим Рома – вкуснотища!) Катись, мол, на своем байке по черной икре.

– Давай вместе покатим, я тебя довезу до дому на коне своем.

Он нажал кнопку на щитке управления, и на багажнике из каких-то железок с лязгом поднялась корзина для моего арбуза. Автоматика – классно! Сам, наверное, соорудил. Изобретатель! Кулибин!

Только я все равно не согласилась и гордо прошествовала мимо всадника на байке. Хотя чего бы мне стоило – положить овощ-фрукт-ягоду в эту металлическую штукенцию, сесть сзади Соколовского и с комфортом домчать до дома. А из‑за своего гонора или гордости – не знаю, как правильно назвать мой каприз, пришлось лезть в автобус. Чуть не разбила эту громадную ягодину, домой еле припёрлась.

Правда, не зря мучилась. Арбуз был чудный, сладкий-пресладкий.

Первого сентября Соколовский сел за парту позади меня. Не знаю, чего он… Прямо за моей спиной дышал. И мы вместе стали ходить в буфет. Не я с ним. А он – со мной. Становился за мной в очереди. Как будто в классе – за мной сидит, за мной стоит, та же комбинация. Я как-то спросила, чего он ко мне прилепился. А он ответил, что это ненарочно, просто так получается. Просто мы с одной скоростью скачем в буфет. А потом я стала замечать, что он на меня смотрит. Вызовут его к доске, он отвечает, а сам на меня зырит. Даже смешно. Валька меня локтем толкала и шептала:

– Смотри – смотрит!

Я плечами пожимала. Мне-то что? Пусть смотрит, если ему хочется. Как я ему запрещу? А он как будто мне урок докладывает, а не учителю. Смешно даже.

– Садитесь, пять, – однажды в шутку пробурчала я. Кстати, это тоже было на геометрии.

– Что ты сказала, Леся? – не расслышала Власа Григорьевна.

– Ничего.

– Мне показалось, что ты Соколовскому пятерку поставила.

– Угу.

– А я вот с тобой не согласна. Он плохо ответил. На тройку.

Я снова плечами пожала. На тройку… ну хоть бы четверку поставила. Старался же парень…

Власа-Дураса у нас слишком уж строгая.

Сергей Соколовский. Имя и фамилия классные. Парни его сразу Соколом прозвали. И прозвище ему тоже подходит. Челка на левый глаз свисает, он ее рукой убирает поминутно. Лучше бы постригся. Глаза – люблю такие – зеленые. Щеки немножко впалые. На носу маленькая горбинка. И родинка – как у девчонки…

– Валь, что такое чурка?

– Чурка – незаконнорожденный ребенок, – засмеялась подруга, крутя педали велотренажера. – А ты не знала?

– Ну вообще-то знала, – не хотелось признаваться в своей невежественности. – Но почему – чурка? Чурками же мы этих, гастарбайтеров называем.

– Нет, по-моему, чурка – незаконнорожденный ребенок, – неуверенно повторила Валька. – А почему мы черных так же называем, я не знаю.

– Ладно, Валь. Значит, если у меня начались эти самые… значит, я могу иметь детей?

Я про это знала, конечно. Но хотелось себя проверить.

– Несомненно, – Валька засмеялась. – А ты что, неграмотная? Ты даешь! Об этом уже в первом классе знают… Один сеанс с парнем и – готово!

– Один раз – и все? И попадешься? – вот эта информация меня потрясла. Вот это мне было неизвестно! – Ужас! Как дети легко получаются! – я удивленно крутила головой. – Но самое, Валька, ужасное – эти дни… Их просто придется вычеркивать из жизни. Столько дней, Валя!

– Вот дались тебе они… Подумаешь. У тебя они вообще поздно. Я уже два года как это самое. Забудь. Теперь всякие с крылышками… все просто. Вот мамы наши помучились. Представь себе: стирать тряпки, пользоваться ватой…

– Уф… – я брезгливо поморщилась, – кошмар, я бы не смогла так жить, Валька. Легче застрелиться.

– Куда бы ты делась.

Запел мобильник. Валька подала мне рюкзак, который висел на руле велотренажера и мешал ей «ездить», она крутила педалями и цепляла его коленями. Я вытащила из кармашка смартфон. Посмотрела на дисплей и поморщилась, нажав кнопку ответа.

– Да. Здравствуйте, Инга Владимировна.

Звонила классная.

– Ты почему ушла с уроков, Леся?

– У меня голова разболелась, Инга Владимировна.

– Хорошо. А почему ты нагрубила Власе Григорьевне?

Молчу.

– Тоже потому что голова разболелась?

– Да.

Я не виновата – она сама подсказывает ответы.

– Ну хорошо. Завтра в школе поговорим.

– До свиданья, Инга Владимировна.

Я отключила сотик.

– Завтра в школе поговорим, – процитировала я Вальке последнюю фразу классной. – Тоска. Вечером с мамой поговорим, завтра – с Ингой. Сплошные душеспасительные беседы.

На слове «душеспасительные» мое лицо само собой перекосилось. Жутко кислое слово!

– Но Инге же ты не расскажешь про аэропорт?

– Нет, конечно. Про футболку придется. Власа же ей поведала, из‑за чего сыр-бор.

– Да не из‑за чего! Цепляться к одежде! Фигня какая-то! – Валька снова изо всех сил закрутила педалями, зашевелив правой коленкой рюкзак. – А представляешь – с Нового года форма! Ну тогда вообще капец полный.

– Сами без формы на работу ходят…

Учителя ходили в школу кто в чем. Толстая Власа вполне могла приползти в брюках. Почему бы директору ей не сказать: «Власа Григорьевна, вы не могли бы надеть в школу что-нибудь поприличней?». Нет, только дети страдают, а взрослым все можно.

Вечером дома была разборка. Я – тупая, бессердечная эгоистка, не думаю о родителях, шляюсь где попало, может и с парнями сплю, и скорее всего – сплю, потому что распущенная, потому что ночами меня нет дома… Мама снова вспомнила о чурке, что она никакой чурки в своем доме не потерпит, выгонит обеих… Я старалась все выслушивать молча. Изо всех сил держала зубами нижнюю губу, чтобы не нагрубить, не ответить, не накричать в свою очередь. А мама кричала, кричала, кричала. Отчим Рома молчал. Но в самом конце взбучки тоже не выдержал:

– Еще раз сделаешь так – балалайку свою разобью. О твою голову.

Я побежала в комнату, где на стене висело его деревянное приданное, и сдернула с гвоздика. Вернувшись, протянула ему:

– Пожалуйста, можешь сейчас бить.

Вот зачем я не сдержалась? Надо было сдержаться! Мама уже почти перестала меня ругать, все слова и угрозы у нее иссякли, но тут все началось по новой…

Перед тем как заснуть, я думала о продлении человеческого рода. Да! Ни больше ни меньше. Валькина информация о том, что ребенок может получиться после одного только раза «общения» с парнем, меня потрясла. Вот почему люди женятся, осенило меня. Потому что ребенок может получиться после первой же ночи!!! Но… но как же так? Как же внебрачные связи? Их же вокруг миллион! Значит, все предохраняются? Все-все? Мысли о детях немного заслонили мои горестные переживания о несчастливых ежемесячных днях. Я еще немного подумала о женской доле, и снова она показалась мне жутко несправедливой. Почему ничего такого у парней, почему?

С этими горестными мыслями я заснула.

На следующий день в наш город вернулось лето. Точно говорят: туман – к перемене погоды. Так и было. Мы еле высидели шесть уроков, на каждой переменке малышня выбегала на улицу подзаряжаться теплом. Охранника никто и не думал слушаться.

Бывает так: приходит весна, уже совсем‑совсем весна, все потекло, все надели легкие весенние куртки, и вдруг – бах – старушка-зима вернулась. Забыла свой ридикюль. Засвистело, запуржило, даже снег полетел – а как же, зимушка без соплей не бывает. Все недовольны, «всё гонит зиму вон», а она упрямится и властвует еще несколько не положенных ей дней.

Так же и с летом. Кончилось летушко, улетело на крыльях птиц, осень зарядила дождями, туманами, и вдруг – тепло. Лето забыло легкую косынку, вернулось с теплом, с ласковым солнцем, но, в отличие от зимы, его не гонят, ему радуются: ура, лето, погости подольше, родимое!

В такую погоду сразу после школы никто не делает домашку. Народ выползает погреться, пожмуриться на осеннее солнышко. Как кошки… В парке, где мы с Валькой сейчас прохаживаемся, миллионы тонн листвы. И сверху, и снизу. Она желтая на желтом солнце. Осенняя листва создает имитацию солнечного света; даже когда солнце за облаками, кажется, что оно есть. Даже в самый пасмурный день листва освещает окружающее, а уж при самом-то солнце до чего она, ярко-желтая, хороша – она тогда золотая! И так на душе хорошо и уютно, словно все проблемы засыпаются этой прохладной пахучей медовой листвой!

В парке все в золоте. Листья как медом облитые. И солнце медовое. Все такое расчудесное, как будто на земле у всех-всех людей день рождения, и красоту предоставили всем в качестве драгоценного подарка, упаковав в лучезарный день! Уроки в школе кончились. Вообще-то, когда погода прекрасная, учеба кажется дикостью. Должны быть каникулы. Солнечные каникулы! Надо так: в дождливые дни летних каникул учиться, а в теплые солнечные дни осени – отдыхать. Следует выступить с законодательной инициативой по этому поводу. Только вот куда обратиться, чтобы услышали? Не поймут ведь нас, школяров. Думаю, что учителя тоже были бы не против. Им же на дачах урожай убирать. В теплые дни сентября это в самый раз делать.

Мы с Валькой уже больше часа гуляли в парке. Конечно, не мы одни! Многие после школы пришли побродить, наслаждаясь последним теплом. Трескали мороженое, пили лимонадик: все столы в летней кафешке «Слоник» были заняты школярами.

Летом Валька гостила у тети с дядей в Петрозаводске. Мы бродили по аллеям парка, и подружка рассказывала о городе, о синем Онежском озере, о тамошних ребятах, особенно о Коле Котсолайнене, с которым подружилась. Коля Котсолайнен был финн. Там, в Карелии, оказывается, полно финнов живет.

– Многие в Финляндию переселились, – рассказывала Валька. – А семья Кольки не хочет, Колькин отец говорит, что они там будут последними людьми, потому что там признают только своих граждан. А переселенцы из России сидят в безработных, живут на тощее пособие и вообще числятся в отщепенцах.

Валька шла по-кошачьи мягко, осторожно наступая на кучи осенних листьев. Она так наступала, чтобы куча растеклась у нее под ногами. Наступит тихонько на кучку и ножкой по всей поверхности – вжи-ик… Листья все – за ее ботинком. Ужасно приятно ходить по осенним листьям. Я недавно тоже любила на лиственных кучах топтаться и расшвыривать их по сторонам, но сейчас уже понимала, что это работа дворников, это они сметали листву в кучи. Мне не хотелось, чтобы их работа была насмарку.

– …Но язык они учат, – продолжала Валька, – так, на всякий пожарный. Коля по-фински здорово шпрехает. Представляешь, в языке шестнадцать или даже двадцать падежей!

– Упасть можно!

– Да. Полный падёж.

Валька посмотрела на меня: поняла я игру слов «падеж – падёж» или нет? Она поняла, что я догадалась, и мы расхохотались.

– И вот этот Колька Котсолайнен за мной два раза заходил на дискачи, специально за мной к тете и дяде заходил, представляешь? – Валька посмотрела на меня и сощурила синие глаза. – Так приятно, когда за тобой парень заходит!

– А почему только два раза?

– Да я тоже думаю – почему? – Валька смотрит на меня так, словно я сама и отвечу на вопрос. – В следующую субботу – уже не зашел! Хотя обещал… – Валька грустно кривит губы. – Не понравилась я ему почему-то, – сокрушается подруга. – Потом мы с ним только здоровались, и все. Танцевать он меня больше не приглашал, – Валька замолчала и снова прошаркала ботинком по очередной лиственной куче.

