Тору Миёси

По законам железных людей

Журнальный вариант

Пахнет убийством

1

Когда я нагрянул к брату Йоко — Игата Такити, скажу прямо, видок у меня был — хуже некуда. Вообще–то, часы после ночного дежурства — не лучшее время для визитов.

Фирма «Кавакита согё» находится в районе Адзабу [1] и занимает в новострое три комнаты на пятом этаже. Президентом у них Кавакита Какудзиро, младший брат известного политика Кавакита Канъитиро, но фактически делами руководит, по словам Йоко, управляющий фирмой — ее родной братец.

Сотрудница внесла на подносе чай и вышла, оставив нас вдвоем. Держа в руке мою визитную карточку, Такити уставился на меня. Он старше сестры на десять лет, следовательно ему тридцать шесть, хотя я тут дал бы все сорок с гаком. Трудно поверить, что в их жилах течет одна кровь. Йоко хорошенькая, а этот вполне бы сгодился на роль телевизионного злодея.

— Слыхал я про тебя от Йоко, — наконец он выдавил из себя.

— Благодарю вас.

— Ты что же, в самом деле писака?

Если он думал таким способом поставить меня сразу на место, зря старался.

— Вас плохо информировали. Я газетчик, репортер, но совсем не то самое, что вы назвали.

— Один черт.

— Кому как.

— Ладно тебе, не заводись.

— А я и не завожусь.

Узнав, что мне двадцать восемь лет, Такити изобразил на лице некое подобие улыбки (молодой, мол!) и даже чуток помягчал. Он отложил в сторону мою визитку, выбрал из коробки сигару, сунул ее в рот и лишь затем обрезал кончик и прикурил от заграничной зажигалки. Да, это был еще тот знаток и курильщик сигар.

— Будешь? — пододвинул он ко мне коробку. Я предпочел собственную сигарету и свое незамысловатое кресало.

— Ну, и с чем же ты ко мне? — пыхнул он сигарой. Чудный аромат. Для того, кто нюхает, не играет роли, кто курит и как курит, от хорошего табака всегда дух что надо.

Только я было собрался с мыслями, как зазвонил телефон. Такити взял трубку. Невольно я оказался свидетелем разговора.

— Что-о?.. Это мнение самого губернатора? Тогда другое дело… Я лично свяжусь с министром и все переиграю — так и передайте… Думаю, сэнсэя [2] напрягать не стоит. Но если они пойдут на все, я буду вынужден поставить его в известность…

Ничего себе фразочки! Положив трубку, Такити задумался, а потом вдруг спросил:

— Кстати, ты в каком отделе?

Я думал, что он умеет читать. На визитной карточке, кажется, про меня все написано.

— Я работаю в отделе социальной жизни.

— Ах, да… А не знаешь ли ты случаем Вакидзака–сан [3]?

Я ответил, что у нас такого нет, но фамилия мне знакома, в отделе экономики, если не изменяет память… а, собственно, что его интересует и т. д. Такити как–то сразу помрачнел. Получилось, что я, не желая того, как бы сунул нос куда яе следует.

— Ладно об этом, — оборвал он меня, — лучше скажи, что там у тебя с Йоко?

— Мы хотим быть вместе. Я знаю, что вы против.

— Но тебя это не остановит, не так ли? Напрасно. По закону вы оба совершеннолетние. Но это по закону. А есть жизнь. Йоко — моя младшая сестра.

— Потому я и пришел к вам.

— Брось заливать! Не знаю, что у тебя на уме, только ты меня явно недооцениваешь. А ведь я многое могу. Между прочим, как тебе эта вещица? — он показал на картину, висящую на стене. Что–то из французских импрессионистов. Копия или подделка — я не специалист в живописи. Будь это подлинник, он потянул бы на сотни миллионов иен. — Ха–ха, недурно!.. Еще как недурно. Подарок очень большого человека. В благодарность за услуги. Не вздумай трепаться своим дружкам писакам. — И сам забудь! — Он важничал передо мной, будто я пришел для описания его подвигов. — Я это к тому, что тот большой человек приятель твоего президента. Они живут в том мире, куда таких, как ты, не пускают. «Песенные вечеринки», игра в гольф…

— В песенках я не смыслю, это верно, но клюшка для гольфа мне знакома.

— Ого!.. Куда мы идем… уже писаки играют в гольф. Это ж надо! Ты и в клуб захаживаешь?

— Уже нет Но было дело.

— Тогда проще. Может быть, ты и поймешь что к чему. Твой президент, как я знаю, собирается стать членом самого престижного гольф–клуба. Его хозяин, кстати… бывший владелец этой картины Усек что к чему? В твоем положении я не стал бы артачиться. Можно в два счета очутиться в каком- нибудь захудалом корпункте далеко от Токио, — в его голосе зазвучал металл. — Ну как, попробуем?

— Пробуйте, — как можно спокойней ответил я, хотя меня всего колотило от возмущения. — Мы с Йоко решили окончательно.

— Не будет этого! Слышать не хочу. Заруби себе на носу.

На улице была несусветная жара. В ближайшей забегаловке я махом выпил стакан холодной воды и заказал кофе и сандвич. Такити не джентльмен, но я и не ждал другого. Как ни странно, зла на него я не держал. Каждый заботу о ближнем своем проявляет как может. Кто я для него? Негодяй и похититель его сестры. В последнем — он недалек от правды.

2

Вернувшись домой, я принял душ, обмотал бедра полотенцем и стал названивать Йоко. Она работает дизайнером в строительной конторе в районе Канда. На месте ее не оказалось и я, назвав себя, попросил передать ей о моем звонке.

Быт мой совсем неустроенный. Нет времени сходить в химчистку. Не доходят руки забрать из прачечной белье. Лежа на постели и глядя в потолок, я размышлял о том и о сем н ее заметил, как провалился в сон.

Разбудил меня телефон. Это была Йоко.

— Ты искал меня? Что–нибудь спешное?

— Вроде нет. Просто хотел сообщить, что познакомился с твоим братом.

На том конце провода зависла пауза. Словно я не говорил ей о намерении повидаться с Такити. Неужели она думала, что я не рискну?

— Жаль. Не надо было этого делать.

— Надо, Йоко. Нужна ясность. Мы довольно мило побеседовали… Не веришь? Шучу. А с чего это он нашего брата- журналиста ни во что не ставит?

— Он когда узнал, что ты работаешь в газете, такую мне сцену устроил! Ох, не надо было тебе…

— Не бери близко к сердцу. Ты вечером свободна?

— Возник неожиданный заказ. Иду на свидание.

— Какой еще идиот вздумал строиться… на мою беду?

— О, это солидный клиент. Господин из Малайзии, Но ты не огорчайся, часам к девяти освобожусь. Жди.

Жарко. Надо бы поставить кондиционер. А пока за неимением лучшего поможем себе банкой охлажденного пива. Я снова прилег. И уже думал только о Йоко, ощущая ее рядом с собой. Когда она сбрасывает с себя все, мне кажется, чтс нет ва свете прекрасней моей подружки.

В следующий раз меня поднял дверной звонок. Пришлось натянуть брюки.

— Доставка газет.

Необходимую прессу и выписываю на дом, остальное читаю в редакции. Все это я безуспешно пытался втолковать разносчику — настырному типу в защитных очках. Его развязный тон, суетливость и то, как он бесцеремонно втерся в прихожую, должно было насторожить меня. Но я лишь повторил, что не нуждаюсь в его услугах и очень занят.

— Да, да, я сейчас, сейчас, — ухмыльнулся тот, при этом норовя заглянуть в комнату. Тут я прозевал момент. Он врезал в живот с такой силой, что у меня мгновенно поплыло перед глазами. Не надолго. Удар кулаком по затылку и я — в полном нокауте. Правда, прощальную реплику того типа мое исчезающее сознание успело зацепить: «Будешь знать как задаваться, писака…»

Мне удалось уже слегка очухаться, когда появилась Йоко. Видимо, я представлял собой жалкое зрелище, если она не решилась донимать меня расспросами. Свалился, и все дела. Прикладывая к синяку мокрое полотенце, она не смогла скрыть испуга.

— Я вызову врача!

— Обойдусь, — хотя все ныло от боли, меня в это время мучило больше другое. Вряд ли могут быть такие совпадения. Значит, Такити, не откладывая в долгий ящик, напомнил о своем обещании. Я не мнительный, но…

— Мне звонил брат.

— И чем он порадовал?

— Ничем. Знаешь, ты произвел на него неплохое впечатление (мне ли не знать, я это всем телом чувствую!), но он считает, что тебе не добиться успеха в жизни.

— А у него с этим, разумеется, все в порядке?

— И да и нет В последнее время он нервничает. Вероятно, аннулируются договоры.

— Кстати, все хочу спросить тебя, чем он занимается.

— Я как–то задала ему этот вопрос. И знаешь, что он ответил? Если фирма называется «corё» [4], этим все сказано.

— Да уж, каков вопрос, таков и ответ.

Так как их бизнес — «согё», то почему бы им не брать подряды на всякие делишки, за которые недурно платят? К примеру, шантаж, выколачивание денег, убийство, на худой конец… взять на испуг зарвавшегося писаку.

Боль в груди напомнила о недавнем.

— Тебе плохо? — склонилась надо мной Йоко.

— Есть немного.

— Может быть, все–таки врача?

— Ты — мой врач.

Я коснулся ее волос. Ее губы прильнули к моим. Вместе с болью пришло острое желание. «Что ты, пусти, не надо», — шептала она, а сама раскрывалась навстречу ласкам.

3

— Я хочу есть.

— Посмотрите на него, — прикинулась обиженной Йоко. — То ему одно, то другое. И не стыдно? Не верь после этого, что мужчиной владеют всего три страсти — секс, еда и мания приобретательства.

— Пора бы тебе знать, что в последнем пункте я не силен.

— Не зарекайся, пожалуйста. Эта страсть, говорят, почище остальных. Деньги, слава, власть — их не бывает так много, чтобы не хотелось еще. А любовь и аппетит, увы, с годами потеряют силу.

— Только не для меня. Еще немного твоей лекции и я умру от голода В доме шаром покати.

— Очень мило. И ты ждешь от меня чуда?

— От тебя и от соседнего супермаркета. Мне стыдно просить тебя…

Мы кончили ужинать в двенадцатом часу. Обычно в это время я провожаю Йоко на электричку. Она и Такити живут в многоэтажке в районе Синагава. Брат является только ночевать. Иногда отсутствует по два–три дня. Судя по всему, у него имеется женщина. Но кто она, Йоко не знает.

— Обожди. Мы толком и не поговорили.

— Своим сегодняшним визитом ты напортил. Брат настаивает, чтобы я бросила тебя, твердит, что ты — чужой.

— В чем же дело? Брось. Мне думалось, что у нас с тобой решено.

Я видел, что она в смятении и что это — не игра. И с горечью отметил про себя, что Такити имеет на нее влияние куда большее, нежели я мог предполагать. Йоко говорила, что мне трудно ее понять, потому что я почти ничего о ней не знаю. Я не расспрашивал ее о родителях, о детстве, о знакомых. То, что я не первый мужчина в ее жизни, она сказала сама. Это меня мало волнует. Как и то, если обнаружится, что ее братец — отъявленный мошенник и разбойник. Я люблю Игата Йоко такой, какая она есть. В конце концов, я намерен жениться на ней, а не на ее прошлом.

Наскоро прибрав в комнате, Йоко занялась макияжем. После смерти мамы в этой квартире нередко бывали женщины. Не только мимолетные знакомые, но и те, кто на меня глаз положил с самыми серьезными намерениями. Говорю об этом без пижонства. И ни одной из них я не позволил остаться на ночь. Уже два года я сам себе хозяин, казалось бы, веди себя кая хочешь. И все же есть невидимая черта, переступить которую не могу и не хочу.

— Останься.

— Здесь? Ты хочешь, чтобы я осталась на ночь у тебя? — Вглядываясь в свое зеркальное отражение, Йоко подводила ресницы, и рука с кисточкой внезапно замерла в воздухе. — А как же твой зарок? Ты так серьезно к нему относился. Я, помню, подумала про тебя: он — не такой, как все. А сейчас ты…

— Да, Йоко. Мы поженимся и здесь будет твой дом. Я хочу, чтобы ты знала, что он и сегодня уже твой.

Последний штрих. Она опустила руку и обернулась. Ее глаза были полны слез. Я возомнил тогда, что это от избытка чувств, что мой порыв растрогал ее до глубины души. Подлинный смысл этих слез я понял гораздо позже.

4

Йоко ушла от меня рано утром. Она объяснила, что, мол, ей неловко будет появиться в офисе в том же платье, что и вчера. Я понимающе хмыкнул.

Мой счетчик включается ровно в десять. Оперативная журналистская работа требует пунктуальности. По дороге я заглянул в кафе. Оттуда до редакции мне было полчаса ходу.

Первую информацию я получил буквально в дверях от дежурного редактора Тадзима:

Тебе звонили в самом начале десятого.

Это что, утренний розыгрыш?

— Отнюдь. Она даже назвала себя: Игата… Что я вижу, наш коллега сохранил способность краснеть!..

Так. Что–то произошло. Иначе Йоко вряд ли стала бы звонить сюда. Вероятно, до этого она пыталась застать меня дома, но я уже ушел. Я набрал ее служебный номер. Ответил мужской голос:

— Игата–сан сегодня не будет. Случилось несчастье с ее родственником.

Домашний телефон Йоко молчал. Разыскав координаты фирмы «Кавакита согё», я позвонил туда и получил справку: «Игата–сан еще не появлялся… Нет, нет, ни о каком выходном дне речи не было. Позвоните попозже». В голову лезли самые невероятные мысли. Мои поиски и догадки временно приостановились, когда коллега позвал меня к соседнему телефону. В голосе Йоко было столько отчаяния, что мне стало не по себе.

— Я пришла домой, а его уже не было в живых, — я скорее чувствовал, чем слышал, как она пытается подавить рыдания.

— Ты где?

— В полиции. Он… его, — Йоко запиналась, подбирала слова. Так люди ведут себя при нежелательном свидетеле.

— Ничего не говори. Только ответь: ты в Синагава?.. Я еду.

Несмотря на сварливый характер, Тадзима не стал допытываться и отпустил меня, ограничившись вопросом:

— Разве у тебя есть родственник?

У нас не положено пользоваться редакционной машиной в личных целях и я добрался до места на такси. Йоко была у следователя. Поэтому я сначала поговорил с заместителем начальника полиции. Иногда полезно иметь при себе служебное удостоверение.

— Игата?.. Вы к нам по делу о самоубийстве?

— Самоубийство?

— Да. Он прыгнул с крыши своего дома. На него наткнулся спозаранку разносчик газет. Документов при нем не оказалось. Потом пришла домой его сестра и все стало на свои места.

— Вы уверены, что речь идет о самоубийстве?

— Так мне доложено. У меня нет основания не доверять следствию.

— Видите ли, я знаю сестру… покойного. Я здесь по ее звонку. И с Игата Такити я был знаком. Он не был похож на человека, способного наложить на себя руки.

— Следствие разберется во всем, — ушел от ответа мой собеседник, дав понять, что ко мне лично у него вопросов нет.

Я прошел к начальнику следственного отдела Аои. За стеной давала показания Йоко. Чтобы не думать об этом и по репортерской привычке, я решил не терять времени даром.

— Скажите, Аои–сан, относительно причины смерти нет сомнения?

Слова могут быть самые безобидные. Тут важна интонация, которая на ровном месте может сбить с толку.

— Вы о чем? Если о докладе постового, так он без году неделя в полиции.

— Так это у него по неопытности? — подыграл я втемную, пока еще не понимая что к чему.

— Естественно. Подумайте сами. Часов в шесть разносчик обнаруживает труп и сообщает на ближайший полицейский пост; постовой идет на место и, не разобравшись, поднимает шум, что произошло убийство. Будь он не новичок, его бы сразу заинтересовал факт, что не было крови…

— Не было крови? Разве такое бывает? Упасть с высоты на бетонное покрытие и без крови! Потрясающе.

— Ну и что? Если бы его столкнули, он летел бы как попало, тогда одно дело. Другое — прыжок вперед ногами, при слабом сердце шок, паралич сердца. Не долетев до земли, человек уже покойник.

— Спасибо за информацию. Скажите, Аои–сан, а как было установлено, что он упал с крыши?

— Очень просто. На каждом этаже есть лоджии, но двери закрываются изнутри на ключ. Так что методом исключения…

Итак, Такити упал (был сброшен?) с высоты девятого этажа. Аои уверяет, что кровь в таких случаях необязательна. Открылась дверь и из соседней комнаты в сопровождении следователя вышла Йоко. Увидев меня, она заплакала. Получив короткий рапорт от сотрудника, Аои обратился к Йоко:

— Когда понадобится, мы свяжемся с вами. Сейчас вы свободны.

— Пойдем, — сказал я, обняв Йоко за плечи. Мне было наплевать, что подумает на этот счет токийская полиция. На улице первое, чю я услышал от нее, были слова:

— Его убили. А следователь даже не пожелал как следует выслушать меня.

Незримая стена

1

Один из моих коллег, которому довелось работать спецкором в Нью—Йорке, говорил, что в Штатах на каждые семь минут приходится одно убийство. У нас, конечно, с этим не так круто. Хотя в последние годы и у токийских розыскников прибавилось работенки. Знаю это не с чьих–то слов, а по роду службы. Повидал я этого. Но, признаюсь, общение с фактами насильственной смерти не выработало во мне хладнокровия.

В первой попавшейся закусочной, куда я привел Йоко, чтобы хоть немного успокоить ее и, если позволит ее состояние, поговорить с глазу на глаз, было пусто. Хозяин за стойкой, из обслуги — молоденькая официантка. Эта густо накрашенная особа не располагала к себе и явно была взята сюда не от хорошей жизни. Как большое одолжение она принесла меню, а когда Йоко не захотела еды и я заказал два кофе, надо было видеть эту фурию

Йоко сидела, опустив голову, вся в тоскливых думах.

— Это моя вина, — начал я, не совсем уверенный в том, что говорю. — Если бы ты вернулась домой вовремя, возможно, Такити был бы жив.

— Твоей вины нет никакой. Была бы я дома, не была — все равно.

— То есть как все равно? Не хочешь же ты сказать, что он был обречен?

Йоко не ответила. Но интуитивно я уловил: да. На мои слова о том, что полиция, как видно, настроена держаться версии самоубийстве и нужны будут веские аргументы против, только откуда их взять и есть ли таковые в природе, Йоко вдруг резко подняла голову и, глядя на меня в упор, произнесла:

— Они есть.

— Что ты имеешь в виду? — у меня даже сердце замерло.

— Брат не мог покончить с собой.

К доводам такого рода следствие, как правило, относится без должного внимания. А зря. Я виделся с Такити один раз, и он не показался мне человеком, подверженным рефлексии, Йоко намекнула, что у него могли быть неприятности. В жизни катастроф, безвыходных ситуаций гораздо больше, чем попыток решения проблемы таким радикальным способом.

Решившись на такой шаг, человек как бы разрывает прежние связи, теряет интерес ко всему. Такити был озабочен судьбой сестры. Тогда почему он оставил ее одну? Он же понимал, что смерть лишит его возможности каким–либо образом влиять на события.

По логике: вместо того чтобы запугивать меня, заставить держаться подальше от Йоко, брат, неравнодушный к будущему сестры, должен был бы поступить иначе. Он знал, что она успела привязаться ко мне. Он мог корчить из себя кого угодно, но был достаточно неглуп, чтобы понимать, что моя газета «Тоё симпо» посолидней его «Кавакита согё». Согласившись на наш брак, он оставлял бы сестру на попечении того, кто ее любит и стоит довольно прочно на своих ногах. Вполне уместные рассуждения, если речь идет о самоубийце. Но я не считаю Такити самоубийцей.

Есть, правда, крохотная лазейка. Мне неизвестно, что могло произойти после нашей встречи. Вероятность появления внезапного фактора исключить нельзя. Непредвиденное подстерегает нас на каждом шагу.

Официантка поставила чашки. Хорошо еще — не швырнула.

Но вкус кофе, на удивление, оказался отменным. Рядом с нашей редакцией кофейня, куда мы ходим постоянно. Так, как варит кофе Сэги, думаю, на весь Токио у него наберется разве что два–три конкурента. У Сэги своя формула: в кофе должны соединиться плоть и дух, то есть, крепость и аромат. Сделав первый глоток, я невольно оглянулся и тут же поймал встречный взгляд человека за стойкой. Кивком я выразил ему свое одобрение. Вот вам еще один парадокс: умение варить кофе может сделать имя заведению, но все пойдет прахом, если вам безразлично, кто и как обслуживает ваших клиентов.

Я ждал, когда Йоко поделится со мной своими соображениями. А они у нее были, чутье меня не могло обмануть. Но она сидела молча перед нетронутой чашкой кофе; Тогда я попытался расшевелить ее, введя в курс того, как решает свои проблемы следствие. Если налицо факт самоубийства, закрыть дело — проще простого. С несчастным случаем приходится повозиться, покуда не вскроются обстоятельства происшедшего. Убийство — самое хлопотное и неприятное дело. Признать, что произошла насильственная акция, значит — взять на себя тяжелую ответственность.

Ну и что? Хлопоты, ответственность — разве это имеет какое-нибудь значение? Какое мне дело до их забот! Полиция обязана найти убийцу, а не стараться облегчить жизнь себе. Бред какой–то!..

2

Бред, конечно. Но, к сожалению, такое бывает,

Я помню историю, рассказанную мне нашим уголовным хроникером, сейчас он уже на пенсии. Смерть при загадочных обстоятельствах. Событие двадцатилетней давности.

Какой–то министр получил взятку от промышленника. Тайное вылезло наружу, того прижали и он сознался, что некую ценную вещь передал через секретаря министра. Запахло арестом, расследованием. Секретарь вернулся вечером домой, переоделся в кимоно и сказал домашним, что хотел бы прогуляться перед сном. Время было позднее. Спохватились лишь утром, что его нет. Заявили в полицию, которая обнаружила его труп в двухстах метрах от дома, на пустыре возле железной вышки.

Опытный газетный волк поведал мне тогда, как раскручивалось, а вернее, свертывалось то дело. Он был поражен поведением полиции, упорством, с которым она отстаивала версию о самоубийстве. Следствие даже не считало нужным свести концы с концами, дать объяснение самым вопиющим несообразностям.

Отец семейства, отправляясь в столь дальний путь, должен был отвести подозрение от своих близких, явно зная, что в первую очередь примутся за них. В этом случае оставляют письмо, записку. Ничего подобного не нашли. На это в полиции заметили, что кончают с собой не только сочинители предсмертных мемуаров. Черный юмор.

В деле фигурировала железная вышка, с которой секретарь якобы спрыгнул. Всплыла подробность, так и не ставшая серьезной уликой. Как сквозь землю провалились гэта [5], которые были на потерпевшем, когда тот вышел из дома. Следствие выдвинуло предположение, что гэта он сбросил по дороге, (интересно, с какой целью?), в носках добрался до вышки, влез на нее и… все остальное. Лестница была ржавая, ночью железо влажное, и, взбираясь наверх, нельзя было не загваздаться в ржавчине. Ни малейшего следа ее обнаружено не было. Получалось как бы, что самоубийца поднялся на вышку на крыльях.

— Так мог вести себя ненормальный, — сказал я своему старшему коллеге, — но ведь до случившегося он занимал положение, требующее от человека рассудительности и выдержки…

— Ты попал в точку! Полиция решила сыграть на этом. Она обвинила… нас, газетчиков. Мол, не нужно было раздувать скандал вокруг гипотетической (?) взятки. Это мы, оказывается, довели секретаря министра до нервного расстройства, а далее — до помешательства. Вот так!

Это был сильный ход со стороны полиции. Но журналисты, освещавшие ход расследования, не собирались капитулировать. И тогда, по словам старика, перед ними выросла незримая и непробиваемая стена, воздвигнутая чьей–то железной волей.

— Мою разоблачительную статью напечатали, но она появилась дашь в утреннем тираже газеты. Полагаю, тебе не надо объяснять, что это было для меня?

Все японские газеты выходят в течение суток, как правило, четырнадцатью тиражами. Вечерний выпуск: три тиража для провинции, четвертый — для столицы и близлежащих префектур. Утренний выпуск до тринадцатого тиража включительно рассылается по стране. И только последний читают токийцы. С учетом региональных интересов тиражи не повторяют друг друга буквально В этом искусство и политика газеты, четко реагирующей на события. Вместе с тем, такая практика является своеобразной формой поощрения и наказания. Короче говоря, в токийском номере газеты материал о противоправных действиях полиции по делу о смерти секретаря министра напечатан не был. Его прочитали где–то далеко от Токио, где к столичным происшествиям относятся не более как к сплетням.

— Ну а что же семья покойного? На нее тоже оказали давление?

— Остались двое детей, жена. Она не подавала голос. Ходили слухи, что ее молчание было куплено за большую сумму. Щепетильный момент. Я, естественно, не стал касаться этой темы.

— Еще один вопрос. Там, наверху, своя мораль. Но ведь рядовые сыщики, которые копали дело, они–то должны были знать подноготную?

