Анна Малышева, Анатолий Ковалев

Обманувшая смерть

Посвящается памяти доктора Федора Петровича Гааза, и всех московских докторов, боровшихся с эпидемией холеры в 1830 году

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Малышева A. В., Ковалев А. Е., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Глава первая

Нежданный гость московского губернатора. Шут и царь. – Геракл исповедуется в своих подвигах. – Одна трогательная родственная встреча и дуэльный пистолет с золотой монограммой

Губернатор московский Дмитрий Владимирович Голицын привык обходиться без услуг цирюльника – то была его старая прихоть, с годами ставшая чем-то вроде безобидной мании. В наместническом доме на Тверской, из которого он не выезжал все последние дни, Дмитрий Владимирович брился обыкновенно по утрам перед большим зеркалом в приемной зале, напевая при этом что-нибудь фривольное по-французски, чаще всего из Беранже. В эти ранние часы его обычно никто не беспокоил, и даже слуга, приносивший нагретую в медном тазу воду, полотенце и все необходимые для бритья приборы, тотчас удалялся на цыпочках. «Большими талантами Господь меня не наделил, но уж для освежения собственной физиономии я не нуждаюсь в посредниках», – обычно говаривал он, чем вызывал удивление у многих светских господ, не умеющих шагу ступить без слуги и цирюльника, и даже прослыл последователем Руссо.

…Встав довольно поздно, в десятом часу утра, Дмитрий Владимирович накинул на плечи расшитый золотом халат и в полном одиночестве скоблил перед зеркалом щеку, с наслаждением бубня себе под нос незатейливый мотивчик о молодке Клодин, голышом купавшейся в речке. Но вдруг случилось нечто, заставившее его запнуться и проглотить изрядную долю вспененного мыла, покрывавшего его губы. В зеркале рядом с его отражением возникла фигура государя-императора. Высокий, статный, в военном мундире, с правильным бледным лицом античного героя, император смотрел пристально и загадочно. Губернатор от неожиданности уронил бритву в таз. Будучи человеком очень близоруким, он начал поспешно искать в карманах халата складной лорнет, но тут отражение, которое он принял за оптический обман, заговорило.

– Что, Митя, не ждал меня в гости?

Сомнений не осталось – этот голос невозможно было забыть! Голицын обернулся и забормотал по-французски:

– Ваше Величество… Извините, что я по сю пору не одет… В городе холера, а я вот заспался до десяти… Комитет вчера допоздна засиделся…

Всем было известно, что сам император встает чуть свет и терпеть не может лежебок. Леность Николай приравнивал к разврату.

– Нет нужды оправдываться! – воскликнул также по-французски Николай, окончательно обретя в глазах губернатора телесную оболочку. Приблизившись и заключив старого приятеля в объятия, он проникновенно произнес: – Я извещен о том, мой друг, что вся Москва благословляет вас!

Москва, и в самом деле, была признательна своему градоначальнику за меры, которые он принял еще до начала эпидемии. Голицын относился к той породе людей, которые кажутся слабыми и безвольными в обычной обстановке, но перед лицом опасности вдруг становятся мужественными и решительными. В созданный им Комитет по холере входил весь цвет московского купечества. За каждым купцом губернатор закрепил определенный район города. На пожертвования открылось более двадцати новых лечебниц. Купцы на собственные средства приобретали для них кровати, ванны и прочее оборудование. Простые горожане бесплатно нанимались в смотрители больниц и следили за тем, чтобы пожертвования не стали добычей чиновников и служащих, а употреблялись по назначению. Из государственной казны не было взято ни копейки. Студентов Московского университета губернатор призвал в сиделки и ординаторы, в фельдшера и письмоводители. Никто не отказывался от добровольной мобилизации, студенты без страха перед болезнью устраивались волонтерами в больницы города. Полиция строго следила за скоплением народа на улицах и за тем, чтобы специальные фуры с лошадьми оперативно убирали с тротуаров трупы. В огромном городе, зараженном страшной болезнью, не наблюдалось паники, все было подчинено порядку и дисциплине. Губернатор часто проезжал по городу в открытой коляске, посещал больных в палатах лечебниц, всем своим видом показывая, что надо сохранять спокойствие. Москвичи еще со времени последней чумы верили, что перед мужеством отступает любая зараза и что, напротив, страх способствует ее распространению. Старожилы вспоминали в эти дни наместника Екатерины Великой, графа Петра Семеновича Салтыкова, который бежал из зачумленной Москвы в подмосковное имение, прихватив с собой войско и даже пушки. Герой сей защищал себя пушками от чумы.

– Я вообще-то ждал со дня на день Бенкендорфа, – все еще ошеломленный появлением императора, признался Голицын. Он хотел было стереть полотенцем мыльную пену с щек, но Николай остановил его:

– Продолжай заниматься туалетом, не обращай на меня внимания. – Он одновременно перешел на русский и на «ты». – Алекса задержали в Петербурге неотложные дела. Обещал прибыть завтра утром.

– До сих пор не могу поверить, что это не сон, – покачал головой Дмитрий Владимирович, – и что ты решился приехать в холерную Москву. Еще вчера я получил от тебя срочную депешу с указаниями и думал, что ты далеко и в безопасности… Зачем же было так рисковать собой, дорогой Никс?

– Об этом после потолкуем, – ушел от ответа Николай Павлович, – ты мне расскажи лучше, что в городе происходит?

Император ходил по гостиной, сложа руки за спину, и с интересом рассматривал портреты московских губернаторов, будто видел их впервые. Он внимательно вслушивался в каждое слово, произносимое Голицыным.

За последние два дня обстановка ухудшилась, счет умерших от холеры уже пошел на сотни. Однако некоторые доктора до сих пор использовали напрасные кровопускания, преспокойно отправляя на тот свет своих пациентов. Улицы и дома посыпались хлорной известью. Горожане предпочитали окуривать комнаты можжевельником, наполнять сосуды дегтем и расставлять их во всех помещениях. Сделались популярными «уксус четырех разбойников» и диета без овощей и фруктов.

– Гааз и Маркус в один голос уверяют меня, что много заразы идет от арбузов, привезенных из Астрахани, а также наших московских яблок, – признался Дмитрий Владимирович, – но запретить купцам торговать овощами и фруктами я не могу. Это вызовет бунт!

– Надо запретить, Митя, – строго произнес император, – я лично буду говорить об этом с купцами. – И, оторвавшись, наконец, от созерцания очередного портрета, взглянул на старого приятеля прямо: – Ну а что в больницах происходит? Кого-нибудь удается излечить от заразы?

– Слава богу, пошло дело! – радостно сообщил губернатор. – Первым был спасенный мальчишка в Старо-Екатерининской, у Гааза. За последние дни у него же еще трое встали на ноги. У Гильдебрандта-младшего в Университетской лечебнице большие успехи, сразу восемь человек пошли на поправку. Ну а в Мещанской больнице смоленский доктор Хлебников за двое суток девятерых поднял!

– Молодцы! – от души похвалил Николай Павлович. – Ты мне вот что, докторов сегодня, ближе к вечеру, собери! Поговорим о кровопусканиях…

Слух о прибытии императора в Первопрестольную быстро разнесся по городу, и, когда государь выходил из губернаторского дома, Тверская уже была заполнена людьми. Жандармы напрасно просили горожан разойтись, упирая на то, что скопление народа способствует распространению болезни.

«Никого не разгонять!» – приказал император и велел вести его в часовню Иверской Божьей Матери. Там, встав на колени, долго молился. Вокруг часовни собралась плотная многотысячная толпа. Узнав, что государь молится, люди тоже вставали на колени и молились. В конце Его Величество приложился к образу, и его примеру последовали сопровождавшие его генерал-адъютанты Адлерберг и Храповицкий, флигель-адъютанты Кокошкин и Апраксин и граф Толстой. Доктора Арендт и Ерохин с ужасом взирали из окна кареты на огромное скопление людей.

Народ встретил вышедшего из часовни государя возгласами:

– Мы знали, что ты будешь!

– Где беда – там и ты!

– С тобой нам сам черт не страшен!

Николай Павлович поднял руку в белой перчатке, отчего сразу установилась тишина, и сказал короткую речь.

– В прежние времена говорили: «Близ царя – близ смерти!» и шли за своего царя на смерть. А сегодня я говорю: «Близ народа – близ смерти!», и нисколько не страшусь этих слов, и готов умереть за свой народ. Держитесь, братцы!

У многих на глазах выступили слезы. Кто-то закричал:

– Ура! Теперь не пропадем!

Толпа дружно подхватила: «Ура-а!» Потом провожали всем миром карету императора до самого Архиерейского дома, где «Его Императорское Величество изволил иметь жительство».

В первые минуты своего пребывания в Архиерейском доме он распорядился подать ему перо и бумагу, намереваясь написать письмо императрице, а также предписание тверскому губернатору. В обоих случаях был весьма краток, потратив на послания не более получаса. Отдал их фельдъегерям, после чего велел поменять карету на открытую коляску и поехал в Успенский собор Кремля, вновь сопровождаемый толпами народа.

Митрополит Филарет встретил государя на ступенях храма со слезами на глазах. Благословив его крестом, владыка воскликнул в наступившей тишине: «Благословен грядый на спасение града сего!.. Такое царское дело выше славы человеческой, поелику основано на добродетели христианской…»

Отстояв молебен, Николай Павлович проехал по главным улицам города. Стоя в коляске, он приветствовал москвичей. Кажется, вся Москва в эти часы высыпала на улицы, несмотря на то, что эпидемия заставляла горожан прятаться по углам и лишний раз не высовывать носа. Желание видеть государя преодолело страх. Люди крестились, целыми группами вставали на колени. «Ах! Ты отец наш!» – слышалось отовсюду. «И мор-то тебя не устрашает!» – кричали радостно. «Буди с тобой благодать Господня!» – шептали в слезах.

Император не поленился свернуть в яблочные ряды и обратился к купцам с просьбой приостановить торговлю, потому что «фрукты и овощи вредны при теперешнем поветрии, а потому нужно прекратить продажу особенно яблок и арбузов!» Один из купцов поклонился государю в пояс и сказал: «Извольте, батюшка, Ваше Величество, приказать, что для православных полезно, и мы исполним вашу волю!» Однако другие торговцы зароптали. Если они не будут продавать фрукты и овощи, то разорятся, и их семьи пойдут по миру. «Не дадим вам разориться, братцы!» – пообещал государь и поехал обедать к губернатору.

Князь Дмитрий Владимирович быстро нашел выход. Купцы собрали так много пожертвований на холеру, что из этих денег можно взять часть на вознаграждение торговцев, которые временно прекратят продажу фруктов и овощей. Подумав немного, Николай Павлович сказал: «Нехорошо брать из пожертвований. Сие народ наш может растолковать неверно. К тому же мы не знаем, сколько еще продлится поветрие. Арендт говорит, что до холодов, а это значит, целый месяц ждать! – Он сделал паузу, а потом твердо заключил: – Заплати торговцам из казны, Митя!»

Вечером у Архиерейского дома собралось все московское купечество. Городской глава держал в руках поднос с большим караваем и солью. Однако государь, выйдя на крыльцо, прежде всего обратился к собравшимся с речью:

– Узнав о бедствиях Москвы, я сам сюда приехал разделить с вами опасности. По донесениям, кои я имею, Россия лишилась по сие время более двадцати тысяч человек от холеры. Я желаю, чтобы взяты были строгие меры против сего зла, и чтобы вы содействовали всеми силами правительству. Много вреда причиняют овощи и плоды. Я сам был сегодня в яблочном ряду, говорил с торговцами; один из них был столь благоразумен, что тотчас согласился на прекращение торга своего, а прочие представляли о разорении, которое потерпят. Согласен, нельзя, чтобы в теперешнее время все мы имели недостатки и убытки, поэтому я приказал губернатору Голицыну, чтобы всех их вознаградили из казны, но продажа должна прекратиться немедленно!

Купцы угрюмо молчали, и только городской глава подал голос, ответив за всех:

– Исполним все, что прикажете, Ваше Величество…

– Закроем торговлю фруктами, так и быть, – поддержал еще кто-то. Остальные продолжали хранить безмолвие.

Чтобы разрядить обстановку, император спросил у городского главы:

– Много больных в вашем сословии?

– Самая малость, Ваше Величество, – ответил тот, – зараза эта более заключается в простом народе.

– Я хотел приехать сюда с императрицею на выставку русских изделий и погостить у вас, в Москве, – признался государь, – но смутные сии обстоятельства помешали нам исполнить желание наше.

Стоявший рядом с городским главой советник коммерции Титов, организатор выставки, тотчас вступил в разговор:

– Ваше Величество, выставка будет отсрочена по причине нынешних обстоятельств, – и с льстивой улыбкой на лице добавил: – Москва надеется не лишиться счастия иметь в стенах своих царскую фамилию.

– Увидим! – вдруг резко произнес император. – Может, Бог это и устроит!

После этих слов он взял из рук городского главы поднос с хлебом и солью и быстрым, военным шагом удалился в свои покои.

Много было желающих из дворянского сословия засвидетельствовать свое почтение государю-императору, но Николай приказал никого к нему не допускать, кроме князя Голицына.

Уже поздно вечером, почти ночью, в наместническом доме собрали начальников специально созданных временных больниц и отделений для холерных больных. По просьбе Арендта император держался от них на некотором расстоянии. Похвалив докторов за труды и усердие, Николай строго-настрого приказал им прекратить кровопускания у холерных, ведущие к гибели людей. А также просил не делать сословного различия между больными, и относиться к самым беднейшим жителям Москвы с уважением, и окружать их такими же заботами, как и остальных. В конце добавил, что в ближайшие дни сам намерен посетить несколько больниц.

Несмотря на то что император отошел ко сну непривычно поздно и день выдался невероятно насыщенным, встал он, по обыкновению, в шесть утра. Спал на своей раскладной походной кровати, которая в Зимнем дворце стояла у него прямо в кабинете. Сделав зарядку с карабином, который везде с ним путешествовал, император приказал подать чай и принялся писать письма. Лакей доложил, что ночью прибыл Бенкендорф и что Александр Христофорович уже изволили проснуться и просят его принять. По утрам друзья часто чаевничали вместе, обсуждая насущные политические вопросы. Это стало уже почти привычкой. Николай Павлович не преминул воспользоваться появлением старого приятеля.

Черные круги под глазами шефа жандармов свидетельствовали о том, что он не ложился спать этой ночью.

– Когда прибыл? – поинтересовался император.

– Два часа назад, Никс, – признался Бенкендорф, – торопился изо всех сил.

– И снова, конечно же, ехал верхом, – с упреком констатировал Николай, – хотя в карете мог бы поспать.

По старой юношеской привычке, когда Александр Христофорович еще служил курьером у императора Павла, он всему предпочитал верховую езду с заменой коней на каждой станции. Бенкендорф считал этот способ передвижения самым быстрым и надежным.

– И возраст, и солидное положение твое предполагают… – начал было читать ему нотацию император, но вдруг остановился и, пристально посмотрев на старого друга, у которого большая часть головы уже давно была лишена волос, а в рыжеватых бакенбардах все явственнее выступала седина, махнул рукой: – Впрочем, тебя уже поздно переделывать, Алекс. Тевтонский дух в тебе неистребим!

– Для остзейского немца, родившегося в России, весьма лестно, что его попрекают тевтонским духом, – усмехнулся Бенкендорф.

Потом заговорили о делах. Николай живо описал весь вчерашний день, особо заострив внимание начальника Третьего отделения на встрече с московским купечеством.

– Не могу сказать, что сие собрание пришло в восторг от моей просьбы прекратить торговлю овощами и фруктами. За всех отвечал городской глава, остальные угрюмо молчали.

– Купцы теряют большую прибыль, – заметил Александр Христофорович, – любое вознаграждение только отчасти компенсирует им убытки. Думаю, на окраинах города, среди бедноты, они все-таки продолжат торговать.

– Мы не должны этого допустить! – твердо заявил император. – Возьмешь торговлю фруктами под свою ответственность!

Затем говорили об оцеплении города, о создании карантинов на Петербургской дороге, об обязательной дезинфекции, то бишь окуривании всех выезжающих из города, и о многом другом, связанном с теперешней ситуацией.

Неожиданно среди утренней тишины за дверью раздался глухой удар, будто на пол уронили огромный куль с мукой. Бенкендорф вскочил и бросился к двери. Он хотел было ее резко открыть, но что-то помешало ему это сделать. Приоткрыв ее все же на несколько дюймов, Бенкендорф разглядел лежащего ничком человека.

– Упал лакей, который только что подавал нам чай, – сообщил он императору. – По всей видимости, лишился чувств. Поэтому дверь не поддается.

– Давай вместе попробуем! – предложил Николай.

Они вдвоем налегли на массивную дубовую дверь и сумели расширить щель настолько, чтобы можно было через нее протиснуться. Оказавшись в тесной лакейской, они бросились было поднимать беднягу, но Бенкендорф, опомнившись и отстранив императора, благоразумно сказал:

– Не будем делать глупости, Никс! Отойди в сторону!

Начальник Третьего отделения перевернул слугу на спину. Тот тяжело дышал, лицо было бледно, на лбу выступила испарина.

– Я позову Арендта! – вспомнил о своем личном докторе император.

Тот в сопровождении слуг, сообщивших ему о случившемся, уже спешил по анфиладе комнат в государевы покои.

– Не подходите к больному, Ваше Величество! – крикнул он еще издалека. – Это может быть заразно!

Лакея перенесли в другую комнату, вызвали Маркуса, Гааза и Гильдебрандта-старшего, но еще до их приезда, не приходя в сознание, несчастный скончался. Прибывшие доктора, осмотрев покойника, пришли к выводу, что у того случилась быстротечная холера морбус.

Личный врач императора Арендт тотчас распорядился: перед тем как войти в государевы покои, всякий, невзирая на звание и чин, обязан умыть водой с хлором руки и лицо и оным же раствором полоскать рот.

Узнав о случившемся, в Архиерейский дом прибыл губернатор Голицын и настоятельно просил государя покинуть Москву. Николай Павлович был непреклонен и даже выказал желание проехаться сегодня верхом, а также посетить больных в лечебницах. При этом он настоятельно просил губернатора и членов свиты, в особенности докторов, не сообщать о предпринятых им действиях государыне-императрице, помня о ее деликатном положении.

Странное шествие двигалось в этот день по улицам Москвы. Шеф жандармов Бенкендорф шел впереди процессии, держа за уздцы коня, на котором восседал император. Граф Толстой и генерал-адъютант Храповицкий расположились по обе стороны, у ног его величества. Флигель-адъютанты Кокошкин и Апраксин шагали сзади. Замыкал свиту генерал-адъютант Адлерберг. Он вел запасного коня. Толпа неотступно следовала за государем, заполняя собой все пространство улицы. Встречного движения практически не наблюдалось. Люди при виде императора вставали на колени, крестились и вливались в общий поток. Так в городах Европы во время чумы носили статуи особо почитаемых святых, которые должны были уберечь людей от ужасной смерти. Николай Павлович, ровно и неподвижно державшийся в седле, с лицом, чьи четкие черты были словно отлиты из серебра, действительно, походил в этот миг на статую, и люд московский верил, что, подобно святому чудотворцу, царь избавит город от страшной болезни.

* * *

Иеффай Цейц привык к тому, что его напарник целыми днями молчал. Три месяца назад на Нижегородской ярмарке, где он впервые встретил Геракла, знакомые циркачи предупредили его, что атлет немой, но не глухой. «А что с ним такое?» – удивился тогда Иеффай. «Язык себе откусил, да и проглотил с голодухи, когда брюхо подвело!» – ответили ему с обычным в цирковой среде юмором, в страшном ищущем смешное.

Иеффай очень скоро убедился, что язык у напарника, открывавшего рот лишь во время еды, цел и невредим. «Наверное, Геракл совершил какой-нибудь проступок и дал обет молчания, – строил догадки карлик, – монахи ведь так поступают! А он похож на беглого монаха!» Иеффай подметил, что Геракл носит на груди крест и иконку и каждый вечер перед сном безмолвно шевелит губами, молится.

Вчера, после того как напарник неожиданно сбежал от Иеффая, оставив его одного мокнуть под дождем со скрипкой в руках, Цейц не знал что и думать об этом человеке. За три прожитых вместе месяца он так и не понял, что представляет собой Геракл. Неизвестно было даже его настоящее имя. Очень трудно, почти невозможно составить представление о человеке, когда тот постоянно молчит.

Ящик с гирями, который ему было не под силу перенести в чердачную каморку, Иеффай оставил на хранение в одной из лавок Хитрова рынка, у знакомого еврея. Тот оказался настолько любезен, что не взял с него ни копейки. Правда, поставил условие: если напарник через три дня не объявится, гири он заберет себе. «Разбогатеть решил на наших гирях! – ворчал про себя Цейц. – Продаст их за рубль какому-нибудь сумасшедшему и будет считать это выгодной сделкой. Дуралей!» Ему казалось парадоксом, что за груду металла можно получить всего лишь железный рубль, тем более что гири в руках силача приносили маленькой труппе намного больше денег. Однако даже если бы Геракл никуда не исчез, их представления на Хитровом рынке рано или поздно оказались бы под запретом, потому что полиция не разрешала во время эпидемии скапливаться толпе.

Иеффай изрядно заработал игрой на скрипке в тот непогожий день, но настроение у него было прескверное. Он не знал, что ему делать дальше в этом зараженном холерой городе. «Надо сматывать удочки, – говорил он себе, – пока еще можно выбраться отсюда. Бежать на Запад: в Польшу, в Германию!» На душе становилось тяжело от подобных мыслей. Не любил он эти страны! Во-первых, большая конкуренция, а во-вторых, поляки и немцы не так щедры, как русские. Но холера пугала. Ходили зловещие слухи, что Москву со дня на день закроют, поэтому промедление могло стоить жизни. И все-таки Иеффай решил подождать Геракла. Поиск нового напарника мог затянуться, да и где искать этого напарника?

Всю ночь мрачные мысли не давали ему покоя. Он вспоминал чумную Одессу в тринадцатом году, где цирковая труппа его дядюшки Якова застряла надолго. Многие тогда умерли, бродячий цирк лилипутов сократился почти на две трети. Это была настоящая катастрофа, после которой они так и не смогли оправиться. Иеффай молился весь вечер за тех, кто умер в Одессе, и за дядюшку Якова, который тогда чудом выжил, но недолго прожил. Он молился искренне, проливая слезы по старым цирковым друзьям. Так в слезах и уснул.

Утром его разбудили крики мальчишек: «Царь на лошади едет!», «Айда царя смотреть!» Иеффаю вдруг тоже захотелось взглянуть на того, кого евреи уже успели прозвать «русским Асмодеем». Всего лишь за три с половиной года правления Николая Павловича было издано несколько законов, ущемляющих права представителей иудейского вероисповедания. И, конечно, самый ужасный, обернувшийся многими трагедиями, указ о натуральной воинской повинности для евреев от двадцать шестого августа тысяча восемьсот двадцать седьмого года. Казалось бы, что здесь плохого? У императора были благие намерения обучить еврейский народ военной науке, воспитать из древнего племени настоящих воинов-богатырей. На самом деле под благими намерениями вырисовывалась совсем другая, более приземленная цель – ассимиляция евреев. Квота призыва для иудеев составляла десять человек с одной тысячи ежегодно. Для христиан – семь человек с тысячи через год. Кроме того, еврейские общины обязаны были расплачиваться «штрафным» количеством рекрутов за податные недоимки, за членовредительство или за побег призывника (два рекрута за одного). Причем разрешено было пополнять требуемое количество призывников детьми от двенадцати лет, которых определяли в школы кантонистов. Кагалам проще всего было расплачиваться именно детьми, прежде всего сиротами, отобранными у вдов. Зачастую отдавались в кантонисты мальчики семи – девяти лет, ложно признанные свидетелями двенадцатилетними. Власти на это закрывали глаза. Годы учебы не засчитывались в срок воинской службы, она начиналась с восемнадцати лет и продолжалась четверть века. В школах для кантонистов еврейских мальчиков прежде всего обращали в православную веру и давали им русские имена. Непокорных детей морили голодом, подвергали пыткам.

Такая участь постигла младшего брата Иеффая – Гедалью, который рос обычным мальчуганом, не карликом. Его отобрали у матери-вдовы в возрасте девяти лет. Двенадцать свидетелей из общины, несмотря на причитания матери и сестер, подтвердили, что Гедалье уже исполнилось двенадцать. Брата отправили в Николаев, но вскоре пришло известие, что он повесился после того, как его насильно крестили. «На горе ты нас перевез из Бессарабии в Одессу!» – упрекала Иеффая в письме мать. (Дело в том, что указ царя не распространялся на Бессарабскую область.) «И община здесь – хуже некуда! Звери, а не люди. У некоторых вдов отбирают единственных кормильцев, несмотря на то, что закон запрещает это делать, и отдают в кантонисты!»

Гедалью не разрешили хоронить на еврейском кладбище, потому что он был крещеным, а русский поп не стал бы даже слушать о самоубийце-выкресте. Пришлось хоронить Гедалью за кладбищенской оградой, рядом с безбожниками.

Иеффай вдруг вспомнил, как в тринадцатом году, после того как чума в Одессе унесла жизни многих цирковых артистов, сократив их труппу на две трети, он впал в глубокое уныние. Не мог ни есть, ни спать, а уж о цирковых выступлениях и речи быть не могло. Он целыми днями только и делал, что молча раскачивался из стороны в сторону, уставившись в одну точку. Циркачи решили, что Цейц так может сойти с ума, и всячески пытались его отвлечь от горестных мыслей, но у них ничего не получалось. Тогда кто-то посоветовал отвезти Иеффая в Люблин, к знаменитому цадику Якову Ицхаку, прозванному в народе Ясновидцем. К тому же цадик этот еще был известен и тем, что сам часто подвергался приступам меланхолии. Уж он точно найдет выход!

Так и сделали. Погрузили Цейца в цирковую кибитку и повезли в Люблин. Они тогда как раз гастролировали в Польше, и дорога заняла немного времени. Однако попасть к Ясновидцу оказалось непросто. Хасиды со всей Польши и Украины стекались в Люблин не только за мудрыми советами и предсказаниями. О Якове Ицхаке говорили: «Когда к нему приходит хасид в первый раз, он вынимает из него душу, очищает ее от всякой ржавчины и всякого налета и возвращает обратно такой, какой она была в час рождения!» Трое суток простояли циркачи в очереди и уже совсем отчаялись, потому что не было конца людскому потоку, да и цадик принимал далеко не всех. Время от времени во двор выходил его слуга, молодой красивый парень, больше похожий на приказчика в торговой лавке, чем на правоверного хасида. Он всякий раз указывал пальцем на того, кого примет Ясновидец. Некоторые пытались подкупить слугу, но тот не брал ни копейки, повторяя одну и ту же заученную фразу: «Рабби ненавидит деньги и просит их ему не предлагать!» Каким образом выбирались люди из очереди, для всех оставалось загадкой.

Наконец на четвертый день, на рассвете, когда циркачи еще спали в кибитке, а Цейц, не знавший сна уже много ночей, раскачивался из стороны в сторону, кто-то резко откинул полог, так что Иеффай даже вздрогнул и замер, а все остальные разом проснулись. Они увидели слугу Ясновидца. Он указал на Иеффая и произнес, четко выделяя каждое слово: «Рабби ждет тебя прямо сейчас!»

Комната, в которой принимал хасидов Ясновидец, была маленькой, скромно убранной, с низкими потолками. Ее обитатель сидел в кресле, но не лицом к входящему, а в профиль, так что все видели только одну сторону его лица. Говорили, что правый глаз цадика больше левого, имеет круглую форму и излучает доброту, а левый, напротив – миндалевидный, прищуренный, глядит с хитрецой. Лицо рабби было обращено к Иеффаю правой стороной. Якову Ицхаку уже перевалило за шестьдесят, но его рыжеватую бороду почти не тронула седина, тогда как волосы и брови были совершенно белыми.

Первая же фраза, которую произнес Ясновидец, вызвала у Цейца недоумение и одновременно вывела его из меланхолического состояния. «Ты не должен впадать в уныние, – сказал рабби, – даже когда погибнет твой брат!» – «Но у меня нет брата, – пожал плечами циркач, – только сестры…» Гедалья появился на свет только через семь лет после описанных событий. Яков Ицхак, не обратив внимания на замечание Цейца, продолжал: «Больше всего остерегайся уныния, ибо оно хуже и опаснее греха. Когда Злое Начало пробуждает в человеке страсти, оно делает это не затем, чтобы ввести его в грех, а затем, чтобы он впал в уныние… Те, о ком ты сейчас печалишься, пребывают в Царствии Небесном, и ты должен радоваться за них, а не горевать. Сказано в Мишне: ”Человек должен благодарить Бога за зло и восхвалять Его за это!” Гемара добавляет: “…должен принять с радостью и со спокойным сердцем”. Понял?» – «Как можно радоваться злу?! – в негодовании воскликнул Иеффай. – Принимать его со спокойным сердцем?» – «Надо учиться смирению, – спокойно продолжал рабби, – а иначе Злое Начало овладеет твоими мыслями, захватит твое сердце, и ты сам, не распознав в себе зло, начнешь причинять боль другому, ввергать его в уныние…»

Цейц ушел тогда от Ясновидца с противоречивым чувством, но главное было достигнуто – он больше не впадал в меланхолию, а, напротив, ощущал невероятный прилив сил, словно переродившись. «Странно! – часто восклицал люблинский святой. – Приходят ко мне люди унылые, а уходят – просветленные, хотя сам я мрачен и не даю света». Два года спустя Яков Ицхак погиб, выпав из окна второго этажа на мостовую. Люди, близко знавшие Ясновидца, не сомневались, что это самоубийство, потому что попыток свести счеты с жизнью у него и раньше было много. Весь хасидский мир был повергнут в смятение таким поступком и пребывал в горе от столь великой утраты.

Удивительное дело – человеческая память! В ней два дна, словно в шляпе фокусника… О предсказании Ясновидца насчет брата Иеффай вспомнил только сейчас, собираясь выйти, чтобы увидеться с русским царем.

«Хотел бы я посмотреть в глаза этому… злодею!» – Цейц не нашел другого подходящего слова для самодержца, который стал новым тираном для еврейского народа.

Он решил надеть костюм Арлекина.

– Не в лапсердаке же идти к нему! – с презрением бросил циркач. – Костюм шута – вот самый подходящий наряд, чтобы предстать перед Его Величеством!

Иеффай быстро оделся и загримировал лицо.

– Шут скажет много неприятных слов царю, – сообщил он на прощание своему изображению в оловянном чайнике, служившем ему одновременно зеркалом. – И пусть меня потом хватают, секут и сажают в карцер!

От мальчишек, бежавших смотреть на императора, он узнал, что шествие сейчас проходит по Лубянской площади. Иеффай хорошо ориентировался в этой части города, и, миновав несколько переулков, вскоре оказался на Мясницкой. Он выбежал на мостовую и увидел, как на него движется огромная толпа людей, во главе которой едет на вороном коне император. На нем был черный мундир с красными эполетами, без аксельбантов и орденов и черная треуголка. Лицо государя показалось Иеффаю неестественно бледным и безжизненным. Толпа, шедшая за ним, не производила обычного гула, свойственного большому скоплению людей. Все шли молча, только изредка сквозь топот и шарканье тысяч ног слышались одинокие выкрики, здравицы царю. Эта молчаливая, полная предгрозового напряжения толпа оставляла жуткое впечатление. «Так же молча они растопчут меня, не оставив и следа… – промелькнуло в голове у Иеффая. – Растопчут кого угодно!» Все-таки он нашел в себе силы сделать несколько шагов навстречу «тирану», «кровавому Асмодею», столь безжалостному к еврейским детям.

Когда маленький Арлекин с размалеванным лицом, вынырнувший неизвестно откуда, встал на пути императорского кортежа, шествие остановилось.

– Кто это такое? – воскликнул граф Толстой.

– Ребенок? – удивленно поднял брови Николай.

– Нет, по всей видимости, карлик, – возразил ему Бенкендорф.

– И явно из жидов, Ваше Величество, – тотчас с авторитетным видом определил генерал Храповицкий, – я их по глазам узнаю.

– За кого-то хочет просить, очевидно, – заключил шеф жандармов. – Чего тебе? – обратился он к Арлекину.

Иеффай все время, пока его обсуждали, стоял как вкопанный и не мог произнести ни слова. Он смотрел, не моргая, в глаза императору. Говорили, будто в гневе у Николая в левом глазу загорается «раскаленный гвоздь», и от этого зрелища можно сойти с ума. Сейчас ничего подобного не наблюдалось. Император не гневался на шута, а, напротив, смотрел на него с жалостью и даже, как показалось Иеффаю, с сочувствием.

– Шуты обыкновенно остры на язык, – с ухмылкой заметил граф Толстой, – но этот оказался немым.

Тем временем Цейца уже обступили с двух сторон жандармы. Однако император сделал знак, чтобы они удалились, и сам обратился к карлику, желая его подбодрить:

– Говори же, не бойся! Шут не должен бояться царя.

От этих слов, произнесенных спокойно, участливо, у Иеффая подкосились ноги. Он упал на колени и зарыдал от бессилия. Слова упрека, которые карлик готовил, чтобы бросить их императору, высыпались у него из памяти, словно мелкие монеты из дырявого кармана. Язык одеревенел так, что стал совсем неподвижен. Сквозь застилавший глаза кровавый туман Иеффай успел еще увидеть, как ладонь Николая потянулась к треуголке. Император отдал ему честь! В тот же миг чьи-то сильные руки подхватили Иеффая под мышки и, словно тряпичную куклу, понесли куда-то в сторону от мостовой.

Шествие, всего спустя миг, продолжилось.

В подворотне, темной и сырой, карлика опустили наземь. Цейц даже не взглянул на своего спасителя или похитителя – он никак не мог успокоиться. Его душили истеричные рыдания, слезы лились ручьем. Размазывая их по густо положенному гриму, он превращал лицо в смешную и страшную маску.

– Ну, будет тебе! – раздался над ним хриплый незнакомый голос. – Чего тебя понесло-то к царю? Будто не знаешь, как он вас, жидков, «любит».

Иеффай часто заморгал, поднял голову – и онемел. Над ним склонялся Геракл.

– Ну, что молчишь? Язык откусил? А раньше трещал будь здоров! Не остановишь… – усмехнулся напарник.

– Я откусил, а ты, видно, подобрал, да и пришил его себе! – волшебным образом обрел дар речи Цейц. – Какого лешего ты столько времени молчал?! Поговорить было бы с кем!

– Молчал я ровно три года, – вздохнул Геракл, – такова была епитимья, наложенная на меня священником… – Он сделал паузу, а потом, махнув рукой, произнес: – Впрочем, тебе этого не понять, ты еврей.

– Что ты заладил – то «жидок», то «еврей»! Забыл, как меня зовут? – возмутился Иеффай.

– Все едино, – хрипло пробасил верзила, – Иеффай, Мордехай или Шмулька какой… Ваше племя распяло Христа и должно вечно страдать за это! Думаешь, я не понимаю, почему ты полез к государю-императору? Ведь ты рассказывал мне о своем младшем брате, который повесился, не пережив крещения. Хотел царю бросить в лицо свою обиду? Д-дурак! Терпи, коль веруешь! Уповай на Бога! У меня, может быть, не меньше твоего накопилось в душе… Однако же я терплю…

– Ей-богу, лучше бы ты продолжал молчать! – воскликнул в сердцах Иеффай. Он был нешуточным образом оскорблен словами напарника.

Цейц решил закончить всякое общение с Гераклом, который, обретя дар речи, одновременно утратил всякую приятность общения. Карлик понятия не имел, как справится в одиночку и прокормит ли его скрипка без дополнительного номера, но собирался скорее вернуться домой. Там, в тишине и покое, он помолится и, Бог даст, что-то сообразит… Сделав несколько шагов и обернувшись, он увидел, что верзила следует за ним.

«Как собака, – подумал Иеффай, – большая, глупая собака… Куда же ему еще идти, как не за мной следом?»

Нахмурившись, Иеффай отвернулся и зашагал дальше. Он совсем не был расположен прощать преобразившегося Геракла. Силач был совсем не похож на того человека, с которым он несколько месяцев кряду делил комнатку на чердаке, на безмолвного, со всем согласного верзилу. У этого нового Геракла был довольно злой язык, да еще хорошо подвешенный, каковым достоинством обычно не блещут цирковые силачи.

Мясницкая обезлюдела. Кажется, весь город устремился в одну сторону – вслед за императорским шествием. Даже самые бойко торговавшие магазины и лавки оказались закрыты.

– Да погоди, не семени, не убежишь все равно! – услышал Иеффай у себя за спиной спокойный голос Геракла. – Ты, я смотрю, обиделся, а я-то вовсе не собирался тебя обижать. Отвык говорить, ну и ляпнул! Ты меня прости, коль задел за живое. Ну?

Напарник поравнялся с ним, сделав один широкий шаг, и, протянув руку, вопросительно произнес:

– Мир?

Подумав немного, Цейц все-таки вложил свою крохотную лапку в огромную ладонь верзилы. Он не умел долго на кого-то злиться и таить обиду.

– Ну, если объявился, то ступай-ка скорее, забери свои гири у Самуила, – снова, как прежде, начал командовать он. – А если этот кровопивец Шмулька, распявший твоего Христа, заикнется о деньгах, покажи ему кулак… И напомни, что три дня еще не прошло! А то он тебя околпачит…

– Да ты не бойся! – радостно откликнулся прощенный Геракл. – У меня не вывернется!

Он прибавил шаг, сворачивая в сторону Хитрова рынка. А Цейц, глядя ему вслед, вдруг осознал, что до сих пор не знает настоящего имени Геракла.

– Погоди! – окликнул он верзилу. – Как мне теперь тебя звать-то? По-старому, по-цирковому, или ты мне имя скажешь по такому радостному случаю, что ты больше не немой.

– Велика радость, – усмехнулся Геракл, – тоже мне, праздник какой! Если хочешь, кличь и дальше Гераклом, я привык. Ну, а не желаешь – так Афанасием зови!

Махнув на прощание, он исчез в кривом узком переулке, направившись в недра Хитровки разыскивать «кровопивца Шмульку», мечтавшего присвоить кормившие циркачей гири.

* * *

Наш старый знакомый, спаситель и благодетель Елены, Афанасий Огарков провел на каторге в общей сложности пятнадцать лет. В юности его осудили за раскольничество, и он отбыл свой первый срок в горных заводах Пермского края. Каторга, являвшая собой ад на земле и особенно под землей, не сломила его, но озлобила, сделала замкнутым и недоверчивым. По освобождении он связался с лесными братьями-разбойниками, но вскоре был пойман в Москве, заключен в кандалы и ждал нового этапа. Однако случилось невероятное. К городу подошла французская армия, и московский генерал-губернатор граф Ростопчин распорядился выпустить из тюрем всех заключенных с условием, что они подожгут город. Для этих целей еще за несколько недель до сдачи Москвы в поместье князя Репнина, расположенном в шести верстах от города, был выстроен специальный арсенал для изготовления всякого рода фейерверков, ракет и других взрывных приспособлений. «Огненные снаряды» были выданы колодникам в огромном количестве. Граф Ростопчин отдал приказ главному полицмейстеру Ивашкину по возможности вооружить поджигателей, разбить их на группы и приставить к каждой группе двух-трех переодетых полицейских. Выдать колодникам огнестрельное оружие Ивашкин побоялся и, в конце концов, после долгих колебаний снабдил преступников пиками. И генерал-губернатор, и главный полицмейстер не могли не понимать, что оружие это будет в первую очередь направлено не против французов, а против простых горожан, по тем или иным причинам оставшихся в своих домах. Но настолько велико было желание поджечь Москву, чтобы обескровить врага, лишить его продовольствия и заставить сидеть в сожженном городе, что на подобные мелочи никто не обращал внимания.

В первые часы по оставлении русской армией Москвы колодники, почувствовав свободу и полную безнаказанность, как стая диких зверей, бросились грабить богатые дома, поднимая на пики дворовых людей, насилуя женщин, если таковые попадались им на пути. Переодетые в штатское полицейские не препятствовали разбою. Но были среди поджигателей и настоящие патриоты, свято верившие в то, что пожар Москвы остановит наполеоновские орды. Они не марали свои руки грабежом и насилием. То были студенты Московского университета, семинаристы, казаки, раненые солдаты, простые горожане. «Они смотрели на это дело как на заслугу перед Богом», – писал о них впоследствии аббат Сюрюг. «Наполеон не хотел сначала верить, что можно было прибегнуть к такой крайней мере, – вспоминал далее французский священник, – но многочисленные поджигатели, захваченные со взрывчатыми веществами, подтверждали достоверность слуха, и многие из них были приговорены к расстрелу». И конечно, самым усердным помощником поджигателей стал сильный, с каждым часом усиливавшийся ветер.

Афанасию тогда не досталось пики. Он нес огромный мешок с «огненными снарядами». Раскольник, каторжник, лесной разбойник, Афанасий никогда раньше не задумывался над тем, патриот он или нет, любит ли свою Отчизну? В эти роковые для народа и государства минуты Огарков испытывал лишь привычную ненависть к сильным мира сего: к аристократам, к богатеям, а также к несправедливости всего мироустройства, где одни так легко отправляют на каторгу других только за то, что те бедны, беззащитны и молятся иначе, чем велит придуманный богатыми закон. Он с огромным наслаждением поджигал особняки и дворцы, им овладела безумная страсть к разрушению. Товарищи ругательски ругали его за то, что он слишком торопится и не дает им как следует пограбить.

Правда, в одном дворце он и сам задержался надолго, завороженный его роскошью, бесконечной анфиладой раззолоченных комнат и залов. «Зачем одному человеку столько всего понадобилось? – недоуменно спрашивал себя Афанасий, невольно начиная ступать на цыпочках. – Али семья у него большая?» Он обнаружил незапертой дверь в кабинет хозяина дворца. Здесь на стене висел темный персидский ковер, украшенный саблями, кинжалами в серебряных оправах и роскошным старинным ружьем. Камин, облицованный яшмой кроваво-красного цвета, уральской яшмой, так хорошо знакомой Афанасию по каторжным каменоломням, был полон еще теплого пепла. Взломав письменный стол, Огарков обнаружил в ящике два инкрустированных перламутром футляра. В одном лежали дуэльные пистолеты, в другом – весь приклад к ним, включая пули и пыжи.

– Вот это – настоящий клад! – радостно воскликнул Афанасий и, зарядив пистолеты, засунул их за пояс крест-накрест. Пулями и пыжами он набил карманы своего заношенного до дыр кафтана.

В этот миг где-то в глубине дворца раздались крики его товарищей. Афанасий насторожил слух и разобрал: «Французы! Братцы, бежим!» Затем послышались выстрелы.

Афанасий, недолго думая, поджег «огненный снаряд», бросил его к двери, а сам выпрыгнул в окно. Едва он коснулся ногами земли, за его спиной раздался взрыв, и кабинет неизвестного вельможи озарился ярким пламенем. В недолгое время запылал и весь дворец – его великолепное убранство послужило отличным топливом.

…Афанасий не стал дожидаться товарищей, не узнавал об их судьбе. Да и не считал он товарищами случайно сбившихся в стаю преступников. Афанасий всегда держался обособленно и на каторге, и среди лесных разбойников. Ни в ком он не принимал участия, никого не подпускал к себе близко, даже староверов сторонился.

Огарков прекрасно себя чувствовал в одиночестве, особенно в такие страшные минуты. Он перебежал по мосту на другой берег Яузы, где было еще относительно тихо. Северо-восточный ветер уводил пожар в другую сторону. По яблоневому саду поджигатель поднялся вверх к роскошному особняку, который приметил еще с моста.

Старик-конюх, дававший в это время лошадям сено, при виде колодника с факелом в руке бросился ему наперерез. Расставив широко руки, он истошно завопил: «Не пущу, куды, куды! Не пущу! Ступай куда еще ни на то, чертяка окаянный! В доме люди, господа дома!» Именно на слуге Афанасий испробовал свою обнову, выстрелив старику в грудь из дуэльного пистолета. Тот со стоном повалился наземь и больше не шевельнулся. Решив, что конюх прилгнул про господ, чтобы спасти дом от пожара, Огарков, не раздумывая, разбил окно на первом этаже и кинул в гостиную зажженный факел. Потом он метнулся к гостевому флигелю дома Мещерских, намереваясь поджечь и его, но внутри и впрямь послышались голоса. Однако то были не хозяева особняка – там уже вовсю орудовали французы. Увидев, что основное здание горит, они выбежали на крыльцо. Афанасий успел отпрыгнуть в сторону и спрятаться за колонной. Два подвыпивших гренадера изумленно таращились на огонь и наперебой громогласно восклицали: «Ба?!», дивясь, как пожар перекинулся сюда с другого берега Яузы. Они бы непременно дали деру и поживились бы в более безопасном месте, если бы из противоположного флигеля не выбежала во двор охваченная паникой молоденькая девушка. Не сговариваясь, оба француза ринулись к барышне. Наблюдавший всю сцену Огарков тем временем перезарядил пистолет…

– А ведь мне вовсе не хотелось там оставаться, – признавался он Иеффаю, когда они сидели вечером на своем чердаке при свете догорающей свечи. Медленно потягивая медовуху, Геракл исповедовался маленькому еврею в своих больших грехах. – Если бы я тогда ушел, плюнув на этих французов и на барышню, которая непременно стала бы их добычей, может быть, меньше бы мучился потом? Как считаешь? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Этот окаянный дом с колоннами, старый конюх, барышня, сожженные заживо ее мать и нянька преследуют меня всю жизнь!

– Но если бы ты не спас девушку от насильников, твои грехи бы еще приумножились, – рассудительно заметил карлик.

– Теперь я понимаю, что это была ловушка, в которую меня загнал сам сатана-искуситель… – со вздохом продолжил Афанасий. – Французов я пристрелил как токующих тетеревов… Барышня же в отчаянии хотела броситься в огонь, чтобы умереть вместе с матерью, но я не дал ей этого сделать. Вытащил уже почти из пекла и приказал бежать к реке…

Сам Огарков еще несколько дней провел в оккупированной неприятелем Москве, прячась в подвалах и погребах сожженных домов. Ночами он выходил из своего убежища, чтобы снова и снова поджигать дома.