– Может, ты его чем-то обидела? Ну, сказала, что он лох, или еще что подобное.

– Ты что! – Валька таращит на меня синие глаза. – Какой же он лох?

– Да я же говорю – например!

– Нет. Ничего подобного, ничего обидного… Не знаю причины. – Валька опережает меня на шаг, поворачивается ко мне лицом и по слогам произносит: – Не зна-ю! И потом, Лесь, мне так скучно было на дискачах. Смотрю на него, как он с другими девчонками танцует, и чуть не плачу. Сходила два раза, и все. Баста!

– Может, ты в него влюбилась?

– Кто знает… может, и влюбилась. Но вот он в меня – нет.

– Он красивый?

Валька задумалась.

– По-моему, обычный. Стрижка короткая, почти ежик, глаза небольшие. Кажется, они серые, – Валька задумалась. – Да, серые. Губы… губы полные. Он чуть-чуть толстоват, по-моему. Фигура у него точно не спортивная, по-моему.

– Не переживай, – успокаиваю я. – Нужен тебе этот финик.

– Леська! – Валька остановилась, топнула ногой по асфальту, глядя на меня с возмущением.

– Что, Леська?

– Дура ты! Дело ведь не в том, что он финн. Да пусть хоть негр! Дело в том, что – парень!

– Ясное дело – парень. В девушку же не влюбишься, – я.

– Да уж, конечно… Это у них, в Скандинавии, с ума сходят, – Валька.

– Теперь уже не только в Скандинавии. Теперь во всем мире браки геев разрешены. Дурость.

– Глупость.

– А этого… финна… выбрось из головы. Этого… Косоланена…

– Котсолайнена, – поправляет Валька.

– Да хоть Песолайнена! – я начинаю злиться.

Валька симпатичная. Очень! У нее красивые синие глаза. Нос немножко подкачал – широковат и плосковат, ну и что? Я бы обязательно дружила с ней, если бы была парнем. И даже бы влюбилась в нее… Она человек хороший. И еще она жутко справедливая. Дурак этот Колька-финик.

– Вот почему в тебя, Леська, все парни влюбляются? – Валька снова остановилась, подобрала с земли осиновый красный лист и стала изучать прожилки.

– Кто это в меня влюбился? – я удивилась.

– Кто-кто? Дед Пихто! А кто на тебя все время пялится? Новенький!

– Да ничего он на меня не пялится!

– Пялится! Еще как!

– Не выдумывай!.. Ну да, он смотрит, – я соглашаюсь, немного помолчав. – Я это тоже заметила. А что, если смотрит – значит, влюбился?

– Ясное дело! – Валька подобрала еще один лист, желтый, с зелеными прожилками и протянула мне: – Смотри, Лесь, как карта.

– Точно! Похоже! Прожилки, как реки!

– А вдоль них – зеленая зона, оазисы, глянь! А дальше – пустыня, желтый!

Валька ступила с дорожки на ухоженный газон и помчалась к реке. Я бросилась за ней, спотыкаясь о корни деревьев, перескакивая аллейные бордюры, потом раскинула руки, как будто лечу, и помчалась на «крыльях», с меня слетел газовый шарфик, повязанный поверх легкой светлой блузки, в которой я хожу в школу. Я поймала его на лету, зажала в кулаке один конец, и шарфик полетел параллельно со мной, прозрачно-желтый, как длинный прямоугольный лист неизвестного дерева. Так и летели с этим прозрачным листом – клево так, весело! Я совсем забыла о вчерашнем ночном происшествии, как будто и не со мной это было, там, вчера – темнота была, страх был, голод, а здесь и сейчас – свет, море света и радость от чудесного осеннего дня и еще непонятно от чего, от чего-то безумно хорошего, от взглядов Соколовского, быть может.

Парк террасами спускался к реке. Вдоль нее по берегу проложили неширокую асфальтовую дорожку. Почему-то все хотели гулять именно по ней. Я думаю, это из‑за воды. Почему-то людей дико притягивает вода. Синяя, в морщинках – в ветреную погоду, коричневая – в тихую, когда она не морщинится, а отражает небо, ветки деревьев, летящие самолеты, облака, птиц… Река магнитом притягивает людей. И вот по этой дорожке все прогуливались, тут же катались велосипедисты и даже ездили парни на мотиках – с самого краю или чаще – не по дорожке, а по неровной высохшей глине сбоку от асфальта.

Соколовский тоже! Рубашка защитного цвета с коротким рукавом, на голове шлем. Смешно – в шлеме, как космонавт, а руки голые.

Он стоял на краю асфальта и ждал. Нас ждал.

– Хотите прокатиться? – спросил он, когда мы с ним поравнялись. В его глазах прыгали задорные зайчики.

– Хотим! – быстро ответила Валька и стрельнула глазами – в меня и в него, словно связала нас невидимой осенней паутинкой.

– А ты? – спросил меня Соколовский. И тут у него запел телефон. Он достал его из верхнего кармана сорочки и стал слушать, и все это время неотрывно смотрел на меня, а потом сказал в трубку: – Да я знаю! Филя мне говорил. Хочет так делать – пусть делает. Да блин! Я ему не помощник!

И отключил сотик. Он был раздражен после разговора. Кто-то что-то не так делал, как нужно. И я думала: теперь он отвяжется от нас и покатит один своей дорогой. Исправлять это «что-то». Но его взгляд снова воткнулся в меня:

– Едем?

– Лесь, – Валька на два шага отступила в сторону и поманила меня пальцем, – иди-ка сюда!

Я подошла, и Валька прошипела мне в ухо:

– Вспомни, что ты мне вчера рассказала. Про этих…

Черт… да лучше бы не рассказывала! Разве можно сравнить? Те, двое – незнакомые, молчащие, страшные, они хотели посадить меня в свою тачку насильно. И это было ночью… А тут – приглашает одноклассник, красивый, стильный… и сейчас день! Почти летний, прекрасный! Всем подарок на день рождения!

– Ну так что? – тоже шепотом спросила я. – Что ты сравниваешь?

– Да езжай же ты! – вдруг крикнула Валька, но не ему – мне! и тоже как-то раздраженно. Она даже меня чуточку толкнула в сторону Соколовского.

Ее-то что завело? А, вот что: она ответила Соколовскому: «хотим», а он не обратил на это внимание и позвал одну меня: «Едем!». А может, она разозлилась потому, что меня не испугало ее напоминание о вчерашнем?

– А ты, Валь?

– Да я тебя сюда же верну, а Валя немного погуляет, правда? – Соколовский дружески улыбнулся Вальке и даже, кажется, ей подмигнул.

– Тебя не спросили, – ответила Валька, гордо подняв подбородок.

«Нет, почему не прокатиться? – вдруг подумала я. – Сяду к нему. Прокачусь! Никогда не каталась на мотике. Что, мне за это двойку по поведению поставят? Хочу!»

Я села за ним на мотик, и мы помчали. Я почувствовала, как его спина подалась к моей щеке. Потому что на скорости был жуткий ветер, и я припала к его спине щекой. Так было уютней. И спина подалась к моей щеке. Может и нельзя так сказать: спина подалась, ведь маленькое к большому подается, а не наоборот. Но мне вот так показалось. Мы мчались по этой асфальтовой дорожке, распугивая людей, лавируя между ними, велосипедистами, собаками – всеми встречными существами, а потом выехали на грунтовую дорогу, а потом ехали вообще без дороги, подпрыгивая на ухабах, вваливаясь в ямы, выскакивая из них с мощным рокотом мотора… Словом, «Формула-1» была на этом байке с этим Шумахером Соколовским. Золото деревьев сливалось в одну сплошную полосу золотого дня, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не ойкать и не визжать: да ну, скажет, кобыла такая здоровая, а визжит, как мелкая. Сжала зубами нижнюю губу, держусь за его пояс, щека к спине, а потом, когда бездорожье началось, голова начала из стороны в сторону мотаться, как тряпочная, ну вообще круто… Кстати, шлема он мне не предложил, у меня волосы стояли на голове щеткой. Честно скажу, было страшновато. Это вообще было не катание, а испытание. На прочность – не развалилась на кусочки, на смелость – не струсила, не пищала.

Завез…

Лужайка размером в пятирублевую монету с щетинистой травой. Золотые березы с одной стороны, а с другой – старые дуплистые ивы. Мы прямо на байке пронырнули в арку, образованную двумя старыми, близко стоящими друг к другу, ивами. Странно, что не запутались в ветках. Скорее всего, Соколовский тут уже был не раз и не два и знал, что мотик проскочит.

– Позвони подруге. Пусть не ждет, – сказал Соколовский, остановив машину и снимая с мокрой башки шлем. Черные волосы вывалились на лоб, челка закрыла глаз, и он дважды пятерней откинул ее назад.

– Как это – не ждет? Почему – не ждет? Она – будет!

– Мы с тобой у костра посидим, – сказал – точку поставил, не вопрос.

Костер тут, видно, тоже не раз горел. Справа было кострище – черное пятно в середине пожухлой травы.

– А ты у меня спросил – хочу я у костра сидеть? Больно ты шустрый парень, – усмехнулась я, приглаживая щетку на голове.

– А что, не хочешь разве? Это ведь здорово! – он глядел на меня задорно. И только сейчас я увидела, что его зеленые глаза просто чудесные!

И вообще: зеленые глаза – это редкость!

– Нет, – ответила я.

– Да ты просто не знаешь, что такое костер, – говорил он, собирая коряги, сухие ветки, бревнышко какое-то старое прикатил. Все это, видать, приносил сюда разлив по весне. Река текла в двух метрах, за деревьями. Слышно было, как слегка позванивает течение.

– Позвони, – уже разжигал костер зажигалкой.

Где его «пожалуйста», а? Отдает приказы по-командирски. А если возьму и не послушаюсь?

Запахло дымком, огонек пробежал по сухой листве, взметнулся языками по сухим веткам, вырос в оранжевое соцветие.

Костер я правда люблю. Очень. И я сто лет у него не сидела. Соскучилась.

– Валь, ты где? – спросила я, найдя в смартике ее номер.

– А ты где? Я тебя жду.

– Да я у реки, только не знаю, в каком месте. Тут почти лес, представляешь?

– А я говорила – тебя завезут! – Валькин голос был зловещим.

Я рассмеялась.

– Не боись, Валька, если что – ты видела моего похитителя! Не скроется! Ты его приметы доложишь!

– А я в парке тебя жду, – Валька сбавила тон, голос ее погрустнел. – Гуляю по набережной – взад-вперед, туда-сюда, влево-вправо. Как старушка-пенсионерка. Собачки только не хватает, – Валька грустно хихикнула.

– Не жди.

– Почему? – Валькин голос прибавил оборотов. – Мы как договаривались? А? Леська! Убью!

– Да этот дурак Соколовский костер разжигает и не собирается ехать обратно.

При слове «дурак» я понизила голос и произнесла слово в сторону. Я не знала, как отнесется к этому мелкому, но оскорблению одноклассник. Знакомство наше было еще совсем шапочным. Да он и не услышал, далековато был. Тащил к костру еще одну здоровенную палку. Натаскал целую кучу дров – мы что, тут ночевать собрались?

– А! Ну ладно. Пока, – согласилась Валька.

Вот она молодец! Как быстро соглашается, даже объяснять ничего не надо.

– Не обижаешься, Валь?

– Да что с тобой сделаешь-то? Стукнула бы, да ты ведь далеко. Жгите костер, пеките картошку, вспоминайте меня.

– Спасибо, Валь. Жалко, картошки нет.

– Няйкемин!

– Что?

– Это по-фински – пока!

Валька отключилась.

Она хорошая, Валя. Очень хорошая. А Колька дурак.