— Не будь наивным. Что из того, до чего они могли докопаться, — решение принимают не они.

3

— Не знаю, во сколько брат вернулся, но домой он не заходил. Можешь мне поверить. Тебе ведь нужны факты? Вот еще один: нет никакой записки. Если бы он решился на такой ужасный шаг, поверь, брат не ушел бы молча, он оставил бы какую-нибудь весточку для меня.

— Я верю. Только для полиции это не аргумент. С подобной ситуацией она встречается не так уж и редко.

— Ты говоришь совсем, как они, — лицо Йоко мгновенно порозовело. Мои слова задели ее за живое, может быть, даже показались оскорбительными.

— Йоко, милая, не надо так. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Ее удивление, растерянность (не исключено, что сюда примешался и испуг) не были притворством. Я впервые сказал ей: люблю! Вам это может показаться странным, но так было на самом деле. Я познакомился с Йоко три месяца назад. Нашу вторую встречу мы отметили в моей постели. Поначалу мне и в голову не приходило, что наши любовные игры могут обернуться чем–то серьезным. Как–то само собой получилось, что я привязался к ней. Не ожидая от себя такого, я был настигнут новизной чувств врасплох. У меня возникло беспокойство, что потеряю ее, и я предложил Йоко выйти за меня, не очень–то понимая, люблю или нет. К чему слова, думал я, не в них главное. Она не отказала, но и не дала согласия, говоря, что не стоит мне взваливать на себя обузу, что нам и так неплохо, и, наконец, есть обстоятельства, с которыми ей необходимо разобраться самой. Она просила меня не спешить.

— Ты меня любишь? И говоришь мне об этом именно сейчас? Но почему?

— Так вышло. Я хотел сказать раньше. Прости, если не ко времени

Не знаю, что изменило поведение Йоко, мое признание или что–то иное, оставшееся тайной. Важно, что как то сразу исчезла преграда, мешавшая ей быть откровенной со мной.

— Однажды ои предупредил меня, что если с ним что–то случится» я должна взять конверт, оставленный на мое имя в абонементном сейфе банка.

Такити, вероятно, оставил завещание, подумал я. Будто угадав направление моей мысли, Йоко сказала:

— Я не приняла это серьезно и почти легкомысленно спросила, уж не завещание ли ои написал? Нет, не завещание. В этих бумагах что–то очень важное для меня.

— И где этот банк?

— Отделение банка Тосай–гинко в нашем районе, недалеко от дома.

Нужно было действовать, не мешкая. Но Йоко остудила мой пыл. Во–первых, абонемент числится не за ней и потребуются формальности. Сейф открывается одновременно двумя ключами, хранящимися у банковского служащего и владельца абонемента. Такой системы придерживаются почти во всех банках.

— Проблемы с ключом не будет?

— Нет. Он должен быть в домашнем сейфе у брата. Открывать мне его самой не приходилось, но принцип я знаю: нужно совместить деления на шкале.

Итак, распределим обязанности. Йоко берет на себя сейф. Я — все остальное. Из тех бумаг вряд ли следствие узнает о том, чем Такити был занят вчера днем и после того, как ушел из фирмы; где был, с кем встречался. Маловероятно, что смерть произошла до полуночи, когда жильцы шастают туда и обратно. — ведь труп обнаружен около дома. Разносчик наткнулся на него в шестом часу утра.

— Такити придерживался какого–либо распорядка?

— Брат возвращался поздно, где–то около полуночи. Мы редко ужинали вместе. По субботам он не ночевал дома. На следующий день он появлялся к вечеру, часам к восьми–девяти…

— У него была женщина. Ты мне сама говорила. Так кто же она?

— Не могу сказать.

— Не знаешь или не можешь сказать? Йоко, сейчас не до церемоний. Мы упустим время.

Она знала, но ее смущали подробности. Чутье подсказывалэ, что дело в этом и ни в чем ином. В этом случае нельзя идти напролом, а нужно показать, что условности не играют роли.

— Девушка из бара?

— Что–то в этом роде… Куронума Юко.

Ах, вот в чем причина ее смущения! Еще недавно это имя было довольно популярно среди любителей… порнографических фильмов. Но, кажется, актриса сменила амплуа. Судя по объявлениям в газетах.

— Ты видел ее в этих… фильмах?

— Не видел, а слыхал.

— Хочешь сказать, что не смотрел такие фильмы?

— Смотрел Но только западные. Откуда ты узнала о вей? От брата?

— Что ты! Я их случайно увидела на меховом аукционе. Он покупал ей норковый палантин. Потом они отправились в мебельный магазин…

— Когда это было?

— Полгода назад. Я не знала, кто она такая, только отметила про себя: какая эффектная подруга у моего брата!

— А потом ты узнала, что ее зовут Куронума Юко? В субботу он оставался у нее?

— Не думаю. Обычно в этот день он ездил в Ито игратъ в гольф. И воскресенье проводил за гольфом.

— Он брал ее с собой?

— Не знаю. Он вечно ворчал, что я будто скрываю от него чего–то, но сам в свою жизнь меня не допускал.

— Извини.

Я воспользовался аппаратом, стоявшим у стойки. К телефону подошел Тадзима. Сказав, где нахожусь, я спросил его, не поступило ли в редакцию сообщение из пресс–клуба при полицейском управлении.

— Самоубийство в Синагава? Есть такое. Это и есть тот родственник, о котором ты говорил?

— Он был бы моим родственником… Видишь ли, я женюсь на его сестре. — Я чувствовал, что Тадзима временно потерял дар речи. На его месте я тоже не сразу бы нашелся что сказать.

— Вон оно что, — протянул он. — Тогда надо бы остановить материал!

Редакция вправе поступать по своему усмотрению. Особенно тогда, когда информация может бросить хоть малейшую тень на ее репутацию. Если в деле об убийстве так или иначе замешан сотрудник, могут последовать упреки и даже обвинения в необъективности. Ситуация не из простых. Что касается меня, более всего я думал о Йоко. Каково ей будет прочитать о самоубийстве брата! Все это так. Но молчание на руку убийце. Ведь не исключено, что кто–нибудь откликнется на публикацию!

— Не стоит задерживать материал. Есть основания полагать, что Такити убит, — я знал, что такой поворот дела заинтересует Тадзима, и по телефону обрисовал ему картину в общих чертах, не упомянув, правда, ни об абонементном сейфе, ни о Куронума Юко. Особенное впечатление на моего коллегу произвел факт, что президентом фирмы является младший брат самого Кавакита Канъитиро.

— А что это за «Кавакита согё»? Чем может заниматься фирма с таким названием?

— Честно говоря, мне и самому любопытно. Скорее всего, фирма выступает посредником. Между кем и кем? Задай вопрос полегче. Что тебе кажется сомнительным? Договаривай. Можег быть, ты считаешь опрометчивой мою женитьбу на сестре, скажем, маклера?

— Не кипятись! Ничего такого я не думаю… В общем, ставим сообщение в номер в том виде, как дал пресс–клуб. Будет новенькое — звони сюда.

Справочная служба газеты подсказала, где мне искать Куронума Юко: киностудия «Хаппи–кикаку» в квартале Роппонги; домашний адрес или телефон актрисы не были указаны. Я попросил хозяина сварить еще чашечку кофе и вернулся к столику.

Йоко, по всей видимости, мне придется сегодня изрядна помотаться.

— Я хочу с тобой.

— Я был бы не против. Но у тебя и без того много забот.

— Нужно договориться с фирмой о… похоронах. Не забудь оповестнть близких..

— Мне некого оповещать. Есть какая–то родня по матери. Где–то в деревне.

4

Проводив Йоко, я связался с пресс–клубом. За информацию по уголовным делам там отвечает Танияма. К счастью, он оказался на месте.

— Мне уже звонил Тадзима. Кое–что я уже предпринял. Поговорил с твоим знакомым. Кто это? Аои–сан. Его люди опросили служащих фирмы, в которой служил покойный. Тебя интересуют результаты? Они подтвердили, что у него были основания для депрессии. Вскрытия, как я понимаю, не будет.

— Ты что говоришь! Если я говорю, что здесь нечисто, можешь мне верить.

— Войди в мое положение. Я получаю сведения из рук полиции. Я обязан ей доверять. Но я готов помочь тебе всем, чго в моих силах. Мне надо бы связаться с Игата Йоко. Ты не возражаешь?

Я дал ему номер домашнего телефона. И вернулся к столику. Получая по счету, хозяин заведения неожиданно озадачил меня вопросом:

— Извините, я понял — вы из газеты? Что–то произошло?

Нехорошо подслушивать чужие разговоры. И назойливость — не лучшая человеческая черта. Но не буду же я ему читать мораль. Я поблагодарил хозяина за кофе. А потом, сам не знаю почему — по какому–то наитию — я спросил его, не заходят ли к нему побаловаться таким отменным кофе соседи — полицейские.

— О, да. Среди них есть настоящие знатоки. Особенно Аои–сан.

Кажется, в телефонном разговоре я не упоминал это имя. А может быть, все–таки оно проскользнуло? Я взглянул на хозяина. На его лице нельзя было ничего прочесть. Неужели, совпадение?

— Кофе отличный. Крепости и аромата немного не хватает (от такого комплимента лицо у хозяина слегка вытянулось), но… лишь чуть–чуть. Вы случаем не знаете ли кафе на Гиндзе и человека по имени Сэги?

И с этим вопросом я попал прямо в точку.

— Сэги–сан! Это же мой учитель. Вы узнали от господина Сэги о моем скромном заведении?

— Зашел случайно. Просто ваш кофе напомнил мне кофе Сэги–сан. Я бываю у него постоянно.

— Я благодарен вам за лестное сравнение. Я не заслужил его. Всегда рад видеть вас у себя, — проводил он меня учтивым поклоном.

Выйдя на улицу, я прочитал на вывеске: «Люпен» [6].

Контора киностудии «Хаппи–кикаку» находилась поблизости от телецентра. Я прикинул, что Такити после службы легко лог добираться до своей подруги пешком. Весь офис занимал одну комнату на втором этаже приземистого домика. Броские рекламные афиши певца Вада Горо и Куронума Юко. Четверо служащих. Я вручил визитную карточку даме, которая, заглянув в нее, тотчас переадресовала мужчине лет тридцати. У него был нездоровый цвет лица и взгляд наркомана. Впрочем, первое впечатление бывает обманчивым.

— Чем могу служить газете «Тоё симпо»? — он даже не счел нужным представиться. А я не стал этого добиваться. Легенду я сочинил по дороге. Надеюсь, для такого деятеля ее будет достаточно. Начиная с будущего месяца, газета открывает рубрику, знакомящую с популярными людьми. В этой связи не могло бы руководство киностудии любезно оказать помощь в организаций интервью с Куронума–саи и съемки. Всего несколько фотографий актрисы в непринужденной обстановке. Лучше — дома.

— Мы занимаемся ангажементами, — без какого либо энтузиазма промямлил мой визави. К тому же менеджер Куронума–сан недавно вышел. Если у вас спешное дело, боюсь, Куронума–сан не сможет уделить вам время… Ну, если вас устроит один час, я подумаю. Фотографии можно сделать в кафе, это рядом. Мы уточним наши планы и вам позвонят.

Ну и фрукт. Менеджеры, ангажементы, планы, а сами, небось, на ладан дышат. Такой третьеразрядной студии и не снилось заполучить рекламу в крупной газете, да еще задарма. Что–то здесь не так. В закоулках возле студии я с трудом разыскал телефон–автомат. Мне срочно был нужен Тасиро. У редактора отдела искусств такая работа, что днем его всегда можно застать на месте. Что хорошо в Тасиро — все понимает с полуслова. Я разговаривал с Огата, цвет лица у него, конечно же, не фонтан, но парень он деловой. То, что он не проявил должного интереса к интервью с Куронума Юко, только подтверждает это. Почему? В этом месяце истекает контракт актрисы с «Хаппи–кикаку» и она уходит на другую студию. Какой смысл ему в твоей рекламе?

— Тасиро–сан, вам приходилось встречаться с Куронума?

— Однажды на приеме у телевизионщиков. Мы даже поговорила несколько минут В жизни она производит другое впечатление. Одно дело голенькая смазливая бабенка на экране, в рискованных позах и ситуациях. Со мной беседовала очаровательная дама в безупречном наряде, с элегантной прической и макияжем.

Ох уж эти, из отдела искусств, ничего не пропустят, что касается… искусства.

— Тасиро–сан, откровенно говоря, мне необходима встреча с Куронума срочно, сегодня. Я не могу полагаться на Огата, тем более после того, что я услышал от вас.

— Откуда такая спешка? Стряслось что–нибудь серьезное?

— Да. Убийство.

— Куронума Юко замешана в убийстве?

— Чтобы узнать это, мне и нужно встретиться с ней. И незамедлительно.

— Позвони через полчаса.

Закусочная, бар, кафе — лучшее средство для времяпрепровождения. Кстати, пора бы и перекусить. Но не было аппетита. Почти машинально я дожевал сандвич, допил стакан томатного сока.

Прошло несколько часов как я узнал о загадочной смерти Игата Такити. И что же прояснилось для меня? Вспомнился «Замок» Кафки, читанный еще в студенческие годы. Герой питается проникнуть в замок, но его старания не приводят ни к чему.

5

— Значит так. Меня тут вывели на одного телевизионного продюсера, знакомого Куронума. Он и сценарист приглашены к ней сегодня в три часа на чай. Хотят потолковать насчет будущего спектакля.

— Премного благодарен, Тасиро–сан.

— Пустяки. Записывай адрес и телефон. У нее квартира в Нака-Мэгуро. Со звонком, впрочем, можешь повременить… Продюсер недавно звонил ей, но ее пока нет дома.

До трех у меня еще есть время Так что я успею еще проведать Йоко. От Синагава до района Нака-Мэгуро мне будет рукой подать. Когда мне случалось провожать Йоко на такси, мы не подъезжали к ее дому, а останавливались у поворота. Я и сейчас остановился у него. Дальше Йоко шла одна. Ни разу и в голову не приходило последовать за ней тишком, полюбопытствовать: что там, за поворотом? Таинственность — часть женского существа, как бы продолжение макияжа. В жизни слишком много прозаического. За поворотом, с холма открылся вид на будничную застройку. По вечерам здесь безлюдно. И сейчас ничто не напоминало о недавней трагедии, о трупе, обнаруженном где–то тут, рядом. Наметанный глаз еще издалека приметил у одного из подъездов знакомый редакционный флажок на машине. Значит, Танияма уже у нее.

В вестибюле жена консьержа сказала, что уже один журналист поднялся в восемьсот восьмую квартиру. Да, это ужасно, она до сих пор не может прийти в себя. Было бы глупо пренебречь таким свидетелем. Постоянный присмотр за домом требует наблюдательности. К тому же, женщина оказалась разговорчивой. Она и муж спали, нх разбудил полицейский. Муж пошел вместе с постовым. Действительно, тот твердил, что произошло убийство. Муж не знал в лицо Игата–сан и ничего не смог сказать. Стали выглядывать жильцы и кто–то предположил, что это — господин из восемьсот восьмой. Потом и она подошла и тут уж никаких сомнений не оставалось. Она их знает, и сестру и брата. Игата–сан однажды оставлял у нее вещи на хранение. Жильцы редко пользуются услугами консьержа, у всех свои ключи. Дом заселен около года назад. Почему муж не знал Игата–сан? Да ведь квартира оформлена не на него. Нет, и не на сестру. Они только живут в ней, а куплена она на имя… Кавакита Какудзиро.

Ну и дела!

— Спасибо. Было приятно с вами побеседовать.

На всякий пожарный я решил позвонить Куронума Юко, нэ та еще, видно, не подошла. Из лифта вышел Танияма. Вид у него был озабоченный.

— Привет. Пока ничего определенного. Разделяю твои сомнения по поводу самоубийства. Сестра держится молодцом. Характер не из слабых. Жаль только — откровенна не до конца. Думаю, ее сдерживало присутствие сослуживцев.

— У нее сослуживцы?

— Подозрительная троица, скажу я тебе. Кое–что в людях кумекаю, можешь поверить, они у нее не для того. Соболезнование, похороны — не более чем предлог быть рядом и держать ее под контролем. Кожей ощущал: в течение разговора они были как на иголках. Хороши сослуживцы! Прими к сведению. А мне надо успеть заглянуть в районную полицию. До встречи!

После такой информации мой визит к Йоко не имел особого смысла. И время поджимало. Впрочем, для звонка хватит и нескольких минут.

— Нельзя ли попросить к телефону Йоко–сан?

— А кто говорит?

Неплохое начало. Я вынужден был назваться. Ей передали трубку.

— Я внизу. Можно подняться к тебе?

— Это было бы нежелательно.

— Танияма сказал — у тебя сослуживцы?

— Да… я очень занята.

Коллега прав. Блокада что надо. И уже дает ощутимые результаты. Даже от незнакомых людей я готов ждать более приветливого тона.

— Понятно. Позвоню немного погодя.

— Извини меня, — лишь в этой коротенькой последней фразе пробилось живое человеческое чувство.

С тяжелым сердцем я поехал в Нака-Мэгуро. Таксист вез по указанному адресу, а когда мы добрались до места, нам не понадобилось плутать в поисках нужного подъезда. Толпа зевак, патрульные машины. Все как по заказу. Мы подъехали ближе.

— Что тут? — спросил я женщину.

— Убийство, — ответила она.

— Кого–нибудь из этого дома?

— Да. Убили актрису Куронума Юко.

Убийство за убийством

1

Если ты репортер, должен уметь когда надо поработать и локтями. Сквозь толпу я пробился, но у входа в дом был остановлен полицейским. Я ткнул ему под нос удостоверение, за что был удостоен его внимания: мол, чего надо? Этот был явно не новичок и умел с прессой ухо держать востро, меньше говорить и больше слушать. Как будто не было перед домом толпы, у которой с языка не сходили слова «убийство», «Куронума Юко», я изложил ему цель своего посещения. Интервью с Куронума Юко. Ровно в три часа. Сейчас должны быть еще двое из телевидения. Полицейский смотрел на меня в замешательстве.

— Но Куронума Юко убита, — он показал глазами на толпу.

Теперь только темп: вопрос — ответ, вопрос — ответ. На этой волне добывается информация, которую не получить и на допросе.

— Как это убили? Не может быть!

— Убили и все тут.

— Когда обнаружили? Кто обнаружил?

— Кто–то из кино, где она работает. Зашел к ней в два часа, а она…

— Он назвал себя? — Вдохновение сродни ясновидению: — Его зовут Огата–кун?

— Точно так, — полицейский даже не удивился моей осведомленности.

— Если он вошел в квартиру Куронума-сан, значит, она не была заперта?

— Он сказал, что позвонил, но никто не ответил, тогда он повернул ручку и дверь открылась.

— Где Огата–кун сейчас?

— Наверху, в ее квартире, дает показания.

— Ты сказал, что произошло убийство. Откуда такая уверенность? А почему не несчастный случай, не самоубийство?

— Куда там. Задушена галстуком.

Еще одно–два усилия и можно передохнуть. Ему и мне.

— А начальник следственного отдела, надеюсь, уже здесь? Его, кажется, зовут Нацумэ–сан?

— Господина начальника еще нет.

— То есть как нет? Труп обнаружен в два часа. Сейчас уже начало четвертого. Как же так?

— Вы меня запутали совсем. Труп обнаружили в два. Но в полицию сообщили поздно.

— Почему?

— Этот из кино, наверное, перепугался и не сразу понял, что женщина убита. Он позвонил своему другу и врачу. Пока они приехали и разобрались, вот тогда и позвонили. Уже в два часа сорок минут.

— Последний вопрос, дружище. Со мной должны были прийти к Куронума Юко двое из телевидения. Я уже говорил о них.

— Были такие. Уже ушли.

Тайм–аут. Окрыленный кое–каким успехом, я решил дать знать о себе на работе. И нарвался на разъяренного Тадзима. Он, видите ли, разрешил по доброте душевной мне заняться выяснением обстоятельств смерти Игата Такити, а я, как ему доложил Тасиро–сан, занимаюсь черт–те знает чем, связанным с Куронума Юко, какими–то планами, о которых он слыхом не слыхивал. Разрядив свой запас, он поинтересовался, где я.

— В Нака-Мэгуро.

— Что ты там делаешь? — я чувствовал, как он начинает сызнова себя заводить.

— В Нака-Мэгуро, посмотри по сводкам, только что убита Куронума Юко. На месте происшествия, кстати, из наших и вообще из журналистов я пока в единственном числе.

Надо отдать должное Тадзима, он мгновенно сменил тон. Он выслушал все, что я ему продиктовал, и смиренно попросил дождаться Танияма, который, конечно же, прибудет, но, к сожалению, его нет и никто не знает, где он. Тадзима был так взволнован, что даже не спросил меня, каким образом я оказался у Куронума. Позвонив в полицейское управление Сииагава, я попросил соединить меня с уголовным розыском. По голосу я понял, что трубку снял Аои.

— Извините, вас беспокоят из газеты «Тоё симпо». Нет ли у вас нашего сотрудника? — было слышно как зовут к телефону Танияма. Он еще не подошел, а в голове у меня молниеносно родилась комбинация. Перво–наперво я предупредил коллегу, чтобы он, не теряя времени, выслушал меня, не повторяя вслух имена, которые я ему называю, уточнимся на месте, где я его буду ждать. А теперь моя просьба. С ним рядом Аои — я правильно понял? Надо сказать ему, что в квартире актрисы Куронума Юко обнаружен ее труп. Все. Хотелось бы знать, как воспримет это известие Аои–сан. Дело в том, что из некоторых источников мне известно; актриса была любовницей покойного Игата Такити.

Танияма появился, когда начальник следственного отдела Нацумэ побывал наверху и уже спустился вниз, чтобы ответить на вопросы корреспондентов, специализирующихся на уголовной хронике, и телевизионщиков. Он говорил общими фразами. Подробности после оперативного совещания. Хорошо обкатанный шаблон. Мне ие терпелось перемолвиться с Танияма.

— Спасибо, что разыскал меня. А то у меня был бы серьезный прокол.

— Да ладно тебе. Лучше скажи, как там Аои?

— Ах, да. После твоего звонка я ему говорю, что мне срочно нужно уйти.

— Что–нибудь случилось? — спросил он.

— Обнаружен труп актрисы Куронума Юко, — говорю я ему, как ты просил.

— Вот оно что. — Я даже не понял, знал ли он уже о происшествии или только что получил сведение об этом от меня. Тогда я решил немного поднажать на него и, уходя, бросил ему:

— Новое дело, разумеется, будет отнимать время, но с Игата многое неясно, с версией самоубийства явно поспешили. — Что тут было с Аои! Он лаже подскочил со стула:

— Тут убийство произошло, а вы мне голову морочите каким–то Игата! — С этим я его и оставил.

— Постой, постой! Ты когда у него появился?

— Примерно в четверть третьего.

— И никуда не отлучался до моего звонка?

— Не пойму, куда ты клонишь… Мы с ним беседовали. Вдвоем. У меня был к нему ряд вопросов…

— Сейчас поймешь. Он при тебе принимал сообщения по телефону, к нему приносили сводку?.. Нет? Если нет, то откуда ему было известно про убийство в Нака-Мэгуро? Скажи на милость — откуда?

– A-а, вон ты о чем, — рассмеялся Танияма, — ты что же, не слышал, как Нацумэ объявил, убитую обнаружили в два часа. Соседи соседям такую информацию передают тотчас же. Когда я пришел, Аои…

— Когда ты пришел, Аои понятия не имел о Куронума, так как в полицию об этом позвонили сорок минут спустя — в два сорок, а не в два.

— Как так! Но ведь Нацумэ…

— Нацумэ сказал, что труп нашли в два. Почему он при этом не пояснил, что о факте сообщили позднее, не знаю. Кстати, можешь спросить у него. Для меня важно другое — странная осведомленность Аои. Не слышит, не читает и все знает. Удивительно, не правда ли?

Против фактов, как говорится, не попрешь. Танияма был сражен моими выкладками. Договорились о том, что он поразузнает что к чему на киностудии, а я займусь жильцами. До меня уже успела их пощипать журналистская братия. И без особого результата. Куронума Юко поселилась в шестьсот второй квартире недавно, в июне. Жила тихо, незаметно. Соседка, к примеру, узнала о том, что у нее за стенкой живет молодая женщина, лишь увидев в лоджии развешанное нижнее белье. Некоторые из жильцов встречали ее во дворе; всегда модно одетая дама в защитных очках; но кто она — им было неведомо. Кто–нибудь навещал ее? Не знаем. Не видели.

Замкнутый образ жизни не делает человека невидимым. Он пользуется услугами почты, парикмахерской, портного. Кстати, где жильцы заказывают на дом готовые обеды, ужин? Да туг поблизости немало подобных заведений на любой вкус; в одном — суси [7], в другом — домбури [8], там — готовят угрей, имеется китайская кухня. Повезло мне в сусичной лавке. Ее хозяин с видимым удовольствием продемонстрировал передо мной знание своей клиентуры;

— Шестьсот вторая, говорите? Заказ и доставка обычно в субботу, после полуночи, на две персоны — суси самые изысканные.

— Вы обслуживаете даже в столь поздний час?

