АЛЕКСЕЙ КОРЕПАНОВ

Рулевой с «Пинты»

— Так… Кажется, дожили до галлюцинаций. Рановато…

Рогожин оторвался от инфраспектрометра и встревоженно обернулся.

— Что такое?

Бойко стоял спиной к нему, подняв плечи и подавшись к экрану, словно намереваясь пробить его головой и выглянуть в пустоту.

— Что такое? — нетерпеливо повторил Рогожин, попытался подняться, но сразу это ему не удалось — мешала стоящая почти впритык к креслу тумба экспресс-регенератора. И экрана он почти не видел, экран был скрыт за широкой спиной командира. — Летающая тарелка?

— А вот сам посмотри, — сдавленным голосом ответил Бойко, тяжело упираясь руками в наклонную панель дубль-пульта, словно мог упасть, лишившись опоры. — Вместе погаллюцинируем.

Рогожин, наконец, выбрался из кресла и сделал два шага к экрану, дважды простучав магнитными подошвами по бежевым квадратам пола отсека управления. Третьего шага не вышло — Рогожин едва удержал равновесие и замер, издав какое-то невнятное восклицание.

«Космозавр» плавно несся в зоне свободного полета между орбитами Земли и Марса, и от Земли было уже, а до Марса еще далеко, и пусто было в пустоте — ни кометы, ни метеора, ни какой-нибудь неизвестной земным астрономам планеты; только сновали в разные стороны невидимые радиоволны, только мчался звездный свет, только беззвучно боролись, мяли друг друга в объятиях гравитационные поля, да вихри времени, разрастаясь и сжимаясь, катились колесом, растекались ручьями, сплетались клубками, неведомые и недоступные пока никаким приборам.

Кто придумал название «Космозавр», сказать было трудно, но оно неожиданно прижилось — и задолго до окончания монтажных работ на околоземной орбите в репортажах зазвучало это тяжелое, неуклюжее и вместе с тем какое-то скользящее слово. Возможно, оно было протестом против набивших оскомину «Венер», «Марсов» и «Космосов», возможно — вызовом бесчисленным «Альбатросам», «Лебедям», «Искателям», «Вихрям» и «Покорителям», с прошлого века заполонившим страницы научно-фантастических книжек. Впрочем, название вполне подходило этому многотонному, неповоротливому на вид агрегату, обликом своим являющим причудливый гибрид телебашни, ветряной мельницы, радиотелескопа, самоходного комбайна и тысячекратно увеличенной бытовой электромясорубки.

Однако после пуска двигателей это сооружение очень изящно сошло с околоземной орбиты и, наращивая скорость, заскользило прочь от Земли, возвестив миллионам телезрителей своими вспыхнувшими дюзами о начале третьей марсианской экспедиции. И потянулись минуты, часы, сутки полета…

— Выручай, бортинженер, — сипло сказал Бойко, не сводя глаз с экрана. — Где там твоя медицина?

Рогожин сбросил оцепенение, довольно уверенно пересек отсек, остановился рядом с командиром и тоже уперся одной рукой в дубль-пульт, а другой с усилием потер подбородок.

— Космическая мышь… — пробормотал он.

Бойко мельком посмотрел на него и вновь повернулся к экрану. Сдвинул брови, переступил с ноги на ногу, клацнув подошвами.

— Думаешь? А может, рулевой с «Пинты»?

Рогожин оставил подбородок в покое, протянул в раздумье:

— Не-ет, Андрюша. Наверное, все-таки мышь. Нас же двое, да и срок…

— А что же тогда в роли мыши? — возразил Бойко. — Обшивка-то гладкая и голая, как… На ней же нет ничего, и прилипнуть там нечему.

— Не знаю, — пожал плечами Рогожин. — Можно эмпирически. Прогуляться по свежему воздуху.

