Евгений Ставцев

Человек у реки. Рассказы

Евгений Ставцев

Ставцев Евгений Михайлович, родился в Орле в 1972 году. С 1978 года проживает в Нижнем Тагиле. В 1992 году закончил Нижнетагильский машиностроительный техникум. В 1997 году закончил исторический факультет Нижнетагильского государственного педагогического института.

С 1997 по 2000 годы в поисках себя и своего пути перебрал множество профессий. Работал школьным учителем, заводским рабочим, тележурналистом.

С 1998 по 2000 годы пробует закрепиться в Санкт-Петербурге, где приходится работать грузчиком, рекламным агентом, художником в керамической мастерской. В 2000 г. возвращается на Урал и устраивается научным сотрудником в Нижнетагильский музей-заповедник. В 2003–2004 гг. принимает участие в работе творческой группы по созданию нового музея истории техники «Дом Черепановых» в Нижнем Тагиле.

С 2004 г. (и по настоящее время) – заведующий историко-техническим музеем «Дом Черепановых».

В 2005 г. становится лауреатом премии О.Е.Клера (высшей музейной премии Свердловской области). В музейном деле совершенствовался в Екатеринбурге, Москве, Варшаве.

Профессиональный гид-экскурсовод. Участвует в программах по развитию туризма на Урале. В 2009 году им был разработан и запущен новый туристический маршрут «По следам Гумбольдта на Урале». Награждён дипломами и почётными грамотами за развитие детского технического творчества.

С 2007 г. соискатель Института Антропологии и Этнографии имени Н.Н.Миклухо-Маклая РАН (Москва).

С 1999 года начинает принимать участие в городских художественных и фотовыставках и выставках по декоративно-прикладному искусству.

С 2001 года начал писать статьи публицистического характера. К настоящему времени автор более 30 научных и научно-популярных статей по истории, этнографии и краеведению.

Прозу пишет со школьных лет, однако первые публикации литературных произведений состоялись в 2014 году в альманахе журнала «Российский колокол».

В своих произведениях часто обращается к природе, человеческим взаимоотношениям и поискам человека себя в сложном и противоречивом мире.

Женат, воспитывает двоих детей.

Выходной день Глеба

I

Глеб ждал этот день целый месяц. Четыре недели напряжённой работы без выходных подходили к логическому завершению, которое должно было представлять для него вознаграждение. В чём будет заключаться это вознаграждение, он ещё не решил. В какую форму, в какой образ это вознаграждение обернётся, Глеб думал часто, особенно когда этот выходной день становился всё ближе и ближе. Он представлял себя стоящим на берегу реки с удочкой в руках, в окружении пробуждающегося, покрытого утренней дымкой леса. Иной раз ему представлялось, что он карабкается на горную вершину с фотоаппаратом, чтобы запечатлеть живописные виды, пейзажи и весь окружающий мир в том проявлении свободы, которую он испытывал в данный момент, чувствуя сброшенный груз забот, больших и малых повседневных обязанностей, превративших его жизнь за последний месяц в беспросветную рутину, напоминающую бытовую каторгу.

Иногда вечерами, падая от усталости и лёжа на кровати с отяжелевшими веками, Глеб даже думать боялся об активном отдыхе, которому хотел посвятить свой единственный выходной. В такие моменты, ещё сохраняя способность фантазировать перед тем, как погрузиться в глубокий сон, Глеб мечтал о том, когда он сможет, удобно устроившись в кресле с любимой книгой в руках, потягивая ароматный чай, погрузиться в сладостное одиночество и состояние душевного и физического покоя. И непременно нужно будет отключить телефон, домофон, а также радио и телевизор, чтобы ничего на свете не беспокоило его уединения, его отдыха от всего и от всех.

Глеб хотел вернуться в себя. Ему казалось в последнее время, что он стал терять своё внутренне мироустройство, свою индивидуальность. Рутина превратила его в механическое устройство – в робота, выполняющего ежедневные операции по отлаженной бесперебойной программе. Глебу стало казаться, что эта монотонная программа сталкивает его к деградации, к обезличиванию, к потере самого себя. Он действительно нуждался в отдыхе, как никто другой. Месячник напряжённых дел подходил к завершению – доживал последние часы. Сделанная работа становилась достоянием его личной истории. Впереди завтра, когда он счастливым от свободы будет предоставлен самому себе.

II

Глеб был семейным человеком, поэтому даже законные выходные дни проходили в хозяйственных заботах, связанных с обустройством дома, ремонтом сломавшегося чего-либо, походом по магазинам с целью закупок провианта на предстоящую неделю. Иногда он оставался нянчиться со своей маленькой трёхлетней дочкой. Исполнение роли няньки Глеб сравнивал с работой грузчика на поточном производстве: в студенческие годы ему доводилось подрабатывать таким образом. Провода это сравнение, обi,им было одно – «не минуты покоя» на протяжении всего дня. Сегодня как раз такой законный выходной, вернее, выходной от службы. Служебная работа плавно переходила в домашнюю. Облегчения от этой комбинации Глеб особо не испытывал, потому что главным отдыхом для себя считал уединение.

Ну, ничего! Оставалось ещё немного потерпеть, и наступит настоящий выходной – выходной от домашних и служебных работ, когда все члены его семьи будут отсутствовать дома. Вот тогда-то и можно будет расслабиться.

День расслабления приближался медленно. Время как назло еле тянулось, испытывая его терпение. Поэтому, чтобы ускорить процесс ожидания, Глеб, оставшись со своей трёхлетней дочкой, принимает решение отправиться за город на дачу к своим родителям. Смена обстановки, чистый лесной воздух, общение с дедушкой и бабушкой должны были разнообразить «культурную программу» для маленькой девочки, а заодно уменьшить нагрузку папы Глеба.

Меркантильный ход Глеба, призванный объединить приятное с полезным, оправдался только наполовину. Новая обстановка заинтересовала, но и насторожила ребёнка: девочка, редко видевшая бабушку и дедушку, не отходила ни на шаг от папы – единственного близкого человека в такой незнакомой обстановке. Даже когда дочка освоилась, не позволяла папе надолго исчезать из поля своего зрения.

Глебу ничего не оставалось, как повиноваться желанию ребёнка. Он то и дело носил дочку на руках; затем возил на спине, изображая слона; то, усадив её себе на шею, скакал по двору, как лошадка. Скачки периодически сменялись запусками бумажных корабликов в дачном бассейне. Достав с чердака старую игрушечную коляску, девочка катала куклу, а её папа должен был сопровождать эту прогулочную церемонию, прохаживаясь из одного конца дачной улицы в другой. Затем опять возобновлялись скачки и запускание корабликов. Самое интересное маленькую гостью на даче ждало вечером. Девочка увязалась за Глебом в баню – вот где можно было вдоволь плескаться водой и не бояться лить её на пол, а потом, сидя верхом на папе, бить его берёзовым веником по спине и заливаться смехом от того, как папа пыхтит, напоминая перегретый паровоз. После бани вечерняя программа продолжилась лазанием по тёплой русской печке, которую натопила бабушка, чтобы ночью в доме было не холодно спать.

Напившись горячего чая с блинами, утопая в пуховой перине под потрескивание дров в печи, Глеб с дочкой быстро и мирно заснули, обнявшись на широкой деревянной кровати. И, несмотря на погрузившуюся во мрак комнату, при тусклом оконном освещении, было видно, как они улыбаются во сне. Глеб, быть может, радовался предстоящему выходному дню, а его маленькая дочка – от переполнявших её радостных эмоций, а главное оттого, что папа, который так много работает и редко бывает дома, был с ней рядом и не покидал её ни на миг в этой новой, но очень интересной обстановке, где есть настоящая печка, бассейн с корабликами, баня и улица, по которой можно ходить с коляской, как взрослая тётя, а папа скачет лошадкой и пыхтит, как паровоз.

III

Проснувшись с первыми лучами солнца, Глеб поцелуями и поглаживаниями разбудил дочку. Девочка в растерянности сидела на кровати, потирала кулачком глаза и не понимала, зачем её разбудили в такой ранний час и зачем куда-то надо собираться, когда здесь, на даче, так хорошо и удивительно приятно. Глеб торопился: ему нужно было быстро собрать ребёнка, вернуться в город и успеть отвезти дочку в детский сад, тем самым освободить себя на целый день от лишних забот и предаться долгожданному отдыху.

Окончательно проснувшись, девочка начала капризничать, давая понять и папе, и бабушке, и дедушке, что никуда не хочет ехать. Глеб начал нервничать. Не давая опомниться ребёнку, он уверял, что они ещё раз приедут на дачу и так же весело будут здесь проводить время, а сейчас необходимо вернуться в город, нужно ехать домой.

В голове Глеба стали мелькать тревожные мысли, он боялся, что дочка может окончательно раскапризничаться. Уговаривая дочку ехать, он намеренно не произносил слово «садик», заменяя его словом «домой». Зная, как тяжело дочка по утрам собирается в детский садик, Глеб опускал эту тему, не давая ситуации выйти из-под контроля. В его планы входило настроить дочку на поездку домой, а вот там уже, в городе, поставить её перед фактом, что надо идти в садик.

Увещевания и уговоры папы, скрашенные горячими оладьями и утренним чаем бабушки, возымели успокоительный эффект: девочка дала себя умыть, одеть и усадить в машину. Попрощавшись с дедушкой и бабушкой, девочка радостно махала им ручкой из окна папиного автомобиля, осознавая, что очень скоро она приедет к ним ещё раз в гости, возможно, завтра, а может быть, сегодня, – думала девочка, не совсем понимая смысл этих временных категорий и часто путая их между собой.