— Почему бы и нет, был бы спрос. Советую побеседовать с нашим разносчиком. Толковый малый. Эй, Гэн–тян [9]!

Славный парень. На мой вопрос, видел ли он в кино Куронума Юко, засмущался, пробормотал, что только на картинке в журнале, и совсем смешался. Ну, а как ему она показалась в жизни? Гэн–тян вопросительно поднял брови: с госпожой ему не приходилось иметь дела; женский голос от имени Куронума заказывал суси, но всякий раз заказ принимал один и тот же мужчина лет сорока, чаще всего одетый в спортивную рубашку, он же платил и давал хорошие чаевые. Неплохо было бы миг иметь при себе фото Такити. Хотя и без того ясно, о ком речь. Дальше. Каким образом он в вечернее время попадает в квартиру? Внизу переговорное устройство, достаточно ему сказать — доставка суси, и дверь автоматически открывается. Днем входная дверь не запирается и Гэн–тян в любое удобное время забирает порожнюю посуду, выставленную на первом этаже. Так принято с заказчиками в многоэтажках.

— Может быть, господин из газеты обратит внимание на вчерашний заказ?

— Обожди, Гэн–тян, хозяин сказал, что из шестьсот второй заказывают по субботам. Так, значит…

— В том–то и дело. Нас самих удивило. Во–первых, среда, во–вторых, необычно раннее время — я занес суси в квартиру, когда не было и одиннадцати. Но не это главное. Нам никогда не заказывали три порции.

— Гэн–тян, а ты… — а тебе, — я ие сразу нашелся, что и сказать, так меня сразила эта новость— ты думаешь, что был ужин на троих? Конечно, три порции суси на двоих многовато, но…

— В прихожей стояли две пары мужских туфель. Обе черного цвета, но разных размеров.

— Гэн–тян, ты молодец. А другого мужчину ты видел?

— Нет. Знакомый мужчина принял заказ, расплатился и закрыл за мной. Я ничего не видел и не слышал, что там, в комнате. В прихожей плотная занавеска.

Видя мое возбужденное состояние, малый старался не пропустить ни одной детали. Сегодня днем он зашел за посудой, около полудня. Та, как всегда, была выставлена внизу. Одна порция суси осталась нетронутой. Расточительство, которое может позволить себе лишь состоятельный человек — порция такого качества стоит три тысячи иен. Я отблагодарил Гэн–тян за сведения и обещал навестить его в ближайшее время.

Несмотря на тягостное впечатление от последнего разговора с Йоко, я набрал ее номер. И сразу полегчало на душе. Это был голос моей Йоко, живой, эмоциональный. Она обрадовалась мне.

— Ты где?

— В Нака-Мэгуро.

— Прошу тебя, приезжай как можно скорей.

— Как я понял, сослуживцы уже ушли?

— Да, да, ушли.

2

Трехкомнатная квартира с просторной гостиной. Мебель европейского производства. Мне вспомнилась заграничная зажигалка Такити. На стене ярким пятном выделялась картина. По-моему, Шагал. Это что, фамильная черта — увлечение живописью?

Все так, только непонятно для чего я приглашен сюда, к тому же спешно. Полюбоваться интерьером, картиной? Йоко нужна поддержка, сейчас ей не до нежностей, и все–таки… Открыла, впустила и тут же сама уединилась в уголочке, со стаканом виски в руке. То, что в хрустальной посудине плескался забористый алкоголь, догадаться нетрудно. Я взял со стола откупоренную бутылку. Первоклассный скоч. «Something special» [10].

— Пить в одиночку вредно. Разреши составить компанию, — сказал я, желая хоть как–то разговорить ее и, честно говоря, самому себе придать чуток уверенности. — И что же мы пьем? О, «Нечто особенное»…

— Ничего особенного. Как «Джонни Коку» и «Ригару». Просто брат любил этот сорт. Ему нравилась песенка: «Пусть не будет ничего, но чтобы было всегда «Нечто особенное»…» — Йоко задумчиво разглядывала содержимое стакана, и лицо ее было грустное, грустное.

— Хорошая квартира. Хорошее виски. Хорошая картина. Это Шагал, не так ли?

— Шагал. Брат принос его откуда–то месяц назад. Сказал, что ценя ей — сто миллионов йен, — Она произнесла это с таким безразличием, словно сообщила о сущем пустяке. Ничего себе — пустяк! Интерес к подлинникам такого уровня может позволить себе далеко не всякий богатый человек. Импрессионисты. Шагал… Тонкий намек на то, что вы ошиблись дверью.

Я отхлебнул на стакана В общем–то, ничего особенного.

— Твой брат любил суси?

— Очень. А откуда тебе это известно? — наконец–то Йоко оторвала свой взгляд от виски. — Почему ты об этом спрашиваешь?

Мне было бесконечно жаль ее, видел, что случившееся надломило что–то в душе Йоко, но выхода не было.

— Похоже на то, что в доме Куронума Юко заказывали суси специально для него.

— Ты встречался с ней?

— Хотел встретиться. Но ее… убили.

Йоко закрыла лицо руками. Ее всю колотило. Когда она отняла руки, побелевшее лицо, дрожащие губы выдавали такой страх, что это передалось невольно и мне. Но то был страх за нее, а не перед чем–то иным, верьте слову. Сквозь слезы она пыталась говорить, но фразы не складывались, можно было разобрать лишь: «Ужас… только не это… ужасно, ужас».

Глоток виски как будто подействовал на нее успокаивающе. Пусть немного придет в себя. Я добавил в ее стакан и в свой. Она покачала головой: хватит, ие хочу. Я попросил у нее фотографию Такити.

— Зачем она тебе? — Нет, не успокоение вернулось к ней, а нечто враждебное ко мне вселилось в нее. Я остро почувствовал это. Чем больше я вдавался в объяснения того, что расследованию нужно помогать, тем более отрешенными становились ее глаза, глядевшие на меня и, казалось, не видящие меня.

— Послушай, — сказала она, — может быть, хватит?!

— Ты о чем?

— Об этом самом. Брата не воскресить. Я не хочу обременять тебя своими проблемами, хлопотами.

— Ты думаешь, меня ждут неприятности? Это тебе сослуживцы внушили? Уж говори, коли начала.

— Ничего подобного, — в запальчивости Йоко задела стакан и часть «Нечто особенного» пролилась на стол. Я ей не верил, каюсь. Не она это говорила, а кто–то другой, чужой, поселившийся в ней. Страх. Тогда я спросил ее, по–прежнему ли она убеждена в убийстве брата или уже нет. Йоко промолчала.

— Можешь не говорить. Мне и без того ясно, откуда ветер, кто посоветовал тебе как можно скорее забыть, предать забвению, короче, молчать. Но я не могу держать от тебя в секрете: твой брат вчера вечером был у Куронума Юко.

— Что!!! Как ты можешь! — Йоко задыхалась от волнения, гнева, обиды. Уж и не знаю, чего было больше в ее словах. — Не думаешь ли ты, что он убил ее?!

— Конечно, не думаю. Тем более, что знаю — с ним вместе у нее был еще один мужчина. Но кто он — неизвестно. Вот поэтому я и хочу попросить у тебя фотографию брата, лучше две-три разные. Полиция пока не знает, где он был вчера вечером. Нужно ее упредить.

Она молча поднялась, вынула из ящика стола альбом и молча положила его передо иной, Я отобрал два снимка. На одном Такити сфотографирован в рост, в пиджаке, лицом на камеру. На другом — во время игры в гольф, в компании четырех мужчин.

— Спасибо тебе, Йоко, — сказал я. — Мне пора.

— Пожалуйста, не делай глупости. Выше головы не прыгнешь. — Она была такой одинокой, такой беспомощной, что все во мне перевернулось. Хотелось укрыть ее у себя на груди, поцеловать.

Из ярко освещенного подъезда я нырнул прямо в сумерки. Как быстро летит время. Время, наполнившееся кошмарными событиями. Мне следовало прежде всего показать снимки Гэн–тян. Но в сусичной лавке его не было, ушел на доставку товара. Наведаюсь позже.

В полицейском отделении Нака-Мэгуро было форменное столпотворение. Журналисты с жадностью ловили каждое слово Нацумэ. Я пристроился в задних рядах. Как я понял, пресс-конференция только началась. И меня сразу неприятно поразил уверенный тон начальника уголовного розыска. Штаб по расследованию происшествия они, конечно, создали, но, мол, это пустые формальности, так как уже сейчас можно со всей определенностью заявить и т. д. Толпа зашумела. Нацумэ поднял руку.

— Жертва поддерживала личные отношения с одним мужчиной. Заявление об этом мы имеем от представителя киностудии, на которой работала Куронума Юко.

— Кто этот мужчина? Как зовут представителя студии? Что значит — поддерживала отношения?

Надо отдать должное самообладанию Нацумэ, все реплики летели мимо его ушей.

— Вчера вечером тот мужчина был у Куронума. Отпечатки его пальцев найдены на чашке и на двери. Вы спрашиваете — кто этот мужчина? Игата Такити, тридцати шести лет, управляющий фирмой «Кавакита согё». Как мы полагаем, убив женщину, он вернулся к себе домой и вскоре покончил с собой, бросившись с крыши дома.

Газетчики усердно строчили, едва отрываясь от блокнотов для очередного вопроса.

— Самоубийца оставил предсмертную записку?

— Нет, не оставил.

— Так какие же отношения у него были с Куронума Юко?

— Скажем так, Игата был ее покровителем. (В толпе смешки, двусмысленные реплики.)

— Нацумэ–сан, убийство и самоубийство можно считать на любовной почве?

— Если хотите, можно сформулировать и таким образом.

— У актрисы, кроме Игата, не было другого мужчины?

— Вопрос понял. Господам журналистам подавай любовный треугольник. Ничем не могу помочь — третьего не было. (Одобрительный смех.)

— Откуда такая уверенность, Нацумэ–сан?

— Вы же знаете, киношникам друг о друге известно все. На студии считают, что у Куронума был один мужчина — Игата.

— Как давно они были знакомы?

— На этот вопрос, я думаю, могли ответить только они одни. Увы… По словам свидетелей, актриса хотела разорвать отношения и вот… — Драматический жест начальника уголовного розыска.

В конце концов кого-то надоумило, и был задан вопрос, которого Нацумэ явно ждал:

— Найдены отпечатки пальцев, но каким образом удалось идентифицировать находку с личностью Игата? Такое возможно только в том случае, если Игата прежде судился. Если да, то по какой статье?

— Мошенничество в ходе выборов.

— Каких выборов?

— В чью пользу?

— Когда эти выборы были?

Вместо ответа на эти вопросы Иацумэ предпочел завести какой–то, думаю, незначащий разговор с неизвестным лицом, стоявшим рядом с ним, и отвернулся от микрофона. Но и следующие вопросы не принесли ему радости.

— Чем занимается фирма «Кавакита согё»?

— Судя по названию — широким кругом проблем. (Браво, Нацумэ!)

— Эта фирма принадлежит Кавакита Канъитиро?

— Президентом фирмы является Кавакита Какудзиро.

Толпа насторожилась. Запахло сенсацией. Тем, что выносится в заголовки газет. Клан Кавакита, куда ни крути, это — политика. А какому писаке не лестно подергать за бороду небожителей? Нацумэ не дал увлечь себя в этот водоворот и, надо отдать должное, сумел откупиться, швырнув на поживу… Йоко. Он сообщил, что убийца–самоубийца оставил после себя жену (вот это да!) и младшую сестру, которая жила вместе с ним. Официальная часть окончена. За ней как всегда начнется непринужденная беседа, во время которой назойливым рефреном будет звучать: сказанное — не для печати, вы меня поняли? Игра, которая доставляет удовольствие ее участникам с той и с другой стороны. Мне не до игры. Мне ли не знать, что гиены (простите нелицеприятное сравнение!) вот–вот сорвутсч и бросятся по следу. И никакая сила их. не удержит. Я выбрался из зала и в пустынном холле без труда нашел свободный автомат. Йоко была дома. Надо было торопиться, и я в двух словах изложил ей главное Игата Такити обвиняется в убийстве. Его смерть — самоубийство. Сейчас к ней нагрянут журналисты.

— Мне важно знать одно: ты веришь или не веришь, что твой брат убит?

— Верю. И прости меня. Я забрала бумаги из сейфа, они были у меня, но ты сам видел, в каком я была состоянии. А тут еще смерть этой женщины. В общем, я не показала тебе, а теперь…

— А теперь забирай бумаги и, не теряя ни минуты, уезжай ко мне домой. Я позвоню консьержу, дверь к нему на первом этаже. У него запасной ключ. Закройся и жди меня,

Только я собрался опустить очередные десять иен в аппарат, в холл с шумом и гамом высыпала пишущая братия. И среди них — Танияма, Вот уж с кем в данный момент мне встреча не с руки! Но он, увидя меня, заговорщицки подмигнул и с ходу вцепился в меня мертвой хваткой.

— Ну и как тебе пресс–конференция?

— Так себе Скоропалительные выводы. Зачем понадобилось все калить на любовные неурядицы? Много липы.

— Ну что ж, частично ты прав. Впрочем, поставь себя на их место. В считанные часы всего не предусмотреть. Может, не все линии проработаны как надо. Полиция опирается на факты, которыми располагает. Тем не менее скажу: следствие поработало на славу.

При этом он не сводил с меня глаз, как бы намекая: а какие фактики подбросишь ты, что там у тебя за пазухой? Оценивая с пиететом действия полиции, он, разумеется, старался раззадорить меня, сделать более откровенным. В другое время я сам был бы не прочь кое-что обсудить с Танияма. Относительно жены Такити, к примеру. Интересно, как могла возникнуть идея с дактилоскопией. Насколько убедительны показания представителя киностудии. Среди свидетелей не был упомянут разносчик суси, а это меняет дело… Но я был как на иголках и больше был занят тем, когда же освободится телефон.

— Извини, нужно сделать срочный звонок.

Он скорчил недовольную гримасу. Надеюсь, он не собирается подслушивать? Мог бы для приличия отойти хотя бы на несколько шагов. Нет, торчит на месте. Черт с ним! Я говорил с консьержем как можно тише, но тот, как назло, плохо слышал, переспрашивал, и я был вынужден дважды повторить имя Йоко.

Танияма поджидал меня с кислой усмешкой. Ухо его не дремало во время моего разговора. Ничего не поделаешь, придется поделиться.

— Я позвонил Игата Йоко, предупредил, чтобы она ушла из дома. По–твоему, я поступил опрометчиво? Не хочу, чтобы ее терзали в клочья.

— Я знаю о ваших отношениях, — слегка оттаивая, сказал он, — и чисто по-человечески понять можно. Но с точки зрения нашего ремесла… Хотя и в этом плане… Если у нее есть что–то особенное, о чем полиция не догадывается…

— Мне кажется, у нее на руках имеется доказательство того, что Такити не покончил с собой.

— И он молчит!

Танияма в нетерпении даже притопнул ногой:

— Не тяни, дай это в газету. Будь профессионалом.

— Легко сказать. Как–никак я заинтересованное лицо. Об этом знают. Тот же Аои…

— Наплевать на него. Выход из положения всегда можно найти. Опустим все, что касается тебя. В крайнем случае, могу написать я, если ты не возражаешь… Не так существенно, под чьим именем выйдет материал. Важно, чтобы он увидел сеет…

Благодетель. Как–то он запоет, если дело пойдет раскручиваться не в ту сторону? В другой ситуации я не задумываясь взял бы его в напарники. Сейчас же я был полон сомнений. Я не имел права на ошибку. Дело касалось Йоко. Этим все сказано. Но Танияма завелся не на шутку. Мое затянувшееся молчание он мог истолковать по–своему.

— Видишь ли, — начал я, — что там припасено у Йоко — неизвестно (о банковском сейфе и конверте — молчок!), с этим мне предстоит разобраться. Но есть еще одно, с чем нельзя медлить. Нацумэ сообщил об отпечатках пальцев, оставленных Игата. Но почему–то он не упомянул о том, что там должны были найти еще одни пальчики.

— Куронума?

— Нет. Другого мужчины.

— О чем ты?

По тому, как оживился Танияма, было видно, что эту добычу он из лап не выпустит. Я рассказал ему о походе в сусичную лавку, о Гэн–тян, о вчерашнем заказе на троих, о двух парах мужских ботинок в прихожей, об оставшейся нетронутой порции суси.

С каждой новой деталью Танияма даже постанывал рт удовольствия. Его можно было понять.

— Подумай сам, мог ли Такити вести себя так глупо, даже если он был не в себе. Убивает подругу, затем свои отпечатки оставляет напоказ, а чужие аккуратно уничтожает. А почему бы эту работу не проделать тому, второму? Как ты считаешь?

— Какой поворот! Это ж надо! Идем к Нацумэ.

— Возьми его на себя. Это твой кусок. Обо мне не упоминай.

— Шикарный подарок, скажу я тебе. Спасибо.

3

Я поступил правильно. Пускай сама по себе разматывается версия с третьим неизвестным. Мне же полагается быть рядом с Йоко. Такси тащилось еле–еле. Водитель попался бестолковый и мы плутали как в темном лесу. Было тревожно на душе, поэтому все раздражало.

Когда я поднялся к себе, дверь оказалась открытой. Йоко в квартире я не нашел, но окурок со следами ее помады сообщил мне о том, что она была. Нет записки. Может быть, она решила купить чего–нибудь к ужину? Я открыл холодильник: ветчина, яйца, молоко, капуста, яблоки — купленное ею вчера лежало на месте. Я спустился к консьержу. Как я попросил его по телефону, он так и сделал. А в чем дело? Девушка назвала себя и он отдал ключ. Минут десять назад. Консьерж начал кипятиться, будто я его собирался в чем–то уличить.

Я прикидывал и так и этак. Ничего не получалось. Не могли же ее увести отсюда насильно? А почему, собственно, нет? Раз засевши в мозгу, мысль о возможном похищении, несмотря на всю бредовость, уже не оставляла меня. Я позвонил ей домой. Наугад. Щелчок, трубку сняли, мне даже почудилось, что я слышу дыхание Йоко. Но мое «алло, алло» осталось без ответа.

Я снова набрал номер. Длинные гудки. Она поняла, кто звонит. И не хочет говорить. Что же произошло в те минуты, когда она была здесь? Но гора с плеч упала: жива и здорова. С остальным, думаю, разберемся.

До ее дома я доехал довольно быстро. В подъезде дежурили телеоператоры и газетный народ. От них я узнал, что Игата Йоко недавно вернулась к себе, но так как никто из них в лицо ее не знает, прошла незамеченной. Консьерж форменный цербер, на этаж к ней не пускает. Телефон молчит.

Я вышел во двор и стал выискивать ее окна. Нашел. Темно. Мне приходилось пользоваться пожарной лестницей и такой вариант я уже проиграл в уме. На счастье, дверь не была заперта. Я осторожно вошел, а потом помчался наверх с такой скоростью, словно за мной гнались. Дверь на восьмом этаже не поддавалась, сколько я ни крутил ручку. Незадача. Очутившись в здании, я как–то уверился в том, что увижу Йоко. Надо проверить все этажи. Я спустился на седьмой и чутье меня не подвело, дверь открылась. По коридору, а затем по обычной лестнице я, наконец, добрался, куда хотел. Чтобы не напугать Йоко, я не стал звонить, стучать. Я прижался лицом к двери и вполголоса стал говорить в щель для почты.

— Йоко, это я. Ты слышишь меня? Почему ты ушла?

Что бы там ни было, я так просто не уйду. Я знаю характер моей подружки. Но и я не кисель.

— Ты меня не хочешь видеть? Жаль. Тогда хотя бы дай ключ, ты забыла его оставить.

Она думала бросить мне ключ и тут же захлопнуть дверь. Но не тут–то было. Я успел просунуть ногу и… она очутилась в таких тисках, что я взвыл. Йоко отпустила ручку и я осел прямо на пороге. Только бы не перелом — мелькнуло у меня. Было бы некстати. Будто плохое может быть кстати. Через силу я заставил себя подняться. Но нога не слушалась. Йоко просунула руку мне под мышку и с ее помощью я проковылял до дивана.

— Не могла бы зажечь свет?

— Не могу.

— Ясно. А карманного фонарика не найдется? Хочу взглянуть, что там с ногой.

Фонарик нашелся, и я попросил ее посветить. Штанина пропиталась кровью. Я ощупал кость и успокоился. Ссадина — поболит и перестанет. На Йоко вид крови подействовал чудодейственным образом. Она заговорила.

— Тебе больно? Что я наделала, — она ушла в ванную комнату и вернулась с мокрым полотенцем. — Давай перевяжу. Прости меня.

— Йоко, ты можешь, наконец, объяснить, что случилось?

— Не знаю.

Конечно, я дознался, в чем было дело. До сих пор не могу вспоминать об этом без боли и стыда. Она только что пришла ко мне. Закурила сигарету. Вдруг — звонок. Она подумала, что звоню я, и подняла трубку. Даже если в ее словах была изрядная доля преувеличения, сути это не меняет. Какой–то женский голос спросил ее, кто она такая, что она здесь делает. Йоко сказала, что ее поразили не сами слова, хотя они были ужасные, а тон разговора.

— Она говорила как женщина, имеющая права на тебя. Я не жена тебе и понятия не имею, с кем ты и как. Но я и минуты после такого позора не могла быть в твоем доме.

Я хотел ясности и я получил ее. Номер моего телефона знают несколько женщин, с которыми у меня были кратковременные романы. Официантка из бара, расположенного вблизи от редакции, хозяйка кафе, манекенщица. Кто из них сорвался с цепи, не все ли теперь равно.

— Мне стало вдруг все равно, — словно подслушала меня Йоко, — и я сбежала. Кто она?

— Честное слово, не знаю. Йоко, это люди из прошлого. Не думай о них. Мы должны довести до конца начатое. Ты мне говорила о конверте из сейфа…

— Ты хочешь только этого. Я тебя не интересую. Нисколечко.

Любовь умерла

1

На один день слишком много событий. Я представлял, что мне в эту ночь скоро не заснуть. Но я не знал, что ночь станет продолжением дня. Около двенадцати я простился с Йоко. Обычно в это время она уезжала от меня. Компресс помог и я сумел на своих двоих спуститься вниз. На такси я хотел сначала заехать в редакцию, но по здравому размышлению двинул прямиком домой. В машине, а точнее, когда я ехал на лифте от Йоко, у меня уже был план, чем заняться в первую очередь дома.

Полночь — не время для звонков, если собираешься потревожить не свою… знакомую, а коллегу по профессии, да еще значительно старше тебя. В справочнике я нашел телефон Оура Кэйскэ.

— Приношу мои извинения, Оура–сан.

— А, это ты. Ну здравствуй. Что у тебя за пожар?

— Я знаю, что уже очень поздно…

— Послушай, ты мне позвонил только ради того, чтобы сообщить, который час? Не поверю. Давай выкладывай. И не бери в голову, я в это время еще не ложусь.

— Когда–то вы мне рассказывали о таинственной смерти одного секретаря министра. Помните этот случай?

— И чего ты хочешь от меня?

— Этот министр — Кавакита Канъитиро?

— Совершенно верно. А если тебя интересует, как звали того секретаря, проще простого — Игата Кэйскэ. Имя у нас с ним одно, иероглифы разные… Ну, что ты там замолчал?

Я напомнил Оура о том, что он сам мне сказал тогда, что у секретаря было двое детей — сын и маленькая дочка. Нет, он не помнит, как их звали. Он был на похоронах и фотографировал. Детей покойного в том числе. Я спросил его, видел ли он сегодня вечерний выпуск теленовостей. Там должно было пройти сообщение о человеке, убившем любовницу–актрису и затем совершившем самоубийство. Его звали Игата Такити.

— Вон оно что! А с какой стати ты спросил меня про Кавакита?

— Игата–младший был управляющим фирмой «Кавакита согё», где президентом числится, правда, номинально Кавакита Какудзиро, брат Канъитиро.

— Я этот сюжет видел. Но фамилия братьев там не фигурировала. Уж я бы ее не пропустил. Да, трудную задачку ты мне подкинул на сон грядущий… Сын избирает самоубийство, следуя примеру отца. В жизни подобное, конечно… нет, нет, что–то не верится.

— Оура–сан, мне важно было услышать от вас подтверждение моим догадкам и сомнениям — Такити не покончил с собой.

— Я ждал, когда ты это скажешь. У меня сохранилось кое-что из того времени… Короче, давай–ка приезжай ко мне. Вместе будем полуночничать. И не говори мне, что сейчас уже поздно.

2

После такого приглашения грех ссылаться на больную ногу и т.п. Через час я стоял перед миниатюрным загородным домиком с крошечным садом. Соседняя, такая же, постройка отстояла разве что в метре. Это напоминало декорацию. Оура вышел встречать меня в свитере. Мне этот человек всегда нравился. Он с женой выглядели симпатичной, дружной парой. Она предложила нам чай, но Оура замахал на нее руками: пива!

— Приятный у вас дом.

— Комплименты побоку, — хохотнул он, — спичечный коробок. Все, что мог заработать пером за всю жизнь.