– Жвачку хошь? – спросил Соколовский. Он присел на край бревна, которое лежало рядом с кострищем. Я уже сидела на нем – с другого края. Больше здесь негде было сидеть. Бросил себе в рот подушечку «Орбита».

– Не хочу. Жвачка хороша после еды. Пятнадцать минут, – сказала я.

– А, ну ладно. Ты вся такая правильная девочка. А я пожую.

– Жуй.

Он сидел, жевал и смотрел на меня, сидя вполоборота.

– Чего уставился?

– Знаешь, на что можно смотреть бесконечно?

– Все знают. На огонь и на воду.

– И на тебя.

– Ха! – я вспыхнула, как костер. Болтает всякую ерунду, а мне слушай тут.

Что-то мне даже не по себе стало с этим Серегой. Я ведь его совершенно не знаю. Кроме того, что он новенький в нашем классе. Любит кататься на мотике. Зачем я с ним поехала? Может, он какой-нибудь маньяк? Может, Валька права?

Я уставилась на огонь. Он плясал, как осиновый лист, раскачиваемый ветром на ветке. Стремился улететь от земли, как жар-птица.

Соколовский поднялся, обошел костер и встал за моей спиной. Чего он? Вдруг его руки легли мне на плечи. И когда я повернула голову чтобы посмотреть, в чем дело, он наклонился и поцеловал меня в губы. Я хотела сказать, что он ненормальный, но не могла, он меня целовал, и слова, а вернее, слоги, летели ему прямо в рот. Пришлось затихнуть. Я затихла и обмякла. У него были мягкие губы, пахнущие мятой. «Орбит».

Когда он от меня отстранился, я вскочила и, спотыкаясь, убежала на берег. Продралась сквозь ивы, поцарапав щеку, и оказалась на песчаном берегу. Он был такой ровненький, теплый, хотелось бродить по нему босиком. По реке, как маленькие байдарки, плыли желтые ивовые листочки. Другой берег был высокий, на нем росли рыжие сосны.

Губы мои горели. И лицо. Саднила царапина на щеке. И я не знала, что делать, как реагировать на выпад Соколовского. Я вообще в первый раз целовалась с парнем. Но ведь это плохо! Ведь я его совсем не знаю! И поддалась! Можно было колотить руками по его груди, можно было царапаться, да, да – можно было отбиться! Что я и хотела сделать в первые минуты, а потом… потом мне понравилось. Скажу честно. Но я знала, что это плохо, плохо! В первую же встречу! Даже не встречу, а в какую-то случайную поездку! И сейчас я здорово расстраивалась, что это состоялось. Но дуться на Соколовского не хотелось. Я вспоминала, какие у него сильные руки. Как властно он повернул меня к себе. Как обнял за плечи. Почему мальчишки такие сильные? И те, которые вели меня к тачке, тоже были такими… Я бы не смогла от них вырваться, если бы не закричала. А ты, блин, как растение, как цветок, ветер тронул за стебель, ты гнешься к земле… Девчонка!

– Эй, где ты там? – позвал Соколовский за ивами. – Возвращаемся в город или что?

Пусть один уезжает! Я остаюсь. Но где я? Смогу ли выбраться отсюда самостоятельно?

Да пусть хоть где. Меня это не волнует сейчас. Как-нибудь выберусь. Город – он за деревьями. Пойду в его сторону. А этот… Соколовский… Ха! Хоть бы раз по имени меня назвал. Может, он и не знает до сих пор, как меня звать.

В двух шагах от меня проплывал листик ивы. Словно крошечная байдарка. А на нем сидел муравьишка. Вернее, он не сидел, а метался из стороны в сторону, шевеля усиками. Говорят, муравьи переговариваются усиками. И вот этот подавал сигналы соплеменникам: «SOS! Погибаю! Вокруг меня океан!» И другие муравьишки наверно принимали его сигналы, но что они могли поделать? У них же нет вертолетов! А муравьишка паниковал: добежит до края листка – вода. До другого края добежит – снова вода. Для него вокруг океан. Тоже, байдарочник! Сидел на листочке ивы, грелся на солнышке, а тут ветер. Скинул его в воду вместе с листиком. Так и поплыл, путешественник. Стихийное бедствие. Форс-мажор.

Мне захотелось спасти муравья. Но с берега до листика не дотянуться. А пока я буду снимать кроссовки… да нет, не успеет уплыть далеко.

Я расшнуровала кроссовки, сдернула носки и ступила в речку… холоднющая она уже в сентябре. Лист уплыл по течению. Я его догнала, попыталась схватить листочек, схватила, а муравьишка… скользнул по листу прямиком в воду. Ну вот, спасла, называется! Утопила!

Когда подошел Соколовский, я стояла в воде и от обиды кусала губы.

– Ну ты чего? – спросил он.

– Ты вообще-то знаешь, как меня звать? – со злостью спросила я, не глядя на парня. Я злилась на себя, что так получилось с муравьем.

– Знаю, конечно.

– Ну и как?

– Леся. А как меня звать, знаешь?

– Соколовский.

– Вообще-то Сергей.

– Сергей. Ладно. Будем знакомы.

Я подала ему для знакомства мокрую руку. С нее еще стекали капли. Он протянул свою, потрясли руками. Я – стоя в воде. А потом он меня – раз – и выдернул из воды, как какую-нибудь маленькую сорожку. Он так выдернул, что я почти влетела в него.

– Эй, осторожнее!

Я провела рукой по волосам, поправляя прическу. У меня – короткая стрижка, ее можно вообще-то не поправлять.

– Почему? – спросил он, – почему осторожнее?

Я вспомнила свое раздражение, связанное с ним. Что можно было его оттолкнуть, а не целоваться. Что нужно было оттолкнуть. Я была жутко недовольна собой и им.

– Потому что… потому что… потому что я тебе не б… Понял?

– Ого! Какие ты слова знаешь!

– А ты думал? И не смей больше трогать меня, понял?

Он точно думал, что я девица легкого поведения. Потому и набросился с поцелуями. А я? Что я? Я не отказалась целоваться с ним – и, может быть, я действительно такая?

Хорошо бы поговорить об этом с Валькой. Мне так захотелось оказаться сейчас рядом с подругой и все ей рассказать!

– Ты поцарапалась, – сказал он. И наклонился, хотел поцеловать то поцарапанное место. Он точно хотел поцеловать! Не ошибаюсь!

– Не смей! Не трогай меня!

– Вот здесь, – он показал у себя щеке, около своей родинки. И усмехнулся.

В город возвращались по шоссе. Рядом с тем местом, где мы жгли костер, пролегало шоссе. А я и не знала! Правда, машины проезжали тут редко. До города можно было дойти пешком. Можно было и одной возвращаться – делов-то. К утру бы дошагала. К утру! Это значит, вторую ночь не ночевать дома? Меня бы мамаша просто убила. Нет уж, лучше с Соколовским. Езда по шоссе понравилась мне гораздо меньше. Не трясло, да, но пыли наглотались от проносящихся мимо редких машин – мама, не хочу.

Теперь я как можно дальше старалась держать голову от его спины. И ухватилась не за пояс Соколовского, а за ручку своего сиденья. Так вот и ехала, в натуре отстраняясь от него и – в воспоминаниях – от его губ.

Он подъехал прямо к нашему дому. Откуда-то знал, где я живу. Въехал в ущелье между двумя крутыми иномарками. Рисковый парень. Чуть зеркало у одной не своротил.

– Приехали! – на меня оглянулся. Улыбнулся и подмигнул.

Я слезла, пошла. Безо всяких прощальных слов.

Он крикнул вслед:

– Пока, Леська! Эй, Ле-еська!

Я не ответила. Не оглянулась.

Взревел мотоцикл. Уехал.

…У него такие мягкие губы… весь день я помнила их мятный вкус. Вот почему он жвачку жевал… чтоб целоваться вкусно…

А муравьишка утонул. Я это тоже помню. Лучше бы не спасала его. Может, прибило бы листик к берегу, он бы спустился с листика, как с плота, спокойненько так, деловито и поспешил бы по своим великим делам, к своим великим соплеменникам.

Вечером так и подмывало рассказать обо всем Вальке. Она прибегала ко мне на минутку узнать, как у нас все прошло. Он меня не обидел? Он хороший? Я рассказала про костер, про речку. Даже про муравья. Но о том, что мы целовались… нет. Конечно, сначала я хотела с ней поделиться, хотела спросить, очень ли это неприлично: в первый раз – и сразу целоваться. И вообще, кто я такая, раз целовалась в первую встречу… Но я сдержалась. Не потому, что это была тайна. От подруги у меня тайн нет. Просто я вспомнила, как она рассказывала про петрозаводского Кольку. У нее разладилось с ним. И если бы я рассказала об этих поцелуях, ей, может быть, было бы горько.

Потому что целоваться с Сережкой было сладко. Зачем же добавлять горечи моей любимой Вальке? Перед тем как заснуть, я вдруг вспомнила себя на аэровокзале несколько дней назад. Как я смотрела телевизор и плевалась, когда на экране парень с девушкой целовались. Я вспомнила это и удивилась: это была я? Мне было противно смотреть? Почему? Почему? Ведь целоваться сладко…

…А глаза у него, как листья ивы.

А губы его как мед.

Назавтра в школе Соколовский смотрел на меня внимательно и вместе с тем как-то задорно, весело. И как-то так… свысока. С горки. Я отводила глаза в сторону и краснела. Чего он? Почему он так смотрит? Презирает меня после вчерашнего? Да я сама себя презираю!

На перемене загородил мне вход в класс, когда я решила вернуться туда за смартфоном.

– Привет! – сказал, улыбаясь и прищурив ивовые глаза. – Лесь! Как поживаешь?

Как будто бы что-то со вчерашнего дня изменилось. Стоп! А разве нет? Разве не изменилось? Наверное, он думает, что теперь может делать со мной, что захочет!

– Свали, – я оттолкнула его и прошла в класс. Он отклонился к косяку и руки прижал к бокам – иди, мол, не притронусь, вообще боюсь тебя касаться.

Шут с зелеными глазами.

В этот день катились один за другим уроки, звенели оглушительные звонки, стучал по доске мелок, мы что-то записывали в тетрадках. Тупо прошла информатика, я и так в ней не очень разбираюсь, а сегодня вообще тупак полный, если бы не Валька, можно было просто не открывать компьютер. Все было как обычно, но временами меня охватывало чувство стыда, я закусывала нижнюю губу, как всегда у меня бывало, если что-то не так, и внутри у меня все сжималось. Неуютно мне было под взглядами Соколовского… Вот он стоит у окна, опираясь о подоконник, смотрит на меня опять же свысока, и я снова краснею. Какой взрослый взгляд! Как у взрослых мужчин, когда они на некоторых женщин смотрят. На тех, которых хотят соблазнить! Или, точнее, уже соблазнили! Да, да! Именно так он смотрел! Тоже, Дон Жуан десятого «а»! Или как его? Казанова! Пошел он!

Но он никуда не пошел и в покое меня не оставил. На алгебре постучал в спину и спросил ответ на задачу.

Я показала ему тетрадь с ответом из‑за плеча. Я не хотела с ним разговаривать, я опасалась его после вчерашнего, но то, что он сидел за мной, мне нравилось. Теплые зеленые лучи грели меня с его стороны.

Сплошные противоречия!

На уроке литературы кто-то коснулся плеча. Кто-то! А кто за мной сидит? Я полуобернулась, скосила глаза в сторону и увидела конфету. Карамельку в невзрачном фантике Соколовский протягивал со своего места. Я помотала головой и плечом дернула: отвяжись со своей конфетой! Тогда он перегнулся и бросил конфету мне на парту. Она с негромким стуком шлепнулась передо мной. Я взяла ее и бросила назад. Он снова… Так мы перекидывались этой несчастной конфетой, пока Инга Владимировна не подошла к нашей парте и не забрала ее. И посмотрела неодобрительно – сначала на меня, потом на Соколовского.