Город в эти дни представлял собой ужасное зрелище. Всюду валялись разложившиеся трупы лошадей, на полуобгоревших деревьях и фонарях висели бездыханные тела поджигателей. Убежавшие от пожара в ближайшие леса горожане постепенно возвращались. Голодные, полураздетые, словно пьяные от горя, они бродили по пепелищам собственных домов, тщетно отыскивая в остывшем пепле съестные припасы. Выгребали из-под груд хлама кровельное железо и сооружали шалаши-времянки вокруг остовов печей. Афанасий видел, как матери приводили к французским солдатам своих несовершеннолетних дочерей и в слезах умоляли дать им хоть какой-нибудь еды в обмен на девственность. Страшно и больно было смотреть в их помертвевшие лица. Афанасий вспоминал белокурую голубоглазую барышню из дома у Яузских ворот и с тревогой думал: «Спаслась или нет?»

Когда огненные снаряды закончились, Огарков, наконец, решил покинуть Москву и пробираться на север.

– И кто бы мог поверить, что в костромских лесах, в стане разбойников, спустя полгода я вновь повстречаю эту московскую барышню? – покачал головой Геракл. – И опять мне пришлось ее спасать, как будто Господь приставил меня ангелом-хранителем к этой девушке…

Он рассказал Иеффаю, как помог Елене добраться до Санкт-Петербурга, как они поселились на Васильевском острове, в доме его сестры Зинаиды, державшей в ту пору табачную лавку, и как проникли на бал-маскарад в Павловске, к матушке-императрице. Этот бал оказался для Афанасия роковым. Он был пойман, разоблачен и вновь отправлен на каторгу.

– Ради этой барышни я пожертвовал свободой, – бил себя в грудь уже слегка захмелевший Геракл. – Ведь я сунулся в самое пекло, когда, напротив, надо было бы схорониться в каком-нибудь раскольничьем скиту, подальше от столицы. А я дорогим гостем явился к самой матушке-императрице на поклон! Да только меня не звали в те гости-то… И все ради нее…

– И ради себя тоже, – поучительным тоном вставил Иеффай. – Ты стал ее вечным должником, помни! Ты убил ее мать и лишил ее дома!

– Ты, как всегда, прав, еврей, – Огарков ни за что не хотел называть напарника по имени. – Я чувствовал свою вину перед этой юной графиней и так и не признался ей в содеянном. Она считала, что это те два пьяных француза подожгли ее дом и застрелили старика-конюха. И до сих пор, наверное, так считает…

– Откуда ты знаешь, что она жива? – возразил карлик. – Ты разве потом видел ее?

– Ты тоже ее видел…

В тот момент, когда Елена, переодетая служанкой, подошла к ним на Хитровом рынке, Афанасию показалось, что он спит наяву и ему грезится сон из прошлого.

Когда они в тринадцатом году квартировали у его сестры Зинаиды на Васильевском острове, гардероб юной графини был более чем скуден. Роскошные наряды сгорели в том роковом пожаре, а те, которые успел купить ей дядюшка Илья Романович, рассчитывая, что племянница станет его женой, Елена с брезгливостью бросила в заново отстроенном особняке, там же, в Москве. Траурное, лиловое платье «московских осиротевших невест», подобное тому, какие носили в ту печальную пору многие ее сверстницы, полученное в качестве подачки от провинциальной благодетельницы, то самое платье, в котором она обвенчалась со штабс-капитаном Савельевым, ей опротивело. Оно напоминало ей только о тяжелых моментах, оскорблениях и обмане. Поэтому, оказавшись в Петербурге, юная графиня облачилась в старое, поношенное, черное платье Зинаиды. Правда, она и в нем не выглядела ни горничной, ни приказчицей из магазина.

И вот, семнадцать лет спустя, Елена вновь предстала перед Афанасием в простом черном платье служанки и в плаще без всяких украшений. Это был совсем не тот наряд, который можно было увидеть на богатой даме! Сердце Геракла в тот миг оборвалось. Все эти годы, когда приходила особенно тяжелая минута, он вспоминал Елену, воображая ее вновь возвышенной, поправшей своего врага, одетой роскошно, кушающей тонкие яства с золотого блюда… И ему становилось легче, и в его сердце, где прежде жила лишь лютая ненависть к богатым и знатным особам, крепло торжествующее чувство осуществленной мести. Да, он пойман, посажен на цепь, и может быть, в этой мерзлой земле, среди лютых людей, где негде услышать человеческое слово, его и схоронят. Но она теперь счастлива и богата, а сделалось это благодаря ему, никому не известному острожнику, всегда угрюмому, молчаливому! Только так и мог торжествовать этот человек, только этой верой он и жил. Теперь Афанасий был уничтожен. Значит, напрасны были все их старания? Зря они пробирались в Павловск, чтобы увидеться с матушкой-императрицей и восстановить справедливость? Даром он дался в руки солдатам и вновь тянул проклятую каторжную лямку? «Его графиня», как он про себя давно называл Елену, осталась ни с чем!

– У меня будто разум помутился, и я пошел за ней следом. Сам не понимаю зачем.

– Ты и впрямь был похож на сумасшедшего, – авторитетно подтвердил Иеффай.

Но вскоре Афанасий понял, что ошибся. Елена жила в богатом особняке на Маросейке. Сначала он подумал, что этот дом принадлежит той самой индианке, но, расспросив местных мальчишек, узнал, что особняк недавно сняла французская виконтесса со своей воспитанницей-индианкой. «Вона, вишь, легка на помине!» – указали ему на выходящую из дома виконтессу.

– Когда я увидел ее в богатом платье, от сердца сразу отлегло, – признался Геракл. – Думал, не вернуться ли мне к тебе на рынок? Ну, кто она теперь стала и кто я? И о чем нам говорить? Она ведь меня даже не узнала…

– Вернуться было бы разумней, – кивнул карлик.

– А вышла она на крыльцо затем, чтобы встретить твоего друга Глеба, – продолжал Афанасий. – Знать, увидела из окна, как он приехал на извозчике… Поджидала!

– Верно, – снова кивнул Иеффай, – она и приходила к нам, чтобы узнать его адрес, потому что та прелестная индианка, ее воспитанница, сильно заболела.

– Я схоронился на другой стороне улицы, в небольшом садике, где ограда в одном месте была сломана, и наблюдал оттуда за крыльцом, – Афанасий вздохнул так тяжело, словно ему давила на грудь одна из гирь. – Хотелось еще поглядеть на нее, убедиться, что удалось ей богатства достичь! Уж больно в нищете жить горько! Когда они с твоим приятелем Глебом вошли в дом, я хотел уже покинуть свое укрытие, как вдруг заметил тут же, в садике, за старым каштаном, прячущуюся женщину. Она тоже следила за домом!

Извозчик, привезший молодого доктора, ждал у особняка на Маросейке. Вскоре Огарков увидел, как Глеб выносит на руках девушку, закутанную в плащ, и садится с ней в карету. Следом за ним сели Елена со служанкой, после чего извозчик тронул лошадей. В тот же миг женщина, стоявшая за каштаном, покинула свое укрытие и быстрым шагом пустилась по мостовой вслед за каретой. Ей легко было не упускать из виду свою цель, потому что карета ехала медленно, по всей видимости, из-за тяжелого состояния больной индианки.

Афанасий немедленно выбрался из засады, перешел на другую сторону улицы и направился в ту же сторону, не упуская при этом из виду ни женщину, ни извозчика. Он пытался понять, что представляет собой загадочная незнакомка, по ее платью, но безуспешно. Платье было скромное, черное, с потрепанным подолом, который иногда, обходя лужу, женщина поднимала слишком высоко, отчего мелькали не слишком свежая нижняя юбка и стоптанные каблуки ботинок. Преследовательница держалась прямо и даже при быстрой ходьбе умудрялась сохранять некоторое изящество походки. С ее плеч свисала кашемировая шаль – такие шали, некогда роскошные, как и лилейные плечи, которые они обвивали, а ныне полинявшие и заштопанные, сотнями продавались на Хитровке для нужд тамошних красавиц. На голове у незнакомки красовалась шляпка, которую она не без шика носила на самом затылке. В целом со спины она не казалась ни обедневшей благородной дамой, ни особой легкого поведения, ни служанкой, ни мещанкой. Это было нечто неопределенное.

– Так мы и шли от Маросейки до Яузских ворот. Мне все время хотелось забежать немного вперед, чтобы разглядеть лицо женщины, следовавшей за каретой, – признался Геракл, – однако я опасался ее спугнуть. Мне нужно было узнать, зачем она пряталась, почему следила за графиней? Теперь уж за виконтессой… – поправился он с грустью, словно новый титул, приобретенный Еленой, отнимал у совершенного им ради нее подвига часть блеска.

– Ты сказал, до Яузских ворот? – встрепенулся Иеффай. – Неужели Глеб повез больную девушку в дом своего отца?

– А ты почем знаешь, что там живет его отец?

– Я однажды был в том особняке много лет назад в гостях у Евлампии.

– Так вот что я тебе скажу, друг, – неожиданно проникновенным и вместе с тем зловещим голосом произнес Афанасий, – это и есть тот самый дом, который я поджег в двенадцатом году! Проклятое для меня место… Тяжело мне было приближаться к нему, ноги не шли, будто за ними волочились кандалы…

Дом, во двор которого он мысленно возвращался на протяжении многих лет, предстал перед Огарковым почти таким же, каким был до пожара. И тогда тоже стояли сумерки… Он так взволновался, что едва не потерял из виду женщину, следившую за виконтессой. А та пристроилась на противоположной стороне улицы, под аркой чьих-то ворот, и, делая вид, что оправляет сбившуюся шаль, наблюдала за тем, как из кареты выходили пассажиры. Афанасий же прижался к чугунной ограде дома Белозерских, за которой росла плакучая ива. Она свешивала ветви прямо на улицу, и это, как ему казалось, было идеальным укрытием. Однако он не заметил, что напротив расположена аптека с газовым фонарем на крыльце. И как раз в то время, когда город окончательно погрузился в темноту, на крыльце появился аптекарский подмастерье и разжег фонарь.

Как только извозчик тронулся с места, дама вышла из-под арки и неспешным шагом направилась в обратный путь, словно совершенно удовлетворившись результатом слежки. Вдруг она остановилась и оглянулась. Как предположил Огарков, женщина высматривала, в котором окне зажгутся свечи, чтобы знать наверняка, в какую комнату поместили больную.

Внезапно совсем рядом, в саду за ивой, раздался голос Елены, который Афанасий узнал бы из тысячи голосов. Она говорила с каким-то мужчиной, которого, судя по ее тону, была не очень рада встретить. Но страха ее голос не выражал, мужчина отвечал почтительно и явно не был ее врагом. Бывший колодник успокоился.

Он вновь взглянул в сторону женщины, следившей за особняком. И тут его ждало такое потрясение, что он, забыв об осторожности, едва не вскрикнул. Газовый фонарь светил ярко, и Афанасий имел возможность рассмотреть на щеке преследовательницы хорошо ему знакомую «слезу», характерную родинку под глазом. Не дослушав разговора, происходившего по ту сторону ограды, он решительно двинулся вслед за женщиной, едва та, отвернувшись, пустилась в путь.

Помня давнюю ссору с сестрой, Афанасий не торопился ее окликать. Его мучил вопрос, что Зинаида делает в Москве, и еще в большей степени изумляло, зачем она следит за Еленой.

О сестре все эти годы Огарков ни разу не вспоминал. Вычеркнул ее из своей жизни после того, как она предала веру их родителей, подалась в лютеране. Если бы не Елена, взял бы еще один грех на душу, убил бы Зинку семнадцать лет назад, зарубил бы топором за подлую измену! Он шел вслед за сестрой и злился, как встарь, припоминая, какую рану она ему нанесла. А та бойко щелкала каблуками по камням мостовой и время от времени передергивала плечами, поправляя шаль. Каждое ее движение злило брата еще больше. Его душила ярость. Афанасий был готов сорвать у нее с затылка кокетливую шляпку и растоптать ее.

Вскоре Зинаида свернула в темный переулок, где светился единственный фонарь возле питейного заведения. Именно в дверях трактира и исчезла его сестра. Огарков, с минуту потоптавшись на крыльце, все-таки решился войти внутрь. Карманы его были совершенно пусты, ведь Афанасий ничего не заработал, покинув товарища.

Открыв дверь, он сразу был оглушен и словно отравлен кислыми сивушными парами, которыми была наполнена обширная комната с низкими потолками. С ядовитым духом перегара мешался запах жирных мясных щей. У Огаркова закружилась голова – он некстати вспомнил, что весь день ничего не ел. При входе, в углу, притулился на лавке седой старик в новой вышитой косоворотке, уже изрядно пьяный. Он играл на балалайке, держа ее с равнодушием и отвращением, словно обнимая немилую жену. Вместо мелодии выходило у него нечто настолько плаксивое, бестолковое и безнадежное, что хотелось немедленно умереть или напиться вдрызг. Впрочем, вероятно, такой аккомпанемент вполне отвечал целям трактирщика и вкусам посетителей. Сидевший за соседним столом коренастый мужчина в мещанском платье то и дело хватал приятеля за грудки, что-то шепотом ему вещая. Он был совершенно пьян, по его щекам катились мутные слезы, рядом возвышалась уже на две трети опорожненная бутыль с кизляркой. Приятель тупо кивал, вряд ли понимая, где находится. К паре присматривался жуликоватого вида парень, старавшийся держаться в самой тени, в углу. Афанасий видал его не раз на Хитровке – это был мелкий воришка.

Были здесь и женщины известного пошиба, нимфы, призванные услаждать досуги местных сатиров. Одна – сурового вида мрачная баба в синем сарафане, в красном платке и с подбитым глазом, нарумяненная неумело и наивно, как Миликтриса Кирбитьевна на лубочной картинке. Другая, одетая тоже в ситец, но по-городскому фасону, совсем молоденькая, востроносая девчонка с наглым взглядом и пунцовой лентой вокруг головы. Обе сидели по углам и ждали, когда их угостят. Но мужики и мастеровые, составлявшие основную массу посетителей, не спешили расходовать свои скудные средства на любовь, предпочитая сперва утолить голод и жажду иного рода.

Огарков не сразу отыскал взглядом сестру. Зинаида сидела спиной к нему, в темном углу, за самым дальним столом, и, к его удивлению, была не одна. Мужчина, с которым она разговаривала, выглядел франтовато, резко выделяясь среди простолюдинов, заполнивших кабак. Серый цилиндр и серые перчатки, подобранные в тон остальному костюму, говорили о его стремлении сойти за барина, но беспокойные порывистые движения, втянутая в плечи голова и бегающий жестокий взгляд говорили об ином. По мере того как Афанасий приближался к столику, за которым сидели Зинаида и франт, он все больше убеждался в том, что когда-то уже видел этого человека. У него появилось намерение сесть за соседний столик боком или спиной к этой парочке и подслушать их разговор, но этому не суждено было сбыться. Стоило человеку в сером бросить мимолетный, но цепкий взгляд на бывшего колодника, как последовала незамедлительная реакция. Франт вскочил с лавки, дрожа всем телом, и, подавшись вперед, хрипло воскликнул:

– Раскольник!

– Кремень? – в свою очередь оторопел Огарков, впервые нарушив многолетний обет молчания. – С того света, что ли, явился?!

Семнадцать лет назад, когда князь Белозерский послал Иллариона в погоню за племянницей, они сошлись с Афанасием в разбойничьем лесу, в старой, ветхой избенке, не на жизнь, а на смерть. Раскольник тогда оказался ловчее и всадил Кремню под ребра нож, после чего поджег избу.

– Я и на этом свете неплохо живу, не добил ты меня, как видишь, – с ненавистью усмехнулся Калошин, – так что должок за мной!

– За мной тоже долги не пропадают, – в свою очередь одарил противника не самой приятной улыбкой Огарков. – Вот только с сестрой перемолвлюсь словечком. А ты покамест подожди меня на крыльце. Я недолго!

– С сестро-ой? – протянул Илларион, окидывая взглядом ошеломленную Зинаиду. – Добро, говорите!

И поспешно ретировался.

Зинаида, успев опомниться, делала вид, что ничего особенного не произошло. Кивнув на прощание Иллариону, она поправила на плечах шаль и одарила брата кроткой, заискивающей улыбкой.

– Здравствуй, что ли? – резко бросил Афанасий, усаживаясь за стол.

– Да я здорова… Вот ты… Не узнать! Как ты поседел, братец! – воскликнула Зинаида, и глаза ее увлажнились. – Это сколько же мы не виделись?

– Хватит зубы заговаривать! – грубо прервал он ее. – Сейчас начнешь под вилами виться, змея… Что ты делаешь в Москве?

– Что я делаю? – широко раскрыв глаза, Зинаида так мастерски сыграла искреннее удивление, что ей позавидовала бы иная актриса на амплуа инженю. – Живу… Как люди живут…

– И давно?

– Вот уже месяц почти… – Зная, чем расположить к себе брата, Зинаида решила сразу раскрыть все карты. – Меня, между прочим, отец Иоил в Москву направил, к нашим братьям и сестрам во Христе…

– Отец Иоил?! – не поверил своим ушам Огарков. – Так ведь ты давным-давно к немцам подалась? Табаком торговала!

– То-то, что давно! Когда это было, братец! – махнула она рукой. – Оступиться всякий может. Я опять вернулась к нашей вере…

– А по роже и тряпкам твоим не скажешь! – Афанасий растерянно оглядел ее. – Одета как… Шляпка… И община тебя приняла?

– Отец Иоил принял, – уклончиво ответила она, – и направил из Питера в Москву…

– Оно и понятно, подальше послал, тут ведь о твоих подвигах никто не знает!

– Все грешны, братец, – спокойно ответила она, – и один великий Бог нам судья!

Афанасий, сбитый с толку и несколько смущенный, собирался вновь надерзить сестре, но их беседу прервал половой. Он спросил, будут ли посетители что-то заказывать.

– Затем, что просто так сидеть у нас не положено… – заметил парень, изучая опухшими глазами пятна на желтеньких обоях, которыми был оклеен «чистый угол». – Тут заведение приличное!

И впрямь, другие посетители трактира сидели далеко не «просто так» – звон стаканов и выкрики слышались со всех сторон. Баба в платке и девушка с пунцовой лентой тоже были приглашены «в кунпанию» и вовсю веселились, судя по их натужно громкому смеху.

– Что ж, ты голоден? – поинтересовалась Зинаида.

– Я без гроша, – признался Афанасий.

– Так я тебя накормлю, братец! – радостно воскликнула она и заказала ужин на двоих – по местным меркам до того изысканно роскошный, что половой от удивления низко ей поклонился как барыне.

– Откуда у тебя деньги? – мрачно спросил брат, когда половой, воодушевленно шаркая кривыми ревматическими ногами, поспешил на кухню.

– Да я ведь продала дом в Гавани и лавку, – соврала Зинаида.

– Табачную лавку?

– Что ты! – махнула она рукой. – Я табаком бросила торговать еще в тот год, когда тебя упекли на каторгу из-за этой милой графинюшки!

– Елена сейчас в Москве, – исподлобья посмотрел он на сестру, – и ты об этом знаешь… Зачем за ней следишь? Что тебе от нее нужно?

– А ты не догадываешься? Сколько времени она в моем доме гостила? Ела, пила, спала – и все задаром! А сколько обещаний было с ее стороны? Не помнишь? Мол, верну наследство – озолочу вас с братом. Пускай расплачивается! – решительно заявила она.

– Ни копейки, слышишь, ни копейки с нее не возьмешь! – в гневе ударил он кулаком по столу, так что все сидящие в зале на него оглянулись.

– Это еще почему? – возмутилась Зинаида. – Я лавочница, братец, и не привыкла упускать свою выгоду. Да и графинюшка твоя небось не обеднеет. Видел, какой особняк сняла на Маросейке?.. Платье какое…

Хотя Афанасий был страшно зол на сестру в ту минуту и готов был разорвать ее на куски, он все же понимал, что Зинаида вполне заслужила награду за то, что когда-то они с Еленой почти два месяца прожили у нее. Но признаться сестре, что взять какую-то мзду с той, которую он в былые времена осиротил и обездолил, Афанасий не мог.

Половой принес огромный деревянный поднос и споро заставил стол мисками. Тут были жирные щи со сметаной, кулебяки с рыбой и бараньи потроха с пареной чечевицей. Одурманенный ароматами еды, бывший каторжник набросился на угощение. Зинаида ела быстро, но аккуратно, как кошка, и щурилась на брата лукавыми глазами женщины, которая во что бы то ни стало намерена добиться своего.

Когда наелись и спросили чаю, заговорили снова, уже куда более мирно. Афанасий разоткровенничался и поведал сестре о каторге, о мытарствах и о своей новой жизни бродячего циркача, которой был весьма доволен. Поднеся к губам очередной стакан с чаем, Огарков вдруг вспомнил:

– Что же это я, а?! Меня ведь Кремень ждет!

– Полно! – засмеялась Зинаида. – Его давно и след простыл! Как он увидел тебя, из него чуть дух не вышел! Я его таким никогда не видела…

– А ты давно ли его знаешь? – поинтересовался Афанасий.

– Давно, – не стала скрывать сестра, – еще по Петербургу. Он служил в Управе частным приставом… Видались.

– Вот как? – удивился Огарков. – То-то мне все частные приставы всегда разбойниками казались!

– Он мне денег должен, – не вдаваясь в подробности, сообщила Зинаида, – только этот прощелыга клянется, что князь Белозерский ему жалованья не платит. Ну, и тянет время…

…Иеффай, чрезвычайно увлеченный рассказом, вдруг прервавшимся, даже открыл рот, как ребенок, который слушает сказку. Афанасий молчал долго, потом выцедил в кружку последние капли медовухи и выпил.

– Кремень и в самом деле струсил, – с презрением произнес, наконец, Геракл. – На крыльце никого не было. Зинаида предложила взять извозчика и поехать к ней, желала показать, как устроилась, чтобы я чего дурного не думал. Ночевать оставила. А устроилась-то она отлично, по ее платью и башмакам никак нельзя было догадаться… В Замоскворечье снимает полдома у купчихи, вдовы. Девчонку-прислугу имеет! Мне постелили как раз в спальне купца покойного, на его кровати бывшей. Напротив стоял диван. И тут…

Афанасий вновь сделал паузу. Иеффай, ожидавший чего-то страшного или даже мистического, широко распахнул глаза.

– Над диваном висел ковер, а на ковре – всякое оружие. Прямо как в том доме, где во время пожара Москвы я нашел дуэльные пистолеты. Только, понятно, куда поплоше, разве купец понимает в этом деле… Ему бы деньгу зашибить да с дворянами потягаться! Вот и завел себе, дурак, ковер, а там большей частью дрянь с Хитровки. Но кое-что все-таки там было!

Афанасий сглотнул.

– Дуэльный пистолет с золотой буквой L на рукоятке. Голову даю на отсечение, это был один из тех двух пистолетов, из которых я застрелил французов! Я их выбросил, когда у меня закончились патроны, а кто-то, видать, подобрал, и один из этой парочки оказался у купца.

– Ты не мог перепутать? – нахмурился Иеффай. – Мало ли таких пистолетов?

– Ты в этом не понимаешь, так молчи! – вспылил Афанасий. – Эти пистолеты были сделаны на заказ. На одном была золотая буква L, на другом – серебряная N. Это был тот самый пистолет с буквой L.

Иеффай не возражал больше. Афанасий вновь замолчал. Рассказ, очевидно, давался ему все труднее.

– Ночь я не спал, – признался он, наконец. – Все этот пистолет на ковре, свидетель и соучастник моего старого страшного греха! Едва я проваливался в сон, как начинал слышать его… дыхание. Можешь считать меня сумасшедшим, но я и правда слышал той ночью, как дышит пистолет…

– Не нравится мне это все, – покачал головой Иеффай, – плохо, когда такие вещи возвращаются.

– Я об этом тоже думал, – признался напарник. – К чему бы такой знак? Уж не к войне ли?.. А впрочем, давай спать…

Афанасий загасил свечу и улегся на топчан. Вскоре раздался его мерный, протяжный храп. Иеффай же не мог уснуть до рассвета, вновь и вновь пересматривая внутренним зрением историю жизни Геракла. А когда ему все-таки удалось провалиться в сон, он увидел царя Николая на вороном коне. Тот был сильно разгневан, и в левом глазу у него горел «раскаленный гвоздь». Он поднял руку, указывая перстом на Иеффая… Но в следующий миг царев палец уже превратился в дуэльный пистолет, на котором зловеще горела золотая литера L. Маленький циркач в костюме Арлекина от страха зажмурил глаза и услышал жуткое сиплое дыхание… «Когда пистолет, из которого убивали, дышит, – внезапно услышал он знакомый, удивительно ясный и спокойный голос люблинского цадика, – это значит, он хочет снова убивать…»

Глава вторая

Как трудно негодяю стать честным человеком. – Солевой раствор и Божий промысел. – Доктор Гааз молится. – Князь Белозерский идет ва-банк

Илларион Калошин чувствовал себя зверем, загнанным в западню. У него перед глазами то и дело вставала страшная картина из прошлого, когда крестьяне князя Белозерского окружили его в Тихих Заводях на болоте и травили собаками… Тогда его спасло чудо, капризным образом воплотившееся в облике самого князя Ильи Романовича. И нынче он видел спасение только в Белозерском, а вернее, в его деньгах.

Илларион вновь был окружен недругами, куда более опасными, чем деревенские злые псы. Так, на его пути неожиданно возник чиновник Третьего отделения Савельев. Тот отнесся к встрече спокойно, стало быть, еще не знал, что бывший частный пристав находится в розыске, но ведь мог со дня на день об этом узнать! К тому же если бы выяснилось случайно, что известный ему Калошин живет по документам некоего тверского мещанина Лесака, расследование стало бы неизбежным!

А ведь еще десять дней назад Илларион считал, что не может с ним случиться худшего несчастья, чем то, которое его постигло при встрече с Зинаидой Толмачевой, бывшей содержательницей тайного публичного дома. Они случайно столкнулись в Замоскворечье. Зинаида выходила из дома купчихи-вдовы, где снимала половину, а Илларион отправлялся в магазин пана Летуновского, располагавшийся по соседству. Раз в неделю он подробно докладывал Казимиру Аристарховичу обо всем, что творится в доме князя. Встречались они в магазине, потому что там визиты Иллариона никому не бросались в глаза. К тому же Теофилия в последнее время погрузилась в такую исступленную религиозность, что и сам Летуновский старался бывать дома реже. Иллариона все больше тяготили эти еженедельные отчеты. Он сам в свое время вызвался быть осведомителем в благодарность за протежирование, но князь ему до сих пор не заплатил ни копейки, а значит, и благодарить Казимира ему особо не за что…

Зинаида тогда сразу узнала старого знакомца и взяла его в оборот. «Ага! Господин частный пристав, благодетель, который украл у меня последние деньги!» – «Я же тебя, дуру, тогда упредил об облаве! – возмутился Илларион. – А то бы гнила сейчас на каторге!» – «Не слишком ли ты много взял за упреждение?» – не сдавалась Толмачева, повышая голос. Сцена грозила разрастись в скандал, на них уже оглядывались прохожие. Какой-то любопытный господин остановился и стал глядеть, ожидая интересной развязки. «Хорошо, хорошо, – согласился Калошин, чтобы как-то утихомирить свою старую приятельницу, – будем считать, что я твой должник, только у меня сейчас ни гроша за душой. Князь Белозерский, у которого я служу, не платит мне жалованья!» – «Ты служишь у князя Белозерского? – Зинаида запнулась, на миг задумалась, а затем с неожиданной улыбкой заявила: – Это другое дело! Пойдем отсюда, на нас глазеют! Мне надо кое-что рассказать тебе!»

Они устроились за углом, в трактире. Калошин от растерянности и расстройства выпил подряд две большие рюмки отвратительной водки, отчего почувствовал себя еще более несчастным. А бывшая хозяйка публичного дома между тем поведала бывшему частному приставу о том, кто на самом деле скрывался под именем барона Лаузаннера, написавшего на нее и на Калошина донос в Управу. «Это был человек Елены Мещерской, графинюшки», – с ухмылкой сообщила она. «Было у меня такое чувство, что дело там не обошлось без пятого туза! – вспомнил Илларион. – Всем нам, как поглядишь, будто шулера карты сдавали… И князю в том числе. Ведь он почти разорен! Племянница, значит, объявилась и действует. Вот стерва!» – «Я навела кое-какие справки, – продолжала тем временем сводня, – она приехала из Парижа под именем виконтессы де Гранси!» – «Авантюристка! Чужим именем прикрылась! Правильно князь ее в свое время назвал!» – Калошин был вне себя. «Похоже, это ее настоящее имя, – возразила Зинаида, – она – вдова. Видимо, наша прелестница вовремя вышла замуж за знатного и богатого старикашку!» – «А прикидывалась недотрогой! – съязвил дворецкий. – Дядюшке родному отказала, а перед французиком не устояла!»

Иллариона все время подмывало спросить, чем же Зинаида, собственно, так насолила графинюшке, что та ее лишила всего имущества, прибыльного дела и едва не упекла на каторгу, но задать такой вопрос он не решался, прекрасно понимая, что раненого зверя дразнить не стоит.

«Так главный счет, я полагаю, она предъявит как раз любимому дядюшке! – сводня ухмылялась, показывая ряд острых, довольно еще крепких зубов. – Вот потеха-то пойдет!» – «Думаешь, она уже в Москве?» – поежился Калошин. «Эй, человек! – неожиданно повысила голос Зинаида, окликая пробегавшего мимо парнишку-полового. – Принеси нам “Московские ведомости”, последние нумера!»

И впрямь, сообщение о приезде в Москву виконтессы де Гранси было опубликовано в предпоследнем номере. Там же был указан и адрес съемного особняка, где она остановилась «со свитой».

Зинаида настояла, чтобы они встречались каждый день, в определенное время, в трактире в Подколокольном переулке. Калошин чувствовал себя рыбой, вздернутой на крючок, но отказаться не осмеливался, потому что понимал – сводня стережет не столько его, сколько деньги, которые он ей пообещал. К тому же Зинаида вела неустанное наблюдение за прибывшей в Москву виконтессой и могла сообщить ему все нужные сведения. В тот вечер, когда в трактире неожиданно появился Афанасий, они успели перекинуться только парой фраз. Зинаида сообщила дворецкому, что виконтесса совершенно внезапно перебралась в дом князя вместе со своей заболевшей воспитанницей, и что их разместили в гостевом флигеле. «Как успели? Я только что оттуда! И кто посмел распоряжаться без моего ведома?!» – взбеленился Калошин. Тут же он решил, что это уголовное предприятие устроил не кто иной, как ненавистный ему старый Архип, открыто выражавший свое презрение и к персоне дворецкого, и к его власти в доме. Калошин уже внутренне репетировал патетический монолог, который исполнит перед князем, донося на старика. Того ушлют, наконец, в деревню… И тут, словно черт из табакерки, появился Раскольник!

Илларион вовсе не собирался ждать Афанасия у трактира для дальнейшего выяснения отношений – он помчался в княжеский особняк бегом, хотя обычно ступал размеренным шагом, разыгрывая из себя барина, что производило большое впечатление на прислугу женского пола. И было отчего бежать: теперь он был обложен со всех сторон. Савельев, который в любую минуту мог узнать, что он находится в розыске; виконтесса де Гранси, жаждущая мести; Зинаида, требующая возврата украденных у нее под шумок денег… Да еще вот Раскольник! Именно Афанасий, чуть не лишивший его однажды жизни, внушал Калошину наибольший, совершенно животный страх.

Ворвавшись в дом, он первым делом направился не к князю, а в комнату экономки. Та, давно успев прийти в себя после неожиданного объяснения, сидела за столом и при свете единственной свечи делала пометки на страницах толстой книги, где велись домовые счета. При виде запыхавшегося дворецкого, остановившегося перед ней с горящим взглядом, женщина нахмурилась:

– Чего тебе? Неужто опять со своими глупостями? Оставь ты меня, ради Христа, – не видишь, счета выверяю!

– Решайся сейчас, Изольда Тихоновна! – в голосе Иллариона было нечто, заставившее его любовницу содрогнуться. – Государь закрыл Москву для въезда. Пока еще разрешено выезжать из города, надо бежать!

– Да ты не уймешься нынче?! – воскликнула экономка. – Словно бес в тебя вселился!

– Послушай, Изольда Тихоновна! – нагнувшись, он крепко взял женщину за плечи. – Беса ты зря помянула. Он и так всегда со мной рядом ходит, ни к чему его лишний раз звать. Надо спешить с нашим делом, а не то мы с тобой вскоре окажемся на улице, с пустыми карманами и пойдем по миру… В кулак свистеть!

– Что ты несешь?! – Экономка откинулась на спинку стула, недоверчиво глядя в лицо любовника. – Просто князь не платит тебе жалованья, и ты решил его обокрасть! Впрямь, каторжное семя! Связалась я с тобой на свое горе…

– Думай как хочешь, только думать-то уже и недосуг! Пора деньги хватать, какие еще целы, да бежать, пока выехать из города можно! – Теперь он говорил зловещим шепотом, оглядываясь на дверь. – В Москву вернулась племянница князя! Это та еще особа, ей погубить человека – нипочем! Авантюристка и мошенница!

– Племянница? – пролепетала сбитая с толку Изольда. – У князя есть племянница?

Это известие ее подкосило. Чуть не с тех самых пор, как они с князем сделались любовниками, экономка строила далеко идущие планы. А когда заболел Борис, Изольда думала, не переставая, как бы все хорошо устроилось, если бы он («Не приведи Господь, конечно!» – мелко крестилась при этом женщина) отдал Богу душу. Она тогда могла бы родить князю наследника («Да хоть бы от Иллариошки!») или просто под предлогом беременности (ложной, а, может быть, и настоящей) женить на себе Белозерского. «А что тут такого? – размышляла она. – Как подумаешь, что в свете бывает! Что я не благородных кровей – не беда! Нынче вон князья даже на цыганках женятся, а я все-таки женщина грамотная, образованная!» Даже те крохи, что оставались еще у Ильи Романовича, вполне устроили бы Изольду, которая вовсе не имела ничего и которой неоткуда было получить наследство. И тут, как гром с ясного неба, объявилась какая-то родственница!

Илларион между тем в самых мрачных красках обрисовал ей ситуацию, рассказав о том, как Илья Романович незаконно завладел домом и наследством Мещерских, и объяснил, что обиженная им сиротка нынче стала одной из самых богатых женщин в Европе, и, вернувшись в Россию, жаждет мщения. У Изольды Тихоновны потемнело в глазах. Она упала с облаков на землю, и удар был жестоким.

– Ну, что скажешь теперь? – вновь оглянувшись на дверь, спросил дворецкий. – Говорю тебе, возле Белозерских делать больше нечего, скоро им самим на еду недостанет, куда уж прислугу держать! Берем деньги и бежим немедля!

– Погоди… Ты меня теперь оставь, не торопи… – Изольда говорила медленно, глядя мимо любовника, ее грудь часто и тяжело вздымалась, на щеках загорелись красные пятна. – Сейчас я тебе ничего не скажу… Поди к себе в комнату. Я, чуть погодя, к тебе приду.

Князь в тот вечер так и не узнал о том, что племянница-авантюристка без его ведома поселилась в гостевом флигеле.

* * *

Зинаида плохо спала уже не первую ночь. Она ворочалась с боку на бок, хотя грандиозные пуховые перины и подушки, предоставленные хозяйкой-купчихой, так и манили уснуть. С тех пор как она узнала о прибытии виконтессы де Гранси в Москву, постель уже не казалась такой покойной бывшей содержательнице публичного дома. О ее прошлом в Санкт-Петербурге здесь, в Москве, знал только один человек – Илларион Калошин. Его Зинаида не боялась нимало, он сам всего боялся, так как находился в розыске. Другое дело – виконтесса, которая с помощью своего частного сыщика разведала о ней всю подноготную и могла в любой момент отправить ее на каторгу. «Не станет она со мной церемониться, сразу сдаст жандармам и заявит, ко всему прочему, что я украла у нее ребенка! И тогда в управе из меня раскаленными щипцами вытянут правду…» Постель жгла ей кожу.

Пытки в России были с недавних пор отменены указом императора Александра Павловича, однако в народе не сильно верили в законопослушность жандармов. Разве император Павел, например, не ввел для крепостных крестьян трехдневную барщину? Однако помещики плевали на этот указ и по-прежнему драли со своих рабов семь шкур. Россия велика, как тут проследить за каждым, не нарушает ли он закон? Пыток Зинаида боялась до обморока.

Уже месяц она жила в Москве, и до сих пор положение ее оставалось неопределенным. Сводня еще не пришла в себя после своих питерских злоключений. Разгон притона, мирно существовавшего в Гавани столько лет под крылом пристава Калошина, утрата всего накопленного состояния… Барон Лаузаннер, исполнявший волю Елены, позаботился о том, чтобы она осталась без гроша. Позаботился бы он и о том, чтобы Зинаида оказалась за решеткой, но ловко устроенная сводней ловушка сработала не хуже той, что подстроил барон. Пожар отгородил ее от преследователей. Лаузаннер погиб. Ей удалось бежать.

После этого несчастья у нее осталась только шкатулка с драгоценностями, которые она выманила у княгини Головиной. Зинаида, хитрая от природы и многому наученная горьким опытом, понимала, что обнаружить хоть одну вещицу оттуда – значит подвергнуть себя риску. Она не решилась продавать драгоценности в Петербурге. К тому же ее уже объявили в розыск. Следовало срочно бежать. В эту минуту ей некуда было броситься, как к отцу Иоилу, старому своему покровителю, окормлявшему петербургскую общину староверов. Он был еще жив и вполне бодр для того, чтобы оказать помощь блудной овце, вновь прибившейся к стаду. Зинаида слезно покаялась во всем: в своем отпадении от веры отцов и переходе в лютеранство, в греховной торговле табаком (о торговле человеческим телом она благоразумно умолчала, решив, что для старенького попа-раскольника это слишком). Клялась и божилась, что решила переменить жизнь и вновь следовать всем заветам отеческого благочестия. Но для этого ей нужно уехать – тут ее многие знают и будут преследовать… Поверил ли отец Иоил искренности ее слез или нет, но помощь он ей оказал: Зинаиде было дано письмо к одному из столпов московской староверческой общины и немного денег на дорогу. Она представила дело так, что осталась без единого гроша.

В Москве ее приняли, несмотря на письмо, настороженно. Или это казалось сводне, опасавшейся после краха всех и вся, или, в самом деле, излишне бойкие манеры питерской вдовы, которой так внезапно пришлось сменить место жительства, никому не внушали доверия. Зинаида старалась держаться как можно скромнее. В Москве она решилась продать несколько самых неприметных безделушек из княгининой шкатулки, деньги у нее теперь водились, но тем не менее платье она покупала на толкучке, всячески подчеркивая свою бедность. За квартиру пришлось платить всего ничего: община устроила ее на жительство к вдове, купчихе-староверке, женщине богатой, но, вместе с тем, на удивление не корыстной. У купчихи был один страшный недостаток: она могла говорить только на одну тему – о муже-покойнике. Зинаида, привыкшая в своем притоне к самому разнообразному и, без преувеличения, взыскательному обществу, умевшая поддержать беседу, ввернуть острое словцо, теперь отчаянно скучала. Она пыталась рассказывать купчихе какие-то анекдотические случаи, разумеется, на приличную тему, чтобы как-то скрасить пустые вечера за самоваром. Та слушала, бессмысленно глядя на жиличку оловянными глазами, потом зевала, троекратно крестила рот и с подвыванием произносила: «Ба-атюшки… Чего на свете не бывает… Это за границей, что ли, было или где?» – «В Питере! – злясь, резко отвечала Зинаида. – Я же сказала – в Питере!» – «Ишь, вот как… – таращилась на нее купчиха. – А вот тоже был случай и у нас: муж мой, покойник, задумал Великим постом грибков поесть. А любил он только рыжики… Груздь ему хоть не показывай – не станет кушать. Опенки тоже не любил…»

Надо было срочно вырваться из этого скучного душного дома, заставленного угрюмыми чудовищными сундуками, завешанного киотами со старыми, темными иконами. Это был безопасный приют, Зинаида была здесь никому не заметна… Но эта жизнь ее мучила. Она мечтала о замужестве – ей определенно обещали подыскать мужа в общине, как и просил в письме отец Иоил. Бывшая сводня планировала в самом скором времени взять муженька под каблук. Ей ли не знать, как это делается?! А там уж она будет делать в своем чистеньком, элегантном магазинчике что хочет… У нее непременно будет магазин в одной из лучших торговых улиц! Новый магазин, новые модные платья, новое имя… Новая жизнь. И вот в Москву по пятам за ней является ненавистная графинюшка, одним ударом разбившая ее питерское безоблачное существование!

С тех пор как Зинаида прочитала о приезде виконтессы де Гранси в Москву, она окончательно лишилась сна. «Не меня ли она преследует?!» – явилась ей дикая, но вполне обоснованная мысль. Зинаида стала следить за особняком, который сняла виконтесса, пытаясь понять, куда та выезжает и выходит. Так она вчера вечером случайно встретила брата, которого считала давно умершим. Эта встреча взволновала ее сильнее, чем ожидала сводня. Никаких родственных чувств к Афанасию она не питала, как не питала никаких чувств ни к кому, кроме себя самой, и ни к чему, кроме денег. Ее мучило и жгло какое-то тяжелое чувство, в котором было много злобы и обиды.

«Явился, как с того света, и сразу попрекать…» – думала она, лежа на пышной купеческой постели, глядя на мигающий красный огонек лампадки, озарявший темноту спальни. В низком помещении, где никогда не отворялись форточки, крепко пахло деревянным маслом. За обоями шуршали тараканы. «Как только не назвал, какими именами не припечатал… А где он был, когда меня муженек покойный, проклятый изверг, мучил? Где был, когда за меня, девчонку, заступиться некому было? Одна, все одна, всю жизнь одна… Никто меня не жалел, и мне жалеть никого не приходится!» Воскресшая Елена вставала перед ее глазами: красивая, ничуть не подурневшая за годы, нарядная, с презрительным и гневным взглядом, которого раньше у нее не было… «Нет, она не оставит меня в покое, не простит того, что я унесла ее дочь! Ах, какая дура… будто тогда ей нужен был этот младенец! Куда бы она делась с ним, нищая, одинокая?! Да в первую же канаву и кинула бы, свиньям на съедение, если бы не я! Ей бы руки мне целовать да награду выдать, а она, мерзавка, мстить решила… Вот и в Москву следом за мной примчалась!»

Зинаиде представлялась ужасная картина: она, замужняя, уважаемая всеми дама, стоит в собственном магазине… Почему бы не на Мясницкой, ближе к Кузнецкому Мосту?! Ах, какой там есть один магазин на продажу… И вокруг – роскошные товары, шелка, кружева, чулки, перчатки… Почтительные, смазливые, на парижский манер завитые приказчики, которые готовы по ее приказу броситься в огонь и в воду. На улице – собственная коляска. Почему бы и нет? Если торговля пойдет хорошо, все удастся себе позволить. На деньги от продажи княгининой шкатулки можно завести отличное дело, да и мужа ей найдут, уж, наверное, не нищего. Тут община богатая. Итак, она, Зинаида, устроилась отлично, живет честно, благородно, шикарно, как дама… И вдруг дверь отворяется, и входит Елена! Она, снова она!

Выбравшись из томительно-жарких объятий перины, Зинаида встала с постели, босиком пересекла комнату и некоторое время стояла перед киотом, освещенным лампадой. Ее губы слегка шевелились, но женщина не молилась. Она беззвучно повторяла одно и то же: «Делать нечего, только убить ее. Только убить!»

В соседней комнате, в той, где прошлой ночью спал Афанасий, стоял диван, а над ним висел ковер, украшенный разнообразным оружием. Когда Зинаида поселилась в этом доме, ковер сразу привлек ее внимание, и она спросила хозяйку, кто собирал коллекцию. «Покойник-муж баловался, – словно смущаясь, ответила купчиха. – В гостях побывал где-то, вернулся домой – заведу себе кабинет, говорит. Конечно, заводи, разве мое дело прекословить? И завел себе кабинет этот… Что за заведение такое и к чему оно, если он тут никогда и не спал? Ну, дело не мое. А ковер этот вместе со всем, что на нем ни на есть, ему от должника, гвардейца отставного, достался в счет долга… Супруг гордился еще: «Марфа, говорит, он нам всего-то за бочку муки и две сахарные головы задолжал, а тут один пистолет французский рубликов двадцать серебром стоит! И совсем исправный, хоть сейчас стреляй! Каково!» А по мне, так отдавай мне мои двадцать рублей или обратно верни мою муку и сахар, и прими ты от меня эти ножи с пугачами, век бы не видеть их… В доме-то держать такое грех!»

Войдя в бывший кабинет купца, также темный и освещенный одной лампадкой, которые горели по всем комнатам дома, Зинаида прокралась к ковру, остановилась перед ним и сняла тот самый французский пистолет, который достался купцу от должника-гвардейца. Он показался ей неожиданно легким, приятным для ладони. В свете лампадки поблескивала золотая литера L на рукоятке.

* * *

Не всем сладко спалось в ту ночь и в гостевом флигеле в доме князя Белозерского по разным причинам. Глеб чувствовал себя измотанным, несмотря на то, что достижения последних дней вселяли в него оптимизм. Первый шприц с солевым раствором он ввел себе в вену.

Подождав около часа и не почувствовав ровным счетом никаких признаков дурноты и других неприятных ощущений, молодой доктор решил рискнуть и ввести сразу пять шприцев с раствором Борису, который, казалось, уже стоял на краю могилы и никак не приходил в сознание. В тот же день Глеб получил записку от Гильтебрандта, в которой тот сообщал, что попробовал ввести солевой раствор восьми пациентам. «Каждому мы сделали по десять вливаний, то есть ввели целый литр раствора.