Всю дорогу девочка оживлённо, с деловитостью, свойственной трёхлетним детям, пересказывала папе о том, как хорошо они играли на даче, ходили в баню, лежали на печи. Девочка периодически замолкала, смотрела задумчиво в окно, а потом, словно возвращаясь мыслями к пережитому, спрашивала отца:

– Папа! А мы ещё приедем к бабушке-дедушке?

– Приедем! – отвечал Глеб.

– Вчера? – спрашивала дочка (она путала с понятием «завтра»).

– Вчера, – кивал головой отец. И девочка, счастливая убедительным ответом папы, вновь замолкала.

Машина ехала по дороге. Позади остался дачный посёлок. За окном мелькали тёмные пролески; поля, залитые утренним солнцем; клубящаяся паром речка; вдали вырисовывались мутные горы. Новый день набирал силу, он просыпался, разбуженный солнечными лучами, обещая быть ярким и светлым, а значит, и весёлым.

Глеб жадно пил глазами утренние пейзажи, с нетерпением ожидая, когда он станет частью этих пейзажей, когда он растворится в них, наслаждаясь единением с природой и одиночеством художника, рыбака или фотографа. Ему хотелось быть «всем и сразу» в этом многообещающем дне. Он торопился как можно быстрее избавиться от дочери, чтобы было больше времени для самого себя. Но чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее Глеб начинал беспокоиться. Он никак не решался сказать дочери, что ей сегодня придётся идти в детский сад.

За окном автомобиля замелькали знакомые дома, улицы, здания, скверы. Люди и машины торопились на работу, школьники с рюкзаками и портфелями шли в школу, малышей родители тащили за руки в детские сады. Город шумел будничной суетой и утренней суматохой, так резко контрастирующий с оставленным за лесом тихим, ещё спящим, дачным посёлком.

Глеб остановил машину у ворот детского сада. Дочка, раскрыв коварный замысел отца, разразилась плачем.

– Папа! Я не хочу в садик, – сквозь слёзы проговорила девочка.

Глеб сидел, не поворачиваясь, и молчал, давая ребёнку выплеснуть свои эмоции. Но девочка не успокаивалась.

– Папа! Я не хочу в садик. Я хочу домой-ой-ой! – повторяла она.

Глеб продолжал молчать, надеясь, что дочка проплачется и смирится со своим положением. Но дочка не успокаивалась. Как заезженную пластинку она повторяла одну и ту же фразу: «Папа! Я не хочу в садик!»

Наконец, Глеб начал вести диалог с дочерью. Он уверял девочку, что не может не везти её в садик, потому что у него много дел сегодня, что он поедет на работу и дома никого не будет. Он говорил о том, как полезно ходить в садик, потому что там много игрушек, всегда есть с кем поиграть, какие интересные занятия проводятся с ребятками в садике.

Но девочка и слышать ничего не хотела из того, что говорил ей папа. Слёзы ручейками стекали по детским щекам, нос распух, а перепачканное и заплаканное лицо покрылось красными пятнами. Девочка всхлипывала от горя и непонимания. Глеб был мрачнее тучи и чувствовал, что начинает выходить из себя. В мыслях он ругал себя за то, что вообще возил дочку на дачу, ведь после хорошего загородного отдыха и взрослому человеку бывает тяжело быстро перестроиться на рабочий лад. Что уж говорить о ребёнке!?

Поскольку уговоры не помогли, Глеб решил перейти к физическому воздействию. Но как только он попытался взять дочку за руку, девочка, не переставая плакать, забилась в угол автомобильного салона, отпихиваясь от отца руками и ногами. Глеб предпринял вторую попытку, уже с другой стороны салона, но получил такой же отпор. Проходящие мимо люди стали оборачиваться, кто-то из любопытства, кто-то с мыслями осуждения. Но Глеб не обращал на них внимания. Он стоял в полной растерянности, ведь он не собирался ещё один день нянчиться с дочерью, потому что этот день предназначался только для него, для его личного времени.

В сердцах, не то от злости, не то от отчаяния, Глеб хлопнул дверью машины и упал в водительское сидение. Он кипел от возмущения, ведь рушились все его планы на долгожданный выходной день. В висках застучали молотки, в груди клокотало всё от негодования. Глеб готов был взорваться криком и руганью. Он резко повернулся к дочери, чтобы выплеснуть на неё свой гнев, но замер от неожиданности… Из угла салона автомобиля на него смотрели раскрасневшиеся от слёз глаза. В них был не испуг, а скорее мольба о пощаде и помощи.

Глеб выдохнул. Затем перевёл дух и, как можно было в его состоянии, тихим голосом выдавил из себя:

– Поехали домой.

* * *

На следующий день дочка Глеба без уговоров и капризов, довольная, поiла в детский сад и весь день показывала ребятам свой рисунок, нарисованный вместе с папой акварельными красками. На рисунке был изображён домик, окружённый ёлочками; из печной трубы шёл дым; перед домиком раскинулось голубое озеро, в котором плавали разноцветные кораблики.

Нижний Тагил май 2014 г.

«Заходите ещё!»

Рассказ, записанный по мотивам реально происшедшего случая в Санкт-Петербурге летом 1998 года.

Будучи не профессиональным, но увлечённым этнографом, я собирался поступать в аспирантуру, чтобы в будущем более чётко для себя и окружающих формулировать этнографические понятия. Собрав необходимые сведения о документах и прочих требованиях для поступления, я с чувством полного удовлетворения вышел из университета. Поскольку погода была чудесная, а времени предостаточно, я решил прогуляться и не спеша двинулся к Стрелке Васильевского острова. Когда я проходил мимо Таможенного переулка, моё внимание привлёк небольшой магазинчик с очень серьёзным названием «Академкнига». Я свернул в направлении к магазину и вскоре оказался на его высоком крыльце, находящемся с торцовой стороны большого дома, из которого, впрочем, и состоит одна половина Таможенного переулка. Другая же половина более разнообразна: здесь находится ресторан «Старая таможня» и центральный вход в знаменитую Кунсткамеру. Если бы не зазывающая табличка «Академкнига», можно было бы принять это крылечко за обыкновенный чёрный ход или запасной выход. Тем не менее, я открыл дверь и вошёл в тускло освещённый коридорчик, в котором слева и справа располагались двери. Недолго думая, я открыл правую дверь и вошёл внутрь.

Обстановка в помещении сильно напоминала школьную библиотеку, причём очень маленькую. Вдоль двух стен располагались стеллажи с подержанными книгами, напротив которых за старым деревянным столом, заваленным не менее старыми книгами, сидела… нет, ещё не старая, но уже не молодая женщина, скажем, «бальзаковского возраста». Женщина читала какой-то толстый журнал и время от времени бросала взгляд поверх своих очков, нацепленных на кончик носа, на толкущихся возле стеллажей покупателей. Поскольку магазинчик был невелик по площади, то и тех пятерых человек, находящихся в нём, уже можно было назвать толпой. Да я тут ещё, извините, припёрся со своим рюкзаком.

«Бальзаковская женщина» машинально посмотрела на меня, потом на мой рюкзак и, опуская глаза на журнальные страницы, сказала:

– Сумку можете оставить возле стола.

Я бросил рюкзак в указанное место и, пробравшись к нужному стеллажу, начал перелистывать интересующие меня книги. Спустя некоторое время, уяснив для себя, что такое «ведьмина метла», «пуантилизм» и когда родился Бенедикт Спиноза, я понял, что книги по этнографии в данном магазине не водятся. Немного разочарованный бесплодными поисками, я поднял рюкзак и, собравшись уходить, обратился к «бальзаковской женщине»:

– Извините, у вас бывают книги по исторической географии, по этнографии?

– К нам поступают самые разные книги по научному содержанию, – ответила женщина и тут же добавила, указывая рукой на стеллаж, возле которого я только что был, – а вы на тех полках смотрели? У нас там обычно исторические науки и философия.

– Да, там я уже смотрел, – ответил я, – даже залез на соседние полки с ботаникой.

– А что вас конкретно интересует, молодой человек?

– История и культура народов Дальнего Востока и индейцев Северной Америки…

Я замолчал, видя как «бальзаковская женщина» несколько оживилась при последних словах, отчего решил уступить даме.

– Вы знаете! У нас есть книги про индейцев. Сейчас выйдите и увидите дверь напротив, это второй отдел магазина. Зайдёте туда и там в самом конце спросите, что вам нужно. Вам помогут.

После такого подробного объяснения я кивнул головой, поблагодарил за помощь и вышел из магазина. А «бальзаковская женщина» с чувством выполненного долга оглядела погружённых в книги покупателей и, убедившись, что её помощь больше никому не нужна, вернулась к чтению своего журнала.

Я вошёл в левую дверь и был приятно удивлён, когда оказался в достаточно просторном и светлом магазине с разнообразной и богатой литературой. «И почему я сюда сразу не зашёл?», мысленно упрекал я себя, направляясь к самому дальнему, историческому отделу. Здесь было достаточно просторно, но не от избытка пространства, а скорее от нехватки покупателей, что я попытался восполнить своим неожиданным появлением. Седовласая женщина, продавец, сидевшая за прилавком, даже встала, увидев меня, и слегка наклонилась вперёд, чтобы внимательно выслушать мою просьбу.

Мне приятно польстило столь трепетное и внимательное отношение работников этого магазина к моей скромной персоне. Я уважительно поздоровался и подробно изложил цель своего визита. Женщина внимательно выслушала меня и указала на небольшой стеллаж с аккуратно расставленными на нём книгами и брошюрами. Поскольку данный стеллаж, как я понял, носил по большей части рекламно-выставочный характер, доступ к нему был преграждён невысокой деревянной стойкой. Хоть я и обладаю хорошим зрением, тем не менее, мне пришлось нагнуться всем своим телом над стойкой, чтобы прочитать не то, чтобы авторов, но даже названия некоторых книг.