– Приятного аппетита! – пробормотала я себе под нос. Мне жутко хотелось заполучить эту конфету! Я же просто так ее назад Соколовскому бросала, чтоб он не думал, что его конфета мне нужна. Куплюсь я на его конфету, ага! Сейчас!

– Дорогие мои, – Инга подошла к учительскому столу и положила мою конфету на классный журнал. – Давно хочу вам сказать. Хоть вы и взрослые, сегодня на классном часу буду вас снова рассаживать. Учителя жалуются на ваше поведение.

Класс недовольно загудел.

– Да-да! – подтвердила классная, – когда вы сидите мальчик с девочкой, то ведете себя лучше. Ничего не поделаешь.

– Мы уже не мальчики и не девочки, – пробасил кто-то. Кажется, Федька Черезов.

– Пусть так. Но для меня вы всегда будете мальчиками и девочками. Даже когда в колясках будете своих мальчиков и девочек возить.

Послышались смешки. Так, внимание! Представили себя с колясками! Прикольно! Соколовский коляску перед собой катит. Не, он будет на байке, а коляска – следом, на веревочке! А там бэби в шлеме вопит: уа-уа!

Класс гудел. Я знала точно – многие из девчонок хотят, чтобы их посадили с парнями. Юлька Ветрова – точно хочет! Может, даже с Соколовским хочет, что-то часто она на него оборачивается. Идет он с рюкзаком по коридору, головка Ветровой, как подсолнух за солнцем – медленно так – за ним! А что – Ветровой лишь бы человек модно одевался, а Соколовский ужас какой моднячий!

Мы с Валькой сидели в среднем ряду. За мной, как я уже говорила – Соколовский с Валеркой Тимошенко. Вот бы было здорово, если бы меня посадили с Соколовским, а Вальку – с Валерой! Мечтать не вредно…

Прозвенел звонок. Проходя мимо учительского стола на перемену, я неожиданно для себя самой цапнула с классного журнала свою конфету! Инга Владимировна не видела – обсуждала что-то с Кариной Кирилловой.

– Половинка – моя, – сказала свидетельница моего позора Валька. Голос у нее был слишком уверенный. – Дай откусить!

– Я тебе другую куплю, – я быстро развернула карамель и бросила ее в рот. – В тыщу раз лучше.

Я разгладила фантик, сложила его вчетверо и положила в карман джинсов, чтобы вечно хранить.

– Ладно-ладно, – Валька нахмурилась. – Это мы тебе припомним.

– Я тебя люблю, Валь, – я хотела обнять подругу, но она отстранилась.

– Не меня ты любишь, подруга, – ухмыльнулась и отошла к подоконнику с кактусами, задумчивая и сердитая.

– А кого же еще? Больше некого, – сказала я, наслаждаясь его глупой вязкой карамелькой, стараясь рассасывать ее как можно медленней, растягивая удовольствие.

Взглянув на меня, мимо прошел Соколовский, и я застыла с кривым ртом, боясь как бы он не услышал, как конфета стучит о зубы. Пусть не думает, что мне нужна его несчастная карамелька. Пусть думает, что ее съела классная.

На классном часу, который был последним уроком, Инга Владимировна начала комедию:

– Подумала я в учительской, кому с кем сидеть…

Класс затаил дыхание. Я тоже не рыжая – ушки на макушку переместила. А что, это не шутка – сосед по парте! Ого! Он важнее, чем родственник: с ним целый год науку грызть, защищать друг друга перед учителями, одноклассниками, а еще – делиться ручками, ластиками, учебниками, телефоном, сухариками последними! Давать списывать и самой время от времени пользоваться его домашкой! Вот Валька моя – соседка подходящая по всем параметрам.

– …Леся Трофимова сядет с Сергеем Соколовским, Валя Донникова – с Валерой Тимошенко…

Да что же это такое? Классная, наверно, телепат! Как она догадалась, что я с Соколовским хочу? Ура! Спасибо!

– Юля Ветрова с Николаем Литвиновым…

Я подняла руку и затрясла ею так, чтобы классная остановилась перечислять. Все знают: если рукой сильно трясешь, воздушные волны достигают учителей, они ее не видят, но чувствуют.

– Что, Леся? – Инга Владимировна отвлеклась от списка.

– Я не хочу с ним сидеть, с Соколовским.

– Почему? – в голосе классной удивление. Она, наверное, тоже заметила, что он на меня смотрит. Конфетки на парту кидает… И… и что я тоже… мы пересматриваемся, у меня это независимо от себя самой теперь получается.

– Так. Просто не хочу.

– Врешь, – шепчет Валька и щиплет меня за руку. – Вот зачем?

Зачем? А вот зачем: пусть он видит и слышит, что я не хочу, пусть не думает, если я вчера с ним целовалась, значит – все, влюбилась по уши, и на все готовенькая теперь! Пусть не воображает и пусть не смотрит так свысока!

– И все же придется, – Инга Владимировна снова пошла по рядам, ритмично стуча каблучками и держа список в руках перед глазами. – Школа – не увеселительное заведение, и Лесе Трофимовой придется подчиняться ее правилам. Как и всем другим… Карина Кириллова – с Данилом Сергеевым…

Я сяду с Соколовским? Неужели?

Ни за что.

Ни за что.

Лучше останусь одна. С ним – ни за что.

На следующий день все расселись, как было велено, внеся в действо изрядную долю веселости и сумбура. Путались, сталкивались в проходах, смеялись, осваивались на новых местах, выбрасывали из ящичков чужие бумажки и кожуру мандаринов, переговаривались с новыми соседями. Телефончики повытаскивали и записывали номера друг друга, а как же – сосед по парте, близкий человек! Девчонки уже фотки с телефона парням демонстрировали – ну как же, без фоток парень и не поймет, красивая соседка по парте или нет.

Только Саня Глушенков был спокоен как слон, он как был один, так и остался, пары для него у Инги Владимировны не нашлось.

Валька села с Валеркой. Кандидатурой соседа она была довольна – Валера спокойный парень. Соколовский хотел сесть ко мне вместо нее, но я пересела на стул, на котором сидела Валька.

– Не хочу с тобой сидеть. Вали.

– Эй, нас же посадили вместе законодательным актом! – парень удивился моей агрессии.

– Подумаешь – актом! Хоть пактом! А я не хочу с тобой.

– Почему? – прищурил зеленые глаза. Смахнул чудесную длинную челку.

– Просто не хочу.

Не понимаю себя! Не. По-ни-ма-ю!

Не стал уговаривать. А я жутко хотела, чтобы поуговаривал! Да, именно так!

Сел на последнюю парту в первом ряду – камчатка была свободна. На его прежнем месте восседала Валька, которая уже балагурила о чем-то с Валеркой и смеялась. Она вообще коммуникабельна, моя подружка. Не то, что я.

Прозвенел звонок на историю.

Вошла историчка – маленькая, ну просто гномик, колпачка только не хватает. И голосок у Татьяны Сергеевны тонкий и глаза разные – желтый и зеленоватый. Она хорошая, иногда смешная, но главное в ее характере – спокойствие. Никогда не кричит, и я подумала, что ей-то уж все равно, кто с кем сидит, и вообще она про перемену мест и знать не знает.

Как же! В журнале уже был листочек со схемой нашего правильного расположения. Схему, наверное, и в электронный дневник успели внести. Инга быстренько постаралась! И Татьяна Сергеевна, Танюшка в просторечии, сразу увидела, что я сижу неверно.

– Трофимова, а ты почему одна? – спросила она звонким голосочком.

– Она еще не замужем! – воскликнул Захар Тимаков.

Все засмеялись, а Танюшка велела Захару не паясничать.

– Соколовский, а ты почему за последней партой прячешься? Ты должен сидеть с Трофимовой. Знаешь?

Серега встал.

– Знаю. Меня не пускают.

– Как это – не пускают? Трофимова, ты что же самовольничаешь? Соколовский – иди к ней!

Вот еще – «Иди к ней!» Это я буду решать, идти ему ко мне или нет.

Соколовский взял рюкзак и направился к моей парте – то есть шагнул, до нее один шаг был. Но я сидела с левого края, и ему пришлось обходить ряд. Но когда он обошел, я пересела на стул рядом.

– Сокол, с другого края иди, с другого! – завопили парни. Им бы лишний повод поржать, повеселиться.

Широкими мужскими шагами Соколовский снова обошел ряд и наткнулся на занятый стул – я на него живо перелетела.

Класс хохотал. Соколовский размеренно ходил туда и сюда, я перескакивала со стула на стул, справа налево, наоборот. Урок подходил к концу, а наша с Соколовским история не завершалась.

– Трофимова! Ты что же делаешь? – звонко закричала историчка. – Ты срываешь историю!

Точно, точно – я срываю историю! Нашу с Соколовским!

Танюшка кричала на меня, но не зло, она просто старалась перекричать общий хохот. Ребята лежали на партах. Видимо, спектакль получался забавный, если даже она, учительница, смеялась вместе со всеми!

Дверь класса открылась, и на сцену явилась Инга. Наверно, проходила по школьному коридору и услышала смех в родном коллективе.

– Посмотрите, Инга Владимировна, что Трофимова вытворяет! – Татьяна Сергеевна утерла платочком слезы смеха.

– Соколовский! Живо марш на место! – крикнула классная, не пожелав войти в курс дела. Да и так все было ясно!

Соколовский снова обошел ряд и все-таки шлепнулся на стул рядом со мной. И уставился на меня с видом победителя. Опять же «с горки», свысока.

– Не буду с ним сидеть. Я же сказала!

Я схватила рюкзак и выскочила из‑за парты, словно рядом со мной сел маньяк. Стояла в обнимку с рюкзаком, как столб, и гадала, что предпринять. А потом в глаза мне бросился Саня Глушенков – один-одинешенек.

Я рванула к нему.

Пусть Соколовский знает, что он мне без-раз-ли-чен!

Инга не стала уговаривать, чтоб я вернулась на место. Все равно же получилось, как она хотела – парни сидели с девушками. Все были довольны – и она, и класс, особенно девчонки. Что я, не знаю, что ли!

Остаток урока к Сане приходили записки – парни поздравляли его с «новой девушкой». А историчка взяла мой дневник и написала родителям, что я сорвала урок истории. А что? Так ведь и было! И по поведению мне поставила пару.

Да ладно! Пусть! Мама мой дневник не проверяет сто лет, а отчиму Роме – что, ему нужно? Скорее всего, он даже не знает, в каком я классе учусь.

Мне понравился урок истории: я повеселила класс. Правда, не по душе итог: я сижу не с Соколовским, а с сутулым Саней Глушенковым.

Почему я делаю не так, как хочу, кто мне объяснит?

Уже две недели сижу с Саней в первом ряду. Он – у окна, я – у прохода. Соколовский сел на мое место и если бы мы оба протянули руки друг к другу, они бы встретились.

Так что он все равно рядом. Мало что изменилось. Мощный черный магнит физически притягивает меня. Только теперь не сзади, а сбоку. Странно, как я не вываливаюсь в проход.

Мои первые «женские прелести» давно закончились, уже и вторые отгоревались, и постепенно я привыкала к мысли, что мне с этим жить. Я смирилась. С природой не поспоришь. Но вот с тем, что на уроках технологии необходимо шить, не могла смириться. Ненавижу шить! Да еще и кроить в придачу! Бред какой-то – в двадцать первом веке самому кроить и шить одежду! А что же китайцы тогда делать будут? Что я, не могу в магазине фартук купить? Или ночную рубашку? Нет, надо снимать мерки, кроить, резать ткань с какими-то напусками на швы здоровыми тупыми ножницами… И за эту фигню в двадцать первом веке ставят оценки! И у меня за четверть выходит двойка! Ха-ха и еще раз – ха!