К вечеру ни один больной не умер, все почувствовали улучшение». Это была победа! Глеб, не раздумывая, сделал еще пять вливаний Борису.

Вскоре после этого, когда Глеб был на дежурстве в больнице, его брат вдруг самостоятельно поднялся с постели и бодрым шагом направился к шкафу, где висела его верхняя одежда. Старый Архип, дремавший рядом в кресле, всплеснул руками: «Батюшки! Да неужто же это не сон?!» Борис между тем принялся одеваться. Слуга поспешил к нему. «Куда же вы изволите собираться, Борис Ильич?» – ласково спросил он. «В часть пора возвращаться», – отвечал тот, находясь в сомнамбулическом состоянии, тщетно пытаясь попасть рукой в рукав рубашки.

«В часть?! – удивился Архип. – Так ведь вы, князюшка, нынче больны, и вам полагается отпуск!» Он взял барина под локотки и повел обратно в постель. Борис покорился слуге, но, едва присев на кровати, вдруг встрепенулся, окончательно проснувшись.

Он тяжело дышал, на лбу выступила испарина. Упав на подушки, молодой офицер заговорил тихим, срывающимся голосом:

– Мне приснилось, представь, будто Глеб приехал из-за границы и ухаживает за мной.

– Не приснилось, князюшка! – радостно воскликнул Архип. – Ваш брат давно уже в Москве, спасает людей от холеры. Вот и вас вернул с того света!

– Меня лечил Глеб?! А отец знает, что брат нынче здесь? – насторожился Борис, помня о непримиримой вражде самых близких своих людей.

– Родитель ваш не признал в молодом докторе Глеба, – горько усмехнулся старик, – хотя брат ваш – вылитый папаша! Да ведь сами знаете, князь не особо разглядывает челядь и прочих людишек невысокого ранга. Они для него будто мураши. Копошатся, делают свое дело – ну и ладно!

– Я думаю, отец иначе отнесется к Глебу, когда узнает, что он спас меня от смерти! – убежденно воскликнул Борис.

В памяти Бориса часто всплывала одна и та же картина из детства: он с маленьким братцем, с маменькой и папенькой сидит за общим столом в их скромном доме в Тихих Заводях. Вокруг суетится нянька, наливает чай, ставит на стол блюдо с горячими пирожками. Родители говорят о театре, о мадемуазель Марс, а они с Глебом, обжигаясь, быстро набивают свои рты пирожками, да тут же их и выплевывают прямо на белоснежную скатерть. Уж больно горячо! Однако никто их не ругает. Нянька качает головой, маменька смеется: «Ах вы торопыги этакие!», папенька сперва хмурится, а потом не выдерживает и начинает издавать странные грудные звуки, означающие смех. И все бесконечно счастливы… Тогда отец был другим… Совсем другим!

– Поживем – увидим, – со вздохом произнес Архип, явно не разделяя воодушевления молодого барина.

Когда Борис уснул, из университетской лечебницы прибыл Глеб. Он провел полночи с Гильтебрандтом-младшим, как обычно, в спорах о методах лечения. Иван Федорович настаивал на том, чтобы из списка разведений Ганемана – Корсакова полностью исключить ртуть и белый мышьяк. «Поверь мне, – страстно доказывал он Глебу, – теперь, когда мы начали вводить больным солевой раствор, картина болезни становится совершенно иной. Достаточно применить Veratrum album в самом ее начале и кору хинного дерева в конце. В тяжелых случаях можно еще добавить сироп ипекакуаны. Но в применении ртути и белого мышьяка нет абсолютно никакой нужды. Они требовались для того, чтобы полностью обезвоженный, уже умирающий организм возбудился и стал сопротивляться болезни. Теперь эти яды нам могут принести один только вред. Улучшение состояния больного, – продолжал он, – начинается после первых же вливаний раствора и уже не переходит в более тяжелую стадию!» «Ты делаешь слишком поспешные выводы, – предостерег его Глеб, – те восемь студентов, что пошли на поправку, это молодые, здоровые парни. А вот какое воздействие окажет солевой раствор на людей старшего возраста, да если еще и с хроническими заболеваниями? Мы пока что этого не знаем!»

В конце концов оба пришли к выводу, что вливания необходимы, и никакого пагубного влияния на ход болезни они оказывать не должны. На прощание Глеб спросил: «Что слышно о докторе Штайнвальде? Он уже идет на поправку?» – «Вот ведь… – Гильтебрандт грубо выругался по-немецки, ударив себя кулаком по лбу, – совсем забыл о Густаве Карловиче! И от Гааза никаких вестей. Вчера днем послал ему записку о солевом растворе и до сих пор не получил ответа!» Они тревожно переглянулись. «Это странно, Иоганн, – прервал напряженную паузу Белозерский, – Федор Петрович так всегда отзывчив на хорошие новости…» – «И на плохие тоже, – добавил Гильтебрандт. – Если у тебя завтра будет время, забеги к нему, в Старо-Екатерининскую!» – попросил он. Глеб пообещал непременно навестить Гааза и подробно расспросить его о Густаве Карловиче.

Архип встретил его радостной новостью о Борисе. Молодой доктор, увидев, как крепко и безмятежно спит брат, впервые за последние дни улыбнулся. Потом, отпустив Архипа, с просьбой разбудить его через два часа (большего времени на сон в эти тревожные дни он себе не отводил), уснул на кушетке, стоявшей напротив кровати больного. Так впервые со времени их жизни в Тихих Заводях братья Белозерские спали вместе в одной комнате. Это было последнее, о чем думал Глеб, прежде чем провалиться в сон. «Тогда еще была жива маменька…»

В маленькой тесной комнатке, отведенной под детскую спальню, их кровати тоже стояли напротив друг друга, и еще там помещался сундук Евлампии. Нянька спала с ними в одной комнате, пела им на ночь колыбельные песни, рассказывала сказки. Каждый вечер перед сном приходила маменька, гладила детей по головке, целовала в щечку, говорила какие-то приятные слова, желала спокойной ночи. Они всегда ждали ее прихода и старались не уснуть раньше времени, а если даже и засыпали, то всегда чувствовали сквозь сон прикосновение нежных маменькиных губ…

…Глебу казалось, что он не спал вовсе и прошло не больше пяти минут, когда старый слуга прикоснулся к его плечу. Однако, посмотрев на часы, молодой врач оценил пунктуальность Архипа. Борис все еще безмятежно спал. Глеб торопливо сделал разведение из коры хинного дерева и наказал Архипу, чтобы тот дал его выпить Борису сразу по пробуждении.

– А еду убери с глаз долой, – строго погрозил пальцем доктор, – пусть пьет пока травяной чай…

– Как же так можно? – вознегодовал верный слуга. – Борис Ильич уже третьи сутки ничего не кушают!

– Не беда, с голоду не помрет, – успокоил старика Глеб, – если пойдет на поправку, то завтра начнем его понемногу кормить.

– А вы сами-то? – засуетился старик. – Чаю? Кренделька?

Глеб, даже не присаживаясь, взял у него стакан чая.

– Помнишь, у нас когда-то был кондитер Марчелло… Замечательные делал пирожные, – внезапно с грустью произнес доктор, надкусив крендель. – Я их вкус до сих пор помню.

– Да разве же вы их часто кушали? – возразил слуга. – Завсегда мне подкладывали, боялись отравы с ними глотнуть. А я по вашей милости от этих диковинных штук, что готовил наш «тальянец», растолстел, как боров!

– Прости, Архип! – Молодой человек накрыл ладонью руку старика, его глаза увлажнились. – Прислугу в нашем доме всегда держали за скот. Недешевый, необходимый, иногда любимый, но… скот. Такое отношение привил мне с детства князь… Не могу звать его отцом, раз уж он сам не признает во мне сына! Тогда я не понимал, что подвергаю опасности человеческую жизнь, во всем равноценную моей.

– Не вам бы, Глеб Ильич, просить у меня прощения, – отмахнулся старик. – На то мы и рабы вечные, чтобы за господина своего жизнь отдавать… Про равность нашу вы мне даже и не говорите! Я – старый, я все знаю! На земле люди равными никогда не бывают… Там! – Архип поднял узловатый дрожащий палец к потолку. – Там все равны будем, перед Ним.

…В Старо-Екатерининской больнице Глебу сказали, что Федор Петрович Гааз провел здесь всю ночь и только что отправился к утренней мессе в церковь Святого Людовика. Белозерский снова вскочил на извозчика и поехал к Святому Людовику.

Отпустив извозчика на Малой Лубянке, Глеб следил, как из церкви выходит народ. Московские поляки, французы, немцы, итальянцы не спешили покидать церковный двор, заполнив собой его небольшую территорию. Всюду звучала иностранная речь. Здесь мелькал свежий туалет молоденькой парижанки, неуклюже скроенный сюртук, вывезенный из Пруссии, польский кунтуш, отороченный соболиным мехом. Молодой доктор, пытавшийся в этой разношерстной толпе отыскать Гааза, вдруг заметил, как люди заволновались и пришли в движение, уступая кому-то дорогу. «Федору Петровичу?» – мелькнуло у него в голове. По его разумению, более важного человека во всей Москве сейчас не было. Но он ошибся: прихожане церкви Святого Людовика расступались перед одетой во все черное пожилой женщиной высокого роста, с вытянутым неподвижным лицом, желтым, словно вылитым из воска. Ей кланялись многие, она же никому не отвечала ни кивком, ни взглядом. Ее большие тусклые глаза навыкате смотрели прямо, словно созерцая что-то, видимое ей одной. На толпу дама вовсе не смотрела. За воротами церкви ее поджидала стайка нищих, наперегонки повалившихся перед ней на колени. Кто-то с криком: «Матушка, отмоли нас от хвори!» целовал подол платья, кто-то подвывал, тряся головой, кто-то часто крестился на нее, как на икону. Дама с тем же отсутствующим видом швырнула нищим горсть монет и, сопровождаемая слугой в ливрее, прошла к поджидавшей карете с гербами. Рядом с Глебом стояли двое немолодых французов весьма респектабельного вида. Они тоже провожали пожилую даму взглядами. Когда дверца кареты захлопнулась и кучер, дико гикнув, покатил прочь по Малой Лубянке, один из них благоговейно произнес: «Вдова губернатора. Почти уже святая!» Глеб догадался, что перед ним была не кто иная, как графиня Екатерина Петровна Ростопчина.

Обойдя весь небольшой церковный дворик, молодой доктор убедился, что среди прихожан Гааза нет. «Неужели он до сих пор в церкви? Как можно спокойно молиться, когда в городе творится такое?» Сам себя он называл «безбожником» и последний раз в храме был в детстве с Евлампией. Потом, живя в доме графа Обольянинова в Генуе, Глеб не сильно усердствовал в молитвах и церковь никогда не посещал. Граф, считая себя правоверным католиком, мальчика, крещенного в православной вере, ни к чему не принуждал и учителей Закона Божьего ему не нанимал. Шпиону нужен был ученый, разбирающийся в ядах, а не молитвенник и не богослов. По этой причине младший Белозерский был полностью невежествен как христианин.

Войдя в церковь, Глеб растерялся. Статуи святых, витражи на окнах, картины на библейские сюжеты, барельефы с изображениями крестного пути Христа – все это подавило его в первый миг. Входившие в церковь прихожане макали пальцы в чашу со святой водой и, преклонив перед алтарем колено, крестились. Молодой доктор подумал, что во время такой страшной эпидемии можно было бы и пренебречь какими-то правилами. Ведь холера морбус передается именно через воду! Макнул пальцы в общую чашу с водой – вот и смерть. «Надо бы подсказать Федору Петровичу, чтобы со святой водой покамест повременили», – подумал он и в тот же миг увидел Гааза. Знаменитый доктор стоял у статуи какого-то святого, положив руку на его гипсовую ступню и, по всей видимости, молился. На святом была коричневая францисканская ряса, в одной руке монах держал лилию, в другой – раскрытую книгу, на которой сидел младенец Иисус.

Наконец, Федор Петрович перекрестился, со скорбным видом обернулся и, заметив молодого доктора, удивленно поднял брови.

– Как хорошо, Глебушка, что ты здесь! – по обыкновению тепло, с улыбкой, произнес он. – Я вот молился святому Антонию Падуанскому, просил его за всех страждущих, чтобы он помог нам, умолил Господа Бога избавить нас от этой напасти…

– Я был у вас в больнице… – не найдясь что ответить Гаазу, взволнованно начал Глеб. – Мы с Иоганном давно не получали от вас вестей…

– Святой Антоний исцелял самых безнадежных больных своими молитвами, – словно не слыша Глеба, продолжал Федор Петрович, напоминая слегка помешанного человека, – он даже воскрешал мертвых детей. Нет ничего более страшного в этом мире, чем смерть ребенка…

Гааз неожиданно замолчал и, опустив голову, присел на скамью, словно ноги отказались его держать. Сегодня ночью в Старо-Екатерининской больнице умер от холеры мальчик двух лет от роду, и мать помешалась от горя. Глеб видел, как санитары запихивали несчастную в специальную карету с решетками, чтобы везти ее в Преображенскую лечебницу, к Саблеру. Женщина из последних сил вырывалась и умоляла отдать ей ребенка.

Белозерский сел рядом и, воспользовавшись паузой, осторожно спросил:

– Как себя чувствует доктор Штайнвальд?

– Густав Карлович умер четыре дня назад, – ровным голосом сообщил знаменитый доктор, – я не смог ему ничем помочь, он уже был при смерти. Вчера днем мы его здесь отпевали…

– Господи! – Глеб закрыл ладонями лицо.

– Поплачь, Глебушка! – ласково посоветовал Федор Петрович. – Церковь для этого самое подходящее место. Ведь в больнице нам никому нельзя показать своих слез.

– Густав Карлович был моим детским доктором, – убрав от лица ладони, сообщил Глеб. По его щекам катились слезы. – Он привел меня к Гильтебрандту. Если бы не Густав Карлович, я бы сейчас не сидел тут, рядом с вами, а гнил где-нибудь под забором.

– Во всем Божий промысел… – заключил Федор Петрович.

Уже во дворе они обсудили события последних дней и успешное лечение больных в Университетской лечебнице с помощью введения им в вену солевого раствора. Оказалось, что записка Гильтебрандта-младшего до Гааза не дошла и он был в полном неведении.

– Ваше с Иоганном открытие должно остановить эпидемию! Это прорыв, Глебушка! Новое слово в медицине! – ликовал знаменитый доктор. – Сегодня же начнем делать вливания в Старо-Екатерининской больнице. Я попрошу генерал-губернатора назавтра спешно созвать расширенный Комитет по холере, на котором Иоганн расскажет о новом методе лечения. И пусть только попробуют эти светила медицины что-нибудь нам возразить!

Федор Петрович был настроен решительно. Он не шел, а бежал к извозчику, так что Глеб едва за ним поспевал.

– Я с самого начала верил в вас, ребятушки! Ах, какие молодцы! – не переставал восторгаться Гааз. – Помнишь, я сказал, что не случайно совпал возраст: твой, Иоганна и того несчастного студента, ставшего первой жертвой заразы? Такие вещи не бывают случайными. Солевой раствор в вену! Гениально и просто! Это как раз то, чего всем нам так не хватало для борьбы с холерой!

Перед тем как сесть в карету, Федор Петрович порывисто обернулся к Белозерскому и сказал:

– Как я рад, что ты пришел за мной в церковь и сообщил эту новость, после того как я помолился Святому Антонию! Во всем Божий промысел. Не перестаю это повторять… – Он вдруг крепко обнял Глеба, похлопал его по спине и шепнул на ухо: – Хорошо, что ты есть на белом свете! Полюбил я тебя как сына!

Никто никогда не говорил ему таких слов. Глеб почувствовал, как к горлу подступает комок. Чтобы вновь не расплакаться, он ответил невпопад, не выказывая чувств:

– Приезжайте к нам в Университетскую, Федор Петрович. Мы с Иоганном всегда вам рады…

«Почему я не сказал, что люблю его как родного отца? – корил он потом себя всю дорогу. – Нет, не так! Родного отца я презираю и не считаю отцом. А Гааз для меня даже больше, чем отец. Почему я ничего этого ему не сказал? Трус! Малодушный трус!»

Вернувшись во флигель, где лежал больной брат, Глеб наконец застал его в полном сознании. Братья обнялись, но то был только первый порыв. Глеб тут же, смутившись, отстранился. Борис слабым голосом упрекал его за то, что он не навестил его в Петербурге, Глеб даже не пытался оправдаться. Им было неловко друг перед другом, они искали слов и не находили их. Архип, стоявший у притолоки и с умилением наблюдавший эту сцену, никакой натянутости не замечал и то и дело промокал глаза рукавом рубахи.

Глеб даже испытал облегчение, получив тревожную записку от Елены. Велев Борису немедленно принять лекарство и заснуть, он поспешил уехать. В сумерках он вернулся, неся на руках драгоценную для него больную… Майтрейи больна! Если она умрет, к чему будут все его дипломы, к чему уважение коллег, даже похвала самого доктора Гааза? Майтрейи больна, Майтрейи умирает! Он боролся за ее жизнь вот уже сутки и все еще не мог сказать, что добился вожделенной победы.

Вымотанный до предела, он забылся на час, упав на постель в комнате, которую теперь делил с братом, как в детстве. И спал так крепко, что не услышал, как с соседней кровати поднялась белая тень…

…Борис сел, чутко прислушиваясь к дыханию спящего брата и жалобному похрапыванию Архипа. Затем осторожно встал. Ноги едва удержали его, он был так слаб, что испытывал отвращение к самому себе. Но остаться в постели он не мог. Прислушавшись и не уловив во всем флигеле никаких иных звуков, кроме дыхания спящих людей, он принялся карабкаться по лестнице на второй этаж, в комнату Евлампии.

Майтрейи больна! Майтрейи умирает! Вчера вечером, проснувшись после отъезда брата уже в сумерках и не видя никого рядом с собой, он выглянул в окно и увидел там приближавшегося к флигелю Глеба, несущего на руках прекрасную индийскую принцессу, героиню его снов и грез, вдохновительницу его стихов. Это было похоже на сон, на один из тех снов, которые так часто снились ему в последнее время… Только в своих снах Борис сам нес на руках Майтрейи через какие-то дивные цветущие сады, и она, обвив его шею смуглыми руками, неотрывно смотрела ему в лицо огромными, бархатными черными глазами ручной лани. Теперь же в объятиях Глеба девушка казалась мертвой. Позже, по суете, поднявшейся в сенях, на лестнице, во втором этаже, Борис понял, что Майтрейи устраивают прямо над его головой. Она была больна, и что он мог сделать, чтобы ее спасти? Только взобраться до середины лестницы – на большее у него не достало сил, и, вцепившись ослабевшими руками в перила, напряженно вслушиваться в тишину наверху.

* * *

Князь Илья Романович в эту ночь не спал вовсе. Он вернулся поздно в наемной карете, проведя перед тем и день, и предшествующую ему ночь неведомо где. Неслыханное дело для человека, который в последнее время стараниями Изольды Тихоновны сделался положительным домоседом, «домашней птицей», как шутил Летуновский. Никаких объяснений он никому по приезде не дал, как не сказал никому при отъезде, куда уезжает. Изольда, изумленная этой отлучкой, подбежала было к нему, чтобы по старой памяти отчитать, но князь взглянул на нее таким страшным взглядом, что женщина в смятении отступила. Войдя к себе в кабинет, князь кликнул Иллариона. Дворецкий бросился на зов, надеясь донести, наконец, на самоуправство Архипа. Уже сутки во флигеле находились незваные гости, уже сутки он пытался проникнуть туда, чтобы что-то разузнать, но каждый раз натыкался на своего врага, который многозначительно показывал бывшему разбойнику внушительный кулак. Илларион отступал, надеясь, что месть свершится и без драки. «А вот как вкатят тебе плетей, старая шкура, – мечтал он, сидя в комнате своей возлюбленной и попивая чай с наливкой, – так небо с овчинку покажется!»

Но князь не захотел и слушать доноса.

– Что?! – рявкнул он, не дав Иллариону сказать и нескольких слов. – Что?! Чепуха все! Борис жив?

– Живы, да только там, во флигеле…

– Что во флигеле?! – внезапно разъярился князь, хотя его любимец не сказал ровным счетом ничего крамольного. – Что ты пристаешь ко мне с пустяками?! Пошел вон отсюда!

– Да как бы вы сами после на меня не серчали, что я умолчал…

Это было последнее, что выслушал князь. Схватив сапог, который коленопреклоненный Илларион только что стянул с его ноги, он с силой швырнул его дворецкому в лицо:

– Пошел, говорю! Болтаешь много, когда не спрашивают!

Красный от гнева и стыда, взъерошенный Илларион выкатился в коридор, где его поджидала Изольда. Жеманно и насмешливо улыбаясь, играя ямочками на щеках, экономка негромко промолвила:

– А говоришь, давно служишь! Кто же под горячую руку барину суется? Хотела бы я только знать, что случилось?

А случилось страшное. Князь проигрался в пух и прах. Старая страсть, от которой он было совсем отстал, вновь предъявила права на его сердце и, казалось, на саму кровь, кипевшую при одном виде игорного стола и колоды карт. Визит Савельева, его расспросы об убийстве Гольца воскресили былые тревоги. После ухода статского советника Белозерский метался по кабинету, словно раненый зверь, ища убежища и не находя его. Взглянув в зеркало, он себя не узнал, так далеко были его мысли, и едва не вскрикнул. В такие минуты князь жалел о том, что совершенно равнодушен к вину, в котором можно утопить страхи и печали. Внезапно дикая, шальная мысль осенила его. Он кликнул Иллариона, но дворецкий куда-то отлучился. Изольда не показывалась. Князь не помнил, кто подал ему одеваться. Карету он закладывать не велел и уехал в наемной. Белозерский никогда не ездил играть в карете со своими гербами на дверцах – то была последняя дань уважения своему роду, которую он мог отдать.

Игорный угар длился ровно сутки. Когда вновь смерклось и князь взглянул в окно, он не сразу понял, сколько времени миновало. Он вспомнил о больном сыне, который, возможно, умер в его отсутствие, но страшная мысль прошла по краю сознания словно призрак, избегающий яркого света. Банкомет – длинный, тощий, почти бесплотный человек с тихим, шелестящим голосом и острым взглядом собрал со стола расписки Ильи Романовича. На зеленом сукне, исчерченном мелом, осталось лишь несколько смятых карт, пятна разлитого вина, капли воска, упавшие с оплывших свечей. Все было кончено.

– Обчистили, обобрали как мальчишку… – помертвевшими губами шептал князь, стоя у камина и глядясь в висевшее над ним зеркало. Его воспаленные глаза были страшны, они налились кровью. Он все еще был в одном сапоге – другой так и валялся на том месте, где стоял на коленях Илларион. Князь взялся за сонетку, чтобы позвонить и вновь позвать дворецкого, но передумал. Его ужасала необходимость отвечать на вопросы, которые рано или поздно воспоследуют.

– И что я скажу Изольде? – спросил он свое бледное отражение. – Если бы она дала денег отыграться, тогда можно бы снова поехать и… Но она не даст!

Он слишком хорошо знал свою экономку и сожительницу, своего «цербера», приставленного Летуновским к последним крохам родового состояния Белозерских. Князь мог бы просто рассчитать ее, тем более что былая привязанность давно остыла, и далее лично распоряжаться оставшимся капиталом… Но он больше не верил в свою звезду. В грандиозности его проигрыша было нечто роковое.

– Неужели придется продать за проигрыш библиотеку? – спросил он свое отражение. – Что же останется мне? Что я оставлю Борису?

Нежно любя сына, князь тем не менее редко думал о его будущем материальном благополучии. Он был не из тех отцов, которые откладывают каждую лишнюю копейку, чтобы сберечь для наследника рубль. Жизнь Ильи Романовича была истинной жизнью игрока, игрушкой Фортуны. Он разорялся, богател вновь, получив нежданно-негаданно наследство или попросту отняв чужое имущество, как произошло с Еленой Мещерской… И вновь разорялся, чтобы разбогатеть, как теперь, когда выяснилась истинная стоимость библиотеки, которой доселе интересовались только пауки, мыши да ненавистный, давно исчезнувший Глеб, которого Белозерский вынужден был называть сыном. И теперь вновь пришло разорение, только спасения было ждать неоткуда.

– Я погиб! – сообщил своему отражению Илья Романович, и как был, полураздетый, в одном сапоге, упал на диван, надеясь найти забвение во сне. Но сон к нему не шел. Не тревожили его и слуги – в доме стояла тишина, необычайная даже для такого позднего часа. Лишь однажды где-то очень далеко, в глубине дома, послышался приглушенный расстоянием женский смех и тут же смолк, словно задушенный поцелуем. Илья Романович тщетно прислушивался – все было тихо.

– Воры! – сказал он тишине и темноте, обступавшим его скорбное ложе. – Развратники! Всех разгоню и продам!

* * *

Наступившее утро, первое утро октября, было еще ужаснее. Только теперь, промучившись без сна на диване, истомившись в измятой одежде, терзаемый чувством более тяжким, чем похмелье, – чувством вины, князь понял, в какую пропасть рухнул, разом погребя на ее дне все надежды и будущее своего сына.

– Боже… – простонал он, сжимая впалые виски, покрытые липким потом. – Отчего же я не удержался?! Где была эта тварь, Изольда?! Она здесь затем, чтобы охранять меня от игры!

Он дернул сонетку с такой яростью, что чуть не оборвал ее. Спустя минуту явился Илларион, угрюмый, державшийся настороженно, как побитая собака.

– Куда все делись? – отрывисто спросил князь. – Почему в доме так тихо? Что Борис?

– Благополучно, – ответил Илларион, глядя куда-то в угол. – А все прочие… Где им и полагается быть, на своих местах. Уж я смотрю за ними!

– Ты смотришь, пес? Уж я знаю, куда ты смотришь! – многозначительно, с угрозой произнес Илья Романович. Он ничего конкретного в виду не имел и, в общем, не был в претензии на своего дворецкого, тем более что тот служил пока вовсе без жалования. Просто он любил таким образом припугнуть слуг, намекая на известные ему одному факты, так как изначально каждого человека считал вором и мошенником.

Илларион изменился в лице:

– Я, кажется…

– То-то, что кажется! – оборвал его Илья Романович, позволяя между делом одевать себя в свежее платье, принесенное дворецким. – Говори, что сказать хотел? По роже вижу, что-то есть!

– Есть, ой, есть, ваше сиятельство! – прошептал Илларион, сверкнув черными разбойничьими глазами. – Во флигеле вот уже вторую ночь гости… И никак их не выжить!

– Гости?! – Илья Романович изумленно отнял от лица полотенце, которым утирался после умывания. – Кто таковы? Сумасшедшие, что ли? Ведь там холера!

– Да одна гостья-то и сама холерная больная… – загадочно произнес Илларион.

Князь смотрел на него, онемев, а Илларион, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжал:

– Больную девицу зовут Маргарита Назэр, она воспитанница виконтессы Элен де Гранси… А Элен де Гранси… – Он сделал паузу, подготовляя удар. – Это Елена Мещерская, ваша племянница!

– Ты… пьян? – только и сумел вымолвить Белозерский.

– Ничуть! – дерзко отчеканил Илларион. – А привел их сюда Архип без моего ведома, старый хрыч себя барином возомнил, давно плетей не получал!

Князь молчал с минуту. Его изжелта-бледное лицо передергивали многочисленные мелкие судороги.

– Откуда она взялась? – выговорил он наконец. – Нет ли тут ошибки? В самом деле она?

– Никакой ошибки не может быть, ваша светлость! Из самого Парижа приехала, об этом и в газетах есть! И она сейчас богата, очень богата. Очень… Сверх всякой меры!

Илларион даже зажмурился, показывая, как высока эта мера.

– Зачем же она… Сюда, ко мне? – Ошарашенный новостью, Илья Романович производил впечатление человека, перенесшего легкую контузию. Его пошатывало от волнения, взгляд блуждал, ни на чем не останавливаясь.

– Я так полагаю, ваша светлость, что племянница захотела вас по-родственному навестить! – уже совсем фамильярным, издевательским тоном предположил Илларион, видя, в каком жалком состоянии находится князь. – Как же она о вас-то забудет, ваша светлость? Ведь она вам, можно сказать, всем своим богатством обязана… Если бы вы ее тогда не выгнали, откуда бы оно взялось?

И снова повисла пауза, долгая, мучительная для князя, сладостная для дворецкого, который понимал, что доставил своему покровителю самую дурную весть, какую только можно было вообразить.

– Поди прочь, – произнес, наконец, князь и тут же, опомнившись, добавил: – Нет, постой! Скажи, что – ты видел ее? Говорил с ней?

– Да уж если бы я до нее добрался, то, наверное, выгнал бы из флигеля, не посмотрел бы ни на ее деньги, ни на титул! – пожал плечами Илларион. – Вам ведь служу, кто она для меня? Только решил сперва доложить…

– Ты правильно поступил, голубчик!

Внезапно переменившийся тон князя заставил Иллариона изумленно раскрыть глаза. Илья Романович говорил мягко, в голосе его звучала признательность:

– Ты поступил осмотрительно и не поставил меня в неловкое положение перед родственницей! – продолжал между тем князь, с беспокойством оглядывая свои манжеты и поправляя в них криво сидевшие коралловые запонки, исполненные в виде тузов червей. – Не сомневайся, я тебя за это награжу! Поди, поди, голубчик, прикажи, чтобы мне принесли чаю…

Илларион, молча дивясь и предчувствуя какую-то хитрую интригу со стороны своего хозяина, вышел. Оставшись наедине со своим отражением в зеркале, Белозерский торжествующе хлопнул в ладоши. Ему ответило звонкое эхо, отразившееся от расписанного купидонами потолка.

* * *

Напившись чаю, нарядившись с помощью молча недоумевавшего Иллариона в свежую визитку, Белозерский отправился во флигель. Прежде всего, он вошел в комнату к сыну.

Князь, совсем позабывший о Борисе в прошлые сутки, был рад уже тому, что найдет его живым. Но он никак не ожидал увидеть его сидящим за столом, с пером в руке, среди листов скомканной и исписанной бумаги. Архип, оправлявший постель, обернулся на скрип открывшейся двери и с трудом выпрямился:

– А вот и батюшка!

Борис при виде отца вскочил со стула, и, скомкав очередной листок бумаги, бросил его в угол. Он все утро писал письмо к Майтрейи, и каждый новый вариант казался ему хуже предыдущего.

– Мы хотели устроить вам сюрприз, – сообщил он отцу, – нынче я должен был в мундире на коне проехаться под вашими окнами, чтобы вы были совершенно покойны насчет моего состояния. Еще ночью я чувствовал слабость, но проснулся совсем здоровым!

– Считай, что сюрприз удался, – растроганно произнес князь и крепко обнял сына. – Я ведь уже не надеялся застать тебя живым, мой мальчик! Ты бредил и не приходил в сознание. Что же случилось? Чудо? Ведь от этой заразы люди дохнут как мухи!

– Чудо, отец… – Борис сделал паузу, многозначительно переглянувшись с Архипом. – Но у этого чуда есть имя… Если бы не доктор…

– Этот юнец? – пожал плечами Илья Романович. – Что ж, я верю только своим глазам, а они сообщают мне, что ты теперь здоров. Так что поверю я и в вашего чудо-доктора, хотя, по правде говоря, он совсем не вызвал у меня доверия. Лицо у него такое… – Князь прищелкнул пальцами, подыскивая определение. – Не располагающее к себе, странное какое-то. И видно, что чрезвычайно высокого о себе мнения! Впрочем, раз он вылечил тебя, мой дорогой мальчик, какое мне дело до его лица!

– Если бы не этот доктор, вы сейчас заказывали бы мне гроб! – пылко заметил Борис. – Его искусство достойно восхищения!

– Да я и восхищен, положим, но где же он сам? – усмехнулся князь. – Надо его вознаградить.

– Вызван к другому больному, батюшка, – вставил словечко старик, с трепетом слушавший беседу отца и сына. – Тут… Недалече!

– Отец, я должен вам начистоту признаться, – решившись, произнес Борис, – что доктор, спасший мне жизнь, не кто иной, как ваш сын Глеб, мой родной брат. Это перст судьбы, иначе не скажешь… Никто другой не смог бы меня вылечить!

Во время непродолжительной паузы на лице Ильи Романовича не отразилось ровным счетом ничего. Только от старого слуги не укрылось, что правое веко барина нервно задрожало.

– Вот, значит, как? – Князь взял со стола чашку с горячим чаем, предназначавшуюся Борису, громко отхлебнул из нее и произнес с нескрываемым презрением: – Значит, в нашем роду появился доктор Белозерский… Теперь у нас в гербе будут клистирная трубка и микстура!

– По-моему, это похвально, отец, когда дворянин имеет какое-то дельное занятие, – не уступал Борис. – Не всем же быть офицерами или помещиками.

– Ну да, ну да… – иронически закивал Илья Романович. – Все в духе новейшего времени, по моде… Тем более у него все равно нет ни гроша.

– Он зарабатывает деньги собственным трудом, – вспыхнул Борис, – и это не может не вызывать уважения!

– За твое лечение он, очевидно, тоже возьмет деньги, – с ухмылкой предположил князь. – Любопытно услышать, сколько он потребует!

Архип перекрестился. Борис, видя, что его аргументы не действуют на отца, замолчал. На бледном лице князя играли молнии. Новость о возвращении Глеба почти затмила радость от выздоровления любимого сына. Впрочем, Глеба Илья Романович вовсе не считал сыном и все эти годы просто старался не думать о нем. И вот ненавистный отпрыск, заполучивший его фамилию лишь в результате обмана, вернулся, спас жизнь Борису, и князь не мог его вышвырнуть из дома… Теперь он был ему обязан.

– Глеб сейчас, вероятно, наверху? – внезапно сменив тон с издевательского на серьезный, спросил князь. – У больной девицы Маргариты Назэр?

Борис, которого осведомленность отца застигла врасплох, утвердительно кивнул. Илья Романович резко развернулся и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

– Погодите, отец! – воскликнул Борис, покачнувшись от неожиданно охватившей его слабости. – Я должен кое-что вам сказать… Я хочу признаться, что…

– Ну, так говори! – остановился князь. – Видно, сегодня мне весь день придется выслушивать признания!

– Там… в той комнате… эта девушка очень больна сейчас… ее никак нельзя беспокоить! – запинаясь, выпалил драгунский офицер, и лицо его залилось стыдливым румянцем, как в детстве. – И она мне безмерно, бесконечно дорога! Не тревожьте ее, заклинаю вас памятью покойной матери!

Князь помедлил минуту, что-то обдумывая, разглядывая носки своих сафьяновых сапог, затем поднял глаза, принявшие загадочное выражение… Его бледные губы вздрогнули. Это должно было означать улыбку.

– Мальчик мой! – с глубоким чувством произнес он. – Как ты мог подумать, что я иду туда затем, чтобы кого-то обеспокоить? Я лишь хочу приветствовать наших дорогих гостей…

Когда под его торопливыми шагами заскрипели ступени ведущей наверх лестницы, потрясенный Архип перекрестился вторично.

* * *

То утро было для Майтрейи тяжелым. Глеб, еще не дождавшись рассвета, пришел наверх и неотлучно оставался рядом. Лечение ядами возымело действие – жар у принцессы спал. Но при этом ее какое-то время сильно лихорадило, а потом она вдруг замерла, не подавая признаков жизни. Доктор исколол ей обе руки, едва отыскивая вену, вливая раствор, который должен был вернуть Майтрейи в этот мир. Однако она как будто пребывала в глубоком обмороке. Это страшно беспокоило Елену, да и Глеб признавал состояние девушки крайне тяжелым. Его пугало то обстоятельство, что пульс время от времени исчезал, не прощупывался вовсе, словно сердце дало сбой. Между тем он влил ей уже более литра раствора.

– Придется прибегнуть к самым отчаянным мерам, – сказал он виконтессе и добавил странную для себя фразу: – Видит Бог, я этого не хотел.

Он закрыл глаза и на миг представил доктора Гааза, молящегося у статуи святого Антония Падуанского. Потом послал Мари-Терез в аптеку за ртутью и белым мышьяком, а кузине посоветовал молиться, если она еще помнит, как это делают.

Елена встала на колени перед иконами, оставленными здесь когда-то Евлампией, оглянулась на постель больной раз, другой… Перекрестилась и начала шептать молитву.

Когда князь Илья Романович осторожно открыл дверь, виконтесса все еще молилась, а доктор вводил принцессе в вену очередной шприц с раствором. Они его не видели.

– Так быстро обернулась, Мари-Терез? – спросил по-французски Глеб, не поворачивая головы. – Неужели в аптеке все закончилось?

Князь несколько растерялся и не знал, что на это ответить. Возникла пауза. Елена обернулась и при виде своего заклятого врага вздрогнула и тотчас поднялась с колен. Но Белозерский против всяких ожиданий даже не смотрел в ее сторону: его взор был обращен к сыну, который также оглянулся и замер, узнав отца, которого не видел семнадцать лет. Теперь, когда они оказались лицом к лицу и взрослый сын смотрел в глаза своему былому мучителю, убийце своей матери, их сходство поразило Елену. То было одно лицо, с породистыми крупными чертами, со странным жестким выражением серых глаз, одна и та же брезгливая, упрямая складка губ… У нее невольно сжалось сердце – Глеб явился мстить своему двойнику!

Борис, с помощью поддерживавшего его Архипа добравшийся до дверей, жестом отчаяния извинился перед Глебом за вторжение.

Пауза все затягивалась, и первым нарушил ее доктор.

– Извините, князь, что не могу в данную минуту встать и поприветствовать вас, – с подчеркнутой вежливостью, граничащей с издевкой, начал он, – как это принято в обществе. Я занят, как видите, вливанием солевого раствора в вену больной, умирающей от холеры. Вливание это необходимо производить как можно медленнее, дабы не поднять артериальное давление.

– Благодаря этим вливаниям, отец, Глеб и вернул меня к жизни, – робко вставил Борис, дрожавший всем телом не столько от слабости, сколько от страха перед скандалом, который мог сейчас разразиться у постели обожаемой им девушки. Не сумев остановить отца, он уже мысленно видел себя виновником ее смерти.

Но того, что последовало, не ожидал никто.

– Глебушка, сынок… – громкий, истеричный, какой-то механический шепот, сорвавшийся с губ Ильи Романовича, лишил всех присутствовавших дара речи и движения. Глеб смертельно побледнел. – Если бы ты знал, сколько я думал о тебе все эти годы! Прости дурного отца, лишившего тебя дома и детства! Прости, если можешь простить! Бог велел прощать врагов… Отец простил блудного сына, ты же помилуй блудного отца!

И он предпринял довольно заметную попытку преклонить колени перед Глебом, чем придал бы всей сцене некоторое сходство со знаменитым полотном Рембрандта, если бы сын прервал производимую им процедуру и согласился его обнять. Впрочем, колени Белозерского так и не были окончательно преклонены, он выпрямился, и все остались на своих местах.

– Я был подлецом! Чудовищем! – Теперь князь заговорил в голос. – Я желал твоей смерти! За это я буду гореть в аду!

В этот миг он взглянул, наконец, на Елену, желая проверить произведенный эффект, и наткнулся на ледяной взгляд, от которого его передернуло. «Дурно сыгранный спектакль!» – читалось в ее глазах.

– Я не знаю, что вам отвечать… – произнес, наконец, Глеб. Он закончил процедуру и, опустив глаза, чтобы не видеть отца, с мольбой протянувшего к нему руки, положил опустевший шприц на полотенце. – Все это уже ни к чему…

– Отец, милый отец, я до сих пор так мало вас знал! – Борис, растроганный порывом князя, принял все за чистую монету. – Это… Прекрасно! Я мечтал об этом дне так долго! Глеб, обними же отца!

Он делал брату красноречивые знаки, но тот не двигался с места и хранил молчание. Архип тихонько молился. На губах Елены показалась улыбка, от которой князю сделалось дурно. Так мог улыбаться призрак, подошедший ночью к изголовью своего убийцы.

Князь предпринял последнюю попытку.

– Прости меня, Глеб! – хрипло добавил Илья Романович, берясь за сердце. – Ведь я уж не молод… Никому не признавался, но теперь скажу… С недавних пор ни одной ночи у меня нет спокойной, такие страшные боли вот здесь… – Он передвинул руку выше, заметив испытующий взгляд молодого доктора. – И еще здесь… Жизнь моя была нелегка! Прости меня и позволь старику умереть с разбитым, но спокойным сердцем…

Борис, изнемогая от тревоги, вопросительно смотрел на брата. Глеб, избегая его взгляда, молчал. Виконтесса продолжала улыбаться. В воздухе повисло что-то тяжелое, давящее, близился взрыв, словно в заминированной горной породе огонь почти дошел до конца фитиля… И вдруг будто из-под земли раздался тихий, журчащий голос:

– Глеб Ильич… Глеб Ильич… Простите вашего папеньку…

Все взоры устремились к умирающей принцессе, о которой на время забыли. Майтрейи лежала с полуоткрытыми глазами.

– Господи, неужели спасена?! – воскликнула Елена, бросившись к воспитаннице. Схватив ее руки, она жарко их расцеловала. Девушка попыталась ей улыбнуться.

Илья Романович, не ждавший уже избавления, также осмелился приблизиться к постели. Почтительно поклонившись и утирая самые настоящие слезы, выступившие на его глазах от пережитого волнения, он с трепетом произнес:

– Сударыня, не знаю, чем я более счастливо потрясен: вашим ли исцелением или милостью, которую вы мне оказали, посетив мой скромный дом…

При последних словах он с тревогой взглянул на Елену, но, видя, что та не собирается в данный момент обвинять его в присвоении родового дома Мещерских, радостно продолжал:

– Для такого несчастного старого грешника, как я, нет большего блаженства, чем оказать гостеприимство ангелу… Настоящему ангелу, сударыня, который одним словом примирил все сердца, уничтожил вражду и дал мне, сударыня, робкую надежду, что я не умру все-таки без прощения моего милого младшего сына…

Елена взглянула на него в упор, но, не желая тревожить Майтрейи в минуту кризиса, когда жизнь девушки еще висела на волоске, промолчала.

– Молю вас, милый ангел, мадемуазель Назэр, – голос князя зазвучал так нежно, что по лицу виконтессы пробежала судорога отвращения. – Не откажите мне в милости: оставайтесь в моем доме гостьей не только вплоть до вашего полного выздоровления, но и впредь… Сколько вам и вашим друзьям заблагорассудится! Нет, не гостьей, но полной хозяйкой этого дома!

И, произнеся последние слова, раздраженно обернулся к двери:

– Борис, поди же сюда! Приветствуй нашу прелестную гостью! Проси и ты, проси же!

Глеб, немедленно уяснивший себе тайный смысл этого монолога, задохнулся от ярости и, ничего не сказав, выбежал из комнаты, так что Архип, стоявший в дверях, едва успел отскочить. Брат, с которым он разминулся, взглянул на него с изумлением. Во дворе доктор налетел на Мари-Терез, спешившую из аптеки. Она выронила пакеты с лекарствами и вскричала по-французски:

– Доктор, куда же вы?! Я все купила, с таким трудом нашла, и что мне с этим делать?

– Выбрось все, к чертовой матери! – ответил он, не оборачиваясь. – Ничего больше не нужно, все счастливы и здоровы!

…Знакомый с детства яблоневый сад, куда он забрался, встретил его крепкими сладкими запахами опадавших листьев и гниющих на земле паданцев. Яблоки в этом году по случаю холеры никто и не думал обирать. Глеб спустился к Яузе. Там, на берегу, по сию пору красовалась ажурная беседка Мещерских, уже полусгнившая. Глеб поднялся по рассевшимся ступенькам, упал на скамью и, сжав горевшие виски ладонями, дал волю яростным слезам. «Я спас их друг для друга! Их спас, а себя погубил! Борис – красавец, офицер, поэт, ничем не запятнал своего титула… Она… Она… Никогда я не видел такого лица, лица золотой Лакшми, и никогда я его больше не увижу! Конечно, она предпочтет его! И потом, кто я такой теперь? Разве я мог бы предложить ей свою руку?! Но если бы… – Глебу в голову приходили страшные мысли, которые он пытался оттолкнуть. – Если бы Борис умер, тогда у меня была бы еще надежда…»

Он плакал мучительно и страшно, как плачет скупой на слезы человек, утративший единственную зыбкую надежду на будущее счастье, и первое утро октября медленно разгоралось над притихшей Москвой, корчившейся в судорогах эпидемии.

Глава третья

Доктор Гааз молится снова. – Как во время эпидемии женятся. – Как во время эпидемии взыскивают долги. – Воронья охота императора

За первые две недели бушевавшей в городе холеры Москву покинули более шестидесяти тысяч ее жителей, примерно пятая часть населения. Впрочем, в газетах, дабы избежать паники, писалось всего лишь о десятке смертей от неизвестной болезни. Сообщалось, что доктора доискиваются происхождения «сей язвы», словно повозки с трупами, колесившие по всему городу, были миражом. Впрочем, москвичи еще с двенадцатого года, со времен афишек Ростопчина, перестали доверять лживой прессе и, как тогда, бежали, не веря никому.

Только первого октября было официально объявлено, что в Москве холера и город на время мора будет закрыт для въезда и выезда «для охранения от заразы прочих губерний и Петербурга». Однако в тот же день последовало «обвещение» от полиции, что желающие все-таки выехать из Москвы должны заранее присылать свои экипажи для окуривания хлором. На заставах теперь выстраивались очереди из карет. Доктора внимательно осматривали выезжающих, и любой мало-мальский симптом болезни, будь то лихорадка, жар, испарина на лбу, вызывал подозрение, и человек уже не мог покинуть город.

Император каждый день посещал какую-нибудь лечебницу, разговаривал с докторами, подбадривал больных, желая им скорейшего выздоровления. Посетив Старо-Екатерининскую больницу, был немало удивлен количеством ванн, как на каком-нибудь курорте в Европе. Даже теперь, когда Федор Петрович Гааз получил из рук своих молодых коллег, пожалуй, самое эффективное средство против смертности при холере, он все равно не отказался от травяных ванн.

– Больной через ванны скорее восстанавливает силы, отнятые у него болезнью, – пояснял он государю.