Заметив мои неудобства и, видно успев проникнуться доверием ко мне, а скорее к моему простенькому внешнему виду, продавец позволила мне пройти за стойку прямо с рюкзаком и расположиться возле стеллажа, о чём она позднее, наверно, не раз пожалела. Я опустил рюкзак на пол и принялся просматривать книги. Впрочем, то, что попадало мне в руки, либо не соответствовало моим интересам, либо уже было мне знакомо. Так я добрался до рекламной тумбы, на которой были выставлены, видимо, вновь поступившие свежие издания. Книги лежали горизонтально, под наклоном и стояли вертикальными рядами вдоль стены. Моё внимание привлекла толстая книга широкого формата, в кожаном сером переплёте, на котором большими золочёными буквами было выдавлено «Русская Америка в записках Кирилла Хлебникова». «То, что надо!» – подумал я и осторожно, стараясь не уронить стоявшие рядом книги, взял в руки увесистый том.

Книга стоила того, чтобы её купить. Вот только цена за неё явно расходилась с той суммой денег, которая не шуршала, а скорее, позванивала в моём кармане. Я тяжело вздохнул и, словно отрывая от сердца родное дитя, протянул руки вперёд, чтобы поставить книгу на прежнее место, как вдруг, совершенно случайно задел одну из стоящих вертикально брошюр. Она пошатнулась и упала на рядом стоящую точно такую же брошюру, та в свою очередь упала на следующую книгу, которая, соответственно, завалила последний в этом ряду экземпляр, имевший наглость застрять между книжной тумбой и стеной. Я поспешил достать застрявшую брошюру и протиснул руку в щель.

К моему большому сожалению, протиснув руку, я только расширил пространство, в которое книга провалилась ещё дальше. Я молча выругался и вздрогнул от неожиданной реплики, раздавшейся за моей спиной.

– У вас какие-то затруднения? – спросила подошедшая продавщица.

– Да… – в замешательстве протянул я, указывая взглядом на тот бардак, устроенный мною на тумбе.

– Ничего страшного, я поправлю, – спокойно произнесла женщина и принялась расставлять по местам упавшие книги.

– Да… но дело в том… – нерешительно заговорил я, – что одна из книг провалилась между тумбочкой и стенкой.

– Как провалилась!? – удивилась седовласая продавщица, откладывая книги в сторону и подойдя ко мне.

– Вот сюда, – виновато произнёс я, указывая на щель.

Женщина ещё раз пересчитала брошюры и, с серьёзным выражением лица, на котором не осталось и следа от прежней доброжелательности, спросила:

– А вы точно уверены, что одна из книг упала за шкаф?

– Да! Я даже пытался достать её, но, похоже, что она в самом низу, – ответил я.

Продавщица нагнулась над столом и, прислонившись щекой к стене, попыталась заглянуть в щель.

– Я ничего не вижу, – озадаченно произнесла она.

– Книга действительно там, – утвердительно заявил я, и для подтверждения своих слов мне пришлось буквально встать на четвереньки, чтобы заглянуть под тумбу.

Но это оказалось не так просто. Расстояние между полом и днищем шкафа было едва-едва больше того, в которое провалилась брошюра. После этой неудачной попытки я присел на корточки и, тяжело вздохнув, виновато посмотрел на седоволосую продавщицу. В её лице уже начинали проступать едва заметные следы раздражения. Женщина нервно сжала губы и процедила сквозь зубы:

– Что хотите делайте, а книгу вы должны достать.

Её слова прозвучали как приговор, который не подлежал обжалованию ввиду своей обоснованности и справедливости. Я это прекрасно понимал и, стоя чуть ли не на коленях перед продавщицей, как перед судьёй, за ажурной деревянной стойкой, ощущал себя подсудимым, осознавшим свою вину.

Моя голова, торчавшая из-за стойки, видно, привлекла к себе внимание покупателей. Пытаясь создать непринуждённый вид, они стали постепенно подтягиваться к историческому отделу, возле которого минуту назад ещё никого не было. Заметив на себе любопытные взгляды покупателей и осознавая некоторую неловкость своего положения, я выпрямился во весь рост и вполголоса обратился к продавщице с просьбой принести хоть какую-нибудь газетку, чтобы её можно было постелить под себя на полу и таким образом ещё раз попытаться достать упавшую книгу.

Женщина, уже не скрывая своего недовольства, что-то ворча себе под нос, достала из выдвижного ящика стола свежий номер «Московского комсомольца» и протянула его мне. От этого я ещё больше почувствовал себя виноватым, но, не решаясь произнести лишнего слова, чтобы не раздражать продавца, покорно расстелил на полу газету и молча опустился на колени перед книжной тумбой, как перед плахой на собственной казни. Мои щёки пылали, словно огненные, не то от волнения осознаваемой вины, не то от той несусветной ругани, которую мысленно обрушивала на меня седоволосая продавщица. Я, проклиная, в свою очередь, собственную нерасторопность и закрытые задние стенки стеллажа, через которые невозможно было подобраться к книге, распластался на газете так, что количество покупателей у исторического отдела увеличилось вдвое. Люди, быть может только понаслышке знающие о существовании этнографии, теперь подолгу задерживались возле прилавка с этой тематикой и, делая вид, что рассматривают книги, с любопытством заглядывали за деревянную стойку, пытаясь понять, что делает молодой человек на полу, стоя на «Московском комсомольце», да ещё в такой странной позе.

Поза действительно была необычной. Я, стоя на коленях и пытаясь рассмотреть упавшую книгу, прогнулся так, что моя голова практически легла на пол; левую руку я просунул под стеллаж, пытаясь на ощупь отыскать пропажу, а правая рука, упёршись в пол, удерживала всю эту странную конструкцию, над которой весьма показательно и до неприличия высоко вознёсся мой зад.

Нащупав под стеллажом уголок упёршейся в пол книги, я уцепился за него и попробовал вытянуть книгу наружу. Книга, словно зажатая в тисках, не двигалась с места. Я явно осторожничал с ней, боясь её порвать. Время от времени, чтобы перевести дух, мне приходилось высовывать руку из-под стеллажа и распрямлять спину. Один пожилой мужчина, заметив мои периодические вставания и припадания к земле, подошёл к седоволосой продавщице и, указывая на меня пальцем, поинтересовался:

– Похоже, что молодой человек – мусульманин?

Продавщица бросила нервный взгляд в сторону мужчины и, едва сдержавшись, отрезала:

– Да!

– Вот ведь, ислам, какая религия интересная!? Где бы ты ни находился, что бы ты ни делал, а время молитвы строго должен соблюдать, – мужчина одобрительно покачал головой и, протянув деньги продавщице, ткнул пальцем в «Историю мировых религий», – отбейте мне чек, пожалуйста, на эту книгу. Хочу подробнее познакомиться с самой молодой религией мира.

Седоволосая женщина с нескрываемым удивлением обслужила покупателя и посмотрела на мой обречённый вид. Я продолжал безнадёжно водить рукой под стеллажом, как вдруг услышал уже ранее знакомый мне голос.

– Здравствуйте, Ольга Васильевна, – обратилась к продавщице женщина «бальзаковского возраста» из отдела буккниги, – у вас книги про индейцев есть?

Продавщица чуть не поперхнулась:

– Что!? И тебе тоже нужны индейцы?

– Нет, не мне. Один молодой человек сегодня интересовался ими, искал книги по этнографии Сибири и Америки. Я послала его к вам. Он должен был подойти сюда.

– Он и подошёл… – Ольга Васильевна, вздохнув, кивнула в мою сторону.

Увидев меня ползающим по полу возле книжного прилавка, «бальзаковская женщина» удивлённо вздёрнула бровями так, что её очки едва не упали, повиснув на кончике носа. Узнав от Ольги Васильевны, что произошло, «бальзаковская женщина» что-то шепнула ей на ухо, потом, улыбнувшись, посмотрела на меня и удалилась.

Моё положение становилось невыносимым. Я устал выглядеть «подсудимым», «мусульманином», наконец, полным идиотом в глазах окружающих людей. Перед тем, как сделать последний рывок, уже не заботясь о сохранности книги, я обернулся в сторону седоволосой продавщицы, чтобы предупредить её возможных последствиях. Но не успел я и слова промолвить, как женщина молча, с тем же недовольным выражением лица, отодвинула меня в сторону, опустилась на колени и просунула руку под стеллаж.

«Вот и в наших рядах прибавилось», – невольно пронеслось у меня в голове, и, видя, что у продавщицы тоже ничего не получается, я сказал:

– Я попытался вытянуть книгу за торчащий угол, но побоялся порвать её.

Седоволосая женщина повернулась ко мне и, поскольку она, как и я, сидела на расстеленной газете, её лицо оказалось напротив моего. Я затаил дыхание и ждал. Нет, не удара в челюсть, конечно. Мне казалось, что сейчас разразится буря, которая смоет меня вместе с рюкзаком без остатка. Зрители уже собрались возле стойки в ожидании нокаута, чтобы с удовольствием отсчитать в обратном порядке последние минуты моей жизни. Но, к моему удивлению, словно незримая туча сошла с лица женщины, сидящей напротив меня. Её холодные голубые глаза теперь излучали тепло, сдвинутые брови расправились, а по лицу растеклась едва уловимая улыбка. Не сказав ни слова, женщина повернулась к книжному стеллажу, просунула под него руку и что было сил дернула зажатую книгу за свободный торчащий угол.

Я пришёл в ужас, когда увидел в руке у седовласой женщины один только переплёт от книги. Страницы отсутствовали. «Вот это нокаут!» – беспорядочно бегали мысли в моей голове, и я машинально потянулся к карману, чтобы отсчитать сумму, положенную за возмещение утери книги. На лбу проступил пот, глаза не смели взглянуть на продавщицу, ещё минуту назад показавшуюся мне такой доброй и уже готовой простить мою случайную оплошность.