Мне было удивительно уютно здесь, хотя то, о чем нам предстояло беседовать, не располагало к душевному комфорту. Оура считал, что история с тремя порциями суси, пожалуй, на сегодня — самая большая моя удача. Он недоумевал, почему я не дал ей ход. Я сказал ему о Танияма, что жду известий от него. Надеюсь, что мы прочтем это в утреннем тираже газеты. У меня же есть личные соображения, по которым мое выступление в прессе было бы не совсем корректным. Ведь я собираюсь жениться на младшей сестре Такити и дочери Игата Кэйскэ.

На своем веку Оура, несомненно, сталкивался с разными переплетениями судеб, но от моего сюрприза он не сразу пришел в себя. Положение осложняется тем, продолжил я, что между событиями двадцатилетней давности и сегодняшними существует связь. В первом случае перекладывают вину на подчиненного и как носителя тайны убирают или вынуждают убраться самому. Кавакита берет на себя заботу о семье Игата Кэйскэ, пристраивает Такити в фирму брата, ему покупают отличную квартиру, но из предосторожности — не на его имя. В какой–то момент в руки Игата–младшего попадает важный документ, вероятнее всего — компромат на Кавакита. Он начинает жить на широкую ногу. Дорогая обстановка, любовница, которая ему обходится недешево, и, последнее, — ценные картины. Такити не был страстным поклонником живописи, полотна больших мастеров — большие деньги. Почувствовав опасность, он положил бумаги в банковский сейф и предупредил сестру, что она может их взять, если с ним что–то случится. Как бы завещание. К сожалению, мне неизвестно содержание бумаг. И это было правдой: Йоко мне так их и не показала.

Оура был идеальным собеседником. Он умел слушать, не перебивая и не пропуская ни одного слова. Выслушав меня, он одобрительно хмыкнул.

— Итак, следуя твоей логике, следуя за фактами, мы приходим к тому, что Такиги стал вымогателем. Он шантажировал Кавакита уликой, подтверждающей его причастность к смерти отца. И Кавакита решил раз и навсегда избавиться от угроз, избрав старый испытанный способ.

— Такити не самоубийца.

— Само собой. Если бы вслед за ним не была убита Куронума Юко, его самоубийство доказать было бы значительно легче, чем опровергнуть. Они поторопились и получился перебор. Но я не об этом. Твои рассуждения основываются на логике и оттого не кажутся мне… верными.

— Но почему? И чем плоха логика? Парадокс какой–то.

— Срабатывает опыт. Жизненный, профессиональный. Ты взял поверхностный слой, и тут у меня нет возражений. Загляни глубже и твоя логика закачается. Я приготовил для тебя кое- что из старых газетных вырезок, мои записи тех лет. Можешь их забрать и полистать на досуге. Хочу обратить твое внимание на то, о чем газеты не писали, а если чему–нибудь удало проскользнуть, то лишь самой малости. Догадываешься, куда клоню?

Когда Оура впервые увидел мать Йоко и Такити, он был сражен. Траур подчеркивает красоту женщины, но здесь любые ухищрения были излишни, природная внешность Игата Kaёко не нуждалась ни в чем. Вдову тридцати семи лет можно было принять за старшую сестру ее детей.

— Поверхностный пласт впечатлений — штука опасная. Мы примериваем чужое платье на себя. Каждый когда–нибудь испытывал на себе действие женской красоты. Помню, как сразу и поползли скандальные слухи. Дескать, Каёко — любовница Кавакита Канъитиро и муж, потрясенный изменой жены… Заметь себе, в житейском плане с логикой тут полный порядок. Если считать достаточным фактором… красоту. Но красота сама по себе — тайна, загадка.

— Ей было бы сейчас пятьдесят семь, как я понимаю?

— Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? Разе она умерла?

— Йоко говорила, что у нее один родственник — ее брат Такити.

— Ты обмолвился о каких–то ценных картинах. Ты слыхал об этом или видел собственными глазами?

— Сегодня, то есть вчера вечером, я в первый раз был у Йоко. На стене Шагал.

— Шагал?

— Да. Подлинник. Его принес Такити месяц назад. Цена ему — сто миллионов иен Так мне было сказано.

— Деньги дешевеют. Тогда речь шла о десятках миллионов. Но когда просочилась информация о взятке, полученной Кавакита–старшим, был слушок, что в дело пошли не наличные, а как бы подарок — картина Шагала.

Час от часу не легче. Оура прав — чем дальше в лес, тем больше дров. Не далек был от истины и Такити, сказав своей сестре, что таким, как я, на роду написаны одни хлопоты — заваривать кашу и самому ее расхлебывать.

— Кому удалось докопаться до картины Шагала? Не вам ли, Оура–сан?

— Мне чужие лавры не нужны. Того человека уже нет в живых. Мой коллега по уголовной хронике. Анонимный звонок. Судя по осведомленности в деталях, звонил перекупщик картин. Вероятно, ему недодали за посреднические услуги и он выразил свое неудовольствие в доступной для него форме, — насмешливо прокомментировал свою догадку старый газетчик.

— Кавакита тогда вышел сухим из воды. А взяткодатель? Если из него выбили показания…

—Сильно сказано, мой друг. В руках у следствия оказалась типичная подставка. Хозяин какой–то небольшой строительной фирмы. Кавакита с ним мараться бы не стал. Его прижали, он струхнул, с перепугу сболтнул, чему его в спешке научили… А нашему брату только бы была зацепка, — в глазах Оура вспыхнул огонек, — А остальное дело техники, как говорится. Нашли, что это скромное хозяйство принадлежит могучей фирме «Тайхэйё докэн». Ее президент — видная фигура среди коллекционеров — незадолго до того приобрел на аукционе во Франции партию картин. А вот тому было для чего обхаживать Кавакита, ведь с подачи министра распределялись крупные подряды на строительство.

— Его, конечно, не привлекли? Не осмелились, не так ли?

— Газеты намекнули о фирме, обозначив ее в публикациях латинской литерой «Т». Слишком тонкий намек для неосведомленного читателя. А попробуй обнародовать все как есть, глазом не успеешь моргнуть: факт взятки не доказан, репутации фирмы клеветой нанесен ущерб, который судом оценивается…

Была ночь. Я только дивился энергии Оура. Он готов был вести беседу до утра. Пережитое за день, усталость, боль в ноге накладывались одно на другое. С Йоко мне удалось помириться, но без нежных объятий и ценой отказа от бумаг, одно упоминание которых вызывало в ней негодование и ярость. И это не придавало мне бодрости. Я сказал Оура, что утром мне надо быть на ногах, что–то предпринимать, а вечером — дежурство в редакции. На прощание мне были переданы газетные статьи и записи, заботливо упакованные хозяином дома в фуросики [11].

Несмотря на измотанность, мне не уснуть, пока не погляжу на то место Таксист отыскал его по плану, которым снабдил меня Оура. Точнее, вопреки плану, так как с той поры, когда он был здесь последний раз, многое переменилось. Не стало речушки, ее загнали в трубу и сверху забетонировали — сделали дорогу. Я не обнаружил коттеджа, в котором двадцать лет назад жила маленькая Йоко, его вытеснила застройка. По той же причине исчез пустырь. Но вышка была цела. Похоже — она служила опорой высоковольтной линии. Тогда, в прошлом. Когда с нее бросился, как утверждали, один слабонервный, ревнивый, затравленный газетчиками человек. Я пытался понять его сына, которому тогда было уже шестнадцать лет. Он должен был помнить, что творилось вокруг имени его отца, ужас матери, сестры, свой. Потом он узнал правду. Это стоило ему жизни. Так зачем ему непременно нужно было последовать примеру отца? Нелепость, ведь у него были доказательства, что все было иначе. На худой конец — есть много других способов…

Возвращаясь к машине, я напоследок оглянулся назад. Вышка. Кусок ржавого железа. Призрак.

3

Со сном так и не получилось. Пока то да се — ванна, чтение взятого у Оура, — пришло утро, а с ним и утренние газеты. Сдерживая нетерпение, я начал с «Майаса симбун». Заявление полиции. Показания сотрудников студии «Хаппи–кикаку». Ничего нового для меня. Кроме одной подробности. Киношники «вдруг» вспомнили, что у Куронума Юко появился новый любовник и это могло вызвать вспышку ревности у Такити. Ну и ну! А вот и наша «Тоё симпо»:

«УБИТА АКТРИСА КУРОНУМА ЮКО.

УБИЙЦА — СЛУЖАЩИЙ ФИРМЫ — ИЗБИРАЕТ ДЛЯ СЕБЯ НАКАЗАНИЕ САМ».

Что же Танияма? Где показания Гэн–тян? Где всё то, ради чего я старался, высунув язык? Сумасшедший дом. И он ещё смел обвинять меня в непрофессионализме. Я голову оторву этому Танияма!.. Ох, как я был зол. Похоже, меня оставили в дураках. Творится нечто помимо меня, а я пребываю в неведении. Как и буду оправдываться перед Йоко — одному богу известно Врать я ей не собираюсь. И когда она мне позвонила сказал ей, что думаю по этому поводу. Либо Танияма обманул меня, либо на его пути возникло препятствие. Не исключено что у него мог появиться новый план — пока все гадательно и требует выяснения. Я спросил ее, не нужна ли моя помощь. Нет не нужна. Сегодня вечером — поминальное бдение. Завтра — кремация, потом она повезет урну для захоронения на родину Она уже говорила мне, что родовое кладбище Игата находится на острове Кюсю. О приглашении меня домой в шесть часов на поминальное бдение — ни слова. Вместо этого…

— Я хотела бы свидеться с тобой.

— Сейчас?

— Нет, в полдень. Я приглашена на обед. Мне очень важно, чтобы ты тоже был. Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Она хочет познакомить меня с каким–то человеком. Допустим, это ей действительно нужно. Но застолье перед поминальной службой?

— Китайский ресторанчик в подземном этаже гостиницы. Ты ее легко найдешь. Она прямо напротив станции Синагава. Итак, в полдень…

Я принял душ. Занялся ногой, боль несколько приутихла. А на душе кошки скребли. Меня тревожило поведение Йоко. С шести вечера до часу ночи мне предстоит дежурить в редакции. Переодеваться будет некогда, так что темный костюм с галстуком — сойдет для званого обеда и для поминок, если меня на них позовут.

Не люблю, чтобы меня ждали. Их еще не было. Вышколенный бой проводил меня к круглому столику, подал на подносе влажную горячую салфетку. Я вытирал руки, когда появилась Йоко и с ней господин лет сорока. Я поднялся к ним навстречу. Йоко представила нас друг другу.

— Мои жених, я вам о нем говорила. А это — господин Чэн. Коммерсант нз Малайзии.

— Очень приятно.

— Рад с вами познакомиться, — по–японски он выговаривал фразы чисто, как способный и старательный ученик.

Это была странная трапеза. Официант приносил одну смену за другой. Я для приличия ковырялся в тарелке, но в основном отдавал предпочтение пиву. Когда появился суп из акульего филе, Йоко чуть не захлопала в ладоши, хотя потом к нему едва притронулась. Сегодня мы с ней были плохие едоки, просто из рук вон. Зато Чэн ел за троих. При этом он успевал вести весьма оживленную беседу с Йоко. Светская никчемная болтовня обо всем и ни о чем. Качество японских автомобилей. Состояние японской промышленности — вообще. Дороговизна жизни в Токио. Йоко сменила пластинку и зажурчали названия достопримечательностей Киото и Никко. Мое участие в разговоре ограничивалось одной–двумя репликами, поддакиванием, а главное тем, что я не мешал. И мне не мешали. Поэтому я заметил то, на что они внимания не обратили. Я заметил, как из- за ширмы, прикрывающей вход в зал, высунулась чья–то голова. Взгляд мужчины торопливо перебегал от столика к столику, пока не наткнулся на наш. Он нашел, что искал. Чтобы не спугнуть этого типа и полностью удостовериться в его намерениях, я заслонил лицо рукой, но так, что ни на секунду не выпускал его из поля зрения. Сомнений ке было. Я физически ощущал, как он ощупывал глазами нашу троицу. Потом мне надоело и я с вызовом ответил ему встречным взглядом. Он смутился. В тот же момент к нему подошел бой и что–то спросил. Голова исчезла.

Из задумчивости меня вывел веселый голос Йоко. Ее оживленный тон радовал и одновременно озадачивал меня. Я не осуждал ее за смех и хорошее настроение. Но внутренняя неловкость во мне не проходила, а нарастала. Я ничего не мог поделать с собой.

— Ты только послушай, что нам предлагает Чэн–сан, — глаза Йоко лучились от удовольствия, она погладила мою руку, — какая прелесть! Он считает, что медовый месяц мы должны провести в Малайзии.

— Вы бывали у нас? — он был очень доброжелателен, этот господин из Малайзии. — Очень красивая страна. Для медового месяца такой милой пары лучше всего подойдет остров Пэнан. Прекрасные отели. Я позабочусь, чтобы вам было хорошо.

Я взглянул на Йоко. Она, улыбаясь, кивнула.

— Я вижу, что обе стороны согласны. Я очень, очень рад. Когда вас можно ждать? Мне нужно подготовиться.

— Если все зависит от меня, задержки не будет, — сказал я, не отрывая взгляда от Йоко. Она скорчила очаровательную гримаску.

— Не верьте ему, Чэн–сан. Все наоборот. Это я хочу, чтобы у нас с ним решилось как можно скорее.

Наша шутливая перепалка понравилась китайцу. Он похохатывал, словно от щекотки. А потом — почти без перехода — изобразил на лице озабоченность.

— Приношу свои извинения. Вынужден ненадолго вас покинуть. Мне нужно позвонить по телефону.

Он вышел из зала, но у меня не было полной уверенности, что господин Чэн не остановился за ширмой. Поэтому я, не меняя позы и с прежней безмятежностью на лице, не дал угаснуть застольной беседе. Просто перевел ее в другое русло.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит?

— Потом.

— Кто такой Чэн?

— Человек из Малайзии. Он наш клиент.

— Он знает о смерти Такити?

— Может быть, знает. Тебя что–нибудь насторожило в нем?

— Не знаю. Еще не понял. Для чего тебе все это нужно? — я показал на остатки десерта.

— Когда–нибудь ты узнаешь сам.

— Скажи, Йоко, я верю в твое чутье: Чэн — это враг или друг?

— Думаю, только — не друг. Возможно, он пока держит нейтралитет.

— Пока?

— Да, пока…

В этот миг Чэн показался на пороге. Мы посидели еще немного. Йоко была такая же непринужденная, Чэн также был приветлив. А я старался запомнить его лицо, его манеры, его голос. Потом принесли счет и он старательно прочитал, что в нем написано, прежде чем подписать его.

— Спасибо за угощение, — сказала Йоко.

— Не стоит благодарности, — ответил он. — Мне было приятно видеть вас, вместе. Приезжайте в Малайзию. Не пожалеете.

Мы расстались перед лифтом. Я обменялся с Чэном рукопожатием. Йоко вопросительно взглянула на него, и он понимающе улыбнулся. В обнимку мы поднялись в холл гостиницы.

— Похоже, за нами следят, — прижимаясь ко мне теснее, шепнула Йоко. И добавила достаточно громко, чтобы быть услышанной: — Если ты так настаиваешь, пойдем выпьем кофе.

Мы сели в углу кофейни, откуда был хороший обзор. Наблюдавшего за нами вычислить было нетрудно. Он единственный здесь разыгрывал полное безразличие к окружающим. Я чуть не, поперхнулся глотком кофе, когда Йоко внезапно вцепилась в мой рукав:

— Смотри! Смотри! — Она пальцем показывала на телевизор.

На светящемся экране повторялись одни и те же титры: «В РЕКЕ МЭГУРО НАЙДЕН УТОПЛЕННИК — ЛИЧНОСТЬ УСТАНОВЛЕНА: ПОТЕРПЕВШИЙ БЫЛ РАЗНОСЧИКОМ СУСИ — ПОДОЗРЕНИЕ НА УБИЙСТВО — ВЕДЕТСЯ РАССЛЕДОВАНИЕ. В РЕКЕ МЭГУРО…»

В кадре диктор перешел к подробностям сюжета: «Сегодня в первом часу ночи Маэдзава Гэнъити (бедный Гэн–тян, у меня все сжалось от давящей тоски), работник сусичной лавки, расположенной в Нака-Мэгуро, отправился разносить по домам заказы. Он не вернулся к закрытию лавки, и так как прежде подобного не случалось, его хозяин Оцубо Эйдзи предпринял поиски. Ему удалось обнаружить труп Маэдзава–сан у берега реки Мэгуро. Была немедленно оповещена полиция. Вместе с прибывшим на место происшествия полицейским владелец сусичной лавки вытащил тело своего работника из воды. На шее покойного был найден обрывок веревки. Судебно–медицинская экспертиза полиции Мэгуро установила, что разносчик суси был сначала удушен с помощью веревки и лишь потом брошен в реку. Налицо насильственные действия. По факту убийства начато расследование. По словам Оцуро–сан, покойный Маэдзава- сан работал у него с прошлого года, имел только хорошие отзывы клиентов, и нет оснований предполагать, что у него могли быть враги».

— Это тот человек, о котором ты мне говорил? — напомнила о себе Йоко

— Да, это он. Подожди меня здесь.

Недобрые чувства руководили мной. Я хотел и не хотел, чтобы Танияма оказался на месте. В пресс–клубе при полицейском управлении к телефону подошел шеф. Я назвал себя и спросил, где Танияма.

— Его нет в пресс–клубе.

— Он что–нибудь предпринимает по поводу утопленника в Нака-Мэгуро?

— Совершенно верно.

— Вчера я передал ему информацию, добытую от этого разносчика суси. Вы в курсе?

— В первый раз слышу. А что, собственно, вы ему передали?

— Когда Танияма вернется, спросите у него сами, — сказал я и повесил трубку.

У нас не положено обсуждать действия собратьев по перу с кем бы то ни было. Но поведение Танияма взорвало меня. Мало того, что он предал меня. Он поставил под удар Гэн–тян. Скрепя сердце я вынужден был признаться, что газеты ни при чем, виноват Танияма. Йоко выслушала меня, не перебивая.

— А почему ты не написал все это сам? — неожиданно спросила меня она. — Ты отыскал этого несчастного разносчика, а не Танияма.

— Он аккредитован при полицейском управлении. Материалы, связанные с уголовными делами, — его сфера влияния.

— Вы много пишете о мафии. Я читала. Там часто упоминается эта самая сфера влияния… У вас как в мафии. А я и не знала.

Если она хотела меня уколоть, то ее укол пришелся по назначению. Я часто возвращаюсь к этой мысли, к этому сравнению. Чего мы только не делаем ради статьи в газете? Выслеживаем людей, разбиваем судьбы, идем на махинации. Среди нас пьяницы, картежники, сомнительные личности, которых мы покрываем, потому что они принадлежат к нашему клану. И все–таки, при всех недостатках, мы — не мафиози. Если бы я не был уверен в этом, я ушел бы из газеты.

Начнем по порядку. Маэдзава Гэнъити, рассыльный из лавки, торгующей суси, был у Куронума Юко незадолго до ее убийства и мог подтвердить под присягой, что у нее в гостях были двое. Один из мужчин — Игата Такити предусмотрительно оставил свои отпечатки Если второй не имеет отношения к разыгравшейся драме, почему он скрывается? А если — имеет? Все это без утайки я передал Танияма. Он знал реальную цену такой информации и понимал, что ее требуется немедленно пустить в ход. Поэтому oн потащил меня к Нацумэ, чтобы тут же прояснить ситуацию. Но я переложил решение вопроса на него, и он взялся за это охотно, более того — с энтузиазмом. Предположим: он приходит к Нацумэ, но того нет на месте. Не аргумент. Нацумэ уклоняется от встречи? Но почему? Нелепо. Танияма должен был передать полиции сведения, чтобы с Гэн–тян поработали сыщики. Уже одного того, что мне рассказал рассыльный, достаточно, чтобы поставить под сомнение многое из того, к чему пришло следствие. Вместе с тем для расследования открываются новые возможности. Уже не откроются. Гэн–тян нет. Неужели инициатива исходила от Нацумэ? Неужели это он убедил Танияма не привлекать внимание к рассыльному и не использовать его в качестве свидетеля? Я понимал абсурдность таких умозаключений, но не мог найти и другой логики, мало–мальски объясняющей бездействие Танияма.

— А тебе не приходит в голову, что его подкупили? — неожиданно задает вопрос Йоко, и я лишний раз убеждаюсь, что моя подружка далеко не так проста.

— Едва ли — без особой уверенности возражаю я, — Да и кто?

— Те, у кого есть власть н деньги. Уж не будешь ли ты меня уверять в неподкупности прессы.

Не буду. Я не знаю, какие тайны скрываются в этой хорошенькой головке. Насколько Йоко сведуща в мотивах гибели отца? Догадывалась ли она об источниках доходов брата? А прежде, задолго до этого — жила в неведении, откуда у матери куча денег, или не была наивна на этот счет? Не время обсуждать подобные вопросы. Я сказал, что до дежурства у меня есть три свободных часа. Они в ее распоряжении. Не могу ли чем помочь ей? Нет, подготовку поминальной службы взяло на себя похоронное бюро. От нее требуется лишь вернуться домой к шести.

— А до этого ты побудешь со мной?

— Конечно.

— И ты снимешь номер в этом отеле?

4

Что творилось в моей душе в те мгновения, трудно передать словами. Тем не менее попробую. Прежде всего, помню, я воззрился на Йоко как тупица — не ослышался ли? Она кивком головы успокоила, что со слухом у меня в порядке. Передо мной была женщина, совершенно мне незнакомая. Какое–то маленькое чудовище. Смерть следует за смертью. Покойники еще Не преданы земле, а мы займемся любовью. Что это — самообладание, природа которого мне непонятна, или порочность, таящаяся в глубинах дорогого мне существа? Китайская кухня, теперь — постель. Но вопреки рассудку что–то во мне приказало не противиться ее желанию.

Оформляя номер, я проявил осмотрительность, о которой вспоминаю со стыдом. Вместо своего я назвал имя одного из своих коллег. Портье взял плату вперед и протянул мне ключ.

Номер был с видом на море. На рейде покачивалось несколько грузовых судов. Йоко задернула портьеру и сразу стало темно.

Мне хотелось иметь с ней детей и жить вместе долго–долго. Природа назначила нас друг для друга. Это признавала я Йоко. Ей было хорошо со мной, а мне — с ней. Ее напускная беззаботность за обедом могла обмануть приезжего китайца, хотя не ручаюсь. Меня же не оставляло ощущение, что она — на пределе. Сейчас, в полумраке гостиничного номера плотина прорвалась и чувства, сдерживаемые силой воли, обрушились на меня.

А потом мы внезапно очутились на отмели. Нагие и беспомощные. Опустошенными были не только наша тела, но и души. Глядя на разметавшиеся по подушке волосы, на залитое слезами лицо, я сказал, сам не осознавая, зачем это говорю:

— Знаешь, Йоко, мне почудилось… не сейчас, а когда мы… вдруг нашло на меня, что мы с тобой — в последний раз.

В ее глазах мелькнуло изумление. Она соскользнула е нашего ложа и секунду–другую спустя послышался шум воды. Пока она стояла под душем, я успел выкурить три сигареты. Она вернулась н начала одеваться. Потом присела на краешек постели, закурила. Было видно, как она собирается с духом.

— В чутье тебе не откажешь, — тихо сказала она, — не знаю, как это тебе удалось, но ты угадал. Я отвезу останки брата на Кюсю и в Токио больше не вернусь. Вот так, милый.

Каждое слово — как удар. Стараясь не смотреть на нее, я потянул к себе брюки, рубашку и, отвернувшись, стал медленно одеваться.

— Как я понимаю, все к черту? Мой жених… свадебное путешествие, все, о чем мы мечтали, заканчивается фарсом перед каким–то Чэном.

— Прости, что так получилось. Чэн не должен был догадываться о наших намерениях.

— О наших? Ты моего мнения не спрашивала.

— О моих, — не стала спорить Йоко.

К сожалению, из–за дурацкого самолюбия я не поинтересовался, почему что–то нужно было скрывать от Чэна. В ту минуту мне, признаться, было не до него.

— Что ты делаешь, Йоко! Одумайся. Похорони брата рядом с родителями и возвращайся.

— Рядом с отцом. Мать жива, только для меня с братом ее давно как бы и нет.

— Она живет в Токио?

— Да. Но это не имеет значения.

Два дня переменили ее. Я видел Йоко растерянной, подавленной. И не смог допустить простой мысли, что женственность не исключает твердый характер и право на самостоятельный поступок.

— Нельзя же так разом оборвать все! Ты мне не показала те бумаги, из сейфа, по этой причине?

— Я вернула их на место. Им там будет спокойней.

Ради нее я ввязался в эту историю. А она оставляет меня одного. Вот что меня тогда задело. Я чувствовал себя уязвленным, обманутым. И еще…

— Если ты решила расстаться, к чему было все это, — я с отрешенностью смотрел на смятые простыни, одеяло, валявшееся на полу.

А она молча смотрела на меня. Потом повернулась и пошла к двери. Я не удерживал ее.