Точно так же и смоленский доктор Хлебников в Мещанской больнице, оповещенный Гаазом и вовсю начавший применять вливания посредством шприцев, не отказался от обертываний в простыни, пропитанные уксусом, и накладывания распаренной соломы.

– Шприцев у нас еще не так уж много, ваше величество, – отчитывался смолянин перед императором, – да и каждому надо ввести не менее десяти штук, а уксуса и соломы предостаточно.

Доктор Михаил Антонович Маркус, главный врач Голицынской больницы, ярый противник гомеопатии и «прочего мракобесия», продолжал лечение магнезиями. Сульфат магния (иначе «английская соль») применялся в основном при запорах и головокружениях. При холере магнезии были малоэффективны, хоть и задерживали на какое-то время в организме воду. У Гааза Маркус позаимствовал купание больных в травяных ваннах. Процент смертности у него был выше, чем у других, и губернатор Голицын пригрозил знаменитому доктору, что лишит его места. Но даже тогда Михаил Антонович не отдал распоряжения закупать в аптеках гомеопатические средства. Торжество науки над мракобесием для него было превыше всего. Шприцы с солевым раствором помогли Маркусу сохранить место так же, как многим в эти дни сохраняли жизни. Записку о новом способе лечения он получил от Гильтебрандта-старшего, и, доверяя его авторитету, в тот же день начал делать больным вливания. Впрочем, магнезии так и не отменил.

– Сульфат магния позволяет замедлить быстротечный исход болезни, задерживая в организме больного воду, – внушал Михаил Антонович императору, – у меня не было ни одного случая, чтобы пациент умирал в течение двух – четырех часов, как это не раз происходило у других докторов…

Так или иначе, в борьбе с эпидемией наступил переломный момент, несмотря на то, что смертность была еще очень высока.

Пятого октября государь хотел, наконец, посетить Университетскую лечебницу, тем более что губернатор московский называл Гильтебрандта-младшего и его заместителя будущими светилами российской медицины. Однако случилось то, чего больше всего опасались доктора и свита императора. За обедом в Архиерейском доме Николай почувствовал сильное головокружение и тошноту, на лице его выступила испарина. Он вынужден был выйти из-за стола и в сопровождении Арендта направиться в туалетную комнату. Доктор через минуту вернулся и от имени государя приказал не останавливать обед. Однако к кушаньям никто уже не прикасался, все сидели молча. Губернатор, князь Голицын, подозвав к себе слугу, приказал ему срочно ехать в Старо-Екатерининскую больницу за Гаазом: «Привези его, голубчик, из-под земли достань! Скажи, пусть не мешкает, государь занемог»… Еще через несколько минут Николай сам появился в дверях. Императора трясла лихорадка, его всегда бледное лицо античной статуи приобрело мертвенно-серый оттенок.

– Господа, прошу прощения за столь внезапное мое отбытие, – произнес он обычным, ровным голосом. – Призываю вас не поддаваться панике и продолжать обед…

Когда за государем закрылись двери, первым из-за стола поднялся Бенкендорф.

– Прошу прощения, господа, – также извинился перед присутствующими шеф жандармов и, ничего не объясняя, вышел вслед за императором.

Дальше последовала цепная реакция: один за другим вельможи вставали из-за стола, извинялись и выходили прочь, так что, в конце концов, в зале остался один только князь Голицын, но и он не прикоснулся больше к еде. Дмитрий Владимирович дожидался приезда доктора, к которому относился с особым доверием и, как многие москвичи, считал его самым авторитетным врачом в старой столице. К сожалению, ни император, ни Бенкендорф не разделяли его мнения. Член Московского тюремного комитета, главный врач московских тюрем, Федор Петрович Гааз часто досаждал государю и шефу жандармов своими записками, в которых говорилось о бесчеловечном содержании заключенных и ссыльных. Он добивался отмены кандалов для стариков и детей, позорного выбривания половины головы для женщин. В Москве при поддержке губернатора ему уже удалось упразднить так называемый железный прут, к которому приковывали до двенадцати арестантов, что превращало их существование в кошмар. Федор Петрович даже некоторым образом покушался на крепостное право. Его возмущало то обстоятельство, что помещик может без суда и следствия отправить крестьянина на каторгу, пользуясь правом феодала.

Доктор Гааз служил России верой и правдой. Еще в молодости, путешествуя по Кавказу, он открыл минеральные источники в Железноводске и Ессентуках. Во время Отечественной войны двенадцатого года снискал себе славу одного из самых искуснейших хирургов в Русской армии, отбивая у смерти безнадежных, тяжелораненых солдат и офицеров. С тринадцатого года практикуя в московских лечебницах, Федор Петрович все свои сбережения истратил на лекарства для бедняков. Москва его полюбила всем сердцем, в народе его стали звать не иначе как «святым доктором». И все же, несмотря на это, и Николай, и Бенкендорф вряд ли бы серьезно отнеслись к претензиям доктора Гааза, если бы не было столь горячей поддержки всех его начинаний со стороны губернатора Голицына. Князь Дмитрий Владимирович, пользуясь особым расположением государя, всячески проталкивал при дворе гуманитарные идеи Гааза. Николай время от времени возмущался и начинал журить губернатора: «Ну, какая тебе, в самом деле, нужда, Митя, до всех этих воров, убийц, мародеров? Они заслужили подобное отношение, ведь мы их в Сибирь, на каторгу отправляем, а не на воды в Карлсбад. И довольно уже носиться с этим Гаазом!» Государь в таких вопросах был тверд и неприступен, как скала. Однако со временем добрейшему московскому губернатору и «святому доктору» удастся переубедить императора, и многие гуманитарные идеи Гааза воплотятся в жизнь.

Федор Петрович не заставил себя долго ждать. У него был очень встревоженный вид, когда он вошел в опустевшую залу, где за накрытым столом в одиночестве сидел князь Голицын.

– У государя обнаружились первые симптомы? – едва поприветствовав генерал-губернатора, спросил он.

– Весьма похоже, – ответил Дмитрий Владимирович, – но вам на этот счет лучше осведомиться у Арендта.

Он провел главного врача московских тюрем в комнату, где придворные лейб-медики совещались с шефом жандармов. При виде Федора Петровича и Арендт, и Енохин, насторожившись, замолчали. Несмотря на то, что они прекрасно знали Гааза по двенадцатому году, сейчас между ними была непреодолимая пропасть. Они денно и нощно заботились о здоровье государя, а Федор Петрович лечил преступников.

– Господа, – обратился к присутствующим князь Голицын, – думаю, вам не помешает консультация доктора, который уже три недели борется с холерой в Москве и у которого на счету первый излечившийся от сей язвы.

Лейб-медики молчали. В самоуверенном взгляде Николая Федоровича Арендта ясно читалось: «Мы и сами прекрасно управимся, без каторжных докторов». Енохин же, напротив, старался не смотреть в лицо Гаазу, чтобы скрыть свой страх и растерянность. Неожиданно вмешался Бенкендорф.

– Благодарю вас, князь, – обратился он прежде всего к Голицыну, – безусловно, нам сейчас пригодится такой опытный врач, как Федор Петрович.

Арендт, перейдя на немецкий, в трех словах описал симптомы болезни государя и сделал заключение:

– Я до конца не уверен, господа, что это холера морбус. Вполне могло быть отравление пищей или нервное переутомление последних дней. Его Величество во время пребывания в Москве спит по два-три часа в сутки. Я назначил ему, как обычно, раствор магнезии…

– Однако если это все-таки холера морбус, дорогой мой Николас, – Гааз сразу же вступил в спор с придворным лейб-медиком, но, как всегда, в очень мягкой форме, – то магнезия не произведет должного эффекта, а зараза эта слишком быстротечна, чтобы мы могли терять время. Дорога каждая минута. Поэтому необходимо начать с Veratrum album…

– Вы в своем уме, Гааз?! – вспылил Арендт. – Предлагаете дать императору яд? И с каких это пор вы сделались гомеопатом?

– Опыт показал, что именно от этого яда, разведенного в незначительной дозе, при первых симптомах болезни мы получаем самый положительный эффект, – настаивал на своем Федор Петрович. – Не стоит, дорогой мой Николас, пренебрегать лекарством, которое спасает людей, даже если оно нам кажется шарлатанским.

– Могу вас заверить, господа, в полной безопасности этого средства, – вмешался в разговор врачей губернатор Голицын. – Я сам каждое утро принимаю его в предупредительных целях и, как видите, до сих пор здоров и весьма бодр.

– Нет, увольте! – после небольшой паузы решительно произнес Николай Федорович. – Я не могу дать императору яд…

Будучи еще главным врачом артиллерийского госпиталя в Санкт-Петербурге, Николай Федорович Арендт провел более восьмисот труднейших операций с ничтожным количеством летальных исходов и был признан всем мировым медицинским сообществом выдающимся хирургом своего времени. Кроме того, во время войны двенадцатого года он одним из первых в Русской армии начал применять антисептическое лечение. Лейб-медиком Его Императорского Величества Арендт стал совсем недавно, в апреле тысяча восемьсот двадцать девятого года, после того, как быстро вылечил государя от затянувшейся инфлюэнции, которую уже начали называть новым модным словечком «грипп», в то время как другие доктора оказались бессильны. Вступив в новую должность, Николай Федорович почти полностью отказался от хирургической практики. На протяжении полутора лет он постоянно был при императоре, следовал за ним во всех путешествиях. И вот теперь, перед лицом страшной неизвестной болезни, он, врач с мировым именем, должен был идти на поводу у шарлатана Ганемана, к которому всегда относился с презрением?

Тем временем Федор Петрович открыл свой саквояж и достал оттуда порошок с белой чемерицей.

– Даже не могу поверить, Фридрих, что вы мне это предлагаете! – взволнованно воскликнул Арендт.

Установилась довольно неприятная, напряженная пауза. Гааз так и держал в руке пакетик с порошком, не решаясь протянуть его Николаю Федоровичу, потому что тот демонстративно скрестил руки на груди.

И опять пришел на помощь шеф жандармов, обратившись к личному доктору государя спокойным, ровным голосом:

– Хорошо, если вы не хотите рисковать, тогда поручите это дело мне.

– То есть? – не понял Арендт.

– Очень просто, – улыбнулся Бенкендорф, – Федор Петрович составит лекарство, а я подам его государю-императору, предварительно растолковав ему о полезности сего порошка.

– Яда, вы хотели сказать, – поправил его Николай Федорович.

– Не беспокойтесь на сей счет, – убрав с лица улыбку, строго заявил начальник Третьего отделения, – я ничего не скрываю от моего государя.

Гааз попросил стакан кипяченой воды и, комментируя каждое свое действие, сделал разведение.

Александр Христофорович неспроста взял ответственность на себя. В мае двадцать восьмого года в Молдавском княжестве, под Браиловом, императора свалила с ног жесточайшая горячка, и Николай тогда соглашался принимать снадобья только из рук своего «милого друга», как он иногда в шутку называл шефа жандармов. Больше император никому не доверял. Он знал прекрасно, что Бенкендорф будет следить за каждым движением врачей и требовать от них досконального отчета о составленных лекарствах. Так случилось и на этот раз. Начальник Третьего отделения взял из рук доктора Гааза стакан с разведением и направился в кабинет императора, который одновременно служил и спальней. Николай предпочитал спать на походной раскладной кровати и всегда брал ее с собой в путешествия.

– Что это, Алекс? – слабым голосом спросил государь, едва приподняв тяжелые веки и сосредоточив взгляд на стакане в руке Бенкендорфа.

– Яд, Ваше Величество, – с усмешкой произнес «милый друг», ставя стакан с чуть мутноватой жидкостью на маленький прикроватный столик.

Бледные, потрескавшиеся губы Николая расплылись в улыбке.

– Я ценю твой юмор, Алекс, однако мне сегодня не до шуток…

– А я и не думал шутить, – признался начальник Третьего отделения. – В этом стакане разведена белая чемерица – яд, который в небольших пропорциях может служить лекарством и даже, как утверждает Гааз, противоядием.

– Снова Гааз! – раздраженно воскликнул Николай. – В Москве шагу ступить нельзя, чтобы не услышать это имя.

– Потому что губернатор Голицын во всем ему потакает и тем самым славу Гааза множит. Впрочем, я тебе уже об этом докладывал. – Бенкендорф по обыкновению перешел с императором на «ты», оставшись с ним наедине. – Вот и сегодня Дмитрий Владимирович привез к нам Гааза, и тот дал для тебя этот яд как самое верное предупредительное средство от холеры. Сам Голицын принимает его каждое утро, оттого здоров и весел…

Других аргументов не потребовалось.

– Ну, если Митя каждое утро заправляется ядом, – со смешком перебил шефа жандармов император, – то и мы не побрезгуем. – Он приподнялся, взял со столика стакан с разведением и залпом выпил. – Передай Мите, что я жду его к ужину, на чай.

– Ты уверен, что сможешь сидеть за столом? – осторожно спросил Бенкендорф.

– Мне некогда разлеживаться, Алекс, – стиснув зубы, борясь с лихорадкой, произнес государь. – Сегодня я должен сидеть за столом, а завтра – в седле…

Дальнейшая беседа касалась насущных политических дел и вскоре была прервана Арендтом и Енохиным, которые пригласили императора принять травяную ванну. Доктора хотели, чтобы слуги несли Николая на руках, но он наотрез отказался, посчитав подобную заботу слишком унизительной для себя. «Я не падишах, дойду пешком! Ноги, слава Богу, пока еще не отнялись!» Даже Бенкендорфу он запретил поддерживать себя под локоть.

И ванна, и лекарство благоприятно подействовали на государя: лихорадка исчезла, рвота прекратилась. Он сам попросил Арендта через некоторое время по возможности все это повторить.

К ужину Николай потребовал крепкого чая. Как он и обещал Бенкендорфу, целый час просидел за столом, беседуя с губернатором Голицыным. Обсуждали все насущные московские дела. За неделю пребывания в городе император открыл еще несколько больниц и два приюта для сирот, потерявших во время эпидемии родителей.

– Много ли поступило детей за эти дни? – интересовался он.

– Около двух сотен, – отвечал князь, – и они еще продолжают поступать.

– Направь туда толкового доктора, чтобы, не дай бог, там не распространилась зараза, – наказывал государь. – И возьми под свою ответственность питание детей, чтобы наши ушлые купчишки не вздумали поставить в приюты яблоки с арбузами и прочие фрукты, так сказать, «гостинцы для сирот». Надо туда подобрать неподкупных людей, которые смогут устоять от купеческой мзды.

– Студентов из университета попрошу, – решил Дмитрий Владимирович, – этих ничем не проймешь! Представь себе, взяли под свою опеку всю хозяйственную часть московских лечебниц и не дают ни чиновникам, ни купцам нажиться на холере. Визг стоит, не приведи Господи!

Губернатор говорил о студентах восхищенно и вновь упомянул о совсем еще юных университетских врачах, бросивших вызов страшной болезни, достойно с нею справляясь. Николай при этом, казалось, думал о чем-то своем. Когда Дмитрий Владимирович закончил хвалебную речь студенчеству, государь с горечью и одновременно с иронией произнес:

– Весьма радостно узнать, Митя, что на просторах нашей необъятной Отчизны есть хотя бы небольшая общность людей, не берущих взятки, их пока еще не коснулась сия моровая язва…

Князю нечего было ответить императору. Сам он слыл бессребреником, и даже собственные деньги часто жертвовал на нужды города, но среди чиновников мздоимство процветало с незапамятных времен, и никто не умел побороть эту стоглавую гидру.

Федор Петрович Гааз, до позднего вечера пребывавший в комнатах докторов и ни разу не показывавшийся на глаза императору, негласно руководил всем процессом его лечения: сделал еще одно разведение, приготовил еще одну ванну и, перед тем как покинуть Архиерейский дом, посоветовал Арендту:

– Если ночь пройдет спокойно, утром повторите Veratrum album и травяную ванну, а вечером дайте государю настой из коры хинного дерева. – И, перекрестившись, со вздохом заключил: – Дай бог, чтобы все обошлось начальной стадией болезни!

– Извините, Фридрих, за то, что был с вами резок, – пожал ему на прощание руку Николай Федорович.

– Ничего страшного, дорогой мой Николас, – дружески похлопал его по плечу Гааз, – ведь это наша с вами работа. Результатом медицинских споров часто бывают спасенные жизни людей. Как видите, коллега, и метод Ганемана на что-то сгодился. Нельзя ничего отрицать окончательно и навсегда, потому что на все воля Божья…

Арендт готов был пуститься с ним в длинный научный спор, но Федора Петровича ждала губернаторская карета, и князь Дмитрий Владимирович, несмотря на поздний час, торопился в наместнический дом, чтобы отдать еще кое-какие поручения своим подчиненным.

Уже сидя в карете, Голицын сообщил доктору:

– Император сильно обеспокоен состоянием сиротских приютов, которые он открыл в Москве. Просит направить туда толкового врача и обеспечить его всем необходимым. Что скажете, Федор Петрович? У вас есть какая-нибудь кандидатура?

– Глеб Ильич Белозерский, – не задумываясь, ответил Гааз и тут же добавил: – Только Иоганн его без боя не отдаст.

– Думаете, справится? – засомневался генерал-губернатор. – Ведь опыта у него маловато.

– Опыт – дело наживное, а вот такого ума и таланта, как у Глеба, не наживешь. Это свыше дается. – Федор Петрович ткнул указательным пальцем вверх. – Отправьте его к сиротам, ваше превосходительство, мой вам совет…

Доктор попросил высадить его на Малой Лубянке, напротив церкви Святого Людовика. Ворота были заперты, но он стучался до тех пор, пока сонный служка не вышел ему навстречу. Узнав знаменитого доктора, он без возражений отпер для него церковь.

Пустая, темная, она казалась покинутой навсегда. Лишь огонек лампады, мигавший и трепетавший вдали, у дароносицы перед алтарем, подавал признаки жизни. Статуи, казалось, провожали удивленными взглядами ночных посетителей. Шаги Гааза и сопровождавшего его отчаянно зевавшего служки будили под сводами эхо. Служка помог Гаазу зажечь и поставить свечу перед статуей Антония Падуанского, еще раз зевнул, перекрестился и, по просьбе доктора, ушел. Гааз опустился на колени.

Он молился за императора.

Неизвестно каким чудом на следующее утро император оказался совершенно здоров. То ли в самом деле помогли молитвы и лечение Гааза, то ли прав был Арендт и государь просто-напросто переутомился, или могучая сила воли Николая Павловича одолела страшную болезнь… Но, встав с постели, он по обыкновению сделал зарядку с карабином, а явившемуся к завтраку Бенкендорфу заявил:

– По городу поползли слухи о моей болезни. Я желаю их развеять и проехать верхом по главным улицам.

– Арендт будет против, – попытался отговорить императора от опрометчивого поступка шеф жандармов.

– Вздор! Я прекрасно себя чувствую, – бодрился Николай.

– А если, не дай бог, у тебя закружится голова? Ведь ты еще довольно слаб! – выдвинул новый аргумент Александр Христофорович. – Ну как свалишься с коня при всем честном народе? Вот паника-то поднимется… Не приведи Господь!

Государь на минуту задумался, взвешивая все за и против, и, наконец, переменил решение:

– Хорошо, Алекс, я поеду в открытой коляске… с Митей. Генерал-губернатор должен будет поддерживать дух москвичей после того, как мы покинем город. А вы с Адлербергом следуйте за нами верхом…

Во время прогулки князь Голицын настоятельно просил императора покинуть холерный город.

– Перелом в ходе эпидемии, слава Богу, наступил, – отчитывался Дмитрий Владимирович, – число жертв с каждым днем сокращается. Вы, Ваше Величество, помогли Москве воспрянуть духом, выстоять в самые страшные для нее дни. Москвичи будут вам бесконечно за это благодарны. Однако оставаться долее в городе, подвергая свою жизнь опасности, было бы весьма опрометчиво с вашей стороны…

После прогулки Николай распорядился послать гонца в Тверь с приказом приготовить к его приезду дворец покойной сестры, великой княгини Екатерины Павловны. Именно в Твери решено было устроить карантин для всей императорской свиты перед возвращением в столицу.

* * *

Войдя в кабинет Евгения, Вилим остановился у притолоки и кашлянул, желая привлечь к себе внимание. Шувалов обернулся не сразу. Он сидел за рабочим столом и что-то писал. Наконец, положив перо на испачканное чернилами зеленое сукно, Евгений обернулся.

– Тебя не дозовешься, – сказал он сумрачно, впрочем, без гнева. Вид у него был подавленный и усталый, глаза погасли. За две с лишним недели, проведенные в московском особняке, он заметно постарел. – Где ты бегаешь, позволь узнать?

– Госпожа графиня меня отсылали с поручением, – вновь откашлявшись, сообщил Вилим.

– Матушка? – безучастно проговорил Евгений. Он смотрел мимо своего верного слуги, куда-то в стену. – Она, конечно, здесь полная хозяйка, да и в деревне тоже… Я ничего этого не приобретал своим трудом и не имею права распоряжаться ее имуществом. Но хотелось бы, чтобы она хоть моего камердинера мне оставила! Тебя нет ни утром, ни вечером, из-за каждого пустяка приходится ждать по часу!

Последние слова он произнес довольно желчным тоном. Вилим приблизился с видом самым загадочным и многозначительным.

– Так ведь, господин граф, ваша матушка и посылает меня с поручениями, которые касаются вас! Мало ли в доме слуг? А довериться она могла только мне!

– Да ты, плут, один стоишь всех слуг на свете! – заметил Шувалов, отворачиваясь и вновь берясь за перо. – Что за поручения такие? Верно уж, секрет?

– Ах, какой секрет, господин граф! – радостно подтвердил Вилим. – Никак не могу сказать, не велено, слово давал госпоже графине!

– Да я ничего и не выпытываю…

Евгений медлил над исписанным листом, скользя по нему взглядом, словно не узнавая собственного почерка. Внезапно одним гневным движением пальцев он смял бумагу в комок и швырнул в угол. Вилим проводил полет бумажного комка взглядом пса, которому бросили мячик, но остался на месте.

– Куда хотя бы ходишь, скажи? – осведомился Шувалов, беря из стопки чистый лист. – Или это тоже страшная тайна?

Фигаро на миг задумался. Затем на его губах появилась плутовская тонкая улыбка.

– Об этом госпожа графиня со мной не говорила… – протянул он. – Наверное, могу вам сказать… Тут, недалеко, к отцу Кириллу хожу. Да вы помните его!

– К священнику?! – откинувшись на спинку кресла, Шувалов изумленно поднял брови. – Так-так… Богомольцем ты вряд ли заделался, да и ходишь по матушкиным поручениям, которые касаются меня… И это страшная тайна… Все ясно! Матушка вновь хлопочет о моей женитьбе?

Вилим ничего не ответил, лишь прикрыл рыжие ресницы, что могло означать и «да», и «нет».

– Надо с ней поговорить! – уже всерьез осердясь, Шувалов поднялся из-за стола. – Эти ее затеи с женитьбой могут обернуться крупным скандалом! Да и… Поздно мне о женитьбе думать.

Его взгляд невольно скользнул в угол, туда, где лежал комок смятой бумаги. Вилим, от чьего внимания ничто не укрывалось, глянул туда же.

– Матушка ждут вас чай пить, – почему-то шепотом сообщил он.

– Сейчас иду… – Евгений отвечал механически, все еще глядя на смятый лист, словно с чем-то навсегда прощаясь. В его взгляде застыла тоска, в углах рта пролегли морщины, старившие его лет на десять. – Знаешь, Вилимка, в последнее время я что-то завидую людям, которые пьют до забвения всех чувств. Они хоть на время могут забыть свое горе… И то зло, которое причинили близким…

– Упаси вас Боже от этого, барин! – очень серьезно ответил камердинер и перекрестился.

Стоило хозяину ступить за порог кабинета, Вилим метнулся в угол, и, подхватив с ковра комок бумаги, сунул его в карман ливреи.

Графиня ждала сына в столовой, сидя за самоваром и без всякой нужды поправляя стоявшие перед ней вазочки с печеньями и вареньем. Она заметно нервничала и отчего-то была наряжена: на седых волосах красовалась кружевная наколка, которой Евгений не видел много лет, у ворота обычного черного платья, в котором ходила Прасковья Игнатьевна, сверкала давно не вынимавшаяся из шкатулки фамильная брошь. Но Шувалов, садясь за стол напротив матери и здороваясь с ней, ничего не заметил.

После обычных приветствий и расспросов о здоровье наступила тишина, нарушаемая лишь легким посвистом маленького серебряного самовара. Темнело, и на обоих концах длинного стола горели свечи в больших парадных канделябрах, вынутых сегодня из кладовой и начищенных до блеска. Шувалов, равнодушный ко всем проявлениям комфорта, не замечал и этого новшества. За окнами столовой чуть шелестели старые липы разросшегося сада. У дверей, скрестив на груди руки, стоял верный Вилим, с которым графиня то и дело обменивалась вопросительными взглядами. Другой прислуги не было видно и слышно, большой дом словно вымер.

Наконец Прасковья Игнатьевна решилась. Подавая Евгению вновь налитую чашку чая, она проговорила, поправляя брошь у ворота:

– Друг мой, не находишь ли ты, что этот стол уж слишком велик для нас двоих? Взгляни… – Она обвела его взглядом из конца в конец, от канделябра до канделябра. – Здесь мы прежде, когда твой отец был жив, давали званые обеды, гости у нас бывали… Пусть и не часто, а все же… А теперь сидим мы с тобой вдвоем, словно на кладбище, на могиле.

– Стол, маменька, можно и переменить на меньший, – рассеянно отвечал Евгений. – Жизнь переменить труднее. Кто я теперь? Ссыльный. Мне и так-то полагается в деревне сидеть, а не в Москве. Какие уж тут гости, помилуйте… Да и холера.

Вновь наступило молчание. Слышалось лишь тонкое позванивание ложечки о стенки чашки – Евгений помешивал чай. Он смотрел на скатерть, словно видел на ней не вышитые гладью узоры, а нечто иное, видимое лишь ему одному, и, по всей вероятности, очень печальное. Углы его рта опустились вниз. Вилим у двери кашлянул довольно громко и внушительно. Прасковья Игнатьевна не выдержала и вновь обратилась к сыну:

– Не могу я на тебя смотреть! Сам на себя не похож! Что ты от меня скрываешь? Что случилось? Ты и в деревне-то весельчаком не был, а как вернулся из Питера, стал сам не свой!

– Скрывать мне нечего, маменька, – пожал плечами Евгений. – А если я невесел, так это касается лишь меня одного. И что я хотел вам сказать, маменька… Оставьте лучше всякие планы насчет моей женитьбы! Нечего затевать то, что обречено на неудачу.

– Отчего на неудачу? – тревожно спросила графиня.

– Какой я жених? Кто за меня пойдет? – Евгений криво улыбнулся. – А если бы и увлеклась мной случайно какая-нибудь девушка, неопытная, юная, горячая…

– Да, если бы увлеклась?! – эхом вторила Прасковья Игнатьевна.

– Я должен был бы остановить ее первый порыв, чтобы не сломать ей жизнь! – решительно закончил Евгений.

Вилим укоризненно покачал головой. Прасковья Игнатьевна всплеснула руками:

– Да отчего же непременно сломать?! Разве ты урод какой-нибудь, старик, изверг или тиран?! Или, боже упаси, пьяница распутный? Разве тебя уж и полюбить нельзя?

Евгений горько улыбнулся, глядя на мать:

– Нет, маменька, нет. Всяк сверчок знай свой шесток. Молодость, здоровье, удача – все в прошлом. Теперь я нелюдим, бирюк-помещик, да еще в ссылке. Вот снимут карантины, сразу же отправлюсь в деревню, и тогда уж до конца своих дней оттуда не выеду. Будем с Кашевиным водку пить да зайцев гонять. Виноват я перед ним, кстати. Второй месяц он без документов сидит из-за меня. Паспорт-то у него Вилим отнял, у пьяного, чтобы мне в Питер под чужим именем ехать, а все ваши затеи с женитьбой, маменька!

Прасковья Игнатьевна отмахнулась:

– Посидит и еще без паспорта, ничего с ним не случится! А ты тоже нашел занятие, водку пить! Что бы отец-покойник на это сказал? Ну, сынок, порадовал! Нет, ты, друг мой, послушай матери: тебе непременно надо жениться! Иначе пропадешь, я уже по глазам вижу – пропадешь!

Евгений не отвечал, и вновь воцарилась тишина. За окном поднимался ветер. Затрещала свеча, пламя удлинилось и стало коптить. Вилим подошел и щипцами снял нагар. Он посмотрел на графиню и беззвучно пошевелил губами, словно напоминая ей заученный урок. Та, вздохнув, продолжала:

– Вот уж третью неделю, с тех пор, как мы в Москве, ты все сидишь у себя целыми днями, все пишешь, пишешь… А к столу являешься мрачнее тучи. Можно спросить, к кому ты пишешь?

– Ни к кому я не пишу, маменька, – Евгений отодвинул опустевшую чашку. – Так, составляю прожект.

– Какой, зачем? – испуганно осведомилась графиня.

– Прожект об устройстве России.

Прасковья Игнатьевна встала и медленно перекрестилась. Вилим у двери закрыл ладонями лицо.

– Сынок, зачем же этот прожект? – дрожащим голосом проговорила мать. – Ведь все давным-давно устроено! Или ты забыл, как ни за что ни про что в Петропавловской крепости сидел? Как тебя вызволяла я оттуда? Каким чудом ты спасся? Ведь и так ты ссыльный, надо Бога благодарить, что в родную деревню сослали! К чему же тебе еще Сибирь?!

Евгений также встал. Мать и сын стояли друг против друга, разделенные столом.

– Я много думал, мама, когда сидел в крепости, и в деревне тоже думал, – глухо ответил Евгений. – Да, тогда я пострадал напрасно, меня оговорил Рыкалов. Хотелось бы мне с ним посчитаться за ваши слезы, за вашу седину! Но те, кого повесили, кого сослали в Сибирь, те пострадали за святое дело, за дело освобождения России, и я…

– Не смей! – вскричала графиня и, внезапно пошатнувшись, вцепилась в край стола. – Не смей!

Вилим подскочил к ней первым и поднял оседавшую на пол хозяйку. Евгений подоспел к матери на миг позже, и она отвела его протянутую руку.

– Бог с вами, сударь, – торопливо заговорил Вилим, – что же вы маменьку так пугаете? На ней ведь лица нет! Или мало мы по вашей милости мук приняли, пока вы в крепости сидели? Маменька вам, может быть, радостную новость сообщить хотели, а вы ей такие слова…

Евгений, встав перед матерью на колени, осыпал ее руку поцелуями. Графиня безмолвно плакала, уронив седую голову на плечо верного слуги. Пламя всех свечей, горевших в подсвечниках на обоих концах стола, внезапно вытянулось в сторону слегка приоткрывшейся двери.

– Кто там стоит? – прищурился Евгений.

– Никого нет, барин, сквозняк! – передав графиню в объятия сына, Вилим устремился к двери и пропал в коридоре. Евгению явственно послышался раздавшийся там шепот.

– Простите меня, маменька, – он вновь поднес к губам руку матери. – Я плохой сын, но постараюсь вас ничем не огорчить. Что – прожект? Он никуда не пойдет, да и не допишу я его никогда. Я, видно, так уж устроен, что ничего не могу довести до конца и не могу никому принести счастья. Буду жить в деревне тихо, смирно.

– И зайцев гонять с Арсением Петровичем, знаю, – графиня слегка отстранила сына и вытерла слезы. Глядя в лицо Евгению, она внезапно улыбнулась. – И за что тебя, в самом деле, только любят?

– Кто любит, маменька? – встрепенулся Евгений.

Прасковья Игнатьевна, не ответив, поправляла сбившуюся кружевную наколку. Только теперь сын обратил внимание на необычную нарядность ее будничного туалета. Все бросилось ему в глаза: и брошь, и начищенные парадные подсвечники.

– Мы ждем гостей? – спросил он.

– К ужину, быть может, – отводя глаза, сказала графиня. – Оденься, не в халате же принимать.

– И кто будет? Не отец ли Кирилл?

Графиня, сощурившись, пытливо посмотрела в лицо сыну и громко, повелительно крикнула:

– Вилимка!

Вилим, как по волшебству, вынырнул из-за двери.

– Что же ты все разболтал, негодник?! – гневно обратилась к нему графиня.

Камердинер сложил руки в молитвенном жесте:

– Да как бы я посмел, ваша светлость?! Только и обмолвился, что про отца Кирилла, а про все остальное – ни-ни!

– Доверяй тебе после этого! – не унималась Прасковья Игнатьевна. – Поди с глаз моих! Готовь барину парадный сюртук!

Вилим, не слишком огорченный отповедью, повернулся на одном каблуке и скрылся. Евгений, наблюдавший за ними, внезапно расхохотался. Впрочем, смех был непродолжительным и невеселым, в нем слышалась горечь.

– Чувствую, маменька, вы нынче вечером задумали меня женить прямо здесь, в столовой! – сказал он, успокоившись. – Вы не запамятуйте только, что по паспорту я теперь Арсений Петрович Кашевин, а я сам по закону в Москве находиться и, следовательно, венчаться не имею права. Вот сюрприз-то будет нашему соседу!

Вилим, вошедший в кабинет Шувалова с парадным сюртуком, вычищенным и распяленным на его расставленных руках, опять застал барина за письменным столом. Евгений посыпал песком исписанный лист, чтобы скорее просохли чернила. Отряхнув песок, он сложил бумагу вчетверо, положил в конверт и, запечатав сургучом, надписал адрес. Встав, он поднял брови, обнаружив в комнате ожидавшего камердинера.

– Ты зачем? Я тебя еще не звал, только собирался. Вот, возьми письмо. Завтра с первой утренней почтой отправишь в Петербург. Почта ведь еще ходит?

– Ходит, почему бы ей не ходить? – фамильярно отозвался Вилим, пристраивая сюртук на спинке стула и беря письмо. – Только, говорят, долго письма идут из-за карантинов.

– Теперь все равно. – Шувалов обеими руками взъерошил волосы, словно пытался выбросить из головы докучливые мысли. – Это зачем сюртук? А, гости к ужину. Ну что ж, не будем огорчать маменьку, наденем сюртук. А когда, как ты думаешь, можно ждать ответа? – спросил он, кивая на письмо.

– Кто же его теперь знает? – философски заметил Вилим, мельком глядя на адрес и тонко улыбаясь. – Сейчас такое время, что знаешь одно – ничего наверняка нельзя знать.

– Ишь, какой Сократ выискался, – Шувалов переменил рубашку на свежую и быстро оделся без помощи Вилима, как одевался всегда. – Пожалуй, тоже еще прожекты составлять начнешь?

Вилим, деликатно проходясь щеткой по плечам и спине барина, снимая с сюртука последние пылинки, вздохнул:

– Это не наше дело. А вы, сударь, послушали бы маменьку, оставили бы этот прожект! Один раз пострадали, так неужели не хватит? Зачем Россию устраивать? Она сама, с Божьей помощью, устроится!

Евгений изумленно оглянулся на него:

– Нет, ты и впрямь стал очень дерзок! Не устраивать, говоришь? А если я тебя прикажу выпороть? Или продам? Понравится тебе это?

Вилим явственно ухмылялся.

– Вы этого сделать не можете! – с независимым видом заявил он.

Евгений схватился за голову:

– Иди прочь, слышишь! Дай мне одному побыть! Нет, стой!

Камердинер замер на пороге.

– Письмо непременно отправь с первой утренней почтой, не забудь!

– Да я, может, и к вечерней успею! – заявил Вилим. – Сейчас слетаю мигом – одна нога здесь, другая там!

И исчез с обычной для него молниеносной быстротой.

…Евгений угадал – к ужину в гости явился отец Кирилл, приходской священник, в церковь которого ходила Прасковья Игнатьевна. Слишком рьяной богомолкой она никогда не считалась, но со священником была неизменно в добрых отношениях и благотворила приходским беднякам. Евгений подошел под благословение и поцеловал руку батюшке, внутренне недоумевая, к чему было надевать парадный сюртук? Отец Кирилл считался в доме своим человеком.

Сели ужинать втроем. Отец Кирилл говорил с Прасковьей Игнатьевной о погоде, о холере, о докторе Гаазе, который у всей Москвы был на устах, о приезде государя. И вновь о погоде, о холере, о хозяйственных делах. Евгений готовился вот-вот услышать что-нибудь о сватовстве, но на эту тему не было и намека. Он молча недоумевал. «К чему тогда эта таинственность, эти секреты? Что мог разболтать Вилим, какую радостную весть, по его словам, могла сообщить мне мать?»

Вилим в столовой не показывался, вероятно, еще не вернувшись с почты. Евгений, сидевший спиной к двери, оглядывался каждый раз, когда появлялся лакей с очередным блюдом, ожидая увидеть своего камердинера. Оглядываться, впрочем, приходилось нечасто: ужин был самый простой, блюд немного. Прасковья Игнатьевна, следившая за беспокойными движениями сына, внезапно произнесла:

– Да, Евгений, что я хотела тебе сообщить. С утренней почтой мне доставили письмо из Петербурга от твоего кузена, князя Головина.

Евгений, поперхнувшись, закрыл рот салфеткой и долго не мог отдышаться. Целый вихрь смятенных мыслей взметнулся у него в голове. Скандал… Погубленная репутация девушки… Ад, в который превратится ее жизнь в родительском доме… Лицо Татьяны стояло перед ним, ее глаза о чем-то с укором вопрошали. И сквозь это лицо он видел лицо шестнадцатилетней Елены, его первой невесты, отвергнутой им, и черты этих лиц совпадали почти с совершенной точностью.

– Что же пишет Поль? – спросил Шувалов, откашлявшись и утерев губы. Он пытался сохранять спокойствие и залпом выпил два стакана воды подряд.

– Ну, пишет он кратко, – графиня загадочно смотрела на сына. – Противу обыкновения. Дела их домашние не слишком хороши. Княгиня, кажется, никогда уже не оправится от душевной болезни, которой внезапно сделалась подвержена. Что касается их дочери…

Прасковья Игнатьевна сделала паузу. Евгений также молчал. Отец Кирилл порывался было что-то сказать, но каждый раз останавливался, встречая предупреждающий взгляд хозяйки.

Все разом вздрогнули, когда хлопнула дверь столовой. Евгений обернулся – сзади стоял сияющий Вилим. В руке у него было письмо.

– Не успел отправить? – Евгений протянул к нему руку. – И к лучшему. Дай сюда, я передумал. Напишу потом…

Вот уже третью неделю своего московского заточения он писал к Татьяне несколько писем в день, но не отправил еще ни одного. Вилим, которого он с удивлением обнаружил в московском особняке по приезде, сообщил ему, что доставил Татьяну и Бетти в Петербург, затем, как барин и приказывал, попытался вернуться в деревню, но чуть не попал в карантин и потому свернул в Москву. Хотя подобная скорость передвижения и показалась Евгению чрезмерной, но, зная резвость своего Фигаро, он не слишком удивлялся. Только это он и знал о Татьяне – что она в Петербурге, в родительском доме. С одной стороны, Евгения это успокаивало. С другой – девушка не написала ему еще ни разу. «Хотя она ведь пишет в деревню!» – утешал себя Евгений. В последнем письме он решительно настаивал на том, чтобы разорвать их самовольную помолвку. «Правда, моя жертва невелика: я прошу о том, что произойдет и само собой. Любовь молодой девушки не может ждать шесть лет…»

– Письмо я успел отправить по назначению, – не без гордости сообщил Вилим. – А это – ответ!

– Что ты мелешь? – Евгений медленно поднялся из-за стола. – Да ты не пьян ли?!

Дрожащими руками он вырвал у сияющего Вилима конверт, распечатал его… На обнаруженном листке почтовой бумаги с гербом Шуваловых, с его собственным гербом, значилась только одна строка, написанная знакомым почерком: «Я никогда от вас не откажусь!»

– Это мистификация? – растерянно спросил Евгений, обращаясь скорее к стенам столовой, чем к присутствовавшим в ней людям.

В следующий миг он увидел Татьяну. Смущенная, почти испуганная – Евгений еще не видел ее такой, – девушка стояла в дверях, озаренная сзади пламенем свечи, которую высоко держала верная Бетти. Потупившись, Татьяна сделала шаг, другой… Прасковья Игнатьевна встала и подошла к ней, взяв за руку. Отец Кирилл, также поднявшись, приблизился к девушке. Евгений был ни жив ни мертв.

– Я получала и читала все ваши письма, даже те, которые вы рвали… – заговорила Татьяна срывающимся, дрожащим голосом, сжимая руку Прасковьи Игнатьевны, словно ища опоры. Графиня ободряюще ей улыбалась. – Мне приносил их Вилим.

– Вилим?! – обернулся к слуге Евгений. – Как… Как ты все это проделал?!

– Да очень просто, господин граф, – явно рисуясь перед дамами, начал рыжий камердинер. – Когда вы отослали княжну обратно в Петербург, я предложил вместо этого поехать в нашу деревню, и перед карантином…

Евгений поднял руки, защищаясь от этого потока слов:

– Довольно, я понял! Вы свернули в Москву. И ты все это время обманывал меня!

– И я обманывала тебя, дорогой мой, – нежно, как никогда раньше, проговорила Прасковья Игнатьевна. – Мы встретились в дороге, и, едва увидев Таню, я полюбила ее как родную дочь. И вот третью неделю я прячу от тебя мое сокровище!

Она поцеловала девушку в лоб, и та спрятала у нее на плече зардевшееся лицо. Вперед выступил отец Кирилл:

– Обманывал и я вас, господин граф, пусть и косвенно, не видясь с вами. Но, узнав все обстоятельства дела, я не мог отказать в помощи вашей любезной матушке. Беглянки жили у меня в доме. И княжна, и ее горничная Елизавета…

– Елизавета? – как в тумане повторил Евгений.

Вилим подошел к Бетти и взял ее за руку. Рыжая красноглазая англичанка, «жердь», как дразнил ее первоначально камердинер, восприняла эту публичную фамильярность без всякого возмущения, с явным удовольствием.

– Бетти приняла православие, – пояснил Вилим. – И мы, с благословения вашей матушки, обвенчались. Теперь она Елизавета Сапрыкина.

Бетти подняла веснушчатую руку и горделиво показала всем блестевшее на безымянном пальце колечко.

– Но, выйдя за тебя замуж, она стала нашей крепостной! – воскликнул Шувалов. Он не в силах был поверить, чтобы свободная от рождения британка решилась на подобный шаг.

– Нет, нет, мой друг! – покачала головой Прасковья Игнатьевна. – Моим свадебным подарком Вилиму была вольная.

За всю свою жизнь графиня еще ни одному крепостному не даровала вольной, считая, что на воле люди балуются, бездельничают, пьют и, в конце концов, гибнут. Предоставить волю крепостному значило для нее то же самое, что отпустить на все четыре стороны корову, которая непременно свалится в овраг или будет разорвана волками, и уж во всяком случае зимой погибнет от неумения сыскать себе пропитание. Шувалов был потрясен этим известием не менее, чем всеми остальными.

– Я с ума сойду… – прошептал Евгений. – Но почему вы так долго скрывали от меня Татьяну, маменька?!

– Друг мой, отсылая Таню домой, ты был в чем-то прав, – ответила графиня. – Есть вещи, которые нужно делать в соответствии с приличиями. Тем более в твоем случае – ведь если бы сенатор вздумал начать преследование по закону, у тебя были бы большие неприятности! Поселив Таню и Бетти у отца Кирилла, я написала в Петербург сенатору Головину, сообщив, как обстоят дела, и прося его благословения на брак. Сегодня я получила ответ.

– Неужели он благословил наш брак? – не веря своим ушам, воскликнул Евгений.

– О нет! – усмехнувшись, бросила графиня. – Он пишет, что после своего бегства Таня вольна поступать как хочет, он больше не признает ее дочерью и лишает наследства. И прекрасно! Всегда я этого блюдолиза терпеть не могла! Теперь, когда руки у нас развязаны, вы можете пожениться, дети мои!

Установилась пауза. Евгений смотрел в глаза матери, живо вспоминая тот вечер, когда она отослала прочь его первую невесту, Елену, по той же самой причине, по какой сейчас привечала Татьяну: от девушки отреклись родственники, и у нее не было больше ни гроша. Поняла ли Прасковья Игнатьевна значение этого пристального, тяжелого взгляда, неизвестно. Но она первая опустила ресницы, продолжая гладить голову притихшей Татьяны.

– Если вы отвергнете меня и на этот раз, мне один путь – в реку, – проговорила девушка, нарушив установившуюся тишину. Отец Кирилл укоризненно вздохнул, Бетти немедленно вытерла глаза кончиком передника.

Евгений содрогнулся – и эти слова он слышал когда-то. Прошлое воскресало, словно предлагая ему исправить все совершенные ошибки. Он подошел к Татьяне и, взяв ледяную трепещущую руку девушки, поцеловал ее.

– Мы будем счастливы, – сдавленным голосом произнес Шувалов. – Мы все будем счастливы непременно!

* * *

Илья Романович крадучись подошел к постели больной и самым галантным жестом преподнес девушке розу. Майтрейи, сидевшая в постели, опершись спиной на подушки, приняла подношение с улыбкой. Ступать на цыпочках в ее комнате больше не было необходимости – девушка почти совершенно поправилась, но Глеб все еще не разрешал ей много двигаться и выходить в сад, куда ей очень хотелось попасть вот уже неделю, с тех пор, как она очнулась в этой самой постели от предсмертного оцепенения.

Елена, сидевшая в кресле и читавшая книгу, даже не взглянула на князя, который, войдя, приветствовал ее с преувеличенным почтением. Майтрейи, привыкшая к тому, что ее покровительница обходится с князем более чем холодно, задала уже однажды вопрос о причинах этого, но Елена ушла от ответа. Девушка больше не возвращалась к этой теме, зная, что Елена заговорит, только если сама захочет. К тому же Майтрейи куда больше беспокоило поведение Глеба. Он был сверх всякой меры занят в больнице, приходил ненадолго, выглядел измотанным, усталым… Но что мешало ему хотя бы раз встретиться с ней взглядом, как бы сильна ни была его усталость? О, тогда она в одном взгляде смогла бы выразить все то, что не вложила бы и в сотню слов… Но Глеб смотрел куда-то поверх ее головы, говорил только самые необходимые вещи и, отдав все распоряжения, исчезал. Встретив в комнате Майтрейи отца, он сухо кланялся и далее вел себя так, словно князя тут и не было.