Однажды в коридоре меня остановила трудичка Вера Петровна.

– Леся, подожди, – она тронула меня за руку, – у тебя должок по моему предмету.

Я закатила глаза к потолку и с ненавистью вздохнула, демонстрируя тем самым отношение к технологии.

– Сегодня у меня свободное время и ты можешь прийти в кабинет, я тебе помогу сшить ночную рубашку.

– Вера Петровна, у меня дома десять ночнушек! Что мне их, солить?

– Леся, не в этом дело. Надо учиться шить. Ты девушка.

– Вера Петровна, я от смеха просто скончаюсь! Сейчас все можно купить – в магазинах, на рынке, в бутиках! А шить – ужасно, ужасно трудно!

Думала еще добавить «ужасно скучно», но остановилась. Веру Петровну обижать не хотелось.

– Леся, солнышко, шить так легко, так легко, что я даже представляю, что трудно! Я тебе помогу. Не хочу, чтобы у тебя выходила двойка – и по какому предмету? – Вера Петровна вопросительно уставилась на меня. – По технологии! Ты этого не достойна!

– Ладно, – я вздохнула. И не смогла ей отказать, потому что она хорошая. Очень. Ко мне вон как по-доброму относится: «Ты не достойна двойки». Правильно же сказано! Правда, до этого она мне двойки лепила. Наверно, сейчас ее совесть замучила.

После уроков Вера Петровна почти сшила за меня эту рубашку. Я только подол подрубила. И поставила пятерку против моей фамилии в классном журнале. Себе поставила пятерку. Классная же учительница, а?

На улице рядом со школьным крыльцом стоял байк Соколовского. Мотик у него обычный, не «Ямаха», я не знаю, какая марка. А сам парень сидел на корточках на газоне и что-то рассматривал на земле, ковыряя ее палочкой.

– Привет, Лесь! – сказал он, поднявшись и держа палочку в руке. – Довезти до дома?

– Привет, Соколовский! Ты что там делаешь – на газоне? С муравьями знакомишься? Предлагаешь им прокатиться?

– Нет, я на предмет червей… может, на рыбалку сгоняю. Закрою сезон рыбацкий. А то на природу поедем? А? Давай?

Странно, но он вовсе не сердился за то, что я не захотела с ним сесть. Я бы точно обиделась! А он – хоть бы что! Как всегда, в школе здоровался, улыбался. И по-прежнему на меня смотрел без конца. Но взгляд его опустился с «горки». Ровно смотрел, не свысока, не выпендривался. Я видела это, когда оборачивалась к Вальке. Он даже ближе, чем Валька, от меня был. Скоро он на мой щеке дырку высверлит своим взглядом. Щека уже истончилась, чувствую.

– Нет, спасибо, – я быстро зашагала по улице, чтобы он меня еще о чем-нибудь не спросил. Сердце мое стучало, вот как мотор его мотоцикла.

Но от него не убежишь, у него же колеса! Завел мотор и ме-едленно поехал вдоль тротуара вровень со мной. Длинной ногой по тротуару тормозил.

– Я тебя ждал, Лесь.

– Незачем меня ждать. Кто тебя просит?

…Как это здорово – мчаться на байке, не разбирая дороги! Как здорово сидеть у костра, глядя на языки пламени… Как это здорово… целоваться. А его губы… такие мягкие… и глаза как листва…

– Не поедешь? – еще раз спросил он, прищурив один глаз, а второй спрятав за челкой.

– Нет.

А внутри меня вопило: «Да! Хочу! Хочу! Хочу!»

Я говорила по-болгарски!

Мотик взревел мотором, и Соколовский с треском укатил. Я чуть не заревела, глядя в его стремительно удаляющуюся спину. Ну что мне стоило сказать – да, довези до дома, а что до поцелуев, от которых нужно сдерживаться, не позволять ему себя целовать, так ведь в городе он не посмел бы. Ну почему, почему я такая тупая: хочу сделать одно, а делаю другое?

Это Валька сказала ему, что я задержалась в школе. Поэтому он ждал меня со своим коняшкой. Она говорит, что мы влюбились друг в друга. Она говорит, что я стала ненормальной, она не понимает, что со мной происходит. Я все делаю наоборот. Радуюсь, когда его вижу, а на моем лице злость, радость куда-то в живот прячется. Хочу, чтобы он меня проводил домой, а когда он это предлагает, говорю «Не надо» и убегаю. Я краснею, бледнею, зеленею, синею – все при виде Соколовского, особенно когда он непосредственно ко мне обращается. Я даже иногда не понимаю, о чем он говорит. Вчера я послала его к черту, а оказывается, он просто хотел донести мой тяжелый рюкзак от кабинета химии на физику. Позавчера он открыл в классе окно, а я закричала, что холодно. Он его снова закрыл. А ведь и правда было жарко, и я сама об этом Вальке сказала за пять минут до того, как он распахнул оконные створки.

Он донес до стола мой горячий чай в буфете, чтобы я не обожгла пальцев, а я взяла и переставила стакан на другой стол около раздаточной стойки и долго дула на обожженные пальцы.

– Ну и всяко разно так, – сказала Валька, прищурив глаза. – По-моему, ты все делаешь назло ему! Тебе надо в больницу, – добавила подруга в следующую минуту, – по-моему. В психушку, – уточнила.

Она права?

Права, конечно! Я согласна, согласна, только что я могу поделать?

Сама Валька заболела. Вчера она чихала, и в основном на меня – на всех переменах, так что и у меня простуда не за горами – я заражаюсь мгновенно, даже по телефону могу. А вчера мы с ней общались лично, и на телефоне я висела около часу. Отчим подошел и ласково отобрал трубку – ему нужно было куда-то звонить. Я схватилась за мобильник, но потом подумала, что и уроки нужно поделать, и Вальке дать отдых – чихает, бедняжка, каждую секунду, пора ей в постель с грелкой. И шарфиком горлышко перевязать.

Когда я на следующий день зашла с переменки на алгебру, то увидела, что из учебника выглядывает лист. Закладка? Ее не было тут раньше!

– Сань, ты чего мне подложил?

– Я-а? Ничего!

И правда – зачем ему? Он может мне просто сказать, что хочет, а не подкладывать записки в учебники. Глушенков такой простецкий. Над каждым пустяком смеется. Палец ему покажи – захохочет!

Я вытащила записку. Почерк незнакомый. Крупный. Мужской. Я сразу поняла, что это Соколовский! Больше некому! Сложила лист вчетверо и убежала читать в коридор, а то Саня что-то мне уже говорил в ухо и смеялся. Мешал. Власа Григорьевна еще не в классе, звонок на урок только-только прозвенел, я успею прочесть!

Леся (от слова ЛЕС). Стоит отличная погода (ПОСЛЕДНИЕ ДНИ). Нас ждет Природа (с большой буквы). После уроков поедем за город? (ПЖСТА!)

«Пожалуйста» – слово волшебное. С детства известно. Отказывать нельзя после «пжста». И эти скобки… Слова в скобках говорили больше, чем остальные. Мне очень понравились слова в скобках, у них всех были свои домики, свое пространство.

Автор сидел на своем – прежде моем – месте. Готов к уроку. Учебник алгебры, толстая тетрадь. Руки сложил перед собой. С ума сойти. Как первоклассник. Я зашла в класс и пока шла на свое место, несколько раз взглядывала на него. На него – в окно. На него – в сторону. На него – в пол. Он смотрел на меня как собака. Ждал моего взгляда, как подачки. Взгляд снизу. Сни-зу!!! А раньше был сверху. Потрясающе! Большой, красивый, а смотрит заискивающе. На меня! Обалдеть. Почему-то сейчас мне показалось, что Валька права – он влюбился. В меня. Конечно, я была не против, если бы меня кто-нибудь полюбил. А кто против любви? Есть такие? Да? Не знаю, есть или нет, но раньше такие были. Я такая была. Недавно совсем. Я не верила в любовь, еще в сентябре не верила, в аэропорту не верила, я психовала и прощалась с жизнью, когда у меня началось это дело. Вот тогда я думала: не полюблю никогда никого… И вот! Прошел только месяц! Ну пусть полтора! А я уже другая. Да, я думала, что это когда-нибудь да случится, я полюблю, и меня полюбят, но чтобы вот так, сразу, в десятом классе, в самом начале учебного года? Как-то я не была к этому готова.

Он влюбился… И я вляпалась туда же, в любовь, как в лужу, но я еще не могла в этом признаться, сама себе не могла. Может, начинала влюбляться – с этим я была пожалуй что и согласна. Прямо на ровном месте влюбиться… На ровном месте – в яму – ух! Или не в яму, а к облакам?..

Туман был внутри меня, такой же плотный, как тогда, осенним утром в аэропорту.

Я кивнула Соколовскому. Да. В лес. На Природу.

Он возликовал.

Поставил локти на стол, сжал пальцами голову, наклонился над партой, лица не видать, волосы торчат из сжатых кулаков, как черные перья.

Я села к Сане Глушенкову, со смехом рассказывавшему мне о том, что у него сломался карандаш.

Вошла Власа Григорьевна.

Сердце бухало так, что я боялась: Власа-Дураса подойдет и спросит, что это у нас на парте стучит.

С ужасом ждала, что кончатся уроки, и мы поедем на мотике на Природу в последние дни перед снегом.

Ждала с ужасом и ликованием.

Одно было плохо. Я чувствовала, что все-таки заразилась от Вальки – в горле першило. Но пока еще я не чихала, только иногда предательски хлюпал нос. Я согласилась поехать с ним на природу и теперь винила себя за это. А вдруг я уже точно заразилась от Вальки, и теперь буду передавать ему микробы. Он ведь захочет снова поцеловаться? А я? А я этого не захочу? Я уже сейчас этого хочу! Ужас, как хочу! У меня щекотит губы. Но как ему сказать – начинаю болеть?! Разве можно? Он просто умрет, если я откажусь. И я тоже умру, если откажусь. И вообще, нельзя же все время быть девчонкой-наоборот! А заболею – пусть! И если он заболеет – ничего, переживем мы кашель и сопли!

Соколовский привез меня в бор.

У нас великолепный лес. С рыжими стволами сосны. Шепчутся соседка с соседкой, а когда налетает ветер, то возмущаются хором. Под ногами мох – ягель. Белый. Кружевной. Если рассматривать его, опустившись на корточки, он похож на миниатюрные купы деревьев в парках. А поверху этих моховых деревьев чуть-чуть инея. Уже были первые заморозки. И мох сверкает на солнце алмазами.

Выходим на луг. У нас прекрасные травы. Сейчас они разноцветные: красные, желтые, розовые. Верхушки седые от инея. Каждый колосок в серебряной шапочке. Каждая травинка – в хрустальном футляре.

Брели мы лугами – парень и девушка, брели, вцепившись в руки друг друга, как бы опасаясь, что нас разлучат. Иногда он подтягивал меня к себе, и мы целовались. Поцелуи были особенно вкусны посреди морозной седины. Когда мы разъединялись и дышали, трубочкой вытянув губы, из них шел пар. Мы брели, никого не боясь: ни учителей тут не было, ни мамы с отчимом Ромой, ни даже Вальки. Мы дышали тем воздухом, который лет через сто будут продавать в аптеках. У меня даже в горле перестало першить.