Отодвинув портьеру, я увидел корабельные огни. И подумал о том, что сейчас зажгутся поминальные свечи в квартире Йоко. Я встал под душ, но вода не могла смыть ни усталости, ни горечи. Когда я позвонил и попросил в номер двойную порцию виски, дежурный вежливо осведомился — на одного или на двоих. И эта обычная формальность чуть не взорвала меня.

Выпускающим в этот вечер был Тадзима. Он был не в духе. И мы поцапались. Мне пришлось свое опоздание объяснить поездкой в полицию Синагава. На это он парировал тем, что мне не следует подменять собой полицию и манкировать прямыми служебными обязанностями. В общем, слово за слово, и я завелся бы окончательно, если бы не благоразумие, которое, в конце концов, проявил Тадзима. Он наклонился ко мне, чтобы не слышали сотрудники отдела, которые с любопытством наблюдали за нашей стычкой, и шепнул:

— Иди к Сэги. Я буду через минуту. Надо поговорить.

В кофейне несколько человек бурно обсуждали предстоящие скачки. Я сел за стойку, напротив хозяина. У нас с ним давно и сразу установились дружеские отношения. В чем они выражались? Не в словах, не в откровениях. Просто в обоюдной симпатии. Желая скрыть свое подавленное настроение и одновременно сообщить ему нечто приятное, я описал вчерашнее знакомство в «Люпене» с его учеником. К моему удивлению лицо Сэги омрачилось. Да, он знает и это заведение, и его владельца. Его зовут Камисиро. Он был у него в обучении, однако назвать его своим учеником?.. Нет, Сэги не считает это возможным.

Он поставил передо мной бокал ледяной воды и кофе. И сел поближе. Никудышный из меня конспиратор. В его глазах я прочитал сочувствие.

— Не смею быть назойливым, — без ущерба для своей деликатности он мог бы обойтись без предисловия, но нужно знать Сэги. — У вас неприятности? (Пауза.) И это связано с женщиной? Не огорчайтесь…

Его рассказ напоминал притчу. Сэги вспомнил свою подругу. Формально они не были женаты, но жили как муж с женой. Она была кроткой и любящей. В то утро она проводила его на работу и как всегда была заботлива и мила. Вернувшись вечером, он не застал ее дома. Она исчезла. Без денег, без вещей. Розыски ничего не дали. Казалось, она пропала без вести. Потом он узнал, что она ушла к молодому парню. Когда он встретил их, это его не очень сильно взволновало- Может быть, потому, что живя с ней. Сэги не порывал связей с девицами из бара, другими женщинами. Но что–то еще долго саднило внутри, требовало ответа — почему, ну почему она ушла от него? Но с годами и это чувство исчезло.

Мне и в голову не приходило, что Йоко может уйти от меня к другому. А сегодняшнее недоразумение я должен уладить сейчас же. Мне нужно сказать ей об этом. Восьмой час. Поминальная служба, конечно, закончилась. Я набрал номер домашнего телефона Йоко, и мужской голос раздраженно и встревоженно ответил:

— Игата Йоко–сан ушла утром и до сих пор не возвратилась домой. Мы не знаем, что и думать…

Под сенью Шагала

1

Она не вернулась домой. Йоко не пришла на поминальное бдение по своему брату. Я был в полном смятении и не сразу заметил присутствие в кофейне Тадзима, тем более перемену в нем. Не дав мне опомниться, он принялся за меня.

— Итак, ты настаиваешь, что был в полиции Синагава и потому опоздал на дежурство?

— Я уже сказал.

— Ну что ж, моя совесть чиста, — продолжал он, глядя исподлобья и саркастически кривя рот. — Может быть, после этой правды я услышу от тебя еще одну… к примеру, что Игатз Йоко, сестра покойного Игата Такити, — твоя невеста?

Я даже остолбенел от его наглости. Чего он суется в мои личные дела? И что это за прокурорский тон!.. Он отодвинул в сторону кофе, поданный ему Сэги, и его взгляд, устремленный на меня, и впрямь сделался по–прокурорски холодным и колючим,

— Игата Йоко найдена убитой в Синагава, в номере отеля.

Сейчас я не виню Тадзима. В каждом, из нас, а в газетчике в особенности, живет детектив, а в той ситуации у него было предостаточно улик, изобличающих меня, Как мы условились, он собирался идти к Сэги вслед за мной, когда позвонили из пресс–клуба и передали информацию об убийстве в отеле. Связавшись с полицией Синагава, чтобы узнать подробности, он попутно выяснил, что я там сегодня не появлялся.

«Нет, только не Йоко!» — кричало во мне, сводило с ума, а напротив меня сидел человек, чьи слова не оставляли ни на йоту надежды, что все это — ошибка.

— Объявлен розыск мужчины, который был вместе с ней в номере. Он снял его на имя Хэда Итиро. Наш Хэда–кун [12] с утра торчал в редакции и вряд ли…

— Не надо никого впутывать. Это был я, — мне в тот момент было не до алиби, а мое признание придало Тадзима уверенности, что след взят и дожать меня не составит труда. Он сказал, что скверная история, в которую я попал, касается не меня одного, а репутации газеты, и предложил незамедлительно написать заявление об уходе из редакции, пометив его вчерашним днем, что, кстати, позволит надеяться на выходное пособие, а «Тоё–симпо» освободит от необходимости доказывать свою непричастность к случившемуся. Не очень–то он церемонился со мной. Его откровенная деловитость привела меня в чувство и помогла снова обрести себя самого.

— Ты влип, — сказал Тадзима.

— Да, — согласился я, — но писать заявление не буду. Я — не убийца. Надеюсь, тебе это доказывать не нужно?

Он, вероятно, свыкся с мыслью, что перед ним преступник, поэтому моя доверительность явно пришлась ему не по вкусу.

— Ты можешь найти свидетеля, который бы смог…

— Нет, не могу. Мы были с ней вдвоём.

Тадзима был в плену у логики. А я на собственной шкуре ощущал, как шатки и неубедительны могут быть очевидные факты. На мой вопрос, в каком номере была найдена Йоко, он, уверенный в том, что я вожу его за нос, ответил не сразу, но потом, заглянув в какую–то бумажку, нехотя процедил:

— В шестьсот пятьдесят пятом.

Невидимая сила качнула меня в сторону. Ключ от этого номера дал мне портье, в нем мы были с Йоко, после ее ухода я заказал туда виски, а потом рассчитался за этот номер.

— А немного погодя пришли убирать номер, — дав мне объясниться, добавил Тадзима, — и там обнаружили труп задушенной женщины, как мне сообщили — совершенно голой…

Если бы я думал о себе, у меня бы не хватило сил. Поддерживала боль за Йоко. Никто не возьмет на себя защиту ее имени, никто не отомстит эа нее. Поэтому, стиснув зубы, я выслушивал доводы Тадзима, сколь чудовищными они ни были. Каким ему виделось происшедшее? Я завлек ее в гостиничный номер и как сексуальный маньяк стал добиваться близости, а получив отказ, пришел в бешенство и… То, что я, снимая номер, прикрылся чужим именем, будет расценено судом как преднамеренный поступок, оттягчающий вину. И еще — все случилось незадолго до того, как жертва должна была идти на поминальное бдение. Последним займется судебный психиатр. Теперь, по прошествии времени, мне кажется, я знаю, почему Йоко захотела проститься со мной таким странным образом. Но мог ли я тогда поделиться своими соображениями с Тадзима, если бы даже они у меня были? Из предосторожности я не упомянул ни о слежке, ни о господине Чэне,

Со стороны можно было подумать, что два приятеля беседуют за чашкой кофе. Но это был допрос по всей форме. И я решил перехватить инициативу. Пусть он попробует встать на другую точку зрения, Йоко и я — нежелательные свидетели, а возможно, больше, чем свидетели. Ее убирают, а меня пытаются выдать за преступника. Она ушла первой из номера, а потом была найдена в нем. Полиция поинтересовалась тем, кто находился в соседних номерах? Когда Йоко вышла, ее могли ждать и затащить к себе, а после моего ухода воспользоваться нашим номером.

— Предположим. Но, уходя, ты ведь захлопнул дверь? А ключ сдал внизу? Как же кто–то мог проникнуть в твой номер?

— Я говорю тебе это в надежде, что ты мне веришь. А как это было сделано, думаю, полиция разберется. Поверь и тому, что нет человека, который больше, чем я, хотел бы найти настоящего убийцу. Я виноват в том, что обманул тебя, воспользовался именем Хэда Итиро, но какой преступник, подумай, дважды говорил бы с портье, заказывал бы виски, зная, что его запомнят?..

— Чего же ты хочешь? — Тадзима смотрел на меня с любопытством, чувствовалось, что напряжение между нами спало.

— Отпроситься на немного. Мне надо съездить в полицию Синагава.

— Это можно. Но, извини, о нашем разговоре я обязан доложить начальству. Попробуй обернуться до одиннадцати.

Я положил на стойку деньги за кофе. И поймал взгляд Сэги. Он напутствовал меня ободряющим «держись!».

Дежурный, знавший меня в лицо, не хотел даже докладывать Аои, ссылаясь на поздний час. Он взял мою визитную карточку лишь после того, как я сказал, что имею важные сведения по поводу инцидента в гостинице. Он ушел и тотчас вернулся с приглашением. Аои сидел в кабинете один.

— Проходи. Чего там у тебя? Как говорят, на ловца и зверь бежит, Я как раз собирался вызвать тебя как свидетеля…

— До начала шестого вечера я был с Игата Йоко в шестьсот пятьдесят пятом номере в том самом отеле Синагава, — я старался говорить как можно спокойней, но с каждым моим словом глаза Аои округлялись, будто им было тесно в привычных орбитах.

— Ничего себе шутка, — пробормотал он.

— К сожалению, не шутка. Я снял этот номер во втором часу под именем Хэда Итиро. Есть у нас такой журналист. Аои–сан, это — не явка с повинной. Если бы я узнал об убийстве раньше, я пришел бы к вам сразу же. Мне нечего от вас скрывать…

Несмотря на то, что мое признание изрядно ошарашило Аои, наш дальнейший разговор шел без протокола и меньше всего напоминал допрос. В основном он свелся к моему рассказу, в который Аои только изредка включался вопросом–другим. В конце моего монолога, затянувшегося без малого на час, Аои закурил сигарету и о чем–то задумался, опустив веки.

Твои показания во многом сходятся с тем, что нам удалось выяснить. Но ты мне еще нужен. У нас сейчас совещание. Придется тебе подождать часочка два, — он говорил так, словно просил лично для себя об одолжении. Я не обманывался на его счет. В благодушии полицейского всегда есть что–то двусмысленное. Игра в кошки–мышки. На мою просьбу отлучиться на время совещания Аои поднял брови, но узнав, что мне надлежит быть на дежурстве, вышел из кабинета, по–видимому, чтобы отдать распоряжение, и появился обратно со словами:

— Не смею задерживать, — тут он позволил себе смешок, чтобы я мог оценить его чувство юмора. Пауза. — Но в полночь жду у себя!

Я поймал такси, и только мы вырулили на шоссе, как нам на хвост села полицейская машина. Излишней доверчивостью Аои не страдал, а что я за фрукт, ему еще предстояло выяснить. В запасе оставалось несколько минут, и чтобы сделать себе передышку, я попросил таксиста остановиться у кофейни. Перед закрытием в ней газетчика почти не встретишь, одни сотрудники типографии в рабочей униформе. Увидев на пороге меня, Сэги облегченно вздохнул. Ради одного этого вздоха можно было заглянуть к нему. Как никогда, сейчас я нуждался в поддержке, хотя бы в безмолвной. Но, пододвинув ко мне чашку кофе, Сэги не ограничился бессловесным дружеским участием, а дал мне возможность в достаточной мере убедиться: во–первых, что в трудную минуту он на моей стороне, во–вторых, в сообразительности ему не откажешь.

— Ваш разговор очень разволновал Тадзима. После вашего ухода он не находил себе места. Сказал мне, что если я что-нибудь слышал, не смел болтать… мол, затронута честь мундира. А сам после этого разговаривал по телефону целых полчаса. Кому он докладывал о вашей беседе, не знаю. Только не в редакцию. Пришел курьер и жаловался ему, что до него не могут дозвониться сюда… Может быть, все это не моего ума дело, но… Пейте кофе?

В редакции меня ждал военный совет, состоящий из главного редактора, завотделом и Тадзима. Я ждал разноса или чего-нибудь похлеще. Но мне было предложено рассказать в подробностях все, о чем уже знал от меня Тадзима и в чем недавно я исповедовался перед Аои. Мне показалось благоразумным держаться одного текста и не расцвечивать его дополнительными деталями. Затем слово взял завотделом. Роли распределены, речи — тоже. Он ввел меня в курс, что в полиции Синагава прошло совещание и дано заявление для прессы. Прежде всего обращено внимание на то, что убийство в отеле никоим образом нельзя связывать с делом разносчика суси (мне стоило немалых усилий выслушать такое без возражения); далее… полиция признала, что человек, выдавший себя за Хэда Итиро, может быть полезен следствию, но к убийству непричастен (неплохо же они меня загоняли в угол!)…

— К Аои тебе ехать нет надобности. Через пресс–клуб нам передано, что ответственность за тебя полностью на газете. Так что, будь добр веди себя соответственно^

— Хочешь что–нибудь сделать, прежде подумай, — сказал главный.

— Да, осмотрительность прежде всего, — добавил отечески зав.

— Мне кажется, — тут уже вступил Тадзима, — он все осознал.

Памятуя о его телефонном перезвоне из кофейни, я не сомневался, что у него были основания быть довольным собой.

Как только я покинул кабинет главного, усталость, набиравшаяся за день, навалилась, будто поджидала момент. Заходить в отдел желания не было. Да и что там мне делать? Поеду–ка я домой! В станционном киоске я купил вечерние газеты и сел в электричку. Пресса ничего нового не сообщала. И я подумал, что зря я не удосужился до сих пор отыскать Танияма, чтобы получить от него прямой ответ, что же в конце концов происходит. Буду дома, первым делом займусь поисками Танияма.

Сойдя на остановке, в невеселых думах я брел по знакомой дорожке. Уличные фонари из–за позднего времени горели вполнакала. Нормальные горожане уже давно сидели по домам, смотрели телевизор и видели сны. Нападавшие возникли как из–под земли. Они взяли меня в обхват с разных сторон, так что я был лишен возможности сосчитать их. Могу поручиться, не меньше трех. Они методично обрабатывали живот и грудь, обходя ударами лицо. Работа как по заказу. Профи. При этом они дали мне постоять, чтобы им было удобней бить, а потом сшибли с ног для завершения начатого, но свет автомобильных фар помешал им. Как призраки они появились и так же растворились.

2

Я лежал на проезжей части, еще немного и… Водитель тормознул метрах в пяти. На первых порах он пытался терпеливо разобъяснять мне, какие неприятности ждут человека, избравшего местом отдыха шоссе. Лишь потом, принюхавшись, он к своему великому удивлению обнаружил, что имеет дело не с алкоголиком.

Пока он возился со мной, я стал мало–помалу приходить в себя и кое–что соображать. И поэтому запомнил фразу пассажира, который пришел на помощь шоферу. Он наклонился ко мне и вдруг произнес:

— Э, да это он… — Затем я снова услышал тот же голос: — Немедленно отвезем его в больницу!

Так я оказался в полночном такси, рядом с пассажиром, который опекал меня всю дорогу как заботливая нянька. Я был плох, но, главное, был жив, так как чувствовал боль, к которой безразличен только мертвец. Правда, в машине мне полегчало. Как–никак смена обстановки. У меня нарушена речь. Легкие, рот будто забило мокрым песком. Каждая фраза, даже слово — через преодоление боли. И тут…

— Ведь вы журналист, — тихо спросил мой сосед, — не так ли?

Ночь, бандиты–привидения, чудесное избавление из их лап — уже ничего себе сюжет, но чтобы вот так… я не подозревал, что в многомиллионном городе и т. д.

Он приблизил свое лицо к моему и я узнал его:

— Вспомните… вы были с девушкой… кафе возле полиция Синагава.

— Хозяин «Люпена»… — я хотел улыбнуться ему, но упоминание Йоко превратило улыбку в судорогу. Какое–то время мы ехали молча. Вспомнил, что до сих пор не поблагодарил своих спасителей. — Мне повезло, что вы живете поблизости от меня. Если бы не ваша помощь, мне бы каюк.

— Не стоит благодарности, господин. Счастливая случайность. Просто я в тот момент проезжал мимо. — Вспоминаю, что этого человека зовут Камисиро. Так сказал Сэги.

— Но по моей вине нарушились ваши планы…

— Сущие пустяки. Мои планы подождут… — Машину мягко качнуло и она остановилась. — Вот мы и приехали.

Медсестра отправилась будить дежурного врача. А меня уложили на кушетку в холле, в двух шагах от телефона–автомата, услугами которого владелец «Люпена» воспользовался тотчас же.

— Да, я в больнице. Со мной ничего не случилось. Ранен не я… Мы его подобрали в пути. Да, да, один мой знакомый. Нет, нет, сегодня уже не получится. Я позвоню. Спокойной ночи!

Камисиро говорил с женщиной, к которой ехал. Нельзя сказать, что он рвался к ней. Я подумал, что он благодарен случаю. Я же отгонял от себя даже тень мысли о бедной моей девочке, которая… Я ждал минуты, когда останусь один, совсем один. Но Камисиро напомнил мне, где я и что со мной.

— И вы совершенно не представляете, кто на вас напал?

— Было темно. Очевидно одно, они знали, кто я.

— Уличные ограбления сегодня не редкость. Наверное, хотели поживиться.

— Не думаю. Чтобы отнять бумажник, к чему избивать до полусмерти. Кому–то нужно, чтобы я утихомирился. Вот и все.

Пришел заспанный врач. Он потыкал пальцем в разные места, отчего я чуть не взвыл. На мои гримасы ноль внимания. Хорош целитель. Как по отлаженной схеме, заученные слова: внутреннее кровоизлияние, рентген, госпитализация, оформить историю болезни. Эскулап оживился лишь тогда, когда для оформления бумаг понадобилось узнать, кто я и откуда. Название «Тоё–симпо», вероятно, приятно пощекотало его заспанное ухо. Медсестра получила указание срочно уведомить полицию. Что касается меня, я предпочел бы обезболивающий укол.

В палате, куда меня поместили, прямо над головой на потолке виднелись следы от протечки. Чтобы заснуть, я начал составлять из разводов картины. Наконец все лишнее отошло на задний план и проявился женский профиль. Сквозь слезы, льющиеся помимо моей воли, образ Йоко казался зыбким, мерцающим, отдаленным, а запекшиеся губы шептали одно, только одно — ее имя.

Первым утренним посетителем был, разумеется, Тадзима.

— С тобой не соскучишься, — бодренький тон, которым рекомендуется поддерживать безнадежных больных. Он вручил мне корзину фруктов. И приветы сразу от всех. А также пожелание постельного режима до полного выздоровления. На этот счет, как я понял, медицина его вполне обнадежила. Пришлось огорчить коллегу.

— Я тут не собираюсь залеживаться, — в тон ему, таким же бодрячком ответил я, — самочувствие пока не ахти, но трех–четырех дней…

— Что ты, что ты, — замахал он руками, словно отгоняя дурную весть, — и не думай. Набирайся сил. Без тебя управимся со всеми делами.

— Мне нужен Танияма–кун. Попроси его навестить меня.

— Опять ты за свое, — сокрушенно покачал головой Тадзима. — Танияма занят по горло. Конечно, я скажу ему. Но мой совет тебе: у каждого свое ремесло, не лезь в полицейскую сферу. Аои подтвердил твою непричастность. Тебе этого мало?

— Моя непричастность?.. О чем ты?

Тадзима был готов разразиться тирадой о моей неблагодарности, но появилась медсестра с сообщением, что меня ждут следующие визитеры — из полиции. Один из них был в форме, другой в штатском — сыщик. Он представился: Симанэ. Мой коллега учтиво раскланялся с представителями власти и удалился, одарив меня на прощание многозначительным взглядом,

Симанэ выглядел моим сверстником. Что–то подсказывало, что в сыщики он угодил не с университетской скамьи Таким приходится вкалывать несколько лет на подхвате, в патрульной службе, покуда не удостоятся перевода в ранг «полицейского в штатском»; да и там походят в стажерах, без самостоятельно# сыскной работы, все больше «чай разливают» при старших Bсё это, бесспорно, дает результаты. Будущий розыскник набирается опыта, приобретает бульдожью хватку и нюх. Но долгое пребывание в черном теле может повернуть его в сторону соблазнов. Сколько их, вступающих в сговор с преступным миром, тех, кто шантажирует подследственных, принуждает к сожштвльству женщин, попавшихся на мелких правонарушениях! Я не знал, кто такой Симанэ. И у меня не было причин вести себя с ним нараспашку.

Его раздражали мои ответы, а меня — его вопросы Ну что я мог сказать по поводу того, кто напал, сколько их было, какого они были роста и во что одеты? Я и до сих пор не знаю. Он меня изрядно измотал своими дурацкими «кто и почему», как вдруг он захлопнул свой блокнот и заявил мне, что я лгу и что он, сыщик Симанэ, готов доказать это. Меня слегка насмешила его запальчивость, и вместе с тем, она же заставила взглянуть на него другими главами. Я почувствовал, что передо мной человек, любящий свое дело и не потерявший веру в какие–то идеалы, скажем так. Другой на его месте вполне бы удовлетворился моими ответами, этому непременно хотелось взглянуть дальше.

— Как я понял, вы успели поговорить с хозяином «Люпена», — как можно небрежней проронил я, — и что же такого вы услышали от него?

— А то, что, по вашему же мнению, нападение было неслучайным; а эти люди, даже если вы их не знаете, охотились за вами, а для охоты на человека должна быть причина. Не могу поверить, что вы не задумывались над этим. Так как же?

Я понимал, что дальше мне будет трудно действовать в одиночку, мне нужен напарник. Симанэ в этой роли еще не виделся. Но и выбора не было. С предосторожностями, но иа что-то решаться было необходимо. И и решился. Я рассказал ему все. Почти все. Мне принесли обед, но есть не хотелось и и лишь выпил полстакана молока. Симанэ был весь в нетерпении, и мне понравилось, как он категорически отложил в сторону свой блокнот и прямо силком заставил меня подмести все, что лежало на тарелках.

— Итак, — обратился я к сыщику, — какие будут соображения?

— Есть кое–что, — начал Симанэ, не отрываясь от своих записей. — Вы считаете, что в убийстве Куронума Юко, кроме Игата Такити, замешан некто третий. Три порции суси, разносчик видел в прихожей две пары мужских ботинок Полиция не сделала по этому поводу заявления, и в газеты информация не попала. Серьезное обвинение. А не кажется ли вам, что ваши сведения не дошли до полиция?

— Не думаю. Полиция энает, но не хочет давать информации хода.

— Ну что за чушь! — он посмотрел на меня с такой укоризной, что я на минутку засомневался в его умственных способностях. Вы же грамотный человек, Хорошего же вы мнения о нас!.. Если я, к примеру, должен отыскать убийцу, разве меня остановит какая–то сила? Разве я как чиновник буду протирать штаны в учреждении, вместо того чтобы под дождем, в мороз идти по следу? Нашу работу не очень высоко оценивают в иенах, поэтому в сыщики идут люди, преданные делу.

— Нельзя обобщать. Я журналист и знаю журналистов настоящих Но я не стал бы утверждать, что среди нас нет дерьма. И в вашей братии, извините, не без этого… Но я о другом. Я не хотел бы задеть честь какого–то конкретного сыщика. Но он работает не на себя, а на следствие. Он добывает факты. Как и мы, журналисты. И в какой–то момент нам становится ясно, что наша работа насмарку, а факты, добытые нами с таким трудом, покоятся у кого–то в корзине для бумаг, мусора…

Было видно, что мои слова ударили по живому. У Симанэ подрагивали губы и он хотел ответить мне чем–нибудь обидным, но пока раздумывал. От прямого демарша его, естественно, сдерживало присутствие подчиненного. Он поднялся и принял позу официального лица.

— Теперь мне ясно, почему с самого начала вы не пожелали быть откровенным со мной. Вы считаете, что все четыре убийства взаимосвязаны, что вчерашнее нападение — из этой же серии. Зачем, подумали вы, знать все это рядовому сыщику? Что он может? Может быть, я не совсем в курсе того, что творится в нашем обществе, но я убежден, что надо делать дело, а не витать в эмпиреях. Что–то не получилось — и сразу все виноваты! Хороший повод устраниться… Ладно, ваше дело. — Симанэ обернулся к полицейскому: — У вас есть вопросы? Нет?.. Нам сообщили, что доставленный в больницу подвергся попытке ограбления. Факт не подтвердился. Внесем в сводку исправление.

— Всего хорошего.

Они уже были в дверях, когда я окликнул его. С недовольным лицом он подошел ко мне.

— Немного погодя зайдите ко мне. Только один.

— Это так важно?

— Да.

Через пятнадцать минут Симанэ был снова у меня. На этот раз разговор носил другой характер. Я извинился, что провоцировал его некоторыми вопросами, так как за последние дня моя вера в полицию резко покачнулась, привел свидетельства, свои объяснения. Он слушал внимательно, не перебивая и не записывая ни слова.