Словом, у Майтрейи были причины недоумевать и расстраиваться, а у князя – ходить на цыпочках.

– Ангел мой…

Илья Романович неизменно называл девушку своим ангелом, вкладывая в эти слова столько сахара, что у Елены сводило скулы. Простодушная Майтрейи, видевшая в князе только много страдавшего, раскаявшегося отца Глеба, не замечала никакой чрезмерности, и с его фальшивой монеты давала сдачу самым чистым золотом своего сердца.

– Не могу выразить вам своей радости по поводу того, что вы почти здоровы… Это сообщил мне Борис со слов брата – Глеб ведь со мной не говорит! – жалобно уточнил князь.

– Не расстраивайтесь! – утешала его Майтрейи, вдыхая аромат преподнесенной розы. – У Глеба Ильича такое доброе сердце, он только кажется суровым! Вот увидите, он вас простил и докажет это!

Елена, никогда не вмешивавшаяся в эти беседы, перелистнула сразу две страницы подряд.

– Ангел мой… – продолжал князь и добавил более интимным тоном: – Дитя мое…

Елена вскинула голову и, захлопнув книгу, стала неотрывно смотреть на князя. Тот, поняв, что перешел некую запретную грань, тут же поправился:

– Бесценная мадемуазель Назэр…

Майтрейи улыбнулась поверх лепестков цветка, и неизвестно, что было в этот момент прелестнее – роза или личико девушки. Даже Илья Романович, увлеченный своей идеей, ради осуществления которой он и пришел, на миг запнулся.

– Я, хотя уже и стар, – продолжал он, – но помню еще, что юность любит резвиться! Конечно, вы едва оправились, и сейчас в городе никаких балов по случаю холеры нет… Но что мешает нам устроить скромную семейную вечеринку? Так, чай, закуски, несколько гостей из числа близких друзей и соседей… Никаких танцев, никакого шума… Если Глеб будет настаивать на том, чтобы вы соблюдали режим, вы можете совершенно покойно расположиться в кресле. Это никого не смутит, будут только свои!

– А кто будет? – подалась вперед Майтрейи. Мысль о вечеринке ей очень понравилась, девушка отчаянно скучала.

– Ну, прежде всего, ваш покорный слуга! – Илья Романович с видом театрального комического отца склонил набок голову, предлагая девушке повеселиться. Майтрейи рассмеялась. – Затем Борис, конечно. Он уже совершенно здоров и жаждет вас развлечь! Глеб… Я буду ждать его всем сердцем. – Тут в голосе князя зазвучали близкие слезы. – Но придет ли он? Во всяком случае, будем надеяться!

– Да, будем надеяться! – вырвалось у Майтрейи.

Девушка тут же запнулась, смутившись, но князь не обратил на ее страстное восклицание никакого внимания. Сам он ценил Глеба так мало, что ему в голову не приходило, чтобы кто-нибудь оценил его иначе. Привыкнув именно себя считать мерилом всего и вся, Белозерский не допускал никакого инакомыслия.

– Ну кто же еще… Сейчас Москва почти опустела… Соседи наши, Шуваловы, однако, здесь, как я слышал. Правда, никогда они у меня не были, но Борис очень хорош с графом, а тот, как мне известно, находится сейчас с матерью в Москве, хотя осужден на деревенскую ссылку…

Елена, вновь открыв книгу, погрузилась в чтение.

– Итак, позовем Шуваловых, – решил князь, словно на ходу. На самом деле список гостей был им давно продуман. Опасаясь виконтессы пуще гремучей змеи, подавленный ее каменной холодностью, за которой он прозревал яростную ненависть, Илья Романович решил сделать хитрый ход: позвать на вечеринку ее бывшего жениха, Евгения, отвлечь Елену от мстительных чувств призраком первой любви. Если бы князю сказали, что виконтессу может отвлечь африканский страус, он приложил бы все усилия, чтобы раздобыть и его.

– Кто же еще? – повторил он. – Даже ума не приложу… Вот, разве пригласить чету Летуновских?

Елена перелистнула страницу и вытянула ноги, устроив их поудобнее на скамеечке и скрестив в щиколотках. Казалось, чтение романа, приобретенного у французского букиниста, поглотило ее целиком.

– Сам-то он, Казимир Летуновский, низкороден, – продолжал князь, – но зато его супруга, Теофилия, принадлежит к древнему польскому роду. И она почти ваша ровесница, дражайшая мадемуазель Назэр, так что вам будет с ней не скучно. Она презабавная и даже гадает на картах! Надо написать им, чтобы не забыли взять карты с собой. Что ж… Пожалуй, все! – неожиданно заключил князь. – Это будет совсем маленький семейный вечер, но зато соберутся люди, близко знающие друг друга…

Елена неожиданно рассмеялась, не отрывая взгляда от страницы. Князь с тревогой посмотрел на нее:

– И конечно, виконтесса, я умоляю вас почтить этот вечер своим присутствием! – Его голос был так смиренен, что звучал еле слышно.

– Я непременно буду! – коротко ответила Елена. Это прозвучало нелюбезно, но даже подобного обещания хватило, чтобы окрылить оробевшего Илью Романовича. Он развеселился, с отеческой нежностью простился с Майтрейи, низко поклонился Елене и ушел.

Во дворе его ждал Илларион. Лицо дворецкого было так искажено, что князь, воодушевленный успехом начатого предприятия, остановился.

– Что ты ходишь последние дни с такой рожей, будто у тебя зубы болят? – по обыкновению деликатно осведомился он.

– Там у вас в кабинете опять… Эти… – буркнул Илларион.

«Эти» были представителями шулера, которому князь проиграл огромную сумму. Ростовщики, получившие на руки роковой вексель, приходили уже несколько раз. Князь твердо обещал уплатить через неделю после проигрыша. Срок был завтра.

– Что им неймется, ведь не сбегу я, в самом деле, – процедил сквозь зубы Илья Романович и поспешил в дом. На крыльце, обернувшись, он бросил Иллариону: – Если ты хоть кому-то… Хоть слово о них… Я тебя… Не ходи за мной! Или ты шпионишь, в самом деле?!

Илларион, мрачнее тучи, остался на крыльце. Вышедший из флигеля Архип демонстративно выплеснул ведро воды на самую середину двора, так что брызги попали на серые щегольские панталоны дворецкого. У Иллариона гневно раздулись ноздри. В другое время он бросился бы на дерзкого старика, но сейчас промолчал. Удивленный Архип подождал минуту, ожидая начала склоки, и, явно разочарованный, вернулся во флигель.

– Чем обязан, господа? – войдя в кабинет, осведомился князь у поднявшихся ему навстречу «господ», явно иудейского происхождения. Впрочем, вид у этих молодых людей был совершенно европейский: они были выбриты, пострижены и завиты по моде, одеты в скромные черные сюртуки.

– Завтра срок векселю, – заявил тот, что был главным и носил золотые очки. Второй, скромно державшийся сзади, состоял при нем лишь в роли свидетеля, на тот случай, если бы доведенный до отчаяния должник вздумал применить силу или уничтожить векселя.

– Я помню об этом отлично! – хладнокровно заявил князь, проходя к своему письменному столу и непринужденно усаживаясь в кресло. – Но вексель придется переписать!

Молодые люди переглянулись.

– Это невозможно! – заявил старший. – Обычные отговорки! Завтра срок векселю, и вы либо уплатите сполна, либо мы подадим его ко взысканию. Тогда – арест имущества, опись и аукцион. При нынешних низких ценах из-за эпидемии это будет очень для вас убыточно.

Князь рассмеялся, хотя его сердце сжимали ледяные когти ужаса.

– Господа, к чему такие крайние меры? – спросил он. – Кажется, всем известно, что я плачу по счетам. Притом завтра я буду очень занят. На днях состоится помолвка моего сына с одной из богатейших наследниц Европы. Надеюсь, вы не собираетесь портить наш семейный праздник? Если помолвка сорвется, вы не получите ровно ничего! Дом не заложен, это верно, но у меня ведь есть и другие кредиторы! Подумайте, много ли вам останется? Я со всеми рассчитаюсь после свадьбы!

Илья Романович лгал напропалую – стараниями осторожной Изольды Тихоновны никаких других кредиторов у него не было. Но ростовщики, сбитые на миг с толку, переглянулись. Уже это промедление могло спасти князя.

– Кто? – спросил старший.

– Кто мои кредиторы? Это мое дело! – важно отвечал Илья Романович.

– Нет, кто невеста?

– Мадемуазель Маргарита Назэр, воспитанница виконтессы де Гранси, – все так же высокомерно отвечал князь. – Наведите справки, если вам угодно. Эти дамы – мои гостьи, сейчас находятся в моем доме… Скандал не нужен вам так же, как и мне.

Молодые люди отошли в угол, о чем-то совещаясь. За те несколько минут, что они спорили, Илья Романович успел несколько раз умереть и воскреснуть. Он ждал приговора. Наконец ростовщик в золотых очках повернулся к нему:

– Мы подождем свадьбы вашего сына. Вексель может быть переписан… Но под проценты.

Проценты были дичайшие, но князя это уже не волновало. Когда Илья Романович ставил подпись на гербовом листе, в мыслях он уже снова был богат.

* * *

Вечером того же дня, когда князь Белозерский объяснялся с ростовщиками и строил планы своего спасения, Афанасий стучался в ворота дома, где устроилась на жительство его сестра. Стучал он долго, так что начинал опасаться, что вновь придется уйти ни с чем. Приходил он сюда каждый вечер, но ни разу не застал сестры. Иной раз вовсе никто не выглядывал на стук, иногда высовывалась ощипанная, как воробей, вырвавшийся из кошачьих лап, всклокоченная девчонка-прислуга и с вытаращенными от страха глазами сообщала, что хозяйка «спят» или «молятся», а жиличка, то есть Зинаида, «ушедши».

Вот эти хождения Зинаиды, которые он никак не мог отследить уже потому, что вынужден был весь день проводить с Иеффаем на Хитровом рынке, зарабатывая на хлеб, и беспокоили Афанасия. Зная сестру, ее дьявольское упрямство и поистине адскую злопамятность, он очень сомневался, что она внемлет его угрозам и оставит свои надежды получить денежную компенсацию с виконтессы. «Явится ведь к ней, к самой, брякнет такое, что мне потом хоть топись… – Афанасий продолжал колотить в дубовые ворота, которые могли бы выдержать удары тарана, могучим кулаком. – Нет, ее надо приструнить хорошенько, чтобы навеки забыла про это! Чтобы знала – выклянчит хоть рубль – этот рубль ей на саван и пойдет!»

Ходил он в эти дни и в особняк на Маросейке, который сняла Елена, но там все словно вымерло, в доме оставалось несколько слуг. Ходил и к Яузским воротам, туда, где видел Елену в последний раз. В сумерках, стоя за оградой, вслушиваясь в разговоры проходивших по двору слуг, он уяснил себе, что виконтесса со своей больной воспитанницей по-прежнему находятся во флигеле. Саму Елену ему ни разу увидеть не удалось, она неотступно находилась при больной. Не встречал он рядом с особняком и сестры, что несколько его успокаивало. И в то же время сердце бывшего каторжника наполнялось тревогой всякий раз, когда девчонка-служанка высовывала всклокоченную голову в щель и шептала: «Нету, нету, с утра ушедши, и не сказывали, куда!»

Наконец, после особенно внушительного удара, одна створка ворот приотворилась. В углу двора зашелся яростным хрипом пес, сидевший на цепи. Голос он потерял во время прежних визитов Афанасия. За спиной девчонки виднелась могучая фигура самой хозяйки дома, вдовой купчихи. Та стояла в длинном казакине старинного покроя, голова была повязана платком, длинные концы которого спускались по спине. Женщина хмурилась:

– Чтой-то ты, батюшка, ровно Наполеон, ворота нам ломаешь? Нету твоей сестрицы, ушла. И что я тебе скажу, батюшка – ты ей родня, приструнил бы ее! Моему дому чистый страм от соседей: больно поздно она возвращается. Одна да одна, а грех-то завсегда рядом с одинокой бабой ходит…

– Уж я приструню! – пообещал Афанасий, предъявляя кулак, которым можно было бы «приструнить» и быка. Это купчихе, помнившей еще «поучения» мужа-покойника, очень понравилось. Она расплела руки, грозно скрещенные на груди, и поклонилась:

– Уж сделай милость, зайди, чаю с нами попей. Может, и сестрица твоя возвернется. Вчера об этом часе пришла.

Афанасия провели на хозяйскую половину и усадили за стол, уже накрытый к чаю. Хозяйка по своему обыкновению немедленно завела речь о муже-покойнике:

– Я вот, грешница, пристрастилась к этому зелью! – она указала пухлым пальцем на чайничек с заваркой, установленный на пузатом красном самоваре с медалями. – Да у нас многие в общине чай-то пьют. Выпьешь – и ровно бы от груди отляжет, а то как заволокет, заволокет…

Она провела рукой вдоль обширной груди, сделавшей бы честь Юноне, а затем метнула в гостя загадочный взгляд, из которого можно было уяснить, что вдова не осталась вовсе равнодушной к атлетической фигуре Геракла. Но Афанасий, презиравший всякие нежности и ухаживания, даже не обратил внимания на все эти неуклюжие маневры.

– А вот муж-покойник чаю в доме не терпел, только в лавке держал! – доверительно сообщила купчиха. – И-и-и, что бы он со мной сделал-то, узнай, что я чаи гоняю! Пил сбитень, квас тоже, взвар грушовый, липовый цвет, когда хворал…

– Сестра не говорила, куда ходит, зачем? – перебил ее Афанасий, едва прикоснувшийся к чаю.

– Да она что-то вовсе со мной говорить перестала, – призналась купчиха. – И верченая такая сделалась, прямо как волчок! Раньше хоть за самоваром со мной посидит, скуку разгонит, расскажет чего… А сейчас – прыг да шмыг, и нет ее допоздна. Приструни ее, батюшка, сделай такое одолжение! А как заговорит – разговоры-то все не бабьи, а ровно мужские, даже грех слушать! «Пули-то, – говорит, – у вас есть?» – «Где им быть, пулям, – отвечаю, – мы другим товаром торгуем! От пуль дом может взорваться, Боже упаси…»

– Пули? – привстал Афанасий. – Какие пули?

– Пули, батюшка! – закивала купчиха. – Пули ей занадобились! Кажет мне на ковре, у мужа в кабинете, где ты ночевал, пугач французской работы и спрашивает: «Пули-то есть к нему или как?» – «Мы, – говорю, – пулями не торгуем, у нас товар бакалейный, а от пуль дом может…»

– Какой пистолет она показывала? – тяжело дыша, поднялся из-за стола Афанасий. – Дайте взглянуть!

Купчиха с готовностью отвела его в бывший кабинет супруга, и Афанасий убедился в том, что дурные предчувствия его не обманули. Пистолет французской работы с золотой литерой L на рукоятке пропал. Пока бывший каторжник стоял, оторопело глядя на опустевшее место, безвольно свесив сильные руки, рядом разыгрывалась драма. Купчиха схватила за волосы девчонку-прислугу, отчего сразу открылась тайна ее вечно всклокоченной прически.

– Фешка, паскудница, я зачем тебя к жиличке приставила? Чтобы ты следила, как бы что не пропало!

– Ай, я следила! – визжала девчонка, стараясь не слишком вырываться, чтобы не увеличивать своих страданий. – Ай, сегодня утром тут был!

– Куда ж он делся? – купчиха дернула Фешку за волосы еще раз.

– Ай, должно, жиличка с собой унесла!

– Пустите ее, – тяжело проговорил Афанасий, опомнившись. – Этот пистолет к вам вернется. Вспомните еще мое слово!

Не задерживаясь больше ни минуты, он покинул этот мрачный дом, заставленный сундуками, завешанный иконами, пропахший ладаном и скукой, и пустился почти бегом к Яузским воротам. Но особняк Белозерского, за которым он остаток вечера наблюдал через решетку ограды, жил обычной, спокойной жизнью. По двору ходила прислуга, кто-то негромко смеялся, на конюшне ржал застоявшийся конь. Во флигеле наверху светилось одно окошко. Там, по расчетам Афанасия, и находилась Елена. На это окно он и смотрел, пока оно не погасло.

* * *

Дворцовый парк в Твери император и его свита нашли страшно запущенным. После скоропостижной кончины великой княгини Екатерины Павловны в январе девятнадцатого года в Штутгарте в ее российскую вотчину, по всей видимости, больше не ступала нога садовника. Дорожки парка были не ухожены, кустарники уродливо разрослись, вокруг громоздились поваленные деревья. Но что больше всего разозлило государя, парк кишел серыми воронами. Они явно чувствовали себя настоящими хозяевами здешних мест и приветствовали императорскую свиту наглым, недовольным карканьем. Когда Бенкендорф попытался согнать их с ближайшего к дворцу дерева, запустив в его крону камнем, в небо взвились сотни птиц, так что на какое-то время в парке стемнело.

– Сестрица никогда бы не допустила такого срама! – возмутился Николай.

Он припомнил, что здесь, в этом дворце в начале века собирался патриотический кружок Екатерины Павловны, здесь Николай Михайлович Карамзин читал главы своей «Истории государства Российского» императору Александру и что именно здесь перед нашествием французов решалась судьба московского губернаторства. Великая княгиня Екатерина Павловна в тяжелой схватке с братом все-таки настояла на своем, и генерал-губернатором был назначен настоящий патриот и галлофоб граф Ростопчин.

– Если бы не протекция великой княгини, кто бы мог тогда стать губернатором московским? – спросил Бенкендорф несколько погодя, в специально отведенной комнате, где им пришлось раздеться донага для прохождения медицинского осмотра. Николай настоял на том, чтобы к нему и к его свите были применены те же меры, что и к простым смертным, застрявшим в эти дни в многочисленных карантинах, разбросанных по всей южной и центральной части России.

– Насколько я знаю, у брата не было достойной кандидатуры, а старик Гудович уже ни на что не годился, – ответил император.

Окончив осмотр, доктора Арендт и Енохин с помощью местного эскулапа принялись окуривать государя и шефа жандармов хлором.

– Мне рассказывали, – морщась, продолжил начатую тему Александр Христофорович, – что Ростопчин в течение трех лет, еще до своего губернаторства, занимался травлей Гудовича, высмеивал его в разных салонах, сочинял про него анекдоты, писал пасквили. Он загодя готовил почву для его смещения и вел себя в этом вопросе так развязно, что настроил часть московского общества против себя. Разумеется, он не был бы столь дерзок, если бы не чувствовал сильную поддержку со стороны великой княгини…

– Да, сестрица его поощряла, – подтвердил Николай. – Граф в письмах к ней даже хвастался своими подвигами. Травля Гудовича входила в ее планы. Также, как и смещение Сперанского перед самой войной. Она хотела, чтобы все должности в Российском государстве занимали истинные патриоты, которые не спасуют перед лицом врага и будут драться до последней капли крови. Я не вижу в этом ничего плохого, – после паузы добавил он. – Сестра была мудрее Александра. Тому давно следовало обратить внимание на дряхлость Гудовича и позаботиться о московском губернаторстве не за месяц до начала войны, а значительно раньше.

– Это верно, Ваше Величество, но согласитесь, что от политического салона великой княгини попахивало шовинизмом, – возразил начальник Третьего отделения, – и императору Александру, считавшему себя европейцем, это вряд ли могло нравиться…

После окуривания они уединились в парке и, дойдя до пруда, сплошь затянутого плотной зеленой тиной, словно бархатным покрывалом, вернулись к прерванному разговору.

– Брат с трудом выносил общество таких людей, как писатель Карамзин или граф Ростопчин. – Николай подобрал на берегу несколько камней и принялся кидать их в пруд. Камни образовывали черные дыры в тинистом покрывале, которые быстро затягивались зеленой жирной массой. – Их патриотический настрой ему казался слишком пафосным и фальшивым.

– Мое недолгое общение с графом Ростопчиным привело меня ровно к таким же выводам, – вставил Бенкендорф, однако Николай, не обратив внимания на его слова, продолжал:

– Надо признать, что одним из недостатков или достоинств графа была его прямолинейность. Он считал брата виновным в смерти императора Павла и никогда не скрывал этого.

– Разве это хорошо? – удивился шеф жандармов. – Представь себе, что Москвой управляет не Голицын, а человек, который тебя ненавидит. Мне кажется, Никс, что назначение Ростопчина было серьезной ошибкой императора Александра.

– Позволь с тобой не согласиться, Алекс, – спокойно возразил государь, – брат в тяжелую, роковую минуту сделал ставку на патриотов и был абсолютно прав. Граф Ростопчин, несмотря на все промахи и ошибки, выполнил свою главную миссию – поднял боевой дух москвичей и сделал все необходимое для сожжения города.

– За что и был проклят горожанами, – усмехнулся Александр Христофорович, – имя его уже стало нарицательным в Москве, как имя Герострата.

– Люди не всегда справедливы к историческим личностям, – стоял на своем Николай, – кого-то незаслуженно очерняют, кого-то и вовсе предают забвению. Разве моя сестра Кати, собравшая здесь, в Твери, под свои патриотические знамена целый полк ополченцев для Бородинской битвы, сделала мало для победы? Или Ростопчин, поджегший Москву и остановивший тем самым дальнейшее продвижение наполеоновских орд, не достоин славы полководца? А Кутузов, которого нынче принято критиковать во всех салонах, разве не гениален был в предпринятом им Тарутинском маневре, окончательно переломившем ход войны? Да, у нас, возможно, были ошибки, но позорных страниц в истории Отечественной войны не имелось!

Бенкендорф мог бы возразить императору. Будучи участником Отечественной войны двенадцатого года, он знал достаточно много «позорных страниц». И самыми унизительными для русской армии как раз считал события, связанные со сдачей Москвы, воспоминания о которых не давали ему, бывшему военному коменданту погорелой столицы, покоя на протяжении всех этих лет. Оставление фельдмаршалом Кутузовым двадцати тысяч раненых бойцов «на милость врагу»… Большая часть раненых была обречена заживо сгореть в костре, разожженном генерал-губернатором Ростопчиным. Это ли не позор? Однако шеф жандармов промолчал, прекрасно понимая, что дальнейший спор не имеет никакого смысла. Государь желает, чтобы история Отечественной войны была написана без позорных страниц, чтобы русские гордились своими полководцами и офицерами, солдатами и ополченцами, партизанами и простыми крестьянами, всеми истинными патриотами, защищавшими страну от врага, дабы воспитать в народе дух победителей. Бенкендорф знал, что история эта уже пишется, отмывается, приукрашивается теми, кого участники войны двенадцатого года впоследствии станут презрительно называть «баснописцами».

– Сделалось промозгло, – сменил тему разговора шеф жандармов, – не пора ли нам вернуться во дворец и согреться горячим чаем?

Бросив последний камень в пруд, государь вдруг резко развернулся и неожиданно гневно воскликнул:

– Ненавижу мерзость запустения! Здесь стало гнусно и тоскливо!

Бенкендорф, будучи маленького роста, едва поспевал за высоченным императором, шедшим широким, быстрым шагом по заросшей травой тропинке к дворцу. В этот миг Николай был похож на своего великого предка Петра, которому старался во всем подражать.

– Передай всем, завтра подниму спозаранку! – приказывал он на ходу. – Пусть раньше ложатся спать и не вздумают резаться в карты!

Ему пришлось перейти на крик из-за поднявшегося вороньего грая, настолько громкого и жуткого, что невозможно было расслышать друг друга. Казалось, наглые птицы бросают императору вызов. И вызов был принят.

Наутро, сделав по обыкновению зарядку с английским карабином, Николай не поставил оружие обратно к камину, а вышел с ним в парк, прихватив заодно и ящик с патронами.

Вся свита уже была в сборе.

– Ну что, братцы, – обратился государь к своим подчиненным, – возьмемся за дело? Здесь все должно быть как при великой княгине Екатерине Павловне. Будем считать, что сестра моя не умерла, а должна на днях прибыть из Штутгарта…

Кокошкина и Апраксина он направил на расчистку бурелома и рубку дров. Адлерберг с Храповицким подрезали кусты и жгли костры из сухостоя. Дворовые вместе с местными крестьянами принялись чистить пруд.

Император не жаловал охоту, но не из любви к животным, как московский губернатор Голицын, а потому, что считал ее пустым времяпрепровождением. В данной же ситуации цель была очевидна, поэтому он с энтузиазмом зарядил карабин и сделал первый выстрел. Взвившиеся к небу вороны образовали черную тучу, по которой государь стрелял, не прицеливаясь. Бенкендорф, вооружившись дубинкой, добивал раненых птиц, потом подбирал их, клал в мешки и бросал в костер. Перед глазами у шефа жандармов то и дело возникало мертвое, замерзшее Бородинское поле в ноябре двенадцатого года. Местные крестьяне, выковыривающие из-под снега обледенелые трупы русских и французских солдат. Бесконечное количество костров, плохо разгоравшихся, смердевших трупным мясом. Александр Христофорович пытался избавиться от наваждения, почитая кощунством сравнение героев двенадцатого года с убитым вороньем, но ничего с собой поделать не мог. Невозможно вытравить из памяти войну, она дает о себе знать в самый неподходящий момент.

…Граф Толстой заметал лужицы крови на песочных дорожках парка, поднимая столбы пыли, и шутил, что ему досталась самая непыльная работа.

Глава четвертая

«Мене, текел, фарес»[1]

Утро десятого октября, тихое и дремотное, застало в доме князя Белозерского необыкновенную суматоху. Казалось, вся дворня сорвалась с насиженных мест и носилась без толку и цели, никем не направляемая. Даже ломовой извозчик, проезжавший мимо, остановил лошадь и, приложив ладонь ко лбу козырьком, долго вглядывался через решетку, пытаясь понять, нет ли пожара. Архип, выглянувший из ворот, прикрикнул на него:

– Что встал, поезжай, куда ехал! Въезд загородил, мы экипаж от кондитера ждем.

– Скажи, дедушка, – обратился к нему любопытный ломовик, совсем еще молодой парень, недавно из деревни. – Что у вас там такое? Словно бы не пожар… Вора, может, ловите? Али конокрада?

– Спаси Бог от лихих людей, – солидно отвечал старик. – Ничего такого нет, а просто у господ вечером суар.

– Чего? – переспросил парень, скребя подбритый затылок.

– Вечерка, деревня! Поезжай себе!

И ломовик тронулся прочь, бормоча под нос новое слово. Архип же, встретив экипаж, прибывший от кондитера вместе с его подручным, указывал, куда сносить заготовленные к вечеру сладости, и, не переставая, бубнил себе под нос: «Холера, значит… Люди мрут, как мухи… А наш барин суар затеял! Скоро по миру пойдет, а все бы ему суар! Даже Лариошке вон не платит… Из последних грошей за богачами тянется… За торт страсть сколько денег передал, можно корову дойную купить, кормилицу… Да и торт-то – дрянь!»

Изольда Тихоновна, выдававшая жалованье немногим наемным слугам, и в самом деле ни разу не получила от князя распоряжения уплатить хотя бы рубль дворецкому. Илларион находился как бы на особом положении: он был одновременно самым доверенным лицом у князя и в то же время отщепенцем. Впрочем, с тех пор как во флигеле появились незваные гости, князь вовсе перестал замечать своего прежнего любимчика. За те двенадцать дней, что виконтесса с воспитанницей были гостями Белозерского, тот переменился неузнаваемо. Поглощенный единственной мыслью: помолвить Бориса с мадемуазель Назэр и тем самым спасти свое состояние и свое имя, Белозерский так боялся, что его план разгадают и каким-то образом помешают его осуществлению, что вовсе перестал откровенничать и с Илларионом, и с Изольдой. Он больше не приглашал экономку к себе в спальню отчитаться в расходах и скрасить свое вдовство. Она больше не обедала с князем за одним столом. Встречая экономку где-нибудь в коридоре, Илья Романович смотрел сквозь женщину вдохновенным взглядом поэта, который сочиняет гениальное стихотворение и презирает все земное.

Изольду это страшно уязвляло. Хотя она и узнала от Иллариона, что во флигеле живет племянница князя, приехавшая в Москву отнюдь не с добрыми намерениями, хотя визиты ростовщиков, после которых Илья Романович походил более на мертвеца, чем на живого человека, не укрылись от ее внимания, она, несмотря на все свои корыстные расчеты, прежде всего оставалась женщиной. И женщиной отвергнутой, брошенной так же грубо и бессердечно, как может быть брошена вещь, переставшая быть нужной. Изольда понимала, что никаких надежд больше питать не стоит, что из этого дома ей придется уйти, как со всех прочих мест службы… Каждый день она хотела объявить Илье Романовичу о своем уходе и попросить расчет… Ее удерживала от этого шага только догадка, что на князя ее поступок не произведет ровно никакого впечатления. Пришлось бы уйти такой же нищей, как пришла, обманутой в лучших ожиданиях…

Изольда и Илларион общались теперь до странного мало, они словно избегали друг друга в последние дни. Экономка не приглашала дворецкого выпить с ней чаю, тот не являлся к ней в комнату со своими планами обогащения и бегства. Когда эти двое бывали на людях, могло показаться даже, что они относятся друг к другу враждебно, избегая встречаться взглядами. Если они сталкивались где-то один на один, то смотрели друг на друга искоса, произносили несколько слов… И все, о чем они говорили, было не то, совсем не то, что волновало обоих. Нечто тягостное висело в воздухе, мешая дышать, свободно двигаться, думать…

Изольда, всегда гордившаяся своим умом, чувствовала некое необъяснимое отупение, когда встречала Иллариона. Илларион, устремляя на нее взгляд разбойничьих черных глаз, явно ждал, когда она первая заговорит о том, что было для них так важно. Но Изольда отмалчивалась или заводила речь о хозяйственных делах.

Утром того дня, когда была намечена вечеринка, дворецкий и экономка сбились с ног, устраивая все для праздника. Хотя гостей было мало и прием предполагалось устроить по-семейному, князь желал, чтобы маленький вечер блистал всей возможной в такое скудное время роскошью. Уже прибыл торт, уже стучали ножи на кухне, пахло восковой мастикой из гостиной, где вчера с ночи натерли паркет. Изольда выдала на устройство вечера необходимую сумму, сосчитала столовое белье, лично осмотрела гостиную и отправила туда двух горничных девок навести окончательный лоск. Она все делала добросовестно, как делала всегда, с четкостью автомата… Но мысли ее, если только они были, блуждали далеко, и серо-голубые глаза экономки хранили еще более загадочное выражение, чем обычно.

Илларион застал любовницу в буфетной. Открыв шкаф, экономка вынимала и ставила на стол принадлежности парадного чайного сервиза. Она была одна. Дворецкий, войдя, осторожно притворил за собой дверь, но женщина услышала слабый щелчок и обернулась.

– Что ж ты… Решилась? – хрипло, с внезапной прямотой спросил Илларион.

Изольда, страшно побледнев, отрицательно покачала головой. Илларион приблизился и сделал попытку обнять экономку за плечи. Та отпрянула.

– Не хочешь? – скаля острые зубы, проговорил дворецкий. – Боишься… А на улице с голоду подохнуть не боязно? Князь разорен!

– Еще нет, – ответила она, чуть шевельнув губами.

Дворецкий пренебрежительно отмахнулся от ее слов:

– Сегодня – нет, а завтра… Знаешь, кто эти двое, которые все к нему ходили? Я последний раз подслушал-таки. Он кому-то много должен. Они требовали уплаты, и князь переписал вексель под новые проценты.

– Вексель… – прошептала экономка, совершенно оглушенная. – Кому он успел задолжать? Ведь я следила!

– За ним не уследишь! – со знанием дела отрезал Илларион. – Чего же нам ждать, Изольда Тихоновна? Он надеется сына за девицу выдать, за ту, что во флигеле живет, у нее деньги есть. А ну как дело сорвется? Тогда имущество опишут и за гроши продадут. И мы с тобой на улице! Попался сом в сети, а вместе с ним и плотва пропадет! Все в одну уху пойдут, да хлебать-то будем не мы!

Экономка тяжело дышала, ее щеки разрумянились, глаза подернуло туманной поволокой. Казалось, вся кровь в ней вскипела. Илларион, видя слабость любовницы, сжал ей руку с такой силой, что женщина тихо вскрикнула.

– Решайся же, ну?! – проговорил бывший разбойник почти с угрозой. – Когда, как не сегодня? У них эта вечеринка вроде как по случаю помолвки. А помолвка будет ли, нет ли – мне неизвестно, во флигель я ни разу не попал. Князь туда ежедневно с цветами бегает, очаровывает девицу, знать… Или саму виконтессу, племянницу свою! Старый бес!

– Бес и есть! – сдавленно ответила Изольда. – А ну как и впрямь не состоится помолвка?

– Тогда… – не договорив, Илларион выразительно провел ребром ладони по горлу, показывая, чего стоит ожидать князю в этом прискорбном случае. – Сегодня они все соберутся в гостиной, будут девицу охмурять. О нас не вспомнят! Дай мне ключ от секретера и жди, будь наготове. Тряпок не бери, купим тебе все новое. Как только возьму деньги и бумаги, утечем отсюда налегке.

– Поймают… – еле слышно выдохнула женщина.

Экономка почти висела на руках Иллариона, теперь он беспрепятственно обнимал любовницу, жадно вдыхая запах тугих каштановых кос, обернутых вокруг головы Изольды.

– Где им… – так же чуть слышно выдохнул в ее маленькое ухо Илларион. – Уж ты мне поверь, исчезнем, как туман утром… И хватятся не сразу.

– Москву закрыли для выезда…

– Выезжают кареты, я узнавал. Только их окуривают сперва. Я куплю два места, сейчас сбегаю. За деньги все купить можно, только денег-то нет у нас с тобой, душа моя… У тебя два гроша, у меня полушка… А с деньгами мы бы зажили, ух как! – Илларион говорил почти с нежностью, глядя в лицо своей подруги, странно зачарованной его разбойничьими речами и бешеным блеском черных глаз. – Магазин бы ты держала или кассу ссудную… У тебя голова министерская! Я бы при кассе состоял, у меня бы ни один должник не вывернулся! Миллионное дело можно сделать!

– Это все мечта… – пробормотала Изольда, глядя в маленькое окошко буфетной, сквозь решетку которого виднелось синее осеннее небо.

– Дай же ключ, Изольда Тихоновна, и увидишь, что не мечта!

В этот миг дверь буфетной, к несчастью, не запиравшаяся изнутри, распахнулась, и туда влетела девчонка-горничная. Увидев обнявшихся любовников, она подавленно пискнула, повернулась так резво, что ситцевый подол вздулся пузырем, и с той же стремительностью исчезла в коридоре. Изольда, опомнившись, суетливо оправляла прическу, манжеты на рукавах. Илларион пренебрежительно усмехался:

– А чего нам таиться? Все уж давно про нас знают. Этого старого черта, князя, вся дворня ненавидит, ему не донесут. Да и что нам теперь до него? Ключ дай, ну?

– Погоди! – Изольда взглянула на него исподлобья. В ее сердце вдруг вспыхнуло подозрение, которого она не могла усыпить. – А ну как я тебе ключ дам, а ты деньги-то возьмешь да и сбежишь один?! Одному бежать легче… А мне за тебя на каторгу идти? Не-ет, друг любезный! Если я тебе ключ и дам, то лишь в самый последний момент. Если только дам! – повторила она, внушительно покачивая перед лицом оторопевшего Иллариона указательным пальцем. После чего плавной походкой женщины, знающей себе цену, экономка выплыла из буфетной. Калошин остался посреди комнаты недоумевающий и озлобленный.

– Вот вроде и умная баба, – проговорил он наконец, словно про себя. – А все, как ни поверни, ум в ней бабий… Куриный…

Он был в отчаянии, сам воздух этого дома, казалось, жег его легкие. Савельев больше не навещал князя, Раскольник не показывался, но с его сестрой он виделся, как и прежде, каждый вечер в трактире в Подколокольном переулке.

Бывшую сводню интересовала каждая мелочь из жизни виконтессы, затворившейся во флигеле, а Илларион, ни разу не видавший, несмотря на все свои старания, Елены, ничего ей сообщить не мог. «Запомни, – грозилась Зинаида. – Если она от вас съедет, а я об этом знать не буду, солоно тебе придется! Тут же тебя выдам!» – «Так и я молчать не стану!» – пытался защититься Илларион, на что получил страшное, презрительное замечание, брошенное Зинаидой словно вскользь. «А это мы посмотрим, кто кого первый успеет выдать и сбежать!» – заявила она.

Вчера вечером, когда он улучил минуту и заскочил в трактир сообщить Зинаиде о готовящейся вечеринке, бывшая сводня странно притихла. Всегда бойкая, наглая, она внезапно сделалась молчаливой.

– Слышишь, что ли? – повторил тогда Илларион. – И виконтесса твоя будет.

– Слышу… – почти мрачно откликнулась она. – Завтра тогда сюда не приходи. И вот что…

Она, видимо, колебалась, кусая губы, глядя в стену пустым взглядом, который пугал Иллариона. Наконец Толмачева вымолвила словно через силу:

– Завтра, когда вечеринка будет в разгаре, ты вызовешь Елену в сад. Я ходила вдоль ограды, смотрела – там вроде у реки беседка есть? Вот туда ее и позовешь.

– А прежде, – тут она взглянула, наконец, в глаза Иллариону, – меня туда проводишь, да так, чтобы ни одна душа не видала. Все понял?

– Ты что задумала, шкура каторжная? – чуть не поперхнулся скверным чаем бывший разбойник. – Во что меня втягиваешь? Не буду я этого делать!

– А не будешь, так я сию же минуту в участок пойду, – хладнокровно заявила та, набрасывая на плечи шаль и делая вид, что готовится подняться из-за стола. Илларион удержал ее за руку:

– Да ты хоть скажи, сумасшедшая, чего хочешь от нее?

– Желаю деньги свои потребовать, – заявила Зинаида с такой молниеносной быстротой, словно давно заготовила ответ. – Графинюшка разорила меня вчистую, да еще в бега заставила пуститься. Мне теперь жизни нет. Пусть заплатит!

– Что ж, деньги-то у нее есть, да заплатит ли она тебе? – усомнился Илларион.

– А это мое дело. – Зинаида больше не колебалась и говорила очень спокойно. – Ты меня, главное, проводи в беседку, чтобы никто не видал, а ей соври что-нибудь, чтобы непременно пришла. Скажи хоть, что старая московская знакомая ее ждет, а с князем-де она на ножах и показаться в доме не желает. Скажи, что письмо получено важное… Соври что хочешь, только вызови!

– Что ж, это можно… – задумался Илларион. – Пожалуй, помогу… Только скандала не затевай, не шуми, бога ради!

Зинаида клятвенно пообещала ему, что никакого шума не будет, и все же после этой встречи он был как на иголках.

Илларион рассчитывал провести ее в сад уже после того, как будет вскрыт и обобран княжеский секретер, и тут же покинуть особняк вместе с Изольдой.

Но экономка была так щепетильна и недоверчива, что у бывшего разбойника темнело в глазах от ярости. «Такой момент больше не повторится!» – твердил он про себя весь день, тычками и пинками подгоняя слуг, отдавая приказания, которые, впрочем, никто не слушал. «Черт знает, что делать, если Изольда в последний момент упрется! Не ломать же секретер! Тогда будет заметно, сразу хватятся! А так убежали бы, а Зинка пусть творит что хочет, нам уж будет все равно!»

* * *

Во флигеле также готовились к вечернему приему у князя. Майтрейи, страшно взволнованная, рассматривала платья, принесенные по ее указанию из особняка на Маросейке. Елена, снисходительно улыбаясь, помогала ей примерять один наряд за другим.

– Только не забудь, это не бал в Царском Селе, – заметила она, когда Майтрейи остановила выбор на нарядном декольтированном туалете. – Это просто домашний вечер, на который мы вынуждены пойти из любезности. И танцев не будет. Во всяком случае, – добавила она вполголоса, – я надеюсь, у князя хватит такта их не устраивать.

– Князь очень ко мне добр! – робко проговорила Майтрейи, беря из груды платьев, привезенных Мари-Терез, простой домашний туалет. – Не было дня, чтобы он меня не навестил…

– И не было дня, чтобы он не заводил трогательных разговоров о Борисе… О том, как его сын очарован тобой, как постоянно о тебе говорит, как боготворит землю, по которой ты ступаешь… – Елена с одобрением кивнула, увидев скромное белое платье. – Да, это подойдет. Накинешь шаль, и будет прекрасно. Но это все пустое! Скажи, помнишь ли ты, что я как-то сказала: «Никто из Белозерских тебе не пара!»

Майтрейи была так взволнована, что вынуждена была присесть на край постели. Ее сердце учащенно билось.

– Я и не думала о браке с Борисом Ильичом, – слегка задыхаясь, ответила она.

– Рада это слышать. – Елена пристально смотрела на девушку, словно пыталась прочитать ее тайные мысли. – Но я сейчас имела в виду вовсе не этого влюбленного сына Марса. Помнится мне, одна молодая особа, начитавшись Стендаля, вообразила, что встретила героя любимого романа наяву… Герой этот также был Белозерский…

На щеках Майтрейи пылал румянец, такой же пунцовый, как увядающая в вазочке роза, преподнесенная ей вчера князем. Елена безжалостно продолжала:

– Милая моя, я немного больше твоего знаю жизнь. Твое чувство, может быть, прекрасно само по себе… И достоинств своего кузена Глеба я ничуть не отрицаю. Он выбрал путь труда, не машет палашом, как брат, и не мечет банк, как отец. Он спас тебе жизнь, и уже поэтому мы перед ним в неоплатном долгу. Я не о деньгах, конечно! – оговорилась виконтесса. – Глеб достоин восхищения, уважения, признательности… Но не твоей любви.

– Почему?! – Глаза Майтрейи, за время болезни ставшие еще больше и глубже, наполнились слезами отчаяния. – Как он может быть недостоин моей любви, если я уже люблю его?!

Елена смотрела на нее, сдвинув брови. Никогда еще Майтрейи не проявляла такого упорства, никогда виконтесса не понимала воспитанницу так плохо. Елена и сама была привязана к кузену, считая его своим товарищем по несчастью. Она ценила его ум, образованность, верность… И главное – Глеб так же ненавидел князя, как она сама, если не больше. Но… Любить его? Любить это лицо, точную копию ненавистного лица князя? С упоением смотреть в эти холодные серые глаза, в которых влюбленная Майтрейи разглядела Бог весть какие бездны и высоты? Елена судорожно передернула плечами, словно сбрасывая с них мокрую простыню. От Майтрейи не укрылся этот брезгливый жест. Она в отчаянии прошептала:

– Если это только потому, что Глеб Ильич всего лишь доктор… То я смотрю на это иначе, чем ты, Элен.

– Девочка моя, – вздохнула виконтесса. – Я начинаю думать, что разумнее было бы отослать тебя в Европу.

Не желая продолжать тягостный для обеих разговор, она подала Мари-Терез знак, и та вскрыла привезенный с Маросейки пакет. В нем оказалось простое закрытое платье фиолетового цвета. Как ни была расстроена Майтрейи, она все же удивилась:

– Траурное, Элен? Ты наденешь этим вечером траур?

– У меня есть на то причины, – произнесла Елена, останавливаясь у большого зеркала, принесенного во флигель по любезному распоряжению князя. – И очень основательные!

* * *

Уже смеркалось, когда Илья Романович, одетый в парадный сюртук, чисто выбритый, пахнущий одеколоном, вошел в гостиную, где завершались последние приготовления к званому вечеру. В огромном камине, не топившемся много лет, пылал огонь. Камин пытались растопить и вчера, но дым тут же повалил обратно в комнату. Пришлось звать трубочистов. Те вытащили из дымохода большое воронье гнездо, в котором обнаружились иссохшие тельца мертвых птенцов. Старший трубочист, бойкий, красивый ярославский мужик, легонько присвистнул. Илларион, наблюдавший за их работой, рассердился:

– Ты не в лесу, что свистишь?!

– Да примета больно плохая, барин… – отвечал тот, издевательски стреляя взглядом в дворецкого. – Али ты не барин, нынче не разберешь! Это значит, умереть кому-то в доме придется.

Илларион, крепко веривший в приметы, переменился в лице:

– Что брешешь, впервые слышу про такую примету!

– Собака брешет, – хладнокровно отрезал трубочист. – А я крещеный христианин и правду тебе говорю: кто-то в этом доме скоро умрет.

Князь, которому эти глупости никто, разумеется, передавать не осмелился, подошел к камину и протянул к огню руки, пытаясь согреть леденеющие от волнения пальцы. Он был в странном состоянии, близком к опьянению или к тому экстазу, в который впадают курильщики опиума. Вся окружающая действительность видоизменялась, предметы и люди виделись как в тумане, звуки текли и перемешивались. Он смотрел и не видел, слушал и не слышал. К нему подходила Изольда, что-то говорила… Илья Романович не понимал, чего ей надо, досадливо махал рукой, экономка, подобно русалке, уплывала в мерцающий туман, скрадывающий поблекшую роскошь голубой бархатной гостиной. У князя закружилась голова, и он присел в кстати подвернувшееся кресло, вцепившись пальцами в головы грифонов на подлокотниках. Ему казалось, что свечей в канделябрах в два раза больше, чем это было в действительности. «Только бы не заболеть!» – внезапно с тревогой подумал он.

Подошел Илларион, склонился, что-то докладывая. Князь прислушался.

– Приехал Летуновский, – повторил Илларион.

– Проси, – вяло ответил Илья Романович.

Он остался в кресле, ради ростовщика не стоило вставать. Когда Летуновский появился в гостиной, Илья Романович не сразу понял, что тот один.

– Где же ваша драгоценная супруга? – спросил Илья Романович после обычных приветствий.

– Она не так здорова, чтобы ездить в гости!