Мотик мы оставили у палатки. Соколовский зачем-то разбил палатку на границе леса и луга. Когда мы вернулись к ней, Соколовский развел костер с одного язычка зажигалки и вскипятил чай в котелке. Воду набрал из родника – крошечной струйки, пробирающейся через корни и коряги в лесу. Эта струйка напоминала тоненькое серебряное горлышко, еле-еле звенящее, то есть звонко шепчущее что-то окружающим соснам. Как малыш: «Слушайте, слушайте, я звеню, это я звеню, я!» Сережка побросал в закипающую воду мяту и листья брусники. Сейчас он не предлагал никакой «Орбит». Никакая мятная жвачка не сравнится с настоящими листочками мяты. У него было две эмалированные кружки, сахар в бумажных трубочках, которые в кафе подают к чаю-кофе. Ко всему подготовился! И место он знал, случайно же родник не найдешь. Как же он журчит тихо-приятно! До чего же вкусен родниковый, с травами, чай! Он пах мятой, и все кругом было мятное, прохладное. Казалось, что и родник пахнет мятой. И сосны. С рыжими стволами с болтающимися туда-сюда ветками. И палатка тоже была мятная, в ней пахло мятой, мы забрались в нее после вкуснейшего чаепития. Уже чуть-чуть наступал вечер. Наступал на землю, на луг, на палатку голубыми шуршащими, как сухая трава, бахилами.

– Давай отдохнем, – предложил Соколовский.

– Давай. Только я не устала. Нисколько!

Он поцеловал меня мягко и мятно.

– Все равно – отдохнем, полежим, Леся…

Он сказал это «Леся» нежно и тихо, как будто родник звенел.

– Давай, – мне так страшно-страшно стало, когда он сказал: «полежим, Леся…» И сердце заколотилось, как будто «полежим» означало сейчас что-то совсем другое, более глубокое, а не просто лежать – на боку, на спине. Совсем это было другое слово. Не знаю, как объяснить.

– Иди сюда.

– Я тут.

Уткнулась ему в шею. Его родинку на щеке пальцем потерла. Не нарисована, нет. Настоящая. На стволе одной сосны я увидела капельку янтарной смолы. Она украшала дерево. На рыжем – янтарь. Так и родинка украшала Соколовского.

– Не холодно?

– Нет. Очень тепло.

Шепчу. Почему-то шепчу. Как родник.

Он прижал меня к себе. Крепко-крепко. Наши куртки зашуршали, смялись. Я чувствовала на себе его дыхание. Мое сердце билось. Он расстегнул свою и мою куртку. Я услышала, как громко затрещали молнии. Теперь мое сердце билось о его сердце. Мы живые. Тук-тук. Часто. Тук-тук.

Тук-тук, а тихо. Птичка тенькает за капроновой стеной. Тук-тук… Тень-тень… И все равно тихо. По-природному тихо. Хорошо тихо. Руки его подлезли под полу моей куртки. Тронули мою грудь. Я поняла, для чего мне грудь. Чтобы ее гладил Соколовский. Пусть. Это для него. Почему сердце так громко стучит?.. Его рука нащупала мой живот. Она стала мять живот, а рот искал мои губы. Нашел. И я не сделала попытки убежать, уползти. Зачем? Мне не хочется. Мне хорошо. Мне так хорошо, как никогда не было в жизни. В палатке уютно. Сверху сквозь нее просвечивает небо, сбоку – догорающий костер. Я закрыла глаза. В животе что-то сладко ныло. Потом рука его опустилась ниже. Я замерла. Почувствовала, как его трясет. Открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Его глаза были дикие, казалось, что он ничего не понимал. Он встал на колени, отодвинул меня повыше, так, что моя голова коснулась скользкого материала палатки, повернул на спину, рукой властно, но нежно сдавил грудь – один раз, другой, третий… Какие у него сильные руки… и нежные руки… вот как – сила бывает нежной. Я и не знала… Под полом палатки хвоя. Соколовский, прежде чем ее поставить, столько нарубил лапника. Так вкусно пахнет. Нежные руки, нежные пальцы…

И вдруг вспомнила, как говорила Валька: «С первого раза может получиться ребенок». И еще вспомнила: глядя на меня с бесовской хитринкой, сказала мама: «Смотри, принесешь чурку – обеих выставлю за дверь».

– Нет! – я поймала его руку, ту, которая хозяйничала внизу, и отбросила ее от себя. – Нет! Уходи!

Он взглянул на меня дико, горячо задышал, у него раздулись ноздри… Задом выполз из палатки…

Я сидела у костра на лесном бревнышке, успокаивалась. Смотрела, как колышутся травы. Они махали верхушками из стороны в сторону: нет, нет, нет.

Стемнело. Все вокруг приобрело неясные формы. Выползла луна из‑за деревьев. У нее одной была ясная круглая форма. Полнолуние. Улыбается спокойно, во все лицо. Что ей наши тревоги! Ей хоть бы что. Я подбросила дров в догорающий шепчущий костер. Дров Соколовский притащил на неделю. Принялась разбирать палатку. Я умела – ходили в походы с классом, не раз ночевали в палатках. Мальчишки – в одной, девчонки – в другой. Развязала веревки от колышков, вытащила колышки из земли, аккуратно сложила. Палатка обмякла – как девчонка, когда ее обнимает парень. Потом заколыхалась под ветром – как девчонка, которая пытается освободиться из его объятий. Какая-то у меня была странная тема в мозгах. Она касалась единственно парней и девчонок. Их отношений странных и взрослых.

Мне захотелось плакать. Я бросила разбирать палатку, снова села к костру. Оставил меня. Где-то бродит. Ему нелегко, а мне разве легко? Мотик, вон, к сосне прислонен. Возьму да и уеду, как-нибудь с управлением справлюсь. А он? Не пропадет, он все тут знает. Он все про природу знает. Про Природу, про ту, что с большой буквы. В скобках от всего остального.

Шаги за спиной. Я знаю, что это не волк, не медведь. Не боюсь. Обнял меня за плечи со спины, повернул голову и властно поцеловал. Как тогда, в первый раз. Простил? Простил, что его прогнала. Я ничего не сказала. Да и как скажешь? Слова бы улетели в рот и там бы заглохли. Как тогда, у реки. Я поддалась его объятиям, его поцелуям. От этого не получаются дети. Его нежные руки на моей груди. Когда они поползли вниз, я переместила их снова на грудь.

Тепло.

Я подняла голову в небо. На одной стороне прямо над верхушками деревьев красовалась голая луна. На другой – на горизонте, со стороны лугов, была такая яркая ослепительная полоса, словно поднялась завеса над раем.

Я опять же не рассказала Вальке о том вечере, как меня трясло от ужаса и еще от чего-то томного, сладкого. О том, какие нежные у него пальцы. Как мне было страшно в первую минуту, а потом настигла сладость и томность. И я поняла, что ничего не будет плохого в том, если это случится, если это совсем случится. И что я хочу, чтобы все было – до последнего, что бывает у взрослых. Я тоже хотела стать взрослой. По-настоящему взрослой. Ничего плохого от него, Соколовского, только хорошее, сладко-мятное.

Но… но я не хотела ребенка! Нет, я вообще-то хотела ребенка, перед Валькой я только бравировала, когда говорила, что у меня не будет детей. Я люблю малышей, таких смешных, неумелых, глупеньких, пускающих пузыри в кроватках… Девочек или мальчиков – все равно. Но сейчас, именно сейчас, я его не хотела. Ведь нам еще столько учиться, и я не замужем… Я хочу, чтобы у ребенка был отец, отец, а не отчим. Отец – Соколовский. Муж – Соколовский. А кто он мне сейчас, кто? Одноклассник.

И еще вот почему я не рассказала подруге ничего: берегла в себе то удивительное чувство, которое накрыло меня с головой и которое тоже было Природой, той которая с большой буквы, без скобок… Какая-то жуткая глубокая тайна пронизывала меня всю, как будто меня завернули в эту тайну, и в свитке не осталось ни для чего больше места, и вся эта тайна была еще обернута в луг, и в лес, и в пахнущую мятой палатку.

А потом я заболела. Ангина. Три дня температура держалась под сорок, я не могла говорить, и глотать было так зверски больно, что я эти дни даже ничего не пила, а о еде и вспоминать было невыносимо. Десять домашних дней. Заботливые мама и Рома, табуретка у кровати, на ней древний ртутный градусник в картонном футляре. Сбивать с градусника температуру у меня не хватало сил. Это делали мама или отчим. Забирая у меня термометр, Рома делал круглые глаза и, взглянув на шкалу, бежал докладывать маме. Это было вечером, когда взрослые возвращались с работы. Днем я была одна. На табуретке на блюдечке стояла чашка с чаем. В чае кружок лимона, солнечно-лунный… За весь день я отпивала несколько глотков…

Валька тоже болела, но у нее был просто чих и кашель, и температуры не было, она звонила и ныла, что ей жутко скучно, комп уже надоел, ВКонтакте одни глупости, только есть красивые фотки, и она проверила Контакт на предмет Соколовского, а его там нет. И в Одноклассниках его нет, похоже, что он игнорирует социальные сети.

– Это так, да? – спросила Валька.

– Не знаю, – прохрипела в трубку. Я и правда не знала, как-то у нас с Соколовским не заходил разговор о гаджетах, у меня не было даже номера его телефона, как и у него моего. Валька удивилась и назвала нас отсталыми, а потом спросила:

– А в другом вы тоже отсталые?

– Что ты имеешь виду, Валь? – сиплю я.

– Ну… я в том смысле, что пора целоваться… по-моему…

– Горло болит, – просипела я, замяв разговор.

Потом она стала меня навещать, приносить тексты и тесты, заставляла решать задачки, чтобы Власа меня не съела, ведь скоро кончалась четверть.

Я смотрела на Вальку, слушала, как она тараторит, и она казалась мне маленькой первоклассницей, а я вот себе казалась взрослой и мудрой. Мне даже не всегда хотелось, чтобы она приходила, меня что-то отталкивало теперь от нее. Как будто она бэби, а я уже взрослая. И что свое взрослое ни в коем случает нельзя рассказывать таким мелким, как Валька. Я чувствовала себя такой же взрослой, как мама, как отчим, и такой же умной, конечно. Я столько узнала за последние дни. Сидела дома, учила уроки, читала книжки и вдруг останавливалась на самом неожиданном месте, как будто меня загоняли в угол, и начинала думать совсем о другом и смотреть в одну точку, в одну букву, и вспоминала палатку и то, что в ней происходило. И еще я почему-то вспоминала небо в тот момент, когда я вышла из палатки. Небо над сосновыми верхушками было какое-то капроновое, прозрачный серый капрон, и этот капрон рвался и метался под ветром, образовывались узелки, узлы, ветер их разрывал, сминал капрон в комья, разглаживал, снова рвал крепкий прочный капрон в клочья. А потом вышла луна, как ребенок, родилась, разорвав капрон, и я сидела у огня, как древняя женщина, ожидающая мужчину.

Все десять дней на душе было так же рвано, как тогда в небе, рвано и непонятно, сладко и горько, я жалела, что не произошло большего, и в следующую минуту жалела, что произошло даже это малое, зачем я ему позволила, зачем мне хотелось, ведь это стыдно, ведь я девушка и должна беречь свою честь, свою грудь, свое все.

Вспоминала, как пришел он из лугов, тихий, без слов. Я слышала, как он приближается сзади – затрещали сучки, захрустели шаги по чуть замерзшей траве. Я не оглянулась. Подошел, со спины меня обнял. И я снова от него не отстранилась, а ведь надо было, надо, да? Раньше я бы спросила у Вальки, но сейчас уже не хотелось, потому что Валька – девчонка, девочка… У нее даже с Колькой Котсолайненом в Петрозаводске не получилось поцеловаться.

Он ни разу не позвонил. У него не было моего номера. Но я ждала звонка. Захотел бы – узнал номер, он записан в классном журнале, да и половина девчонок его знает.

Значит, он обо мне и не думал. А я-то, я-то, без конца, без конца, весь день, и особенно перед тем как заснуть, вспоминала палатку и свои ощущения, и сладко ныло внизу живота…

Валька приносила уроки, давала переписать новые английские слова. А я все ждала, когда она заговорит о Соколовском. Но Валька и не думала этого делать, болтала о каких-то пустяках.

Наконец:

– Что же ты о своем Соколовском не спрашиваешь? – подруга искоса глядит на меня.