— Вы сколько лет в сыщиках?

— Он неожиданно смутился моим вопросом, но затем с достоинством ответил:

— Уже четыре с половиной года. Это имеет отношение к делу?

— Только в одном плане. Я хочу узнать, приходилось ла вам бывать в банках, конечно, не как клиенту?

— Это не мой профиль… Но не спешите. В последнее время участились ограбления банков. Нельзя быть уверенным, что какое–либо из расследований не выйдет на банковских служащих, на что–нибудь, связанное с работой банка, его помещением. И хотя мне этого никто специально не поручал, мне было интересно ознакомиться, как у них поставлена охрана. И раньше, когда нес патрульную службу, заглядывал к ним.

— Отделение банка Тосай–гинко в районе Синагава вам знакомо?

Симанэ не торопился с ответом. Я забеспокоился. Неужели прокол? Не зная содержания документа, хранящегося в банковском сейфе, я всем существом ощущал его грозное могуществе. Такити владел его тайной и поплатился жизнью. Йоко на несколько часов извлекла его из небытия и снова он вернулся на место, но это не спасло ее. Где–то здесь, в Токио, живет пятидесятисемилетняя Игата Каёко; известно ли ей о существования этих бумаг, есть ли у нее доступ к ним? Время не ждет.

— Там что–то хранится? — вопрос сыщика прозвучал так обыденно просто, что я не сразу понял, о чем он?

— Да.

— Серьезная зацепка?

— Думаю, что да. Сейф оформлен на имя Игата Такити. Возможно, после смерти брата Йоко успела переписать его на свое имя. Я считаю, что в бумагах, которые там лежат, — ключ к раскрытию целой цепи преступлений.

— Вы не преувеличиваете? Документы могут быть важными, интересными, для кого–то и опасными, но на моей памяти что-то не было случая, чтобы такого рода документы фигурировали в мокрых делах. Даже если жертва укажет на преступника. Есть масса приемов увернуться, опротестовать, доказать их несостоятельность…

Мне уже не раз приходилось в уме проигрывать подобные аргументы и я понимал их серьезность. Для меня бумаги уже не были просто бумагами. Мертвые хватали живых и утаскивали их за собой. Кто–то шел на колоссальный риск, не давая документу всплыть на поверхность. Но этот кто–то не знал, где его найти, иначе завладел бы им и уничтожил его. Когда я рассказал Симанэ, что, по всей вероятности, если наше с ним сотрудничество состоится, нам придется выйти на фигуру Кавакита Канъитиро, в этот день я мог поздравить себя с тем, что мое малочисленное воинство приняло в свои ряды достойного борца.

— Чтобы попасть в банк официально, получить доступ к сейфу, нужен ордер очень высокого начальства, — Симанэ словно всматривался в карту предстоящего сражения. Он вздохнул: — Нереально.

— Нереально, — согласился с ним я, — тем более что такие каналы заблокированы людьми Кавакита.

— Нереально! — входя во вкус, повторил сыщик. — Но ведь мы из этого не делаем пессимистические выводы, не правда ли, коллега?

Его глаза смеялись. Когда он уходил от меня, мы были на «ты», как товарищи по оружию.

3

Два дня я отсыпался. На третий своим ходом добрался до туалета. Никто меня не беспокоил, от Симанэ вестей не было, Танияма, несмотря на мою просьбу, не появился.

Газеты, верные своей линии, повторяли зады. Чья–то умелая рука вела на убыль внимание читателей к расследованию недавних убийств. И то, что в эти дни неожиданным образом проникло на газетные полосы, что должно было стать взрывом бомбы, обернулось не более чем скверным анекдотом. Портье гостиницы дал показания (непонятно, почему так поздно), что в тот день в два часа был телефонный звонок, просили заказать номер на шестом этаже с видом на море. Портье предложил на выбор номера — 607 и 635. Клиент остановился на последнем. Номер заказали на имя… Игата Йоко. Минут через двадцать прислала молодая женщина в темном пальто, в лайковых перчатках и защитных очках. Ее сопровождал мужчина лет тридцати, тоже в темных очках. Он заполнил листок, женщина оплатила номер за два дня. Бой предложил провести гостей в номер, но мужчина, сказав спутнице: «Итак, до встречи!», покинул отель Сыщики нашли постель в номере нетронутой, но стулья были раскиданы как попало, ванной очевидно пользовались, полотенце было мокрым. Та, кто назвалась именем Йоко, оставила пальто, но сама, разумеется, на глаза служащих гостиницы не появлялась. Лишь «Тоё–симпо» задалась вопросом, не имеет ли отношение к убийству, совершенному в номере 655‑м, женщина из номера 635‑го? Предположение, так и оставшееся предположением. Остальные журналисты сходились на том, что Йоко успела побывать в обоих номерах, поменять одного мужчину на другого и как результат — стала жертвой чьей–то ревности. Газеты не погнушались печатать это паскудство, да еще со ссылкой на то, что «этой версии придерживается штаб расследования», хотя конкретные имена не назывались.

Я все–таки отловил по телефону Танияма. Тот, конечно, первым делом пособолезновал мне в связи с Йоко и тут же заохал по поводу своей адской занятости, обещал при случае объясниться, почему не вышел его материал о разносчике суси, а потом неожиданно согласился подъехать ко мне в больницу сегодня вечером: «Только попозднее. Дела, знаешь ли!» Пришлось договариваться с медсестрой, так как прием посетителей прекращается в восемь. К семи в мою двухместную палату, где пустовала вторая койка, на носилках внесли больного. Случай сердечного приступа на гольф–площадке. Пациент был не из простых, судя по тому, как кудахтали и медсестра и врач. Между нашими кроватями поставили ширму, за которой сиделка будет наблюдать всю ночь за… больным. Танияма и на этот раз меня надул. И, как видно, не одного меня.

Утром нежданно–негаданно меня навестил Камисиро. Он с порога отклонил все мои благодарности и дал понять, что пришел не за этим.

— Выглядите вы уже неплохо.

— Если завтра буду чувствовать себя, как сегодня, возможно, отпрошусь домой.

— Не рано ли? Впрочем, вам решать. Буду рад видеть у себя, выпьем по одной за здоровье, поболтаем о том, о сем, — Камисиро повел глазами к ширме, намекнув мне, что цель этого сооружения для него понятна.

Как я сказал, так и вышло. Врач немного, для проформы, поуговарнвал меня и выписал. Поднявшись к себе на этаж, я вдруг почувствовал, какое тягостное одиночество ждет меня за дверью. Принять душ, переодеться и прочь!..

Перво–наперво надо дать знать о себе Симанэ. Его не было на месте, но мне было сказано, что он просил записывать, кто ему звонил. Я повесил трубку и связался с «Люпеном».

— У вас, если я правильно понял, есть ко мне разговор — спросил я Камисиро после обычного обмена любезностями.

— Это так… хотя боюсь, что лезу не в свое дело, Речь идет об Аои, вы его знаете…

— Стоп, — сказал я, — Где мы можем встретиться? У меня?

— У вас?

— А если ни то и ни другое? Есть одно славное местечко на Гиндзе, небольшой и вполне приличный бар. Его легко найти по вывеске. Он называется «Шагал» (не много ли «шагалов», подумалось мне)…

Заведение было и вправду что надо. Не представляю, какой доход оно приносит владельцу, столиков совсем немного. Но все высшего качества. Прислуга вышколенная — семь красоток как на подбор. С одной из них, беседуя, сидел, поджидая меня, Камисиро. Он помахал рукой, подзывая к себе. Приблизившись, я отметил, что женщина чуточку старше, чем мне показалось с порога. Вероятно, причуды освещения. Камисиро представил меня и она приветливо улыбнулась. Затем я узнал, что имею честь быть представленным самой хозяйке «Шагала».

— Хорошо у вас, — сказал я, оглядываясь.

— Приятно слышать.

— А вот и сам Шагал, — подошел я к картине, удачно вкомпонованной в стенку, среди цветов и стекла. — И вам не с жалко его держать здесь?

— Среди сигаретного дыма? — Ее лучистые глаза мучительно были мне знакомы, но убей меня, где я их видел, не мог вспомнить. Она небрежно махнула рукой в сторону Камисиро: — Некоторые уже давно упрекают меня, что я даю ей коптиться здесь.

— И эти некоторые правы, — делая вид, что продолжаю рассматривать полотно, я не упускал из поля зрения ни его, ни ее. — Одно дело копия, а подлинник не заслуживает такой участи. Мне так кажется.

Камисиро растерянно смотрел то на нее, то на меня. В ее же поведении ничего не изменилось.

— Интересный господин, — сказала она, разливая по рюмкам виски. Потом подняла глаза, и я почувствовал на себе их гипнотическое действие. Прекрасный дар природы. Потом что–то в них выключилось. — А ведь вам не нравится Шагал? Или это мне показалось?

— Я к нему равнодушен. У одного моего знакомого тоже была работа этого мастера. Недавно он умер. Я имею в виду моего знакомого.

— Печально, — она сидела рядом со мной и разглядывала виски сквозь стекло рюмки. — Есть даже поверье, что картины Шагала имеют влияние на судьбы их владельцев. И в лучшую, и в худшую стороны… А у меня ничего не меняется. Неужели это все–таки подделка? — Она вопросительно взглянула на меня и усмехнулась

В посещении «Шагала» была все–таки какая–то неувязка. Едва ли Камисиро желал поразить мое воображение. В том, что у него роман с хозяйкой фешенебельного бара, у меня сомнения не было. Возможно, он уже тяготился этой связью, если вспомнить его звонок к ней из больницы. Чужая душа потемки. Зачем он позвал меня сюда?

— Послушай, — обратился Камисиро к своей подруге, — откровенно говоря, нам с приятелем необходимо посекретничать. Лучше всего будет, если мы прогуляемся по Гиндзе. Ты не против?

— Жаль. У нас такая милая беседа, — она говорила это без жеманства. Чувствовалось воспитание. — Вы можете секретничать и здесь.

— Нет, мы, пожалуй, пойдем. — Камисиро поднялся и я вслед за ним. — Нам предстоит разговор на тяжелую тему. Произошло убийство.

— Убийство! — Она стояла возле стойки и что–то чертила ручкой на клочке бумаги. — И вы лишаете меня возможности послушать о жутких преступлениях? Это нечестно. Я большая охотница до таких историй.

Было дико слышать такое из уст очаровательной, довольной жизнью и, видимо, неглупой женщины. Я подошел к ней, чтобы попрощаться.

— Не огорчайтесь, — сказал я ей, — эта история не столь интересна. Убили мою невесту. — Она опустила глаза и протянула мне руку. В ладони у меня очутился крошечный клочок бумаги. Я сунул его в карман, а оттуда вытащил пачку сигарет. Вот у меня завелась еще одна тайна.

— Мы шли по Гиндзе.

— Глупо было приглашать вас именно в «Шагал», — Камисиро выглядел сконфуженным и я счел нужным успокоить его.

— Зря вы это. Было неплохо. А хозяйка — просто блеск. Теряюсь в догадках, сколько ей может быть лет. Тридцать… или больше?

— Жаль, что такое нельзя женщине сказать в глаза. Ваш комплимент был бы ей по душе. А вообще–то, я сам не берусь судить. Женщины в чем–то похожи на оборотней, — со смехом закончил свою тираду мой спутник.

Так как была моя очередь, я предложил Камисиро посидеть в баре «Аруру» — пристанище журналистов–международников, где в сутолоке никому нет дела до тебя и всегда найдется свободное местечко. За стойкой я увидел Аками. Как всегда хороша и чуточку надменна. Камисиро подкатился к ней с ходу. Здесь он был как рыба в воде.

— Могу спорить, что «Гимлета» нам тут не подадут, — он скорчил гримасу, которая мгновенно сработала. Аками улыбнулась. Редкий случай.

— Не слишком ли поздно для «Гимлета», господа? — лихо отпарировала она, с лета перефразировав слова модного литературного персонажа, заявлявшего, что «Гимлет» пьют спозаранку. Камисиро даже всплеснул руками от восхищения. — Классная девочка и вообще… мне здесь очень н-нравится!

Я был рад за него. А собой недоволен. Ну какой черт меня дернул потащиться в «Аруру»! Ведь должен был знать, что непременно столкнусь с Аками, что пойдут намеки, обиды, не исключено, и предложения. Мы расстались три месяца назад, когда я познакомился с Йоко. Мы были неплохой парой, и все у нас шло нормально, но в последний раз что–то отказало, я мямлил о перегрузках на службе и недосыпах, но Аками прекрасно поняла, откуда мой недосып и выскользнула из моей постели с проклятьями, и мне даже почудилось, с шипением. Она подошла к нашему столику с бокалами коктейля.

— Ваш «Гимлет», господа, — и добавила, обращаясь к Камисиро: — А если я выпью с вами, не возражаете?

— О, было бы здорово! — мой приятель из кожи лез, чтобы ей понравиться. Его можно понять. На здоровье, Камисиро!

— А вы нас забыли, — Аками глянула в мою сторону. — Так много времени отнимает приготовление к свадьбе?

— Нет, моя свадьба разладилась, Аками.

— Вот–те на?.. Не представляю, что у вас случилось, но ваша женщина — мудрый человек. — Было бы смешно, если бы она отказала себе в этой маленькой мести.

Бог с ней. Я оставил их вдвоем, отошел к стойке, а затем направился в туалет. Я ведь только сейчас вспомнил о записке. Текст был короткий: номер телефона, и — «позвоните после часа в любое время». В конце — подпись, сокращенное женское имя. Теперь мне кажется, что если бы она поставила один инициал, я догадался бы все равно. Но в ту минуту я смотрел на этот обрубок имени как зачарованный.

Пока я отсутствовал, моя парочка разлетелась. Аками ворковала с известным международником. Известным не своими статьями, а тем, что после десяти лет работы в Париже его видят всегда в берете. Злые языки доносили, что он его не снимает и по ночам. Камисиро сидел в задумчивости.

— Так что там с Аои? — нарушил я его уединение.

— Позавчера во второй половине дня он зашел ко мне выпить кофе. А затем позвонил. Вы, может быть, помните, у меня телефон рядом со стойкой. Неудобно, конечно. Короче говоря, я слышал, о чем он говорил. Меня это не касалось. Но вдруг промелькнуло ваше имя.

— Мое имя?

— Да. И тут я стал прилежным слушателем. Что меня поразило? Во–первых, на том конце провода был какой–то важный чин. Аои обращался к нему через слово: да, сэнсэй, нет, сэнсэй… Потом он сказал о вас: «этого парня будет нелегко замарать». Что вы на это скажете?

— А вы?

— Аои не такой, каким его представляют. В частности, пресса. Он способен на черное дело. Мне об этом сказал сыщик из его отдела, он его терпеть не может. Так что поберегитесь!.. Простите, я только что узнал из газет о гибели некоей Игата Йоко и, сопоставив то, что знал со времени нашей с вами первой встречи, я понял, что та девушка — это она, а только что… она в самом деле была вашей невестой?

— Да.

— Глубоко сочувствую вам.

Я сделал знак Аками, чтобы принесла счет. Вместо того чтобы идти к стойке, она направилась прямо к нам.

— Заплатите в следующий раз.

Не знаю, что ей успел наплести Камисиро, а может быть, ею руководило наитие, которое некоторым с успехом заменяет информацию, но она была другой. С девушками из бара не спорят. Мы раскланялись.

Я припомнил начало телефонного номера, переданного мне в записке. Он начинался с 407. Район Адзабу. Там, где служил Игата Такити. И от меня это недалеко. Я решил проверять у Камисиро.

— Скажите, хозяйка «Шагала» живет где–то от меня поблизости?

Он даже остановился,

— Вы меня весь вечер поражаете. То подлинник разгадали, и сейчас…

— Обычная интуиция. Я же видел, что вы тоже догадались о моих прежних отношениях с Аками…

— Напрасно вы с ней расстались. Таких очень мало.

— Иногда это необходимо делать. — Я махнул рукой и шофер такси услужливо открыл дверцу. Из машины я видел, как Камисиро смотрел мне вслед.

Кто–то в тени

1

Всего несколько часов назад я вышел за ворота больницы. Не полностью отремонтированный, но готовый к продолжению поединка. Противник не замедлил проинформировать меня, что это ему известно. Возможно, с его точки зрения мое поведение опрометчиво и уж слишком я маячу на виду. Сам он предпочитает отсиживаться в темноте. На манер наших, японских, барсуков, которых в народе кличут барсукамн–медведямн, хотя в их повадках нет ничего медвежьего. Они обитают в норах, глубоко в горах, и необычайно проворны.

В ожидании часа, когда я наберу номер домашнего телефона «дамы из «Шагала»» (пока не станет ясным «кто есть кто», оставим ей это прозвище), есть время поразмыслить о том, каковы мои дела и мои шансы. Первые — ужасны, вторые — сомнительны. Я жил, работал и как репортер мог рассчитывать на успешное продвижение. Моя судьба пересеклась с судьбой Йоко. Так мне казалось. На самом–то деле она пересеклась с судьбами семейства Игата — отца, брата и сестры. Ни одного из них уже нет в живых. Рок, преследовавший их, переключил свое внимание на меня.

Наверное, жизнь в тени имеет какие–то преимущества. Но мне кажется, что если человек долго не выходит из тени, он теряет значительно больше, чем приобретает. У него смещается шкала ценностей. Белое — черное, друг — враг. Никаких полутонов. Сэги не желает видеть в Камисиро своего ученика, хотя тот преуспел в любимом деле учителя. У меня нет основания не доверять Сэги. Но Камисиро пришел мне на помощь в критическую минуту. Я чувствую его неподдельное расположение ко мне. И вместе с тем я думаю о другом Камисиро. Совпадения эффектны на сцене, а в жизни, для того, чтобы совпали два встречных действия, нужна не фантазия драматурга, а железная воля заказчика и слаженная работа исполнителей. Как только я попал в поле зрения, меня передавали из рук в руки. Сначала лже–разносчик газет. Слежка в ресторане, в холле гостиницы. Попытка подвести меня под статью за убийство, шантаж со стороны полиции и даже… родной газеты. Ночное нападение было организовано недурно. Эти молодцы должны была вывести меня из строя надолго. Значит, кто–то нуждается во времени. Камисиро используется в роли санитара и спасителя одновременно. В укромном местечке он ждет, а потом дает сигнал шоферу такси ехать. Впрочем, по чистой случайности он мог подъехать к трупу. Не знаю, все ли варианты у них были просчитаны досконально? Также не могу с уверенностью отнести Камисиро к людям Аои, хотя какие–то поручения его он выполняет. Барсуки высокого мнения о себе, но у них есть слабина. Есть приманка, на которую их можно вытащить из норы на свет божий. Документ, хранящийся в банке Тосай–гинко.

Телефонный звонок резанул по нервам. Неужто дама из «Шагала» не выдержала ожидания и решила позвонить первой? Нет, это был Симанэ. Он начал с того, что отчитал меня: выйти из больницы и до сих пор не поставить его в известность — просто свинство. О чем я думаю!.. Если я звонил ему, почему не назвался?

— Не доверяю я сыщикам, — пусть, пусть чуточку позлится. Пауза. — Кроме одного из их шайки. Его зовут Симанэ.

— Ну ты и жук, — захохотал он. — Вижу, ты оклемался. Это здорово.

— Как наши дела?

— Нужно время.

— А его как раз и нет. Может объявиться наследница.

— Это еще кто?

— Не телефонный разговор. Скажу одно: мы обязаны опередить, иначе — пустые хлопоты. И помни — мы имеем дело не с дилетантами. Там ребята крутые. Чуть что — и головы не сносить!

— Понял. Придется форсировать.

— Придется.

Какая метаморфоза происходит с нашим голосом, с нашим словарем и манерами со сменой телефонного партнера!

— Алло, алло, это — дама из «Шагала»?

— Забавно… И странно, что до сих пор никто меня так не называл. Что–то мне подсказывает, что вы не такой, как большинство…

— И потому вы хотели бы продолжить знакомство со мной?

— Да. Но не в том смысле, который вкладывают мужчины в такие слова.

— Заранее лишаете меня шанса? — мне нужно было слышать ее голос, интонации, чтобы утвердиться в своих догадках, а не для того, чтобы разыгрывать перед ней завзятого волокиту. — И как вы это представляете?

— Нам нужно встретиться.

— Нам?

— Мне. Если можно — срочно, лучше всего — сейчас. У меня дома.

Записывая адрес, я обратил внимание, что номера квартиры мне не дали. Как говорят в подобных ситуациях — реальность превзошла всяческие ожидания. Массивная ограда, выложенная из черного камня, за ней особняк похожий на крепость. На табличке одно слово — «Гото».

На звонок вышла молодая обходительная особа и пригласила в дом. Обстановку гостиной, в которую меня провели, описывать не стану. Можете полистать иллюстрированный журнал.

Она появилась, не заставив меня ждать. В изысканном европейском пенюаре, почти без косметики, густые пряди волос свободно падали на плечи. Она и сейчас была красива, хотя выглядела постарше той, которую я видел в баре. Женщина за сорок.

— Что бы вам предложить выпить? — она поставила на столик два симпатичных бокальчика.

— Виски с содовой. Нет ли у вас… «Something special»?

Если я прав, здесь непременно держат выпивку с таким названием: «Пусть не будет ничего, но чтобы было всегда «Нечто особенное»»… Она достала бутылку.

— Вы любите этот редкий сорт шотландского виски? Рискую показаться однообразной, но повторю: вы — интересный господин.

— А я рискую прослыть невежей, если не признаюсь, что заинтригован вами. Не буду изощряться в комплиментах в ваш адрес, вы их слышали от других и не раз. Вы богаты, судя по этому дому. И у вас есть тайна. Иначе вы не стали бы попусту тратить силы и средства на развлечение бездельников с Гиндзы. Едва ли ваш бар приносит доход…

— Вы правы. Но отчасти. Не могу сидеть сложа руки. Ничто не старит людей, как праздность.

— Надеюсь, это вам не грозит.

— Ах, вашими устами бы… Неужели дама из «Шагала»…

— Вы хотите, чтобы я отгадал ее возраст?

— А вы считаете себя способным на это?

— В зависимости от того, каким будет приз за ответ…

— Чего пожелаете. Я — человек слова.

— Ну, если так, — я нарочно медлил, глядя на нее, и видел, как улыбка сползает и лицо делается совсем беззащитным. — Если так, то ей должно быть… пятьдесят семь лет.

Она резко поднялась, повернулась ко мне спиной, потом подошла к стереомагнитофону, включила его. Латиноамериканские ритмы.

— Вы знали это с самого начала? С нашей встречи в баре? Или раньше?

— Нет. Честно говоря, я угадал не ваш возраст, а то, что вы — Игата Каёко. А сколько лет женщине с этим именем — мне было известно.

— От Йоко?

— Нет. От человека, которого вы не знаете.

— Представляю, что он мог наговорить обо мне!.. Впрочем, я пригласила вас не для того, чтобы ворошить свое прошлое. — Каёко подлила виски в мой бокал и подняла свой. — Я хочу, чтобы вы знали: я — ваш союзник!..

Что она имела в виду — непонятно. Но сказано было сильно.

Я взял тайм–аут и спросил, что означает надпись на воротах — «Гото»?

— Гото Дайгоро. Особняк — одно из его владений, а сам он вероятнее всего где–то в горах… любуется водопадами.

Информация, из которой немного выудишь. На улицах нередко мелькают молодчики в коричневом со стягами Восходящего Солнца и Хризантемы. Сторонники партии «Дайгидзюку» и люди Гото — ее лидера, крайнего националиста, одинаково ненавидящего коммунистов и янки. Но при чем тут Каёко?

— Так что бы вы хотели получить в награду за догадливость?

— Встречу с Кавакита Канъитиро… если можно.

— Думаете получить от него интервью?

— Не знаю, удастся ли…

— Тогда к чему вам это?

— Хочу найти тех, кто убил Йоко.

— Это — дело полиции, — голос был ровный, словно речь шла о постороннем… предмете. — Ах, да, вы ведь не доверяете полиции. (Откуда ей знать, кому я доверяю, а кому нет?

— Встречу я вам устрою, но, к сожалению, не смогу гарантировать вашу безопасность.

— Бог с ней.

— Нет. Хватит смертей!

— Вот как!? А почему вы об этом не подумали несколько раньше?

— Глупо. Но, видимо, я заслужила ваш вопрос. — Усталая, немолодая женщина смотрела на меня и, казалось, не видела ни меня, ни окружающее, а только свое одиночество.

2

По графику дежурным редактором в отделе должен быть Арасэки, поэтому утром я вошел в редакцию без особой боязни нарваться на нежелательное лицо. Все разъехались по заданиям. Арасэки даже рот разинул, увидев меня.

— Ты что, уже на ногах?.. Я уж тут переживал за тебя. Оповестил бы меня, а то… — Он развел руками и смущенно шмыгнул носом. — На сегодня все расхватали.

—- А на завтра?

— Все шутишь… а я как послушаю разговоры вокруг тебя — мне не до шуток.

— Думаешь, плохи мои дела?

— Да не очень хороши.