Летуновский выговорил эти слова с трудом. Губы у него задрожали, покрасневшие веки часто-часто заморгали, смахивая с глаз выступившие слезы.

– Кто нынче здоров… – процедил князь. – Приходится удивляться тому, что мы все еще не перемерли. Мне тоже неможется, но вот я креплюсь!

И в доказательство того, что он «крепится», Илья Романович встал и прошелся по комнате. Звенящий туман, наполнявший голову, слегка поредел. «Это все от волнения, – сказал себе Белозерский, останавливаясь перед помутневшим от времени зеркалом, сплошь покрытым черными пятнами. Поправил белый галстух. – Сегодня все будет кончено!»

Летуновский присел в углу на край стула и, ссутулившись, погрузился в скорбное оцепенение. Он не лгал князю, говоря, что жена больна. Теофилия и в самом деле никуда больше не выходила, даже не переступала порога своего будуара, окончательно превратившегося в келью. Все время она проводила за молитвами или же просто сидела у туалетного столика, уронив голову на скрещенные руки, и смотрела в пустоту остановившимся взглядом. Ела она только хлеб, пила одну воду. Ее свежая, изящная красота поблекла, на запавших щеках больше не играл румянец, с бледных губ навсегда, казалось, сбежала улыбка. С мужем она была ровна и приветлива, но как-то равнодушно, словно по привычке. Не было больше ласковых слов, забылись смешные прозвища. Об отце Теофилия больше не вспоминала. Молиться мужа не приглашала, целиком замкнувшись сама в себе. Иногда Летуновскому казалось, что Теофилия стала старше его самого. В панике он обегал всю Москву, ища доктора, который мог бы понять причину этой перемены, казавшейся болезнью. Все доктора, осмотревшие Теофилию, приходили к выводу, что физически молодая женщина совершенно здорова. «Это временный упадок сил, вызванный кризисом духа, – важно объяснял виднейший специалист по нервным расстройствам, успешно лечивший от черной немочи замоскворецких вдовых купчих. – Вашей супруге нужно особое питание: бифштексы с кровью, старый херес, крепкий сладкий кофе… По возможности отвлекайте ее от мрачных мыслей. И как только откроется возможность, вывезите на воды!» Но и бифштексы, и херес, и кофе были отвергнуты Теофилией. Другой доктор, не столь широко известный, решился произнести слова «временное помрачение рассудка», но, увидев, какое страшное впечатление они произвели на клиента, больше их не повторял, а прописал те же бифштексы с хересом и вдобавок магнезию.

– Графиня Шувалова, граф Шувалов и княжна Головина! – помпезно доложил вновь появившийся в гостиной Илларион.

– Проси! – Белозерский окончательно стряхнул с себя болезненное наваждение и устремился навстречу входившим гостям. Он низко склонился перед Прасковьей Игнатьевной, ловя ее руку и прижимаясь к ней губами: – Графиня… Наконец-то по-соседски пожаловали… В самом деле, сколько лет мы с вами живем бок о бок, и ни разу еще вы не осчастливили меня своим посещением!

Графиня милостиво ему кивнула, чем привела Илью Романовича, помнившего отлично их давнюю стычку, в изумление. Впрочем, Прасковье Игнатьевне было решительно все равно, что говорит князь. Она была слишком счастлива счастьем Евгения, чтобы обращать внимание на мелочи. Прасковья Игнатьевна даже не читала присланного приглашения. Его прочел и ответил согласием сын. Тому была причина: Белозерский, между прочим, писал, что в гостях у него находится племянница, виконтесса де Гранси. Евгений непременно пожелал увидеть Елену теперь, когда шли приготовления к свадьбе. Его не покидало чувство вины, хотя на балу в Царском Селе Елена подарила ему полное прощение. Кроме того, в приглашении была сделана приписка рукой Бориса, который выражал горячую радость по поводу того, что Татьяна, порученная заботам Вилима, благополучно добралась до места назначения и теперь находится в доме своего жениха. Татьяна рассказала Шувалову, как встретила в дороге Бориса Белозерского с его другом Андреем Ростопчиным, как они вызвались охранять и сопровождать ее вплоть до Москвы. Отвергнуть приглашение Белозерских после этого было бы странно и невежливо.

– Счастлив видеть и вас, граф, – Илья Романович протянул руку Шувалову, тот пожал ее. – Знаю, знаю, что нынче вам полагается быть в деревне, но… Если бы все мы делали только то, что полагается, как скучна и нелепа была бы наша жизнь!

Евгений, удивленный теплым приемом и несколько анархического толка сентенцией, сказал несколько дежурных любезностей. Илья Романович взирал на Татьяну с приятным изумлением, всем своим видом показывая, что очарован и даже потрясен ее красотой. В самом деле, внешность девушки странно его взволновала. Ему казалось, он уже видел где-то эти тонкие черты лица, лазурные глаза, свежие губы, улыбавшиеся кротко и в то же время чуть капризно… И в этом смутном воспоминании не было ничего отрадного, скорее, оно было мучительно и тревожило князя.

– Сударыня… – прижав руку к груди, он склонился перед девушкой как перед принцессой крови.

– Я взяла на себя смелость привезти на ваш вечер невесту сына, – любезно заметила Прасковья Игнатьевна. – Вы звали Шуваловых, а княжна в самом скором времени сделается Шуваловой. Надеюсь, вы простите мне эту вольность, но я ни на минуту не желаю разлучаться с моим ангелом! И, как только снимут карантины, мы все вместе уедем в деревню.

– Вот как… Примите мои поздравления…

Только это и смог пробормотать Илья Романович, никак не ожидавший, что Шувалов явится с невестой. Это вовсе не отвечало его планам отвлечь и развлечь виконтессу. Слухи, доходившие от соседей, разносившиеся слугами, умолчали о существовании Татьяны. Князя вывело из замешательства появление Бориса. Тот вошел в гостиную в парадном мундире, завитой, надушенный, взволнованный ничуть не меньше, чем отец.

– Граф! – приветствовал он Шувалова. – Бесконечно рад вас видеть! Нет, я положительно уверен, что видел вас на балу в Царском Селе, хотя ваш камердинер уверял меня, что вы безвыездно живете в деревне! Графиня! Княжна Татьяна Павловна!

Графиня несколько чопорно поклонилась, а княжна рассмеялась от радости, увидев знакомого.

– А вы помните, что проиграли пари? – она усиленно обмахивалась веером – в гостиной становилось душно, прогоревшие в камине поленья отдавали в комнату последний жар.

– Какое пари, дитя мое? – обеспокоилась графиня.

– Да это Вилим придумал – если он обгонит в дороге господ офицеров, которые вызвались нас охранять, они должны будут преподнести нам с Евгением на свадьбу ящик шампанского «Вдова Клико» четырнадцатого года! – пояснила Татьяна.

– Вот бестия… – протянул Евгений. – С кем я никогда не стал бы держать пари, так это с ним!

– Шампанское за мной! – воскликнул Борис, переводя взгляд с жениха на невесту. – А знаете, – добавил он с детским простодушием, которое очень к нему шло и обыкновенно привлекало все сердца, – вы очень красивая пара… Необыкновенно!

Графиня, на чьи бледные щеки в последнее время стал постепенно возвращаться слабый румянец, взглянула на офицера благосклоннее, а Татьяна вновь засмеялась от удовольствия:

– Вы обязательно будете на нашей свадьбе, дайте слово!

– Не знаю, сумею ли я быть на вашей свадьбе, – шаркнул ногой Борис, – но предоставить к сроку шампанское и эпиталаму в честь новобрачных обещаю!

Князь, убедившись, что разговор успешно завязался и без его участия, отошел от гостей и направился к Летуновскому, сидевшему все в той же скованной позе.

Черная сгорбленная фигура ростовщика траурным пятном выделялась на фоне поблекшей бархатной обивки стен.

– Да вы сами здоровы ли? – поинтересовался Илья Романович, облизывая пересохшие губы.

Ему положительно было нехорошо. Туман в голове развеялся, сменившись тупой болью, постепенно заполнявшей всю черепную коробку. Мелькнула мысль о Глебе – если тот придет на вечер, можно будет пожаловаться, попросить совета… Но князь тут же одернул себя за этот малодушный порыв. Он вспомнил отравленные пирожные, которые посылал сыну… «Если на земле останется всего один доктор и это будет Глеб, я к нему никогда не обращусь!» – сказал он себе.

– Здоров, – уныло отвечал Летуновский. – Я никогда ничем не болею.

– Этому следует радоваться, – нравоучительным тоном заметил князь. – А уныние – грех. Все испытания посылает Создатель, и он же приходит нам на помощь в трудную минуту, если мы не унываем! Вы вот почти разорили меня своими изумрудными горами, в которых ни черта не оказалось, а я не возроптал! И что же? Я сейчас богаче, чем был!

Ростовщик, тускло глядя на свою жертву, слабо шевельнул бескровными губами:

– Благодаря библиотеке?

– Пронюхали уже? – торжествующе рассмеялся князь. – Ну что же, я вовсе не против, чтобы вы раззвонили по всей Москве, что я вновь богат! И, с Божьей помощью, стану еще богаче! Вы знаете, что у меня гостит вдовая виконтесса де Гранси со своей воспитанницей, мадемуазель Назэр? Так вот, скажу вам по секрету: в скором времени эти стены увидят пышную свадьбу!

Не дожидаясь ответа оторопевшего ростовщика, Илья Романович повернулся, самодовольно оглядывая гостиную. В этот миг явился Илларион. Он был мертвенно-бледен, словно только что столкнулся с призраком. Сдавленным голосом дворецкий объявил:

– Виконтесса де Гранси и мадемуазель Назэр!

Все обернулись к дверям. Елена появилась рука об руку с Майтрейи. Несколько мгновений она не могла заставить себя тронуться с места. Все в этой гостиной было ей знакомо, до судороги, до боли, вся обстановка, бывшая свидетельницей ее изгнания и позора, являлась виконтессе в кошмарах. Обои из синего лионского бархата, мебель в стиле Людовика ХIV, мощная, резная, с грифонами и химерами, картина «Молитва сироты», приписываемая кисти Буше… Все это поблекло, подернулось патиной времени, выцвело и состарилось, как выцвел и состарился хозяин гостиной, шедший ей навстречу.

– Виконтесса, – почти прошептал Илья Романович, склоняясь перед Еленой и Майтрейи. – Мадемуазель…

Секундная заминка, вызванная тем, что Елена не протянула руки для приветствия и никак не ответила князю, разрешилась вмешательством Бориса. Тот, подбежав к гостьям, сиял:

– Я безумно, безумно счастлив, что вы снова в добром здравии, мадемуазель! – воскликнул он, с обожанием глядя на Майтрейи. – Виконтесса, я, наверное, так же счастлив, как и вы, хотя грешно так говорить! Но я…

Едва не признавшись в любви публично, он опомнился, на миг запнулся и, трепеща, прижал к губам протянутую руку девушки. Этот поцелуй обжег Майтрейи, к ее щекам прилила кровь. Даже если женщина не влюблена в человека, боготворящего ее, страстное чувство волнует сердце – если у этой женщины есть сердце. Майтрейи же обладала сердцем очень чувствительным, дикарски, первобытно и безрассудно чувствительным. Европейское воспитание и окружение не убили в ней природную тонкость чувств, свойственную детям природы, выросшим среди джунглей Бенгала. Подобная чуткость спасает жизнь человеку, когда сквозь многочисленные стоны, вопли и шорохи тропического леса он различает мягкую поступь подкрадывающегося к нему тигра. Но, увы, она совершенно бесполезна и даже опасна в светском салоне, где смертельная ненависть прикрывается маской самого доброго расположения. В свете необходимы другие таланты: ничему не удивляться, никому не верить и никого не любить. Майтрейи, к счастью или к несчастью, ими не обладала. Она взглянула на Бориса взволнованно, и в ее взгляде отразилось нежное сочувствие.

– Если бы, не приведи Создатель, вы, мадемуазель, не поправились в самом скором времени, – заговорил Илья Романович, от внимания которого не укрылась искра, пробежавшая между молодыми людьми и словно наэлектризовавшая воздух, – боюсь, я потерял бы любимого сына! Борис убивался страшно, и ваше имя просто не сходило с его уст, так что я…

– Мадемуазель Назэр необходимо присесть, – перебила его Елена. – Я привела ее на ваш вечер только с тем условием, что ее не будут слишком волновать и беспокоить.

Пока князь хлопотал, устраивая с помощью подоспевшего Иллариона и массы подушек уютное гнездышко в большом покойном кресле, Борис подвел гостий к Шуваловым:

– Графиня Шувалова… Виконтесса де Гранси…

– Мы знакомы. – Елена улыбнулась уголком рта, слегка поклонившись женщине, когда-то выгнавшей ее на улицу. Та, бледная, прямая, словно в ожидании удара, молча склонила голову.

– Граф Евгений Шувалов… Виконтесса…

– Как поживаете, граф? – Елена протянула Евгению руку для поцелуя.

– Княжна Головина… Невеста графа Шувалова! Виконтесса де Гранси…

У Елены сдавило горло. Она смотрела в лицо девушки, на котором застыла та же презрительная, вызывающая гримаска, которую ей приходилось наблюдать на балу в Царском Селе, где Татьяна повела себя по отношению к ней крайне враждебно. Перед внутренним взором Елены вдруг возникло изуродованное страшными ожогами лицо Алларзона, умиравшего на ее руках после пожара, устроенного сводней. «Я почти уверен, вашу дочь купил князь Головин… – шептал сыщик. – Я следил за этой негодяйкой Зинаидой… Она ездила к нему в дом, вымогала деньги, вещи… И та проститутка, Мария, вспоминала какого-то князя, которому хозяйка борделя оказала услугу… Запомните, Головин!»

– Я очень рада снова видеть вас, – необычно низким, сдавленным голосом произнесла, наконец, Елена. – И видеть вас такой счастливой. Мы с графом росли по соседству, дружили в детстве… Могу смело сказать: граф – прекрасный человек!

Татьяна, неприятно пораженная появлением женщины, с которой Евгений шептался на балу в Царском, которая вызвала в ее сердце жгучую ревность, несколько растерялась, услышав эти прочувствованные слова. Заготовленная дерзость увяла на ее губах. Она присела в реверансе и ответила что-то безлично-учтивое. Зато она искренне обрадовалась Майтрейи – та казалась примерно ее ровесницей, а Татьяна давно уже была лишена общества сверстниц. Девушки, видевшиеся мельком на балу, тут же сдружились, и княжна повела свою новоиспеченную подружку к креслу, где та преудобно устроилась, обложенная подушками и укрытая пледом. К девушкам тут же присоединился Борис, и завязалась та бессодержательная болтовня, в которой можно почерпнуть очень мало смысла, но много удовольствия. Через несколько минут Борис уже читал восхищенным девушкам свои стихи – и кто упрекнет в этом молодого поэта, если он к тому же носит драгунский мундир? На него смотрели лазурные глаза Татьяны, черные глаза Майтрейи – он упивался вниманием красавиц и был воистину счастлив.

Илья Романович наслаждался этим зрелищем. Теперь он чувствовал себя отлично, дурнота, одолевавшая его в начале вечера, совершенно рассеялась.

– Как им весело, молодым! – довольно громко воскликнул он, обращаясь ко всем и ни к кому.

Никто ему, впрочем, и не ответил. Летуновский, погруженный в свое мрачное оцепенение, так и сидел в углу, никем не замеченный, никому не представленный. Елена едва скользнула взглядом по его фигуре и сделала вид, что не знакома с ним. Сам он никогда бы не посмел обнаружить свое знакомство с виконтессой. Шуваловы, мать и сын, вполголоса разговаривали с Еленой. Тот, кто услышал бы их разговор, усомнился бы в том, что эти люди имеют друг к другу старые неоплаченные счета.

– Когда же свадьба? – спрашивала Елена. – И где вы думаете ее устроить?

– По нынешним временам уж и не знаю… – вздыхала Прасковья Игнатьевна, очень довольная тем, что бывшая невеста ее сына, с которой она когда-то обошлась в высшей степени безжалостно, и не думает ее этим попрекать. – Да и потом, Евгений ведь в деревенской ссылке, вы знаете?

– По старой памяти, вы, Прасковья Игнатьевна, можете говорить мне «ты», – Елена подарила своей несостоявшейся свекрови долгий загадочный взгляд. – Меня иногда одолевает тоска по прошлому, как бы оно ни было тягостно…

– Мы думаем устроить маленькое домашнее торжество и не откладывать дела в долгий ящик, – Прасковья Игнатьевна вопросительно взглянула на сына. – Несколько гостей или вовсе никаких гостей, огласка нам не нужна. Хотя сенатор Головин формально дал согласие на брак, и года у Татьяны вышли, можно венчать, но эта ссылка… Не было бы неприятностей! Впрочем, нужны будут шафер и подружка невесты. Вы… Ты… Нет, я не знаю, как вас называть! – смятенно воскликнула Прасковья Игнатьевна. – Прошло столько лет!

– О, графиня! – Елена рассмеялась несколько деланно. – Называйте меня как вам удобнее! «Вы», «ты», Елена, Элен… Вам все позволительно! Кстати, ваше затруднение легко решить, мне кажется! Посторонних сюда, и в самом деле, лучше не вмешивать, но подружкой невесты может быть Майтрейи… Да, это ее настоящее имя, Маргарита Назэр – лишь псевдоним, который, впрочем, уже на балу в Царском Селе никого не обманывал. Смотрите, как девушки щебечут! – она указала сложенным веером на очаровательную группу, которую образовали Майтрейи с Татьяной и Борис, увлеченно декламирующий девушкам стихи. – Они подружились! А шафер… Может быть, подойдет Борис Белозерский, раз уж он знает о том, что вы, граф, в Москве?

Прасковья Игнатьевна не успела ответить. Илларион распахнул двери и громко объявил:

– Статский советник Савельев! – и, чуть запнувшись, добавил: – Князь Белозерский!

– А вот и мой шафер… – негромко проговорил Евгений, глядя на входящих в гостиную гостей.

Их появление произвело небольшой переполох. Собрание встретило вновь прибывших с той степенью удивления, которая прямо противоположна присущей каждому его члену светскости. Елена лишь слегка приподняла брови, увидев Савельева. Евгений просиял при виде недавно приобретенного друга. Прасковья Игнатьевна встревожилась. Майтрейи зарделась как утренняя заря. Татьяна при виде чиновника Третьего отделения внутренне содрогнулась, хотя и считала Савельева другом своего жениха. Летуновский остался равнодушен. Борис и Илья Романович оторопели – и тому была причина!

Вошедший следом за Савельевым Глеб щеголял в новеньком вицмундире. Форма удивительно шла к его суровому, малоподвижному лицу и холодным серым глазам.

– Перед вами, господа, новый главный врач московских сиротских приютов, – отрекомендовал его Савельев, державшийся совершенно непринужденно, несмотря на то, что явился без приглашения. – Назначение получено третьего дня, едва успели сшить мундир. Я встретил Глеба Ильича в приемной губернатора, тот обмолвился, что торопится быть на вашем маленьком семейном празднике… И я был так смел, что упросил его взять меня с собой! Надеюсь, вы меня простите?

Адресовался он при этом не к князю, а исключительно к Елене, словно та была единственной законной хозяйкой голубой бархатной гостиной.

– Как я горжусь тобой! – воскликнул Борис, бросившись к брату и порывисто обнимая его. – А вы, отец?! Вы ведь тоже гордитесь Глебом?

– Мальчик мой, можно ли в этом сомневаться? – ответил опомнившийся от потрясения князь. – Я вне себя от гордости!

На его лице застыла улыбка, но лицо то и дело искажали мелкие судороги. Головная боль становилась невыносимой. Илья Романович был в бешенстве – от его внимания не укрылся предательский румянец Майтрейи, ее обожающий взгляд, который девушка устремила на Глеба. Борис с его стихами был забыт.

– По такому случаю, господа, мы просто обязаны выпить шампанского! – заявил Илья Романович, внутренне корчась от ярости. – Илларион!

Дворецкий скрылся за дверью. Воспользовавшись тем, что завязалась общая беседа, князь отозвал Бориса в сторону и шепнул ему:

– Будь смелее или потеряешь невесту! Неужели ты не видишь, как она на него смотрит?!

– Кто, папенька?! – изумленно шепнул в ответ Борис. – На кого?!

– Да твоя невеста, черт возьми, мадемуазель Назэр! – задохнулся князь. – Она так уставилась на твоего брата, что вот-вот прожжет в его жалком мундирчике дыру!

– Я, папенька, попросил бы вас с уважением говорить об этой девушке! – вспыхнул Борис, оскорбленный грубым тоном отца. Тот, чуткий к опасности, как все природные игроки, моментально сменил издевательский тон на жалобный:

– Отцу ты мог бы и не читать мораль… Но что поделаешь, знать, я так и умру от горя, всеми порицаемый и проклинаемый… Одно тебе скажу, сынок: я пекусь о твоем счастье и благополучии, и даже если ты оттолкнешь меня и даже поднимешь на меня руку, я все равно буду о тебе заботиться… Не могу видеть, как у тебя уводят невесту! Ты посмотри на них, посмотри! Это же неприлично, в конце концов!

Борис, повинуясь его указаниям, смотрел и понимал то, что уже не составляло тайны ни для кого в гостиной. Несложная история любви (а сложные истории редко бывают счастливыми) была так ясно написана в сияющем, счастливом взгляде Майтрейи, что, встречая его, каждый невольно умолкал на миг. Глеб, единожды поймав на себе этот взгляд, тут же отвел глаза, не относя его на свой счет. Но не в силах противиться притяжению, которое властно влекло его, ни с чем и ни с кем не считаясь, молодой человек поднял глаза, остановил их на девушке… И больше они не видели никого в гостиной, хотя находились в разных ее концах. Елена, шокированная и возмущенная, сделала было движение, чтобы подойти к Майтрейи и образумить ее, но неожиданно вмешался Савельев, шепнувший виконтессе на ухо:

– Оставьте! Они так счастливы, разве не будет жестокостью им помешать? К тому же ваш кузен весьма споро поднимается по карьерной лестнице! Вчера он был лишь никому не известным «доктором Роше», а нынче вхож к губернатору, и в его молодые года занимает пост, который не снился иному заслуженному врачу! Быть может, молодой человек когда-нибудь станет и министром! Это вовсе недурная партия для вашей подруги и воспитанницы, могу вас уверить!

– О, вы умеете устраивать недурные партии, знаю! – отрезала Елена, смерив собеседника взглядом, в котором, кроме негодования, читалась растерянность. – Однажды я имела случай в этом удостовериться!

– Вы в трауре, Елена Денисовна? – Савельев пропустил колкость мимо ушей. – Позвольте узнать, по ком?

– По одной молодой девушке, которая когда-то тоже была влюблена, – ответила Елена, переводя взгляд с Майтрейи на Татьяну. – Признаться, с тех пор, когда я вижу влюбленную барышню, меня охватывает ужас.

Савельев и Евгений обменялись взглядами, значение которых было обоим понятно и без слов. Прасковья Игнатьевна, глядя на чиновника Третьего отделения, тревожно произнесла:

– Видите ли, сударь, мой сын попал в Москву в силу стечения обстоятельств… Он едва не угодил в карантин на Владимирской дороге, и… – Выдумать предлог, под которым ссыльный, живущий в деревне, мог оказаться на Владимирской дороге, бедная мать была уже не в состоянии и умолкла.

Савельев учтиво поклонился ей, щелкнув каблуками:

– Сударыня, не знаю, говорил ли вам граф обо мне и о той роли, которую я играл во время его возвращения из Петербурга… Со своей стороны, смею вас заверить, что я всегда буду считать за честь оказаться хоть немного полезным вашей семье!

– Я ничего не рассказывал матушке, чтобы не волновать ее! – поспешил пояснить Евгений. – Матушка, Дмитрий Антонович – мой друг, полюбите его, как люблю его я!

– Ты всегда был скрытным… – Прасковья Игнатьевна утирала выступившие на глазах слезы. – Поди сюда, Таня! – позвала она Татьяну, нерешительно приближавшуюся к ним. – Вот, сударь, невеста моего сына… Евгений, ты хотел просить Дмитрия Антоновича…

Дальнейший их разговор, без сомнения, был очень интересен, так как обсуждались подробности близкой свадьбы, но расслышать его не было никакой возможности – оглушительно захлопали пробки шампанского, открываемого Илларионом. Пена еще не осела в бокалах, когда князь, остановившись посреди гостиной, громогласно объявил:

– Господа! Предлагаю вам тост, поддержать который, конечно, никто не откажется! Быть может, грешно веселиться, когда вся Москва скорбит, но мое сердце, сердце отца, полно счастья… Прошу всех присутствующих выпить за чудесное спасение моего сына Бориса и нашей прелестной гостьи, мадемуазель Назэр!

Зазвенели бокалы. Все протягивали их в сторону Майтрейи и Бориса, прежде чем осушить. Создавалось полное впечатление импровизированной помолвки, которая подразумевалась, но не декларировалась открыто. Илья Романович, всю жизнь державшийся той идеи, что, если очень долго и настойчиво лгать, ложь станет правдой, улыбался с видом счастливого отца, благословляющего молодых. Он подошел к смущенной Майтрейи и жестом подозвал к себе Бориса:

– Поди сюда, разве учтиво заставлять нашу милую гостью скучать?

– Я вовсе не скучаю! – торопливо ответила Майтрейи и смутилась еще больше, осознав, что ответила не вполне вежливо.

Но молодой офицер как будто не обратил внимания на ее слова. После внушения, сделанного отцом, после того красноречивого обмена взглядами, который он приметил между братом и Майтрейи, Борис сделался очень серьезен и молчалив. Отец между тем бесцеремонно понукал его:

– Что же ты молчишь, мой мальчик? Ты читал, кажется, мадемуазель Назэр свои стихи? Сударыня, как вы их нашли?

– Они превосходны, – робко отвечала Майтрейи, ища ответного взгляда Глеба, который в этот миг повернулся к ней вполоборота, отвлеченный вопросом виконтессы.

– Борис, прочти еще! – приказал князь таким тоном, словно сыну все еще было десять лет и тот стыдился выступать перед гостями.

Борис внезапно очнулся и, сдвинув брови, взглянул на отца:

– Я не помню, чтобы у меня были стихи, подходящие к случаю, отец. Прошу вас, позвольте мне сказать несколько слов мадемуазель Назэр наедине.

Князь, удивленный его суровым видом и тоном, тем не менее поспешил ретироваться. Он распорядился вновь наполнить бокалы. Шампанское развязало языки, в гостиной становилось шумно. Не пил один Летуновский. Держа наполненный бокал в руке, накренив его так, что шампанское едва не выливалось на ковер, ростовщик сидел неподвижно, с безжизненно застывшим лицом, невольно играя роль черепа, украшавшего пиршества древних римлян. Борис склонился к Майтрейи:

– Я хотел сказать это с того самого момента, как встретил вас на балу в Царском Селе… Я люблю вас!

Девушка вздрогнула.

– Я знаю, что так не делается, не принято, не полагается! – шептал Борис, устремив на нее взгляд, до странности неподвижный. – Но я хочу, чтобы вы знали о моей любви. Скажите, вы ведь о ней знали?

Майтрейи опустила глаза, терзая бахрому кашемировой шали.

– Вы не умеете притворяться, – с отчаянием в голосе продолжал офицер. – Это так прекрасно в вас, это едва ли не прекраснее вашей небесной красоты… Но это мучает, убивает меня, когда я вижу, как вы смотрите на другого… На моего брата.

Девушка бросила терзать шаль и устремила на Бориса глубокий, выжидательный взгляд.

– Вы любите его? – чуть слышно спросил офицер.

– Да, – немедленно ответила Майтрейи.

Борис покачнулся, словно ему в грудь попала пуля. Он вцепился в спинку кресла:

– И у меня нет никакой надежды?

– Никакой, – так же безжалостно ответила Майтрейи.

Выпрямившись, Борис молча отошел от кресла, в котором, словно натянутая струна, дрожала Майтрейи. Он пересек гостиную (это короткое путешествие показалось ему бесконечным) и остановился рядом с Глебом:

– Братец, это, в конце концов, невежливо! – шутливо произнес он, между тем как его сердце терзали когти гарпий. – Твоя очаровательная пациентка нуждается во внимании ничуть не менее, чем остальные дамы! Я берусь развлечь их, а ты немедленно ступай к мадемуазель Назэр!

Глеб, удивленный его искусственно игривым тоном, взглянул в лицо брату, перевел взгляд на Майтрейи, которая, судя по ее виду, готова была лишиться чувств… И, ни слова не ответив, устремился к девушке. О чем говорили эти двое, осталось неизвестным, но взгляды их сделались так красноречивы, что на них старались не смотреть, – это было все равно что подслушать нежную беседу влюбленных. Лишь Илья Романович не сводил с этой пары страшных глаз. В иные моменты фигуры молодой девушки в белом платье и склонившегося над ней юноши в вицмундире исчезали, и князь видел вместо них два черных силуэта ростовщиков. Его сильно знобило, на висках проступала испарина, которую он промокал скомканной салфеткой. «Если это холера, – огненной стрелой пронеслось у него в мыслях, – не имеет значения, за кого выйдет мадемуазель Назэр. У смерти не выиграешь, у нее все карты крапленые!» Сердце князя стискивал ужас, словно на стене гостиной, как в царственном чертоге царя Валтасара, вдруг явилась роковая огненная надпись: «Мене, текел, фарес», предрекавшая гибель и раздел его царства.

Илларион, с помощью старшего лакея сервировавший на столике в углу легкую закуску, исчез на несколько минут, а вернувшись, почтительно, с выжидающим видом остановился за плечом у виконтессы. Когда та обратила на него внимание, дворецкий прошептал ей несколько слов, заставивших Елену удивленно поднять брови.

– Очень просят! – повторил Илларион громким шепотом и отошел к дверям, ожидая.

– Я покину вас ненадолго, господа, – сказала Елена своим собеседникам. – Меня кто-то спрашивает, но кто именно, слуга не удосужился узнать. Кажется, принесли письмо… Я вернусь через минуту!

* * *

Выйдя из гостиной, Елена молча пошла вслед за Илларионом. Когда они оказались на крыльце особняка, женщина с наслаждением вдохнула холодный вечерний воздух. Только теперь она поняла, как душно было в голубой бархатной гостиной.

– Где же твой посыльный? – спросила она дворецкого.

Елена немедленно узнала Иллариона, стоило ей увидеть бывшего разбойника, когда-то служившего у князя и пытавшегося убить ее по приказу Ильи Романовича. Но она держалась так, будто видит его впервые. Он платил ей той же монетой.

– Это женщина, горничная, – смиренно отвечал Илларион, избегая встречаться взглядом с виконтессой. – Она боялась, что князь ее увидит… Ждет в саду, я велел ей идти в беседку, чтобы под ногами не путалась… Илья Романович запрещает пускать во двор чужих… Я могу потерять место…

Он говорил все, что только приходило в голову, с единственной целью – направить виконтессу в беседку, куда незадолго перед тем проскользнула Зинаида.

Ее появление прошло незамеченным: по случаю приема ворота во двор были распахнуты, у крыльца стоял экипаж Шуваловых. Кучер и лакей напропалую зубоскалили с горничными Белозерских, а те, польщенные вниманием новых кавалеров, хихикали и прикрывали лица передниками, что должно было изображать добродетельное негодование, которого девушки не испытывали и в помине. В ворота заглядывали случайные прохожие. Ни с того ни с сего примчался мальчишка от бакалейщика со счетом.

Илларион, то и дело выглядывавший во двор в ожидании Зинаиды, грубо выпроводил его. В этот самый миг он заметил в углу двора, у библиотечного флигеля, черную тень. Приблизившись, Илларион узнал сводню, тихонько кашлянул и повел ее в обход дома в сад. Там молча указал на беседку, видневшуюся в глубине, на берегу реки. Сводня, не издав ни звука, склонила голову, скользнула, по-змеиному шевельнув бедрами… Ее черное платье слилось с темнотой.

Сердце бывшего разбойника колотилось часто-часто, как маятник неисправных часов. Он подсчитывал минуты, составляя план. Вот виконтесса идет в сад… Говорит в беседке с Зинаидой… Та обещала не устраивать скандала, но кто ее знает… Если поднимется шум, сбегутся люди… Хватятся его, не найдут Изольды, и что же тогда? Будет ли у них хотя бы час, чтобы успеть сесть в дорожную карету, места в которой были им загодя куплены? Открыть секретер и забрать бумаги – минутное дело! Ключ уже лежал в нагрудном кармане жилета и при всей своей крошечности казался Иллариону отлитым из чугуна, причем отлитым только что, еще не остывшим. Ключ жег ему грудь.

Изольда отдала его всего полчаса назад, когда он вышел из гостиной за шампанским. Экономка ждала любовника в подвале, возле «холодной» кладовой, у двери в ледник, где на последних остатках прошлогоднего снега остужались бутылки. Когда она молча, глядя ему в лицо пустым взглядом, протянула ключик, Илларион взял его не сразу. Ему, никогда не пасовавшему перед любым преступлением, стало отчего-то страшно. Быть может, виной тому были глаза любовницы. Они сделались серыми, тусклыми и холодными, как спекшийся на дне ледника снег.

– Она ждет в беседке, – повторил Илларион, с тревогой видя, что виконтесса не двигается с места. – Вы помните, верно, эту беседку, на берегу…

Дворецкий осекся, спохватившись, что коснулся опасной темы – прошлого. Но виконтесса, стоявшая к нему вполоборота и глядевшая в сторону парка, словно ничего не заметила.

– От кого письмо? Кто ее послал?

Елена вдыхала давно забытый аромат осеннего сада – горько-сладкий, тревожный и печальный, запах зрелых плодов и умирающих листьев, засыпающей земли и холодной воды. Илларион, Илья Романович, Евгений и Савельев, все общество, оставшееся в гостиной, включая Татьяну и Майтрейи, – все неожиданно сделалось ей безразличным. Она с изумлением осознала, что по-настоящему ей дорог только этот сад, спускающийся к Яузе, шелест последней листвы, уцелевшей на деревьях, глухой стук яблок о мягкую землю. Словно часть ее самой, прежней, та часть, без которой она не могла быть по-настоящему спокойной и счастливой, осталась ждать ее возвращения в этом саду, в тот день, когда запылал подожженный особняк Мещерских и ей пришлось спасаться бегством. Она бежала через сад к Яузе, к беседке, возле которой была спрятана лодка… И в то же время навсегда осталась здесь.

– Так от кого письмо? – опомнившись, Елена повернулась к Иллариону.

– Горничная мне не сказала… – смешался тот. – Только обмолвилась, что вы этого письма давно ждете… Там что-то очень важное!

Приманка была самая простая, и если бы она сорвалась, сорвалось бы все. Илларион, имевший на своей совести не одну жертву, знал, что бдительность человека легче всего усыпить, нагнав туману и пообещав раскрыть некую тайну.

На этот раз он тоже попал в цель. Виконтесса содрогнулась всем телом, ее словно обдало ледяным вихрем. Перед ней вновь явилось лицо Алларзона, послышался его шепот: «Я почти уверен, вашу новорожденную дочь купил князь Головин!» «Письмо, должно быть, от кого-то, с кем имел дело Алларзон! Я не все знала, он никогда не посвящал меня во все детали расследования… И человек, пославший письмо, боится, что о нем узнает князь!»

Ни слова больше не говоря, Елена спустилась с крыльца и, слегка подобрав подол траурного платья, быстро направилась в сторону сада. Спустя минуту ее фигура затерялась в темноте среди деревьев.

* * *

Теперь счет пошел на секунды. Илларион метнулся в дом. Он даже не заглянул в гостиную, где в нем могла быть нужда, решив, что в случае необходимости со всем справится старший лакей. Тот, в сущности, был вовсе не рад тому, что над ним появилось некое начальство, и ждал случая выслужиться. «А выговор мне больше не страшен! – твердил про себя Илларион, охваченный знакомой лихорадкой, предвестницей преступления. – Теперь я сам себе господин!»

Пробегая мимо комнаты экономки, он несколько раз с силой стукнул в дверь. Женщина тотчас отворила. Она была белее снега и казалась вялой, словно сонной. Илларион грубо сжал ее плечи и встряхнул любовницу как тряпичную куклу:

– Готовься, через пять минут должна стоять за воротами. Вещей не бери, слышишь? Не вздумай, попадемся! Стой там и жди меня.

Изольда молча проводила Иллариона взглядом, когда тот понесся дальше по коридору, и вновь скрылась в своей комнате.

Коридоры второго этажа были пусты – все слуги по случаю приема толклись во дворе, в кухне или неподалеку от гостиной. Те, кто не был занят, попросту сплетничали и бездельничали, наслаждаясь неожиданным развлечением. В последние годы гости у князя бывали очень редко. Илларион по пути к кабинету Ильи Романовича не встретил никого. Остановившись у двери, он нажал бронзовую ручку в виде римского ликторского пучка – после войны, когда восстанавливался сгоревший особняк Мещерских, это был последний крик патриотической моды. Дверь мягко отворилась. Петли Илларион сам смазал накануне вечером.

Вынув горевшую свечу из канделябра в коридоре и пройдя в кабинет, Илларион зажег все свечи на каминной полке. Кабинет мало-помалу наполнился золотистым неярким светом. Подойдя к секретеру, Калошин достал из нагрудного кармана ключ и, с трудом удерживая его пляшущими от волнения пальцами, вложил в крохотную замочную скважину. Повернул… Раздалось легкое музыкальное пощелкивание. После нажима крышка секретера медленно (Иллариону эти секунды показались вечностью) поднялась. Дворецкий принялся разбирать ценные бумаги и ассигнации, связанные бечевкой в аккуратные стопки. Иногда ему попадались погашенные старые векселя, или купчие на горные участки, или ревизские сказки… Эти бумаги он отшвыривал, а ценные запихивал во внутренние карманы ливреи. Пламя свечи, установленной на откинутой крышке секретера, плясало, отбрасывая на лицо дворецкого дрожащие тени. Казалось, Илларион гримасничает. На руки ему то и дело падали капли горячего воска. Каждый раз он вздрагивал, так были напряжены его нервы. Наконец, ящик наполовину опустел. Илларион не в состоянии был сказать, какую сумму украл и достаточна ли она для безбедной жизни, о которой он мечтал. Разбойник твердо решил не медля уходить. «Изольда уже ждет!»

Пламя оплывшей свечи вдруг резко вытянулось, фитиль застрекотал как цикада. По кабинету прошел ток воздуха – сзади открылась дверь. Илларион порывисто обернулся и оцепенел. На пороге стоял Илья Романович.

– Мерзавец! – низким, тяжелым голосом проговорил он.

* * *

Елена торопливо шла по темному саду, то и дело оступаясь и поскальзываясь на корнях старых яблонь, выступивших из-под земли, на мокрых полусгнивших яблоках, грудами валявшихся тут и там. Виконтесса спешила, как могла, и все же ей казалось, что она идет слишком медленно, и таинственная посланница, принесшая письмо, может не дождаться, уйти. Лишь когда впереди, на берегу Яузы, замаячила полусгнившая беседка, похожая на зловещий остов задранной волками коровы, женщина замедлила шаг. Что-то сжимало ей горло, мешая дышать. Некстати вспомнились давние времена, когда сад был ухоженным, яблоки осенью заботливо обирались, а в ажурной беседке, совершенно целой и выкрашенной в белый цвет, кипел самовар. Для бабушки Пелагеи Тихоновны чай заваривали особо, в медном чайничке. Старушка любила чай с шиповником.

Колючие кусты преградили дорогу Елене. Она коснулась их рукой. «Шиповник… Как разросся…» Елена вглядывалась в темноту. От реки поднимался ночной холод, туфли и чулки виконтессы давно вымокли, мокрый подол платья отяжелел. Она отпустила его и двинулась в обход кустов к беседке. Там, внутри, не было заметно никакого движения. Если ее кто-то еще и ждал, то безмолвно, невидимо, слившись с ночью.

Елена оглянулась на особняк, словно ища у бывшего родительского дома поддержки и ободрения. Окна первого этажа почти все были освещены. Во втором этаже слабо светились только два окна на самом углу. «Кабинет князя», – вспомнила она.

Сделав еще несколько шагов, Елена оказалась, наконец, на открытом пространстве. До беседки было рукой подать, но к ней по-прежнему никто не выходил.

– Я здесь! – произнесла она, и голос против ее воли предательски сорвался. – Кто меня ждет?

Елене никто не ответил, но ей показалось, что темнота внутри беседки зашевелилась и в одном месте особенно сгустилась, приняв очертания человеческой фигуры. В следующий миг она уже не сомневалась – на верхней ступеньке появилась женщина. Ее лица, обращенного к Елене, разглядеть было невозможно, но виконтесса ощутила липкий страх, внезапно парализовавший все тело. – Вы ждете меня? – спросила она женщину в черном платье, не делавшую никаких попыток приблизиться или заговорить.

– Вы принесли письмо? Кто вас послал?

Женщина, стоявшая на пороге беседки, издала сиплый загадочный смешок, поразивший Елену в самое сердце. Она уже слышала когда-то этот звук, полный смертельной ненависти. Перед виконтессой вновь мелькнуло окровавленное, обожженное лицо умирающего Алларзона.

– Кто вы? – почти беззвучно выговорила Елена, хотя уже знала ответ.

– А ты и не догадалась, графинюшка! – Тень на крыльце сделала движение, вкрадчивое и плавное, словно извлекая что-то из складок платья. – Нет, письма у меня для тебя нет. Но есть кое-что получше! Это тебя утешит, и уже навсегда!

Елена не могла разглядеть, что за предмет протягивает ей Зинаида – теперь не было сомнения, что в беседке ее ожидала сводня.

– Чего ты хочешь? Денег? Я заплачу тебе! – малодушно вырвалось у нее.

Никогда Елене так остро не хотелось жить, как в этот момент. Она вспомнила Татьяну, которую оставила в гостиной рядом с Евгением, ее счастливое свежее лицо, мелодичный смех… И прокляла свое упорство, заведшее ее, в конце концов, в ловушку. «Что мне до того, буду ли я знать, дочь она мне или нет? – пронеслось в голове у Елены в тот миг, когда Зинаида медленно поднимала вытянутую руку, держа что-то на весу. – Она будет счастлива… А если узнает правду, может стать несчастна!»

Вновь раздался сиплый смешок сводни.

– На что мне твои деньги, графинюшка? – заметила Зинаида. – Сегодня ты мне их бросишь, завтра отнимешь. Да еще меня в тюрьму засадишь! Я вас, господ, довольно знаю, вы добра и заслуги не помните! Нет, ты уж не обессудь, денег я с тебя не возьму. Сочтемся иначе!

Елена вновь взглянула в сторону особняка. Окна княжеского кабинета погасли у нее на глазах. «Кричать на помощь…» – пронеслось у нее в голове беспомощное.

В следующий миг темноту разорвала огненная вспышка, и тишина затаившегося сада рухнула, расколотая грохотом выстрела. Что-то со страшной силой, словно чугунный молот, ударило Елену в грудь. Падая, она успела увидеть над собой опрокинутое чернильное небо, усеянное пушистыми, словно шевелящимися звездами. Раздался чей-то истошный крик, но кто кричал – она ли сама или кто другой – Елена, терявшая сознание, уже не понимала.

* * *

– Мерзавец! – повторил Илья Романович, переступая порог кабинета и надвигаясь на оторопевшего Иллариона. – Что ты здесь делаешь?! Грабишь?!

– Я, ваше сиятельство… – пролепетал дворецкий, прижавшись спиной к открытому секретеру, словно таким образом возможно было его загородить. – Я – ничего!

– В полицию тебя, тотчас! Тотчас! Что я говорил всегда?! Все вы воры!

Князь так рассвирепел, что у него даже прошла невыносимая головная боль, заставившая покинуть гостей. Выпитое шампанское лишь усугубило страдания, а при взгляде на Майтрейи, чью руку Глеб взял, словно затем, чтобы пощупать пульс, да так и не отпустил, князь почувствовал себя совершенно разбитым. Бегло извинившись перед гостями, князь сослался на легкую дурноту и вышел, намереваясь полчасика отдохнуть в кабинете на диване, где в тишине и покое можно было обдумать новую расстановку фигур на шахматной доске. Когда Илья Романович открыл дверь кабинета, он уже строил туманные и пока еще неуклюжие планы, каким образом можно использовать скандальное сближение богатой наследницы и ненавистного Глеба. «Ну, сказал я этим сынам Израиля, что мой сын женится на богатой девице! – уговаривал он сам себя. – Но я ведь не уточнил, который сын женится! А девица, кажется, добрая, и если я буду ласков с Глебом, она, возможно, сделает мне маленький подарок на свадьбу… Чтобы избежать скандала и не сводить в могилу отца своего жениха!»

Но стоило ему увидеть Иллариона над разверстым ящиком секретера, куда имела доступ одна экономка, как все созидательные планы вылетели из головы. Князь мигом понял все.

– Сговорились с Изольдой? – прошипел он. – Ах, змеища… Для меня рубля лишнего жалела, на хлеб и воду под замок сажала, а для тебя, воровское отродье, на каторгу готова пойти?! Проклятое бабье! Все одним миром мазаны!

– Илья Романович! – Илларион часто крестился, словно пытаясь отгородиться от уничтожающих слов князя. – Вот, Христом-Богом, ничем не виноват, никакого сговора не было! У меня и ключа-то нет! Ящик стоял открытый, замок, что ли, сломался? Я подошел, прикрыть хотел…

– Да что ты мне сказки сочиняешь… – начал было князь и тут же умолк, мягко, боком упав на ковер.

Илларион, утратив дар речи, смотрел, как возникшая из-за дверного косяка Изольда склоняется над неподвижным телом, осматривает залитое кровью лицо князя, прислушивается к дыханию. В ее руке был зажат массивный бронзовый стенной канделябр, тот самый, откуда Илларион взял свечу в коридоре. Выпрямившись, женщина перешагнула через тело Ильи Романовича, подошла к секретеру, оглядела разоренный ящик, бросила взгляд на ливрею Иллариона, которая топорщилась на груди от набитых во внутренние карманы бумаг и банкнот. Экономка выхватила из онемевших пальцев дворецкого ключ, закрыла секретер, взяла свечу и задула ее. Затем, пройдя по комнате, задула и остальные свечи. Комната погрузилась в милосердный мрак, скрывший тело на полу. Все заняло несколько мгновений.