– А… а чего про него спрашивать? – я покраснела.

– Ну хоть что… спроси: как поживает мой Сергей Соколовский, как учится, что ест в буфете…

– Ну… что он ест там? Только он вовсе не мой.

– Откуда я знаю? – удивленно. – Ты даешь, подруга! Тебя это интересует? Что он ест? И все? И это называется любоффь?

– Валь… ну ты что… какая любовь? – смотрю в сторону, кашляю, прикрываю рот ладонью.

– А вот он про тебя спрашивает! – Валька взглядывает с упреком. – Каждый день. Почему ты не в школе.

– И почему? Что ты говоришь? – с ужасом жду ответа.

– Болеешь.

– А он?

– А он – а что с ней. Как болеет? Горло болит? Живот? – Валька расхохоталась. – Или… или, говорит, другое место?

Я похолодела. Что? Неужели он так спросил?

– Валь? Ты что? Он так спросил – про другое мес…то?

– Да смеюсь я! Смеюсь! Спросил про горло, сказал мед и молоко потреблять, а потом на перемене вот это принес, сказал, помогает!

– Что принес? – хриплю я. Меня трясет, и пересыхает в горле.

Валька полезла в рюкзак, рылась в нем непозволительно долго, наконец вытащила «Стрепсилс» в аптечной упаковке.

– Держи! Поправляйся! А то умрет твой возлюбленный с тоски!

– Валь, ты зачем так? Зачем… смеешься?

– А еще он спросил, когда ты придешь. И я ответила: завтра.

Посмотрели с Валькой «Виноваты звезды» онлайн.

Там была красивая чистая любовь, да, чистая, хотя все было у этих больных ребят.

И я подумала: может, у нас тоже чисто? Чисто, хотя была палатка в лесу. Чисто, хотя рука Соколовского на груди и ниже…

На школьном крыльце стоял. Высокий. С зелеными глазами. С родинкой на щеке. Цвет глаз, конечно, не виден издалека, но я-то знала: зеленый. Как листья ивы. Я издалека его увидела и даже замедлила шаг. С ним страшно встречаться. Хотелось повернуть назад. Ну ее, школу. Я еще больна, слаба, кашляю, могу оправдаться. Но ведь завтра все равно придется сюда прийти. И потом: я хочу его видеть. Страшно, а хочу его видеть. Хочу. Видеть. Его.

Меня увидел, сразу зашел внутрь. Может, тоже меня боится? А чего тогда спрашивал обо мне у Вальки? Каждый день подругу терзал. Но ведь и я хотела спросить, но боялась. И не спрашивала, терпела, пока Валька сама о нем разговор не завела.

Саня Глушенков, улыбаясь, сказал:

– Трофимова, ты прогуляла десять дней. Еще бы немного – место бы твое продал.

– Ой, Саня, да кто бы его купил? Кому ты его продашь, а?

Засмеялся.

– Не знаю. Аукцион бы объявил.

– Никто, Санечка, к тебе не сядет. Никто этого места не купит.

– Тю! Ты же купилась!

– Я? Потому что не хочу сидеть с Соколовским.

(Хочу, хочу, – заорало внутри.)

– Ну вот! А Соколовский – супермен. И если ты его на меня променяла, значит, и я чего-то да стою!

Санька смешной. Осанка, как у орангутанга. И шею держит как-то странно вперед. Отчего его голова впереди всего туловища, как у черепахи. А на личико он ничего, симпатичный.

– Сань, ты знаешь что? – говорю я и кладу руку на его спину. – Ты выпрямись.

Саня приосанился, голову поднял. Сразу стал выше.

– Вот так. Здорово! Да ты просто крутой мачо! – Я похлопала его по тому месту, где сходились лопатки. – А дома ходи с книгой на голове. Стройный станешь. И увидишь – к тебе валом будут валить девчонки.

– Правда, что ли?

– Да. Увидишь.

– Ладно, – Саня по привычке втянул голову в плечи и по-черепашьи медленно поплелся из класса на перемену.

Соколовский на меня не смотрел. Вообще не смотрел. Почему-у? В чем дело? Когда я увидела его на крыльце школы, у меня счастливая мысль мелькнула: может, он меня встречает. Но нет, оказывается, не меня. Может, он покурить тайком выбегал? Хотя он ведь не курит. Его вызвали к доске отвечать – он корпусом от меня даже полуотвернулся. Ладонью челку убирал, и мне казалось, что он этой ладонью от меня отгораживается, не может, не может, не может на меня смотреть. Или не хочет! Я тоже не могу, но все же искоса бросаю на него мгновенный взгляд исподлобья, вижу его ладонь и заливаюсь краской, а внутри меня что-то начинает томиться и ныть, сладко, так сладко, что мне становится стыдно. Я сложила на парте руки и опустила в них лицо.

– Леся, тебе плохо? – голос Власы-Дурасы надо мной.

Подняла голову, помотала: нет, нет, не плохо.

– Как ты себя чувствуешь? – математичка такая участливая. Может, она и не плохая совсем, зачем мы ее называем Дурасой?

Кивнула: хорошо.

– А то, может, сходишь в медпункт?

– Нет, спасибо, мне не нужно.

– Тогда возьми себя в руки.

– Я все-таки схожу в медпункт, – говорю через минуту. – Можно, Власа Григорьевна?

– Ну конечно, конечно… Иди.

Я вышла из класса и стала медленно спускаться по лестнице. Ага, пойду в медпункт, а что я спрошу у медсестры?

«Дайте мне таблеток побольше, таких, чтобы я не замечала нашего новенького. Мне от него что-то делается плохо».

«Как именно плохо? У тебя что-то начинает болеть?»

«Нет, ничего не болит, просто мне становится неспокойно. Что-то нервное, да? Дайте что-нибудь против нервов. Транквилизаторы… антидепрессанты…»

«У тебя от него депрессия?»

«Не депрессия, наоборот».

«Возбуждение?»

«Да, это вернее. Возбуждение. И еще я его боюсь».

«Выпей-ка ты валерьянки, девушка».

У мамы, кажется, есть валерьянка. Она иногда пьет, когда мы с ней поскандалим. Двадцать, нет, тридцать, сорок капель накапаю в воду и выпью. Может, перестану думать о нем. Я направилась к выходу из школы.

– Куда? – спросил охранник.

– Подышать, – я закашлялась, не нарочно закашлялась, в самом деле приступ напал.

– Что, воздуха не хватает?

– Да.

Ничего не сказал усатый дядька.

Я вышла на улицу. Моросил дождь. Шел с неба пунктиром, словно шагами. Я постояла под его тупыми холодными подошвами.

А вот Соколовского охранник не выпустил.

Он стоял у поста и ждал, пока я зайду. Тоже отпросился с урока?

– Леся!

Я шарахнулась от него на лестницу, выше, выше, скорее, скорее в класс!

– Леся, подожди. Ну подожди, Лесь!

Нет, нет, нет, не надо ничего.

Я влетела в класс, как будто за мной гнались враги.

– Что с тобой? – встревоженный голос учительницы.

– Ничего, – отрицательно трясу головой. – Все в порядке.

– Садись.

Он зашел минут через десять. Власа Григорьевна стрельнула глазами в него, в меня.

– Садись быстрее, – Соколовскому.

И снова на меня смотрит.

Сел на свое‑мое место, и с той стороны заработал магнит.

Ото всех отворачиваюсь, всех стыдно. Мне кажется, все знают, что произошло десять дней назад, все хихикают в спину.

Он меня тоже стал сторониться.

Встретились в коридоре, отлетели на два метра. Мой «отлет» независимо от меня происходит, мне вовсе не противно его видеть, но – страшно, но как-то по-особому страшно, не страшно в смысле «опасно», а страшно в том смысле, что вдруг снова это повторится, а это нельзя. Мне даже взглядом с ним встретиться боязно. Но почему он-то стал шарахаться? Что такого страшного он увидел во мне? Я, наверное, как-то неправильно устроена, ведь там все так сложно, если получается сложный ребенок. Не может быть, чтобы у меня, которая болеет ангиной по пять раз в году, было все так же, как у других, правильно и хорошо.

Но я заметила, что, шарахаясь, он все же смотрит на меня, смотрит глубоко и грустно.

После школы я отправилась домой одна. Валька ушла в другую сторону и даже не сказала куда. И тут за спиной я услышала глухой, непонятно почему глухой, голос Соколовского:

– Прости.

Он мимо пролетел и даже немного задел меня широким плечом. Я смотрела в его спину в красной куртке, на его длинные ноги в кроссовках с белыми задниками, и во мне колотилось сразу в двух местах, в сердце и там…

Я встретила его на крыльце своего дома. Он меня ждал. Я приложила магнитный ключ к домофону, и когда дверь запиликала, он открыл ее передо мной. Я влетела под его рукой. Без «спасибо» (за то, что открыл дверь), без «уйди, дурак» (за тот раз).

Он остался на улице. Я боялась, что он тоже зайдет, и сердце колотилось. Я хотела, чтобы он зашел. Чтобы обнял меня в темноте подъезда. Чтоб сердца рядом… Много хотела! Глянула в окно – специально сбежала к окошку с лестничной площадки: может, увижу красную куртку?

Шел, сутулясь, прочь, прочь от нашего дома. Руки в карманах. Школьный рюкзак на одном плече. Внезапно повернулся, посмотрел на мой дом, на окно, откуда я за ним наблюдала, я быстро спряталась за косяк. Прислонилась к стене, не дышу. Он меня увидел? Невозможно, расстояние слишком большое, уже далеко ушел. Но меня словно ледяной водой окатил его далекий взгляд.

Не хочу о нем думать. Но сильно бьется сердце, когда его вижу в школе, когда он смотрит на меня. Его взгляд убегает, и я от его взглядов убегаю, прячу глаза, а однажды сказала себе: не спрячу, не посмотрю вниз, что я как стыдливая невеста, я ему не невеста, я вообще никто, да пошел он… Он вообще не имел права так делать в палатке, он даже меня не спросил… И когда он взглянул на меня в очередной раз, я сощурилась и – в упор на него, закусив губу, сначала глазами: «Да, да, это я! Чего смотришь? Не узнаешь?»

– Чего смотришь? – спросила вызывающе.

Он покраснел как индюк и сам отвернулся.

В нашем городе в позапрошлом веке жил композитор. Очень талантливый, известный на весь мир. Так что мы тоже «могём». В доме, где он жил, теперь музей. Во дворе – старые кусты сирени. Ветки сейчас без листвы, и видно, насколько они густые – как серые огромные щетки с щетинками в разные стороны. Они тут, наверное, вообще с девятнадцатого века. На клумбах – засохшие цветы, припорошенные снегом. Летом тут, наверное, обалденно красиво, но на экскурсию нас повели сейчас, поздней осенью, перед снегом. Домик небольшой, сейчас у людей дачи крупнее, семья композитора была, видать, небогатой. И вот в этот небольшой уютненький дом мы пошли всем классом, потому что любой нормальный человек должен знать своих знаменитых земляков.

Мы с Валькой, как всегда, шли под ручку. Соколовский тоже присутствовал, а как же. Экскурсия была вместо классного часа, так что обязательно. Я старалась быть от него подальше. Но с той стороны, где он находился, по-прежнему работал невидимый магнит, он тянул меня в его сторону, и я прилагала немало усилий, чтобы сопротивляться. Наш класс поделили на две группы, потому что ни в одной из маленьких комнат весь наш дружный коллектив бы не поместился. Одна часть пошла в одну сторону, другая – в другую, с разными экскурсоводами. По кругу. Старинные диванчики без спинки, с узорными ножками в форме фантастических лап, стеллажи со старинными книгами, теперь они раритеты, а ведь тогда ими пользовались, как мы сейчас пользуемся своими книжками в красивых гламурных обложках… Массивные кожаные кресла, печи в искусных изразцах. На всем налет древности, который все на свете делает бесценным и притягательным. Фисгармония, на которой маленький композитор сочинял первые пьески. Стеклянные витрины с простыми документами семьи, которая совсем не представляла, что будет знаменитой и что письма и записочки будут разглядывать любопытные глаза потомков.