В общем, кое–кто в газете решил отпеть меня как журналиста. Интересно, каким способом. Перестановки у нас — обычное дело. В охранники меня не упекут, не положено по закону. Но сослать в какую–нибудь дыру для изучения провинциальной жизни — это им пара пустяков. Арасэки сказал, что в принципе я свободен, но должен поддерживать с ним связь, мол, в любую минуту может возникнуть оказия и т. д. Мы сговорились на том, что я поболтаюсь в центральном управлении полиции и время от времени буду звонить. К Сэги я заглянул не из–за кофе, а чтобы перекинуться с ним словцом–другим. Да и просто взглянуть на него. Меньше всего мне хотелось расстраивать моего друга своими бедами, но тем не менее пришлось посетовать, что, не исключено, нашим встречам близится конец. Известие огорчило его, он насупился, что–то обдумывая, а чтобы занять себя на это время, принялся молоть кофе. А потом заварил мне свежего.

— Знаешь, — сказал он мне, — главное не кисни. В народе говорят, что человеку всюду найдется зеленый холм, который примет его прах. Я это понимаю так, что нельзя давать себя унизить. И нет такой работы, которая стоила бы унижения.

Перед уходом я спросил у него про Камисиро. Ходок по женской части, очень неглупый, однажды крепко обманул его, но плохого о нем он не хотел бы говорить, потому что не знает, что у него за душой, кто он на самом деле. В пресс–клуб я поехал лишь в надежде застать там Танияма, но того где–то черти носили. А может быть, он уже извещён и избегает встречи со мной?

Ближе к вечеру в редакции меня нашла Каёко,

— Слушайте и записываете, — каким–то служебным голосом произнесла она. Привычка диктовать или писать под диктовку другого, — Завтра ровно в полдень. «Кантри–клуб» в префектуре Канагава. Он приедет к десяти в сопровождении секретаря и одной женщины. Партия в гольф. После — завтрак в клубном ресторане. Затем — беседа с вами. Ровно час и ни минутой больше. Как понимаете, ни слова обо мне! Вы рекомендованы Ханэдзава Сабуро.

— А если спросят, кем мне приходится Ханэдзава?

— Понятия не имею. Ваши проблемы! — Молчание. Короткие гудки.

Понимая, что люди Кавакита уже провентилировали в газете все, что касается меня, начальство оповещено о встрече (и небось ломает голову, как это мне удалось!), я решил действовать в открытую и взял для поездки редакционную машину с радиосвязью. Приехали мы загодя. Любопытно все–таки посмотреть на сильных кира сего в игре. Хотя в гольфе имеет значение лишь то, как ты силен в самом гольфе. И правила в нем одни для всех: прогнать по дорожкам мяч и положить его в каждую лунку наименьшим числом ударов. Повадки выдавали в Кавакита опытного игрока, но сегодня у него не ладилось. Он вдруг терял контроль и мазал в несложной позиции. Мяч отрикошетил в мою сторону и он пошел за ним. В двух шагах от меня он, ве поднимая головы, проронил:

— Так это ты? Ханэдзава–кун попросил» «Прими–ка его»… И ты поташился в такую даль, чтобы повидаться со мной? — Он медленно обследовал меня изучающим взглядом и поднял руку. Те, кто был с ним на площадке, поняли это как сигнал к окончанию игры и направились к нам.

— Ладно, — сказал он мне, — и если не возражаешь, поговорим за завтраком. А пока я пойду приму фуро [13].

Подошла его партнерша в панамке и защитных очках, лет тридцати, наверняка играющая с ним не только в гольф; ей он сказал:

— Иди первой.

А меня тут же передал в руки своего подручного, то ли секретаря, то ли охранника:

— Тамаи–кун, покуда я буду купаться, составьте, пожалуйста, компанию господину журналисту.

— Слушаюсь! — ответил молодой человек. Дисциплина у них на уровне. Я попробовал уклониться от заботы о моей персоне, но Кавакита сделал вид, что не слышит, а Тамаи, что называется, взял меня под локоток. Мы очутились на втором этаже гольф–клуба, в кабинете, отделка и убранство которого свидетельствовали о том, что и внутри привилегированного класса не все равны. Доступ сюда для самых–самых. Тамаи предложил виски на выбор; услышав, что я не прочь выпить апельсинового сона, позвонил в ресторан, чтобы принесли; а между тем не забывал прощупывать меня расспросами.

— Здоров ли Ханэдзава–сэнсэй?

Простенький вопрос, на котором ничего не стоит подорваться. Пришлось пожать плечами и отделаться общими словами.

Когда я позвонил Оура, старый газетчик разволновался. Прошло двадцать лет, а он не мог забыть как по милости Ханэдзава, тогдашнего заместителя редактора «Тоё–сймпо» и заведующего отделом политической жизни, был поставлен заслон всем материалам, посвященным раскрытию обстоятельств загадочной смерти Игата Кэйскэ. Тогда это позволило Кавакита остаться на плаву, и он щедро отблагодарил газетчика–ренегата, вознеся его на вершину власти в газетном мире. Сейчас Ханэдзава на пенсии, однако старые связи не ржавеют.

Обыкновенный репортер получил аудиенцию у Кавакита. Это должно было вызвать тревогу. Такое исключается неписаными и вместе с тем незыблемыми правилами. Сотрудники отдела социальной жизни прикреплены к полицейскому управлению, судам, различным муниципальным службам. Другое дело журналисты, обслуживающие политиков. У них самое престижное положение. Правда, когда узнаешь, чем они за него расплачиваются, как–то не тянет в те сферы. Среди них имеются особо приближенные к патрону и остальные — сортом пониже. Кавакита устраивает для журналистов, аккредитованных при нем, новогодний праздник — сначала в баре для всех, затем — для узкого круга банкет с гейшами, и там и там раздают подарки и наличными — каждому по заслугам. Одна из них — своевременная и полная информация о лицах, посягающих на спокойствие хозяина. Сегодня что–то сорвалось. Спутывала карты протекция Ханэдзава. От меня самого проку было мало, так как наш разговор с Тамаи я все время сворачивал на… гольф, погоду и прелести окружающего пейзажа. В конце концов он удалился, внесли поднос с едой — овощной салат, рис, приправленный карри, йогурт с медом, и вскоре мы с Кавакита оказались с глазу на глаз.

— А ты? — кивнул он на еду.

— Спасибо. Я ем два раза в день.

— Боишься лишних калорий?

— С тех пор как перестал регулярно играть в гольф, приходится думать об этом.

— Ты играл в гольф? — видимо, этот факт из моей биографии показался его осведомителю лишним.

— В студенческие годы.

— Ну и как были успехи?

— Входил в сборную университета. Чуть не выиграл первенство. Но мой противник был сильнее. Сейчас он профессионал.

— Вон оно как! — Мы оба любили гольф, каждый по–своему, но думали о другом. «Пора!» — решил я.

— Вы не будете против, сэнсэй, если мы поговорим о том, ради чего я приехал к вам?

— Угу.

— Вы знали Игата Такити?

— Нет.

— Он был сыном вашего, сэнсэй, личного секретаря.

— Может быть.

— Он был управляющим фирмой «Кавакита согё», которая принадлежит вашему брату.

— Возможно.

— Его убили.

— Увы! Это печально.

— И его младшая сестра Йоко тоже убита. И этого вы не знаете?

— Не знаю. Я не читаю газет. По телевизору смотрю только соревнования по гольфу. Недавно меня очень огорчил Наридзима!

Он назвал человека, за успехами которого я тоже слежу. Начиная с памятного дня, когда уступил ему первое место. Но сейчас не время для воспоминаний о спорте.

— Боюсь, сэнсэй, мое сообщение огорчит вас еще больше. Брата и сестры Игата нет в живых, но жив документ, который у них хранился. Там много о вас, сэнсэй…

— Надо же, — это было сказано без издевки. Его спокойствие могло обезоружить. Только не меня.

— В записках их отца и вашего секретаря есть сведения, во сколько обошелся компании «Тайхэйё докэн» контракт, что вы ей устроили. В деньгах и не только в них… Там речь идет о картине. Вы ничего не припомните, сэнсэй, по этому поводу?

— Нет.

— Скажите, ваше «нет» означает, что вы не помните или что ничего такого не было?

— И то и другое.

— Странно. Нельзя помнить то, чего не было. Но разве можно оспаривать факт получения денег, если вы не помните об этом?

Если глаза — зеркало души, то в это зеркало едва ли удавалось заглядывать кому–нибудь из посторонних. Сейчас в глубине его что–то дрогнуло

— Брось казуистику. И давай уточним. Не было этого. Ты доволен?

— Понятно. И в смерти вашего секретаря до сих пор вы, сэнсэй, не усматриваете ничего загадочного?

— Прошло столько лет. Самоубийство. Что в нем может быть загадочного? У полиции, как я помню, не было сомнений в его душев… — Кавакита оборвал себя на полуслове, недовольный собой.

— Полиция не располагала письменными свидетельствами самого Игата Кэйскэ. Там сказано все и со всей определенностью.

— Что сказано?

Он впервые переспросил, так что, возможно, крючок схвачен.

— Если, эти бумаги попадут в руки оппозиции, сэнсэй, будет шум. Большой шум.

— А они попадут туда? Зачем тебе это?

— Последний долг перед Йоко. Не знаю, в чем была вина Такити, за что его приговорили. Хотя догадываюсь. Йоко была доброй, хорошей девочкой. У нее было будущее. И его отняли у нее. Вот так, сэнсэй!

— А кто она тебе?

— Моя невеста. Мы собирались пожениться.

— Хм.

Он задумался. Мы подошли к главному. Сейчас он предложит начальную цену.

— Ну, а как ты посмотришь на то, если убийца будет пойман?

— Никак.

— То есть?

— Зачем он мне? В этом случае убийца лишь исполнитель чужой воли. Обвинять его в этом преступлении то же самое, что обвинять пистолет, спусковой крючок, палец, который нажал на него, пулю… Мне нужен он, настоящий. Я не смогу его убить, потому что это противно моей природе. Да и что толку!.. Но он политик, и я постараюсь похоронить его как политика.

— Похоже, ты нацеливаешься в меня?

— Именно так, сэнсэй.

— Ну что ж, завидую твоей молодости, твоему напору, И сожалею об этом.

Наверное, мне зачитан приговор: «Сожалею, что тебе придется умереть молодым». Неприятная штука, даже если исполнение его состоится не сразу после прочтения. Я взглянул на часы. Время аудиенции было на исходе. Пошла последняя минута. В бою лучше действовать на опережение противника, и я поднялся с места.

— Подождите. — Разумеется, его железная воля не могла смириться с чужим своеволием. Но переход на вежливое «вы» тоже кое–что да значил. — Хотел спросить, давно ли вы знакомы с Ханэдзава–кун?

— Он был главным редактором, когда я пришел в газету.

— А потом?

— Потом он стал президентом корпорации. Сейчас он на пенсии. Кажется, еще жив. Но как газетчик он уже давно… покойник.

Нет, еще не умерли человеческие чувства в Кавакита Канъитиро. Если судить по злобе, которая так и полыхнула в его глазах.

По законам железных людей

1

Когда за мной захлопнулась дверь, несмотря на желание побыстрей и подальше унести ноги от этого логова, я заставит себя идти к редакционной машине не торопясь, прогулочным шагом. Наш водитель Мацутани даже был вынужден выскочить навстречу мне. По рации передали, что меня разыскивает некто Симанэ и просил срочно связаться с ним. Пришлось проделать путь обратно. Симанэ ждал у телефона и находился в точке кипения. Особенно его разозлило то, что я в гольф–клубе.

— Ты понимаешь, дурья голова, сейчас не время прохлаждаться!

— Короче.

— Ты же черт знает где, а ровно в половина третьего тебе его откроют. На пятнадцать минут. Что будем делать?

— Жди меня на месте.

Тут уж я к машине мчался как рысак. Расстояние приличное, движение на шоссе — как повезет, времени в обрез. Час с небольшим. Вся надежда на движок, колеса и Мацутани. Из этих трех слагаемых лишь последнее — верняк. Ас. Чемпион.

— Мацу–тян, к двум двадцати нужно быть в отделении банка Тосай–гинко.

— Где?

— Первое шоссе Кэйхин, между Синагава и Ооимати.

— Ого!

Я и сам знал, что «ого!», но по тому, как мы взяли с места, понял, что лучше не лезть с советами под горячую руку. Когда мы выезжаем на задание, нередко это превращается в гонку с преследованием. Обычный шофер на такой риск не пойдет. Мацутани здесь был в своей стихии. Несколько раз нас заносило в сторону, когда на ходу он менял варианты. На трассах виднелись скопления машин, но он уходил от пробок, вильнув в какой то проулок. Вдруг возникали знакомые ориентиры, чаше мы двигались маршрутом, известным ему одному. На финише Мацутани вырулил на тихую улочку с односторонним движением, прямо под запрещающий знак, и мы чудом разъехались со встречным авто. Симанэ впоследствии признался, что глазам своим не поверил, увидев нас.

— Mauy–тян, — сказал я, — не уверен, что в Японии отыщется еще один профессионал как ты.

— Не заливай, — ухмыльнулся он, — ждать надо?

— Если можешь.

— Найдешь меня на стоянке.

Симанэ провел меня в банк через служебный вход. Он предупредил, что я не имею отношения к газете, должен помалкивать, говорить будет он сам, мое дело — сопровождать его, В нужный момент он представит меня, остальное — по ходу пьесы. Он показал дежурному полицейский жетон и попросил вызвать замдиректора Камои. Тот ждал нас и сразу появился, провел по лестнице в подвал, где перед хранилищем сейфов стоял еще один в форме и при оружии.

— Полиция, — сказал Камои постовому, вытянувшемуся в струнку при виде начальства. Затем обратил его внимание на Симанэ. — У этого господина срочное дело к тебе. Вам надо поговорить наедине. Можете это сделать в моем кабинете.

— Но я… — парень был озадачен нарушением устава внутренней службы и не знал как себя вести.

— Можешь идти, — успокоил его Камои, — я распорядился о твоей подмене. А пока подежурю за тебя. Мы обязаны оказывать содействие полиции.

— Я отниму у вас не больше четверти часа, — заверил его Симанэ, а мне строго приказал: — Тебе оставаться на месте и ждать меня!

— Слушаюсь! — с рвением служаки ответил я.

Камой понадобилось меньше минуты разобраться с ключами, войти в помещение, открыть сейф и вынести шкатулку. Он поставил ее на стол в соседней комнате, напомнил мне о времени и отошел к двери.

Шкатулка была набита конвертами. В первом я обнаружил документы на владение жильем, квитанции и положил его обратно. На втором было написано фломастером: «Для йоко». На третьем: «Важное». Я открыл конверт, адресованный Йоко. Там было письмо и фирменный университетский блокнот. Я полистал его и понял, что это — то самое. Дневник Игата Кэйскэ. С годами чернила поблекли. Год написания не был проставлен, лишь дни и месяц.

«8/7. По указанию К. пошел в галерею Тоё–гаро и получил три картины Ш. Их стоимость что–то около пятидесяти миллионов иен. Немало — с точки зрения «Тайхэйё». Все три штуки пришлось нести домой, потому на душе неспокойно. Каёко спросила, что это у меня завернуто, но я не мог ей ответить. Каёко рассердилась.

10/7. К. попросил меня еще некоторое время подержать у себя Ш. Зачем? День рождения Йоко. Я совсем забыл об этом и пришел домой без торта. Йоко в слезах,

16/7. В течение недели не было ни минуты открыть дневник. Неприятная неделя. Ситуация складывается скверно. К. постоянно раздражается и грубит по пустякам. Похоже, он имел разговор с П. М. о том, на кого должна лечь ответственность.

Пришел Б. из «Тайхэйё». Секретная беседа. К ней присоединился младший брат К. Уходя, он пригласил меня поиграть в гольф. Впервые за наше знакомство. К чему бы это?

Достал Ш. и в одиночестве любовался. Все–таки потрясающе.

19/7. Отвез Ш. на виллу К.

На поездку туда и обратно ушел целый день. К вечеру измотанный вернулся в офис.

20/7. К’. снова приглашал играть в гольф. Я принял приглашение и съездил в Кавана, это неподалеку от виллы. Никакого удовольствия. А предчувствия плохие и они не покидают мёня.

25/7. Без событий. Счет 46 на 53. К’. завез на виллу.

28/7. Каёко сказала, что со вчерашнего дня у нашего дома дежурит машина. Ей показалось, что это репортеры. Плохи, совсем плохи дела. К., как мне кажется, о чем–то договорился с П. М. Он стал спокойным, и от этого мне все более тревожно».

— Время! — напомнил о себе Камои. Я вынул содержимое третьего конверта: расписки, копии контрактов, квитанции и т. д. Я бы с интересом поработал над этим, но… Камои отнес шкатулку на место и вернулся за мной.

— Пожалуйста, сюда, — он открыл дверь, ведущую в операционный зал банка, и в мгновение ока я смешался с публикой. Симанэ должен ждать меня на улице. Я спустился по ступенькам, и тут к банку подкатил грузовичок сборщика макулатуры. Из кабинки истошно орала… музыка. Этим примитивным маневром они сами подсказали мне, что где–то рядом опасность. Я бросил взгляд в одну сторону, в другую и на крыше соседнего дома увидел человека в тот момент, когда он поднимал правую руку. В тот миг я не думал о том, что люди, вооруженные пистолетом с глушителем, просто так не гуляют посреди дня по крышам, а сразу и безоговорочно спикировал на землю, укрывшись за грузовичком. Пуля ударила рядом в стену, отколов кусок бетона.

— Ты что тут улегся? — раздался надо мной знакомый голос.

Сыщик здесь — отбой тревоги. Надо записать номер машины и познакомиться с водителем, но сборщик макулатуры, не разделяя моего желания, дал тотчас газ и завернул за угол. На крыше было пусто. Мои объяснения и осмотр стены заставили Симанэ помрачнеть.

— Они всерьез принялись за тебя, парень. Жаль, не можем мы с тобой пустить по их следу полицию, — он взглянул на меня и ухмыльнулся. — А то ведь пришлось бы поделиться с ней кое–какими сведениями, не правда ли? Нелегальное посещение банка, знакомство с чужим сейфом. Нас могли бы неправильно понять. Ха–ха!

Я рассказал Симанэ о встрече в гольф–клубе, о том, что содержание дневника подтвердило прежние догадки. Но как выудить дневник из сейфа? Кстати, что заставило Камои принять участие в такой рискованной акции? Сыщик не стал делать из этого секрета. Он понимал, что мною движет не праздный интерес. Камои проигрался на скачках и задолжал подпольному маклеру полмиллиона иен. Полиция арестовала маклера и выпустила его на свободу, заполучив в его лице ценного осведомителя. Как Симанэ удалось лично выйти на банковского бонзу? Задай я ему такой вопрос, мог бы тут же получить встречный:

— С чего это всемогущий Кавакита снизошел до часовой конфиденциальной беседы с простым репортером?

Так что не будем переступать границу и останемся каждый со своей тайной.

Мне пора ехать в редакцию. Сыщику к себе. Мы и так сегодня злоупотребили служебным временем — в ущерб служебным обязанностям. Правда, раскаяния при этом почему–то не испытывали ни он, ни я.

Дежурными по отделу были Арасэки и Тадзима. Я улучил подходящий момент и спросил у Арасэки, не он ли разговаривал по телефону с Симанэ? Да, он. Зная, где я, передал информацию Мацутани. Он сделал что–нибудь не так?

— Нет, все правильно. А Тадзима был при этом?

— Кажется, да. А что такого?

— Да так, ничего особенного. (Ничего, кроме того, что коллега Тадзима знает, кто такой Симанэ, и экстренный звонок сыщика ко мне не мог не насторожить его.) Всего–то! По раскладу получается, что хвост за собой в банк привел не я.

Впрочем, моя персона не представляет большого интереса для К. Такити, Куронума Юко, разносчик суси, Йоко, теперь я — лишь досадные препятствия на пути к документу, в котором он обозначен простенькой литерой К. Итак, К. и К’. — братья Кавакита, Канъитиро и Какудзиро. Ш. — Шагал. Кто такой Б. из фирмы «Тайхэйё докэн» при надобности расшифровать не составит труда. Затруднение вызывает П. М. Фамилий на П не припоминаю. Правда, среди гейш встречаются веселенькие клички — Пинко, Пинта. Шутки в сторону!.. Я перелистал словарь английских аббревиатур, взятый в международном отделе. Ну, конечно же, П. М. — премьер–министр. Ныне покойный Икэяма. Вот чьей помощью, должен был заручиться К.

Из головы не выходила одна–единственная строчка о Йоко. Отец не принес на день рождения дочери праздничный торт и она заплакала. Для К. ее слезы — пустяк, сантименты. Он и знать о том не знал. Такие, как он, сминают все на своем пути. Им не до мелочей.

Тадзима сидел неподалеку от меня. Зная о его, склонности встревать в посторонние дела, я ждал, когда он наконец не выдержит и спросит о поездке в префектуру Канагава. Даже не заикнулся. Значит, таков приказ. Когда появился завотделом, Тадзима с ним о чем–то пошушукался, тот кивнул головой позвал меня.

— Как ты себя чувствуешь?

— Терпимо.

— Надо бы тебе проветриться. Три дня в горах будет полезно для твоего здоровья. Не против?

— Это командировка?

— Разумеется. Поручение деликатное, но не сложное. А какой пейзаж! Бывал на горячих источниках Фукурода в префектуре Ибараки? Поедешь к знаменитому водопаду Гёдзя–но Такэ.

— Мне нужно описать его нынешнее состояние?

— Кхе-кхе, ты, и вижу, чувство юмора не теряешь. Нет, водопад не главное. Нашей национальной достопримечательностью как рал сейчас любуется Гото Дайгоро… Найдешь его.

— Я должен встретиться с Гото?

— Да. Дело вот в чем,—он взял со стола газету и пододвинул се ко мне.— Нам переслали это из Малайзии. Местная пресса. В общем, подкапываются под тамошнего министра обороны. Приводятся данные, что он закупил у нас устаревшее оружие…

— В этом замешан Гото?

— Впрямую имя не названо. Сообщают лишь биографические сведения. Они выводят на него. Нам важен любой ответ Гото, опровержение, даже его отказ отвечать.

— Понял. Когда ехать?

— Желательно завтра утром. Газету возьми с собой. Язык непонятный, но суть написанного тебе известна.

Я сказал, что мне понятно задание. А что, собственно, понятно? Во-первых, поручение не по рангу. Гото разговаривать со мной не станет. Во-вторых, Малайзия. Недавно в моей жизни возник один господин из этой страны — Чэн. Затем я услышал о Гото и побывал в одном из домов, принадлежащих ему. Более чем странно. Возможно, эти три дня меня не должно быть в Токио? С другой стороны — если встреча с Гото состоится, она может быть не только интересной, но и полезной. Но прежде необходимо посоветоваться с Каёко. Из дома я позвонил ей, служанка ответила, Что госпожи нет с утра. Звонок в «Шагал» тоже ничего не дал. И далеко за полночь в особняке Гото трубку подняла та же служанка: «Госпожа не приедет домой».

2

Утром я отбыл с вокзала Уэно, а в полдень сошел на перрон станции Фукурода. В справочном бюро мне подсказали, что до водопада Гёдзя-но Такэ пешком добираться долго, около трех часов, и лучше воспользоваться услугами такси.

— А гостиница там поблизости есть?

— Старенькая. Зато всегда найдется номер. Там редко кто бывает.

Еще бы! Когда сам Гото любуется природой, присутствие остальных двуногих при этом ритуале просто неуместно. Но, честно говоря, горная дорога, по которой мы ехали, выветрила из меня сарказмы. Живописное зрелище и благословенная земля. Я разговорился с водителем. Гото? Слыхал о таком, хотя по наружности не признал бы. Старик навещает их места, в прошлом году его здесь хватил удар, когда он возвращался с прогулки к водопаду Ну и переполох начался!.. Сам депутат парламента пожаловал, но старик всех прогнал и его в том числе…

— Видать, такая ему власть дана,— пробормотал шофер, глянув в зеркальце заднего вида.

Я обернулся. За нами следовал автомобиль иностранной марки. Лицо водителя было скрыто за большими темными очками.

— Что вы нервничаете?

— Да вот из-за этого типа. Увязался за нами от самой станции.

— Почему обязательно за нами? Может быть, он едет дальше?

— Куда дальше? В пяти километрах перевал. Он закрыт после оползня. Хотите, можете убедиться, — он подбавил скорости, чтобы оторваться от преследователя, но тот как прилип.

Так мы ехали еще несколько минут, пока перед нами — не открылся вид на глубокое ущелье и гостиницу среди деревьев. Шофер дал мне телефон своего диспетчера, чтобы я смог выехать обратно. В это время мимо нас проплыло авто с незнакомцем. Токийский номер. Машина не задерживаясь пошла дальше по дороге. Шофер только покачал головой. Его недоумение вселило в меня тревогу. Неужели?

Гостиница в добром провинциальном духе. Грубовато сколочена, зато на века. Особая чистота снаружи и внутри дома. Надраенные до блеска половицы. Меня встретила хозяйка — женщина лет шестидесяти. На мою просьбу передать визитную карточку Гото Дайгоро, который, как мне известно, остановился здесь, она ответила, что сэнсэй в сопровождении спутника недавно ушел к водопаду. Мы вышли на крыльцо, и она показала направление, вверх по дороге. Пять–шесть минут ходьбы.