Рулевой с Колумбовой «Пинты» однажды явился путешественнику Слокому, совершившему в девятнадцатом веке в одиночку кругосветное плавание на яхте. Как-то раз, выйдя из каюты, путешественник обнаружил, что за штурвалом стоит человек в широкой красной шапке, свисающей петушиным гребнем над ухом, с лицом, обрамленным густыми черными бакенбардами. «Сеньор, — сказал незнакомец, приподняв шапку. — Я не собираюсь причинять вам зло… Я вольный моряк из экипажа Колумба и ни в чем не грешен, кроме контрабанды. Я рулевой с «Пинты» и пришел помочь вам… Ложитесь, сеньор капитан, а я буду править вашим судном всю ночь…»

Другой случай произошел гораздо позже. Когда вахта на орбитальной околоземной станции «Салют-7» близилась к концу, космонавты Лебедев и Березовой, работая у пульта, неожиданно увидели у дальнего вентилятора самую обыкновенную мышь с острой мордочкой и длинным хвостом. «Мышью» оказалась салфетка, которая попала на решетку вентилятора, где ее скомкало воздушной струей.

Эти случаи были увековечены в справочниках. Бойко и Рогожин имели представление о защитных реакциях психики в условиях длительного одиночества и сенсорной недостаточности — об этом позаботились психологи в период предполетной подготовки. Бойко и Рогожин были, в общем-то, готовы к неожиданностям на марсианской трассе — две предыдущие экспедиции дали специалистам достаточно пищи для размышлений. Но третья марсианская отсчитывала только первые месяцы…

— Подышать свежим воздухом, — задумчиво повторил Бойко, поглаживая бритую голову. — Сколько до связи?

Рогожин поддернул рукав комбинезона, посмотрел на квадратный циферблат, где пульсировали изумрудные черточки меняющихся цифр.

— Двести двадцать шесть. Почти четыре часа. А насчет медицины… Надо проконсультироваться с Землей.

— Так, принимаю решение. — Бойко, наконец, отвернулся от экрана и теперь деловито смотрел на Рогожина. — До связи никто никуда не прогуляется. После связи тоже. Если уж… — Он запнулся и нахмурился. Проверим манипулятором. А вообще, Сережа… Что ты там видишь?

— Где? — осторожно спросил Рогожин.

— Ага. — Бойко прищурился. — Уточняешь? Ладно, бортинженер. На обшивке третьего вспомогательного двигателя. Вон там.

Он, не глядя, ткнул пальцем в экран. Забортная телекамера исправно показывала черное пространство, колючки звезд, освещенную солнцем длинную решетчатую ферму, холодно отливающую стальным блеском, и закрепленную на ее конце шестиметровую тускло-серебристую сигару вспомогательного двигателя, который ни разу еще не включался с начала полета.

— Все правильно, — вздохнул Рогожин. — Именно на обшивке третьего вспомогательного. В белых одеждах.

— Вот-вот, — подхватил Бойко, вновь поворачиваясь к экрану. — На ангела похож. Только без крыльев. Или они у него под этими самыми белыми одеждами. Веришь в ангелов, Сережа?

— «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны…» Да как тебе сказать?.. Не приходилось встречать.

— Вот и пришлось. — Бойко шумно выдохнул, стукнул кулаком по пульту. — Все. Меняю решение. Четыре часа нам не высидеть — это факт. Судя по всему, видим мы с тобой одно и то же: некто в белых одеждах, внешне похожий на человека, как минимум пять минут сидит на обшивке нашего двигателя. К нам лицом. Так?

— Согласен. Только уточню: мы видим нечто, похожее на человека в белом, сидящего на обшивке лицом…

— Ну да, я это и имею в виду, — перебил Бойко. — Повторяю: четыре часа нам не высидеть. Значит, попробуем затащить это нечто манипулятором в грузовой отсек — если нет там, на обшивке, ничего — значит, нет, — а при связи докладываем и пусть медики собираются и дают свои добрые советы. Или консультируются с патриархом. Согласен?

Рогожин вновь принялся за подбородок.

— В общем… попробовать можно. Не исключено, что в результате нашей возни галлюцинация исчезнет. Так что есть смысл.