Но что я слышу? Какие-то странные непонятные хрипы и всхлипывания. «Мне конец. Я довёл человека до истерики», – подумал я и поднял глаза. Передо мной, сидя на свежем номере «Московского комсомольца» сидела седоволосая женщина, тело которой тряслось и периодически вздрагивало от сдерживаемого смеха. Я не понимал, что происходит. Женщина, увидев моё недоумение и полную растерянность, немного придя в себя, объяснила мне, что всё это время все книги, выставленные на стеллаже, оставались на своих местах. А я в течение четверти часа ползал по магазину на четвереньках и простоял в неприличной позе, чтобы достать провалившуюся обложку от старого ежедневника, которая использовалась как подставка для тонких и плохо устойчивых брошюр.

Да! Ситуация, в которую я попал, выглядела до дикости глупо. Мне не то что смеяться, бежать хотелось от стыда куда глаза глядят, рвать на себе волосы и ругать себя за природную неуклюжесть и рассеянность. Я молча взвалил на плечо рюкзак, извинился за причинённое неудобство перед Ольгой Васильевной и уже повернулся, чтобы уйти, как услышал за спиной голос седовласой женщины:

– Молодой человек, постойте! Не стоит переживать из-за таких пустяков, тем более ничего страшного не произошло. Я бы сказала, даже наоборот. Собой вы привлекли внимание покупателей к нашему отделу исторической книги. И за это время было сделано несколько удачных покупок. В том числе, сегодня у нас купили «Историю мировых религий», которая, как заколдованная, лежала на прилавке больше месяца. Спасибо Вам! Заходите к нам ещё! Будем рады Вас видеть!

Я не знал, что и чувствовать после таких неожиданных слов. Во мне всё перемешалось: чувства вины и неловкости непонятным образом переплетались с только что прозвучавшими словами искренней благодарности. Совершенно ошарашенный, выходя из магазина, в дверях я столкнулся с «бальзаковской женщиной». Увидев меня, она с нескрываемой симпатией улыбнулась и произнесла уже знакомую мне фразу:

– Заходите к нам ещё! До свидания, молодой человек!

Этой фразы было достаточно, чтобы изменилось моё испорченное настроение в лучшую сторону.

Спустившись с лестницы «Академкниги», я молча покачал головой, поражаясь только что произошедшему со мной случаю, и, облегчённо вздохнув, не спеша пошёл по Таможенному переулку. Когда я проходил мимо ресторана «Старая таможня», меня остановил пожилой мужчина в тёмной шляпе, лет шестидесяти. Он стоял на крыльце ресторана и, опершись одной рукой на деревянную трость, о чём-то увлечённо разговаривал со швейцаром, одетым в форму русской таможенной службы конца 19 века: тёмно-зелёный сюртук с золочёными пуговицами в два ряда и фуражка с блестящей металлической кокардой на чёрном бархатном околыше. Увидев меня, мужчина с тростью оставил собеседника и, прихрамывая на одну ногу, направился ко мне.

– Сергей Петрович! – представился мужчина и как-то по старинке, в духе тридцатых годов, в знак приветствия приподнял над головой шляпу.

– Очень приятно, – несколько настороженно ответил я, готовясь к ещё одному неожиданному повороту событий, на которые оказался богатым этот день, – чем могу быть полезен?

– Вы уж извините старика, совершенно незнакомый вам человек, что я прямо так, с ходу…Дело в том, что несколько минут назад я видел вас молящимся на полу в книжной лавке. Вы, должно быть, мусульманин? А я давно испытываю интерес к исламу и, увидев впервые в жизни столь трепетное отношение к религии, решил во что бы то ни стало поближе познакомиться с Вами, а заодно и обсудить интересующие меня некоторые вопросы относительно религии и веры вообще.

Поняв, что произошло, я весело засмеялся и, чтобы не разочаровать человека, соглашаясь, закивал головой.

Приятно удивлённый моей бурной реакцией, мужчина радостно заулыбался:

– Я знал, что Вы мне не откажете. Не беспокойтесь, я Вас долго не задержу.

– Ничего страшного, я сегодня абсолютно свободен и постараюсь ответить на Ваши вопросы, – успокоил я мужчину.

Старик, воодушевлённый проявленной отзывчивостью, сдвинул на затылок шляпу, достал из-за пазухи увесистый том «Истории мировых религий» и, перелистывая на ходу страницы, потащил меня в ресторан обсуждать проблемы древнего и современного ислама – религии, о которой до этого дня я знал не больше, чем мой случайный знакомый.

14 декабря 2000 года

Нижний Тагил

Пашия

С Пермским краем наш поезд прощался на станции Пашия, относящейся к небольшому уральскому городу Горнозаводску. Эта, казалось бы, совсем неприметная железнодорожная станция запомнилась мне с детства, когда я, будучи ребёнком, ехал на поезде с матерью. Мы возвращались из Москвы на Урал. Причиной, по которой станция Пашия врезалась мне в память, стала одна девочка. Я запомнил её навсегда. Она также путешествовала с мамой, наверное, возвращалась с летних каникул домой.

Мы ехали в одном плацкартном вагоне. Нас отделяло друг от друга только два пассажирских отделения. Поскольку мы с матерью занимали боковые сидения, а девочка со своей мамой – «купейное» отделение, то я мог сколько угодно рассматривать эту пассажирку, которая, скорее всего, по возрасту была моей ровесницей. Она мне сразу понравилась, как только я увидел её, когда она заходила в наш вагон во время посадки. Стройная, с правильными и утончёнными чертами лица, со светлыми волосами, сплетёнными в косичку; с голубыми глазами, обрамлёнными длинными вздёрнутыми кверху ресничками – эта девочка предстала передо мной существом с другой планеты, настоящим ангелом небесным.

Я играл в солдатиков, пытался что-то разукрашивать или читать, но мысли мои были заняты этой девочкой. Мне казалось неприличным постоянно смотреть на неё, тем не менее, мне этого очень хотелось. Девочка не замечала меня, не смотрела в мою сторону. Она постоянно что-то читала или разговаривала со своей мамой. Это обстоятельство меня ещё больше раззадоривало, что двигало меня к действиям, целью которых было заявить о себе, обозначить себя, чтобы эта девочка заметила меня, узнала обо мне.

Что я только ни делал: пытался громко говорить и смеяться; под разными предлогами прогуливался по вагону. Проходя мимо «купейного» отделения, в котором была девочка, я специально что-нибудь ронял на пол, а затем с растерянным видом поднимал упавшее. А на следующее утро, идя в туалет с полотенцем, я пропустил её вперёд. Но девочка упорно не хотела меня замечать. Я отчаялся.

Однажды, когда весь вагон притих, когда большинство пассажиров заснули после обеда, я вдруг обнаружил, что предмет моих душевных переживаний тоже спит. Девочка заснула на верхней полке, расположившись головой к проходу. Её лицо было обращено как раз в мою сторону. Я не спал и мог сколько угодно любоваться красотой этого тонкого и правильного лица. Этим подарком судьбы я решил воспользоваться, как мог: достал альбом с карандашами и стал рисовать портрет спящей девочки. Я старался, пытаясь запечатлеть то, что видел перед собой и что успел полюбить. Карандаш в моей руке старательно выводил профиль её лица, тени от опущенных ресниц, её губки, прядь волос, упавшую на щёку, краешек косички, торчащий из-под подушки. Когда я закончил рисовать портрет, мне показалось, что девочка на нем получилась очень похожей на себя. Я гордился собой – тем, что мне удалось уловить сходство.

Теперь в моей голове родилась мысль: подарить этой девочке её портрет. Такой необычный подарок был бы замечательным поводом для знакомства. Но как его подарить? Подойти к ней, отдать портрет и представиться? При этих мыслях в моей груди учащалось сердцебиение. Я уже начинал волноваться от того, чего ещё не сделал, а только собирался сделать.

Я сидел за столом и задумчиво смотрел на спящую девочку. «А может быть, подложить рисунок ей под подушку? – размышлял я, – Нужно в таком случае подписать рисунок своим именем. Тогда она узнает имя автора». Я обрадовался такой мысли, но через мгновение опомнился при другой возникающей проблеме. «Но как я представлюсь ей и объясню, что это моим именем подписан рисунок?»

Пока я размышлял над портретом, девочка проснулась и спустилась с полки вниз. Спустя некоторое время, она прошла мимо меня с кружкой за кипятком для чая. Я сделал вид, что её не замечаю, и повернулся к окну лицом. Но внутри меня всё клокотало от волнения. Я страдал от любви и нерешительности одновременно. В моей голове одни планы знакомства ежеминутно сменялись другими. Ни один из них не был совершенным.

Наконец я набрался смелости, взял в руки альбомный лист с портретом и направился к «купейному» отделению, где находилась девочка. Сравнявшись с нужным отделением, я остановился. Девочка со своей мамой сидела за столом. Они пили чай и о чем-то оживленно разговаривали, совершенно не замечая меня. Я растерялся и, не дождавшись того момента, когда девочка с мамой повернутся в мою сторону, продолжил свой путь дальше, по вагонному коридору. Дойдя до дверей тамбура, я развернулся и пошёл обратно. Прохода мимо заветного места, я обнаружил, что ситуация не изменилась: дочка с мамой пили чай и общались.

Расстроенный неудачей, я упал на свою полку и зажмурил глаза от отчаяния, вызванного собственной нерешительностью. Не знаю, сколько времени прошло с этого момента, но когда я оторвал голову от подушки и посмотрел в сторону, где была девочка, то с удивлением обнаружил, что полки их «купейного» отделения пустые. Я в ужасе вскочил с постели и бросился туда, где совсем недавно сидела девочка со своей мамой.