Закурив, я принялся обдумывать ситуацию. Автомобиль, следовавший за нами, добрался до перевела и должен вот–вот вернуться. А если меня ждет засада? Пистолет с глушителем одинаково неприятная штука что на токийской улице, что в условиях горного ландшафта. Поэтому — либо дожидаться тут, либо — постараться побыстрее составить компанию Гото и его телохранителю. Может, оно так будет надежней? Я решил рискнуть.

Пять минут, конечно, превратились в два по пять, хотя я взял хороший темп. Как вы понимаете, человек, который чувствует себя на мушке, не расположен к любованию окружающими красотами. Но водопад был великолепен. Он поражал не размерами, а своей природной соразмерностью. Скалы и растительность выглядели драгоценной оправой для потока, с шумом слетающего с уступа. И этот шум многократно усиливался эхом. Я подумал, что глушитель здесь был бы без пользы. Те, кого я искал, сидели на берегу, облаченные в белые одежды паломников.

— Гото–сэнсэй, не могу ли я обратиться к вам?

В ответ на мое обращение старший из них медленно поднял голову и я оторопел. Если Гото не оборотень, то я не знаю, что такое мужчина за семьдесят. Может быть, причина была в целебном горном воздухе, но он выглядел отлично.

— А вы кто такой? — приблизился ко мне его спутник. Я протянул ему визитную карточку, он взглянул на нее и кивнул Гото.

— У вас ко мне дело? — спросил тот.

Еще в Токио, безуспешно названивая Каёко, а потом в поезде по дороге сюда я прикидывал различные варианты разговора с Гото. Начинать прямо с задания редакции было бы безумием. То, что Каёко обитает в доме Гото, наводило на определенные размышления. Но еще Оура мне рассказывал о слухах, связывавших когда–то имена Каёко и Кавакита Канъитиро. Не потому ли она смогла выполнить мою просьбу о встрече с ним?

— Гото–сэнсэй, я хотел бы узнать от вас об услуге, которую вы когда–то оказали господину Кавакита…

— Я не знаю, о чем вы.

— Это дело, в котором участвовал Игата–сан.

— И ты приехал сюда специально за тем, чтобы спросить меня об этом?

Переход на «ты» мог означать, что Гото решил поставить меня на место как мальчишку. Но не исключено, что Каёко не делилась с этим затворником интимными подробностями своей жизни. Завотделом обнадежил меня перед отъездом, что редакцию устроит любой ответ Гото на вопрос о Малайзии, а тут иного не оставалось,

— В редакцию «Тоё–симпо» сделан запрос в связи с публикацией в одной из малайзийских газет. — Я достал из кармана газету и подал ему. Но Гото сидел недвижно, как изваяние. Моя рука повисла в воздухе.

— Говори, чего хочешь? Зачем приехал?

— Я по–малайски не читаю, но в этой газете написано, что один из крупных политиков Японии способствовал продаже в Малайзию крупной партии устаревшего вооружения.

— И этот политик — я? — в его голосе не было ни на йоту гнева, даже раздражения. Словно он говорил с неодушевленным предметом.

— Имя не названо, сэнсэй. Но приведены ваши биографические данные.

— Так значит, я — мошенник?

— Скотина! — его телохранитель как ужаленный вскочил на ноги. Я могу понять благоговение слуги перед патроном. Но тут что–то было не так. Я видел перед собой злобного зверя, привыкшего убивать. Из его пасти рвались проклятья. А рядом с ним стоял Гото и молчал. Он молчал и тогда, когда в руке его охранника сверкнул кинжал. Тот бесновался, а его хозяин смотрел на меня как на неодушевленный предмет. Как–будто меня уже не было.

Но внезапно я ощутил, как что–то изменилось. Оба словно наткнулись на какую–то преграду. Нас отделяло всего два шага, и в следующее мгновение я должен отскочить в сторону или… Но почему они медлят? Я не. выдержал и оглянулся назад. У меня за спиной… стояли еще двое. Ловушка? Моя песенка спета?

— Вам чего надо, ребята? — вдруг взорвался Гото.

— А ну–ка проваливайте! — Не знаю, относился ли этот приказ, прозвучавший у меня за спиной, и ко мне, но я охотно бы ему последовал. Я сделал несколько шагов вбок и, к счастью, меня никто не остановил. Теперь с моего нового места уже можно было разглядеть новых пришельцев. Один из них был старик в кимоно, коротко стриженный и опирающийся на палку. В другом я признал незнакомца из автомобиля. Он был по-прежнему в защитных очках и, как я предполагал, был владельцем пистолета. Эта штука, вероятно, и остудила пыл воинственного спутника Гото.

— Брось кинжал! — сказал владелец пистолета. И кинжал, звякнул, упав на камни.

— Уходите оба, — сказал старик в кимоно.

Но те не сдвинулись с места.

— Ты что же, в самом деле, хотел убить его? — обратился старик к Гото. Но тот будто воды в рот набрал.

— Напрасно лишать человека жизни — плохо. Так и передай хозяину. Он думает, что может творить, что ему взбредет, что никто его за руку не схватит. Нельзя считаться только со своей выгодой…

Телохранитель Гото хотел показать, что он человек действие и недаром ест хлеб господина. С грязной бранью он бросился на мужчину в темных очках, но тот двумя–тремя движениями усмирил противника, а затем рывком оторвал его от земли и швырнул в водопад.

— Ступай и ты туда, — сказал старик в кимоно, обращаясь к Гото. — Перед смертью искупайся в водах Гёдзя–но Такэ, смой грехи. Кавакита не прощает промахи.

— Делай, что тебе говорят! — прикрикнул мужчина в темных очках.

Фигура в белых одеждах сделала шаг вперед и исчезла,

3

— Так ты ничего не понял? — старик в кимоно шел впереди меня, при ходьбе он опирался на палку и его походка была неуверенной. Таксист ведь говорил мне, что у Гото в прошлом году был удар. Он так и не оправился от него.

— Понял, сэнсэй, что вы — настоящий Гото Дайгоро. И понял, что меня заманили сюда, чтобы прикончить.

— Видимо, так.

— Сэнсэй, но если эти двое — «сынки» Кавакита, за ними убийство за убийством. Их надо задержать.

— А у тебя есть доказательства, что они — убийцы?

— Есть… — начал я и осекся. — Но ведь вы только что…

— Что я видел? Что я сказал? Я сказал только, что нельзя попусту лишать человека жизни. И отправил двух нахалов освежиться, уж больно они горячие. А так — пусть все идет своим чередом. Вода падает с высокого места на низкое. И это — божественный промысел, с которым никому не совладать.

Философия водопада. Мне она была не по нутру. Но равнодушный фатализм старика по–своему захватывал. Тем более что Гото спас мне жизнь. Мы подошли к месту, где стоял автомобиль иностранной марки. Спутник Гото открыл дверцу и старик, залезая в машину, спросил меня;

— Поедешь с нами?

Задерживаться в этих местах уже не имело резона, предложение доехать до станции меня устраивало и я сел рядом с шофером. Машина развернулась, однако, вместо того чтобы пойти вниз, стала подниматься в горы. Я что–то промямлил насчет перевала, оползня и услышал от Гото, что да, верно, дорога перекрыта, но нам она не нужна, его хижина находится перед перевалом. Еще метров пятьсот от основного шоссе и мы были у «хижины» — роскошной виллы, упрятанной от посторонних глаз. Нас встречали женщина тридцати лет и слуга — сверстник хозяина. Мы прошли на террасу и Гото сел в кресло. Женщина принесла ему хаори [14], слуга подал чай. Так я стал гостем легендарной личности.

Выяснилось, что те двое вчера вечером объявились в гостинице, и Гото сразу дали знать о прибывших. Тем более что один из них зарегистрировался под его фамилией. Было очевидно, что это неспроста. Взяли под наблюдение станцию, а так как я оказался единственным пассажиром, сошедшим с поезда, взявшим такси до Годзя–но Такэ, — последовали за мной. Гото задумался, когда я (несколько запоздало) представился как газетчик и пояснил, с каким заданием приехал сюда.

— Расскажи мне о себе, — это было сказано не тоном приказа; его явно заинтересовали козни моих врагов, которые бросали тень и на его собственную репутацию, — но со мной говорил гостеприимный хозяин дома, а не следователь.

Я возвращался к мрачным перипетиям последних дней, которые в корне изменили мою жизнь. Каким образом Каёко нашла покровительство у Гото? Насколько она откровенна с ним? Что ему известно? Не зная ответы на такие вопросы, я мог попасть впросак. И мне дорого бы это обошлось. Но следуя афоризму «враг твоего врага — твой друг», я решил довериться старику, Солнце клонилось к закату, стало прохладно и мы перешли в дом, к пылающему очагу.

— …вот почему, мне кажется, — сказал я, — Кавакита устроил западню для меня Я же угодил в нее, потому что, подозревая о давлении на газету, не подумал, что мой завотделом просто повязан с Кавакита.

— Повязан, говоришь? — Гото ухмыльнулся. — Это верно. Но Кавакита переусердствовал. Он метит одновременно в несколько целей. То, что написано в этой газетенке — вранье, но…

— Так значит, сэнсэй…

— Значит, что к этому грязному делу я не имею отношения. Это Кавакита организовал сделку через одного малайца — некоего Чэна. И все у них было бы шито–крыто, но вот беда — газеты пронюхали… Приступая к афере, Кавакита воспользовался моим именем. Чэн считал меня своим партнером, не знал, что имеет дело с подставкой — с тем самым типом, которого мы отправили купаться. Не удивлюсь, если Чэн нужен Кавакита еще для каких–нибудь махинаций.

— Сэнсэй, вы это знаете и…

— Пускай порезвится.

Мои объяснения мотивов убийств, начиная с Игата Такити, старик принял с недоверием. Возможно, уголовная сторона происшествий для него не имела того значения, как для меня. Может быть, ему приходилось самому использовать полицию и он знал ей цену. Но инцидент в отеле, связанный с Йоко, он попросил изложить со всеми подробностями.

— Так ты полагаешь, что с ней… так поступили из–за дневника ее отца?

— Уверен. И вся провокация — выставить меня замешанным в убийстве Йоко — продолжение этой охоты за дневником. Такити своим шантажом выпустил джинна из бутылки. Чтобы обезвредить бумаги, Кавакита принялся за уничтожение людей. Он еще не знает, что жива мать Такити и Йоко…

— Ты так считаешь? — с неожиданной улыбкой посмотрел, на меня Гото.

Его улыбка давала понять, что он–то другого мнения, однако я не стал спорить. Он постучал костяшками пальцев по столу, пришла женщина с подносом, Я взял чашку чаю.

— Достойно сожаления, — как бы пробуя слова на вкус, задумчиво произнес Гото. — История, достойная сожаления.

Я глядел на него и не понимал, о чем он. С ним происходило что–то ужасное. На лицо как–будто наползла маска. Одни губы шевелились, пытались сопротивляться.

— Твое… твоя… молодость, — все, что я мог разобрать. Глаза обессмыслились, изо рта показалась слюна. Он откинулся на спинку кресла.

На мой крик прибежали.

Через полчаса на виллу прибыл врач. А еще немного погодя я ехал на автомобиле на станцию.

— Как себя чувствует сэнсэй?

— Доктор считает, что состояние не вызывает опасений. Господин сегодня утомился. Сами видите — день такой…

Но я знал, что это — удар. Повторный инсульт. Выживет ли Гото. А если выживет, сумеет ли сохранить влияние, которым обладал десятилетия? Я благодарен старику. Не только за свое спасение. Он открыл мне разницу между ним и Кавакита. У последнего нет своего водопада в жизни. Но оба ведут себя как вершители человеческих судеб. Гото сказал мне о божественном промысле. Но разве он унес Йоко? Нет, мир наполнен марионетками, готовыми к выполнению чужой воли. Если не убить, то донести. Если не донести, то промолчать. А за спиной у них — вершители. А кто я в этом мире?

Под стук колес думается о разном. На вокзале Уэно я был в половине двенадцатого. Телефонный звонок к Симанэ. Он оказался дома.

— Я тебя искал. Но мне в редакции сказали, что ты в командировке.

— Был. Что–нибудь случилось?

— Как тебе сказать… в общем, отыскался убийца.

— Кого?

— Твоей невесты. Было сообщение полиции Синагава. Это сделал малаец.

— Чэн?

— Ты его знаешь? Откуда?

Значит, Чэн. Теперь я думал только об этом. Я задавал вопросы Симанэ и отвечал на его, а сам лихорадочно сопоставлял, прикидывал и так и сяк. Чэна опознали по отпечаткам пальцев на стакане из номера, в котором была убита Йоко. Ее сослуживцы подтвердили, что у нее и Чэна был роман. Чэн на допросе, кажется, сознался в этом. Сегодня вечером он улетел из Японии. Как торговый представитель он пользуется правом дипломатической неприкосновенности. Самое большое, на что можно рассчитывать — его вызов на суд.

Убил не Чэн. Он делец, махинатор. Убили «сынки» Кавакита. Откуда могла возникнуть идея об отождествлении отпечатков? С потолка? И какая неприкосновенность может быть для убийцы? Нашли и спровадили домой. Интересно, кто из полицейских чинов провожал Чэна в аэропорте? Я мог опровергнуть все. Кроме одного. Но сейчас это поздно и ни к чему.

Ты меня слышишь? — кричал в трубку Симаиэ. — Не буду тебя утешать. Мне хотелось бы чем–нибудь помочь тебе. Ты меня слышишь?

Слышу, — наконец ответил я. — У меня к тебе единственная просьба — надень наручники на настоящего преступника.

4

В особняке Гото телефон не отвечал. Это означало одно — Каёко дома. Парадные ворота были закрыты, но сквозь решетку было видно, что перед домом стоит большой автомобиль. Я перемахнул через ограду и позвонил с черного хода. К двери подошла она. Я назвал себя. Дверь приоткрылась.

— В такое время? Но это же неприлично.

— Я вам звонил. Несколько раз.

— Я слышала.

— У вас кто–то есть?

— О таком не спрашивают. Подумайте, который сейчас час! Если вы хотели мне сообщить о малайце, я это слышала по телевизору. Я пойду, извините!

— Нет. Вы знаете, где я был сегодня?

— Увы, мне не обо всем докладывают.

--Я был в одной горной хижине неподалеку от водопада Гёдзя–но Такэ.

— Тише, нельзя так громко, — прошептала она. — Ну и что?

Мне вдруг стало ясно. Я как–то упустил, что мы живем в век налаженной коммуникации.

— Так кто же у вас? — спросил я ее.

— Никого.

— Не означает ли это, что Кавакита Канъитиро для вас — никто?

— Тише, умоляю вас!

— Впустите меня. Я хочу договорить с ним,

— Нет. Только не это.

— Он враг. Враг ваших детей. И вы это знаете. Зачем он пришел к вам?

— Все не так просто.

— Так говорят, когда хотят уклониться от прямого ответа. Зачем он здесь?

— Он пришел просить моего посредничества для встречи с Гото.

— Ах, вот оно что! И что же он обещает?

— Он согласен отойти от политики.

— И вы поверили ему?

— Он знает, кто такой Гото.

— А дневник вашего мужа?

— Откуда вам известно о дневнике?

— Я его читал и знаю: если ему дать ход, Кавакита и без своего обещания может с политикой распроститься навсегда.

— Это моя вина. Я не должна была передавать его Такити,

— Когда вы ему его передали?

— За месяц до… смерти.

— Он здесь бывал?

— Бывал.

— И за сколько Кавакита согласен купить его?

— Вы и об этом знаете?

— Догадался.

— Разговора о цене не было. Впрочем, я не знаю, где он — этот злосчастный дневник.

— В сейфе банка Тосай–гинко. Теперь вы — его наследница и вправе поступить с ним как хотите.

— Мне нужно идти. Мы встретимся в другой раз.

— К сожалению, другого случая может не представиться. Поэтому я хотел бы подождать здесь. У меня есть к вам еще дело… Речь о Гото.

— Это так важно?

— Узнаете, — уклонился я от ответа.

Каёко отвела меня в одну из комнат. То она торопилась, а сейчас не ушла, прежде чем не заварила мне свежего чаю. Я подумал, что у нее найдутся оправдания для Кавакита.

Он уехал полчаса спустя. Она вышла его проводить. Было слышно, как раскрываются и закрываются ворота. Каёко вернулась, и мы перешли в гостиную. Она достала из бара бутылку бренди.

— А вы? Ах, да, «Something special». Его любил Такити.

— И это я знаю. Так что же, Кавакита дал обещание уйти в отставку?

— Да.

— Завтра он заберет свое обещание обратно.

— Почему вы так думаете?

— У Гото снова инсульт. Уже второй.

— Не может быть!

— Может. Приступ случился, когда я был у него. У меня нет причин врать.

В душе этой женщины, хотя я не могу утверждать, что она у нее есть, но, по крайней мере, в том месте, где ей положено быть, творилось смятение. Я понимаю, это сулило перемены в жизни пятидесятисемилетней женщины. И не обязательно — радужные.

— Кавакита не узнает об этом.

— А мне кажется, лучше будет, если он узнает. Гото, возможно, удовлетворится отставкой своего противника. Но что это даст? Из отставки возвращаются…

— Чего же вы хотите?

— Отдайте мне дневник. И не говорите Кавакита. Я знаю, что с ним делать. Не напечатают газеты, можно передать его крестьянской партии для оглашения в парламенте.

— Я не могу нарушить слово, которое дала Кавакита.

— Что вы ему обещали?

— Сжечь дневник.,

Я налил себе еще одну порцию виски, потом — еще одну, Настроение у меня было такое, что алкоголь не брал. Мне было жалко всех беззащитных. И ее тоже, ту, которая когда–то родила дочь и не смогла стать ей матерью. А может быть, я жалел себя, потерявшего Йоко. Никакие сплетни, факты, показания на суде не имеют для меня значения. Любишь — значит любишь… Я вдруг услышал, что Каёко о чем–то мне говорит…

— Это мне сказал когда–то Гото. Он сказал, что в интересах государства приходится жертвовать личными чувствами. Есть законы, говорил он, которым следуют те, кто управляют страной и народом. Надо управлять, имея железную волю и не позволяя чувствам выходить из–под контроля. Гото не только говорит так, он и сам такой человек. Он позволит Кавакита уйти с почетом в отставку. В интересах государства.

— Если вы не отдадите мне дневник, я сумею сообщить Кавакита приятную новость и тогда посмотрим, как он уйдет в отставку!

— Но вы ставите меня в безвыходное положение!

— Почему? Может, я чего–то не понимаю, не знаю?

— Да. О Йоко разговор особый. Она — наш с мужем ребенок. Но поймите, до замужества я служила в конторе Кавакита… И его отношение к Такити, как бы вам сказать… Боже, неужели это нужно объяснять!..

Да, эти люди с железной волей умеют держать свои чувства под контролем. Бедный Такити, знал бы он, кого решил шантажировать!

— Вы думаете, смерть вашего мужа связана с этой тайной?

— Не знаю.

— Знаете.

— Я понимаю, что вы от меня так просто не отстанете. Муж меня не посвящал в свои служебные дела. Но когда все произошло, я поняла, что он проник в какой–то секрет. Вероятно, для самозащиты… Но не успел…

Каёко вдруг оборвала фразу… О чем она думает сейчас? Сожалеет о прошлом? Вряд ли. Когда она излагала жизненное кредо Гото, мне почудилось, что в этом она ищет утешение и оправдание самой себе. Как естественно соседствуют фарс и трагедия. Я сказал ей, что если она смирилась, у меня нет права осуждать ее, но сам не могу иначе. Если хочет, может передать Кавакита.

— Ну зачем вы так? Мне дороги ваши чувства к Йоко. Но есть вещи, которые несообразны с логикой.

— Имеете в виду, что справедливость торжествует не всегда или с опозданием?

— Да. И что бы вы ни предприняли, Кавакита выйдет сухим из воды.

— Посмотрим.

— В этом деле не надейтесь на помощь и со стороны Гото.

— Я это понял из нашего разговора с ним.

— Очень может быть, что вас убьют, — сказала Каёко и закрыла лицо руками. Хотя этим рукам не приходилось заниматься черной работой, возраст они все–таки выдавали.

Через два дня я получил копию дневника. Газеты отказались от публикации. Дела с копиями в суде выигрывает противник. Особенно — сильный. Мой университетский приятель работал личным секретарем депутата парламента от крестьянской партии. Патрон с видимым энтузиазмом загорелся идеей. В тот день, когда он выступил с запросом об этике государственных служащих, я сидел в парламенте вместе с другими журналистами. Депутат добросовестно потрясал копией дневника, однако чего–либо внятного зал от него не услышал. Двадцать лет назад. Один министр. Словно у Кавакита нет ни имени, ни фамилии. Премьер–министр в своем слове обещал этот вопрос проработать. Прежде говорили откровенней: «Положить под сукно!»

Я знаю, все уйдет в прошлое и забудется. Один я буду вспоминать, как дама из «Шагала» сунула мне в ладонь бумажку и меня поразило сочетание «Каё» — ведь так она подписала записку. Если бы не было этого, возможно, продолжение этой печальной истории было бы иным. Как много в этих «если», «вдруг»!

Но вот в расследовании обстоятельств убийства Такити и Куронума Юко никаких «вдруг». Все по–прежнему: двойное самоубийство на любовной почве. Читателей газет привлекает национальный колорит. Даже с привкусом фальши.

Я иногда с раскаянием думаю о том, что мой приход в сусичную лавку стал роковым для симпатичного и работящего Маэдзава Гэнъити. Хотя, оправдываю я себя, это могли быть сыщики, а не я. И все–таки я стал для него вестником смерти.

Симанэ не теряет надежд, но иногда признается мне, что ни его пути все чаще встречаются стены, которые обычными глазами не видать, но лоб об них разбить можно. По моей просьбе он разузнал кое–что о Камисиро. Тот удачливо занимался аферами и сколотил недурное состояние. По какому–то неведомому стечению обстоятельств в то время, когда я вышел на Кавакита, затем на Гото, он внезапно исчез. «Люпен» приказал долго жить, там новый владелец и новое заведение. Осталось загадкой, на кого из двух боссов он работал? А почему или — или?

Не буду лукавить, что очень сильно огорчился, узнав о болезни Кавакита и о его решении на будущий год свою кандидатуру на выборах не выставлять. Правда, и иллюзий на этот счет у меня нет. Впрочем, возвращение старого лиса на политическую арену, если оно состоится, дает мне шанс поквитаться по-настоящему.

Да, кстати, в одно время с информацией о болезни К. газеты сообщили об автомобильной катастрофе близ водопада Гёдзя–но Такэ. Погиб молодой человек, с тяжелыми ранениями доставлен в госпиталь некто Кубо — шестидесяти лет. Мне хотелось навестить лже-Гото, но как мне было сказано по телефону — он почему–то выписался, несмотря на переломы и неспособность ходить. Врачу он объяснил свое решение тем, что не может платить за лечение. Я понимаю так: из преследователя он превратился в преследуемого. Гото сказал тогда, что Кавакита не прощает ошибок.

Ну что ж, он не прощает, кто–то и ему должен предъявить счет за содеянное. Я уже решил уйти из газеты и на выходное пособие отправиться в Малайзию. Чэн настаивал, чтобы мы с Йоко провели медовый месяц в его райской стране. Приглашение есть, дело осталось за тем, чтобы приехать, найти и сказать:

— Здравствуйте, господин Чэн! Может быть, побеседуем?

Мрачные предсказания Каёко меня не пугают. Как говаривал мой добрый Сэги — каждому найдется зеленый холм для праха. Но я вовсе не рассчитываю на смерть. Мне еще многое нужно сделать.

Примечания

1

Адзабу — район Токио. События происходят в столице Японии.

2

Сэнсэй — учитель; обращение к старшему по возрасту я положению.

3

Сан — частица после имени собственного, означающая: господин, госпожа.

4

Согё — всевозможные ремесла.

5

Гэта — традиционная японская обувь на деревянной подошве.

6

Арсен Люпен — герой детективных сочинений французского писателя Мориса Леблана (1864–1941)

7

Суси — колобки из вареного риса, покрытые рыбой, яйцом, овощами.

8

Домбури — традиционное блюдо с вареным рисом в виде гарнира, подаваемое в большой фарфоровой чашке.

9

Тян — частица к имени собственному, при обращении к младшему.

10

Something special (англ.) — нечто особенное.

11

Фуросики — цветной платок, в который обычно заворачивают покупки, книги и т, п.

12

Кун — частица к вмени собственному при фамильярном обращении или при обращении к сверстнику.

13

Фуро — традиционная баня с обязательным чаном для купания.

14

Хаори — длинный жакет; принадлежность нарядного и выходного японского костюма.

Content

Тору Миёси
По законам железных людей

Пахнет убийством

1

2

3

4

Незримая стена

1

2

3

4

5

Убийство за убийством

1

2

3

Любовь умерла

1

2

3

4

Под сенью Шагала

1

2

3

Кто–то в тени

1

2

По законам железных людей

1

2

3

4

Примечания