Под одним стеклом в витрине была записка, на которую никто не обратил внимания, кроме меня. Написана крупным почерком, похожим на почерк Соколовского, чем она меня и привлекла. Только начальные буквы были с завитушками, а на концах слов «Ђ» (ять)… Я наклонилась прочесть, что же написано в этой записке и осталась одна в зале. Наша половина класса уже прошла в «детскую» вслед за молоденькой девушкой-экскурсоводом.

«Надя, прости, я виноват был сегодня» – вот что было в записке.

За что извинялся юный композитор перед сестрой Надей, было непонятно, и я думала о том, что «прости» – это тоже волшебное слово, как и «пожалуйста», и мы тоже почему-то стесняемся его говорить. Соколовский передо мой извинился, сказав «прости», пролетев мимо, как ветер, и мне надо простить! Надо простить!

Но за что? За то, что мне было так хорошо посреди мяты и леса рядом с родником и костром, рядом со стучащим его сердцем? За что простить? В чем он виноват? Он виноват? Разве? В том, что мне… хорошо? А может, мне благодарить его надо за чудо общения? С Природой и с ним? За каплю янтаря на сосне, журчание воды, за луну?

За то, что сердце парня билось совсем рядом. Тук-тук в мою дверь. И мое в его дверь: тук-тук. Откройте!

Открыла ему дверь и тут же захлопнула…

Над запиской склонился еще один человек, и мы даже немножко соприкоснулись плечами. Плечо было широкое, сильно знакомое, почти родное.

Соколовский!

Я отлетела в сторону. Сердце запрыгало вверх-вниз, прыгало и стучало, прыгало и стучало, мне показалось, я потеряю сознание. Я бросилась вон из зала вслед за своей группой, бегом, бегом от него… Вот и наши, они уже через зал были… от спешки я наступила Вальке на пятки.

– Осторожнее! – прошипела она.

– Извини!

– Что с тобой? – Валька посмотрела за мою спину – никого, она даже вышла в другой зал проверить, кто меня напугал.

Никого… Соколовский смылся в свою группу.

А потом класс вновь соединился в зале, где композитор и его сестра музицировали и давали семейные концерты перед гостями. Тут был рояль на невысокой сцене. Я стояла у одной стены, а Соколовский – у другой, и он пялился на меня, он смотрел не на меня даже, а в меня: глубоко-глубоко, до самой моей изнанки, может быть видел, что запрещено, что не нужно видеть…

Он не слушал экскурсовода.

Сердце мое тоже билось и, казалось, касается его сердца, как тогда в палатке, хотя между нами сейчас было не менее десяти метров. Да что же это такое, да что же он делает со мной одним только своим присутствием, одним только взглядом и за что мне такие муки?

– …В возрасте пятнадцати лет композитор испытал первую влюбленность в свою соседку Лесю Виджитскую, – говорила молоденькая экскурсовод, та самая, что водила нашу группу.

– А ее тоже Леся зовут! – перебил экскурсовода Саня Глушенков и показал на меня пальцем.

Девушка, ничего ему не ответив, улыбнулась. Она была маленького роста, с длинной толстой косой, перекинутой через плечо. Казалось, что она сама из позапрошлого века, что была знакома с композитором и рассказывала нам о нем, как его добрая знакомая. Девушка посмотрела на меня. Взгляд у нее был добрый. Как будто ей было приятно, что меня зовут так же, так ту, которую любил юный музыкант.

– …Чувства юноши были сильными, но, к сожалению, родные девушки не принимали его к себе в дом и были против того, чтобы молодые люди встречались. Испытывая душевные муки, композитор решает покинуть город и в начале двадцатого века уезжает к родственникам в Петербург, чтобы больше никогда не возвращаться в город своего детства.

Девушка с косой закончила лекцию и снова взглянула на меня. Как будто она для меня только одной все это рассказывала.

Соколовский все еще смотрел на меня. Он словно приклеился к стенке. Оперся о нее и голову чуть откинул, чтобы челка в глаза не лезла.

Ха! Как памятник.

И тут меня осенило!

Душевные муки! Вот оно что! Наконец-то я нашла определение своему состоянию! У меня же самые настоящие душевные муки, и они тоже связаны с ней… с тем, что называют «любовью»! И нет у меня теперь сомнения в том, что я болею той же болезнью. И вот что мне надо сделать – мне надо тоже уехать! Я хочу выздороветь и не могу, я хочу быть с ним и не могу, не могу, потому что еще маленькая, потому что мне всего пятнадцать, а ждать до восемнадцати невыносимо… Вот что он смотрит на меня, он прожигает меня насквозь, и что ему надо? Опять, как тогда? Неужели он не поймет, что мне рано, очень рано ребенка, и что он все равно не будет отцом, он не женится, потому что кто же женится в десятом классе? А может, правда не понимает, а если так – как ему объяснить?

За семью морями, за семью долами в маленькой деревне жили мои бабушка и дедушка. Бабушку звали Маня, а чаще – Манечка, бабушка Манечка, дедушку – Николай, но я его просто дедушкой называла, без имени. До пяти лет, пока мне не достали места в детском саду, я жила у них в доме, в месте, где не было даже мобильной связи. Но сейчас-то она есть, мама с бабушкой изредка переговариваются. Дедушка уже умер.

Я помнила бабушку полной женщиной, с добрым лицом и ясными голубыми глазами. У них был большой дом, и мне нравилось обходить его, перемещаясь из комнаты в комнату. Вот как тут, в музее. В одной из них, самой маленькой, был лес из южных растений, которые росли в деревянных кадках. Пальма – бабушка вырастила ее из финиковой косточки, достигала потолка и свешивалась вниз ребристыми ветвями, лимон – тоже из косточки, с темно-зелеными кожистыми листьями, фикус с листьями, как обувные стельки, елочка… Елочка не была похожа на обычную елочку, это был какой-то огромный пушистый зеленый шар с миниатюрными неколючими иголками. В этой комнате я любила рассматривать книжки с картинками, сидя на маленькой табуреточке под пальмой.

А большие картины я впервые увидела не в выставочных залах, а в доме бабушки – на окнах. Зимой в доме окна были сплошь замороженные, но замороженные не скучными белыми пеленками, а картинами. Их рисовал Мороз Иванович. Я верила, что ночами ходит вокруг дома Дед в огромных белых валенках и рисует картины волшебной кистью, макая ее в снеговую краску. Картины сплошь состояли из еловых веток, но какие это были ветки! Никогда я больше не видела такого разнообразия ветвей, и все они были белого, серебряного и голубого цвета. Я думала, что где-то далеко, где-то в другой стране в самом деле существуют белые, серебряные и голубые ели…

На подоконниках, впритык к стеклам, были выдолблены узкие корытца – когда картины таяли, они стекали сюда ледяной водой. Но я совсем не печалилась, что они таяли, зная, что ночью Мороз Иванович нарисует другие картины, еще получше. Моей обязанностью было забирать воду из корытец в миску оранжевым гусаком. Гусак – резиновая груша – с урчанием пил воду длинным клювом, и миска скоро наполнялась. Позже бабушка поливала этой водой комнатные растения. Я навсегда запомнила зимние утра, когда комнаты постепенно нагревались от затопленных печек и приятно пахло дымом, несильно, чуть-чуть. Когда я заходила в ту «южную» комнату со своим гусаком и миской, там уже было тепло, и мне казалось, это оттого, что тут растут южные «деревья»…

Мне запомнилась атмосфера покоя и счастья в этом большом деревенском доме. Бабушка доставала из печи деревянной лопатой противни с плюшками, и после привычной работы с холодной грушей-гусаком я пила чай с теплыми сладенькими плюшками. Дедушка сидел на скамье рядом, поджав под себя ногу в валенке. Он выпивал пять чашек и когда заканчивал чаепитие, ставил чашку на блюдце вверх дном. Чай он пил только из блюдца, громко фырча.

Вся эта деревенская идиллия живо пронеслась у меня в голове, и когда мы шли толпой на автобус, я уже приняла решение. Я тоже уеду. К бабушке. И там пережду, пока не кончится наваждение с Соколовским.

Узнать бабушкин телефон было нетрудно.

Я набрала номер:

– Бабушка, это я, Леся. Можно я приеду к тебе? Можно я у тебя поживу?

– Что так, дитятко? Этот, мамин Рома, тебя обижает?

– Да, бабушка.

Отчим меня ни капельки не обижал. Он ко мне хорошо относился, даже лучше, чем мама. Он работал на стройке и хорошо зарабатывал, и мне перепадало. Я смогла накопить приличную сумму из тех денег, что давал мне отчим, и на них купила билет на самолет. Я расскажу бабушке про Рому, ну, что он не обижает, а то получается, будто я клевещу.

– Бабушка, я с тобой хочу пожить. Я соскучилась.

– Хорошо, Лесечка, приезжай… – после паузы. – А вдруг ты со мной, старой, ужиться не сможешь?

– Смогу, бабушка! Вот увидишь!

– Приезжай, дорогая. Жду.

Хорошо, что паспорта теперь с четырнадцати, а не с шестнадцати. Можно улететь на любой край света. Бабушка встретит меня в городе, а потом мы вместе поедем к ней в деревню.

Поживу у нее полгода, остыну. На будущий год вернусь в свой класс, когда Соколовский будет для меня уже неопасен.

Мама увидела, как я чемодан собираю. Я и не скрывала особенно. Даже хотела, чтобы она это заметила. Мне хотелось уехать, а не сбежать.

– Что это? Ты куда это собралась? А?

Мы сначала позлились, покричали друг на друга. Ну, это как водится… А потом расплакались и обнялись. Я не сказала маме причину. Талдычила только одно: «Хочу к бабушке… хочу к бабушке…» Как маленькая.

И вот я лечу. Вечер. Сверху звезды, внизу огни. Огни внизу такие же далекие, как звезды вверху, и можно вообразить, что самолет – это космический корабль, и мы в открытом черном космосе посреди звезд.

Город кончился – огни кончились – какая-то галактика кончилась. Теперь внизу встречались только редкие огонечки. Деревеньки, а то и отдельные дома в глухой-преглухой тайге. Днем бы мы ни за что не узнали, что в этих лесах живут люди, а сейчас нам это подсказали огоньки. Наверно, лампа горит в избушке. Дедушка, сидя у печки, подшивает валенки, рядом мурлычет кот…

Где-то там остался на земле мой Соколовский. Моя неразгаданная любовь. А я лечу в своем космическом корабле, и буду лететь долго-долго, может всю жизнь, и когда вернусь на землю, его уже не будет, потому что время в космосе длится гораздо медленнее. Я вернусь, а его нет.

Нет! Не хочу! Пусть будет! Высокий, с глазами цвета ивы, с родинкой на щеке, со своей челкой дурацкой. Пусть будет! Хочу слышать сердце его, хочу слышать всего, хочу его всего чувствовать, вверху, внизу, его твердость, мягкость, его теплоту, холодность, смех, слезы, силу его… слабость свою…

Силу его. Очень сильный. Он меня победил. Я слабая, мягкая, гибкая, я не знала, что я гибкая, пока не побывала в его руках. Как ива… у него глаза как листья ивы…

Муравьишка на байдарке из листика ивы.

И я вдруг почувствовала себя маленьким муравьишкой на листике ивы. Так же мечусь по жизни. Летит в безбрежном пространстве листок-самолет. Хоть бы никто не вздумал его спасать.

Эй, там, внизу! Соколовский! Я освобожусь от тебя?

Да?

Content

Елена Габова
Отпусти меня

Отпусти меня Повесть