— Тогда готовь манипулятор, — бодро скомандовал Бойко, — а я уточню ориентацию.

Они минут десять занимались своими делами в разных концах отсека, умышленно избегая смотреть на экран. Сухо позвякивал таймер на основном пульте, словно вздрагивая от какого-то предчувствия; шуршал и посапывал в полудремоте криогенный насос.

— Готово, — доложил Рогожин. — Открываю створки.

— Сидит, — вздохнул Бойко. — Давай, Сережа.

На экране было видно, как суставчатая конструкция, выскользнув из бока «Космозавра», протянулась в сторону вспомогательного двигателя, пошевеливая механическими пальцами, — и замерла на полпути, потому что Рогожин, словно обжегшись, отдернул руку от клавиш управления.

— Космический ангел покинул свой пост и движется прямо на телекамеру, — прокомментировал Бойко. — Ты то же самое видишь?

— Да. Если он постучит своим ключом от бездны по объективу и раскокает…

— Сережа, — мягко сказал Бойко и отрешенно опустился в кресло. — Верни-ка манипулятор на место и оставайся сидеть, где сидишь. Будем ждать связи, и пусть психологи…

Он вдруг попытался подняться, но не поднялся, только с металлическим звуком поскреб подошвами по полу, а Рогожин вновь издал невнятное восклицание.

— А теперь что ты видишь, Сережа? — слабым голосом спросил Бойко.

— Все-таки рулевой с каравеллы, — хмуро отозвался Рогожин, замолчал, пощелкал клавишами, и только когда возле его локтя вспыхнул оранжевый индикатор, показывая, что манипулятор возвратился на место и створки закрылись, продолжил: — Вижу я нашего ангела здесь, в отсеке, в трех метрах от твоего кресла и метрах в пяти от моего. На нашем госте все та же бесформенная белая оболочка и стоит он неподвижно… вернее, парит, потому что между ним и полом зазор, — Рогожин нагнулся, всматриваясь, — сантиметров в пятнадцать. Нисколько не удивлюсь, если он с нами заговорит. Похоже, мы с тобой попадем в историю не только как участники третьей марсианской. Представляешь, в настольной книге врача-психиатра: «эффект Бойко-Рогожина». Звучит?

— Звучит, — уныло ответил Бойко. — Только не эффект, а синдром. Или пароксизм. В общем, влипли. Как бы не завернули нам салазки, вот это действительно будет история: третья марсианская отменена из-за неудовлетворительного психического состояния двух страшно тренированных докторов наук, мастеров спорта, прошедших жесточайший отбор конкурсной комиссии и сподобившихся в небесах увидеть ангела. Может, за ним и другие пожалуют, и не только ангелы, а и черти с прочей братией? Все еще парит?

— Парит, — подтвердил Рогожин. — Ничего, Андрей, потерпим. Сто девяносто три осталось. Наука медицина нам поможет. В ЦУПе же сейчас светил, что звезд на небе — советников хватит. Разберутся, докопаются, устранят, вни…

— Ну вот и заговорил рулевой, — пробурчал Бойко. — Будем слушать. Ты его слышишь?

— Слышу, — со вздохом подтвердил Рогожин. — Приветствуем вас на борту «Космозавра».

Два космонавта в одинаковых белых комбинезонах застыли в креслах, причем Бойко сидел с закрытыми глазами, вытянув ноги и скрестив руки на груди, а Рогожин подался вперед, словно собираясь в любую секунду вскочить, и смотрел перед собой с некоторым изумлением и тревогой. Автоматическое хозяйство отсека управления жило своей обычной жизнью: все так же сухо позвякивал таймер, пыхтел криогенный насос, перемигивались индикаторы четырех пультов, отражаясь в экранчиках дисплеев, размеренно и обреченно ходила по кругу блестящая головка индукционного реле, медленно наливался густой синевой и так же медленно бледнел раскосый глаз табло резервного энергоблока, а на телеэкранах черно-искристыми залежами покоилась пустота. И пусто, пусто было на миллионы километров вокруг корабля. Сыпалось, сыпалось звяканье таймера…