И девочка, и её мама всё так же сидели за столом и смотрели в окно. Постели их были убраны, на полу стояли упакованные сумки и чемоданы. Поезд замедлял ход. В окнах вагона показалась станция со странным названием «Паiия». Моё появление в этот момент было таким внезапным и неожиданным, что девочка с мамой с удивлением посмотрели на меня.

– Вы уже приехали? – вдруг вырвалось у меня.

– Да, мальчик, мы приехали, – быстро придя в себя, спокойно сказала мама девочки.

Девочка молча бросила взгляд в мою сторону, а затем, поднявшись со своего места, перекинула через плечо свою сумочку. Её мама, приподнявшись с сидения, стала высматривать в окне встречающих на перроне. Только в этот момент я понял, что поезд остановился. Немногочисленные пассажиры в нашем вагоне потянулись с чемоданами и сумками к выходу.

Опомнившись, я кинулся к своей постели за рисунком. Моя мама с удивлением и непониманием смотрела на то, как я в каком-то неистовстве откидываю в сторону простыню и подушку, пытаясь найти рисунок.

– Ты не это ищешь? – она держала в руке альбомный лист с портретом девочки.

Я выхватил из рук матери рисунок и побежал к выходу. Мама, заподозрив что-то неладное, бросилась за мной:

– Сынок! Ты куда?

Девочка со своей мамой сошли на перроне. В это время к ним подошёл высокий мужчина в военной форме. Он крепко обнял девочку, а затем обнял и поцеловал её маму. Это отец девочки приехал встречать их на вокзал.

Помню, как забыв о своей нерешительности, я спрыгнул на перрон и подбежал к девочке.

– Это тебе! – громко, с надрывом в голосе выпалил я и протянул девочке рисунок.

Она повернулась ко мне и с удивлением посмотрела на меня.

– Это подарок! – уже более уверенно сказал я.

Не скрывая удивления, девочка взяла в руки рисунок. Её родители в недоумении переглядывались. Сзади чувствовалось встревоженное дыхание моей матери: она беспокоилась, что поезд может вот-вот отправиться, и вслед за мной соскочила на перрон.

Девочка взглянула на рисунок, улыбнулась и посмотрела на меня.

Я смотрел в её голубые глаза, видел её улыбку и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Мать тащила меня за рукав к вагону. Над вокзалом пронеслось последнее объявление об отправлении поезда, а проводница нашего вагона нервно поторапливала нас быстрее подниматься в вагон. Едва мы поднялись на последнюю ступеньку, как наш поезд тронулся.

Я в последний раз посмотрел на перрон станции Пашия, по которому от уходящего поезда в сторону города шли пассажиры с чемоданами и сумками. Среди них были высокий мужчина в военной форме, рядом с ним шла женщина с сумкой, а за ними – стройная и красивая девочка с русой косой и голубыми глазами. Она на мгновение остановилась, чтобы посмотреть вслед уходящему поезду. Возможно, она искала меня, но уже не видела, потому что поезд набрал скорость. Зато я видел это и внутренне ликовал.

С тех пор минуло много лет, но каждый раз, когда я проезжаю станцию Пашия, перед моими глазами всплывает в памяти та девочка, и на душе становится удивительно тепло и немного грустно.

Нижний Тагил,

январь 2015 г.

Почтовый адрес: Российская Федерация, 622022 Свердловская область, г. Нижний Тагил, ул. Алтайская, д. ЗЗ, в. 183

evgeny-stavcev@yandex.ru

Человек у реки

Глава 1

То, о чём я хочу рассказать, может показаться выдумкой, полётом моей фантазии, даже сказкой. Тем не менее, история эта произошла в реальном мире, в реальном месте и началась совсем обычно, не предвещая ничего таинственного и сверхъестественного.

По своему обыкновению, ставшему уже традицией, я по воскресениям езжу за водой на родник. Любой городской житель меня может понять, что использовать водопроводную воду можно только для технических целей – для питья и приготовления пищи она не годится. Поскольку я с семьёй тогда проживал на окраине, где к городским кварталам примыкал частный сектор, постепенно растворяющийся в лесопарковой зоне, мне не составляло труда еженедельно ходить за чистой водой не в магазин, а на родник. Таких, как я, любителей прогуляться на природу, было немного, но они с постоянной периодичностью наведывались в выходные дни с пустыми канистрами и пластиковыми бутылками за ключевой водой. Некоторые лица даже примелькались, и при встрече на роднике в знак приветствия мы друг другу кивали головами или обменивались короткими дежурными фразами.

Родник имел три выхода из земли и щедро наделял своим богатством всех, кто приходил к нему. Место это было посещаемо и доступно. Родник располагался в излучине маленькой, но бойкой речушки Ежовой, протекающей извилистой змейкой по небольшой пойменной долине, отделяющей домики частного сектора от лесопарковой зоны. Местами пойма реки была заболочена и имела заводи с разросшимися по берегам камышовыми зарослями, сквозь которые можно было спокойно наблюдать плавающих здесь диких уток.

За водой я обыкновенно хожу днём, после полудня, иногда удаётся утром. Но в этот день я долго провозился дома с хозяйственными делами и освободился только к вечеру. Пока собирался идти на родник, на улице легли сумерки. Я даже обрадовался, что уж наверняка на роднике в это позднее время никого не будет и можно спокойно, без суеты и ожидания своей очереди набрать воды. Вооружившись пластиковыми бутылками и канистрой, я отправился за водой.

По мере приближения к роднику, с высоты холма, через который проходила дорога к нему, я заметил тёмный силуэт. Несмотря на то, что сумерки ещё больше сгущались по мере удаления от городских фонарей, у родника можно было различить человеческую фигуру. Я, конечно же, подумал, что этот кто-то, подобно мне, припозднился с заготовкой воды. Однако подойдя ближе, я заметил, что человек не набирает воду, поскольку стоит немного в стороне от родника, ближе к берегу реки. Человека наполовину скрывали тростниковые заросли, и какое-то непонятное свечение тускло освещало его фигуру откуда-то снизу. Меня это нисколько не насторожило, скорее заинтересовало. Подходя ближе к роднику, я, наконец, смог рассмотреть человека у реки.

Это был мужчина. Он стоял на берегу, как раз у самой излучины. Периодически он ломал руками сухие тростниковые стебли и подбрасывал их в небольшой костёр, слабо освещающий и самого мужчину, и пространство вокруг него. Слева от этой композиции я заметил стоявший в сугробе горный велосипед.

«Всё понятно, – подумал я. – Какой-то турист устроил себе привал возле родника».

Заметив моё приближение, мужчина развернулся ко мне спиной в половину оборота, как бы показывая, что занят своим делом и не собирается вступать в контакт. Я уважаю чувства других, потому, приняв движение незнакомца как сигнал предупреждения, спокойно стал распаковывать рюкзак и доставать из него пустую тару. Обжигающе холодная вода бойко струилась в открытые горлышки моих бутылок, а я периодически посматривал на человека у костра. Мне стало любопытно наблюдать за ним и его действиями.

За то время, пока набиралась вода, я смог достаточно подробно рассмотреть незнакомца, настолько, насколько это было возможно в данной ситуации. Наполовину фигура мужчины была скрыта зарослями сухого тростника, служившего ему топливом для костра. Это был человек приблизительно моего возраста, роста и моего телосложения. На нём была тёмная куртка-пуховик с откидным меховым капюшоном, а голова, несмотря на крепчающий мороз, оставалась открытой. Волосы тёмные и длинные, завязанные сзади в хвостик, борода окладистая, вместе с усами прихваченная инеем вокруг рта. Более мелкие подробности его одежды и лида я различить не смог, в силу того, что незнакомец продолжал стоять спиной в половину оборота, с едва вырисовывающимся профилем, который то становился отчётливым от всплесков пламени костра, то постепенно затухал в темноте.

Получив очередную порцию сухих веток, огонь разгорелся, весело затрещал, выбрасывая в темноту огненные языки пламени с поднимающимися кверху искрами. Мужчина протянул к костру руки и долго держал над ним свои ладони, согревая их и одновременно щупая ими кончики пламени. Он стоял и смотрел на мерцание огня, стоял и о чём-то думал. Быть может, он думал о чём-то своём, о том, что тревожило его, а может быть, о том, что ему бы хотелось сделать, а может, он думал о вечном. Мне это было не известно. Зато я помню, о чём я думал в этот момент. Я почувствовал лёгкую зависть – мне захотелось, подобно этому незнакомцу, уехать подальше из города, ненадолго оставить этот суетный и нервный мир нашей обыденной жизни, посидеть у костра, где-нибудь на берегу реки, на окраине леса, и просто посмотреть на весёлый полёт искр в воздухе и завораживающую игру света огненного пламени. Раньше, в юные годы, мы так и делали с мальчишками: убегали на речку или озеро с удочками и без них, но всегда памятным событием оставался походный костёр, в котором потрескивали сухие веточки, перемешанные с еловыми и сосновыми шишками. Это осталось в моей памяти, которая сейчас всколыхнула детские воспоминания и затеребила душу. Я думал, почему повзрослев, человек забывает о тех днях и событиях, которые и составляли для него понятие счастья. Всё очень просто и доступно, для этого не нужно иметь сверхъестественных способностей и материального изобилия, к которому мы в последнее время так упорно стремимся. Я позавидовал этому незнакомцу, его умению оставаться ребёнком и быть счастливым здесь и сейчас. У меня возникло непреодолимое желание подойти ближе к костру и заговорить с этим человеком. Но вторгаться в его маленькое счастье, которое устроил незнакомец в излучине реки, я не посмел. Мне были понятны действия этого человека: самому, бывает, часто хочется остаться одному, наедине с самим с собой, вырваться из суетного круга обычной жизни и подумать о вещах непреходящих, о вечных ценностях, о смысле жизни, либо ни о чём не думать – просто посидеть у костра одному в тишине.