– Перетащи его на диван, уложи, накрой, – приказала она Иллариону. – Заглянут – решат, что спит, не тронут до утра. Выиграем время. Жду тебя за воротами, как уславливались!

Ее черный силуэт на миг возник в слабо освещенном дверном проеме и пропал. Илларион, очнувшись, исполнил все указания любовницы и плотно прикрыл за собой дверь кабинета.

Когда он выходил из особняка, ему повстречался старший лакей, надутый и недовольный.

– Князя нет, вас нет, – пробурчал он. – Торт подавать или погодить?

– Подавай немедля! – приказал Илларион, усиленно делая вид, что ничем не взволнован и решительно никуда не спешит. – А князь прилег отдохнуть, ему сильно неможется. Велел передать, чтобы не беспокоили, пусть гости развлекаются без него!

С этими словами он покинул особняк Белозерских навсегда.

* * *

Когда Елена вынырнула из черного забытья, в первый момент она не могла понять, где находится и как попала в это место. Грудь страшно саднило, она дышала с трудом. Холодная сырая земля леденила спину, платье промокло насквозь от ночной росы. В немыслимой высоте в ночном октябрьском небе сияли голубоватые крупные звезды.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, слышались чьи-то тяжелые стоны и сдавленные выкрики – кто-то с кем-то боролся, кто-то кого-то душил во тьме. Вмиг вспомнив все происшедшее, Елена приподнялась на локте, схватилась рукой за платье на груди, ожидая нащупать рану… И хотя тупая боль не проходила, виконтесса почувствовала – никакой раны от пули в ее груди нет. Она вскочила, пошатнулась, вцепилась в куст шиповника, в кровь исколов пальцы. Дерущиеся рядом в темноте люди не произносили ни слова, и только глухое звериное рычание выдавало мужчину, а яростные стоны – женщину. Елена взглянула в сторону особняка и увидела десятка два фонарей, двигающихся по саду вразнобой.

– Сюда! – крикнула она. – Сюда!

Ее крик словно придал злобы дерущимся – женщина пронзительно завизжала, но визг тут же перешел в предсмертный хрип. Елена бросилась навстречу ближайшим к ней фонарям:

– Скорее!

– Елена Денисовна! – один из огней приближался стремительнее других. Она узнала голос Савельева. Мгновение спустя он был рядом. – Я услышал выстрел и приказал искать вас повсюду! Вы целы?

Он поднес фонарь с горящей внутри свечой к самому лицу виконтессы, желая удостовериться, что с ней все в порядке. Елена выхватила у него фонарь и направила свет на дерущуюся пару.

Зрелище, которое к этому моменту осветили и другие фонари – подоспели Евгений, молодые князья Белозерские и их дворня, – было самое дикое. На земле корчилась хрипящая, полузадушенная, растерзанная женщина в изодранном черном платье. Она выглядела так, словно на нее напала стая бешеных собак. Рядом, только что отпустив горло Зинаиды, на коленях стоял седой мужчина богатырского сложения. Он сутулился и одну руку прижимал к широкой груди. Когда мужчина отнял ладонь и поднес ее к свету фонаря, на ней маслянисто блестела кровь. Елена порывисто склонилась к мужчине:

– Она стреляла в меня, а попала в вас! Вы меня спасли!

– Прости… – хрипло проговорил богатырь, делая попытку встать и тут же снова падая на колени. Клочья его седых волос виднелись в сжатых кулаках сводни, продолжавшей корчиться на земле, подобно змее, перерубленной лезвием лопаты. – Ударить тебя пришлось, а то бы… Жаль, не додушил Зинку!

Сводня издала гортанный звук, чрезвычайно похожий на карканье вороны. Глеб склонился над женщиной, посветил ей в лицо фонарем, с бесцеремонностью врача осмотрел ее посиневшую распухшую шею.

– Ну, жить она будет, – вынес он вердикт. – Правда, говорить начнет не скоро.

– Это Зинаида Толмачева, содержательница подпольного публичного дома в Гавани, – обратилась к Савельеву успевшая несколько опомниться Елена. – Она в розыске, арестуйте ее немедленно!

– Об этом можете не беспокоиться, – спокойно ответил статский советник. – Но кто вы такой?

Он обращался к седому богатырю. Тот, оставив попытки подняться, так и стоял на коленях, тщетно пытаясь зажать рану рукой. Глеб, отвернувшись от Зинаиды, достал из кармана чистый носовой платок, чтобы тампонировать рану и остановить кровь, но богатырь, не поднимая головы, осторожно его отстранил:

– Нет, доктор, это уж ни к чему. Я чую – смерть пришла. Рядом с сердцем она, никогда так близко ее не чуял… Не выгонишь уже, свила гнездо… Отнесите только меня отсюда… Хочу умереть на свету, на людях.

Глеб тут же отдал дворовым людям распоряжение поднять раненого и осторожно нести его к дому. Когда тело великана с трудом подняли шесть человек, Глеб посветил ему в лицо фонарем и с изумлением воскликнул:

– Как, это вы?! Геракл, напарник Иеффая?

– Больше я ничей не напарник, – сурово ответил Афанасий, ловя взглядом Елену, которая что-то быстро рассказывала Савельеву, указывая на Зинаиду. – Мне бы с графиней словом перемолвиться…

Елена немедленно подошла и находилась рядом все время, пока процессия медленно двигалась к дому. Она вглядывалась в лицо великана, не сводившего с нее загадочного взгляда, бездонного, каким бывает только взгляд умирающего, много страдавшего человека. Он был ей знаком и вместе с тем незнаком, этот человек. Она вспомнила, что лишь мельком взглянула на него, когда беседовала на рынке с Иеффаем, но вспоминалось что-то еще, очень давнее, прочно забытое… А великан ничем ей не помогал, и то словечко, которым он хотел обмолвиться с Еленой, оставалось не сказанным.

– Несите его в дом! – распорядилась Елена, когда подошли к самому крыльцу. Отовсюду высыпали люди Белозерских, двор полнился аханьем и пугливыми пересудами.

– Не надо, – воспротивился великан. – Положите меня здесь… На воздухе, на воле.

Поступили согласно его просьбе. Архип, явившийся словно из-под земли, успел сунуть под голову раненого охапку соломы. Елена опустилась рядом с великаном на колени.

– Вы меня называете графиней, – сказала она, беря его жесткую, страшную руку, удар которой чуть не размозжил ей грудь. – Почему? Меня давно никто так не называет.

– А я знал тебя давно… Давно! – Афанасий облизал губы. – Вот здесь все началось, на этом самом месте… Дом горел… Ты выбежала… Девчонка еще… Французы… Я застрелил их… Из того же пистолета и меня теперь…

Все, кто слышал эту бессвязную речь, решили, что великан бредит перед смертью. Но Елена, вскрикнув, склонилась и обеими руками приподняла с соломы голову своего спасителя:

– Ты?! Ты, Афанасий?! Братец?!

– Узнала-таки… – Афанасий попытался улыбнуться, но его лицо исказила гримаса страдания. – Что ж… Хорошо так умирать, у сестрицы на руках… Ты мне сестра хотя и названая, а настоящая… Только надо мне перед смертью одно слово тебе сказать… Дом-то тогда… Я поджег, не французы! И старик тут во дворе был, возился, не пускал поджигать… Я его убил, а не они. Из-за меня ты дома, матери лишилась и муки терпела. Простишь, что ли?

Он смотрел на нее долгим, страшным взглядом, в котором светилась бесконечная мука. Так узник, умирающий на дне каменного мешка, смотрит сквозь решетку в небо на далекую яркую звезду. Елена, с минуту сидевшая неподвижно, склонилась и припала к его лбу долгим поцелуем. Когда она подняла голову, бывший каторжник был мертв.

Встав с колен, Елена пошатнулась и была вынуждена опереться о руку Савельева, не отходившего от нее ни на минуту.

– Вы арестовали Иллариона, как я сказала? – не глядя на него, спросила виконтесса.

– Дворецкого нигде не могут найти, – ответил статский советник. – Вероятно, сбежал. Но не беспокойтесь, Елена Денисовна, через карантины ему не пробиться, а Москву мы прочешем насквозь!

– Когда Зинаида сможет говорить, сразу известите меня. – Она взглянула, наконец, в лицо Савельеву. – Вы должны будете выяснить у нее то, что не удалось узнать мне. И следите, чтобы она не покончила с собой! Хотя… В это я не верю!

Статский советник молча склонил голову. Елена окинула прощальным взглядом особняк. В ярко освещенных окнах гостиной виднелись силуэты двух девушек, тревожно прильнувших к стеклам, пытаясь разобрать, что происходит во дворе. Рядом появился мужской силуэт, виконтесса узнала Евгения. Спустя минуту силуэт Майтрейи отдалился от окна и пропал. Виконтесса не сводила глаз с двух оставшихся фигур. Татьяна и Евгений стояли в профиль, очень близко друг к другу. Евгений, взяв руку невесты, что-то говорил, девушка кивала гладко причесанной головкой в ответ.

Упавшая штора скрыла их, словно театральный занавес, опустились шторы и в остальных окнах голубой бархатной гостиной. Тело Афанасия поднимали и укладывали на телегу, чтобы везти в участок для медицинского освидетельствования, хрипящую Зинаиду заталкивали в экипаж, ожидавший Савельева и Глеба…

А Елена все стояла, не сводя глаз с зашторенных окон. Ее не покидало ощущение, что там, среди выцветшего бархата, умирающих зеркал и резных грифонов, осталась она сама.

Эпилог

в котором мы прощаемся с нашими героями

Только к декабрю тысяча восемьсот тридцатого года эпидемия холеры морбус затихла. Новые больные в лечебницы не поступали, и вскоре, наконец, были сняты все карантины. По этому поводу губернатор Голицын устроил в Москве празднество с фейерверками. Однако страшная болезнь вернулась летом следующего года и распространилась дальше на север до Санкт-Петербурга, проникла на запад, в Европу.

В июне тридцать первого года в Витебске от холеры умер цесаревич Константин Павлович. В те же июньские дни на Сенной площади в Петербурге разгорелся холерный бунт, во время которого император Николай, ворвавшись в толпу на вздыбленном коне, неожиданно спешился, встал перед народом на колени и начал молиться. Ошеломленные бунтари последовали его примеру. Совместный молебен с царем охладил самые горячие головы.

Холеру в Петербурге удалось остановить за месяц с помощью прибывших московских врачей. Вливание раствора в вену, впервые в мире примененное в холерной Москве, давало неизменно положительные результаты, сокращая число летальных исходов.

На фоне то утихавшей, то разгоравшейся вновь эпидемии в ноябре тридцатого года вспыхнула Польша. Освободительное восстание было жестоко подавлено русской армией. Через всю Россию в Сибирь потянулись тысячи плененных польских дворян. Голодные, оборванные, они ехали в ссылку вместе с женами и детьми. Несмотря на приказание Бенкендорфа не задерживать этапы в Москве, князь Дмитрий Владимирович Голицын радушно принимал каторжных шляхтичей в губернаторском доме, кормил досыта, угощал лучшими винами из личных погребов. При этом, держась своего обычая, не брал из казны ни копейки. Доктор Гааз лично осматривал каждого, больных снабжали лекарствами в дорогу. Лекарства приобретались им на собственные сбережения. «Закон и совесть – вещи разные! – отвечал на многочисленные упреки московский губернатор. – Пока я поляков не накормлю и пока не одену их, этап никуда из Москвы не тронется!» Супруга губернатора, княгиня Татьяна Васильевна, устроила среди москвичей сбор теплых вещей, и ссыльные унесли в свое жестокое изгнание добрую память о Москве и ее жителях. Голицын упросил императора выключить из этапа поэта Адама Мицкевича и продержал его при себе до конца ссылки, сделав чиновником по особым поручениям.

* * *

Летом тридцать второго года в Царском Селе, в Александровском сиротском кадетском корпусе для малолетних воспитанников Николай Павлович традиционно принимал парад игрушечного войска. Мальчики восьми-девяти лет, готовящиеся к поступлению в 1-й кадетский корпус, шагали строем, старательно тянули носки, делали равнение на императора.

– Молодцы! Так держать! – командовал государь, отдавая честь каждому проходящему мимо каре.

Потом началась самая трогательная часть смотра. Мамки в праздничных кокошниках вывели за руки самых маленьких и вынесли грудничков. Все малыши были одеты в белоснежные рубашонки с красными погончиками. Шествие возглавляла сама императрица. Следом за ней шел главный врач корпуса Глеб Ильич Белозерский. Он был переведен в Царское Село из Москвы в прошлом году во время вспыхнувшей в столице эпидемии. Московский Александринский сиротский институт, прозванный в народе «холерным», был оставлен им в образцовом порядке.

Александра Федоровна подошла к императору и, приложив ладонь к правому виску, командирским голосом четко рапортовала:

– Ваше Величество, вверенный мне младший кадетский корпус к смотру готов. Все будущие офицеры находятся в полном здравии, если не считать, что у пятерых малышей прорезаются зубки…

Приняв рапорт, Николай Павлович по обыкновению принялся дразнить крошечных кадетиков:

– Ну какие вы воины, в самом деле, когда у вас командир-то баба и офицеры бабы! Вы просто девчонки и, верно, все до одного страшные трусишки!

Неожиданно из строя раздался возмущенный голосок:

– Неплявда! Мы не тлусы!

– Это кто сказал? – преувеличенно грозно осведомился император. Александра Федоровна прыснула, прикрыв ладонями лицо.

– Это я сказал! – сделав шаг вперед, выкатился из строя мальчуган лет трех, рыжий, усыпанный веснушками, с острым задиристым носиком.

– Ишь, «неплявда», – передразнил его государь, потрепав за рыжий вихор. – А что-то с тобою будет, коли я тебя, храбреца, посажу на пушку, да прикажу из той пушки выстрелить?!

– Не забоюсь твоей пушки! – топнув ножкой, крикнул отчаянный карапуз. – Стлеляй!

И в доказательство своих слов быстро вскарабкался на маленькую пушчонку, поставленную у парадного крыльца для праздничных салютов. Сегодня как раз в честь смотра и приезда государя были заготовлены ядра и фитили.

– А ну-ка, заряжай! – скомандовал Николай Павлович юному артиллеристу, который был приставлен к пушке.

Тот беспрекословно выполнил команду и зажег фитиль.

– Штанишки не намочишь? – на всякий случай шепотом спросил малыша император.

– Не намочу! Стлеляй!

– Пли! – отдал приказ государь.

Пушка выстрелила, лафет откатился назад, но рыжий мальчуган не испугался и притом ухитрился не свалиться, обнаружив изрядную цепкость.

– Молодец! Молодец! – император, схватив карапуза, высоко поднял его над головой. – Вот настоящий герой!

После чего расцеловал кадетика и поставил его наземь. Растроганная императрица также расцеловала малыша и, взяв за руку, торжественно отвела обратно в строй.

Обедали в корпусной столовой. Николай Павлович и Александра Федоровна сидели за одним столом с начальником корпуса, а шеф жандармов и статский советник Савельев, бывшие в свите императора, предпочли общество главного врача.

– Не скучаете по Москве, по дому, Глеб Ильич? – спросил статский советник.

– У меня никогда не было того, что принято называть отчим домом, – ответил доктор, – поэтому я не питаю привязанности к какому-либо месту жительства.

– Однако расставание с Гаазом, смею предположить, вам далось нелегко, – усмехнулся Савельев и, обратившись к Бенкендорфу, заметил: – Ведь Федор Петрович, узнав о новом назначении Белозерского, разгневался и обозвал нас «пиратами», будто мы у него похитили бесценное сокровище.

Шеф жандармов кивнул:

– Да и мне Голицын из-за этого назначения высказал кое-что весьма нелицеприятное… Честно говоря, не подозревал, Глеб Ильич, что вы так много значите для Москвы!

– Я думаю, господа, – спокойно произнес Белозерский, оставшийся как будто равнодушным к этим косвенным похвалам, – доктору нет разницы, где спасать людей. Уж тем более детей! Главное, вовремя оказаться в нужном месте и спасти…

Бенкендорф одобрительно кивнул и многозначительно произнес:

– Было бы прекрасно, если бы все государственные чиновники так же понимали свой долг, как вы!

Савельев, услышав эти слова, сосредоточил взгляд на своей тарелке, хотя ничего особенно примечательного обнаружить там не мог.

* * *

Вчера у начальника Третьего отделения состоялся непростой разговор со своим подчиненным. Статский советник Савельев неожиданно попросил Бенкендорфа об отставке.

Последние два года службы дались ему тяжело. Из холерной Москвы Дмитрий Антонович был сразу направлен в Польшу, потом в восставшую Литву. Спустя две недели по возвращении в холерный Петербург он отбыл в Новгородскую губернию, где в связи с эпидемией восстали военные поселения. Относительно мирный тридцать второй год Савельев проводил в столице, что могло почитаться отдыхом после перенесенных трудов. Но вместе с долгожданным покоем явились его спутники – усталость и разочарование.

– Что же, я, по-твоему, не устал? – выговаривал ему с глазу на глаз изумленный просьбой об отставке Бенкендорф. – По-твоему, я не вижу этого непомерного чванства и азиатского кумовства наших чинуш? Мне самому на днях пытались дать взятку! Мне! Мздоимство становится нашей национальной чертой!

– Не припомню такого шабаша раньше, – качал головой статский советник.

– Много ты можешь припомнить! – вспылил шеф жандармов, но тут же взял себя в руки и заговорил доверительно: – Такие люди, как ты, Дмитрий Антонович, опытные, честные, нам нужны сейчас, как воздух… Ты придумал пустое! Оставайся: сделаем тебя графом, повысим рангом…

То не были беспочвенные обещания – после усмирения польского восстания военный министр Чернышев и шеф жандармов Бенкендорф удостоились графских титулов.

Повисла тягостная пауза. Начальник и подчиненный смотрели друг другу в глаза. Савельева охватило гадливое чувство – ему тоже только что предложили взятку. Зная, что к материальным благам статский советник более или менее равнодушен, Бенкендорф пытался подкупить его тем, от чего с трудом откажется даже бессребреник, – титулом. Сердца, вовсе чуждые корыстолюбию, зачастую раздирают когти тщеславия, этого падальщика, не брезгующего ни всесильным монархом, ни бездомным поэтом.

– Ваше превосходительство, мое решение окончательное, – произнес, наконец, Савельев тоном будничным и бесцветным. – Прикажете передать дела Нахрапцеву?

* * *

Звезда Бенкендорфа постепенно закатывалась. Дело Чаадаева, закрытие журнала «Телескоп», гибель Пушкина, ссылка Лермонтова на Кавказ снискали ему в русском обществе дурную славу, хотя далеко не все обвинения в его адрес были справедливы. Многие отмечали, что в последние годы жизни их отношения с императором несколько охладились. Николай считал, что начальник Третьего отделения скомпрометировал себя некоторыми «самоуправными действиями», в которые «был вовлечен своими подчиненными». Положение Бенкендорфа далеко не улучшилось после выхода во Франции путевых заметок маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Во многом справедливая, но предвзятая книга имела ошеломительный успех в Европе и сразу же была запрещена в России. Перед Бенкендорфом стояла непосильная задача – опровергнуть «клевету» маркиза. Для этого были привлечены самые авторитетные в глазах западного обывателя люди: дипломаты граф Яков Николаевич Толстой и Михаил Аполлонович Волков, поэты-дипломаты Петр Вяземский и Федор Тютчев и многие другие, но все было напрасно. Европа отныне смотрела на Россию глазами Кюстина.

Однако когда весной сорок четвертого года Александр Христофорович почувствовал себя плохо, император незамедлительно отправил его на лечение минеральными водами за границу, и, зная, что тот постоянно нуждается в деньгах, пожаловал ему пятьсот тысяч серебром…

По отзывам и воспоминаниям близких к русскому престолу людей после сорок четвертого года Николай Павлович сделался неузнаваем. Он резко состарился, погрузнел, не проявлял прежней прыти в делах и временами впадал в меланхолию. Сорок четвертый год страшным ударом обрушился на русского царя.

Двадцать седьмого марта в Париже на операционном столе скончался светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын. Его лечили от мочекаменной болезни, и, несмотря на протесты испанского доктора Матео Орфилы, предполагавшего у больного рак, парижские светила решились провести полостную операцию русскому вельможе и достать из его мочевого пузыря предполагаемый камень. Решение оказалось роковой ошибкой.

Двадцать девятого июля в Петербурге от преждевременных родов и начавшегося туберкулеза легких скончалась великая княгиня Александра Николаевна. Ее сын, рожденный на три месяца раньше срока, умер в тот же день. Любимица Сашенька сказала на прощание отцу: «Будьте счастливы!» Она родилась в год декабрьского восстания, и преждевременную кончину дочери Николай Павлович считал расплатой за кровь, пролитую на Сенатской площади.

Одиннадцатого сентября, возвращаясь на пароходе «Геркулес» в Петербург после лечения, в своей каюте умер граф Александр Христофорович Бенкендорф.

Бюст шефа жандармов до самой кончины императора Николая украшал каминную полку его кабинета, стоял в ногах его железной походной кровати. Возможно, временами государь мысленно беседовал со своим «милым другом», верным Алексом, ведь тот был стержнем его правления, символом минувшей эпохи.

* * *

Зимой тридцать пятого года граф Сергей Федорович Ростопчин получил известие из Италии о смерти графа Филиппи, мужа Лауры. «Наконец-то! – возликовала графиня Екатерина Петровна. – Хватит вам жить в грехе!» Она надеялась, что старший сын смирится, примет католичество и обвенчается по католическому обряду. Сергей согласен был венчаться в надежде, что мать снова начнет выплачивать ему ренту и он сможет с женой и сыном уехать за границу. К тому же в последнее время у него открылась астма, приступы удушья становились невыносимы, и он рассчитывал отправиться на лечение в Швейцарию. Но переходить в католицизм граф отказался, и венчание проводили два священника.

Планам и мечтам графа Сергея Федоровича не суждено было сбыться.

Весной тридцать шестого года императору Николаю доложили, что в имении Ростопчиных, в Воронове, постоянно проживает аббат-иезуит, что там имеется много церковной католической утвари, регулярно служатся мессы, а княгиня Ростопчина намерена обращать как своих крестьян, так и соседних помещиков в католичество. Государь, ненавидевший вероотступников, тотчас послал московскому губернатору депешу с приказом немедленно произвести в имении Вороново строгий обыск. Добрейший Голицын предупредил графа Сергея о готовящемся обыске за сутки и посоветовал срочно вывезти из имения церковную утварь, а заодно и аббата – в противном случае графиню ждали большие неприятности.

Сергей Федорович прискакал в Вороново ночью, верхом, несмотря на сильный дождь. Переполошил и поднял по тревоге всю усадьбу. Церковную утварь уложили в специальные шкафы и погрузили в карету, так что осталось только одно место. Иезуит едва протиснулся между шкафами, а графу пришлось всю дорогу, сто верст, ехать на козлах. Дождь между тем не унимался.

Репутация графини была спасена, а граф Сергей по приезде в Москву слег с жесточайшим воспалением легких и спустя сутки умер.

На панихиду и поминки Екатерина Петровна не явилась. Когда родственники пришли к ней высказать соболезнования, она, прогуливаясь по анфиладе комнат в сопровождении мадам Турнье, резко ответила им: «Напрасно сожалеть: он жил, как хотел, недолго, но хорошо!» Повернулась к визитерам спиной и невозмутимо двинулась в обратную сторону. В следующее мгновение услышали, как графиня, обратившись то ли к компаньонке, то ли к самой себе, произнесла: «Старший сын отошел к отцу и дочери. Все встретятся в день Страшного суда кто по правую, кто по левую сторону. Тем хуже для последних!»

Лаура на два года пережила мужа, оставив их незаконнорожденного сына Владимира Филиппи круглым сиротой. Граф не успел даже дать ему своего имени. Мальчик рос в доме бабушки и ее приживалок. Екатерина Петровна называла внука не иначе как «дитя греха», жестоко наказывала за любую провинность и попрекала куском хлеба. Граф Андрей, еще не успев завести детей, хотел было усыновить мальчика и дать ему свое имя. Для этого он испросил соизволения государя. Император Николай ответил короткой запиской, в которой значилась всего одна фраза: «Граф Ростопчин не может быть католиком!» В конце концов, сироту отправили к тетушке Софи в Париж. Она приняла Владимира как родного и дала ему прекрасное образование.

* * *

Граф Андрей Ростопчин в составе Лейб-Кирасирского Его Высочества Наследника Цесаревича полка участвовал в подавлении польского восстания и штурме Варшавы. За эту кампанию он получил знак отличия «За военные достоинства» 4-й степени и серебряную медаль «За взятие Варшавы». Пребывая в Варшаве, он неожиданно влюбился в польку, мать своего боевого товарища. Этой обольстительной даме считалось уже далеко за сорок. Андрей написал Екатерине Петровне в Москву о предстоящей женитьбе, и та с удовольствием дала свое согласие на этот брак. Католичка, годившаяся графу Андрею в матери, в ее глазах была куда предпочтительней молодой православной девушки. Однако в день венчания товарищи по полку явились к жениху на квартиру и с общего согласия поведали Андрею интимные подробности неблаговидного поведения его невесты. Прежде с ним не решались говорить об этом в надежде, что скандальный брак с распутной женщиной расстроится сам. Жених, выслушивая откровения однополчан, держал в руках футляр с фамильными бриллиантами, которые собирался преподнести трепещущей, облаченной в белый тюль вдовушке. Осознав, наконец, ужасный смысл сказанного, граф Андрей в ярости швырнул бриллианты на пол, растоптал их в прах каблуками и выкинул осколки в окно.

После он служил недолго – до января тридцать третьего года и вышел в отставку в том же чине «для определения к статским делам». А уже в апреле того же года женился на Евдокии Сушковой, молодой, красивой московской аристократке, которой было суждено вновь прославить Ростопчиных на всю Россию. Стихами графини Евдокии Ростопчиной восхищались Пушкин и Жуковский, ее произведения стали хрестоматийными, их изучали в школах. От этого брака у графа Андрея родились трое детей.

Избалованный в детстве, не знавший нужды в юности, привыкший швырять деньги на ветер, он вскоре промотал все огромное наследство и, в конце концов, лишился Воронова, семейного гнезда.

В сорок девятом году Андрей перевез в Петербург и впервые выставил напоказ знаменитую коллекцию отца, состоявшую из двухсот восьмидесяти двух картин и двадцати шести мраморных бюстов, работы ста тридцати трех мастеров. Здесь были Веласкес, Мурильо, Рембрандт, Рубенс, Ван Дейк, Вауэрман, Ватто, Грёз, Пуссен, Дюрер, Гвидо Рени, Тициан… В коллекции также находились неизвестные ранее широкой публике портреты Наполеона, Робеспьера, Павла Первого, Георга Четвертого, Людовика Восемнадцатого, Карла Десятого, Бернадота, Суворова, Румянцева, Ермолова и бюст самого Федора Васильевича работы Галленса, сделанный в Париже в девятнадцатом году. Выставка имела огромный успех, и вскоре граф Андрей купил для галереи дом на Садовой в Москве, куда и перевез коллекцию. По воскресеньям с двенадцати до четырех галерея Ростопчина была открыта для публики. Ее могли посещать представители всех сословий, без исключения, а художники допускались в любой день в любое время.

Просуществовала выставка недолго. Бесконечные долги графа Андрея заставили его распродать коллекцию отца по частям. Самые драгоценные, знаменитые полотна он отправил по морю в Лондон на аукцион, не озадачившись страховкой. Вскоре пришло известие, что корабль наткнулся на мель, и коллекция бесценных картин отныне выставляется на обозрение рыбам Балтийского моря. Однако через несколько лет, во время коронации Александра Второго, Ростопчин обнаружит свои «утонувшие» полотна в салонах графа Морни и в мистическом ужасе воскликнет:

– Мой Вауэрман! Мой Ватто! Как это может быть?!

«Танец» Ватто – любимая картина графа Федора Васильевича, предмет его особой гордости, никогда не вернется в Россию.

* * *

– Вряд ли еще когда-нибудь я посещу Россию! – откровенно признавалась графине Софи де Сегюр виконтесса Элен де Гранси.

Вернувшись в Париж в декабре тысяча восемьсот тридцатого года, она снова встретилась с подругой детства в салоне мадам Свечиной.

– Неужели ты оставила в Москве свою индийскую воспитанницу, эту наивную девочку? – не уставала удивляться графиня. При слове «Москва» в ее глазах вспыхивал ужас.

– Ей пора было выйти из-под моего попечения, – отвечала Елена. О своей поездке она рассказывала скупо, как о чем-то непримечательном, и, не желая далее распространяться на этот счет, перевела разговор в другое русло, прекрасно зная, как отвлечь Софи:

– Ну а что нового в литературном Париже? Виделась ли ты с Анри Бёйлем? Знаешь, Майтрейи не на шутку влюбилась в его героя.

– Господи! Ты же еще наверняка ничего не знаешь! – Глаза мадам де Сегюр загорелись. – Только что из-под пера Анри вышел новый роман, который буквально взорвал весь Париж! Он называется «Красное и черное». Обязательно прочти! Стендаль завтра обещал быть у Свечиной, я вас непременно познакомлю…

Графиня Софи де Сегюр уже считалась своей в литературной среде Парижа. В русской аристократке ценили умную, эрудированную собеседницу, обладающую недюжинным литературным чутьем и вкусом. Ее мнением дорожили не только молодые литераторы Сент-Бёв и Эжен Сю, но и маститые авторы, такие как Стендаль. К ней прислушивался даже старик Шатобриан. Кроме того, салон мадам Свечиной часто посещали русские публицисты и издатели, для которых мадам де Сегюр была своего рода путеводителем по современной французской литературе. Так, уже в тридцать втором году во многом благодаря Софье Ростопчиной в русском издании появились первые морские рассказы и повести еще никому не известного писателя Эжена Сю, ставшего в девятнадцатом веке самым переводимым на русский язык автором.

В роли матери и супруги Софи была не так удачлива, как на литературной сцене. Она родила восьмерых детей, из которых двое умерли в младенческом возрасте. Сын Гастон родился слепым. После появления на свет последней дочери Ольги графиня серьезно заболела. Парализованная наполовину, она долгое время была прикована к постели.

В сороковые годы Софи практически не выезжала в Париж, предпочитая столице свой нормандский замок Ноэт, свадебный подарок отца. В этом замке среди детей и внуков она чувствовала себя спокойно, часто повторяя, что это место напоминает ей Вороново.

Ее красавец муж, Эдмон де Сегюр, имевший большой успех у светских дам, не раз изменял Софи, о чем постоянно судачили в обществе. Слухи естественным образом доходили до графини. Скандалы и ссоры стали обыденностью в семействе Сегюров, так что граф, наконец, решился оставить парализованную жену и вовсе перебраться в Париж. Формально оставшись в браке, супруги до конца своих дней проживут в разъезде.

После отъезда мужа графиня де Сегюр всецело посвятила себя детям и внукам. Но не забыл ее и литературный мир – в замок Ноэт съезжались знаменитые художники и писатели, связанные с Софи многолетней дружбой.

Укладывая детей и внуков спать, Софи рассказывала им сказки, которые всегда являлись оригинальными порождениями ее фантазии. Сказки эти так нравились детям, что однажды, когда две старшие внучки должны были ехать с родителями в Лондон, они ни за что не соглашались расставаться с бабушкой и ее чудесными историями. Софи обещала плачущим внучкам, что запишет все новые сказки на бумаге и вышлет в Лондон.

Вскоре после этого в гости к Софи приехал Эжен Сю, сопровождаемый своим другом, публицистом Луи Вельо. Хозяйка замка Ноэт разбирала почту из Лондона, небрежно откладывая в сторону вернувшиеся рукописи.

– Чьи это манускрипты? – поинтересовался Сю.

– Мои, Женечка, – так ласково, на русский манер, она звала всемирно известного писателя. – Это сущие пустяки, сказки для внучек.

– Дайте взглянуть! – попросил он.

Пробежав глазами первую страницу, Эжен воскликнул:

– И вы столько лет скрывали от нас свой талант! Немедленно читайте! Мы с Луи будем слушать не хуже внучек!

Софи, посмеиваясь, прочла им первую сказку.

– Сударыня, вы понимаете, что создали шедевр? – спросил ошеломленный Вельо. – Это необходимо опубликовать!

После долгих уговоров графиню убедили отдать рукопись для публикации. Так в пятьдесят седьмом году была издана первая книга графини де Сегюр «Новые сказки фей», имевшая огромный успех во Франции и за ее пределами. Популярное издательство «Ашет» сразу же заключило с писательницей договор на десять книг, назначив высокий гонорар – пятнадцать сантимов за строчку. Всего за четырнадцать лет было издано восемнадцать книг. Это был триумф – миллионные тиражи, постоянные переиздания, переводы на все европейские языки… И только на родине, в России, ее творчество осталось малоизвестным. Возможно, виной тому был злой памфлет «Генерал Дуракин», высмеивающий русские чиновничьи нравы и администрацию Александра Второго.

Именем Софи де Сегюр названы улицы во многих городах Франции, а в Париже – целая аллея. Ее бюст установлен в Люксембургском саду между бюстами Антуана Ватто, любимого художника ее отца, и Шарля Сент-Бёва, ее многолетнего друга.

* * *

Графиня Екатерина Петровна Ростопчина скончалась в возрасте восьмидесяти трех лет. В последние годы она жила затворницей, компаньонок-француженок в ее доме осталось немного. Уцелели только самые верные фаворитки. Внучки, дочери графа Андрея, посещали бабушку не часто, и то по обязанности. Перед первым своим балом девушки в нарядных белых платьях заглянули к Екатерине Петровне. Та, смерив их холодным, презрительным взглядом, прочла наставление: «Вы воображаете, что хороши в этих нарядах? Вовсе нет! Во-первых, вы некрасивы, во-вторых, перед Господом Богом вы гнусны, и, наконец, вы лишаетесь надежды попасть в Царствие Небесное. Вы служите утехой дьяволу, наряжаясь таким образом, чтобы идти кружиться в объятиях мужчин…»

«Надо заметить, – вспоминала впоследствии Лидия Ростопчина, младшая дочь графа Андрея, – что дьявол играл большую роль в беседах бабушки. Казалось, она находится с ним в тесном общении, до того ей были хорошо знакомы все его привычки и взгляды на вещи!»

В последние дни перед кончиной графиня Екатерина Петровна бесцельно блуждала по дому. Ее огромные уши сильно кровоточили. Графиня называла раны «стигматами», на самом же деле она сама расцарапывала кожу ногтями, не позволяя ссадинам затянуться. Графиня развлекалась тем, что носила на вытянутых указательных пальцах двух попугаев, сталкивая их лбами и понуждая к ссоре. Попугаи дрались и дико орали, перья и пух вились вслед старухе, которая плелась неверной походкой сквозь анфиладу комнат, пришептывая: «И настанет Страшный суд, одни встанут по правую сторону, другие – по левую… И горе последним!»

* * *

А что же наши герои, далекие от политических и литературных битв, что сталось с ними? Дипломат (по совместительству – шпион) не напишет о них скандальных мемуаров, великий писатель не упомянет их имен в письме, которое спустя двести лет прочтет в его собрании сочинений пытливый потомок… Но ведь и они жили, страдали, надеялись и любили! Будет только справедливо, если мы расскажем, как сложились их судьбы.

В декабре одна тысяча восемьсот тридцатого года, сразу после того, как были сняты подмосковные карантины, из столицы по Владимирской дороге выехала целая вереница карет, кибиток и повозок, заботливо нагруженных домашним скарбом: то отправлялись в деревенскую ссылку Шуваловы. Самый драгоценный груз везла карета Прасковьи Игнатьевны. В окошке то и дело мелькало оживленное розовое личико, свежесть которого оттеняли черные соболя на опушке капора.

Молодые обвенчались вскоре после вечеринки у князя Белозерского, окончившейся так внезапно и трагически. Савельев, пожелавший непременно разбудить князя, обнаружил его бездыханное тело в кабинете. Тут же было найдено и орудие убийства – окровавленный бронзовый канделябр. Исчезновение дворецкого и экономки ясно указывало на личности преступников. Был установлен и факт кражи. Ящик секретера не был взломан, ключ хранился лишь у экономки. У Савельевна не оставалось никаких сомнений, что преступление было совершено по предварительному сговору. «Подумать только, Калошин, бывший пристав, доверенное лицо князя, оказался беглым преступником! – восклицал он. – А эта экономка?! Да у нее самые лучшие рекомендации, ни одного нарекания…»

Савельев принял все возможные меры, чтобы поймать беглецов. Описания примет преступной пары были разосланы по всем заставам и карантинам… Но Илларион с Изольдой словно сквозь землю провалились. Савельев держался того мнения, что они оказались достаточно хитры, чтобы не соваться в ловушку, пытаясь немедленно покинуть Москву, а где-то спрятались, поджидая удобного случая. Перевернуты были все постоялые дворы, трактиры, наемные квартиры, меблированные комнаты… Тщетно – Илларион исчез со своей любовницей, не оставив и следа.

После смерти князя немедленно явились кредиторы, открылась история с недавним проигрышем. Борис, уничтоженный отказом Майтрейи, потрясенный гибелью отца, не умел торговаться и не желал просить отсрочек. Он объявил о своем намерении полностью оплатить долги отца, чтобы обелить его имя. Глеб, которого смерть князя словно заморозила, решительно отказался от любых претензий на наследство и просил избавить его от всех связанных с ним хлопот. Летуновский пытался дать молодому офицеру несколько дельных советов, чтобы уберечь особняк, Тихие Заводи и, главное, библиотеку от самой невыгодной продажи… Борис ничего не слушал. Он лежал пластом в кабинете отца, на том самом диване, где нашли тело князя, и целыми днями рыдал. Боялись, что у него сделается горячка мозга. Когда Летуновский пришел к нему сказать, что все улажено и имущество князя не поступает в продажу, Борис даже не спросил, каким образом уладилось столь дорогостоящее и щекотливое дело. Он приподнялся на локте, с чувством пожал руку ростовщика и охрипшим от слез голосом проговорил:

– Благодарю вас! Вы честный человек, отец всегда вам доверял!

Летуновский, услышав эти слова, содрогнулся всем телом. Впрочем, если бы Борис Белозерский пожелал узнать, кто погасил векселя, ростовщик не посмел бы этого сказать. Виконтесса де Гранси, выдавшая ему необходимую сумму, приказала хранить эту тайну до конца жизни. Когда Летуновский, взяв чек на Английский банк, удалился, она вошла в комнату к Майтрейи. Увидев ее, девушка тут же встала с кресла и отложила книгу. Некоторое время Елена молча смотрела на воспитанницу и подругу.

– Ты сильно изменилась, – сказала она наконец. – Болезнь меняет людей… Впрочем, любовь тоже. Итак, ты не откажешься от намерения выйти за Глеба Белозерского?

– У нас все решено, Элен, – Майтрейи говорила с видимым спокойствием. В ее манерах, взгляде, голосе и впрямь явилось нечто новое: уверенность в себе и независимость, которые дарит молодой женщине любовь.

– Что же… – Елена покачала головой, показывая, как мало она верит в успех этой затеи. – У тебя есть состояние, ты богата, свободна и можешь собою располагать. Я от души желаю вам счастья. Но тебя ждет совсем иная жизнь, чем та, которую ты вела до сих пор.

– Я буду жить жизнью любимого человека, – тихо ответила Майтрейи, подходя и нежно обнимая свою наставницу и подругу. – Мне не нужно другой жизни и другого счастья. Я не бабочка, не цветок, не салонная безделушка… Я буду женой человека, которым безмерно горжусь и восхищаюсь! Разве можно желать иного?

И виконтесса, глядя в ее глаза, не нашлась с ответом.

Свадьбы были сыграны подряд вскоре после похорон князя и совершения необходимых формальностей. Сперва венчались Татьяна с Евгением. Подружкой невесты была Майтрейи, шафером у жениха – Савельев. Присутствовала и Елена. Она сказалась было нездоровой, но от Прасковьи Игнатьевны тут же прислали записку, каждое слово в которой дышало такой заботой и искренней тревогой, что виконтесса взяла себя в руки и приехала вместе с Майтрейи. Весь вечер Елена держалась совершенно непринужденно, поддерживая веселую беседу, хотя вид заплаканной, счастливой Татьяны в свадебном уборе волновал ее до сердечного спазма. Ей то и дело виделся мрачный притон в Гавани, где явилась на свет ее дочь, она слышала сиплый смех торжествующей сводни, уверения Зинаиды в смерти младенца… Когда эти страшные видения завладевали ее воображением, виконтесса шутила особенно остроумно, так что все признали – без ее участия свадебный ужин не был бы таким оживленным.

Майтрейи и Глеб венчались на другой день, очень скромно, в маленькой церкви на Маросейке. Елена, заказавшая венчание, передала разочарованному священнику просьбу жениха и невесты никак не украшать церковь. Впрочем, священник тут же утешился и был даже несколько ошеломлен, когда ему от имени новобрачной вручили очень внушительное пожертвование на нужды бедняков прихода. Венчанию предшествовал обряд крещения, совершенный над невестой. Покойный виконт де Гранси не озаботился тем, чтобы ввести свою воспитанницу в лоно Церкви, Елена также никогда не задавалась этой целью. Во всем, что касалось христианской веры, Майтрейи была такой же дикаркой, как в ту ночь, когда виконт спас ее от убийц в Бенгале. Она желала одного – жить жизнью Глеба. Он был православным, и для Майтрейи не оставалось сомнений, что она должна принять веру мужа, как бы маловерен ни был он сам. В крещении девушка получила имя Мария.

Подружкой невесты была Елена. Шафером жениха выступал его брат. Глаза Бориса то и дело наполнялись слезами, он был бледен, вял, жаловался на головную боль и едва удерживал венец над головой жениха. Свое угнетенное состояние молодой офицер объяснял смертью отца.

Сразу после венчания Борис выехал из Москвы. Он направлялся в свой полк, намереваясь подать прошение о переводе на Кавказ. Его не смутили карантины – офицер предпочитал обречь себя на бездеятельную скуку ожидания в чужих стенах, чем оставаться в родительском доме, который ему опостылел навеки.

* * *

Забегая вперед, мы сообщаем читателю, что прошение Бориса Белозерского было удовлетворено. Он перевелся в Пятигорск, где и служил последующие шесть лет, показав себя отличным офицером, добрым товарищем и изрядным ловеласом. Сердца пятигорских дам не остались бесчувственными к его достоинствам и талантам, и случалось порой, что Борис Белозерский оказывался перед трудным выбором – которой из красавиц вручить ключ от своего сердца? Впрочем, нужно заметить, что ни одна дама не обладала этим ключом слишком долго.

Борис погиб во время ночного набега чеченцев на крепость, в которой располагался его гарнизон. Его долго помнили, о нем тайком плакали… Немало его стихов осталось в альбомах у местных красавиц. То были стансы самого романтического характера, где непременно описывались скалистые гроты, бледная луна и фигура рыдающей девы в белых одеждах. В конце страницы обычно располагался рисунок акварелью, где все это было изображено весьма живо и похоже, но исполняла его уже рука нового поклонника…

* * *

Прибыв в деревню, Шуваловы зажили по-прежнему скромно, лишь сделав некоторые добавления к меблировке, продиктованные появлением молодой хозяйки. Татьяна, деятельная по натуре, сперва с огромным воодушевлением отнеслась к своему перевоплощению из светской барышни в деревенскую помещицу. Она желала во все вникнуть, все постичь, все переменить. Хозяйственные наставления Прасковьи Игнатьевны восхищали и озадачивали ее как некая экзотика. «Прожект», которым до сих пор (впрочем, все реже и реже) занимался Евгений, внушал ей опасливое почтение.

Едва прибыв в деревню, Татьяна немедленно затеяла катание на санях со снежных гор, назвала на ужин соседей и так заливисто смеялась шуткам Кашевина, получившего, наконец, свой паспорт обратно, что собрание провинциальных дам и старых дев единодушно признало ее несносной столичной кокеткой. Рассказы о том, как она много лет жила в Лондоне, была представлена при дворе, весной в сопровождении грума скакала в амазонке по цветущим аллеям Гайд-парка, а осенью выезжала в поместье к своим подругам, дочерям лорда С., травить лис, также не прибавили ей шансов обзавестись подругами среди соседок. К тому же она была слишком красива, и если дамы отказывались это признать, то кавалеры выражали свое восхищение слишком явно. Впрочем, неуспех в местном свете ничуть не тронул Татьяну. Молодая женщина была поглощена новизной деревенской жизни.

Весной, когда в полях начались работы, Татьяна восхищалась ручьями, жаворонками, паром, вздымающимся над холкой взмыленной лошадки, тянущей плуг по черной жирной пашне, – словом, всем решительно. Летом пришла пора гуляний в лесу, сбора ягод, первых грибов, катаний на лодке, долгих вечеров в саду за самоваром, когда над черной грядой дальнего бора горит и никак не догорает малиновый густой закат.

Явилась осень, с ее серыми темными днями, ранними сумерками, долгими дождями. Обнаженные поля опустели, на риге ударили цепами по разобранным снопам пшеницы и ржи. Татьяна, притихшая, осунувшаяся, бродила по дому, кутаясь в шаль, выглядывая то в одно окно, то в другое, хотя увидеть отовсюду можно было одну и ту же картину – дождь поливает размокший двор, и ключница, похожая на ощипанную галку, покрывшись черным платком, семенит из кухни в кладовую. Прасковья Игнатьевна, оторвавшись от забот, улучала минутку, подходила и ласково обнимала приунывшую невестку за плечи.

– Когда я была тяжела Евгением, – говорила она, – мне тоже все недужилось… Это ничего, милая, значит, роды легкие будут!

Вскоре после того как лег первый снег, Татьяна подарила счастливому супругу сына. На другой год родилась дочь. Став матерью, молодая графиня вдруг сделалась совершенной провинциальной помещицей. Она тонко вникала во все тайны и подробности кухни, кладовой и девичьей, горячо интересовалась местными сплетнями и очень мало – «прожектом», который, впрочем, не занимал уже и Евгения.

Граф Шувалов по-прежнему считается «добрым барином», который «выручит». Если бы не бдительность Прасковьи Игнатьевны и молодой супруги, мужики прибегали бы к его «выручке» куда чаще, чем это им в действительности требовалось. После рождения детей роль Евгения в доме умалилась настолько же, насколько возросла роль жены. В сущности, графу ничего не остается делать, кроме как сидеть у себя в кабинете и читать сто раз читанные книги. Дружить ему не с кем. Окрестные помещики его сторонятся как ссыльного и вольнодумца. Кашевин, с которым Евгений намеревался «пить водку и гонять зайцев», окончательно разорившись и распродав имущество, однажды исчез в неизвестном направлении и даже не заехал проститься.

Прасковья Игнатьевна, узнав о его отъезде, только вздохнула:

– Вот горький-то! Пропал человек… Помещик должен на своей земле жить, как и мужик! Мужик в городе балуется и пропадает и помещик – так же. Оба землей живут!

И Татьяна, выучившаяся на все смотреть глазами свекрови, согласно кивнула, перебирая светлые кудри на затылке дочки.

* * *

Майтрейи (этим именем по старой памяти иногда называет ее муж) обрела в браке то счастье, о котором мечтала и рассказывала Елене. Ее союз с Глебом также благословлен детьми: в первые два года брака она родила двух сыновей-погодков. У родителей не явилось никаких сомнений в том, как назвать детей. Борис и Глеб, по мнению матери, самые очаровательные и умные мальчики на свете. Майтрейи обожает и балует их так, как только может обожать и баловать своих сыновей индианка, для которой материнство – это религия. Лелея давнюю девичью фантазию «жить жизнью труда», Майтрейи непременно решила сама кормить, воспитывать и учить детей, отказавшись от услуг кормилиц, нянь и гувернеров. Ее неумелость и неловкость полностью искупаются той самоотверженной нежностью, которую молодая мать изливает на мальчиков.

Муж доверяет ей воспитание сыновей всецело – он слишком занят делами службы. Иногда Глеб с горечью говорит, что сделался куда больше чиновником, чем ученым и врачом. Семья живет на его жалованье. Перед женитьбой Глеб поставил невесте всего одно условие: состояние Майтрейи будет сохранено неприкосновенным для их будущих детей. Условие это было с восторгом принято и неукоснительно соблюдается.

Впрочем, Глеба также нельзя назвать нищим. Борис Белозерский перед отъездом на Кавказ поручил Летуновскому разделить наследство князя на две части, несмотря на то, что Глеб от своей доли отказывался. Но, узнав, что ему досталась бесценная библиотека, столь дорогая его сердцу, молодой врач пришел в смятение. Он даже писал в Париж к Елене, спрашивая ее совета, как поступить. Виконтесса отвечала ему, что не видит другого достойного кандидата на роль владельца библиотеки ее отца.

После того как Глеб принял наследство, библиотечный флигель был надежно заперт и опечатан. Сам же особняк со всеми службами выставили за очень умеренную цену для сдачи внаем, но в нем никто не пожелал селиться. О гибели старого князя Белозерского в Москве долго еще ходили легенды, одна фантастичнее другой. Говорили, будто белая фигура в саване появляется в лунные ночи то в одном окне брошенного дома, то в другом. Иногда в мансарде видели блуждающие огни, а в запертых конюшнях слышали конское ржание. Извозчик, дожидавшийся как-то заполночь седока на углу улицы, где стоит особняк, «своими глазами видел», как из-под ворот злополучной усадьбы выскочила маленькая паршивая собачонка, которая начала быстро-быстро вертеться на месте, пока не обернулась огромным волком с оскаленной пастью и горящими красными глазами. Волк этот будто бы пробежал мимо извозчика и, обернувшись, даже что-то ему сказал человеческим голосом. Это последнее впечатление так жестоко подорвало силы извозчика, что он вынужден был подкрепить их в ближайшем трактире, и преуспел в этом так изрядно, что его пришлось вместе с лошадью свести в часть. Россказни слабонервного извозчика решительно не выдерживали никакой критики и не вызывали доверия, но факт остался фактом: запертый особняк у Яузских ворот был негласно включен в московский перечень «домов с привидениями», и никакая сила уже не могла заставить кого-нибудь снять его или купить.

* * *

В одной из оживленных московских торговых улиц весной одна тысяча восемьсот тридцать первого года открылся трактир «с номерами», устроенный самым лучшим манером. В нем вы уж не сыщете ни подслеповатых окошек, где трещины в стеклах заклеены обрывками «Московских ведомостей», ни прогнивших полов, ни «нумеров», очень похожих на гробы, с тою только разницей, что в гробах не водятся клопы. Заспанный половой с неумытой физиономией уж не подаст вам остывших щей, в которых плавают тараканы, попавшие туда не иначе как из человеколюбия и желания восполнить недостаток в мясе. Завсегдатай обычных трактиров, спросивший здесь привычную «пару чаю», долго еще сидит, изумленно скребя затылок, пытаясь распробовать ароматный крепкий напиток, знакомый ему по названию, но никак не по вкусу. Словом, все устроено прекрасно, слава заведения растет, и это целиком заслуга хозяев-молодоженов, взявшихся за дело с твердой целью преуспеть и разбогатеть.

Хозяин, Вильгельм Сапрыкин, бывший камердинер графа Шувалова (о чем он не устает напоминать поставщикам и самым почетным «чистым» посетителям), ведает трактиром. Его супруга Елизавета взяла на себя заботу о номерах наверху – и любо посмотреть, как эта молодая женщина, одетая и причесанная «по-господски», затянутая в корсет, такой же несгибаемый, как ее воля, командует горничными девушками. Она входит во все мелочи, проверяет белье, пишет счета, помыкает прачками, посудомойками, мальчишками-рассыльными. Ее боится сам повар, которого она несколько раз «уличила». «Уличать» – особенный талант госпожи Сапрыкиной, который приводит в трепет всех, кроме ее неизменно веселого супруга. «Уличив» и морально уничтожив очередную жертву, госпожа Сапрыкина с шиком извлекает из кармашка золотые часики, свадебный подарок бывшей хозяйки, княжны Головиной (о чем она не устает напоминать поставщикам и почетным «чистым» посетителям), щелкает крышками и смотрит на циферблат выпуклыми красноватыми глазами, словно пытается в чем-то «уличить» само время. От нее не утаишь и копейки.

Дела у супругов идут прекрасно. В первый же год трактир «с номерами» окупил все затраченные на устройство средства, во второй – принес небольшую прибыль, несмотря на то, что госпожа Сапрыкина готовилась к известному событию, которое мешало ей «уличать» персонал с прежней неутомимостью. Третий год был воистину самым удачным для супругов. Госпожа Сапрыкина не посрамила звание дщери Британии и, несмотря на свою необыкновенную худосочность, произвела на свет такого богатыря, что повитуха только диву далась. Прибыль от трактира «с номерами» получилась настолько внушительная, что Вилим, в восторге качая на руках пухлого, круглого младенца с чрезвычайно рыжими волосами и необыкновенно громким голосом, вдохновенно напевал ему:

– А-а-а, вырастешь большой! А-а-а, откроешь ресторацию с музыкой! Там в оркестре будет барабан, такой большой – бум, бум, бум!

Младенец, ошеломленный такой блестящей перспективой, дрыгал пухлыми красными ножонками и хохотал басом.

– Нет, Вилим, нет! – отвечала счастливая супруга, с нежностью взирая на эту идиллическую сцену увлажнившимся взглядом. – Мы составим капитал и дадим мальчику приличное образование. Он будет большим коммерсантом, купцом, как мой отец!

Госпожа Сапрыкина несколько преувеличивала: ее почтенный родитель был всего-навсего старшим приказчиком у крупного купца-мануфактурщика, но никак уж не купцом. Однако собственный, отлично устроенный трактир «с номерами», чистая публика, которая с ней раскланивалась, раболепство горничных, которые не смели дышать при хозяйке, боясь быть «уличенными», золотые часики на груди – все это придавало Елизавете Сапрыкиной новый вес и блеск в собственных глазах, так что мы не будем строго судить счастливую молодую мать за ее фантазию. И Вилим, очень высоко ценивший ум и деловую хватку супруги, целиком соглашался с тем, что купцом быть куда лучше, чем иметь ресторацию, пусть даже с оркестром и барабаном «бум-бум-бум».

* * *

В пряничной столице одного из крошечных немецких княжеств на главной пряничной улице стоит самый что ни на есть пряничный домик с фахтверковым фасадом. Его маленькие, чисто вымытые окошки смотрят приветливо и весело, на коньке красной черепичной крыши воркуют белые голуби, а в крошечном садике едва поместились два куста роз, но уж будьте уверены: это самые пышные и прекрасные розы во всем пряничном городке. На заднем дворике стоит яблонька, которая весной бывает вся усыпана цветами, зато осенью приносит всего два-три червивых яблочка, что очень огорчает хозяйку пряничного домика.

Впрочем, судя по безмятежному выражению лица этой милой женщины, других огорчений в ее жизни нет. И отчего ей грустить, в самом деле? Она приехала в пряничный городок вместе с мужем ранней весной одна тысяча восемьсот тридцать первого года откуда-то из Польши. А может быть, из Моравии, не соглашались со сторонниками польской версии завсегдатаи лучшей в пряничном городке пивной. Но уж точно, пара прибыла не из Богемии, потому что первое время ни муж, ни жена не умели связать по-немецки двух слов! Жители пряничного городка быстро примирились с невежеством чужеземцев, поскольку прошел слух, что у тех водятся деньги. Пара поместила свои капиталы в городском банке, приобрела дом и зажила тихо-мирно, ничем не выделяясь среди соседей. Вскоре супруга (обладательница романтического имени Изелина) уже могла поддержать разговор с соседками. Она охотно принимала приглашения на чашку кофе, а приглашая соседок к себе, не скупилась ни на жирные сливки, ни на сахар, ни на печенье и собственноручно варила такой крепкий кофе, что супруга нотариуса (угощавшая гостей какой-то разбавленной коричневатой жижей) каждый раз потом жаловалась на сердцебиение. Дамы пряничного городка дружно решили, что их новая подруга – особа отменно хозяйственная, умеет к лицу одеться и ведет себя со скромным достоинством. Всех трогало то, что фрау Изелина, поднимая глаза на портрет (маслом, в богатейшей рамке) дядюшки, оставившего ей наследство, каждый раз касается уголков глаз платком.

Супруг ее, неразговорчивый, смуглый брюнет, с черными дерзкими глазами и несколько развязными манерами, понравился горожанам меньше. Впрочем, фрау Изелина иной раз намекала, что ее ненаглядный Лоренцо (у этой пары были на редкость оперные имена!) имеет в прошлом какую-то драму, связанную с жестоким предательством лучшего друга. Сердце его разбито навсегда, оттого она, как преданная супруга, и приняла решение покинуть края, где они так страдали! Полученное наследство пришлось как нельзя кстати… Вновь являлся на свет платок и подносился к глазам, к слову, совершенно сухим. Изображенный на портрете тучный важный господин (приобретенный вместе с рамкой у антиквара в Дрездене) взирал на свою самозваную племянницу с негодованием, но изобличить ее, увы, не мог.

Читатель узнал, конечно, Изольду и Иллариона, след которых таким прискорбным образом потерял Савельев. Увы, порок и преступление не всегда караются в земном существовании! Дворецкому и экономке удалось спрятаться, причем на разных квартирах, а после снятия карантина, когда из Москвы хлынул огромный поток отъезжающих, вновь соединиться и бежать незамеченными. Илларион дважды переменял поддельные документы. Лишь миновав мятежную Польшу и оказавшись в Германии, пара почувствовала себя в безопасности.

Мечты о ссудной кассе и магазине были оставлены. Изольда, трудившаяся всю жизнь и не нажившая трудом никакого состояния, считала, что куда приятнее жить на проценты с капитала. Она пользуется уважением соседок, ей кланяется сам мэр. Когда бывшая экономка идет на городской рынок, сопровождаемая очень маленькой служанкой с очень большой корзиной, на ее сытом белом лице написано столько самодовольства, обернутые вокруг головы каштановые косы дышат такой добродетелью, сами складки ее платья колышутся в такт шагам так величаво, что взгляды обитателей пряничного городка провожают фрау Изелину с почтением и удовольствием.

Мужа она держит под каблуком, во всяком случае, замечено, что Лоренцо как будто побаивается своей Изелины. Осмеливались говорить даже, что на третий год по приезде, в мае, фрау Изелину видели выходящей из леса с букетиком ландышей и с очень красными щеками. Провожал ее сын городского доктора, вернувшийся из не менее пряничного городка, где он учился в университете. Но это, конечно, грязная клевета, основанная на зависти! Не сомневайтесь в том, что в следующее воскресенье пастор произнес приличествующую случаю проповедь, осуждающую злословие, и кое-кому в церкви пришлось низко опустить голову и преувеличенно усердно шелестеть страницами сборника псалмов до тех пор, пока на хорах не грянул орган.

* * *

На Введенском кладбище в Москве на одном из самых дорогих участков летом одна тысяча восемьсот тридцать четвертого года был выстроен мраморный мавзолей над свежей могилой. Заказчик – сгорбленный, тощий, почти бестелесный старик, одетый в отрепанный черный сюртук без половины пуговиц и куцые брюки, приходит на могилу ежедневно. Он проводит долгие часы, сидя прямо на земле во всякую погоду, словно желая насмерть простудиться и сократить срок своего земного существования. Но старик, несмотря на свою внешнюю слабость, по всей видимости, еще крепок – не берут его ни ветер, ни дождь, ни вьюга… Сама смерть забыла о нем. Год проходит за годом, а старик, ставший уже необходимым орнаментом роскошного мавзолея, не пропустил еще ни одного дня, чтобы не навестить свою «незабвенную Теофиличку». Имя покойницы всякий может прочитать на мраморной урне, которую обвивает прелестными руками мраморный же плачущий ангел. Над урной возвышается другой ангел, устремивший очи к небу, держащий рыцарский щит с гербом Заведомских. Щит расколот резцом скульптора так, что трещина проходит поперек герба. На Теофилии древний род Заведомских прервался, и по настоянию местной шляхты был соблюден старинный обычай: на могиле последнего представителя рода разбит родовой герб.

Но на что несчастному старику, всеми оставленному, забытому, эти оскаленные мраморные львы, скрещенные мечи и морские раковины, указывавшие, что предки Теофилии участвовали в крестовых походах? Что ему до своего богатства, до ломбардов и ювелирного магазина на Тверской? Его драгоценная, ненаглядная жена, единственное существо на свете, которое, неизвестно почему, искренне его любило – мертва, лежит в могиле, под гнетом мраморного мавзолея, так близко и так недостижимо далеко!

Раздел наследства молодых князей Белозерских стал последним делом, за которое взялся Летуновский. Следующие три с половиной года он боролся за жизнь жены, с ужасом наблюдая медленную агонию, остановить которую был не в силах ни один врач. Теофилия, питавшаяся уже одним сухим хлебом, в какой-то момент отказалась и от этой пищи. До самой смерти единственной ее едой были освященные облатки. Ежедневно в доме появлялся священник, он исповедовал и причащал больную. Летуновский, подкарауливая его уход в коридоре, горячечным шепотом твердил одно и то же:

– Господи, помилуй, да в чем же бедняжка каждый день должна исповедоваться?! Она ведь и с постели уже не встает, глотка воды не может сделать! Молится день и ночь! Какие у нее грехи?!

– Тайну исповеди я не могу нарушить, пан Летуновский! – строго, внушительно отвечал несчастному прелат. – Могу сказать одно: ваша супруга – необыкновенная женщина! Эта экзальтация чувств, эта склонность к постоянному бичеванию совести… Из таких тонких натур иногда получаются святые!

Разговор каждый раз кончался щедрым пожертвованием в пользу нищих. Непрестанно служились заказные мессы за выздоровление Теофилии. Летуновский был готов раздать все состояние, надеть рубище, спать в канаве, побираться, только бы спасти жену… Он продолжал искать и приглашать врачей, уже не делая разницы между мировыми светилами и заурядными докторами с подозрительной репутацией. Говорили все они разное, но помочь угасающей молодой женщине не могли одинаково.

– Запомните! – внушительно произнес последний доктор, приглашенный к Теофилии. То был немецкий профессор, виднейший авторитет по нервным заболеваниям. – Это – истерия, усугубленная религиозной манией и вымышленными муками нечистой совести. Ваша супруга считает, видите ли, что ее отец умер из-за ее бессердечия. Не мое дело, так это было или нет, скажу только: спасти ее в настоящем критическом состоянии может только сильное потрясение. У меня была подобная пациентка в Кёльне. Женщина, также очень религиозная, каждую ночь видела у своей постели сборище бесов, которые занимались всякими непотребствами и пророчили ей ад. В прошлом она вела не самую добродетельную жизнь, но исправилась, раскаялась и даже вышла замуж. Эта мать семейства была на грани смерти от страха и истощения, и тогда мне в голову пришла остроумная идея! – Доктор внушительно высморкался в огромный красный носовой платок. – Я подговорил одну из родственниц ее мужа нарядиться в белое платье и накрыть голову голубой шалью. На плечо мы ей посадили белого голубя, а в руки дали венок из роз. В полночь, когда к больной обычно являлись «бесы», эта родственница вошла в ее спальню и произнесла несколько слов, из которых следовало, что все старые грехи больной прощены, и отныне, чтобы заслужить райское блаженство, она должна как следует заботиться о муже и детях. Что же вы думаете? – Доктор вновь прибег к помощи носового платка. – Больная совершенно выздоровела в несколько дней!

– Мою жену не может обмануть подобный маскарад! – покачал головой Летуновский.

– В таком случае она умрет через месяц-другой, – отрезал оскорбленный профессор.

Мировая знаменитость не даром назначила огромный гонорар за консультацию – Теофилия умерла через месяц.

…После похорон и постройки мавзолея у Летуновского осталось только одно дело – ходить на кладбище. Он сидит там до тех пор, пока кладбищенский сторож не запрет ворота. Тогда старику приходится возвращаться в особняк на Малой Никитской, где все было устроено «на парижский манер» стараниями его ненаглядной Теофилички. Ее будуар, превратившийся в келью, и спальня, где она так долго и страшно угасала, заперты. Овдовевший ростовщик не в силах переступать пороги этих комнат.

Ожидая наступления ночи, старик подолгу сидит в столовой, глядя на оплывающую свечу. Летуновский с трепетом прислушивается к себе – нет ли признаков долгожданной простуды? Не колет ли сердце? Не ноет ли желудок? Увы, он совершенно здоров. Долголетие, о котором он так мечтал, сделалось для несчастного проклятием. Слуга приносит ему стакан чаю и «Московские ведомости». Летуновский прочитывает газету с равнодушием автомата, тут же забывая, о чем читал. Правда, в отдел «Смесь», где повествуется о всяческих сенсациях и курьезах, в том числе о долгожителях, старик больше никогда не заглядывает.

* * *

Вернувшись из России, виконтесса де Гранси пробыла в Париже недолго. Вскоре она переселилась на остров Мадлен, крошечный остров близ берегов Португалии, где виконт когда-то выстроил дом для нее и Майтрейи. Она жила там в окружении старых верных слуг, нанятых еще виконтом. Повар Жескар, уже вполне оправившийся от жестокой травмы головы, полученной при падении с лошади в Царском Селе, заново научился готовить и мог подать вполне съедобный простой обед, хотя ему случалось иногда перепутать соль и сахар. Камеристка мадам Байе, горничная Мари-Терез и еще трое слуг-португальцев, в чьи обязанности входили заготовка и доставка дров, свежей воды, а также рыбалка и охота – это было все общество, которое скрашивало одиночество Елены. Если кто и навещал ее на острове, то это старый боцман Бризон, друг покойного виконта, много лет плававший вместе с ним по всем морям и океанам. Старик жил в Порту, и на своей маленькой шхуне «Марсель», названной в честь его родного города, доставлял виконтессе все необходимые товары и продукты, а также почту.

Письма от Майтрейи приходили с каждой почтой. Молодая мать непрестанно описывала свое счастье и благодарила наставницу и подругу за то, что та привезла ее в Россию. «Иначе, – писала Майтрейи, – я никогда не встретила бы свою любовь, и жизнь моя была бы невыносимо никчемна и пуста…» Счастье безжалостно! Прочитав очередное письмо, виконтесса прятала его в шкатулку, присоединяя к сотне других, затем выходила из дома и в одиночестве спускалась по лестнице, вырубленной в скале, к берегу океана. Там она сидела на песке, обхватив руками колени, слушая рокот волн, следя за чайками, выписывающими круги в темнеющем небе. На середине скалистой лестницы появлялась Мари-Терез – она звала хозяйку ужинать. Один день походил на другой, и ничего не менялось в жизни островитян-затворников. Так прошло три с лишним года. Однажды в середине апреля тысяча восемьсот тридцать четвертого года Елена прогуливалась на маленькой пристани, ожидая прибытия шхуны Бризона. Сегодня был почтовый день. Но «Марсель», чья точность вошла у всех в поговорку, в обычный час не появилась. Виконтесса не на шутку встревожилась.

– Не случилось ли несчастья? – обратилась она к мадам Байе, приставившей к подслеповатым глазам лорнет и также смотревшей в сторону материка. – Ведь наш добрый Бризон уже не так молод… Он ровесник покойному виконту…

Мадам Байе, имевшая обыкновение самым внушительным тоном произносить самые оглушительные банальности, заявила, что мсье Бризон, действительно, уже не мальчишка и все же бодр и крепок! Повар Жескар, также топтавшийся на причале, выразил обеспокоенность тем, что не получит вовремя заказанную в Порту корзинку свежих яиц.

– А я-то хотел приготовить для вас, госпожа виконтесса, крем, такой, как любил наш дорогой виконт! – сетовал он.

– Жескар, если с нашим другом что-то случилось, крем я вам закажу не скоро! – отрезала Елена.

Она была вне себя от тревоги. Со смертью Бризона оборвалась бы последняя нить, связывающая ее с прошлым. Виконт, ее добрый приемный отец, верный друг, был мертв. Майтрейи слишком счастлива, чтобы ее понять, и слишком далеко, чтобы утешить. Евгений? Он написал за все время лишь два письма на парижский адрес, который на прощание оставила ему Елена. Письма переслали на остров с большим опозданием. Каждое письмо содержало радостную весть о рождении ребенка, и Елена читала их с трепетом, одновременно сладостным и горьким. Савельев написал лишь раз и также в Париж через несколько месяцев после того, как она уехала из России. Письмо было короткое, почти сухое и самое неутешительное. Зинаида, жестоко искалеченная братом, скончалась в тюремной больнице, несмотря на то, что статский советник за свой счет приводил к ней лучших врачей. «Сам доктор Гааз ничего не смог сделать, – сообщал Савельев. – Чудо уже то, что эта женщина прожила еще полгода! Это была совершенно невероятная воля к жизни!» Тогда Елена пришла в такое смятение, что прямо написала ему о своих сомнениях и подозрениях насчет того, что их дочь могла быть жива, о расследовании Алларзона, о его версии, что Зинаида продала младенца князю Головину…

«С этой скверной женщиной умерла моя последняя надежда найти дочь, – писала она Савельеву. – Что же, видно, небу угодно, чтобы я всю оставшуюся жизнь надеялась, ничего не зная наверняка!» Отослав письмо, Елена немедленно пожалела о своей откровенности. Это было похоже на малодушие – делить боль с человеком, который когда-то сделал ее несчастной. Савельев на письмо не ответил, и Елена очень рассчитывала на то, что оно пропало в дороге.

– Если Бризон не появится сегодня, значит, что-то случилось… – Елена присела на свернутый в бухту канат. – Готовьте лодку, ближе к вечеру, может быть, придется кого-то послать в Порту!

– Смотрите, смотрите! – вскричал вдруг босоногий мальчишка-португалец, младший из слуг, самый отчаянный скалолаз и удачливый рыбак. – Вон шхуна сеньора Бризона!

И впрямь, его зоркие юные глаза углядели прыгающую вдали, в солнечном мареве, точку. Елена, охваченная непонятным волнением, вскочила. У нее сделалось сильное сердцебиение.

– Что же ты так кричишь, Аугусто? – упрекнула она мальчишку. – Мне чуть дурно не сделалось! «Марсель» опоздала, только и всего!

– Сеньор Бризон не один! – докладывал между тем мальчишка, взбираясь на маленькую смотровую вышку. На ее верхней площадке в ненастье зажигали фонарь, служивший маяком.

– О да, с ним матрос! – авторитетно подтвердила мадам Байе.

– Нет, Жоакин стоит на корме, я узнаю его по красному платку! – возразил мальчишка. – Это какой-то сеньор… В черной шляпе и сером плаще!

Спустя несколько минут, когда шхуна приблизилась, Елена и сама увидела то, что видел зоркий Аугусто. Шхуна везла на остров гостя. Его лица виконтесса не могла разглядеть, одежда была самая обычная… И все же Елена вновь испытала приступ сильного сердцебиения, когда пассажир, вглядывавшийся в фигуры на пристани, вдруг снял шляпу и помахал.

– Это кто-то знакомый! – догадалась проницательная мадам Байе.

– Да, – уронила виконтесса, начинавшая различать черты лица незваного гостя. – Я знаю этого человека.

Когда шхуна пришвартовалась, Бризон, зажав в зубах прокуренную пенковую трубку, приветственно окликнул неподвижную Елену:

– Что, мадам, запоздали мы нынче? Ну, да зато привезли вам гостя из самой России! Он бродил по всем причалам, расспрашивал, как попасть на остров Мадлен, ему указали мою красотку «Марсель», и сперва я нипочем не соглашался везти, да он мне поклялся, что знает вас много лет!

– И это так, мой добрый Бризон! – словно во сне вымолвила Елена, протягивая руку пассажиру, который между тем спрыгнул с трапа на пристань и шел прямо к ней. – Савельев! Как вы узнали, что я здесь?

– Я знал только ваш парижский адрес, то есть адрес вашего поверенного… – Савельев, неловко пожав ей руку, изумленно оглядывал крошечную пристань, вырубленную в скале лестницу, белый ажурный особняк на вершине горы. – Мне пришлось долго его уговаривать, прежде чем он сообщил, куда пересылаются письма. Признаюсь, я его подкупил, так что лучше смените поверенного!

– Что вас привело сюда? – Елена пытливо всматривалась в его лицо. – Путь не ближний! Что случилось?

Савельев ответил не сразу. Он словно собирался с духом. Между тем, оглядевшись, Елена с удивлением обнаружила, что на пристани остались они одни. Матрос Жоакин и Аугусто уже волокли в гору тяжелые корзины с провизией. За ними следовал повар Жескар, торжественно несущий на вытянутой руке корзинку с яйцами. Мадам Байе и Мари-Терез, шушукаясь и оглядываясь, замыкали шествие, сопровождаемые бравым Бризоном, который грыз свою неизменную трубку и громко хохотал, отпуская дамам комплименты.

– Так что же случилось? – повторила Елена, заглядывая в глаза Савельеву.

– Месяц назад в Петербурге умер князь Головин, – выговорил тот наконец.

Елена пошатнулась и устояла на ногах лишь потому, что Савельев подхватил ее под локоть.

– Говорите! – почти беззвучно приказала она.

– Я получил ваше письмо, – хрипло продолжал Савельев, – и с тех пор моей единственной целью было обнаружить истину, какой бы страшной она ни была. Я не писал вам больше, потому что считал себя не вправе это делать, пока чего-то не добьюсь. Толмачева была мертва. Та проститутка, которую приводил к вам в Петербурге Алларзон, Мария, также скончалась в больнице. Единственный человек, у которого я мог бы добиться правды, был сам князь. Княгиня Головина… Вы не знаете, вероятно… Она совершенно безнадежна, ее держат в отделении для буйно помешанных и кормят насильно. Княгиня все время связана, у нее сделались пролежни. Я говорил с врачом… Несчастной женщине остались считаные месяцы. Она уже не знает, кто она такая, и говорить с ней бесполезно.

Елена в ужасе перекрестилась.

– Я употребил все меры воздействия, чтобы добиться правды у князя, но тот уверял меня, что никогда не входил в сношения с мещанкой Зинаидой Толмачевой, бывшей владелицей табачной лавки. – Савельев разглядывал доски пристани, не в силах выдержать взгляда женщины. – Я вынужден был уйти ни с чем. О том, что князь болен, и болен тяжело, я узнал месяц назад из присланной мне на квартиру записки. Писал камердинер, сам князь уже не в силах был держать перо. Меня просили тотчас приехать. Я торопился, как мог, но застал князя уже в агонии… Первый удар случился у него неделю назад, тогда отнялась левая половина тела, на моих глазах последовал второй удар… Головин хрипел, пытался что-то сказать, но не мог. Я вкладывал ему в пальцы перо – оно выпадало. Я выслал слуг и врачей, повторял имя Зинаиды, в сотый раз спрашивал о Татьяне… Наконец, он как будто понял меня и указал взглядом на ящик стоявшего в углу столика. Я открыл его… Там оказалось вот это!

Расстегнув сюртук, Савельев достал маленький бумажный сверток. Елена взяла его немеющей рукой.

– Откройте, Елена Денисовна, – странно дрогнувшим голосом предложил Савельев.

Виконтесса сорвала обертку. У нее на ладони оказалась эмалевая миниатюра: портрет очаровательной девочки лет шести, синеглазой светлой блондинки. Также в пакете обнаружился крошечный детский кнутик с перламутровой рукояткой.

– Князь ничего не успел мне сказать, Елена Денисовна, – Савельеву каждое слово давалось с огромным трудом. – Быть может, он и послал за мной потому, что больше не существовало опасности проговориться. Головин до последнего вздоха остался дипломатом и царедворцем: он читал между строк, выражался обиняками… Но мне кажется, я понял, в чем он хотел мне признаться. Иначе незачем было посылать за мной перед смертью. На портрете – наша дочь.

Елена, прижав к груди миниатюру и кнутик, одновременно плакала и смеялась. Савельев, с беспокойством глядя на нее, неуверенно улыбнулся.

– А знаете ли вы, господин статский советник, что у вас имеется уже двое внуков? – спросила Елена, утирая слезы.

– Евгений писал мне о своей радости, – кивнул тот. – Но не называйте меня больше статским советником, прошу вас! Я вышел в отставку два года назад. Меня стала тяготить моя должность. Все это время я думал о вас, надеялся когда-нибудь привезти вам добрые вести…

– И вы сделали это! – Елена подняла на него омытые слезами глаза, которые вновь лучились, как в юности. – Знаете что? Жескар, наш повар, уже не тот волшебник, что прежде, но, может быть, ему все-таки удастся сегодня приготовить свой знаменитый крем! Дайте слово, если крем вдруг окажется не сладким, а соленым, вы не подадите вида?

– Я сохраню эту тайну до конца своих дней! – с шутливой торжественностью поклялся Савельев. Шутка была очень кстати – его горло сжимали спазмы.

– Тогда – решено! – кивнула Елена. – Вы приглашены на торжественный ужин!

Не переставая прижимать к груди свои сокровища – миниатюру и кнутик, Елена принялась взбираться по лестнице, ведущей к дому. Савельев, помедлив мгновение, устремился следом за ней. Достигнув верхней площадки, виконтесса остановилась и бросила взгляд на серую пелену, заволакивающую даль над Атлантикой.

– К вечеру следует ожидать шторма, – произнесла она. – Сегодня я никуда не отпущу «Марсель»!

И шхуна бравого Бризона, покачиваясь у пристани, кивала виконтессе своими тремя мачтами с убранными парусами, словно полностью одобряя это решение.

* * *

– Tormenta que se acerca![2] – заметил хозяин таверны, ставя на стол глиняный кувшин с вином.

– Иди ты к черту! – по-русски ответил ему человек, в одиночестве сидевший за столом в углу, у окна, в проеме которого то и дело вздувался от морского ветра обрывок красной занавески. – Salga al diablo![3]

Хозяин, не заставив себя упрашивать, вернулся за стойку, имевшую такой же нищенский вид, как все его заведение. Таверна представляла собой довольно просторную и отвратительно грязную комнату с земляным полом, утоптанным до каменной твердости босыми пятками танцоров, – по субботам здесь случались танцы. От пола, пропитанного пролитым кислым вином, поднималось невыносимое зловоние. Никогда не мывшиеся столы и скамьи были бы потрясены, ощутив прикосновение смоченной в щелоке щетки. За спиной хозяина, на полках, выстроились бутылки с джином и виски самого подозрительного вида. Вино наливалось из пузатенького бочонка и также поставлялось в таверну контрабандистами. Несколько мексиканцев, чьи темные, словно вырезанные из дерева лица, жестокие глаза и засунутые за пояс очень большие пистолеты ясно говорили, что они не чужды вышеупомянутому благородному ремеслу, оживляющему торговлю, расположились на отдых в другом углу таверны, напротив русского, который был уже очень пьян. Он приканчивал третий кувшин и с раздражением поглядывал на одного из мексиканцев, который лениво перебирал струны гитары, наигрывая нечто чрезвычайно меланхолическое.

Весь облик человека, одиноко сидевшего в углу, свидетельствовал о том, что тот знал лучшие времена, но времена те давно миновали. Возможно, когда-то пьяница был хорош собой, но теперь его голубые глаза потускнели, щеки покраснели и обвисли. Кудри, некогда каштановые, сильно присолила седина. Расстегнутая на груди рубаха из тонкого полотна позволяла видеть массивный, золотой православный крест. На вид мужчине казалось лет пятьдесят, впрочем, он мог выглядеть старше из-за пьянства. Его крепкая шея, широкие плечи, могучие руки, сомкнутые вокруг кувшина с вином, – все производило удручающее впечатление напрасно погибающей огромной силы. Развлекался он тем, что следил, как по залитому вином столу ползают мухи.

– Ч-черти… – бормотал он, поднося к оттопыренным губам полупустой кувшин. – Тоже пьете? А что тут делать, как не пить?!

Впрочем, он был еще не настолько пьян, чтобы не заметить, что в таверне появился новый посетитель. Подтянутый, стройный – выправка выдавала бывшего военного, – вошедший мужчина подошел к стойке и по-испански осведомился, когда уходит ближайший дилижанс на Ливермор. Услышав его выговор, кудрявый пьяница встрепенулся и, стряхнув с себя одурь, стал жадно прислушиваться.

Узнав от хозяина таверны, что предыдущий дилижанс из Сан-Франциско до Ливермора и далее в глубь континента ушел два часа назад, а следующий предвидится только завтра утром, бывший военный тихо выругался. Пьяница вскочил:

– Русский?! – воскликнул он.

– Что? – испуганно обернулся посетитель, желавший попасть в Ливермор. – Я? Да…

– Ох, брат, и утешил ты меня! – взревел кудрявый богатырь, бросаясь навстречу соотечественнику. – А я в такой тоске сидел, хоть топись! Садись со мной, наплюй ты на этих цыган! Тебе на Ливермор? И на дилижанс их наплюй, это куча дров, а никакой не дилижанс! Они тебя прямо к индейцам завезут, а ни в какой не в Ливермор! Вот я тебе найду повозку, и возница такой разбойник, стреляет как сатана! Живо домчит, и не заметишь! Да садись же, не бойся!

Ошеломленный напором путешественник повиновался. Вскоре перед ними стояло по новому кувшину вина. Хозяин таверны, многократно посланный к дьяволу, который, как следовало из высказываний кудрявого богатыря, был с ним в родстве, суетился так, что мексиканцы решили, будто новоприбывший – важная персона, возможно, переодетый губернаторский чиновник. Подозрительная компания улетучилась, как туман поутру.

Земляки между тем знакомились.

– Я, брат, давно уже в этой Америке мыкаюсь, десятый год! В тридцать первом уехал! – гудел кудрявый богатырь, непостижимым образом протрезвевший. – А сам с Владимирщины. Посмотрел бы ты, брат, на мое поместье! Огромное поместье было! Да я сам виноват, запустил все, и людишки от меня шибко бежали… Я породу новую хотел вывести, «ломовую кашевинскую».

– Лошадей? – уточнял корректный собеседник, едва успевавший следить за полетом мысли рассказчика. – У вас был конный завод?

– Какое лошадей? – хохотал богатырь. – Мужиков! Мужиков я двужильных хотел вывести, а то мёрли больно… Как поветрие какое или там недород – валятся как мухи! Кашевин моя фамилия, Арсений Петрович Кашевин! Слышал?

– Увы, нет, – новый знакомый пожал протянутую ему могучую руку. – Я ведь тоже давно из России выехал. Был вынужден уехать… Подполковник Рыкалов! Андрей Иванович Рыкалов!

Кашевин с чувством тряхнул его руку:

– Рад, сердечно рад встретить среди этих образин русского человека! Крепость Росс-то ведь продали, корабли ушли, и ни единой живой православной души тут не осталось! А отчего ты должен был уехать, брат? – И, не дав подполковнику молвить слова, Кашевин с жаром принялся исповедоваться: – Я-то ведь так, сдуру пропал… Перед соседями стыдно было, что разорил имение отцово… Продал остатки да кусочки, метнулся с деньгами в Европу. Живо меня там обчистили шулера и девки! Сперва в Гамбурге, потом в Париже… В Лондоне последнее спустил. Хоть топись. Пошел в порт, одна там знакомая рестораторша у меня завелась, кормила и поила даром, только женись, говорит! Страшная как смерть, а влюбилась как кошка!

Кашевин густо захохотал. На губах Рыкалова играла осторожная улыбка.

– Нет, думаю, надо утекать из этой благословенной Европы! – продолжал бывший владимирский помещик. – Есть и за морями жизнь, думаю. А тут как раз корабль грузится. Я туда – куда, мол, идете? Оказалось, в Мексику! Приняли меня на борт, какого есть, и пошли мы в Мексику. Не понравилось мне и в Мексике! Но прослышал я там, что неподалеку от Сан-Франциско наша, русская крепость есть. Поехал я сюда. Ну, русская-то она русская, а больше алеуты попадались. И здешнее житье не по мне! Да деваться-то некуда, вот и осел я здесь, в Сан-Франциско…

Кашевин с тоскливым стоном растер ладонями лицо. Рыкалов не перебивал – подполковник предпочитал слушать, а не говорить.

– Женился сдуру на испанке! – продолжал Кашевин с выражением крайнего изумления. – Так-то она ничего, моя Инеса, и лицом недурна, и не злая, и деньжат я за нею взял… Да на мой вкус больно черна, и опять же родни у нее много! А ребятишек мне все чернявых рожает, хоть бы один беленький, на поглядку! Вот те, брат, и вывел породу! Теперь вот мыкаюсь: там жить нельзя и тут неохота… Там – воры, взяточники, христопродавцы, здесь – убийцы, контрабандисты, а Христа им продавать незачем, оттого что здесь его никто не купит!

Он невесело усмехнулся и в два глотка осушил кувшин с вином. Подскочивший хозяин немедленно переменил опустевший сосуд на полный.

– Так отчего же ты все-таки уехал, Андрей? – облокотившись на стол, Кашевин подпер кулаками пухлые щеки, изготовляясь слушать.

Рыкалов, к тому моменту составивший мнение о собеседнике, ответил просто и с достоинством:

– Я состоял в Союзе Благоденствия. Если бы мне не удалось бежать, я бы разделил участь моих казненных товарищей.

Отняв кулаки от щек, Кашевин медленно и осторожно поставил их на стол, как будто это были два посторонних, мешавших ему предмета.

– Теперь я понимаю… – глухо произнес он. – Это я сдуру бежал, от сраму, а ты – от петли… Ведь есть же люди в России, есть! Не все ведь такие башибузуки, как я! Ну вот что моя жизнь, как посмотришь? Дома пил, по гостям ездил, сплетни развозил, над мужиками галился… Жил как свинья, даже хуже, потому что свинью зимой на колбасу пустят, а с меня и того прибытка не будет! А в это время ты с товарищами думал, как эту подлую темную жизнь иначе устроить, свет, воздух в нее пустить… И за это вас казнили, в Сибирь ссылали! Это я очень понимаю, да! Я многого не понимаю, брат, но когда передо мной человек, а когда свинья, – разберусь! Сосед у меня был по имению, тоже в тайном обществе состоял. Под домашний арест его на долгие годы засадили! Хороший был человек, хотя гордый!

– Так как же вы говорили, что можете сыскать мне повозку на Ливермор? – перебил его Рыкалов, которому хотелось завершить опасную тему.

Но Кашевин не унимался:

– Будет тебе повозка, не бойся! Дай на живого русского человека наглядеться! В последний ведь раз, быть может! И пока все не выпьешь, не пущу никуда! Шутка ли!

Он почти насильно заставил Рыкалова опорожнить кувшин, взамен которого тут же явился новый. Подполковник заметно осоловел. Кашевин же не отставал:

– Поговори со мной, брат! Я ведь вспоминать об этом буду! Мне слова тут не с кем молвить! Расскажи ты мне, как вы все хотели устроить? В Союзе вашем?

– Ну как… – Рыкалов оттянул пальцем крахмальный воротничок, в дороге ставший похожим на мятую тряпку. – Прежде всего, ликвидировать монархию и царствующую династию. И чтобы никаких поблажек! Всех Романовых, включая женщин с детьми, расстрелять в подвале Петропавловки. Русский трон может быть свергнут только в том случае, если опустеет навсегда. Затем объявить народу о республиканском правлении и ввести конституцию…

Увлекшись и опьянев, он говорил с давно забытой страстностью, не замечая, как меняется взгляд сидевшего напротив Кашевина. Внезапно тот перегнулся через стол и прошептал, обдавая Рыкалова винными парами:

– А кто стрелять-то будет? Женщин и детей? В подвале?

– Добровольцы, – немедленно ответил Рыкалов. – Их сыщется немало!

– Хотя бы и ты? – осведомился Кашевин.

– Если бы мне выпала такая честь, мог бы и я! Свержение самодержавия…

Внезапно хлынувший ему в лицо поток кислого вина прервал вдохновенную речь. Задохнувшись, Рыкалов вскочил, отряхивая сюртук.

Кашевин также поднялся из-за стола, все еще сжимая в руке опустевший кувшин. Хозяин за стойкой округлил глаза и сложил руки в молитвенном жесте.

– Я думал, что ты герой… – тихо, тяжело проговорил Кашевин. – А ты – сволочь!

– Вы пьяны! – пролепетал ошеломленный Рыкалов.

– Врешь, я никогда не пьян! – с величием цезаря отвечал ему бывший владимирский помещик. – А ты – сволочь! Ты Россию кровью желаешь залить, вот чего ты желаешь! Идем сию минуту стреляться!

У Рыкалова кружилась голова – действительность превращалась в кошмар. Он в отчаянии бросил взгляд на трактирщика, который, отвернувшись, совершенно без всякой надобности переставлял бутылки на полках.

– Я не буду с вами стреляться, – ответил, собираясь с духом, Рыкалов. – Что за идея? Мы оба выпили, я сказал, наверное, лишнее…

– Может быть, дело пойдет так? – предположил Кашевин и немедленно закатил подполковнику такую звонкую оплеуху, что по углам пошло эхо.

Одна щека Рыкалова стала пунцовой, другая приобрела мертвенную бледность. Его зрачки сузились, а ноздри раздулись от бешенства. Кашевин дышал тяжело, как разъяренный бык.

– Я согласен стреляться, – произнес Рыкалов. – Но у меня с собой только один дорожный пистолет.

– И у меня один, – Кашевин извлек оружие из-за пояса, где носил его на мексиканский манер. – Вот что, обменяемся пистолетами. Каждый привык к своему. Пусть решает судьба!

Рыкалов молча протянул ему свой пистолет. Они обменялись оружием. Кашевин указал на дверь, Рыкалов, помедлив мгновение, прошел вперед.

– Обойдемся без секундантов, – заявил Кашевин, когда они оказались в узком переулке, примыкавшем к таверне. – Тут задний двор как раз подходящий: вокруг огорожено, от стенки до стенки – двадцать шагов. Начнем сходиться, на счет «три» стреляем.

– Послушайте… – вымолвил Рыкалов, щурясь на красное маленькое солнце, садившееся в повисший над океаном туман. – Ведь это невероятно глупо!

– Не хочешь стреляться как дворянин, пристрелю тебя здесь, на мусорной куче, как бешеную собаку, – ответил Кашевин почти скучающим тоном. Рыкалов с ужасом отметил, что противник совершенно трезв.

Они вошли на задний двор таверны и остановились у противоположных стен, побеленных известью и подрумяненных закатом. Кошка, лежавшая со своими котятами в углу, на куче старых мешков, перестала мыться и взглянула на них вопросительно. В курятнике заквохтали куры, которым померещилось, что их пришли кормить.

– Ну, с Богом! – негромко произнес Кашевин. – Давай сходиться!

* * *

…Два выстрела прозвучали почти одновременно. Хозяин таверны вздрогнул два раза подряд и замер, настороженно прислушиваясь. Через несколько минут в дверном проеме появилась могучая фигура Кашевина. – Muerto hombre en el patio[4], – заявил он, возвращаясь на свое покинутое место за столом, залитым вином. – Dar mas vino, y lo puso en mi cuenta![5]

КОНЕЦ

Примечания

1

«Исчислено, взвешено и разделено» (халд.) – слова, начертанные на стене огненными буквами во время пира вавилонского царя Валтасара. Их разъяснил пророк Даниил (Дан.5:26–28): «Мене – исчислил Бог царствие твое, и положил конец ему; Текел – ты взвешен и найден очень легким; упарсин (фарес) – разделено царство твое, и дано Мидянам и Персам».

Вероятно, библейский рассказ основывается на реальных событиях, сопровождавших вступление персидской армии в Вавилон в ночь на 12 октября 539 г. до н. э.

2

Надвигается шторм (исп.).

3

Убирайся к дьяволу! (исп.).

4

Во дворе лежит покойник (исп.).

5

Дай еще вина и запиши на мой счет! (исп.).

Content

Анна Малышева, Анатолий Ковалев
Обманувшая смерть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Эпилог

Примечания