Первым зашевелился открывший глаза Бойко. Согнул ноги в коленях, положил руки на подлокотники, выпрямился в кресле, оторвавшись от высокой вогнутой спинки. Рогожин, наоборот, словно обмяк и принял позу отдыхающего в шезлонге на пляже или, скорее, пораженного солнечным ударом. Бойко обвел отсек внимательным взглядом, тщательно изучил изображение на всех телеэкранах — видно было, что он ошеломлен и с трудом сохраняет спокойствие — и с облегчением произнес:

— Исчез… Космическая мышь ушла в космическую нору. Ну, бортинженер, что скажешь?

Последняя фраза прозвучала все-таки напряженно. Рогожин криво усмехнулся и кивнул.

— Да, рулевой вернулся на свою каравеллу…

Некоторое время они молчали, обмениваясь осторожными взглядами, и, казалось, вслушиваясь в рабочие шумы отсека. Командир первым прервал затянувшееся молчание, нарушив какое-то неловкое неустойчивое равновесие.

— Давай-давай, Сережа, мы же не глухонемые. Рассказывай, что слышал, о чем беседовал, а потом я расскажу или буду добавлять по ходу, если несовпадение…

— Есть, командир. Только сначала воспроизведем.

Рогожин сел ровно, прижал пальцем кнопку дистанционного управления.

— Ты что, успел врубить видео?

— Да, на всякий случай. Перед самой… беседой.

Черно-искристая пустота на одном из экранов растворилась в бледном свете, перечеркнутом темными подрагивающими полосками, — и тут же возникло изображение отсека управления. Два человека в белых комбинезонах сидели в креслах и смотрели перед собой, и выражение их лиц было таким же, каким, наверное, было выражение лица принца Датского при встрече с призраком.

«Парит, — раздался в динамиках чуть искаженный голос Рогожина. — Ничего, Андрей, потерпим. Сто девяносто три осталось. Наука медицина нам поможет. В ЦУПе же сейчас светил, что звезд на небе — советчиков хватит. Разберутся, докопаются, устранят, вни…»

Рогожин на экране резко подался вперед, а Бойко откинулся на спинку кресла. Оба они смотрели в одну и ту же точку и словно прислушивались к чему-то.

«Ну вот и заговорил рулевой. Будем слушать. Ты его слышишь?»

Из динамиков донесся вздох и голос Рогожина произнес: «Слышу. Приветствуем вас на борту «Космозавра».

И наступила тишина. Изображения Рогожина и Бойко на экране застыли в изображениях кресел; Рогожин и Бойко в отсеке молча смотрели на экран. Экран показывал знакомый отсек управления со знакомым, изученным-переизученным оборудованием — и ничего незнакомого, необычного в отсеке не было.

— Выключай, — сказал Бойко, когда фигуры на экране зашевелились в креслах. — С видео ничего не получилось, потому что… — Он запнулся.

— Потому что — что? — Рогожин подобрался, как перед прыжком. — Сказать, почему? Потому что он объяснял: приборами его не заметить, воспринимал его наш мозг, а не глаза, — а приборы мозга не имеют. Потому и с видео прокол.

— Точно, — севшим голосом подтвердил Бойко. — То же самое он и мне… Как это?.. — Он потер лоб, проговорил, словно повторял чьи-то слова: — С каждым из вас можно говорить мысленно, и каждый услышит меня, а друг друга вы не слышите… Да?

Рогожин молча кивнул.

— Ну давай, Сережа, рассказывай. Так ведь мы условились? Сколько до связи?

— Сто три. Хорошо. Похоже, что слышали мы одно и то же. Случай, конечно, уникальнейший, замучают нас светила. Ладно. Вот такое мне послышалось: какая-то древняя космическая цивилизация, теперь уже даже не цивилизация… Нет единого целого — есть отдельные…

— Назовем их ангелами, — предложил Еойко.

— Ну да, отдельные ангелы. Бродят по космосу от звезды к звезде, живут хоть и не вечно, но долго. Кажется, кто-то из них посещал когда-то Землю. Родину свою не помнят. Перестроили свой организм и могут проникать сквозь любые преграды. Энергию получают от звезд, пустота для них — что для рыбы вода; передвигаются, используя разность потенциалов каких-то «вихрей времени». Н-ну, что еще?.. — Рогожин потер подбородок. — Непонятные рассуждения об этапах перестройки организма… Как приятно бродить в пустоте… Отдыхать возле звезд… Мчаться на ядрах комет… Что-то еще…

— А насчет «Космозавра» ничего не было?

— Было. Не тот путь мы выбрали. Вместо того, чтобы переделывать себя, приспосабливаться к космосу — стараемся и в космосе окружить себя приемлемой для нас средой обитания, и сооружаем нелепые корабли, защищаемся от космоса… То есть, путь наш ложный. Нужно подчиняться космосу, стать его настоящими жителями, а не укрываться от него. Иначе — тупик… Он такие тупики уже видел. Еще и пояснил, как бестолковому: вы выходите в море…

— …на лодках, оставаясь собой, а надо стать рыбами, — подхватил Бойко. — Все совпадает. Покатался с нами и отправился дальше — к Солнцу ему нужно, а потом куда-то еще. Новую встречу не обещал. А на мой мысленный вопрос о белых одеждах ответил, что это не одежды, а он сам…

— Точно, — кивнул Рогожин. — «И увидел я Ангела, сходящего с неба…» Очень даже запросто мог Иоанн этого ангела увидеть. Как и мы… Вообще, идея, конечно, не новая. Мог ты где-нибудь о чем-то подобном слышать или читать?

— Ну, мог.

— И я мог. Дома нас это не пекло — дома других дум и забот полно, а здесь…

— Согласен, Сережа. Условия космического полета, трасса все-таки не лунная, а марсианская, экспедиция все-таки не сто третья, а третья, плюс сенсорная недостаточность — а подсознание работает, давит… и вот мы имеем беседу с космической мышью. Упорхнул, слава Богу.

— Надолго ли? — с сомнением прищурился Рогожин. — Завтра ведь может и космический слон притопать.

— Так… Обязательно доложим ЦУПу — пусть думают. Только, наверное, без подробностей, а?

— Согласен.

— Значит, вот таким образом: краткое сообщение для публики о имевшей место коллективной галлюцинации, а в бортжурнал все подробно, для последующего разбора. Ты свои впечатления, я свои. Годится, бортинженер?

— И еще… — Рогожин замялся. — Хорошо бы продублировать видеокассету, в контейнер с радиомаяком — и за борт. На всякий случай.

Бойко долго и хмуро смотрел на Рогожина, потом пробурчал:

— Как пить дать в учебники попадем. А что, в чем-то сомневаешься?

Рогожин помедлил с ответом, зачем-то расстегнул и застегнул нагрудный карман.

— А ты?..

Командир промолчал.

Неповоротливый на вид агрегат, обликом своим являющий причудливый гибрид телебашни, ветряной мельницы, радиотелескопа, самоходного комбайна и тысячекратно увеличенной бытовой электромясорубки, агрегат с неуклюжим названием «Космозавр», начиненный запасами воздуха, воды, продовольствия и горючего, оснащенный противометеоритным экраном, укомплектованный тяжелыми жесткими скафандрами для работы в открытом космосе и гибкими скафандрами для работы на Марсе, продолжал полет по марсианской трассе, своей прочной многослойной обшивкой оберегая от пустоты двух участников третьей марсианской экспедиции.

Вокруг был губительный космос.

— Это еще цветочки, — сказал Бойко и встал. — Как бы на обратном пути что-нибудь похлеще не привиделось. Дадут нам медики жару! А, Сережа?

Теперь уже промолчал бортинженер.

Content

АЛЕКСЕЙ КОРЕПАНОВ
Рулевой с «Пинты»