Возможно, что этому человеку именно это и нужно сейчас – побыть одному, а тут я нарисовался… Нет! Не буду нарушать это уединение, а вдруг я нарушу ход его мыслей, его покой, его одиночество. Незнакомец стоял неподвижно напротив костра и молча смотрел на огонь.

Вероятно, мысли на мгновение перенесли человека в другие миры, в другую реальность. Забывшись, что на берегу находится не один, он развернулся ко мне, и огонь догорающего костра на миг выхватил из темноты его лицо. Оно показалось мне очень знакомым, как будто я его уже где-то видел раньше. Но рассмотреть подробнее его мне не удалось.

Огонь стал затухать, погружая во мрак стоящего перед ним человека. Незнакомец, по всей видимости, вернулся в себя и, вспомнив, что поблизости есть посторонний, снова повернулся ко мне спиной.

Это было последним сигналом для меня. Я понял, что мне пора уходить. Закончив набирать воду, я взвалил рюкзак на спину и пошёл прочь с этого места. Поднявшись на холм, я обернулся и последний раз взглянул на незнакомца у реки. Его костёр взвился огненным столбом выше стоявшего возле него человека и осветил всю излучину, родник и даже тот холм, на котором находился я. Должно быть, незнакомец выжидал время, дожидаясь моего ухода, чтобы по-настоящему дать разгореться костру и своему желанию ощутить себя счастливым наедине с природой и самим собой.

С холма, на котором я стоял, было хорошо видно костёр и освещённого им человека. Незнакомец, наконец, повернулся в мою сторону и, казалось, посмотрел на меня. Я был достаточно хорошо освещён пламенем костра, и человек мог видеть меня. Не знаю зачем, я машинально поднял руку и робко помахал ей. Удивительно, но человек у реки тоже поднял руку и помахал мне в ответ.

Мы без слов поняли друг друга и своим молчанием сказали друг другу больше, чем могли бы сказать словами.

Глава 2

После той молчаливой встречи прошла неделя, в течение которой я периодически мысленно возвращался к роднику, и перед глазами возникала фигура одиноко стоящего человека у костра на берегу реки.

Я пытался представить себе, как сложилось дальнейшее пребывание незнакомца в излучине реки. Может быть, он, оставшись один после моего ухода, ещё продолжал стоять у костра и думать о чём-то своём. Человек подбрасывал в огонь ветки и думал, думал и подбрасывал ветки… пока не пришла в голову нужная мысль, которую он долго искал. Костёр его погас, и человек, оседлав велосипед, отправился домой, в город. А может быть, он под покровом надвигающейся ночи растворился в лесу, чтобы там, стоя на какой-нибудь открытой поляне, любоваться мерцанием звёзд и наблюдать, как медленно поднимается над верхушками деревьев серебряный диск луны.

Не знаю почему, но этот человек у реки как-то незаметно запал мне в душу. Быть может, потому, что я почувствовал родство интересов, мыслей, мировосприятия с ним.

Вот и сейчас, возвращаясь с лыжной прогулки, я вдруг вспомнил о том незнакомце. На эти мысли меня подтолкнула река Ежовая, которую я переходил по высокой плотине. Именно на этой реке, вниз по течению, и произошла та памятная встреча. Я остановился на плотине, над самым бушующим потоком воды. Здесь река пенилась, бурлила, ударялась об ледяные камни и скатывалась вниз, в долину, по которой она, извиваясь, как огромная змея, убегала в заснеженный лес, навстречу другой реке – своей подружке Большой Кушве.

С плотины речная долина просматривалась достаточно хорошо. Отсюда даже можно было различить синюю крышу беседки над родником, из которого я постоянно беру воду. В тех местах Ежовая река текла подо льдом, там её течение замедлялось и успокаивалось. Здесь же, на перекатах, у плотины, ей мороз был не страшен: стремительный поток трудно заковать в ледяные латы даже при самых лютых холодах.

Брызги подскакивали вверх в неподвижном морозном воздухе и мгновенно превращались в лёгкие кристаллики льда, переливающиеся и сверкающие на солнце. Присмотревшись, даже можно было различить небольшую радугу. Я залюбовался этой зимней феерией. В этот момент сквозь радужный занавес ниже перекатов, где река выбегала на равнину, я различил фигуру человека. Он вышел из заиндевелых зарослей тростника и остановился на берегу. На человеке не было одежды. Он был абсолютно голый. Это был мужчина. Немного постояв неподвижно, он протянул руки к солнцу с обращёнными к нему ладонями. Издалека это напоминало какой-то языческий ритуал. Мужчина опустил руки и, спустившись к реке, нырнул в ледяную воду.

Спустя минуту, человек вышел из воды, растёр своё тело руками и, не торопясь, стал одеваться.

Я продолжал стоять на плотине и, чтобы скрыть своё любопытство, отстегнул лыжи и начал очищать их от снега, всё время продолжая наблюдать за зимним купанием человека.

Когда мужчина надел верхнюю одежду, я узнал в нём того самого незнакомца у костра. Та же тёмная куртка с капюшоном, длинные волосы, схваченные сзади в хвостик, окладистая борода. Велосипеда в этот раз я не заметил. Все остальные приметы совпадали. Сомнений не было – это был тот самый человек.

Видимо, когда он одевался, если не раньше, мужчина заметил меня. Должно быть, стоя на возвышенности, я, хорошо освещённый солнцем, был виден издалека. Хотя лица с такого расстояния нельзя было различить, но по тому, что незнакомец стоял обращённым в мою сторону, смело можно было предположить, что он обязательно должен был видеть меня. Поняв это, я более уверенно, чем в прошлый раз, поднял руку и помахал ему. Человек у реки, немного помедлив, ответил мне тем же.

В этот день наши дороги больше не пересеклись. Ситуация вновь повторилась. Я узнал новое об этом человеке и мысленно стал готовиться к третьей встрече – уж если случились первые две, то третьей не миновать.

Глава 3

Спустя неделю, я вновь оказался на роднике. В этот раз я специально отправился сюда ближе к сумеркам. У меня теплилась надежда снова встретить того незнакомца. Однако здесь никого не было. То место, где две недели назад полыхал костёр, теперь было занесено снегом и ничего не напоминало о той минувшей встрече. В подсознании понимая, что всё это мне не привиделось и не показалось, я прошёл на место костровища и ногой разгрёб снег. Из-под него показались чёрные угли от сгоревших веток.

Я подошёл ближе к берегу реки и увидел небольшую полынью. В неё было видно, как бежит вода, журчит и весело колышет серые водоросли, прицепившиеся к каменистому дну, невзирая на то, что над ними царит декабрь и господствует зимняя стужа.

Вид полыньи, свободной ото льда, меня навёл на мысль, что, должно быть, тот незнакомец и здесь принимал зимние ванны, для того и разложил свой костёр на берегу и терпеливо выжидал моего ухода.

«Он не только романтик, но ещё и морж», – подумал я с приятным чувством зависти.

Наполнив канистры водой, я ещё некоторое время стоял у родника в надежде встретить незнакомца. Но время шло, а его не было. Я снял рукавицу и опустил руку в проточную воду. Множество невидимых иголочек впилось в мою руку, сковав её судорогой. Вынув руку из ручья, я быстро растёр её и, сжав в кулак, засунул в карман куртки.

«Как же он не боится залазить нагишом в такую ледяную воду?» – подумал я. В тот вечер я так и не встретил этого человека ни на роднике, ни по дороге, ведущей к нему.

Прошла неделя, за ней другая. Незнакомец нигде не появлялся. Не то чтобы я о нём постоянно думал, но его образ засел в моё подсознание. Возможно, меня привлёк образ человека, ведущего несколько иной стиль жизни, испытывающий другие к ней отношения и получающий от неё такие ощущения, о которых не задумываются обычные люди, у которых на такие мелочи просто всегда не хватает времени.

Увидев где-то в городе, в толпе прохожих мужчину с бородой и волосами, убранными в хвостик, я оборачивался и пристально всматривался, а не тот ли это человек с берега реки, который купается в ледяной воде, после чего ночью греется у костра, а днём сохнет под лучами зимнего солнца? Оборачиваться на бородачей не стало для меня манией, скорее всего это превратилось в привычку.

Незаметно для себя я и сам постепенно превратился в бородача. Как-то отрастив в отпуске бороду по причине лени брить её каждый день, по выходе на работу не стал сбривать её. Я оставил бороду, придав ножницами ей аккуратную форму, и до сих пор не расстаюсь с ней. Кроме того, мои волосы часто стали превышать уровень средней длины, и при желании на затылке можно было их собрать в небольшой пучок.

И борода, и удлинённые волосы не стали для меня знаком подражания тому незнакомцу с реки. Просто со временем я понял, что мне так нравится выглядеть, что это мой обычный внешний вид, а не какой-то специально созданный имидж. Мне было так удобно.

Хочу уточнить, что «волосатым бородачом» я стал спустя несколько лет после той встречи на реке с незнакомцем. И стал я им, как уже было сказано выше, незаметно для самого себя, естественным путём. Незнакомца я с тех пор больше не видел. Его образ периодически появлялся в моей памяти как бы ненароком, случайно. Когда мне предстояло что-то сделать экстренное и важное: подняться на высоту, опуститься на глубину, спрыгнуть, пролететь, проползти либо просто сделать важный шаг или принять решение – перед глазами возникал образ человека у реки, освещённого пламенем костра, готового нырнуть в ледяную воду. «Он бы наверняка решился на это, – думал я про себя и завершал рассуждения мыслью. – А я чем хуже него?!» – и делал шаг вперёд.

Нет, я не подражал ему. Он не был моим кумиром в силу того, что я о нём ничего не знал. Да я и не старался его канонизировать. Человек у реки невольно стал для меня своеобразным мерилом решительности, которой мне всегда недоставало. Ставя его в пример себе, я сперва даже не осознавал, что это не он, а я принимаю решения, как поступить в той или иной ситуации.

Постепенно образ незнакомца стал стираться из моей памяти. Принятие решений я возлагал исключительно на себя уже без обращений за примером к тому человеку. По крайней мере, мне это так казалось. Но однажды на православный праздник Крещения Господня мне пришлось освежить свою память – в ней проявились прошлые воспоминания о незнакомце. При виде ныряющих людей в прорубь, я вспомнил человека у реки, вспомнил его обнажённую фигуру не заснеженном берегу, я вспомнил, как опускал свою руку в ледяную воду, а потом долго согревал её в кармане. «Важно не бояться холода, а бояться потерять веру в себя и свои силы», – подумал я и, перекрестившись, полез в прорубь. После троекратного погружения, я, наконец, ощутил то, чего раньше не испытывал, – поистине Божью благодать, лёгкость, блаженство, тепло, идущие изнутри, вместе с паром возносило меня над землёй в искрящемся морозном воздухе. «Почему я раньше не последовал примеру того незнакомца?» – задавался я вопросом и откуда-то свыше получал внутренний ответ: «Всему своё время!»

Глава 4

На исходе зимы, в Прощёное воскресение, я решил навестить своего давнего знакомого, мастера багетной мастерской, которого все называли дядей Геной. Он работал в мастерской при Доме художника. Заказы дядя Гена исполнял вовремя и качественно, за рамки для картин всегда брал приемлемую цену: студентам-художникам делал скидки, с богатых клиентов не стеснялся взять дороже. С ним всегда можно было поговорить о жизни, об искусстве, о политике. Он прекрасно разбирался в живописи, хотя сам не рисовал, зато с уважением относился к тем, кто брал в руки кисти и искренне пытался отобразить на холсте свой внутренний мир и впечатления жизни.

У меня были две причины посетить мастера. Во-первых, я хотел заказать ему рамку для репродукции картины любимого мной художника Виктора Степанова; а во-вторых, попросить прощения за то, что давно не навещал его.

У дяди Гены часто бывали художники, скульпторы, фотографы, искусствоведы и прочая творческая публика. Одни из них делали заказы на рамки, другие просто приходили поболтать о насущном и прекрасном. Нужно заметить, что большинство посетителей багетной мастерской были наделены окладистыми бородами разных размеров и длинными волосами, сплетёнными в косички и хвостики на любой вкус. Как подтверждают многочисленные наблюдения, большой процент художников-мужчин как раз предпочитают носить бороды и длинные волосы, создавая тем самым стереотипный образ внешнего вида художника.

Вот и на этот раз в мастерской оказались гости. За небольшим деревянным столиком, придвинутым к окну, сидели молодой человек с девушкой. Они пили чай и рассматривали акварельные и графические рисунки из толстой потёртой папки.

Увидев меня, дядя Гена обрадовался, крепко пожал мне руку и, радушно похлопав по плечу, пригласил сесть за стол. Он представил мне своих гостей. Они оказались выпускниками художественно-графического факультета. Начинающих художников звали Павел и Олеся. Поскольку я так же уважительно отношусь к изобразительному искусству и имею некоторую склонность к рисованию, мы быстро нашли общий язык и разговорились.

Я поинтересовался у молодых людей учёбой и студенческой жизнью на факультете; проблемами, с которыми сталкиваются начинающие художники после окончания института; стилями, жанрами и направлениями в живописи и в графике, их личными творческими пристрастиями.

Оказалось, что Олеся специализируется на пейзажной живописи и является редким для нашего времени художником-анималистом, рисующим животных. Павел так же писал пейзажи как наиболее востребованный у широкой публики жанр живописи, но своим главным пристрастием считал портреты.

Мы разговорились, шутили, где-то даже спорили. Ребята показывали свои рисунки и эскизы, которыми была наполнена их потёртая картонная папка. Дядя Гена, получавший удовольствие от душевного общения, подливал нам в кружки крепкий чай, и мы снова разговаривали, шутили и спорили.

С того самого момента, когда я появился в мастерской, до пятой кружки чая, когда наша ознакомительная беседа уже перешла в дружеское общение, меня не покидало чувство некоего дискомфорта, который возникал во мне при мимолётных, но очень острых и даже пронизывающих взглядах, которыми меня периодически одаривал Павел. Изредка он наклонялся к Олесе и что-то шептал ей на ухо, после чего девушка бросала на меня такой же острый и бескомпромиссный взгляд, как и её товарищ.

Когда была выпита пятая кружка чая, а состояние, дарившее за столом, можно было назвать нерушимой дружбой до скончания времён, я, чтобы покончить с чувством дискомфорта, всё-таки решился задать вопрос художникам.

– Павел! Вы, должно быть, хотите написать мой портрет, судя по Вашим пристальным и изучающим взглядам, которыми Вы меня периодически подвергаете? Или, может быть, я ошибаюсь, и мне это только кажется?

Юноша смущённо улыбнулся и, выдержав паузу, сказал:

– У нас такое ощущение, что мы с Вами уже встречались. Причём встречались при очень интересных обстоятельствах.

Я удивлённо приподнял брови и стал копаться в памяти, где я раньше мог видеть такую обаятельную пару молодых художников. Как ни старался, я ничего не вспомнил.

– Нет, ребята, – ответил я. – Вас бы я обязательно запомнил. К сожалению, а может быть, к счастью, мы с вами нигде раньше не встречались.

– Вы уверены в этом? – твёрдо произнёс Павел.

– Абсолютно! – парировал я.

– Тогда что Вы скажете на это? – Павел достал из потёртой папки лист ватмана и протянул его мне.

Взглянув на рисунок, я чуть не лишился дара речи, мелкая дрожь пробежала у меня по спине, в горле пересохло, несмотря на выпитые до этого кружки чая. Дядя Гена даже присвистнул от удивления и привстал со стула, чтобы лучше рассмотреть изображение.

– Какая техника исполнения! Высший класс! – выдохнул из себя дядя Гена и добавил: – Замечательный портрет!

Я держал перед собой лист ватмана и не верил своим глазам. Я смотрел на свой собственный портрет.

Не то чтобы приблизительное сходство, а почти фотографическое изображение моего лица было выполнено безукоризненно. Всё до мелочей, до малых деталей было показано на портрете – форма носа, углы рта, прищур возле глаз, родимое пятно на левой щеке, ещё одно под правым глазом, вот только борода мне показалась немного неприбранной, неподстриженной и волосы растрёпаны, словно тронутые ветром.

Отрицать, что на портрете изображён я, было глупо. Но откуда взялся этот портрет, я не мог объяснить.

Глава 5

Переведя дух, я спросил у Павла, кто является автором этой работы.

– Этот портрет мой, – спокойно произнёс Павел. – Но рисовал я его больше по эскизу и по памяти. И теперь могу убедиться воочию, что память меня не подвела, как, собственно говоря, и рука тоже. Трудно было Вас тогда уговорить мне позировать, да и не до этого было. Эскиз я сделал украдкой, почти в темноте, при свете костра. В остальном я полагался на свою фотографическую память. Каждую свободную минуту я разглядывал Ваше лицо, его особые приметы, морщины, углубления, родинки…

Как бы Вы ни были тогда против, я всё-таки смог нарисовать Вас и неожиданно, что здесь сегодня могу Вам вручить этот портрет в знак благодарности за Вашу помощь, которую Вы нам оказали тогда на склонах Конжака. Я знаю, что и сейчас Вы будете всё отрицать, как и в прошлый раз, но знайте, что если бы не Вы, мы бы сейчас здесь не сидели. Нас просто не было бы в живых – ни Олеси, ни меня, ни нашего малыша…

– Стоп, стоп, стоп! Хватит! Довольно! – взбесился я, вскакивая со стула. – Какой малыш? Какое спасение? Какой, к чёрту, Конжак? Я ничего не понимаю! Что всё это значит?! Это похоже на какой-то розыгрыш!

Юноша с девушкой бескомпромиссно смотрели на меня, а дядя Гена недоумённо разводил руками, совершенно не понимая, как объяснить происшедшее.

– Но Вы же не станете отрицать, что на портрете Вы – спросил Павел.

Я растерянно смотрел на портрет, как в зеркало и не знал, что сказать в качестве оправдания.

– Сходство, конечно, есть…, – наконец выдавил я из себя.

– Старик, да это ты в мельчайших подробностях до неприличия, – перебил меня дядя Гена, – только шевелюра и борода на рисунке покосматее, чем сейчас.

– Паша изобразил на портрете Вашу внешность, – сказала Олеся, – но, несмотря на то, что мне тогда было тяжело, я хорошо запомнила Вашу фигуру, манеру держаться, Ваши движения, Ваш голос и особенности разговорной речи. Хотя говорили Вы мало и больше молчали.

– Приятель, признавайся, где ты прячешь своего брата-близнеца? – посмеялся дядя Гена.

– Нет у меня никакого близнеца, – ответил я и, делая вид, что пытаюсь что-то вспомнить, обратился к Олесе с вопросом:

– А почему Вам было тяжело, Олеся?

– Неужели Вы всё забыли и ничего не помните? – удивилась девушка.

– Я пытаюсь вспомнить.

– Может быть, для Вас это пустяки и Вы совершаете подобные поступки каждый день, но уж мы точно это не забудем никогда, – сказал Павел. – Если желаете, я могу Вам напомнить, что с нами тогда произошло.

Это случилось два года назад. Мы тогда учились на последнем курсе института, и у нас были последние студенческие каникулы, которые мы решили напоследок провести на природе, вдали от городской суеты. Тем более для этого был хороший повод: мы только что поженились и решили себе устроить медовый месяц да ещё совместить его с пленером – как-никак оба художники. Отправились мы на гору Конжаковский Камень в августе, чтобы запечатлеть краски наступающей осени на фоне уральских гор. Мы с Олесей давно хотели побывать там. Это было наше первое путешествие на Конжак и вообще на Северный Урал. Конечно, природа там изумительная – есть, где остановиться глазу художника.

Я слушал рассказ Павла. Олеся доставала из папки этюды, написанные акварелью и наброски, выполненные карандашом, и показывала нам с Дядей Геной. На рисунках были запечатлены горы, разноцветные луга и травы, ощетинившаяся тайга, летящие птицы, облака над горизонтом, пурпурное небо перед заходом солнца.

Я рассматривал рисунки и, хотя я никогда не был на Конжаковском Камне, под впечатлением рассказа и виденных пейзажей я мысленно переносился туда, на его скалистые склоны, на его вершину, шёл к ней сквозь леса, переправлялся через бурные реки…

– А эта работа была сделана как раз накануне того происшествия, – сказал Павел, указывая на акварельный рисунок с заходящим за горизонт солнцем. – Этот этюд нарисовала Олеся, стоя на вершине горы, уже перед самым закатом. Я поторапливал её, чтобы нам вернуться к своей стоянке затемно.

– Ты тоже медлил, – перебила вдруг Олеся, – никак не мог оторваться от звёзд, их в ту ночь столько высыпало на небе! Ты ещё тогда радовался, что луны не было, иначе бы она мешала рассматривать звёзды.

– Да! Однако если бы была луна, то, может быть, не было бы так темно в ту ночь, – добавил Павел.

В общем, когда мы с Олесей стали спускаться с горы, наступила такая темень, что хоть глаз коли: на расстоянии пяти шагов ничего не видно. Ещё, как нарочно, батарейка в фонарике стала садиться. В результате свернули мы не на ту тропу и заблудились. Луны нет, фонарь не работает, спички остались на стоянке, лес стоит сплошной мрачной стеной – куда идти, не знаем. Пошли на ощупь и попали в курумник. Вот здесь всё и произошло.

Павел сделал паузу, отпил чай из кружки и посмотрел на девушку. Она покачала головой в ответ, как бы давая разрешение на продолжение рассказа.

Павел продолжил:

– Олеся оступилась, и нога её провалилась в щель между огромных камней. Видно, падение было таким неудачным, что застрявшая нога сломалась. Вы не представляете, как я тогда напугался за Олесю. Я сперва растерялся, не знал, что мне делать. Ситуация ужасная, идти за помощью некуда. Я попытался достать ногу из щели, но сделал только хуже – от болевого шока Олеся потеряла сознание.

Предполагая, что в окрестностях этого склона горы могут находиться люди, будь то заночевавшие охотники, туристы или ещё кто-нибудь, я стал кричать и звать на помощь.

Не помню, сколько прошло времени, может, полчаса, может, больше, но каждая минута мне казалась вечностью. На мой крик из глубины леса отзывалось эхо, но когда оно стало более отчётливым, я понял, что ко мне приближается человек. Между деревьев замаячил свет, и вскоре мне навстречу вышел человек с фонарём в руке. Это были Вы.

Павел сделал паузу и посмотрел на меня в надежде, что я всё вспомнил и теперь сам могу продолжить его рассказ.

– И что же было потом? – спросил я.

– Вы помогли мне сдвинуть один из камней, придавивших ногу Олесе. Затем положили на место перелома шину. К этому времени Олеся пришла в себя. А потом мы с Вами на руках перенесли Олесю на место Вашей стоянки, которая, к счастью, оказалась относительно недалеко. Вы разбили свой лагерь на берегу горной реки. Мы его обнаружили, когда вышли из леса по отсвету горящего костра.

Скромность Вашей походной стоянки мне тогда сразу бросилась в глаза. Напротив костра был натянут между деревьями тент, под ним лежал спальный мешок, а в стороне к дереву был прислонён горный велосипед с рюкзаком. И всё. Было видно, что Вы путешествуете налегке, довольствуясь в пути малым.

В ту злополучную ночь Вы предоставили нам ночлег, приютив под своим тентом и обогрев у костра, напоили горячим чаем и вселили надежду на лучшее. Вообще своими уверенными действиями, спокойствием и молчаливой выдержанностью Вы вселяли в нас чувство уверенности и надежду на благополучный исход нашего приключения.

Измученная и уставшая от боли, Олеся заснула, укутавшись Вашим спальником, а я до утра не смог уснуть, возбуждённый событиями ночи, и наблюдал за Вами. Вы сидели всю ночь у костра, подбрасывали в него сухие ветки и молча смотрели на огонь, а когда заметили, что я Вас пытаюсь нарисовать, поворачивались ко мне в половину оборота спины, тем самым давая понять, что не желаете, чтобы я запечатлел Вас на бумаге. Вы даже не пожелали назвать своё имя! Это единственная жестокость, которую Вы проявили по отношению к нам, – Вы не предоставили ни малейшего шанса поблагодарить Вас за наше спасение. И теперь делаете вид, что ничего не помните и нас видите впервые.

– Я знал, что ты большой скромняга, но не до такой же степени, старина! – восхищённо произнёс дядя Гена, похлопывая меня по плечу.

– Как Ваша нога? – спросил я Олесю.

– Спасибо, нога зажила. Теперь бегаю как прежде, – ответила девушка. – В посёлке Кытлым, куда Вы доставили нас на следующий день, оказался замечательный фельдшер. Он так хорошо наложил мне гипс, что, когда вернулись домой, не требовалось делать никаких перекладок и дополнительных реабилитаций.

– А разрешите полюбопытствовать, Вы сказали, что обязаны мне спасением вашего малыша. Но о нём в рассказе не было сказано ни слова?

– Он пережил с нами то приключение от начала до конца: я была на втором месяце беременности, – улыбаясь, ответила Олеся.

– Теперь Вы представляете моё состояние, когда я видел свою жену с моим будущим ребёнком, лежащей на холодных камнях, без сознания, со сломанной ногой, – обратился ко мне Павел. – Осознав свою беспомощность, охрипнув от крика, я упал на колени и начал молиться. Я редко обращаюсь к Богу и не знаю ни одной молитвы. Той ночью в лесу я молился неистово, слёзно, молился своими словами, как мог. Когда я закончил молитву, то громко крикнул от отчаяния, и в тот же миг эхом в глубине леса отозвались Вы. А когда я Вас впервые увидел тогда, с окладистой бородой и длинными волосами, освещённого светом фонаря, то на мгновение мне показалось, что сам Иисус Христос пришёл мне на помощь.

– Вот видите, кого вам нужно благодарить!? – произнёс я неожиданно даже для самого себя и добавил. – Ия здесь ни при чём. У меня действительно нет причин вас обманывать.

В мастерской воцарилась тишина. Мы сидели за столом с разложенными на нём рисунками и молчали. За окном весело искрило лучами весеннее солнце и громко чирикали воробьи. Я протянул руку к небольшому акварельному рисунку и, пододвинув его поближе, осторожно спросил, нарушив молчание:

– А можно я возьму себе вместо портрета вот этот рисунок?

Я поднял рисунок со стола и показал его художникам. На нём был изображён ночной лес, костёр, горящий на берегу реки, и человек, освещённый его пламенем. Он сидел у костра и задумчиво смотрел на огонь.

Павел неуверенно пожал плечами, словно удивляясь моему выбору, и произнёс:

– Да, конечно, можно… Я нарисовал этот рисунок на основе эскиза, сделанного карандашом в ту злополучную ночь, когда Вы разместили нас в своём лагере… Кстати, это тоже Вы.

– Он! – поправил я Павла.

Поблагодарив ребят за рисунок и тёплую беседу, а дядю Гену за гостеприимство, я уж было собирался уходить, как остановился в дверях и, обернувшись, спросил:

– А как ребёночка назвали?

– Мы хотели назвать его в честь Вас, но Вы так и не назвали своего имени, предпочитая остаться неизвестным героем, – ответила Олеся. – Поэтому решили остановиться на имени Евгений. В переводе с греческого оно означает Благородный.

– Хорошее имя! – улыбнулся я и вышел за дверь.

Эпилог

С тех пор я ещё несколько раз встречался с Павлом и Олесей, познакомился с их сынишкой Женей и даже стал ему крёстным отцом по настоянию его родителей. Мои новые знакомые, похоже, так до конца не поняли, что своим спасением они обязаны не мне. Я никогда не был на Конжаке и не знаю, как правильно накладывать шину на место перелома.

Человек у реки, которого я называл незнакомцем, больше не встречался мне. Должно быть, где-то далеко, а может быть, близко он разводит очередной костёр на берегу, чтобы осветить и обогреть им заблудившихся путников. Но я уверен, что он всегда где-то рядом, где-то в толпе прохожих, в метро, в транспорте и что мы с ним обязательно ещё встретимся.

Предполагая, что Он не везде может поспеть вовремя, в силу большой занятости и своей нужности, отчасти я самовольно возложил на себя его заботы. Для меня посиделки у костра на берегу реки в лесной чащобе стали привычным делом, никогда не надоедающим. Иногда в одиночестве, но чаще в кругу семьи или друзей я раскладываю костёр из сухих веток, и мы сидим и смотрим на мерцающий огонь и слушаем журчание лесного ручья, бегущего мимо нашей походной стоянки.

Каждый думает о своём. Кто-то смотрит на искры, взмывающие в воздух, кто-то любуется пламенем и вдыхает аромат горящей хвои, а я время от времени оборачиваюсь и смотрю по сторонам: а вдруг кто-то заблудился и ему нужно указать верную дорогу, помочь найти нужный путь, а может быть, достаточно кому-то просто помахать рукой.

Евгений Ставцев

Январь 2013 г.

Content

Евгений Ставцев
Человек у реки. Рассказы

Выходной день Глеба

I

II

III

«Заходите ещё!»

Пашия

Человек у реки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог