Наталия Солодкая

Волшебство

© Солодкая Н.Н., 2012

* * *

Дорогой читатель!

Вы держите в руках книгу, которая приглашает Вас в путешествие. Но не в пространстве и не во времени, а вглубь себя. Туда, где под толстым слоем житейской шелухи, суетных планов и сиюминутных целей спрятаны настоящий Вы такой, каким Вы были задуманы свыше, такой, каким возможно, Вы себя еще не знаете. А может, просто не решаетесь быть самим собой из опасений не вписаться в формат современных ценностей, выпасть из толпы, показаться хрупким и уязвимым.

А знаете ли Вы, что посылая Вас в этот мир, Вам дали возможность научиться быть настоящим Волшебником, снабдив всем необходимым для творения из полученного по праву рождения кусочка мира той чудесной Реальности, какую хотелось бы видеть вокруг себя?

Автор

Посвящается светлой памяти моей любимой бабушки

Веры Степановны Дмитриевой

Волшебство

I

Верите ли Вы в волшебство? В него верит каждый ребёнок, втайне мечтая о встрече с добрым волшебником. И, даже став взрослым, хранит искорку этой веры в самом чистом уголке своей души. Там, где в струящемся, неугасимом небесном свете покоится крохотная частица детской безгрешности, напоминая о том, что каждый из нас – несостоявшийся райский житель, который и сам может стать волшебником.

Я появилась на свет в Раю. В мой калейдоскоп событий детства можно было смотреть, не отрываясь и замерев в восхищении, как и полагается райскому жителю. Меня бережно приняли в руки самые настоящие добрые волшебники, которые были посланцами таинственного Некто, Того, Кто создал и Рай, и моих волшебников, и меня. Волшебники были посланы мне для того, чтобы научить премудростям творения из доставшегося мне кусочка мира той Реальности, какую хотелось бы видеть вокруг себя. Возглавила это обучение одна Волшебница.

Какие непостижимые силы создавали внутренний мир этой удивительной женщины – одному Создателю известно. Но то, что она была одним из Его любимых и совершенных созданий – несомненно.

Эта Волшебница появилась на свет в семье крестьян в небольшой деревне под Владимиром. После окончания второго класса церковно-приходской школы её, 11-летнюю девочку, отдали в няньки. Нужда заставила. Это и стало её «базовым» образованием. Во взрослой жизни она работала в колхозе, была завхозом и истопником сельской школы, потом, переехав в областной город, устроилась в местный драмтеатр убирать помещения и следить за костюмами.

Когда в этот мир пришла я, Волшебница, превратившись в Бабушку и бросив все прочие дела, ставшие для неё не столь важными, включая устройство своей личной жизни, приехала в маленький подмосковный городок, где впервые и взяла на руки нового маленького человека. Внучку.

Наша семья занимала две комнаты на втором этаже двухэтажного дома барачного типа с длинными общими коридорами и общими кухнями. Территория двора представляла собой выгороженную часть леса, обнесённую плотным, высоким забором из серых досок, увенчанным несколькими рядами колючей проволоки. По другую сторону забора находилась охраняемая территория какого-то оборонного предприятия, и у массивных ворот всякого входящего в наш двор встречала выкрашенная в синий цвет вышка с часовым. После снежных зим низинный участок у самых ворот затапливался талыми водами, и тогда эти массивные ворота снимали с петель, превращая их в мост через образовавшееся водохранилище более метра глубиной, казавшееся мне настоящим морем.

Пять семей, проживавших в квартирках нашего коридора, готовили еду на одной общей кухне, в которой располагалась большая чугунная печь с плитой. В доме было электричество и паровое отопление, но печь была по-прежнему действующей, и время от времени хозяйки растапливали её, чтобы кипятить в баках бельё. Водопроводный кран располагался на первом этаже возле уличной входной двери, и воду жильцам приходилось поднимать на второй этаж вёдрами, преодолевая два пролета довольно крутой лестницы. Прочие удобства были во дворе.

Весь наш быт Бабушка взяла полностью на себя, предоставив возможность родителям маленького чуда полностью отдаться работе. Эта хрупкая, сероглазая женщина – великая труженица – была личностью, интеллигентной в самом глубоком смысле этого слова, наделённой тонким чувством красоты. В сером и убогом коммунальном пространстве наша квартирка превратилась в какой-то чудесный оазис – всегда безупречно прибранный, украшенный немыслимым количеством цветов, благодарно отзывавшихся на волшебные прикосновения бабушкиных рук щедрым круглогодичным цветением. С появлением Бабушки в наполненном Любовью доме поселилась Красота. Так появился на Земле мой Маленький Рай.

В нём красиво было всё: и белоснежный, воздушный тюль на окнах, и кружевные «накидушки» на стопке подушек, одетых в белоснежные накрахмаленные наволочки, и расшитые вручную шёлковой гладью подушечки-«думки» на диване, и дивные скатерти на круглом столе, которые Бабушка часто меняла, чтоб глазам не надоело. Всё это великолепие венчал апельсинового цвета купол абажура с шелковистой бахромой по краю, благодаря которому даже в самые сумрачные дни и тёмные зимние вечера наш Рай наполнялся самым настоящим солнечным светом. Семья пила заваренный Бабушкой в волшебном расписном чайнике сказочный чай. Но не из гранёных стаканов, как в то время было принято, а из каких-то необыкновенных чашек с изящными фигурными ручками, помешивая сахар такими же необыкновенными резными ложками.

Так я узнала, что обычный кипяток можно легко превратить в чудодейственный волшебный напиток, способный собрать за столом всех, кого я люблю, чтобы смеяться и болтать о милых пустяках, позвякивая серебристой ложечкой по чашечке, от которой невозможно было оторвать глаз. Это было маленькое чудо – одно из того множества чудес, которые мне только предстояло постичь, и из которых волшебники умеют создавать Счастье.

По деревенской привычке Бабушка просыпалась с рассветом и любила приговаривать: «Кто рано встает, тому сам Бог даёт». Когда первые заспанные хозяйки, зевая и почесываясь, появлялись на общей кухне, там уже пахло свежеиспеченными пирожками, а на нашем кухонном столе стояли разгоряченные, начищенные до блеска кастрюльки с завтраком и обедом, который, если вдруг неблагоприятно складывались обстоятельства, Бабушка могла приготовить из ничего. Для Волшебницы – дело обычное.

Возле нашего умывальника красовались полотенца, достойные прикосновения ручек прекрасной феи. Из соображений экономии полотенца для рук Бабушка шила на ручной швейной машинке, купив в ларьке на рынке уценённую льняную белую ткань по 50 копеек за метр. Отбеливала её в «Персоли», а затем ночью, уложив меня спать, садилась ворожить, вручную приплетая к краям полотенец умопомрачительной красоты кружева, удивительно похожие на морозные узоры на оконном стекле. Подглядывая в щелку из-под одеяла, я становилась ошеломлённым свидетелем того, как на моих глазах белые куски дешёвой ткани превращались в произведения искусства. Эта деревенская полуграмотная женщина неукоснительно следовала правилу: у каждого члена семьи должно быть своё личное полотенце. Её, неутомимую, не смущало обстоятельство, что за водой для стирки этих полотенец и всего остального белья придется многократно проделать с ведрами путь на первый этаж и обратно. А затем с таким же количеством ведер грязной воды прогуляться на улицу во двор, где находился слив. Стиральных машин тогда ещё ни у кого не было, и Бабушка всё бельё стирала вручную. А потом, ночью, когда все уже спали, втихаря плакала, смазывая каким-то лечебным снадобьем растрескавшиеся до крови руки.

Выстиранное Бабушкой и вывешенное на общих верёвках во дворе бельё можно было узнать из окна второго этажа по ослепительной, с голубоватым отливом, белизне. Волшебница внушала мне, что именно это и называется настоящим, чистым белым цветом, в котором должно отражаться чистое голубое небо. Как-то, играя на кухне, я услышала, как одна из соседок, присматривавшая через окно за своим вывешенным сушиться бельём, обратилась к Бабушке с вопросом-просьбой:

– Степановна, милая, поделись секретом: ну как это у тебя получается такое белоснежное бельё? Стираем вроде одинаково, а у тебя прямо всё светится.

И Бабушка охотно, во всех подробностях открывала свои нехитрые секреты. Спустя какое-то время соседка с некоторой обидой замечала, что, мол, всё исполнила в точности, а результат не тот. Наверно Степановна что-то скрыла. Но Степановна ничего не скрывала. Просто даже она, Волшебница, была бессильна вложить в сознание другого человека непреложную для неё истину: дело, которое ты делаешь в данную минуту, и есть твоё самое главное дело, поэтому оно должно быть исполнено с душой, удовольствием и предвкушением наслаждения от совершенства результата. А без этого волшебного компонента рецепт не действовал.

Результатами всех этих чудес, создаваемых на моих глазах, были уют, красота и безмятежность, возникавшие, словно из воздуха, и вытеснявшие за границы моей Реальности, моего Маленького Рая унылую серость и неустроенность барачной жизни.

Как и полагается в Раю, у нас с Бабушкой был собственный сказочный луг с такими огромными лиловыми колокольчиками, что среди них можно было затеряться. И этот чудесный луг приветливо встречал Волшебницу с маленькой внучкой всякий раз, когда мы его навещали. Весь этот стрекочущий и жужжащий мир со своей загадочной жизнью под бережным прикосновением доброй Волшебницы доверчиво приоткрывал мне свою хрупкость и уязвимость.

– Баба, смотри какая красивая! Кто она? Как её зовут? – ошеломленно восклицало маленькое пытливое создание. – Можно, я возьму её домой? Я тихонько, прямо вместе с листочком положу её в коробочку. Это будет её дом. А то вдруг дождь пойдет, и она промокнет? – последняя фраза говорилась для придания убедительности намерению взять с собой дивную букашку.

– Нет, матушка моя, божью коровку нельзя взять с собой: дома-то, поди, её ждут маленькие детишки, а что с ней в коробке-то сделается? Сама подумай. Верная погибель. Что с детьми-то тогда будет, коли они маму не дождутся? Сиротами они станут. А каково оно, сиротой-то быть… – с едва уловимым, душевным владимирским «оканьем», проникновенно, касаясь самых трепетных струн детской души, звучали слова Бабушки. Так, что плакать хотелось только от одной мысли о том, сколько горя могло принести моё «хочу» этому крохотному, хрупкому, но такому живому мирку. Если бы меня вот так кто-то от Бабушки забрал, каково бы мне тогда было? И, правда, нельзя, нельзя!

– Ой, кака-а-а-а-я… – и маленькая ручка осторожно тянется к маленькому солнышку-ромашке, на распахнутой ладошке которой, кокетливо сложив свои расписные крылышки, беззаботно нежится бабочка – само совершенство.

– Осторожно, моя хорошая! Гляди не сбеди бабочку-то! Как пальцами возьмёшь за крылышки – так она уж больше и не взлетит, ты погубишь её.

И маленькая ручка мгновенно прячется за спину – подальше от соблазна.

– Баба, баба, гляди-ка: муравей целое бревно тащит! А куда они так торопятся? Что там у них внутри? Квартиры, да?

– Да уж таких тружеников поискать! Норовят из останных сил работать, уж душа из них вон – а всё трудятся. Уж не знаю, спят ли когда? Зато глянь, какой дворец построили! Вот бы все люди так… Давай-ка, матушка, тихонько обойдём, чтобы ничего им не нарушить. Божьи ведь создания.

И, замерев в восхищении, я училась бережно и почтительно прикасаться к непостижимому совершенству окружающей меня живой красоты, которая в ответ охотно и доверчиво согласилась стать частью моей Реальности, расширив границы моего Рая.

Как-то раз Мама решила сделать сюрприз, и в нашей квартире появилась клетка с парой необыкновенно красивых щеглов. Дело было летом, и клетка была вывешена за окно, чтобы щеглы были на свежем воздухе. Меня раздирали смешанные чувства: мне, конечно, очень хотелось иметь клетку с птицами, кормить их, разглядывать их оперенье и слушать щебетанье. Но моё удовольствие стоило несчастным птахам свободы, я чувствовала, как им хочется на волю, и мою душу переполняло чувство сострадания к этим прекрасным пленникам.

Мы вместе с Бабушкой кормили птиц и чистили клетку. И однажды утром вдруг обнаружили, что клетка пуста. Щеглы клювами перетерли цветной проводок, которым была закручена дверца, и улетели, вырвавшись на свободу.

– Сердешные вы мои, – запричитала Бабушка, всплеснув руками при виде пустой клетки и перетёртого в труху обрывка проводка, – как же вам на волю-то хотелось!

Моя детская душа ликовала от этой новости, и, украдкой взглянув на Бабушку, я увидела, что она пытается скрыть улыбку. Волшебница в полной мере разделяла мои чувства: не говоря ничего друг другу, каждая из нас в душе переживала неволю этих райских птиц, тайно вынашивая замысел их освобождения. И, когда свободолюбивые птахи сами добыли себе свободу, это стало минутой торжества справедливости для нас обеих.

II

В громоздком шкафу, в отделении для детских вещей, было невозможно просунуть руку: так плотно в нём висели пальтишки, платьица, сарафанчики, юбочки, кофточки, от которых невозможно было оторвать взгляда. Их наворожила помощница Волшебницы – моя Мама. Другого объяснения их появлению в этом огромном, как дом, старинном шифоньере, кроме как посредством волшебства, быть не могло. Купить что-то подобное в магазинах в то время было совершенно невозможно.

Суть волшебства заключалась в том, что в свои выходные дни Мама ездила на электричке куда-то на окраину Москвы, в магазин мерного лоскута, где за копейки покупала куски вполне приличных тканей. Из этих обрезков, а также из своих перелицованных пальто и распоротых старых меховых шапок на швейной машинке «Подольск» Мама создавала настоящие маленькие шедевры, достойные изысканного вкуса французского кутюрье.

Сидя под откидным столиком швейной машинки, который становился моим маленьким домиком, я, как завороженная, наблюдала, как из разрозненных лоскутов материи, под ровный стук машинки рождалось нечто невообразимо красивое: то в бело-красную мармеладную полоску, то зефирно-розовое, то вишнёвое, как варенье в буфете. И самым долгожданным мгновением было приглашение вылезти из своего убежища.

– Ну, принцесса, давай-ка вылезай и становись на стул. Примеряться будем! – что могло быть замечательнее этих долгожданных слов?

Вслед за подколотым в нужных местах булавками мармеладным платьем в бело-красную полоску, шурша и пенясь, маленькую барышню обволакивало невесомое нежно-розовое шёлковое великолепие в оборках, в котором хотелось прямо сейчас, спрыгнув со стула, выбежать на улицу и проскакать на одной ножке до самых ворот и синей будки с часовым.

– Да стой же ты спокойно, уколю ведь, – строго одергивала Мама дрожащую от нетерпения маленькую модницу, придирчивым взглядом оценивая свою работу и что-то отчеркивая тоненьким кусочком мыла то в одном месте, то в другом.

– Мама, давай скорее померяем «вишнёвое варенье», – сгорало от нетерпения стоящее на стуле розово-зефирное создание, не в силах оторвать взгляда от брючек и жакетика сочного вишнёвого цвета, собранных белой наметкой.

В послевоенных условиях безденежья и дефицита Мама самоучкой, по книжкам, освоила мастерство конструирования и шитья одежды. Это ремесло в прямом смысле слова помогало молодой офицерской семье выжить. Офицерам для пошива военного обмундирования выдавали ткань. И молоденькая жена одного из этих офицеров – моя будущая Мама, освоив все требования и стандарты пошива военных мундиров, на свой страх и риск решилась однажды принять сложный заказ – сшить форменные брюки-галифе. Ткань была дорогой, покрой сложный, требования к отделке – строго по стандарту. Испортить было просто невозможно. Но кто сказал, что стать волшебником легко? Исколотые в кровь пальцы, многократно распоротые и заново проложенные швы вдоль тонкого рубчика канта, резь в глазах от напряжения и плохого освещения…

И вот молодцеватый майор, явившийся за заказом в сопровождении придирчивой жены, примеряет обнову. Галифе, идеально отутюженные, сидят, как влитые. Придраться ни к чему невозможно. Супруга крутит мужа и так и эдак: красотища, ничего не скажешь. Хоть сейчас – в генералы! Надменное выражение лица майорши сменяется вначале благосклонной улыбкой, переходящей затем в заискивающую просьбу:

– А можно мне отрезик пан-бархата на платьице занести? Я такой фасончик присмотрела…

Проводив довольную пару, 18-летняя волшебница бросает взгляд на свой первый портновский гонорар, и, присев на край узкой солдатской кровати, плачет от радости, вытирая слёзы исколотыми иголкой пальцами:

– Получилось!

И, будучи скромной работницей с небольшой зарплатой, и позднее, уже высоко поднявшись по служебной лестнице, в свободное время Мама продолжала творить свои маленькие чудеса. Как настоящей волшебнице ей подвластно было всё: военные кители и шинели, мужские брюки, женские платья любых фасонов и на все случаи жизни, детская одежда и карнавальные костюмы к новогодней ёлке, поражавшие удивительной выдумкой и фантазией. Просто у неё, как и у всех добрых волшебников, была потребность в творении Красоты. Вот и весь секрет.

Мама работала много, и мы редко куда-либо выбирались вместе. Но, когда это случалось, происходило чудо: наш унылый двор с серым домом и таким же серым забором с колючей проволокой словно расцветал при выходе из дверей красавицы в необыкновенном, со вкусом сшитом и безупречно отутюженном платье, с тщательно уложенными на затылке в пучок-ракушку волнистыми русыми волосами. А рядом с собой красавица вела за руку маленькую барышню в восхитительном летящем платьице, соломенной шляпке с вишенками и с крошечной сумочкой в руке.

Сидящие вокруг стола дворовые игроки, одни – в вытянутых на коленках синих тренировочных штанах и майках, другие – в застиранных домашних халатах, шлёпанцах и папильотках в волосах, прекращали греметь бочонками лото и, застыв, провожали эту пару восхищёнными взглядами. Появление во дворе нарядной и дивно причёсанной красавицы-соседки с такой же нарядной дочкой было откровенным вызовом скудному барачно-коммунальному быту с его невзыскательным однообразием и скрытой неприязнью к тем, кто на это однообразие вздумал посягнуть.

– И где только такие деньжищи на одёжу берут?

Так и говорили: «одёжу».

Но любопытство обитателей коммунального мирка не знало преград. Да и Мама не делала тайны из происхождения столь неприличного для барачной жизни «эксклюзива». И вскоре в длинных коридорах нашего дома всё чаще стали появляться радостно-возбуждённые соседские женщины, тащившие на пару с мужьями только что купленные швейные машинки. Волшебство – дело заразительное. И даже самая завистливая и зловредная из соседок однажды тихонько постучала в дверь нашей квартиры и, борясь со смущением, пролепетала:

– Ты это… вот что… может, дашь мне на пару вечерков выкройку твоего крепдешинового платья, ну того, жёлтого с чёрным кантом?

Так, волшебница в облике Мамы преподала мне ещё один урок волшебства, открыв один магический секрет: Золушка, желающая потанцевать на королевском балу, не должна ждать появления феи. Феей она может стать сама. И заодно сама может устроить для себя и королевский бал. Даже в бараке за серым забором с колючей проволокой.

III

Для Мамы курс обучения волшебству был нелёгким. В деревне во Владимирской области, где она родилась, школы не было. Школа была в соседнем селе, до которого надо было пройти пешком пять километров. А потом – пять километров обратно. И того десять. Мама пошла в школу, когда уже шла война. Сначала в эту школу ходила целая гурьба детей: вместе не страшно, да и путь со смехом да шутками не таким далеким кажется. Пошли осенние дожди, и половина ребят в школу ходить перестала: далеко, мокро и холодно. А когда выпал снег, утром только из одного дома стала выходить девятилетняя девочка, закутанная с головы до ног в клетчатую шаль. Зимы в те времена были снежные: снега наметало по пояс взрослому человеку. Чтобы не сбиться с пути, дорогу между сёлами жители помечали еловыми ветками, втыкая их в снег по обе стороны дороги. Поспеть к началу уроков можно было, лишь выйдя из дома в пять утра, когда было совсем темно. За окнами кружила вьюга, а в трубе завывал холодный ветер. И так не хотелось слезать с тёплой печки!

– Дочка, может, сегодня не пойдёшь? Никто ведь не идёт, – в который раз безнадёжно произносила мамина бабушка, заведомо зная, какой последует ответ. Обращалась к внучке, она называла её «дочка». И, закутав ребёнка с ног до головы в большую клетчатую шаль, всхлипывая, крестила удалявшуюся от дома детскую фигурку.

Как-то раз по дороге в школу девочку застала в пути пурга. Еловые ветки, вырванные ветром, унесло в поле, и ребёнок, потеряв ориентиры, сделал несколько шагов в сторону. И тотчас провалился по грудь в рыхлый снег. Беспомощно кувыркаясь в сугробе и пытаясь нащупать твердую дорогу под слоем снега, девочка потеряла валенки и, скорее всего, замерзла бы насмерть в безлюдном месте. К счастью, мимо ехал на санях мужик из соседнего села. Он-то и спас малышку. Он спас жизнь моей будущей Мамы. А, значит, и мою. Спасибо тебе, добрый незнакомый человек!

Однажды жители деревни стали свидетелями воздушного боя. Немецкий самолёт залетел в наш тыл и был сбит, рухнув прямо в лес, поблизости от того места, где проходила дорога до школы. Деревенский быт быстро обрастает преданиями. Стали поговаривать, что место это проклятое и что даже старожилы, дойдя до этого участка леса, начинают плутать, часами кружа по одному и тому же месту. Ночью, когда до рассвета ещё далеко, жители, проезжавшие зимой на санях или летом на телегах, крестились, слыша, как со стороны упавшего в лес самолёта раздаётся страшный завывающий звук, словно кто-то громко стонет. Поговаривали, что это завывает грешная душа немецкого лётчика, не нашедшая упокоения. Кто-то говорил, что это – волки, а может, просто гудел ветер, пролетая сквозь разбитый корпус самолёта. Но было очень страшно.

Что должна была чувствовать маленькая девочка, укутанная в клетчатую шаль, которая одна в предрассветные часы шла через заснеженное поле мимо этого страшного места, прижимая к груди узелок с тетрадками? Какие силы двигали ею в девять лет от роду, когда она преодолевала каждый день путь до школы в общей сложности равный десяти километрам, что не каждому взрослому по плечу? Это почти неправдоподобно. Но ведь это повествование – о волшебниках, а они, при равных шансах, получаются далеко не из всех.

В начале войны моя будущая Бабушка работала в той школе истопником. Когда в деревне стало совсем худо с пропитанием, она уехала в областной город к сестре, чтобы там устроиться на работу и получить продовольственные карточки. Это позволяло привозить в деревню хоть какую-нибудь еду. Моя Мама осталась в деревне на попечении своей старенькой бабушки Наталии, в честь которой потом Мама назовёт своего первенца. И заменила свою уехавшую на заработки мать на посту истопника школы. В девять лет.

Теперь, чтобы успеть протопить печи и прогреть школу к началу уроков, из дома надо было выходить в 4 часа утра. И ни разу этот не по-детски ответственный и обязательный маленький человек не позволил себе проспать и опоздать на работу. Ведь тогда всем ученикам и учительнице пришлось бы до конца занятий сидеть в промерзшем помещении.

В пустой школе рано утром было тихо, темно и страшно. Жутко скрипели половицы, казалось, что кто-то невидимый вздыхает и кашляет. В классных комнатах на стенах были развешаны портреты писателей и учёных, и казалось, что ночью они оживают, покидают пространство своих рам и начинают общаться друг с другом. Поэтому открывать двери в пустые классы было особенно боязно.

Как-то раз Мама, натаскав дров с улицы, присела перед печью, чтобы разжечь огонь. Открыв чугунную дверцу, она застыла от ужаса: из глубины огромной печи на неё, не мигая, смотрели два огромных горящих глаза.

– Мамочки мои, чёрт! – захлопнув чугунную печную дверцу, девочка с криком кинулась наутёк, сама не зная куда. В тот же миг дверца печки со стуком распахнулась, и из топки с громким мяуканьем выскочил не менее испуганный кот. В промерзшей за ночь школе пушистый бедолага нашёл единственное тепленькое местечко – внутри печки.

Шла война. К зиме в деревню пришёл настоящий голод. Мама с другими деревенскими детьми ходила на поле выкапывать оставшуюся в земле мёрзлую картошку. Картошка после осенних дождей и грянувших морозов превратилась в грязные, расползающиеся в руках мякушки. Но их можно было есть, только сначала надо было протереть через сито, чтобы отделить многочисленных мелких червяков, кишащих внутри разбрякших картофелин. Из полученной серо-бурой массы бабушка Наталия пекла лепёшки, которые казались голодному ребёнку самой вкусной едой на свете.

Поле, на котором собиралась гнилая картошка, было колхозным. Однажды, когда дома совсем не осталось еды, девочка решила пойти на это поле в надежде найти на нём хоть что-нибудь, хотя земля под снегом была уже не по одному разу перекопана детскими руками в поисках завалявшейся картофелины. Она так старательно разгребала снег пополам с землей, что не заметила приблизившегося верхом на коне колхозного сторожа. Призыва в действующую армию он избежал из-за хромоты. Рьяный страж колхозной собственности, сидя верхом на коне, с размаху ударил хлыстом по скукожившейся в грязном снегу детской фигурке. Девочка от неожиданности и боли упала ничком в грязное месиво. Всадник принялся наносить удары, всё больше и больше входя в раж, не разбирая, куда они попадают. Хлыст, направленный сильной мужской рукой, со свистом рассекал воздух и впивался в окоченевшие от холода детские кисти рук, в лицо, плечи, худенькую шейку, видневшуюся из-под воротника телогрейки. Девочка, упав лицом в грязь и прикрыв голову ладошками, думала только об одном: только бы не по глазам!

Неизвестно, как долго продолжалась бы эта расправа, если бы невдалеке не показалась шедшая мимо односельчанка. Бросив наземь свою ношу, она кинулась через всё поле к месту экзекуции и кошкой вцепилась в руку с занесённым над девочкой хлыстом:

– Что же ты делаешь, ирод! Это же – ребёнок! – исступлённо закричала женщина.

Я не знаю, о чём ещё кричала эта женщина, повиснув на руке садиста, но она заставила его уехать с места разыгравшейся драмы. Девочка – вся в грязи, избитая, со вздувшимися кровавыми следами ударов на лице и руках, рыдая в голос, вернулась домой. Она рыдала не столько от боли, сколько от отчаяния, что пришла домой с пустыми руками. А это значит, что её старенькая бабушка Наталия, отдававшая внучке последний кусок, снова ляжет спать голодной.

Человека, учинившего самосуд над моей Мамой, давным-давно уже нет в живых. Но я верю в то, что в назначенный час он, жалкий и трясущийся от животного страха, стоял перед Высшим Судом и держал ответ за все свои деяния на Земле. И в их ряду жестокая расправа над голодным ребёнком в глазах Самого Справедливого и Милосердного Судьи стала мерзейшим из грехов и решающим аргументом для отправки чёрной души этого человека прямиком в преисподнюю.

Нам неведомо знать, какие силы природы управляют человеческими судьбами. Это – тайна тайн. Но Некто, кто взирает на нас оттуда, из Вечности, не мог не содрогнуться, видя посреди заснеженного безлюдного простора крошечную фигурку испуганного ребёнка, который голодный, борясь с охватывающим его ужасом, проваливаясь по грудь в снег, шёл учиться.

Может, именно в тот момент и был спасён в смертельном бою красивый молодой сержант по имени Николай с комсомольским билетом в кармашке гимнастерки, а под ним – пришитой материнской рукой иконкой Николая Чудотворца. Спасён для того, чтобы быть награждённым за отвагу и чистоту помыслов Большой Любовью к маленькой волшебнице с редким для сельской местности именем Юлия, которая уже в девять лет научилась делать большие чудеса. Спасён для того, чтобы Преданностью и Опорой войти в жизнь этой удивительной девочки за свершаемый ею каждый день детский подвиг.

Как в детстве, так и во взрослой жизни для Мамы не существовало преград: ведь волшебники должны уметь проходить даже сквозь стены.

И Мама овладела этим навыком в совершенстве, считая, что преграды есть только в человеческой голове. Она добивалась любой поставленной цели, легко и непринуждённо умея расположить к себе самого неприступного и необщительного человека. Деревенская девочка, некогда жестоко избитая негодяем на заснеженном поле за пару гнилых картофелин, пришла в этот мир сильной личностью, воплощённой в женском облике пленительной красоты и невероятного обаяния для того, чтобы изменить доставшийся ей кусочек мира. Внеся в него свои неповторимые штрихи и краски, она сотворила новую маленькую и такую прекрасную Вселенную, какой никогда не было в этом мире до неё и никогда не будет потом.

IV

Мамой – большой любительницей книг – была собрана замечательная домашняя библиотека, ставшая отправной точкой в моём путешествии в мир литературы.

Ещё до моего рождения моя будущая Мама, прибыв с Отцом на место его службы в дальний гарнизон, получила поручение от командира воинской части: организовать библиотеку для военнослужащих. Выросшая в деревне с её немудрёным укладом, Мама очень любила носить шляпки, надевая их как в кино: чуть-чуть набекрень, чтобы взгляд из-под полей был загадочный-загадочный. Время было непростое, люди только-только начали приходить в себя от лишений и потерь. Очень хотелось красоты, чтобы весь этот ужас поскорее забыть. Просматривая фотографии тех лет, я не перестаю восхищаться запечатлёнными на них девичьими и женскими ликами. На какое фото ни взгляни – все красавицы: с глубокими, одухотворёнными, полными достоинства взглядами, в шляпках, жакетиках, с сумочками. Красавицы, пережившие самую страшную в истории человечества войну, тяжёлым, беспощадным жерновом перемоловшую человеческие судьбы. Красавицы, нежные и, казалось, хрупкие души которых оказались сильнее свалившихся на них нечеловеческих испытаний. И какое кому дело, что красавицы сегодня позавтракали только несладким чаем с пустым куском хлеба и до обеда надо как-то дотерпеть? Кому какое дело, что жакетик шился собственными руками по ночам, после тяжёлого рабочего дня, из старого перелицованного пальто? Зато букетик фиалок на лацкане этого жакетика – самый что ни на есть настоящий. А главное – мир, жизнь и право быть просто красивой, просто любить. Как в кино.

Тогда ещё не знали такого слова «имидж», но шляпка – почти «заграничный» штрих, завершал образ не по годам серьёзной, излучавшей уверенность и достоинство жены молодого офицера.

– Учительница, наверно, – шушукались офицерские жены-старожилки, провожая взглядом вновь прибывшую в ботиках на каблучках и ладном пальтишке «в талию» с чемоданом в одной руке и перевязанной шпагатом стопкой книг – в другой.

Да и командир гарнизона, познакомившись с семьёй нового офицера и определив молодожёнам место жительства, обращаясь к Маме, сказал:

– Человек вы, как я вижу, образованный, интеллигентный, вам – и карты в руки. Культурной жизни тут у нас – никакой, помещение есть хорошее, да заняться некому. Вот вам первое поручение: организовать работу гарнизонной библиотеки. Как, готовы взяться? Чем можем – поможем.

– Конечно, готова. Я справлюсь, – последовал уверенный ответ, не потребовавший от молоденькой офицерской жены никаких раздумий. Это были слова, ставшие негласным девизом всей жизни Мамы.

Библиотека, организованная в удивительно короткий срок, стала настоящим культурным центром гарнизона на станции «Волга», в котором 18-летняя заведующая – самая юная из офицерских жен – собрала богатейший книжный фонд и организовала чтение тематических лекций столь интересных, что скоро маленький зальчик перестал вмещать всех желающих. Когда отца перевели на другое место службы, отъезд заведующей библиотекой жители гарнизона восприняли как возврат к прежней унылой и однообразной жизни.

– Ну вот, с твоим отъездом словно свет погас, – хлюпая носом, произнесла соседка, с которой Мама успела подружиться.

Точно так же увлечённо, как когда-то в гарнизоне, Мама позднее собирала и домашнюю библиотеку, в которую вошли лучшие детские книги и произведения русской, советской и зарубежной классики. И эти драгоценные семена сеяла вчерашняя деревенская девочка, ежедневно преодолевавшая непостижимое для ребёнка расстояние, чтобы получить образование!

Мама, как любая уважающая себя волшебница, приказала себе встать, когда в семьдесят шесть лет получила тяжелейшую травму – осколочный перелом бедра. Травму, для многих в жизни последнюю. Дежурный врач приёмного покоя, взглянув на снимок, «утешил»:

– М-да, тут без вариантов. Сделаем гипсовый «сапожок», недельку подержим, ну а там – сами понимаете… Возраст. Да и не операбельная она с двумя инфарктами…

Мы все были в отчаянии, имея в своей памяти многочисленные примеры таких же травм, закончившихся для пожилых людей прикованностью к постели и следовавшей за нею гибелью человека.

Но волшебникам не положено демонстрировать свою немощь, иначе люди перестанут верить в чудеса. И, едва придя в себя от боли, на пятые сутки после травмы Мама прямо в больничной палате начала лёжа делать упражнения. Она сказала себе:

– Если я хочу встать на ноги, я должна иметь крепкие руки.

И велела мне купить для неё гантели.

Лечащий врач, утром зайдя на обход в палату, остолбенел, увидев свою седую пациентку, ещё вчера кричавшую от боли при малейшем движении, а сегодня лёжа выполняющую упражнения с ярко-красными гантелями в слабых руках.

Спустя непродолжительное время Мама встала, опираясь на «ходунки», а ещё через пару дней начала фанатично выполнять упражнения для ног, донимая инструктора по лечебной физкультуре требованиями повысить нагрузку. Потом она начала учиться ходить по палате, перевыполняя установленные доктором нормы и репетируя вновь и вновь неудавшиеся повороты направо и налево.

Как-то лечащий врач, увлечённо объясняя мне схему дальнейших восстановительных процедур, вдруг сделал паузу и задумчиво произнёс:

– А знаете, у вас очень красивая мама. У неё лицо сильного и волевого человека. На такое лицо хочется смотреть, не отрываясь.

Эти слова произнёс доктор, по возрасту годившийся Маме в сыновья и повидавший уже в своей практике немало пациентов.

Через пять недель после полученной травмы Мама покинула больницу, хоть и опираясь на «ходунки», но ступая своими собственными ногами. Через некоторое время она уже привычно позвякивала столовыми приборами на кухне, самостоятельно приводила себя в порядок и стирала бельё. Ну что тут скажешь? Волшебница! Но я-то знаю, что категорически отказавшись от присвоения звания «Лежачий больной», Мама совершила этот подвиг ради тех, кого любит. В том числе – ради меня.

Приняв от Бабушки эстафету Волшебницы, она продолжала учить и меня, и всех, кто был рядом, быть творцом своей Реальности, в которой при одном и том же исходном событии возможны различные варианты развития сценария. И его автором являешься ты сам.

V

Все жители нашего большого коммунального дома, включая и мою семью, ездили мыться в баню на другой конец города. Детей до определённого возраста мыли дома в корыте. А потом, когда подрастали – как все, в баню.

В один прекрасный день, когда семья собралась обедать, наша тихая Бабушка, дождавшись, когда тарелки домочадцев опустеют, неожиданно для всех перевела обед в семейный совет, взяв председательствующее слово:

– Вот что, друзья, я вам скажу: хоть я и человек неграмотный, считайте меня кем хотите, но журнал «Здоровье» читаю от корки до корки и кое в чём смыслю. Девчонка наша выросла, уж в корыте её мыть – никуда не годится. А возить её в эту городскую антисанитарию наотрез отказываюсь, потому как преступление это – ребёнка в общей бане кубасить. Какой только заразы там нет! Хоть как остерегайся, а не убережёшься. Чай, сейчас не война и не революция. Уж на что у нас в деревне беднота была: читать не все умели, чай морковный пили, сахар только по престольным праздникам пробовали, а мылись в своей собственной бане, в чистоте. Бывало, полы и лавки добела скребком выскабливали, да крутым кипятком из чугунка окатывали, а уж потом баню топили. Одним берёзовым духом дышали. А теперь что у нас? Давайте что-то думать.

Старшие призадумались. А ведь и то верно: как это раньше разговор об этом не зашёл? Было решено, объединив усилия, сотворить что-нибудь этакое. Отец – человек военный, немногословный и основательный. Задача была поставлена, значит должна быть выполнена. Хоть из воздуха. Да и как любой уважающий себя чародей, Отец научился в жизни делать абсолютно всё. Вооружившись топором, рубанком, молотком и ящиком гвоздей под ошарашенными взглядами соседей Отец начал возводить во дворе, неподалеку от сараев, где жильцы хранили всякую хозяйскую всячину, невероятное для того времени сооружение – утеплённую душевую кабину. На крышу этой кабины он водрузил большой бак, воду для которого грели дома кипятильником и ведрами поднимали наверх по высокой деревянной лестнице. К баку была привинчена самая настоящая никелированная душевая лейка с краником. В кабинке было чисто, просторно и сказочно хорошо пахло свежим деревом. Пол был сбит из тонких реечек в решётку, стены обшиты новенькой клеёнкой в сиреневый цветочек, обрела своё место и полочка с подвесной мыльницей. В «предбаннике» Отец навесил крючки для вещей, смастерил деревянную скамейку и повесил ранее пылившееся в чулане старинное зеркало в художественной деревянной раме, которую обновил темно-вишнёвым лаком.

Кабинка была снабжена самой настоящей дренажной системой, которую Отец смастерил, подсмотрев идею в каком-то журнале. В этой кабинке можно было мыться круглый год, настолько она была тёплой. Дорога в городскую баню была забыта, так как теперь у нас были все основания считать, что теперь мы тоже живём «со всеми удобствами».

Эта «стройка века», единогласно одобренная соседской госприёмкой, стала сенсацией. Последовал взрыв строительного энтузиазма, и вскоре во дворе под дружный стук молотков одна за другой появились душевые кабинки соседей. И правда: волшебство – дело заразительное.

Так я усвоила ещё один важный нюанс творения своей Реальности: качество жизни при одних и тех же исходных условиях может быть разным.

Волшебники – существа особенные. Хоть они и всё могут, но, зачастую, себе не принадлежат. Отец был человеком военным, фронтовиком, а потому тоже себе не принадлежал. В составе Первого Белорусского фронта Отец дошёл до Берлина, участвовал в штурме Рейхстага и был удостоен высоких правительственных наград.

Вглядываясь в фотопортреты молодых родителей, я не перестаю восхищаться игрой природы. Отец родился в простой крестьянской многодетной семье в Рязанской области, «породистых» аристократов в роду у него и в помине не было. Уму непостижимо, какие силы матушки-природы привёл в движение Творец, создав такое красивое, правильное, скульптурной лепки лицо, улыбка на котором озарялась белоснежным, ровным рядом безупречных зубов, которые Отец сохранил до самого почтенного возраста. Резец скульптора, творивший это лицо, не дрогнул ни разу.

Когда мне исполнилось 3 года, Отец отбыл на новое место службы под Воркуту, тяжело приняв такое решение. В начале 60-х начались массовые сокращения в вооружённых силах, прошлые заслуги в расчёт не принимались, и Отец был поставлен перед выбором: либо увольняться на «гражданку», либо ехать служить далеко и надолго. Дома, в подмосковном городке, у него была молодая красавица-жена и трёхлетняя дочка. Что могло твориться в душе молодого человека, уцелевшего в пекле войны и теперь обретшего, наконец, пусть не благоустроенный, но уютный дом, любимую жену и ребёнка, появление которого он считал самым большим счастьем на свете? Хотелось только одного: быть с ними сейчас и всегда!

Он это заслужил, когда рубил сапёрной лопатой насквозь промёрзлую землю, срывая до крови кожу рук и не чувствуя отмороженных ног; когда голодный, замертво падал от усталости, едва привалившись к стволу дерева; когда много раз подряд с бойцами пулеметного взвода пытался взять высотку, потому, что это надо было сделать любой ценой.

Он заслужил это, когда осколок снаряда прошил ему спину, а взрывная волна обрушилась на голову тяжёлой контузией.

Он завоевал право быть рядом с любимыми людьми, когда, оглохнув от взрывов, стрельбы и собственного крика пробился со своими товарищами в самое логово врага и штурмом взял его. Он победил. И он выжил. Может, потому, что судьба такая. А может, благодаря вшитой матушкой под кармашек гимнастерки иконке, которая сохранила молодого воина, потому, что свыше ему было предписано привести в этот мир нового человека. После того, как выживет и победит. Кажется, наскитался уже, повозил за собой молодую жену по гарнизонам, пожил в бараках и сараях. Сейчас – тоже барак, но теперь у него малышка-дочка. Как он может повезти её в неизвестность и в неустроенность?

Отец сутки не спал, ломая голову: как поступить? Решил, что не вправе разрушить налаженную жизнь семьи, а потому поехал в управление кадров, чтобы оставить там рапорт об увольнении из вооружённых сил. А потом поехал домой, чтобы сообщить жене новость. Поднявшись по лестнице на второй этаж и открыв дверь в общий коридор, он остановился и замер на месте: в конце коридора, у окна, разложив все свои детские пожитки, около ящика с игрушками беззаботно копошилась с куклами его девочка. Отец стоял, и целый ураган мыслей пронёсся в его голове:

– Я написал рапорт об увольнении. И что теперь? С чем я остался? В активе – полная грудь медалей и орденов, а также – военная профессия, которая здесь стала не нужна. Другую получить не успел. Что же я смогу дать своему ребёнку, не имея никакой гражданской специальности? Смогу ли я завтра купить ей красивые игрушки и яркие книжки, сводить в зоопарк и на новогоднюю ёлку? Как и на что будет жить моя семья?

Эти и десятки других вопросов, казалось, готовы были взорвать голову. Отец почувствовал, как из-под фуражки пот крупными каплями катился по лбу, заливая глаза. И вдруг он, развернувшись на месте, кинулся с лестницы вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Он добежал бегом до железнодорожной станции, одним махом запрыгнул на платформу и влетел в электричку, когда двери уже захлопывались. Стоя в тамбуре, он слышал, как сердце, выпрыгивая из груди, выстукивало:

– Почему-так-медленно-ползет-эта-чертова-электричка?

Отец не помнил, как добрался до улицы Огарева в центре Москвы, где располагалось управление кадров. Перед дверью кабинета он остановился, перевёл дух и вошёл. Вошёл для того, чтобы через две недели уехать служить к Северному полярному кругу. Потому что он был Волшебником, который поклялся себе, что его любимые люди никогда не будут ни в чём нуждаться. Это волшебство требовало жертвы, и он её с готовностью принёс. Потому что жертвенность есть составляющая любви – самого главного компонента любого волшебства.

И настоящие волшебники владеют этим в совершенстве. Прибыв на место и оценив обстановку, отец отбил домой короткую телеграмму: «Прибыл. Разместился. Ребёнку здесь не выжить».

Отец, любивший свою семью больше всего на свете, не мог даже в мыслях допустить, чтобы в нечеловеческих условиях оказались его любимая женщина и маленькая дочурка, которую он, кажется, совсем недавно, завернув в пуховое одеяло, мог всю ночь укачивать на руках, выйдя на улицу в шинели, надетой прямо на майку. Ходить, прижав к груди самый драгоценный на свете свёрток, описывая круги вокруг дома в сапогах на босую ногу и засыпая на ходу после суточного дежурства, чтобы мать этого маленького чуда, измученная бессонными ночами, могла, наконец, отдохнуть.

И долгие восемь лет там, где в бесконечную северную ночь замерзало дыхание, небо озарялось холодными разноцветными отблесками, а летом тучи комаров объедали лицо до крови, Волшебник в одиночку творил своё волшебство, создавая для своей малышки Реальность, в которой калейдоскоп её детской жизни складывал самые яркие и восхитительные в мире узоры. Гораздо более яркие, чем северное сияние. А, значит, оно того стоило.

И все эти восемь лет, находившиеся на огромном расстоянии друг от друга, имея возможность видеться только в быстро пролетавшие дни отпусков, Волшебник и Волшебница оставались единым и неделимым целым, которое чудесным куполом накрывало мой Маленький Рай, оберегая его от всего, что могло бы его разрушить.

Мама оказалась в больнице с тяжёлой травмой спустя полвека после этих событий. Оступившись и упав дома, на ровном месте, как это часто бывает у пожилых людей. Тому, кто сталкивался с такой ситуацией, объяснять ничего не нужно. Те, кто, к счастью, с такой ситуацией не знаком, может себе только вообразить, что человек становится совершенно беспомощным, лежачим больным, кричащим от дикой боли при малейшем движении. Он не может самостоятельно делать ничего, включая самые естественные для человека вещи. Надо ли объяснять, как выглядит такой больной со стороны? Ужасным выглядело всё: и отчаявшаяся мама, и обстановка вокруг лежачей больной со всеми её атрибутами. Отцу к тому моменту исполнилось уже 84 года, и ходить ему стало трудновато. Навестить маму в больнице я привозила его на машине. Видеть без слез их встречу было невозможно. Отец, склонившись над кроватью, обхватывал маму двумя руками за плечи, крепко прижимая к себе, словно боялся, что отнимут. Целуя её, как целуют только новобрачную, он шептал ей:

– Радость моя, как же я по тебе соскучился! Давай поправляйся скорей, да возвращайся домой. Дом без тебя опустел.

Все эти слова и действия адресовались глубоко пожилой, седой, женщине с осунувшимся от недуга лицом. Картину дополняло стоявшее рядом с кроватью подкладное судно, а прикроватная тумбочка была завалена лекарствами. Присутствие в палате других, не менее тяжелых пациенток и их посетителей Отца ничуть не смущало. Он их не видел. В этот миг он был наедине с любимой женщиной. С самой красивой на свете, такой, какой он её видел своим сердцем.

На обратном пути, сидя в машине, Отец, немного помолчав, произнёс:

– Знаешь, дочка, как только матери станет лучше, надо как-то найти возможность покрасить ей волосы. Тогда она ещё красивее будет. А то совсем седая стала.

Седина была единственной замеченной им переменой в облике прекраснейшей из женщин. Нужно ли что-нибудь добавлять к этому?

Этот Волшебник всю жизнь преподавал мне один из главных уроков жизни, который заключался в том, что человек любит другого не за что-то: не за «хорошесть», не за заслуги, и не за предоставленные блага и удовольствия.

Человек любит, потому, что умеет любить.

VI

Но вернемся к рассказу о Волшебнице-Бабушке. Самыми потрясающими свойствами личности Бабушки были врождённая внутренняя культура, душевная чуткость и невероятная тяга к самообразованию. Она была прирождённым психологом, тонко чувствующим душевное состояние домочадцев, и всегда знала, как надо пообщаться с человеком, тактично выбрав момент, чтобы груз с его души упал. Даже если это был крошечный грузик на маленькой душе ребёнка. Мне всегда казалось, что это стыдно – показать слезами, что тебя что-то ранило, что тебе больно, что ты оказалась слабой и уязвимой. Мама как-то вспоминала:

– Бывало, накажут тебя за что-то, в угол поставят, а ты будешь стоять, глотая беззвучные слёзы, выражая готовность стоять хоть до темноты.

У Бабушки первой кончалось терпение: моя постановка в угол оказывалась для неё гораздо большим наказанием, чем для внучки. Поставив виновницу в угол и подождав немного, Бабушка быстро теряла терпение и выводила её за руку из «места заточения». Проникновенно заглядывая в глаза шалунье, Бабушка с чувством произносила:

– Скажи, негодница, ты просишь прощения? Упрямая голова с большим бантом на макушке утвердительно кивала лишь в исключительно редких случаях. Но Бабушка, как и полагается в Раю, неизменно выносила «помилование»:

– Ладно уж, поперёшная (то есть делающая всё наперекор), на этот раз прощаю.

Обладая тонким чутьём, Бабушка без слов, сердцем своим понимала, что, конечно же, я хочу попросить прощения, но не могу этого сделать из-за своей «поперёшности». Тогда она произносила необходимые слова за меня, и в нашем Маленьком Раю снова воцарялись Мир и Любовь.

Соседи коммуналки тянулись к немногословной женщине, которая никогда не позволяла втянуть себя в склоки и пересуды, что было непросто на многолюдной коммунальной кухне. Бабушка притягивала не только своей глубокой порядочностью в отношениях. Она умела услышать и понять человека, с чем бы он к ней ни обратился. Была ли это кудрявая соседка Шура, молчаливо страдавшая от скупердяйства мужа-крохобора; или маленький, шустрый Витя, муж медлительной Мариши, большой аккуратист и педант, впадавший в коматозное состояние от флегматичности и неряшливости своей рослой жены; или высокая, белокурая Надя с заграничной внешностью, не беспочвенно ревновавшая своего колоритного красавца-супруга. Всех этих таких разных людей объединяло доверие к единственному человеку в доме, которому, как они считали, можно было рассказать «всё».

Когда кухня пустела, и можно было без свидетелей поговорить, человек тихонько подходил к Бабушке пожаловаться, а кто-то – даже иногда поплакать, спросить совета с полной уверенностью, что будет понят. И Бабушка терпеливо выслушивала чужие жалобы, не отрываясь от своего дела:

– Ты уж прости, Надя: я буду и слушать, и картошку чистить. А то ведь мои скоро придут. А ты рассказывай, я слушаю.

Выслушав, жалела и утешала, делая это так искренне, что и вправду верилось, что всё это – ерунда, и всё наладится.

Волшебница даже не подозревала, что в этот сокровенный для кого-то момент она творила своё волшебство, исцеляя чью-то душу своим проникновенным молчанием, участливым взглядом и готовностью услышать другого человека. Не ведая того, она преподавала и своему собеседнику, и своей внучке урок по таким простым, но для многих столь недосягаемым понятиям, как «Чуткость» и «Доброта».

Каждый вечер у нас с Бабушкой было заветное время, которого я ждала с особым трепетом. В эти часы Волшебница уводила меня в путешествие по Далёким Прекрасным и Бесконечным Мирам. Усевшись вместе со мной на полу поверх расстелённого, подобно ковру-самолёту, самодельного одеяла из разноцветных клинышков, Волшебница в облике полуграмотной крестьянки улетала вместе со своей внучкой в мир сказок Пушкина, Шарля Перро, Братьев Гримм, русских былин и древних мифов. Её голосом с легким владимирским «оканьем» для меня впервые прозвучали детские стихотворения Барто, Маршака, Чуковского, Тютчева, Маяковского. От её лица, которое по ходу чтения передавало все эмоции, действовали и переживали герои Гайдара, Носова, Баруздина и Драгунского.

А чего стоили её красочные и образные рассказы о дореволюционной и довоенной жизни! Я знала по именам всех её бывших односельчан и членов родства, у которых были немыслимо интересные судьбы, слагавшиеся в устах Бабушки в настоящие литературные произведения и семейные предания.

Мудрость этой деревенской женщины подсказывала ей, что создаваемая для меня Реальность будет неполноценной без общения с сокровищами других миров, созданных великими творцами. Волшебница интуитивно чувствовала, что должна поведать маленькому человеку и о его глубоких корнях, без которых он – тонкий, слабый и беззащитный стебелек. Завершив этот упоительный полёт, Волшебница перекладывала в кроватку уснувшую прямо на полу путешественницу и, наконец, позволяла выкроить немного времени для себя.

Как большинство малограмотных людей, Бабушка читала про себя медленно, немного шевеля губами. Но, сколько я её помнила, при любой минутке досуга в её руке оказывалась либо книга, либо познавательный журнал. Родители выписывали много периодики, которую приносила нам почтальонка Дуся в большой сумке через плечо. Из неё Дуся, подобно фокуснице, извлекала сначала «Весёлые картинки», потом – «Мурзилку», а позднее – «Пионер». Для взрослых у фокусницы Дуси были припасены несколько газет и журналы «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Юность», «Здоровье», «Работница», «Огонёк» и популярный в 60-е журнал «Наука и религия».

Бабушка прочитывала все газеты и журналы от корки до корки, а поздно вечером, когда все дела были переделаны, она с нетерпением ждала с работы Маму, чтобы втянуть её в дискуссию на тему прочитанного. У Бабушки всегда была своя личная точка зрения по всем освещаемым в прессе проблемам, которые она понимала по-своему, по житейской мудрости, и приходила в больше волнение, когда изложенная автором точка зрения не совпадала с её собственной.

Несколько раз на моей памяти Бабушка подставляла к буфету стул, чтобы, встав на него, достать с верхней полки фаянсовую чернильницу и гранёную, янтарного стекла, ручку с вставным пёрышком. К этому её толкал страстный порыв написать письмо «в редакцию», чтобы разъяснить бестолковым писателям суть дела, когда расхождение позиций достигало критической точки. Но потом, безнадежно махнув рукой, Бабушка убирала на место чернильницу с ручкой и обречённо изрекала:

– Да что с них взять, с этих писателей, в коих нету никакого толку, хоть и заучились насмерть? Глянь: хоть в телевизоре, хоть в журнале – все ослепли да облысели от учёбы. Книжек полтонны прочитали, а всё равно ни разуму, ни понятия нет никакого о жизни. У нас вот в соседней деревне учитель был, тоже в очках ходил, с образованием. А говорить с ним лучше не берись: начнёт всякую ерунду бормотать – не переслушаешь. Уж наши бабы остановятся с ним из уважения, слушают, слушают, да махнут рукой и по своим делам пойдут. А он всё стоит и бормочет. Так ведь и не женился, ни одна девка за него не пошла. Толку-то в нём – никакого. А ещё учитель…

И принималась за более важные с её точки зрения дела, например – пироги.

Она считала своим долгом просвещать маму насчёт последних достижений научной и философской мысли, о которых узнавала из журналов «Наука и жизнь» и «Наука и религия». Мама, к тому времени уже ставшая руководителем предприятия, часто возвращалась с работы поздно, сильно уставшая и иногда отмахивалась от этих разговоров. Обиженная Бабушка, с нетерпением дожидавшаяся Маму, чтобы поделиться с нею новостями и своими выводами по данному кругу вопросов, посылала вдогонку направлявшейся спать дочери упрёки:

– Хоть ты мне и дочь, Юля, а я тебе скажу со всей прямотой: отсталость у тебя полная по всем вопросам. Можешь ли ты после этого руководить людьми? Ну, вот что ты мне рукой машешь? Какой в тебе есть кругозор, ответь? Погляди: я вот даже листок загнула, чтобы тебе прочитать, что пишут, а тебе и дела нету.

И, махнув рукой, уж совсем обречённо с тяжелым вздохом резюмировала:

– Да что тут говорить? Форменная и беспросветная темнота!

Из моих детских наблюдений за этими уморительными сценами моё сознание черпало главное: Бабушка, проживая свою жизнь в бесконечных бытовых хлопотах, постоянно и жадно училась, познавала новое, неустанно расширяя границы своего внутреннего мира и бесконечно его совершенствуя. И поэтому с ней было столь же бесконечно интересно.

По примеру родителей, в моём семейном доме тоже была собрана большая библиотека, и Бабушка постоянно просила меня принести для неё почитать «чего-нибудь жизненного», сетуя, что дома книжки – все одни и те же. Но не всякая книга отвечала этому определению, в которое Бабушка вкладывала что-то свое, что находило отклик именно в её душе. Порой, прочитав несколько глав из принесенной для неё книги, Бабушка вручала мне её назад со словами:

– Ну чего ты мне принесла? Про что тут читать? Неужто не видишь, что писатель этот в жизни не разбирается? Тебе что, жалко, что ли, мне хорошую книгу принести?

Как-то, навестив родительский дом, я застала свою Бабушку в таком состоянии, в котором я не видела её никогда. К тому времени она стала очень плохо видеть и при чтении пользовалась лупой. Бабушка, начав мне пересказывать со своим владимирским «оканьем» прочитанные ею рассказы Зощенко, буквально каталась в приступе беззвучного смеха по кровати своим маленьким, худеньким телом, закашливаясь и приговаривая: «Ой, мамочки, не могу больше». Затем вооружившись лупой, зачитывала мне впечатливший её эпизод, чтобы я убедилась лично, как это на самом деле смешно. По мнению Бабушки, этот писатель в жизни разбирался.

Перебрав ряд книг, которые к «жизненным» по бабушкиным критериям относились лишь с большой натяжкой, я устремила свой взор к полке, где стояли собрания сочинений Мопассана и Бальзака.

– Ну, уж это вообще вряд ли понравится Бабушке, – промелькнула мысль. – Совсем не её тема.

Однако, когда Бабушкой были отвергнуты как «нежизненные» несколько книг, которые я принесла ей, моя рука всё же потянулась к полке с французской литературой. Взяв первый попавшийся том Мопассана, я была в полной уверенности, что и этот автор вряд ли будет внесён в список «знающих жизнь», а потому на всякий случай прихватила ещё и томик Бальзака. Пусть Бабушка выберет сама.

Спустя несколько дней я заехала в гости к родителям, где меня встретила переполненная эмоциями Бабушка:

– О-о-ой, батюшки мои! Пресвятые угодники! На погибель мою ты, Натка, эти книжки мне принесла! У меня уж который день сердце из-за них не работает. Это что же в этом Париже делается-то? В какую квартиру у них ни загляни – везде форменное беспутство. Во всём Париже поголовно! Это ж Содом с Гоморрой!

И Бабушка начала взволнованно пересказывать мне перипетии персонажей французских книг в своей оригинальной интерпретации, перенося действие из одного повествование в другое. При этом персонажи разных произведений в её трактовке были не только предположительно знакомы друг с другом, но и вполне могли взаимодействовать. Мопассановский персонаж Жорж был, с точки зрения Бабушки, «одного поля ягодой» с бальзаковским героем Люсьеном. Оба – непутёвые, а потому вполне могли быть знакомы «на почве беспутства». Поначалу я слушала бабушкин пересказ прочитанного ею из вежливости, но вскоре почувствовала, что вовлечена в какой-то незнакомый мне, но весьма захватывающий сюжет, и уж мне самой было интересно, чем же всё это закончится. В бабушкином эмоциональном пересказе французские имена звучали самобытно, переиначенные на особый лад, при этом Бабушка одновременно делала сравнительный анализ, проводя параллели между француженкой Клотильдой и односельчанкой Кланькой, особо подчеркивая, что Кланьке, даже при всей её слабости по мужской части, до Клотильды всё же было далеко.

– Хотя по природе одна от другой недалеко ушла, – констатировала Бабушка, – еще неизвестно, что бы с Кланькой нашей сделалось, попади она в этот развратный Париж. Поди, стала бы на том же полозу, что и эта Колотильда. Неспроста имена у них похожи.

Бабушка в имя «Клотильда» добавляла ещё одну буку «о», произнося «Колотильда». Он полагала, что в таком звучании имя в большей степени отражает сущность этой особы.

К тому моменту, когда Бабушка закончила чтение этих книг с последующим пересказом мне сюжета в лицах, я с полным правом могла считать, что прослушала в премьерном исполнении театра одного актера совершенно захватывающее повествование о французской жизни по мотивам Мопассана и Бальзака в оригинальной постановке моей Бабушки. И ещё неизвестно, что было интереснее: первоисточник или его оригинальное прочтение.

Могла ли я подумать, что моя Бабушка, имевшая за плечами два класса церковно-приходской школы, окажется столь увлечённым, впечатлительным и активным читателем, стремительно и жадно пополнявшим свой внутренний багаж произведениями Эмиля Золя, Анатоля Франса, Стефана Цвейга, Сомерсета Моэма, Теодора Драйзера, Виктора Гюго?! Литературные герои были для Бабушки столь же реальными и живыми, как и члены её семьи. Она сочувствовала каждому в отдельности, пересказывая мне прочитанные главы, тут же комментировала, как следовало бы поступить, чтобы так далеко дело не зашло. По мере приближения сюжета к драматичной развязке, Бабушка, предчувствуя недоброе, имела обыкновение откладывать в сторону книгу, чтобы прийти в себя и унять волнение:

– Ой, Натка, чует моё сердце: добром у них там не кончится…

Как-то раз, навестив родительский дом, я застала мою Бабушку в отчаянии. Откинувшись на спинку кресла, утопив в деревенских валенках худенькие ноги, заливаясь слезами, она капала в рюмку валокордин. Рядом, на подлокотнике кресла лежала раскрытая книга – роман Стендаля «Красное и черное». Добрая Волшебница оказалась не в силах пережить трагическую участь Жюльена Сореля, смерть госпожи де Реналь и сиротскую долю несчастных детей, лишившихся матери. Это разбило ей сердце.

VII

Наши прогулки в городской парк приравнивались к выходу в свет. Там играла музыка, работали читальни на открытых эстрадах проходили концерты с викторинами, а на игровых площадках копошилась, бегала и галдела ребятня. С утра Бабушка приводила себя в порядок: надевала на голову красивый платок, прикалывала на блузку обязательную брошку, а в кармашек жакетика с подплечниками обязательно клала чистый надушенный носовой платочек.

Ещё более тщательно она собирала внучку, которую она наряжала как барышню, долго и придирчиво выбирая платьице и подходящие к нему ленты, из которых завязывались немыслимо красивые банты. Непосредственно перед выходом из дома Бабушка, усадив меня перед собой на стул – нарядную, с совком и ведёрком в руках проводила обязательный предстартовый инструктаж на тему «Как надо себя вести на людях».

В этом разделе книги волшебных знаний говорилось о том, что если мы хотим, чтобы к нам хорошо относились, то должны уважать окружающих. Это уважение мы проявляем своей опрятностью, поэтому перед выходом из дома так тщательно оделись. Я проявлю уважение к окружающим, если я не стану громко кричать и капризничать, бросать бумажки от мороженого на землю. Кто их потом должен подбирать? Люди подумают о моих родителях и о Бабушке: плохо воспитали. Играя с другими детьми, я должна поделиться своими игрушками, если другая девочка или мальчик попросят. А, если кто-то своей игрушкой делиться не хочет – не настаивай. Захочет – сам даст. Если я хочу, чтобы меня любили, то должна первой проявить своё хорошее отношение к человеку, он тем же и ответит. Ну, а коли не ответит – так и Господь с ним.

Понимание каждой из разъясненных истин удостоверялось кивком головы с огромным бантом.

Волшебница доступным ребёнку языком преподавала азы одной из заповедей волшебного взаимодействия с Большим Миром и другими людьми.

Как-то раз Бабушка взяла меня с собой в магазин за продуктами. В магазине была толчея, и Бабушка, усадив меня на скамейку около магазина, строго-настрого приказав никуда не уходить, нырнула в толпу покупателей. Я сидела, беззаботно болтая ногами в белых гольфах с бубенчиками, как вдруг услышала странный скрежет. Повернув голову, я застыла, увидев нечто для меня непостижимое: в низкой коляске на металлических колесиках, отталкиваясь от земли деревяшками, ехал человек, у которого совсем не было ног. На коляске ехало только туловище. На голове мужчины был надет видавший виды картуз, а туловище прикрывал столь же затёртый пиджак, на лацкане которого была прикреплена большая тёмно-красная звезда, точь-в-точь такая же, какую я видела на парадном кителе Отца.

Небритое, до черноты загорелое лицо мужчины было изрезано глубокими бороздами, и вначале показалось мне очень страшным. Я сидела, разинув рот и едва дыша. И вдруг человек на коляске, увидев мою реакцию на своё появление, подъехал поближе, достал из кармана пиджака конфету и, улыбнувшись, протянул её мне со словами:

– Не бойся. Вот, возьми.

И я увидела, что у напугавшего меня до смерти человека без ног печальные и добрые бирюзовые глаза. Я взяла конфету, улыбнулась в ответ, и шёпотом пролепетала:

– Спасибо.

Мне ещё только предстояло узнать, что этот человек тоже был волшебником, который лишился своих ног, защищая мою Реальность, над которой теперь постиралось мирное небо. Под его бездонной синевой я сейчас сидела на скамейке и беззаботно болтала своими ножками в белых гольфах с бубенчиками.

Сказав искалеченному человеку «Спасибо» только за конфету, я ещё не понимала, что и я, и все ныне живущие, и те, кто будет жить после нас, должны хранить в своих сердцах и эстафетой передавать своим детям вечную благодарность каждому из этих людей за их беспримерный подвиг.

Подошедшая Бабушка, поставив на скамейку полную покупок сумку, приветливо поздоровалась с безногим мужчиной. Я подумала:

– Если здороваются – значит, знакомые, поэтому он и дал мне конфету.

Вынув из сумки кошелёк, Бабушка достала рублёвую бумажку, что по тем временам были деньги немалые: Бабушка получала пенсию шестнадцать рублей. Протягивая инвалиду деньги со словами:

– Пожалуйста, возьмите, – она, как бы предвосхищая отказ, с просительной интонацией добавила:

– И при случае помяните ради Христа раба Божьего Петра.

Всю дорогу до дома Бабушка шла молча, время от времени выпуская из ладони мою руку, чтобы вытереть глаза, то и дело наполнявшиеся слезами.

Я начала утешать её:

– Баба, не плачь. У дяди ведь вырастут новые ножки, да?

– Нет, дочка, ножки у дяди больше не вырастут никогда.

И в этот момент меня что-то больно кольнуло изнутри, где-то в центре груди. Детская душа впервые почувствовала чужое горе, непоправимость которого была выражена словом «никогда». Душа откликнулась на эту безнадёжность острой болью, прорвавшейся наружу слезами, по-взрослому беззвучными, которые, скатываясь по щекам ребёнка, превращались в драгоценные жемчужины сострадания.

Моя добрая Волшебница преподала мне одно из главных чудес жизни, которое называлось «Милосердие». Бабушка подала милостыню калеке, проявив при этом высочайший такт, не унизив его человеческого достоинства и сумев превратить подаяние в просьбу помянуть близкого ей человека. И уж вроде она является не подающей, а просящей об одолжении, что в корне меняло дело. Ведь Герой, даже безногий, не мог отказать в просьбе пожилой женщине. И, исполнив просимое, в праве был почувствовать себя человеком, исполнившим свой долг.

VIII

Я сидела в вагоне поезда и была безмерно счастлива, как может быть счастлив человек пяти лет от роду, вдоволь насмотревшийся неслыханных чудес и сидевший теперь за столиком у окна, прихлёбывая сладкий чай из стакана в серебристом подстаканнике.

На сиденье напротив – самые дорогие и любимые люди, которых так редко удаётся видеть вместе, отчего их присутствие здесь, в этом поезде, делает жизнь невообразимо прекрасной. Родители улыбаются, то и дело поглядывая то друг на друга, то на меня.

В плацкарте напротив нас расположилась группа весёлых моряков, один из которых играл на аккордеоне и очень красиво пел, и все, кто знал слова песни, дружно ему подпевали. Мне тоже очень хотелось подпевать, но я не знала слов, а потому просто в такт качала головой. За окном мелькали незнакомые места, а мы ехали домой. Туда, где меня заждалась Бабушка, с которой я не виделась целую вечность. Именно столько длятся два месяца, когда тебе всего пять лет. Я прокручиваю в голове предназначенный Бабушке рассказ обо всех немыслимых чудесах, которые мне довелось увидеть: во-первых, к моему приезду Отец соорудил настоящий детский городок, главной достопримечательностью которого были совершенно восхитительные деревянные качели.

Во-вторых, там, где я была, есть совершенно чёрный лес и стоит этот лес посреди совершенно черного неподвижного озера. Стволы так и торчат из воды. Мы плавали по этому озеру на лодке, и я видела посреди этой чёрной глубины сказочный белый цветок, который был больше, чем две мои ладони. А внутри этого цветка сидел маленький лягушонок. В точности, как на картинке в книге сказок, но только взаправдашный. Честное слово!

В-третьих, мы ходили на луг, который такой же волшебный, как наш с лиловыми колокольчиками. Только на том лугу растет ярко-розовый Иван-чай, огро-о-о-мный, выше меня ростом.

А еще мы с Мамой собирали там ягоды, которых там видимо-невидимо. Выходишь на поляну, а сандалики по ягодам скользят. Ягоды есть и жёлтые, и голубые, похожие на малину, и красные, и чёрные как чернила, все зубы потом от них тоже чёрные. Мы с Мамой присядем на полянке, вроде и пособирали-то недолго, а набрали целое ведёрко. Ещё я там видела лису, только не рыжую, а всю серебряную. Она живёт в клетке недалеко от того места, где живут дяди-солдаты. Они рассказали, что подобрали её лисёнком на снегу с перебитой лапкой, наверное, из капкана вырвалась. Выходили, и вот теперь она там и живёт, совсем ручная: с рук еду берёт.

Да, надо ещё не забыть, что дяди-солдаты угощали меня такой вкусной гороховой кашей! Дома я такой никогда в жизни не ела. Когда мы шли по лесу, то видели такое! На нас летел чёрный столб, который весь шевелился. Папа схватил плащ-палатку и накрыл нас ею с ног до головы. Оказывается, это такие комары. Если не укрыться – налетят и заедят. Вот ужас-то!

За этими рассуждениями я не заметила, как моряки перестали петь. Мама прилегла на сиденье, а Отец куда-то ушёл, и его долго не было. Я уже давно выпила весь свой чай и попросила Маму налить мне ещё. Мама, почему-то грустная, с трудом поднялась с подушки, взяла мой стакан и пошла к проводнице за кипятком. Вернулся Отец. Он был встревожен и сказал, что сейчас остановят поезд и надо одеваться. Я полезла за своим пальтишком. Отец усадил меня и, чмокнув в макушку, сказал:

– Пока посиди смирно.

Пришла проводница и ещё какая-то женщина, которые стали помогать маме укладывать в сумку вещи. Поезд начал тормозить. Отец надел на маму плащ, подхватил большую сумку с вещами, и они направились к выходу, а меня оставили с этой чужой тётей. Ничего не понимая, я заплакала. Женщина обняла меня за плечи, и прижав к себе, стала успокаивать:

– Ну что ты, как ты могла подумать, что родители тебя бросили. Сейчас они вернутся, и мы поедем снова.

Вернулся один Отец. Мамы с ним не было. Поезд тронулся без неё.

На Ярославском вокзале весёлые моряки помогли Отцу вытащить на перрон чемоданы и ведра с засахаренными северными ягодами, которые мы с Мамой насобирали и везли Бабушке. Мы ехали домой, и я с ужасом думала:

– Что же теперь я скажу Бабушке, когда она спросит, куда мы дели Маму?

Отец сидел молчаливо, изредка поправляя у меня на голове беретик. Дома нас встретила Бабушка. Увидев нас одних, она заплакала вслух, как плачут дети. И я поняла, что произошло что-то ужасное. Мне стало очень страшно. После ужина меня уложили спать, и Отец, сев рядом с моей кроваткой, сказал:

– Скоро Маму мы привезём обратно, не расстраивайся. Какую сказку рассказать тебе сегодня?

Отец был большой мастер рассказывать сказки, и больше всего я любила, как он рассказывал сказку про трёх медведей и Машеньку. Он говорил разными голосами: за медведя, за медведицу и за маленького медвежонка. Но сегодня мне не хотелось слушать даже эту. Я хотела, чтобы здесь сейчас оказалась Мама.

Я думала про себя:

– Они все меня обманывают. Мама больше не приедет.

Водя указательным пальцем по коврику на стене, на котором были изображены мальчик и девочка с мячиком, я, как могла, боролась с подступившими к глазам слезами. Но они победили и, переполнив маленькую душу ребёнка, вылились наружу. Горячие-прегорячие. Ночью мне снились огромный луг с розовым Иван-чаем, мои деревянные качели, чёрное озеро с лягушонком внутри белоснежной лилии и трое медведей с серебряной лисой. И на все эти чудеса мы смотрели втроём: Мама, Отец и я.

Проснувшись утром, я увидела, что Отца в комнате нет, а его постель застелена. Я, в чём была, выскочила в коридор и бегом кинулась в общую кухню. Бабушка в фартуке стояла у кухонного стола и что-то помешивала в кастрюльке. Услышав топот босых ног, она обернулась. Я пристально посмотрела ей в глаза: не плачет ли? Но Бабушка выглядела хоть и серьезной, но не расстроенной.

– Зачем ты бегаешь без тапок? Ступай в комнату, сейчас кашку принесу, будем завтракать.

Я только было направилась в сторону нашей квартиры, как вдруг дверь на лестницу с силой распахнулась, громко стукнув о стену, и в кухню не вбежал, – влетел запыхавшийся Отец со сдвинутой на затылок фуражкой и выбившейся из-под неё прядью волос. Он подскочил к Бабушке, схватил её, легко, словно пёрышко, поднял её высоко к потолку и, кружа, прокричал:

– Мамаша, у меня родился сын. Понимаешь, сын!!!

Так я узнала, что меня появился брат. Я ещё не знала, что это такое. Я только слышала, как взрослые говорили об экстренной остановке поезда у северной станции Няндома, и что на этой станции с поезда сошла моя Мама.

Рождение брата было новым уроком, который мне предстояло усвоить. Я должна была принять новую Реальность, в которой Маленький Рай с этого момента принадлежал не только мне одной, но и непонятно откуда взявшемуся мальчику, которого вот-вот привезут откуда-то с севера. Любовь самых близких людей и творимые моими волшебниками чудеса теперь будут предназначены и ему тоже, как и луг с лиловыми колокольчиками, и полёты в Чудесные Миры, и прогулки в городской парк, и сказки, которые как никто другой, рассказывал Отец.

И через понимание этого нового и непостижимого для меня состояния Реальности я должна была сама научиться любить и оберегать явившееся в этот мир существо, потому что оно – родное, и оно меньше и слабее меня. Я должна была стать ему проводником в Рай, который теперь стал не МОЙ, а НАШ.

IX

Жители нашего дома за забором с колючей проволокой у самой кромки Лосиного острова, казалось, были настоящими островитянами. К ближайшему району, застроенному 5-ти этажными новостройками – «хрущевками», островитяне ходили, как на Большую Землю, посмотреть, как живут самые счастливые люди на земле, которые казались каким-то особенно заслуженными, раз им дали такое замечательное жильё.

Во дворах этих домов с балкончиками, звонками у дверей и горячей водой, льющейся прямо из кранов, были детские площадки с песочницами, ярко-зелёные скамейки и залитые ровненьким асфальтом тротуары, и при выходе из дома людям не было надобности поверх туфель надевать резиновые боты, а зимой – ненавистные валенки с не менее ненавистными галошами.

На этом дивном асфальте невероятно счастливые дети небожителей могли мелом рисовать классики и прыгать хоть до упаду. По вечерам эти зелёные и уютные дворы заполнялись взрослыми и детворой. Взрослые обменивались новостями и сплетнями, обсуждали злободневные темы и договаривались всем вместе вечером собраться у кого-то, кто обзавелся новой штуковиной – телевизором, а детвора, даже не подозревая, что вот так запросто обладают неслыханным чудом, которое называется «компания», с визгом и упоением носилась по этим сказочным владениям.

От Большой Земли наше обиталище отделял огромный пустырь, часть которого наши жильцы превратили в огород, на котором высаживали картошку. Позднее пустырь был застроен плотными рядами кирпичных гаражей, между которыми была проложена неширокая дорожка, ведущая к ближайшей автобусной остановке в минутах двадцати от ворот нашей территории. Ходить через эти гаражи, особенно в тёмное время суток, женщины в одиночку не решались: их обязательно с работы кто-то встречал.

Как бы мне ни хотелось поиграть с другими ребятами из этих чудо-дворов, покинуть свою безопасную территорию мне разрешалось только с кем-то из взрослых. Так что мир, в котором были песочницы, разноцветные домики и асфальт с классиками, был для меня дальше, чем Африка для доктора Айболита.

С этой Большой Земли Бабушка возвращалась, как из дальнего похода, волоча на себе многочисленные сумки с провизией, которые она набивала по максимуму, чтобы не ходить ещё раз. До ближайших магазинов было далеко. Чтобы купить всё необходимое, нужно было обойти чуть ли не весь город, так что выход в мир предполагал потерю целого дня.

Обитатели нашего «острова» большей частью варились в собственном соку, состоящем из кухонных разговоров, споров об очередности мытья коридора и лестничной клетки, бытовых хлопот и изредка – партии домино или лото на деревянном дворовом столе. Детей было мало, да и те появлялись дома изредка, оставляемые работающими родителями в детском саду на пятидневке.

Нужно ли говорить, что любое мало-мальски заметное событие становилось почти сенсацией, вносящей приятную остроту в однообразную и неустроенную жизнь «островитян»! Таким будоражащим событием становились приезд гостей к кому-либо из соседей или семейный скандал; покупка кем-то аккордеона, цигейковой шубы, или на худой конец – нового никелированного электрочайника, казавшегося настоящим чудом техники.

Но каким же историческим событием, всколыхнувшим этот автономный мирок, могло стать появление в нём нового жильца!

Этот жилец, не подозревая о произведённом фуроре, безмятежно посапывал в пуховом одеяле с кружевной простынкой, плотно сомкнув длиннющие, загнутые вверх ресницы. Бабушка, плача сама не зная от чего, то обнимала не менее взволнованную Маму, то, всплеснув руками, кидалась к свертку в кружевах, причитая:

– Лапушка ты моя ненаглядная! Ангел мой сердешный!

Отец, в радостной растерянности, в который раз переставлял с места на место дорожные сумки. В дверь нашей квартиры то и дело тихонько стучали столпившиеся делегаты от дома, умиравшие от нетерпения поглядеть на новосёла.

Бабушка, выглянув в щёлку, начинала махать руками:

– Нет-нет, Рита, и не просите! Люди только что с дороги, да и мальчишко-то сглазите.

Она так и произносила «мальчишко», с окончанием «О».

Народ потихоньку унялся и разошёлся. Остались лишь неудовлетворённые соседи нашего коридора, которым вдруг срочно понадобилось всем до единого быть у своих столов на общей кухне. Они ждали, что вот-вот выйдет Степановна, ставшая дважды бабушкой, и они её как-нибудь упросят хоть одним глазком взглянуть на внучка.

В общем переполохе не участвовал лишь один человек. Этот человек пяти лет от роду, увенчанный огромным голубым бантом и принаряжённый в честь такого события, понуро сидел на маленькой красненькой скамеечке рядом с ящиком игрушек в самом конце длинного коридора. Человек был глубоко несчастен, он чувствовал себя одиноким и изгнанным из своего Маленького Рая, в котором он был больше никому не нужен. Теперь его место в этом Раю занял кто-то, кто был завёрнут в пуховое одеяло с кружевной простынкой и из-за которого в доме с утра стоит такая суета.

– Все: и Бабушка, и Мама, и Отец выглядят такими счастливыми, и всё время крутятся вокруг этого свертка. Из-за него теперь меня никто не будет любить, и Бабушка больше не пойдет со мной смотреть колокольчики, и книжки мне читать ей теперь будет некогда из-за этого противного, который в свёртке. Где они его только взяли? Может, втихаря унести его куда-нибудь подальше? А совсем недавно всё так было хорошо: мы ехали в поезде, и Мама с Отцом всё время улыбались, обнимали меня. Им что, меня, что ли, мало? Я так торопилась к Бабушке, чтобы рассказать про все чудеса! А она… Теперь я стала не нужна даже ей.

Эта последняя мысль обожгла выкатившимися из глаз крупными, горячими горошинами беззвучных слёз, которые, обгоняя друг друга и оставляя мокрые дорожки на щеках маленького страдальца, ручьём стекали на нарядное платье.

Тем временем в коридор на разведку вышла рослая соседка Мариша с намерением всё же как-нибудь удовлетворить своё любопытство. Увидев торчащие из-за вешалки одинокие детские коленки, Мариша подошла ближе. Девочка с голубым бантом подняла на неё полные слёз и отчаяния глаза.

– Таточка, да что же ты плачешь? – всплеснула своими большими руками Мариша. – Пойдем вместе посмотрим, кого там твои родители привезли.

И Мариша, решив по-видимому, что теперь у неё есть уважительная причина зайти в нашу квартиру, легонько притянула меня за руку к себе. Размазывая по лицу слёзы, я нехотя поплелась за ней следом.

– Вот, иду, а она сидит и слезами заливается, – предваряя вопросы, с ходу выпалила Мариша, пропуская меня в приоткрытую Бабушкой дверь и, как бы между прочим, протискиваясь сама.

Бабушка, и без того едва державшаяся на ногах от многочисленных волнений дня, в отчаянии обхватив голову, воскликнула:

– Батюшки мои! Да что же мы за басурманы такие! Натку-то совсем бросили! Поглядите только: вся ведь опухла плакавши, матушка-то моя!

И Бабушка, обхватив меня, залилась слезами, готовая сама совершить над собой расправу за допущение такого надругательства над несчастным ребёнком.

Родители кинулись теперь утешать уже и Бабушку, и внучку. А Марише только того и надо было: в тот же миг она была уже рядом с большим круглым столом, на который пока положили безмятежно спавшего виновника всех этих страстей.

– Ой, красивый-то какой! Да и на мальчика совсем не похож, нежный такой, прям как девочка! – протрубила Мариша.

– Марина, тише, мальчишко-то заикой сделаешь, – накинулась на неё Бабушка.

Всё внимание снова переключилось на таинственного пришельца, и что-то гаденькое, неприятное, заставлявшее ненавидеть того, кто был в свёртке, снова заползло в моё сердце. Мама обняла меня и сказала:

– Ну, что же ты, Наташенька, плачешь? Мы тебя по-прежнему любим и всегда будем любить. Но ты посмотри, какой он маленький. Он ничего не может сам и без нас просто погибнет. Разве тебе его не жалко?

И мама тихонько подтолкнула меня вперёд, к краю стола, где на развернутом пуховом одеяле спала кукла. Самая красивая из всех, что я видела. И она была живая.

Это было чудо из чудес! Из-под кружевного чепчика на фарфоровый лобик куклы спускался льняной завиток, а ярко-розовые крошечные губки то причмокивали, то вытягивались трубочкой, словно желая поцеловать всех, кто был рядом. Кукла спала, закинув к голове толстенькие ручки в перевязочках, и мне стало смешно, когда я разглядела, что обоими кулачками кукла показывает «фигушки». Мне до невозможности захотелось хоть чуть-чуть потрогать куклу, и я вопросительно посмотрела на Маму.

Мама улыбнулась и кивнула. Но в тот момент, когда я только было протянула руку, фарфоровое личико сморщилось в гримаске, кукла тихонько чихнула и открыла глаза.

Они были невообразимо чистого небесно-голубого цвета. Кукла немного покряхтела, почмокала губами, беспорядочно переводя взгляд, пока вдруг не остановила его на мне. А потом произошло невероятное: не отрывая от меня небесного взгляда, кукла приподняла один из кулачков с «фигушкой», как в приветствии, и улыбнулась во весь свой беззубый рот, словно говоря:

– Здравствуй! Это – я.

Стоявшие за моей спиной взрослые удивлённо ахнули.

– Кто ты? Откуда ты взялся? На каком севере ты был? На таком же, как и я? – эти и сотни других вопросов хотелось мне задать этому маленькому незнакомцу, который, ещё не получив от меня ничего, одарил меня самой доброй улыбкой на свете. Мне хотелось остаться с ним наедине, бережно потрогать его маленькие пальчики с крохотными ноготками и показать ему все мои сокровища: и райский луг с лиловыми колокольчиками и муравейником, и Волшебные Миры, куда можно улететь на одеяле из разноцветных клинышков, и серебряную лису, и лягушонка внутри белой лилии на поверхности чёрного озера, и наш с Бабушкой парк. Сколь о многом мне нужно ему рассказать! Но ведь он совсем маленький. И долго он будет таким?

– Это – твой братик, Саша. А звать мы его будем Саник, – услышала я голос Мамы. – Саник, – эхом, почти беззвучно прошептала я, завороженно глядя на маленького человечка.

Но Мариша, которая все ещё была здесь и колокольней возвышалась за моей спиной, всё это волшебство испортила, трубно пробасив:

– Ну, если он тебе не нужен, я могу забрать его себе. У родителей есть ты, а у меня никого нет, кроме дяди Вити.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и недоумённо взглянула вначале на огромную Маришу, потом на вполне серьезных родителей. Родители молчали и почему-то не возражали Марише.

– Если они все молчат, значит, согласны, чтобы вот эта здоровенная Мариша своими огромными ручищами забрала маленького голубоглазого Саника, который только что так доверчиво мне улыбнулся? А как же наши Волшебные Миры и луг с лиловыми колокольчиками?

Кинув ещё раз взгляд на маленькое существо, от беззащитности которого невыносимо щемило где-то в самом центре груди, потом на великаншу Маришу, я почувствовала, как меня окатила волна незнакомого до сего момента чувства, в котором, как в коктейле, смешалось всё, что только могло вместиться в сердце пятилетнего человека. Ярость и жалость, ужас и нежность, любовь и ненависть, образовав гремучую смесь, взорвались оглушительными рыданиями, под аккомпанемент которых я набросилась на очумевшую от неожиданности Маришу, отчаянно колотя её кулаками, куда попало.

Бабушка, отвлёкшаяся было разобрать сумки, подлетела к Марише и вытолкала её восвояси со словами:

– Нету у тебя, Мариша, разуму.

И, повернувшись к родителям, бросила:

– Да и вы оба без соображенья!

Потом, подхватив рыдающую внучку на руки, Бабушка устремилась, словно в спасительное убежище, в другую комнату. Там, усадив свою Натку на колени, начала утешать, осыпая поцелуями и самыми ласковыми словами, которые могла только вспомнить. Она-то поняла, что на самом деле произошло. Бережно уложив в кровать, Волшебница перекрестила свалившуюся без сил и уснувшую прямо у неё на руках маленькую воительницу, самоотверженно бросившуюся на защиту нового жителя Маленького Рая и одержавшую сокрушительную победу в своей первой и самой тяжёлой битве: в сражении с самой собой.

X

Саник рос спокойным, милым и ласковым мальчиком, который смотрел на мир широко распахнутыми, добрыми голубыми глазами. Он очень любил покушать, и весь его облик излучал добродушие и умиротворенность, а обезоруживающая улыбка располагала к себе окружающих, будь то соседи, прохожие или пассажиры автобуса. Мама невольно способствовала этому, одевая Саника со свойственными ей фантазией и стремлением к нестандартности. Как-то она сшила Санику белую рубашку, стилизованную то ли под русский, то ли под украинский мужской народный костюм: с вышивкой на груди и цветным кушаком. А к рубашке – штанишки в тон вышивке, на голову – соломенный картуз с козырьком в тон штанишкам. Хлопец получился что надо. Саник, конечно, ничего в этом не смыслил, но пройти мимо такого кавалера было невозможно. С прогулки по городу в сопровождении приехавшего в отпуск Отца Саник вернулся, неся многочисленные «трофеи» – яблоки, шоколадки, петушков на палочке и конфеты, которыми его щедро угощали чужие дяди и тёти, очарованные обаянием и неотразимостью белокурого, пухленького Ивана-царевича.

Как-то Мама со мной и Саником приехала на лето к Отцу, служба которого всё еще проходила вдалеке от дома. Мы жили в поделённом между четырьмя семьями деревянном доме. На нашей половине жила семья местного парикмахера, у которого был шкодливый, конопатый сын Генка – мой ровесник, и кареглазая дочка Люба двенадцати лет, обещавшая стать красавицей. Наша семья подружилась с соседями, и вся прилегающая к дому территория с сараями, поленницами дров, огородом и потрясающим цветником с волшебными георгинами стала нашей игровой площадкой.

Люба на правах старшей присматривала за «мелкотой», и особенно за Саником, который уже научился уверенно ходить, и за ним был нужен глаз да глаз. Территория вокруг дома была обнесена реечным заборчиком около полутора метров высотой, и калитка запиралась тугой вертушкой. До деревянной вертушки калитки Саник уж никак не мог дотянуться, так что пропасть с территории теоретически не мог. Это позволяло немного расслабиться и Маме, и Любе.

В один августовский жаркий день Мама, накрыв коляску марлей от мух, уложила Саника спать голышом, чтобы тельце подышало. Мы с Любой, свободные от волонтерских обязанностей, пошли погулять, а Мама занялась какими-то делами во дворе. Саник же, тем временем, проснулся. В комнате никого не было, дверь на улицу из-за жары была открыта, призывно маня на волю. Саник сполз с коляски, забрался на диван и как-то достал висевший на крючке соломенный картуз с матерчатым козырьком, нахлобучив его на голову. Затем, дотянувшись до кружки, опрокинул её и воткнул в рот выкатившуюся из кружки пустышку. Хоть и без штанов, но всё же в «шляпе», Саник вышел в большой мир.

А мир был восхитительным: в нём стрекотали кузнечики и летали бабочки, во дворе не было ни Наташки, ни Любки, которые и шагу шагнуть не давали, Мама что-то делала, присев у грядки спиной к дому, а потому его, Саника, не заметила. Свобода была совсем рядом, если бы только не эта калитка с тугой вертушкой. Саник уже проверял: открыть не получается. Но на противоположном конце двора была другая калитка, у которой вертушка была совсем слабенькая и легко крутилась на гвозде. Туда-то и направился Саник, вооружившись по пути прутиком. Им-то он и поддел вертушку, открыв себе путь на волю.

Мама, взглянув на часы, поднялась с колен и отряхнула от земли ладони. Пора будить и кормить Саника. Но Саника не было ни в доме, ни во дворе. Обыскав все закоулки, Мама выбежала на улицу, спрашивая всех, кто встречался по пути, не видали ли маленького мальчика двух лет, совсем голого. Доброжелательные прохожие-сельчане включились в поиски, видя, в каком волнении находится мать пропавшего ребёнка. Вскоре чуть ли не половина посёлка была на ногах: все искали белобрысого мальчика, сбежавшего из дома голышом.

На окраине посёлка располагался небольшая автостанция, куда прибывали автобусы, следовавшие в другие населённые пункты. Тут же имелся магазин «Сельпо», в котором сельчане покупали провизию и хозяйские мелочи. Мама, усадив в коляску Саника, много раз приходила сюда за покупками, не подозревая, что творилось в мятежной душе этого с виду покладистого карапуза. Каждый раз, сидя в своей ненавистной коляске, Саник с тоской в глазах провожал отъезжающий с фырканьем автобус, в кабине которого дядя-шофер рулил большим колесом, лихо сдвинув на затылок фуражку и дымя сдвинутой в уголок рта папироской. Э-э-х…

– Женщина, бегите скорей сюда, – кричала бежавшая со стороны автостанции навстречу Маме запыхавшаяся сельчанка.

– Посмотрите, не ваш ли мальчик сидит в рейсовом автобусе?

Мама в сопровождении присоединившихся к поискам сельчан, сорвав с головы сбившуюся косынку, бросилась бегом к автостанции.

– Сюда, сюда, вон тот красный автобус, – прокричала женщина.

Мама, едва переводя дух, подбежала к красному автобусу, в котором уже сидели пассажиры. Кабину автобуса водитель из-за жары оставил открытой настежь, а сам пошёл отметить путевой лист и отдохнуть перед следующим рейсом, пока автобус наполнялся людьми.

На водительском сидении, залихвацки сдвинув на затылок картуз козырьком назад, переместив пустышку в уголок рта на манер папироски, сидел совершенно голый, босой и чумазый Саник. Он, никого и ничего не замечая, отчаянно крутил баранку, фырча при этом, что было сил, как и полагается уважающему себя газующему автобусу. Мама обессиленно приземлилась на тротуарный бордюр.

– Слава Богу, живой!

Как и все нормальные дети, Саник рос, конечно же, шаля и бедокуря, но всегда избегал наказания по одной единственной причине: его просто невозможно было наказать. Как только над его головой нависал меч правосудия в лице рассерженной Бабушки, на розовощекой, безмятежной мордашке Саника со всей возможной выразительностью проступало неподдельное, глубокое раскаяние, в глазах вместе со слезами застывало выражение невинности с немой мольбой о пощаде, а ангельские губки проникновенно и с выражением произносили:

– Бабочка, дорогая, любимая, прости! – выразительная пауза. – Я больше никогда-преникогда так не буду делать.

И в завершении акта покаяния Саник пухлыми ручками крепко обхватывал бабушкины ноги. Снести это было выше её сил. Безвольно опустив руки, Бабушка сдавалась без единого выстрела:

– Ладно, чёртушко ты эдакий, доведёшь ведь когда-нибудь баушку свою до могилы. – Она так и произносила «баушку», пропуская букву «б».

Как-то раз Фемида выступила в лице мамы, которая всерьёз решила проявить неотвратимость наказания и на этот раз примерно наказать озорника. Саник с неизменным и совершенно искренним раскаянием попросил прощения у Мамы, умоляюще прижав к груди сложенные пухлые кулачки, но Фемида была непреклонна:

– Ты только и знаешь, что просить прощения, а сам продолжаешь свои проделки. На этот раз я тебя накажу, и гулять ты не пойдёшь.

Весь облик Саника выражал обреченность перед суровостью высшей меры: гулять на этот раз точно не пустят. Немного постояв с лицом, исполненным скорби, он подошёл к дивану, стащил с себя толстые с «начёсом» синие шаровары и улёгся в позу узника, приготовленного к казни: вниз лицом и кверху пухлой, розовой попой.

Детей в семье никогда не били, и покорная поза приготовившегося к экзекуции Саника, сразила наповал и Маму, и тем более Бабушку. У Мамы начался приступ беззвучного смеха, а Бабушка, всплеснув руками, кинулась к распластавшемуся на «плахе» Санику, причитая:

– Да что же это делается, люди добрые! Или мы басурманы какие?

И в сторону Мамы:

– А ты чего зашлась? Неужто не видишь: мальчишко-то норовит муку принять.

Саник и на этот раз вышел сухим из воды.

Позже взрослые, обсуждая этот эпизод, вспомнили, что накануне по телевизору показывали какой-то фильм – кажется, экранизацию трилогии о детстве и юности Максима Горького. Там и подсмотрел Саник эпизод, где малолетнего героя «воспитывали» розгами и теперь, видимо, решил предложить Фемиде «выкуп» – альтернативное наказание вместо высшей меры в виде лишения вожделённого и упоительного гуляния на свободе.

Тихий, добрый, улыбчивый Саник, едва научившись ходить, стал для Бабушки сущим наказанием, разрушающим доселе безмятежную идиллию Маленького Рая. Вся натура Саника словно бросала вызов бабушкиной жизненной философии. Дело в том, что все самые глубокие и грязные канавы, лужи, кучи песка и бочки с мазутом были его, Саника, любимой средой обитания, которая притягивала его с первых самостоятельных шагов, как магнит. Где он только всё это находил – неизвестно. В душе с виду тихого увальня жил мятежный и неистребимый дух исследователя и первопроходца. Условности цивилизации вроде приглаженных волос и опрятной, отглаженной одежды были глубоко чужды жаждущей свободы душе Саника.

Бабушкины наставления внуку перед его выходом из дома скорее походили на инструктаж в районе боевых действий:

– Гляди у меня, не вздумай, как давеча, залезть в канаву, лужи обходи. Хотя луж сейчас и нету. Но ты ведь найдёшь. На стройку не лазай, к мазуту близко не подходи. Видишь, баушка тебе как ботинки-то начистила, да брюки новые со стрелкой нагладила. Учти, придёшь, как вчера, не знаю, что сделаю. Вон твоя вчерашняя одёжа ещё не высохла. Баушка-то все руки до крови состирала. Ты всё понял?

Саник, рвавшийся на улицу, конечно же, всё понял. Только бы скорее туда, на свободу! Когда подходило время Санику вернуться с гуляния, Бабушка начинала волноваться:

– Что-то не идёт, паршивец. Чует моё сердце – дело не ладное. Не знаю… Если придёт, как вчера – убью на месте.

Долгожданная трель звонка возвещала о прибытии Саника в точно условленное время.

– Слава Богу, хоть вовремя, – причитала Бабушка, направляясь в прихожую открывать дверь.

Но следом за щелчком открываемого замка из прихожей, как со сцены театра, где разыгрывается драма, тотчас доносился полный отчаяния голос Бабушки:

– О-о-о-й! Пресвятые угодники! Карау-у-у-л… Что же ты делаешь, подлец?! Разве ж я тебя не предупреждала? Из меня сейчас весь дух навылет выйдет. Это где же ты был? По каким Карпатам лазил? Ботинки-то до блеска тебе, поросёнку, начистила, как порядочному. А ты? Погляди-ка, на кого ты похож? А с брюками-то ты что сотворил? Отвечай по всем статьям! Видишь, у баушки сердце уже не работает. И всё из-за тебя, паразит ты несчастный.

Саник в растерянности, словно только что вернулся из другой реальности, стоял перед упавшей на галошницу Бабушкой с полными раскаяния голубыми глазами, хлопая ресницами. На нём не было чистого пятна: ботинки, штаны, рубашка походили на спецовку кочегара, отработавшего подряд две смены, в волосах и ушах было полно песку. Руки Саника были по локоть в том самом мазуте, обходить который стороной призывала его Бабушка всего пару часов назад.

– Бабочка, дорогая, любимая, прости. Я больше никогда не буду приходить домой грязным. Никогда-преникогда, – чистосердечно клялся Саник, прижимая к груди руки, по которым растекался мазут, и орошая своё раскаяние крупными слезами, катящимися из добрых, полных страдания голубых глаз.

– Замолчи, подлец! – полуобморочно привалившись к стене, бессильным голосом произносила Бабушка. – Ты вчера говорил то же самое. Нет тебе веры! Имей в виду, доведёшь ты баушку. Сбегу от тебя в тёмный лес, или уеду во Владимир. Узнаешь, как без баушки-то жить.

Саник протягивал к Бабушке перемазанные руки и начинал поднимать её с галошницы, продолжая просить прощения. Бабушка, собрав все силы, поднималась и начинала стаскивать с «подлеца» грязную одежду и обувь, причитая при этом, что его счастье, что теперь мы живём со всеми удобствами и горячей водой, а если бы на старой квартире в таком виде пришёл, то давно похоронил бы Бабушку. Замочив в ванной одежду Саника, Бабушка принималась искать снадобье, которым можно было оттереть с его рук мазут: мальчишко-то голодный пришел, а как такими руками есть?

Поздно вечером, когда Санику пора было спать, Бабушка укладывала внука и, укрывая одеялом, приговаривала:

– Спи, ненаглядный мой.

Саник целовал бабушкины руки и просил:

– Бабенька, приляг со мной ненадолго.

Бабушкино сердце таяло от его ласки, подобно воску, и замирало от нежности. Она уже забыла про дневные страсти и про замоченную в ванной грязную амуницию Саника, которую ей еще предстояло отстирать. Всё это было сейчас неважно. Загнув край белоснежной простынки, миниатюрная Бабушка пристраивалась с краешку и, обняв внука, в ответ на его ласку осыпала поцелуями мальчишеские руки, всё еще пахнувшие мазутом.

XI

Деревня Куракино, а вернее то, что от неё осталось, ещё дымила печными трубами последних деревянных домов в окружении фруктовых деревьев и палисадников. На улице, вызывая восторженное любопытство городской детворы, изредка появлялась повозка с запряжённой в неё самой настоящей лошадью, а новая жизнь в виде жёлтеньких, салатовых и голубых пятиэтажек уже уверенно заполняла отвоёванную у деревни территорию. Новостройки взрывали это пространство, перекраивая до неузнаваемости сложившийся ландшафт, меняя масштаб и представления о расстоянии. Ещё недавно казавшееся внушительным на фоне деревянных изб здание клуба, фасад которого чем-то напоминал старинную усадьбу, словно скукожилось и вросло в землю, придавленное обступившими его прямоугольниками новеньких высоток. Сельский магазинчик с деревянным крыльцом, который, казалось, находится на самом краю деревни, теперь вдруг оказался совсем близко, через три пятиэтажки от дороги. А потом он и вовсе исчез, словно растворился.

Радостные новосёлы месили грязь купленными специально к переезду резиновыми сапогами, прокладывая себе дорогу до ближайшей автобусной остановки, но это пустячное обстоятельство не могло испортить невыразимого счастья обретения нового жилья со всеми удобствами.

Такими новосёлами предстояло стать и жильцам нашего коммунального обиталища. Мы покидали наш старый дом с серым забором, увенчанным колючей проволокой, двор с могучими берёзами, среди которых ютились сараи и душевые кабинки. Мы прощались с нашим обиталищем, с длинным коридором и большой общей кухней на пять семей, где ещё совсем недавно кипела жизнь «островитян», и в которой никакое событие не могло долго оставаться тайной. Здесь ссорились и мирились, выясняли отношения и прощали друг друга.

Мы навсегда оставляли дом, который принял сначала меня, а потом моего брата. Самое прекрасное место на Земле, потому что он был точкой в пространстве, из которой возник наш маленький Рай.

Утром, открыв глаза, я окинула взглядом комнату, в которой мне была знакома каждая трещинка на потолке. Вот у этой стены раньше стояла моя кроватка с нитяной сеткой, над которой висел коврик с девочкой и мальчиком с мячиком. А вот в этом углу, на маминой швейной машинке, каждый год устанавливалась настоящая, живая ёлка. Вот у окна мой письменный стол с коричневой настольной лампой, а там, в углу книжный шкаф и этажерка с книгами. На этом шифоньере Отец вешал простыню, и комната становилась кинозалом, в котором нам с братом показывали диафильмы. А вот на этих широких подоконниках я усаживалась с ногами и могла часами разглядывать морозные узоры или уноситься далеко-далеко, вглядываясь в мерцающие под светом луны искры сугробов.

Интересно, а приживутся ли на новом месте бабушкины фиалки в этих больших горшках? Как-то Бабушка их только в другую комнату перенесла, а они уж от этого и заболели. Совсем цвести перестали, что Бабушка ни делала. Всё переживала, что погибнут. А потом вдруг к 8 марта разом все и зацвели: целые клумбы на подоконниках образовались. У Бабушки радости не было предела: все поливала их да приговаривала:

– Милые вы мои, уж как вы нежитесь-то!

Мне тогда года три было. Играю я в комнате, а по радио сообщают, что сегодня 8-е марта и нужно дорогих женщин поздравлять и дарить их любимые цветы.

Я даже игрушки отложила в сторону. Думаю, а кто у меня дорогая женщина? Ясно кто – Бабушка. Значит, ей я и должна подарить любимые цветы. А какие цветы у неё любимые? Известно, фиалки. Медлить было нельзя: день близился к концу, и 8-е марта заканчивалось. Поднявшись с полу, я выбрала самое красивое своё ведерко: бордовое, с эмалевой росписью. Затем достала мамины маникюрные ножницы с загнутыми концами и срезала головки со всех фиалок. Со всех без исключения. Получилось почти полное ведёрко. В точности как в мультфильме про двенадцать месяцев, где девочка целую корзинку подснежников набрала. Вот Бабушка-то обрадуется красотище такой! От восхищения у меня прямо сердце зашлось. Иду в кухню, впереди себя ведёрко с фиалками несу, предвкушаю бабушкин восторг. Захожу на кухню, а Бабушка там лепешки жарит.

Я протягиваю ей ведёрко с фиалками и говорю:

– Баба, я поздравляю тебя с восьмым марта. Вот тебе твои любимые цветы.

Но вместо восторга, Бабушка побледнела, схватилась за сердце и сползла по стенке на табуретку, прикрыв глаза. Я ужасно испугалась и заплакала, тормоша Бабушку.

– Дочка, милая моя, зачем же ты фиалочки-то срезала, – побелевшими губами прошептала Бабушка.

Я поняла, что совершила что-то ужасное. На Бабушке не было лица. Повесив ведёрко с фиалками на локоток и прикрыв глаза ладошками, я безутешно зарыдала. Праздника не получилось. Придя в себя, Бабушка, подошла ко мне, взяла на руки и, покрывая поцелуями мои волосы, мокрые от слёз ладошки и щёки начала утешать, приговаривая:

– Не плачь, матушка ты моя дорогая! Да как же я не разглядела-то в ведёрке, какой ты мне подарок принесла. Ведь ты мне от всей души! А я-то, старая, не поняла сразу. – Тут в кухню зашла соседка Рита:

– Что это у вас за происшествие?

Бабушка, не выпуская меня с рук, радостным тоном возвестила:

– Как же, Рита, не то ты не знаешь? Сегодня же 8-е марта, вот Натка-то пришла баушку свою поздравить. Да ничем-нибудь, а живыми цветами. Поди, кто ещё у нас цветами-то кого поздравил?

Я чувствовала, как к горлу подкатил комок, а в глазах предательски защипало. Здесь прошло моё детство и всё это я вижу в последний раз. Все вещи ещё на своих местах, и я тоже здесь, но что-то невидимое, очень значимое уже покинуло эти стены, сделав пространство дома неодушевлённым. Я смотрела вокруг и не узнавала своего жилища: вокруг меня были лишь привычные материальные предметы, но душа уже покинула этот дом. Я знала точно, что у нашего дома есть душа.

Жильцы дома пребывали в каком-то взволнованно-растерянном состоянии. Как долго они мечтали о том, что когда-нибудь заживут в отельной квартире со всеми удобствами, в которой не будет досужих соседей, кухонных разборок, выяснений на тему «кому на этой неделе мыть коридор» и прочих проблем коммунального быта. И вот этот долгожданный миг наступил. Но какое-то необъяснимое, щемящее чувство примешивалось к радости, придавая ей горьковатый привкус. Это ощущение пришло ко всем без исключения, и суетящиеся в сборах соседи, не понимая, что с ними происходит, в смущении отводили друг от друга глаза, словно боясь выдать охватившие их чувства. Ссоры, обиды, взаимные претензии, сплетни и общая неустроенность – всё это казалось теперь таким мелким, ничтожным, ненужным, не имеющим никакого значения. Имело значения лишь одно: они навсегда покидают этот дом, в котором вместе столько пережито, и, уйдя в новую, более благополучную жизнь, уже никогда больше не увидятся, как раньше.

Это объединившее всех чувство было столь сильным, что заполнило собой всё пространство покидаемого дома, напряжённо повиснув в воздухе. То и дело кто-то из женщин, отвернувшись, украдкой вытирал глаза. И родители, и Бабушка, паковавшие вещи, были взволнованы. Отцу для перевозки вещей командование воинской части выделило машину, которая вот-вот должна была прибыть. Я выбежала в ставший вдруг таким пустым двор, где грустно свесили свои серёжки наши старые берёзы, как-то сиротливо прижались к серому забору кусты жёлтой акации, переплетя свои ветви с вишней, всплакнувшей выступившей на кривом стволе капелькой смолы. Коричневатые бархатцы, посаженные Бабушкой, казались брошенными: сегодня вечером их некому будет полить. Всё, всё было по-другому. Прощай, мой двор.

Наша семья выезжала из дома первой. Бабушка зашла на когда-то заставленную всякой хозяйской утварью, а теперь словно осиротевшую, кухню и остановилась у того места, где ещё совсем недавно стоял наш стол. Волшебница обходила каждый уголок своих владений, чтобы забрать самое главное, что ей предстояло перевезти на новое место: атмосферу и дух Маленького Рая.

На противоположной стороне всё еще стоял стол соседки, которую Бабушка называла Еленушка, хотя отношения с ней безоблачными назвать было трудно. Еленушка была одинокой женщиной за 50 с неуживчивым, конфликтным, колючим нравом. Иногда Еленушка совершала необъяснимые поступки, провоцировавшие конфликты, без которых, похоже, жизнь казалась Еленушке пресной и скучной. Как-то раз Бабушка страдавшая астмой и хроническим бронхитом, а потому опасавшаяся сквозняков, попросила Еленушку минут 10 не раскрывать широко форточку, объяснив, что, мол, кашу надо всё время помешивать, никак не отойти, а притвор кухонной форточки был направлен прямо в сторону нашего стола. Еленушка тут же встала с табуретки, подошла к окну и демонстративно раскрыла форточку настежь. На улице был сильный мороз и ветер, Бабушку «прохватило», и вечером она слегла с высокой температурой, задыхаясь от приступа астмы.

Еленушка, пожалуй, была единственным человеком в доме, от общения с которым Бабушка очень страдала, не в силах вынести обид и оскорблений, которые то и дело слетали с языка глумливой соседки. Потом отношения вроде как налаживались, соседки начинали общаться, но Еленушку на долго не хватало, и всё повторялось. Еленушка никогда не считала себя неправой, и раскаяния за грубость или нанесённые другому оскорбления её никогда не посещали. Бабушка Еленушку просто прощала, и когда она после нескольких дней молчаливого вооружённого нейтралитета, как ни в чем не бывало, заговаривала, Бабушка отвечала ей доброжелательно, словно ничего не случилось.

– Ну что делать? Неисправимая она, – говорила Бабушка про Еленушку. Вроде как, даже жалела её.

Стоя в опустевшей кухне, словно прощаясь с нею, Бабушка не услышала, как вошла Еленушка, остановившись у своего стола. Гремя бессмысленно перебираемыми кружками и ложками, переставляя с места на место электроплитку, Еленушка с каким-то отрешённым видом топталась на месте, то и дело поправляя очки. Находиться в компании Еленушки необходимости не было, и Бабушка направилась было к выходу, как вдруг Еленушка перегородила ей дорогу.

– Еленушка, ты чего? – удивленно спросила Бабушка. И вдруг тело Еленушки сотрясли глухие рыдания, и она кинулась Бабушке на шею со словами:

– Степановна, миленькая, прости ты меня Христа ради! За всё прости, если можешь. За характер мой сволочной, за то, что обижала тебя. Ты ведь одна на меня никогда сердца не держала. Как же не любить-то тебя! Неужели мы больше никогда не увидимся?

Бабушкино сердце готово было разорваться на части, не в силах этого вынести. Обняв свою давнюю зловредную обидчицу, теперь – такую безоружную и безутешную, добрая Волшебница беззвучно заплакала.

XII

Наше новое жилище встретило нас шумным потоком ледяной, кристальной, голубоватой воды, которая упругой струёй хлестала в белоснежную ванну из блестящего хромированного крана, оставленного строителями не закрытым. Завернув вентиль крана с синей кнопочкой, я включила «красный». Полилась немного ржавая, но горячая вода. Это было какое-то чудо! В квартире пахло лаком, клеем и ещё чем-то необъяснимым. Здесь пахло новым домом. Что-то из старых вещей родители оставили на старой квартире, что-то перевезли. Новый дом полагалось и обживать по-новому. Ещё долго потом новые предметы искали своё место в этой просторной квартире, казавшейся мне дворцом. Но Маленький Рай, каким-то непостижимым образом перенесенный Бабушкой в это новое пространство, воцарился в нём с первых мгновений, словно выпорхнув из рук Волшебницы.

Теперь здесь на окнах со сверкающими чистотой, прозрачными стеклами заструились воздушные занавески, здесь пахло самыми вкусными в мире пирогами, сюда переселились Любовь и Красота. И теперь здесь буйствовал самый настоящий эдемский сад, где круглый год, вопреки всем законом природы, цвели диковинные цветы. Новая кухня стала своего рода штаб-квартирой Волшебницы, самым главным местом в доме. Местом откровений, полуночных разговоров, в котором, казалось, не властны законы пространства и времени. В крохотное пятиметровое пространство каким-то удивительным образом вмещалось любое количество людей, а время текло по каким-то своим, особенным законам: то убыстряясь, то замедляясь, то возвращаясь в прошлое, то уносясь в будущее. В квартире было три просторные комнаты, но и домочадцы, и гости почему-то набивались, как сельди в бочку, в эту крохотную кухонку, наполненную особым магнетизмом. Его генератор таинственным образом помещался внутри хрупкого созданья в валенках на вечно мёрзнущих, худеньких ногах и в зелёной безрукавке с коричневым мехом.

Когда требовалось, Волшебница превращала кухонку в настоящую исповедальню, в которой можно было открыть душу, и говорить, говорить обо всём, что тебя волнует и гложет, выплескивать бьющую через край радость первых открытий юности, оплакивать свою первую любовь и лечить первые душевные раны, нанесённые первым предательством. А иной раз кухонка становилась машиной времени, в которой, как когда-то в детстве на лоскутном одеяле из разноцветных клинышков, можно было махнуть прямиком в далёкое прошлое. И там встретиться, например, с деревенским юродивым Ванюшкой, которому сострадательные односельчане помогали собирать спичечные коробочки, бережно хранимые им в сарае. Когда в деревне случился пожар, то все коробочки сгорели. Несчастный Ванюшка, которому навсегда было суждено остаться взрослым ребёнком, так горько оплакивал утрату своего единственного сокровища, что вместе с ним плакали и сердобольные односельчанки. Восстанавливая деревню, жители считали своим долгом помочь несчастному заново собрать так необходимые ему коробочки.

Или посмеяться над причудами бабушкиной односельчанки Настьки Силантьевой, которая никогда не подметала в избе пол. Если было лето, то Настасья на вопрос соседок, почему в доме так грязно, отвечала:

– Дурак ли летом пол метёт? Всё равно грязи с улицы полно натащат.

Если же была зима, то на тот же самый вопрос она резонно замечала:

– Дурак ли зимой пол метёт? Глянь: на улице-то снег. Чисто ведь. Стало быть, и пол мести нет надобности.

Эти путешествия были столь реальными, что я не только видела лица этих людей, но и слышала их голоса, чувствовала запах скошенного сена и вместе с Бабушкой, разгорячённой на покосе, жадными глотками пила холодный, ядрёный хлебный квас из коричневой глиняной крынки. Очнуться в маленькой кухонке с газовой плитой и кафельной плиткой на стене по возвращении из таких путешествий было для меня большой неожиданностью.

Однажды, учась, наверное, классе в седьмом, я пришла из школы и расположилась в нашей кухонке обедать. Бабушка как обычно присела напротив, любуясь на то, как внучка с удовольствием поглощает приготовленные ею вкусности. Обычно я, тараторя между жеванием, рассказывала ей свои дневные события. А она с неподдельным интересом слушала, вставляя свои комментарии. Потом, зацепившись за какую-нибудь подробность, напомнившую ей что-то своё, перехватывала инициативу беседы и начинала рассказывать эпизод из своей жизни:

– Я вот тоже помню, как у нас в деревне был такой-же случай…

И далее следовало захватывающее повествование, которое Бабушка, заметившая, что я сижу, замерев и превратившись во внимание, прерывала возгласом:

– Батюшки! Щи-то совсем остыли! Давай подогрею.

Но в этот раз она была какая-то грустная и немного рассеянная. Я, начав было свой отчёт о прожитом в школе дне, замолчала. Бабушка, прятала от меня свои глаза, в которых стояли слёзы. Я никогда ранее не видела Бабушку такой и просто застыла, не донеся ложку до рта. А Бабушка, словно мысленно уносясь куда-то далеко-далеко, туда, куда мы ни разу с ней не путешествовали, вдруг произнесла:

– Дочка у меня была. Ларисочка. Первенец мой. Какая же девчонка красавная была, матушка моя ненаглядная. Пухленькая, ручки и ножки все в перевязочках. Всё боялись, как бы кто не сглазил, уж больно красивая, словно ангел. Души мы в ней не чаяли. Отец ей люльку всю резную смастерил. Бывало, покормлю её, уложу, а она спокойная такая была: лишь бы покормили. Уж больно поесть любила. И тут же уснет. Никакого беспокойства никому. А я гляжу на неё и оторваться не могу.

И ещё кошка у нас была, крысоловка. Как в деревенском доме без кошки? И была она семишёрстная. Семи цветов, значит. Мы с мамой как-то специально посчитали – ровно семь цветов шерсти насчитали. Умная была кошка, с понятием. Мамы моей взгляда боялась. Та только строго взглянет на неё, она – шмыг под лавку или на печку. На всякий случай, чтоб под горячую руку не попасть. Когда Ларисочка народилась, боялись, как бы кошка чего не навредила ребёнку. Крысоловка ведь, крыс больше себя душила. Хотели избавиться. А она, как Ларисочку-то мы в люльку положили, всё вокруг люльки давай ходить, беспокойно так, разнервничалась.

Я говорю:

– Мама, боязно. Сбедит ведь девчонку.

А кошка походила-походила, и в головах у люльки села, как страж. И с места не трогалась, пока Ларисочка не проснётся. Я-то делами занята, не вижу, что девчонка-то проснулась. А она лежать будет тихонько, хоть и по уши мокрая. Уж больно плакать не любила. Только будет ворочаться да покряхтывать. Так кошка, как только Ларисочка глазки откроет, опрометью летит ко мне. Встанет и мяукает. К Ларисочке зовёт. Я к ребёнку: гляжу – и правда, проснулась и перепеленать её надо. Давай я кошку хвалить:

– Милая ты моя, да ты прямо как нянька.

А кошка глядит мне в глаза, и пока хвалю – не моргнет. Каждое ласковое слово ловит. Куда ж тут няньку-то прогонять? Так и осталась кошка в доме, при Ларисочке, значит. И уж от неё ни на шаг. Как Ларисочка на ножки встала, куда она – туда и кошка за ней. Для других – недотрога. Попробуй её кто тронь: накинется, как рысь, в кровь расцарапает. А Ларисочке чего только не позволяла с собой делать. Уж та её и за хвост, и за уши треплет. И ляжет головой на её спину. А кошка всё терпит. Бывало, играют-играют, да так вместе и заснут. Мыто по хозяйству хлопочем, разве углядишь?

К столу кошку мы не подпускали. Ручки Ларисочке вымоем, ложечку дадим и присматриваем, чтобы кошка не подошла. Боялись очень, как бы грязь какую ребёнок с едой не подхватил. Медицины-то никакой не было, дети мёрли, не дожив до году. Кошка кругами ходит поодаль, а подойти не смеет. Так Ларисочка что удумала: одной ручкой с ложки ест, а другую с угощением для кошки под стол опускает. А нам из-под скатерти-то и не видно. Глядим: куда кошка-то запропастилась? А она под столом сидит и ждёт, когда Ларисочка свою пухленькую ручку вниз опустит. Как углядели-то: кошке вроде ничего не давали, а она сидит около печки да облизывается. Тут уж секрет и разгадали. И уж стали как делать: Ларисочку в стульчик посадим, а кошке рядом со стульчиком миску с едой ставим, чтобы, значит, вместе они обедали. Тут уж обе они и успокоились.

Не уберегли мы Ларисочку, матушку нашу. Вроде играла, всё ничего. А мы с мамой по хозяйству хлопочем. А тут кошка подбежала к нам и блажью орёт. Мы уж знаем, что зря не будет. Кинулись в избу, а Ларисочка лежит на полу, глазки такие туманные, ни ручкой, ни ножкой не шевелит. Кинулась я к ней, а она вся как огненная. Держу её на руках, а что делать – не знаю. Был в соседнем селе фельдшер. Хромой был, да малость с дурью. По разговору видно было, что не хватает чего-то у него. Зубы больные тащил. А для другого не годен был. Его даже роды принимать не звали. За мамой моей приходили, Наталией Акимовной. У неё нрав был суровый, а рука – лёгкая. Молитвой кровь останавливала у роженицы, а детки, ею принятые, все как один выживали.

Поехал, значит, отец Ларисочкин за этим фельдшером. Тот приехал, поглядел и говорит:

– Дифтерит это. Ничего сделать не могу. Выживет – значит выживет. А нет – значит нет.

Всю ночь мама молилась, а я Ларисочку всё на руках держала, да тоже молилась. А потом девочка в беспамятство впала и стала задыхаться. Ротиком своим воздух хватает, а дыханья нет. Я, себя не помня, кричу:

– Мама, мама, помоги: Ларисочка умирает!

Мама кинулась к нам, упала на колени, а Ларисочка уже посинела вся, и сердечко у неё колотится, словно выскочить норовит. И вдруг Ларисочка глазки свои приоткрыла, взгляд у неё прояснился, словно вернулась откуда-то, и с такой мукой и мольбой взглянула на меня, словно сказать хотела:

– Мама, спаси меня.

Я от бессилья своего в голос закричала…

Двух годков матушке моей не было. Что было потом, помню обрывками, как в тумане. Отец Ларисочке гробик сам сделал, как недавно совсем люльку смастерил. Ушел молча в сарай и целый день не впускал к себе никого.

Ларисочку, ангела моего безгрешного, уложили в её последнюю колыбельку, укрыв кружевной простынкой, которую моя мама к её рождению своими руками вышивкой «ришелье» украсила. Лежала она, ненаглядная моя, как живая, того и гляди глазки свои откроет. Я сидела, словно окаменелая, обняв эту колыбельку с доченькой моей, и плакать мне уж и сил не было. Как в забытье каком-то была, из которого меня вырвал голос свёкра:

– Верушка, выносить пора.

Не помню ничего, что было потом. Помню, как хотела в могилу за Ларисочкой броситься, еле двое мужиков смогли сдержать меня. А потом слегла я. Подняться смогла только к сороковому дню. В неутешном горе не заметили мы, что кошка наша запропастилась куда-то. Не до неё было. Пошли мы на кладбище Ларисочку навестить, глядим издалека, холмик какой-то на могилке. Подошли поближе и обомлели: поперек ларисочкиной могилки, будто обнимая всем своим тельцем, лежит наша семишёрстная кошка. Мёртвая. И как только она, нянька наша пушистая, нашла ларисочкину могилку? Как добрела сердешная, до места вечного сна своей маленькой хозяйки, чтобы охранить её покой? Неведомо это. Только не проснулась больше Ларисочка. Стало быть, и няньке нашей семишерстной незачем было это место покидать. Так и осталась она навсегда с Ларисочкой.

Бабушка, заканчивая свой полный не утихшей с годами боли рассказ, вытирала слёзы уголком фартука. Я сидела, ошеломлённая этой историей, не в силах справиться со всколыхнувшимися во мне чувствами. Концы моего безупречно отутюженного пионерского галстука промокли насквозь от слёз, которые ручьями стекали по щекам. Нечто, что жило в самом центре моей груди и всякий раз напоминало о себе в минуты переживания значимого события, разрывалось на части и стонало от горя, переживаемого заново в эту минуту моей Волшебницей. Ведь она была не только моей Бабушкой, но и Мамой Ларисочки, о существовании которой я до сего момента не знала, и которая навсегда осталась в памяти матери, пережившей своё дитя, трогательной малышкой.

При жизни Бабушки я посещала церкви разве что в качестве экскурсанта с гидом и группой любознательных почитателей истории и старины. Православные храмы были для меня лишь уникальными архитектурными сооружениями, свидетельствующими о величайших событиях русской истории. Волшебница моя, уйдя из земной жизни, привела меня в Храм, который теперь стал для меня единственным местом на Земле, где исчезает граница между «Здесь» и «Там». Местом, где мы можем с ней встретиться, соприкоснувшись нашими душами и, общаясь без слов, понимать друг друга. Местом, где каждую нашу встречу отныне и до веку будет благословлять ОН – Самый Добрый, Милосердный и Всепрощающий. Тот, Кто когда-то создал меня и, возлюбив своё творение, призвал к нему Бабушку – свою посланницу, через которую на меня щедрым, поистине неисчерпаемым потоком, изливалась Его любовь.

Мой приход в Храм в новом качестве произошёл просто и естественно, словно возвращение домой после временного отсутствия. У меня – невоцерковленной и впитавшей в себя атеизм в объеме школьной программы и институтской материалистической диалектики, затеплилась надежда наверстать то, что я опоздала сделать: вернуть Бабушке мою невысказанную любовь и благодарность и сделать для неё то, что не сделает никто: поминать её и маленькую Ларисочку, которую теперь ничто не сможет разлучить с мамой.

И эта надежда, воплотившаяся в мерцающем огоньке поминальной свечи, зажжённой совсем уже взрослой внучкой для Бабушки и её Ларисочки, стала путеводной звездой, осветившей путь длиною в жизнь. Путь, идя которым мне хотелось исправить свои ошибки, открывшиеся мне и казавшиеся теперь непростительными. Впервые за всю мою жизнь во мне появилось смутное ощущение неправильности многого из того, что я делала и ложности того, к чему я стремилась. И впервые в жизни во мне проснулось явственное ощущение присутствия в моей жизни таинственного Некто, беспредельная и безусловная любовь Которого прощала мне эти ошибки, как когда-то прощала мне мои шалости Бабушка. И этого таинственного, любящего, великодушного и всепрощающего Некто я не имела права разочаровать.

XIII

Бабушка прожила долгую жизнь, каждый миг которой был без остатка отдан жителям Маленького Рая. Уход моей Волшебницы стал самым значимым, поворотным событием в моей жизни. Впервые я столкнулась с непостижимым для живого человека явлением прекращения жизни того, кто был рядом со мной ВСЕГДА, с самого моего рождения, и, казалось, будет со мною вечно. Ведь в детстве жизнь видится бесконечной, дни – долгими, а близкие люди – бессмертными. До последнего дня в бабушкином хрупком, слабеющем теле горел мощный, неугасимый огонь любви, самая пламенная часть которой предназначалась внучке.

Прошло уже много лет с тех пор, как ушла Бабушка, а это событие продолжает на меня влиять. Я чувствую незримое присутствие Бабушки рядом с собой. Её смерть пробила меня насквозь и выпустила наружу новые чувства, которые ранее мне не доводилось испытывать: вины и раскаяния. За то, что я ничего не сделала для Бабушки, хотя её сделали бы счастливой просто несколько лишних минут, проведенных рядом с нею, уже ослабевшей. Дни напролет она проводила в своей комнате, безмерно радуясь коротким мгновениям общения с теми, для которых ей не было жалко и целой жизни.

Я не могу себе простить отъезда тем летом с семьей на отдых. Как мне хотелось увидеть эту цветущую страну Болгарию самой и показать маленькому сыну, какое оно, море! Но при виде слабенькой Бабушки это желание казалось мне кощунственным, душа разрывалась на части. И тогда змеёныш эгоизма начинал утешать меня мыслями о том, что мы уже три года не были в отпуске, что у меня и так мало в жизни радостей – одна работа, да бытовая неустроенность, а бабушкино состояние мало чем отличается от прошлогоднего, да и Мама остаётся с нею рядом.

Может ли что-то превзойти изощренность человека в его намерении найти себе оправдание?

И, как когда-то в детстве, по неписаному закону Маленького Рая, Бабушка, сердцем чувствуя мои сомнения, вынесла вердикт вместо меня и в пользу меня:

– Езжай, матушка моя, спокойно, отдыхай и не думай ни о чем. А я обязательно тебя дождусь.

Даже тогда, когда огонек жизни медленно угасал в её хрупком теле, она думала о дорогом человеке, чтобы ненароком не нарушить его планов.

Если бы люди могли знать, какой миг в жизни дорогого человека станет последним! А, может, для того нам и не дано этого знать, чтобы ощущать бесценность каждого из отпущенных нам мгновений? Меня мой поезд увозил навстречу солнцу, морю, яркой и кипучей жизни, чтобы я вернулась полной сил и впечатлений. А моя Волшебница тихо уходила туда, откуда возврата нет.

– Вот, видишь, матушка, я тебя дождалась. Ненаглядная ты моя, – этими словами встретила меня из отпуска Бабушка, которая уже почти не поднималась с постели.

А через несколько часов её не стало.

Мама рассказывала потом, что врачи скорой помощи, приезжавшие по нескольку раз в день, удивлялись, каким образом Бабушка до сих пор еще жива, ведь сердца у неё практически уже не было. Но Бабушка строго запретила Маме сообщать звонившей с отдыха внучке что-либо, что могло испортить ей отдых.

К тому же она дала слово дождаться её возвращения, а потому не могла позволить себе умереть, не увидев её снова. Значит, ей было ради чего жить.

А, может, находясь уже наполовину ТАМ, она вымолила у Него позволения задержаться, чтобы еще раз увидеть бесконечно любимого человека?

Как подобает настоящей Волшебнице, Бабушка сдержала слово, дождавшись свою внучку, которой она подарила такой прекрасный мир, и тихо ушла туда, где её ждал Он. Тот, Кто послал её выполнить великую миссию: встретить на Земле нового маленького человека, научить его быть Волшебником и оставить ему на пожизненное хранение подарок – сотворенную прекрасную Реальность, научив создавать свой Маленький Рай.

Все эти годы я не могла загасить в себе чувство вины. Оно стало фильтром, через который я смотрю на себя, свою жизнь, свои поступки по отношению к тем людям, которым я обязана всем, что имею. Которые всё это оплатили в прямом смысле своей жизнью. Это чувство стало моим тяжким грузом, камнем на душе. Отдав мне всю себя, Бабушка не ждала взамен от меня ничего, кроме того, чтобы я просто была. А уж какие-нибудь крохи внимания вознесли бы её на вершину счастья. Но я не дала ей даже этого, находя себе тысячу оправданий занятостью, необходимостью зарабатывать на жизнь, усталостью, бытовой неустроенностью, семейными заботами и житейскими неурядицами.

Да и просто хотелось заниматься своими делами, которые казались мне чрезвычайно значимыми и неотложными.

А на самом деле ни одно из этих обстоятельств не стоило и сотой доли тех бесценных сокровищ, которые я получила от Бабушки в дар, просто так, потому, что она меня любила. Нет материального эквивалента, которым это можно измерить или компенсировать. Потому, что всё, что происходит с нами в жизни – необратимо. И никакие скорости в мире не позволят мне догнать тихо ушедшую Бабушку, чтобы, осознав всю мерзость своего эгоизма и осудив себя, сделать то, что должна была. Хотя бы просто сказать ей на прощанье, как много она сделала для меня и, согрев её своей лаской, сказать, как сильно я её люблю.

С уходом Бабушки наш Маленький Рай осиротел. Его жизнь разломилась на «до» и «после». Я уже не могла мыслить по-прежнему и жить беззаботно. Внутри словно включился прожектор, который высветил то главное, что составляет основную ценность человеческой жизни, разбудив то, что заложено Богом в каждом человеке. Я вдруг с ужасом осознала, что опоздала с отдачей своего неоплатного долга Бабушке навсегда, и уже никогда не смогу этого исправить. И, как когда-то в далёком детстве, слово «никогда» пронзило меня насквозь острой душевной болью, обозначив необратимость случившегося.

И вдруг ответом на переполнившее мою душу отчаяние из недосягаемого далёка до меня донеслась подсказка. Как когда-то спасительное бабушкино утешение, она полыхнула в душе взрослой внучки ушедшей навеки Волшебницы огоньком надежды:

– У тебя впереди – целая жизнь для того, чтобы воспользоваться всеми секретами волшебства, о которых ты теперь знаешь. Ты можешь успеть отдать хотя бы часть того, что должна, своим родителям. У тебя достаточно времени для того, чтобы все твои помыслы, слова и поступки стали тем языком, которым ты поведаешь своим детям, внукам, племянникам и всем, кто тебя окружает, о тех сокровищах, которые в руках волшебников превращают реальность каждого из живущих на земле в Маленький Рай. Дело за малым: просто захотеть быть таким Волшебником.

Вот оно, то главное, что было так необходимо моей душе!

Быть Волшебником – разве не этому меня учили? И чем, если не сохранением полученных даров и воплощением переданных мне знаний я смогу отдать дань памяти моей Волшебницы? Теперь я знала, каким должен быть мой путь, как и то, что он не может быть лёгким: ведь никто не обещал, что волшебником быть просто. Да и теперь со мною те, за которых я в ответе.

Но надо мной – путеводная звезда, которая щедро освещает путь всякому, кто, получив в дар бесценные и нетленные сокровища, сохранит их в своей душе для того, чтобы стать Волшебником и сотворить на земле Маленький Рай.

А это означает, что у меня есть всё! И тогда моя Бабушка, умиротворенно и радостно взирая на свою внучку из Вечности, простит меня и попросит Его – Того, Чьи незримое присутствие и беспредельную любовь я чувствовала в каждом миге своей жизни, принять мой скромный вклад в общую копилку Любви, Милосердия и Доброты.

Я низко кланяюсь светлой памяти самой доброй из всех Волшебниц – моей бесконечно любимой бабушки Веры, которая создавала мой мир, руководствуясь законом, согласно которому беспредельная, самоотверженная и всепрощающая Любовь есть основа и мера всех вещей.

Исполненная этой любви, моя Волшебница каждым движением своей души, каждым произнесенным словом, каждым действием – всей своей жизнью творила Реальность, в которой царила красота предметов, поступков и отношений. Реальность, в которой каждый чувствовал себя любимым, а значит защищенным. Реальность, которая стала моим Маленьким Раем, в котором Бабушка никогда не упоминала о Десяти Заповедях.

Она по ним жила.

Жила так же просто и естественно, как дышала.

Неотправленное письмо

I

Вы никогда не ловили себя на мысли, что всё время боитесь куда-то не успеть? А что, если остановившись, задать себе вопрос:

– А действительно, куда?

Но мы начинаем замедлять свой бег и что-то понимать лишь тогда, когда уже слишком многое вошло в список невозвратимого: растраченное здоровье, разрушенные отношения, ушедшие навеки друзья и близкие, на общение с которыми мы были так скупы. Остановившись однажды, мы вдруг с ужасом осознаем, что, промчавшись галопом по жизни, мы пропустили в ней самые важные вещи: не успели сказать кому-то нужных слов, не заметили чьей-то боли, не согрели любовью того, кто этого очень ждал, не научили своё сердце делать то, для чего оно создано: генерировать самую редкую, и оттого самую драгоценную энергию во Вселенной – энергию доброты.

Мы вытеснили из своего бытия человеческую незаменимость, как ненужный атрибут. Нам в наших суетных заботах всё время некогда. И, только тогда, когда отпущенная нам единственная и такая быстротечная земная жизнь оказывается почти полностью растраченной на погоню за бесчисленными миражами, когда, оглянувшись назад, мы не увидим за собой ничего, кроме шлейфа невосполнимых утрат и непоправимых ошибок, к нам приходит понимание того, что прожитой жизни нам не хватило на постижение трёх самых важных вещей: любви, прощения и благодарности. И что этого не смогут заменить никакие наши свершения, никакие, даже самые совершенные, достижения цивилизации.

Ускорившееся время сократило расстояния, но отдалило друг от друга людей. Теперь самые близкие люди годами общаются лишь по телефону, а видятся – по скайпу, обмениваются новостями в социальных сетях, ссорятся и мирятся через SMS-ки, горюют на форумах и сплетничают в чатах. Изменился и наш язык общения: покороче и по существу дела, остальное – в прилагаемой ссылке. Кажется, навсегда ушли из нашей жизни, оставшись далеко в детстве, путешествия на поезде в гости к родным, выплескивающаяся через край радость объятий с целой толпой встречающих родственников, истомившихся в ожидании на перроне вокзала; мокрые, солёные от счастливых слёз поцелуи и радостно-суетливое выхватывание друг у друга из рук чемоданов и сумок.

А письма… Их принимались писать не торопясь, отрешившись ото всех дел и хлопот, сосредоточившись и настроив внутренние струны на общение с тем, кто сейчас далеко, но чей образ незримо присутствует в сердце. И эта невидимая связь была столь реальной, что письмо являло собою нечто большее, нежели средство передачи информации. Письмо было разновидностью живого общения, при котором рукописные строки каким-то непостижимым образом передавали адресату всю палитру чувств, которые хотел донести до него автор. Писем с нетерпением ждали, а, дождавшись, вскрывали конверт так, словно готовились приступить к трапезе. Затем, уединившись, начинали читать, смакуя каждое слово, каждый неповторимый и присущий только дорогому человеку речевой оборот, впитывая всё, чем пропитаны строки, выведенные его рукой. Такими письмами до конца своих дней обменивались моя Бабушка и её сестра. Такие письма они писали своим взрослым, разлетевшимся из родительского дома детям.

Удивительно, но, даже получив благополучное по содержанию письмо, Бабушки безошибочно чувствовали, когда, щадя их душевный покой, близкие люди утаивали от них какие-то тревожные новости.

– Ой, чует моё сердце, что-то Нюра от меня скрывает, хоть и пишет, что всё хорошо. По написанному чувствую: дела там неважные. Что-то случилось – прочитав письмо от сестры, восклицала Бабушка.

И начинала взволнованно собираться на почту заказывать междугородний разговор с сестрой.

– Так я и знала! Уж меня не провёдешь, коли письмо в руках держу. Нюра-то моя слегла, даже не смогла на переговорный прийти. Нина со мной говорила и честно во всём призналась – вернувшись с переговорного пункта, сокрушённо сообщала расстроенная Бабушка.

Как жаль, что ни одно из тех писем не сохранилось: они исчезли, растворились в том невозвратимом времени, в котором остались наши ушедшие родные люди. А нынче таких писем больше не пишут. Кто знает, может, дело вовсе не в ускорившемся времени и современных информационных чудесах? Возможно, освобождая место для даров цивилизации, мы постепенно вытеснили из своих сердец и забыли тот особый язык, на котором общаются человеческие души.

Как мне хотелось подержать в руках такое говорящее, исполненное искренностью и согревающее душевным теплом послание! И однажды судьба предоставила мне эту возможность, позволив через написанные сердцем строки прикоснуться к чужой душе.

Как-то весной решила я прогуляться по нашему старому городскому парку. Мой организм, измученный рабочими авралами, производственной гонкой, нервотрёпкой и постоянными перегрузками требовал остановки, паузы, передышки, предупреждая тревожными звоночками о грозящей капитальной поломке, подобно двигателю, который эксплуатировали с превышением всех допустимых норм нагрузок.

Облачившись в удобные джинсы, просторную куртку, разношенные по ноге кроссовки, натянув почти до бровей вязаную шапочку, я привычно накинула на плечо сумку и уже собралась сказать дочери, чтобы закрыла за мной. Но она, услышав мою возню в прихожей, прокричала через дверь, из-за которой доносилось кваканье и чпоканье – звуки какой-то компьютерной игры:

– Ма-ам, ты что уходишь? Возьми с собой ключи, я скоро тоже ухожу к Янке.

– Малыш, я – в парк, пойду прогуляюсь, воздухом подышу, а то на улице совсем не бываю. А что у тебя за дела сегодня с Янкой, если не секрет? – сунув голову в приоткрытую дверь, полюбопытствовала я.

Оторвав глаза от монитора ноутбука и взглянув на меня, дочь вместо ответа на вопрос разразилась гневной тирадой, приправив её выразительной гримасой:

– Опя-я-ть! Мам, я всё-таки когда-нибудь сожгу эту твою куртку! Прямо вон на той мусорке под нашими окнами. Я уже видеть её на тебе не могу, это ж кошмар какой-то. И что у тебя на голове за чеплышка такая? Боже, а что за лапти ты напялила? А этот баул… Ты что, в эвакуацию собралась?

И уже обессилено-умоляющим тоном:

– Мамулькин, ну ты же у меня красивая, а что с собой делаешь? Тебе что, надеть нечего? Пальтишко такое милое купила и не носишь. И шляпка к нему какая классная, ты в ней – просто картинка. А ни разу так не надела.

– Настоящую красоту ничем не испортишь, – отшучиваюсь я, смутившись под натиском критики, которую в последнее время слышу от дочери всё чаще. И для убедительности добавляю:

– А спортивный стиль вполне уместен для прогулки. И куртка эта очень удобная, вон сколько у неё кармашков всяких, и цвет ещё вполне…

– Да уж, ничего не остается, как воскликнуть: «Сколько шику в этой рвани!». А цвет действительно, незаменим в условиях маскировки в зоне боевых действий. Мамуль, ну завязывай ты с этим своим «спортивным стилем». Ну не твоё это. Такое впечатление, что ты под всем этим спрятаться хочешь, чтобы никто не увидел, какая ты на самом деле.

– Ну, хватит, котёнок. Уж совсем меня заклевала. Я ведь иду просто воздухом подышать. Перед кем мне там красоваться? Лишь бы телу комфортно было, а душе наслаждаться ничто не может помешать.

– Удивляюсь тебе, мам, такие простые вещи должна тебе объяснять. Ну, разве красуются для кого-то? Почему кого-то ты ставишь выше себя? Ты для самой себя красуйся и этой красотой наслаждайся. Тебя природа с любовью создала, каждую черточку выточила, а ты ей взаимной любовью не платишь. Ты, мамулькин, себя не любишь, – со вздохом исчерпавшего доводы человека, констатировала дочь.

Мне от такой рассудительной речи моей тинэйджерки даже расхотелось куда-либо идти.

– Малыш, обещаю тебе исправиться.

– И куртку эту ликвидируешь? – оживилась дочь.

– Ликвидирую, клянусь – подтвердив клятву жестом поднятой открытой ладони, тожественно произнесла я.

– Я тебя люблю, мамулькин, – отдав дань священному ритуалу завершения любого нашего контакта, дочь послала мне воздушный поцелуй. – А ты меня?

– И я тебя, стрекозка.

Мне хотелось поскорее выскользнуть из этого диалога. Что я могла ответить дочери? Что она права? Она ведь не против этого прикида как такового протестовала. Её чувствительная натура интуитивно улавливала прогрессирующее искажение моего внутреннего пространства, нарушение в нём естественной гармонии, проекцией которых и становилось изменение моего внешнего облика. Я и сама чувствовала, что меняюсь, позволяю нивелироваться и стираться тому, из чего состояла моя индивидуальность, сдавая то один свой рубеж, то другой, отступая под натиском безликости. Я незаметно становилась частью толпы. Я теряла себя, а дочь меня терять не хотела.

II

Знакомая с детства кованая парковая ограда всегда казалась мне не просто забором, выделявшим внутри города зону отдыха. Она была для меня границей между двумя мирами, каждый из которых жил по своим законам, и в каждом из которых текло своё время. Я узнала этот секрет ещё в детстве, когда Бабушка, тщательно принарядившись сама и придирчиво выбрав наряд для внучки, отправлялась с нею в одно из своих путешествий по чудесным мирам. Для этого нужна была сущая малость: просто перейти границу. Так было тогда. Так было и сейчас. Едва я ступила за кованую парковую ограду, как оказалась в той самой, хорошо знакомой мне, другой реальности. Мы узнали друг друга. Иначе и быть не могло. Этот гостеприимный мир вспомнил меня, как помнил всех своих гостей. Старые аллеи, которые, конечно же, видели прогулки за ручку с Бабушкой маленькой нарядной барышни, приветливо накрыли меня светло-зелёной кружевной дымкой новорождённой листвы, которую насквозь прошивали ослепительные солнечные иглы. Воздух – такой острый, пронзительный, насыщенный растворёнными в нём запахами и наполненный животворными силами – его хотелось не просто жадно вдыхать, его хотелось пить.

– Ну куда ты голову задрала? Чего там ты увидела-то? Гляди у меня, закружишься, упадёшь, а я словить не успею, – сетовала, бывало, Бабушка, поправляя соломенную шляпку с вишенками, соскочившую с головы внучки на спину и держащуюся только на лентах под подбородком.

– Ба, можно я немножечко полетаю? Самую чуточку, ладно? – умоляюще складывала ладошки маленькая барышня.

Как когда-то давно-давно я закинула голову вверх, распростёрла в стороны руки, и в тот же миг всё моё существо растворилось в упоительном ощущении парения. Всё это светло-зелёное ажурное великолепие, подхватив и закружив меня, устремилось в бездонную прозрачную лазурь, источающую пьянящие запахи и что-то ещё, неуловимое, растворённое в этой бездонности и бесконечности.

Я догадывалась, что это такое: это – Жизнь.

– Какая же красота! – не подумала и не сказала, а выдохнула я.

– Здрасьть! – приветствие, щелкнув около уха под стрекотание роликов по асфальту, вернуло меня на землю.

Вытаращив глаза, лицом к лицу рядом со мной оказался испуганный конопатый парнишка, чуть было не столкнувшийся со мной. Миг – и он тут же исчез за поворотом аллеи.

– Ой, девчонки, смотрите, какой прикольный! – колокольчиковым перезвоном рассыпался смех стайки хохотушек, похоже, сбежавших со школьных занятий, когда их обогнал резвый миляга пёс, явно уверенный в том, что это именно он выгуливает вяло плетущегося за ним хмурого хозяина со сложенным в руке поводком.

Свернув с центральной аллеи вглубь парка, я оказалась на безлюдной узкой асфальтовой дорожке. В этой части парка мощные кроны деревьев так плотно смыкались друг с другом, что даже летом солнечный свет едва проникает сквозь их густую листву, и в самые жаркие дни здесь всегда было прохладно. Здесь сейчас было сумрачно и зябко. Но по этой дорожке можно было кратчайшим путем попасть в самое восхитительное место в парке, готовое угодить всем: и желающим погреться на солнышке, и любителям посидеть с книгой в тенистом, укромном месте, и шумной ребятне, и игрокам, сосредоточенно зависшим над клетчатыми досками с шахматными фигурами. Туда я и держала свой путь, наслаждаясь уединением.

Тук-тук, тук-тук. В тишине, которую нарушали лишь птичьи голоса да чуть слышное шуршание крон деревьев под порывами ветерка, вдруг послышалось лёгкое, размеренное, похожее на тиканье старинных часов, постукивание каблучков. Под аккомпанемент этих звуков из-за поворота петляющей дорожки навстречу мне вышло настоящее чудо. Женщина. По неспешной походке было видно, что она тоже гуляет, дышит воздухом. Возраст? А бывает ли возраст у чуда? Похожая на посланницу другого века, эта женщина напоминала мне и бредущую по аллее фигурку с полотна Левитана, и одну из пленительных ренуаровских женщин, и Неизвестную кисти Крамского. Кому придёт в голову интересоваться их возрастом?

Залюбовавшись, как любуются произведением искусства, я вновь мысленно воскликнула:

– Какая красота!

Только теперь это относилось к неспешно прогуливающейся женщине.

Её необычный образ был сам по себе гармоничным и самодостаточным, но именно его, как необходимого штриха, недоставало картине весенней природы, чтобы наполнить её смыслом и одухотворенностью, придать ей законченность. Они звучали в унисон, они дополняли друг друга, они существовали друг для друга: весна, красота, жизнь и эта женщина.

По мере приближения Незнакомки, движения которой казались мне плавными, как в замедленной съёмке, я попыталась рассмотреть хотя бы некоторые штрихи, из которых был соткан её образ. Первое, что меня поразило – это изящная шляпка с атласным бантом и мягкими полями, прикрывающими часть лица. Кто сейчас в этом сумбуре повседневности носит шляпки? Нет, определенно она явилась из другого времени. Из того времени, в котором существовали цвета, звуки и запахи, а женщины были похожи на цветы. Порхающий от лёгкого ветерка уголок пёстрого шейного платочка, лёгкое, струящееся пальто, тонкие каблучки, сумочка, зонтик. Женщина-Весна.

Какой же нелепостью показалась я сама себе я в этих удобных, функциональных, но показавшихся мне вдруг такими безобразными кроссовках, джинсах, куртке, натянутой почти до бровей вязаной шапке! Всем своим видом я нарушала гармонию окружающей природы, я разрывала с нею связь. Показавшись самой себе кляксой, диссонансом, вторгшимся в совершенную полифонию света, форм и красок окружающего мира, я испытала за себя чувство неловкости, почти стыда. Кого я могла напоминать в этом своём прогулочном «прикиде»? Как ко мне можно было обратиться? На общение в какой форме и на каком языке настраивал этот образчик комфортного унисекса в моём лице?

Как бывают порой интуитивные и проницательны наши дети! А я ей – лишь бы телу было комфортно, а душе ничто наслаждаться не помешает. Помешает! Душа и тело в земной жизни – неразделимы.

С той женщиной было немыслимо начать разговор, обратившись «гражданка» или «женщина». Непременно – «мадам» или «сударыня». А это уже другой уровень, другой язык общения, до которого она, не произнося ни слова, поднимала всех желающих вступить с нею в диалог. Потому что у неё с миром был другой уровень общения. Она в него не позволила себе выйти неприбранной и расслабленной. Даже на обычную прогулку. Она уважала свою женскую природу как неотъемлемую часть окружающего мира, созданного совершенным. Не произнося ни слова, она излучала нечто, что вызывало к ней почтительное и восторженное отношение.

На секунду женщина остановилась и, приоткрыв сумочку, достала ослепительный, невесомый носовой платочек с вышивкой на уголке, а потом аккуратно промокнула им уголки глаз. Поднесенная к лицу изящная, мягкая кисть руки заставила соскользнуть с запястья вниз тонкий золотой браслетик, который с лёгким позвякиванием спрятался под рукавом пальто.

Пока мы неспешно приближались друг другу, целый вихрь мыслей-вопросов пронесся в моей голове. Откуда она? Кто она? Сколько ей лет? Кто ждёт её дома? Какой мужчина смог покорить её сердце? И какому мужчине она своё сердце могла отдать?

Она была загадкой, излучавшей тайну и вызывающей желание её разгадать. Весь её образ воспринимался мной как вызов безумной гонке, никчёмной суете, вечному цейт-ноту – всему тому уродству, которое мы почему-то продолжаем называть жизнью. В моих глазах она выглядела воплощённым протестом против бессмысленного механического процесса, в котором протекает единственная жизнь уникальных, неповторимых человеческих индивидуальностей, превратившихся в шестёренки какой-то бездушной машины. И, крутясь в этом механизме, они не находят ни возможности, ни сил, ни времени на осуществление очень важных, возможно самых важных в своей жизни вещей, на каждую из которых, может быть, отпущен лишь один единственный шанс. А всё потому, что им всё – некогда. Им любить некогда. Им видеть красоту некогда. Им уже и жить-то некогда.

Мне вдруг показалось, что эта прекрасная незнакомка была послана в наш мир из какого-то другого измерения, чтобы своим появлением вызвать желание остановиться, перевести дух и спросить самих себя: «А куда, собственно, мы несёмся в своих кроссовках? Кого или что хотим догнать? Куда боимся не успеть?»

Мы поравнялись, и я с любопытством взглянула на неё. Женщина оказалась совсем не молода. Прядки мягких пепельных волос из-под полей шляпки, фиалковые, немного печальные глаза, наметившиеся складочки в уголках губ. Глядя на неё, я вспомнила слова, услышанные как-то в документальном фильме об одном кутюрье: «Красота это – ничего лишнего». Это – точно про неё.

Однако, при всей своей изысканности и безупречности, все эти штрихи создавали лишь внешний рисунок образа незнакомки. Но не они составляли главную тайну её красоты. Было нечто, что придавало чертам её лица, взгляду, всему её облику притягательность и неотразимость. Она производила впечатление, которого нельзя было забыть. Что же это? Да и возможно ли в мимолетной встрече раскрыть тайну, на разгадку которой у художников всех времен уходила целая жизнь?

Вероятно, я слишком задержала свой взгляд, и незнакомка тоже посмотрела на меня. Наши глаза встретились, и женщина улыбнулась. Вначале одними уголками губ, как улыбаются женщины, умеющие принимать комплименты. А через мгновенье, когда улыбка, разбежавшись тонкими морщинками и прокатившись по лицу женщины тёплой волной, согрела её печальные фиалковые глаза, я увидела, нет, скорее ощутила то, что было разгадкой тайны: от этой женщины исходил свет, источник которого был спрятан где-то в глубинах её существа, в самом потаённом уголке её души. Наверное, Незнакомка в направленном на неё взгляде случайной прохожей в джинсах и кроссовках прочла нечто такое, что вызвало в ней желание приоткрыть тайничок своей души, позволив внутреннему свету щедро излиться, окутав светящимся облаком нас обеих. Этот свет был одной природы, одного свойства с тем, который сейчас щедро изливался на оживающий мир, наполняя всё вокруг живительной силой. Мне так захотелось сказать этой женщине что-нибудь хорошее в знак благодарности за возможность прикоснуться к открытой мне тайне! Но слова тут были лишними. Мы безмолвно поняли друг друга, едва встретившись взглядами. И разошлись, чтобы больше не встретиться никогда.

III

Узенькая дорожка неожиданно вынырнула из-под сумрачных сводов крон, и я оказалась в залитом весенним солнцем сквере. Для буднего дня здесь было достаточно оживлённо: по аллее неспешно прогуливались с колясками две молодые мамаши, на одной из скамеек расположилась женщина с редким в наши дни рукоделием – пяльцами для вышивания, в которые была заправлена шёлковая ткань жемчужного цвета, при более пристальном рассмотрении оказавшаяся подолом широкой летней юбки. Я невольно замедлила шаг и залюбовалась этой картиной, подобной которой не видела со времён своего детства: женщина вышивала многоцветной гладью орнамент дивной красоты из цветов и бабочек.

Скамейка на противоположной стороне сквера тоже выглядела привлекательно, и я бы с удовольствием тут расположилась, но достоинства этого уютного местечка прежде меня оценили парень с девушкой, сосредоточенно уткнувшиеся в ноутбук. Другие скамейки были либо слишком грязные после зимы, либо скалились выбитыми рейками. Так я дошла до конца сквера, где наконец-то увидела подходящее место. В отличие от скамеек на главной аллее, эта была утоплена в прямоугольное углубление, обрамлённое высокими и густыми кустами, так что летом, наверное, у сидящего на этой скамье создавалось ощущение полного уединения. Видимо, кто-то не так давно отсюда ушёл, так как на сиденье был оставлен чистый кусок плотной коричневатой бумаги размером с четверть газетного листа. Спасибо этому человеку! Я вдруг вспомнила, что, собираясь в парк, не взяла с собой ничего, что могло бы послужить мне циновкой на сиденье.

Расположившись на бумажном островке, я мысленно вернулась к впечатлившему меня эпизоду встречи с прекрасной Незнакомкой. Мне хотелось понять: что же так взволновало меня? Что прочла для себя в этой встрече моя впечатлительная натура? Что вызвало такой глубокий отклик? Изысканность, по которой в суматохе серых будней истосковались глаза, уставшие от созерцания серо-черной толпы, частью которой стала и я сама? А может, эта прекрасная женщина – несостоявшееся воплощение маленькой нарядной барышни в шляпке с вишенками? Или это был взгляд женской души на свое отражение в волшебном зеркале? А этот необыкновенный свет… Он точно был, мне это не показалось. Такое сияние, наверное, может излучать лишь любящая душа.

Да, да, вот он, ключ! Это был свет любви! Это он придавал облику этой немолодой женщины столь неповторимую пленительность. Отгадка проста: во внешнем отразилось внутреннее.

А что отражалось во мне? Что излучало вовне наполнение моей души? Что изо дня в день видит во мне моя дочь? Какой отпечаток накладывает на неё мой образ? Каким она его запомнит? Одно бесспорно: нежная душа молодого существа жаждет красоты, она хочет формироваться по законам гармонии, и её источник ей очень хочется найти в самом близком и самом совершенном с точки зрения ребёнка человеке – в маме. Спросите любого ребёнка: какая твоя мама? И самый несчастный и обделённый материнской любовью ребёнок ответит: «Моя мама – самая красивая», даже если мама – опустившаяся пропитая насквозь алкоголичка.

Опустив взгляд на носки удобных растоптанных кроссовок, я с досадой вздохнула:

– Разве это я? Сохранилось ли хоть что-нибудь от той мечтательной барышни, которую с любованием ваяла из своей внучки любящая Бабушка?

В моей сумке, более похожей на баул и купленной с расчётом на то, чтобы в ней могли поместиться объёмные папки с документами, можно найти массу функциональных вещей. Тут был и еженедельник, и визитница, и мобильный телефон, и пенал с пишущими принадлежностями, а также калькулятор, портмоне, водительские документы, футляр с очками, планшет, «флэшка»…

В этом вместилище рабочих инструментов есть всё, что необходимо. Необходимо для чего? Для выполнения функции шестерёнки, ставшей Главной шестерёнкой над другими шестерёнками? Интересно, а что может излучать шестерёнка, даже главная? Если вдруг в недрах сумки рука нащупает косметичку, обольщаться не стоит, в ней лежит отнюдь не то, что можно подумать: вовсе не дамские мелочи. Это – моя доверху набитая лекарствами походная аптечка скорой помощи. Помощи от того, во что превратилась моя единственная жизнь, прожить которую меня Господь сподобил в женском обличье, несовместимом с тяжестью ноши на плечах, на которых по определению не может быть ничего тяжелее изящной бретельки или букетика фиалок. И для того, что необходимо женщине, баул не нужен. Женщине вполне достаточно маленькой сумочки, вроде той, из которой прекрасная Незнакомка достала свой ослепительный платочек с вышитым уголком.

Я предавалась своим невеселым размышлениям достаточно долго, во всяком случае, успела изрядно замерзнуть. Спешно засобираться домой меня заставил неизвестно откуда взявшийся моросящий дождик. Поднявшись со скамейки и накинув на голову капюшон, я устремилась к ближайшему выходу с территории парка.

– Тёть, вы забыли, – под стрекотание роликов перед моим взором материализовался тот самый конопатый парнишка, который чуть было не сбил меня с ног у входа в парк. Не останавливаясь, парнишка сноровисто сунул коричневатый кусок плотной бумаги в пространство между висящим на плече «баулом» и моей согнутой в локте рукой, и в мгновенье ока исчез из поля зрения.

Взяв в руки плотный кусок бумаги, на котором я недавно сидела, я увидела, что это – конверт. Он не был заклеен и имел содержимое из нескольких листков бумаги. Вынув один из них, я увидела, что это – рукопись. Исписанными оказались и остальные листы. По бумаге расплывались дождевые капли, размывая фиолетовые чернила, которыми был написан текст. Я подумала, что такое содержимое, безусловно, представляет ценность для оставившего его человека, и он непременно в самое ближайшее время вернётся за потерей к месту своего недавнего отдыха. Но оставлять его здесь нельзя, бумага размокнет. И я решила взять конверт с собой: так надёжнее. Вырвав из своего блокнота клетчатый лист, я написала:

«Потерявшему рукопись: мой контактный телефон…».

Потом вернулась к скамейке и прижала записку к сиденью скамейки двумя обломками кирпича, очень кстати валявшимися рядом.

Прошла неделя, другая, месяц… Мне так никто и не позвонил. Либо хозяин не хватился пропажи, либо содержимое конверта не представляло для него ценности. А может, просто записку с номером моего телефона всё-таки унесло ветром. Ну, сколько этот чужой конверт может у меня лежать? Во время очередной уборки я решила содержимое конверта сжечь, чтобы написанное чьей-то рукой не валялось на свалке. Просто из уважения к написавшему. На балконе было безопаснее всего, там и старое цинковое ведёрко как раз есть. Только по одному листочку надо, чтобы дыму меньше было. А то ещё кто-нибудь пожарных вызовет.

Совершив необходимые приготовления и присев на скамеечку, я вынула из конверта рукопись и, взяв первый лист, приготовилась уже чиркнуть спичкой. Но мне вдруг показалось, что рука, держащая исписанный лист, что-то чувствует, словно через пальцы пропустили ток. Было ощущение, что этот лист – живой. Отложив спички, я скользнула взглядом по рукописным строкам. Автор пользовался перьевой авторучкой, заполняя белое пространство листа четким округлым почерком. Теперь нечасто пишут пером, и такая диковина создавала ощущение, что письмо затерялось не только в пространстве, но и во времени. Начав читать, я уже не могла оторваться, так меня захватило и взволновало содержание письма, автором которого была женщина.

«Здравствуй, родной мой человек.

Знаешь, в детстве я прочитала сказку о необычной девочке, слёзы которой превращались в настоящие жемчужины редкой красоты. Люди в своём стремлении обогатиться причиняли ей страдания, заставляя плакать.

Всё, что у меня связано с тобой – пережито и, став прошлым, превратилось в строки этого письма.

Сколько писем за эти годы я мысленно написала тебе! Мне казалось, что до тех пор, пока есть эти письма, незримая связь между нами будет жива. Сегодня я впервые доверяю своё письмо бумаге, потому что чувствую, как эта связь слабеет подобно пульсу угасающей жизни. Облачив свои мысли в письменный образ, я словно удерживаю на бумаге нечто ускользающее, бесконечно мне дорогое, с утратой которого я должна смириться.

Все эти годы я училась жить без тебя. Нужно было многое изменить в своей жизни, наполнить её новым смыслом и содержанием. А для этого их надо было найти и переработать много руды, чтобы найти крошечный самородок того главного, что должно было стать ядром моей будущей, новой жизни. Жизни, в которой больше нет того, кто был для меня её смыслом.

Все эти годы я копалась в себе, в наших отношениях, вновь и вновь прокручивала ленту событий, пытаясь найти в них отправную точку, мучительно пытаясь ответить на вопрос: ПОЧЕМУ? Почему это случилось с нами? Когда это началось? Чего я не сделала, чтобы это предотвратить? И можно ли было это предотвратить? Существуют ли ответы на эти вопросы? Надо ли их искать?

И я вновь и вновь принималась пилить опилки, расходуя на это душевные силы, сжигая себя, бесплодно растрачивая минуты, дни, месяцы, которые никогда не вернутся.

За годы без тебя я накопила в закромах своей души тонны гнева, упреков, негодований, возмущений, обид, наполнила океан слёз. Я по крупицам собирала себя из осколков, превозмогая нестерпимую боль, выползала с самого дня пропасти, в которую оказалась сброшенной самым близким человеком, которому всецело доверилась, раскрыв для него своё сердце.

Но лежащий на душе тяжёлый камень тянул меня назад, в истлевшее прошлое, вновь и вновь заставляя скатываться назад в эту самую пропасть, не давая мне выбраться туда, где есть жизнь, где существует сегодня – единственное, что есть у человека. Я слишком надолго застряла в этом состоянии. Настало время разбора развалин и генеральной уборки души.

Я подумала: для того, чтобы освободиться от своего тяжкого камня, его надо сначала расколоть на мелкие куски, раздробить в крошку, и всё это стряхнуть. Чтобы этот тяжёлый монолит не тянул в омут прошлых несправедливостей, не мешал просто жить и радоваться самому факту своего присутствия в этой жизни. Тащить за собой повсюду этот камень бессмысленно: человека, с кем я это связываю, уже нет. Тот, кто есть теперь – совсем другая, изменившаяся личность, многое пережившая и переоценившая. Значит, камень я таскаю напрасно. Кому он предназначен? В кого я должна его бросить? В тень прошлого? Глупо.

Всё это время я старалась примирить себя со случившимся и принять его. Не совсем успешно. Внешне моя жизнь казалась благополучной: мне удавалось реализовывать свои планы, заниматься интересным делом, преодолевать жизненные трудности. Но было нечто, не отпускавшее меня подобно якорю. Заглянув вглубь себя, я увидела этот якорь: все эти годы Я ЖДАЛА ТЕБЯ. Каждый день.

Как маленькая девочка Ассоль, которая, стоя на берегу моря, ждала появления на горизонте алых парусов.

И, подобно ей, я ждала ЧУДА, которое ты – новый и помудревший – совершишь для меня. Даже после всего случившегося я продолжала верить в тебя и в чудеса, главным из которых является Любовь. Потому, что в глазах любящего любимый – всегда Волшебник. А если ведёт себя не как Волшебник – так это лишь для того, чтобы растянуть сладостное ожидание чуда.

Это было моей самой большой ошибкой, проявлением детскости и, наверное, внутренней незрелости. Ведь если бы ты был тем самым Волшебником, то не нашлось бы такого препятствия, которого бы вопреки и наперекор всему ты не преодолел. Что стоит преодолеть препятствия, которые сам же и возвёл? Потому что время уходит. От состояния «возможно» к состоянию «необратимо». Ведь главная потеря, которую в жизни несет человек, выражается словом: «поздно».

Ожидание приводило меня к отвержению перемен, во мне жило глубокое противоречие между внешней новизной событий и внутренним застоем, порождая приступы разочарования в жизни и утраты её смысла. В конечном итоге всё это разорвало мою душу в клочья, из которых было невозможно склеить тот чистый лист, с которого начинается новая глава в книге жизни.

И это время потребовались мне на то, чтобы повзрослеть и понять, что чуда не будет, что алые паруса надо сшить самой, а заодно и самой обеспечить попутный ветер, который и доставит мой корабль к новым берегам.

Все эти чувства и метания были моими хозяевами слишком долго. Они были, по сути, ветрами, дувшими в разные стороны. А так свои паруса можно лишь порвать в клочья, и корабль будет швырять из стороны в сторону, не давая ему определиться с направлением. Да и тяжкий груз на душе с эфемерными иллюзиями – плохие попутчики. Чтобы наполнить свои паруса попутным ветром, нужно развернуть корабль другой стороной и подключить другой источник энергии – светлой и чистой. А где он? Он – в том хорошем и светлом, что было в нашей с тобой жизни и что соединяло нас долгие годы.

В том, за что мы друг другу можем быть благодарны и что способно раскрошить тяжелый камень, придавивший созданную крылатой душу.

Сколь за многое я тебе благодарна!

Я благодарна тебе за то, что однажды ты появился в моей жизни долговязым, загорелым студентом с перевязанной шпагатом стопкой журналов в руках; за звёздную южную ночь и проводы друг друга до утра по старой мощёной улочке под сводами каштанов; за упоительные, жаркие споры и ту особенную бессонницу-предвестницу любви, которая никогда не приходит одна.

Я благодарна тебе за самый красивый город у моря, который я увидела твоими глазами, за серебристую чешую морской ряби, слепящую с высоты канатной дороги, за неповторимую музыку прибоя и твой искромётный юмор, которым ты, как фейерверком, осыпал меня.

Я благодарна тебе за твоё необычное признание в любви, за нежность и трепетность, которыми ты окутывал приезжую девчонку в коротеньком сарафанчике; за горькие слёзы прощания у поезда, который увозил эту девчонку домой из сказочного города у моря, где оставался удивительный парень с непривычным для меня именем, облупившимся носом и шапкой выгоревших на солнце волос.

Я благодарна тебе за твои сумасшедшие и полные любви письма со смешными, корявыми рисунками, которые я сохранила все до единого; за холодную осеннюю ночь, провёденную в розысках по всем московским аэропортам заблудившегося южанина и безумную радость встречи с обжигающими поцелуями в пустой, насквозь промерзлой электричке.

Спасибо тебе за то, что ты расширил горизонты моего мира, объединив его со своим, за то, что всё это стало нашей общей вселенной и общим сокровищем.

Благодарю тебя за подаренную мне возможность стать матерью и открыть новую себя, познавшую чудо рождения новой жизни и ни с чем несравнимый вкус материнской любви.

Спасибо тебе за мои маленькие фото, бережно хранимые тобой в прозрачном кармашке портмоне, за чувства, заставившие растаять моё сердце, когда я случайно их там увидела.

Благодарю тебя за дивные розы цвета солнца, которыми озарялся каждый день моего рождения.

Благодарю тебя за то, что изо всех сил старался взять свою высоту в стремлении позволить мне гордиться тобой. Ради этого ты совершал то, что было за пределами твоих сил. Ты хотел видеть в моих глазах восторг, восхищение, и хотел быть причиной этого восхищения, в моих глазах ты хотел быть самым-самым. Тебе это удавалось, и я гордилась тобой.

Спасибо тебе за то, что, не устояв перед соблазном, ты, сколько мог, ограждал меня от убийственной правды. Я знаю: ты старался, как мог. Боролся с собой, метался, разрывался на части. Но искушение оказалось сильнее тебя.

Ты – не единственный, кто не смог устоять. Я не виню тебя. Ты – всего лишь человек, а человек не совершенен. Мы все несовершенны.

Быть созданным по образу и подобию Бога не означает быть вторым Богом, который безгрешен и никогда не ошибается.

Человеку дана свобода воли, но никому не дано столько сил, чтобы всегда быть безупречным.

Я благодарю тебя за вечер в маленьком ресторанчике с горящим камином в день нашей серебряной свадьбы. Твои разум и сердце тогда уже были не со мной, я чувствовала это своим сердцем. Но ты нашёл в себе силы отдать дань уважения женщине, которая разделила с тобой молодость и была рядом с тобой четверть века. Я буду помнить этот наполненный любовью, болью и горечью вечер до конца дней.

Благодарю тебя за переживания и колебания, за нерешительность и растерянность, когда то, что нас разлучило, вскрылось со всей жестокой очевидностью. Я слышала, как кричала твоя душа, когда ты вырывал из неё всё, что связано со мной. За твои слёзы, которые ты пытался скрыть, когда мы на прощанье обнялись и в последний раз поцеловали друг друга. Эти слёзы мне очень дороги. Спасибо тебе за них.

Я благодарю тебя за то, что ты был в моей жизни вот такой, какой был.

За целый калейдоскоп воспоминаний, подаренных мне. За то, что стал моей памятью, с этой минуты – только хорошей: ведь мы с тобой только что вдребезги разбили лежащий на моей душе камень, а осколки стряхнули в пропасть забвения. За то, что через сына мы продолжимся во внуках и отдадим им ту любовь, которой не успели до конца одарить друг друга.

Благодарю тебя за испытание, которое сделало меня сильнее; за прожитые без тебя годы, научившие меня благодарить Бога за всё, что нам посылается в жизни.

Благодарю тебя за чувство любви, которое я пронесла через всю свою жизнь. Трудной любви, приправленной болью и слёзами, но такой прекрасной.

Благодарю тебя за всё, что было в нашей с тобой жизни: из этого создана Я Сегодняшняя, та, которая больше не придёт на тот берег, где ждала появления на горизонте алых парусов. Твоих парусов.

А теперь я раскрываю ладони и отпускаю от себя на волю белоснежную голубку, которую берегла все эти годы, ограждала от всего, что могло её погубить, согревала своим дыханием, когда холод отчаяния, подобравшись к самому сердцу, лишал жизни меня саму. Эта голубка – моя Любовь к тебе. Отныне она свободна. Лети же, глупышка!

А что же стало с девочкой, плакавшей жемчужными слезами? Каждый любимый человек – Волшебник в глазах любящего. Появился тот, кто сделал девочку счастливой. И тогда произошло чудо: от улыбки девочки всюду расцветали розы дивной красоты. Я всегда знала, что они были цвета солнца.

Всё, что связано у меня с тобой – это мои жемчужины и розы, которые, став прошлым, превратились в строки этого письма. Письма, написанного сердцем, но которого ты никогда не получишь».

Под письмом не было ни даты, ни подписи. Но мне показалось, что я знаю, кто мог быть его автором. Едва начав читать волнительные строки, я вдруг перестала видеть их рисунок. Они исчезли, растворились, и перед моим мысленным взором возник образ встреченной мной в парке прекрасной Незнакомки. Я была почти уверена: это было её письмо. Только она могла так думать и чувствовать. А рисунок почерка… и этот исходивший от бумаги едва уловимый аромат. Все эти нюансы и сам образ женщины удивительным образом сложились в моём сознании в единое целое. Мог ли кто-то другой написать такое письмо, которое являло собой нечто большее, чем письменную передачу информации? Письмо было живым монологом, оно несло в себе отпечаток личности автора, в его строках были растворены все краски чувств излившего их человека. И всё это удивительным образом воздействовало на меня, воссоздав образ Незнакомки. Этот образ и был для меня подписью под письмом. Сжечь это письмо у меня не поднялась рука.

IV

Весна в этом году была ранней. Снега зимой выпало немного, и в городе он быстро сошёл. Дни стояли солнечные, радостные. Скинув зимнюю хмурую дремоту, наш город оживал. Во дворах на асфальте появились нарисованные мелом классики, загалдела ребятня, застрекотали роликовые коньки, по выходным в окнах наших «человейников» можно было наблюдать балансирующих на высоте, подобно акробатам, хозяек, начищающих стекла до неправдоподобной прозрачности.

В магазинах появились куличи и краска для яиц, а в разговорах всё чаще слышалось слово «Пасха», отзываясь в душе необъяснимым волнением и радостью. Горожане наши – далеко не все верующие и воцерковленные, всё же чтят православные праздники. Как умеют. Кто-то просто отдаёт дань традиции, а для кого-то это – другая сторона жизни, не выставляемая напоказ, но, возможно – самая важная. В домах в эту пору закипают весенние генеральные уборки, преображаются после зимы дворы и улицы города, обретая обновленный вид. Приметой приближающейся Пасхи каждую весну становятся и специальные бесплатные автобусы, доставляющие горожан к местам, где обрели своё последнее пристанище их ушедшие близкие люди. При первой возможности, едва сойдёт снег, люди устремляются на встречу с теми, кто был и остаётся им дорог: внутри оградки прибраться, что-то покрасить, поправить, обиходить могилу, помянуть, зажечь свечу. И поговорить с дорогим человеком, который может теперь только выслушать.

По заведённому ещё Бабушкой порядку я тоже затеяла весеннюю генеральную уборку, дабы к светлому Воскресению дом засиял особой, праздничной чистотой. По завершении уборки дома я наметила поездку в Невзорово, чтобы прибраться на могиле Бабушки. Там лес кругом, снег вряд ли ещё стаял, а через денёк-другой в самый раз будет. Уж заждалась меня, наверно, голубка моя.

Первой в списке дел значилась разборка содержимого нашего старого секретера. Давно собиралась, вот только руки всё никак не доходили. Да и, если честно, где-то в глубине души мне хотелось как можно дольше сохранить в неприкосновенности этот маленький островок детства моего сына. Этот заповедный мирок сохранился таким, каким сын его оставил, отравившись из родительского гнезда в свой большой полёт. Мне казалось, что это не просто секретер, а настоящая машина времени. И стоит лишь приоткрыть дверцу и заглянуть внутрь, то вмиг попадёшь в чудесный, наполненный красками и светом мир, в котором живут заводные машинки и шагающие серебристые роботы, фантастические звездолёты и таинственные пришельцы из далеких миров, космические путешествия и жуткие неразгаданные тайны. И ещё там живёт маленький вихрастый любознательный фантазер со своим смышлёным, преданным, усатым и хвостатым дымчато-пушистым другом, от которого почему-то всегда пахнет карамелькой.

Позже, обзаведясь собственным домом, сын взял кое-какие дорогие его сердцу вещицы, а про остальное, махнув рукой, со свойственной молодым людям лёгкостью бросил:

– Мам, да что тут беречь? Давай соберём в мешок, не глядя, и отнесём в мусорку. Не будем культивировать фетишизм.

Но могла ли я лишить себя моих путешествий? И моя машина времени осталась в неприкосновенности.

Неумолимое время берет своё, и кое-что стало постепенно исчезать из недр секретера. Пропали старые школьные тетрадки, исписанные неразборчивым мальчишеским почерком, отправилась на лестничную площадку к почтовым ящикам стопка журналов «Юный техник», тут же обретя нового хозяина, покинула своё насиженное место коробка с дискетами, претендовавшая, подобно виниловым грампластинкам, на статус музейного экспоната. Освободившуюся полку облюбовали для себя появлявшиеся от случая к случаю женские журналы, купленные на вокзале или в аэропорту в дорогу книжки в мягких обложках, древние записные книжки и телефонные справочники, когда-то заинтересовавшие рекламные буклеты, а чем – теперь и не вспомнить. Все эти предметы, попадав в мои руки разными путями, складывались на эту полку под условным названием «А вдруг пригодится». Разобрать именно эту полку во время генеральной уборки я себе и наметила.

Довольно быстро решив судьбу содержимого всей этой кучи, после экспертизы на предмет полезности перекочевавшей прямиком в большой мусорный пакет, я протянула руку к оставшемуся в одиночестве большому коричневатому почтовому конверту из плотной бумаги. Да, я помнила, что в нём находились. Как теперь поступить с моей давней находкой? Сколько лет-то прошло! А выбросить всё же не поднимется рука. Только вот сжечь теперь негде – балкон застеклили, и устроить на нём костер вряд ли возможно. Возьму с собой в Невзорово, там и сожгу.

Невзорово – обычный посёлок, к которому примыкает обширное поле, переходящее в смешанный лес. Это поле отделяет жилую зону от печального соседства – кладбища, к которому надо добираться более километра по петляющей дороге, ещё недавно представлявшей собой труднопреодолимую полосу препятствий. Теперь, наконец, её покрыли асфальтом, и можно спокойно доехать до мест захоронений. Но без резиновых сапог всё равно не обойтись. Надо пробираться через узенькие проходы между оградами, которые летом зарастают травой высотой до колен, а весной и осенью – под ногами хлюпает расползающаяся жижа.

– Здравствуйте, вы к бабуле своей? И мы вот тоже своих навестили, – поприветствовала меня пожилая женщина, уже собравшаяся уходить. Муж с сумками и лопатой ожидал её немного поодаль. – Вот прибрались после зимы, да помянули. А что вы одна-то пришли, не боязно? Тут народ всякий ходит. Если вы недолго, то мы можем с дедом моим побыть тут с вами.

– Ну что вы, спасибо. Не беспокойтесь. А вы не знаете, кто здесь похоронен? – спрашиваю я женщину, указав глазами на соседнюю могилу.

Всякий раз, когда я навещаю Бабушку, с грустью отмечаю, что к захоронению за поржавевшей железной оградой снова так никто и не приходил. Уже двадцать лет, как человек похоронен, а нет даже надгробия, только металлическая табличка с номером, которую выдают в день похорон.

– Не знаю, милая, у меня самой сжимается сердце видеть эту заброшенность. Может, некому прийти. Есть же совсем одинокие люди. Живые-то не всем нужны, а уж мертвые – тем более.

– Это так, конечно, – соглашаюсь я.

– Ну, ладно, тогда мы пойдем. А то смотрите, мы можем и побыть с вами, – уже почти дойдя до дороги прокричала мне женщина.

Помахав ей рукой, я принялась приводить в порядок территорию внутри ограды.

А вот эта заброшенная… Всё, что я могу сделать, это хотя бы повыдергивать прошлогодние сорняки да пожухлую траву. Хоть какую-то толику участия проявить, хоть крохотную частицу живого человеческого тепла отдать этому одинокому человеку.

Сколько таких заброшенных могил! Может, просто никого в живых не осталось, кто мог бы навестить. А может… Вот это самое «может» – самое страшное. Забвение. Может, потому что сердце очерствело. Может, потому что никогда и не любило. А может, потому что некогда. Любить некогда. Жалеть некогда. Помнить некогда.

Завершив дела, я присела на прогретую солнцем скамью. День сегодня выдался на удивление солнечный, тёплый. Ветви деревьев с набухшими почками, уже готовыми превратиться в лаковые листочки, купались в небе цвета лазури. Даже в этом печальном месте, сегодня торжествовала жизнь. А птицы… Как же упоительно пели птицы! В раскидистой кроне ивы, склонившейся над бабушкиной оградой, расположился целый хор певунов и щебетуний. Захотелось, закинув вверх голову, устремить взгляд в бездонное небо и снова, как когда-то в детстве, на прогулке с Бабушкой в старом парке, испытать передаваемое ощущение парения в пространстве, наполненном светом, теплом, любовью. Жизнью:

– Ба, можно я немного полетаю? Совсем чуточку…

Попрощавшись с Бабушкой, я отправилась в обратный путь через узенькие проходы между могилами, которых за прошедший год прибавилось. Когда в прошлый раз я навещала Бабушку, все эти люди были ещё живы, они ещё присутствовали в земной жизни.

В некоторых оградах уже были поставлены надгробия с фотографиями и датами. Сколько молодых людей! Эти лица, глаза, судьбы, маленькие вселенные со своими мирами… Они просыпались по утрам, строили планы, любили, кому-то звонили по телефону, при расставании небрежно бросали «пока», уверенные в том, что это самое «пока» обязательно для них наступит. Они ссорились и мирились… Все ли успели помириться? Что могло оборвать их земной путь, разрушив планы, желания и мечты? Роковое стечение обстоятельств? Несчастный случай? Или чьё-то убийственное слово?

Какие же мы все дураки! Чего стоят наши обиды, ссоры, амбиции? Что мы хотим друг другу доказать? Во имя чего идём на принцип, водрузив на флагшток свою гордыню?

Мне вдруг показалось, что все эти люди ушли за черту не только почему-то, но и для чего-то. Для того, чтобы нас, живых, чему-то научить. И это «что-то» настолько важное, а мы, живущие, настолько бестолковые, что ценой научения должна была стать чья-то жизнь.

Медленно проходя между оградами, я вглядывалась в лица, читала про себя имена и даты.

– А какое сегодня число? Точно, у этой женщины сегодня – день рождения. Как жаль, могла бы ещё жить и жить. Снег сошёл недавно, а как здесь прибрано. Кто-то был недавно. Может, и сегодня придут, – подумала я, остановившись возле сравнительно новой ограды.

Мой взгляд скользнул по изображению на фаянсовом овале надгробия.

– Какое выразительное лицо… Глаза… Я где-то видела эти глаза. Нет, определённо, мне знакомо это лицо! Откуда? Где я могла его видеть?

Присев на край ограды, я попыталась собраться с мыслями и напрячь память. Кому не знакомо это мучительное состояние, когда не можешь вспомнить нечто, кажущееся совсем рядом, стоит лишь за кончик ниточки потянуть? Где эта ниточка?

Какая-то пичуга звонко чирикнула прямо над моей головой, заставив поднять голову и задержать взгляд на сомкнувшихся аркой кронах деревьев.

Аллея старого парка! Там точно так же смыкаются кроны! Я видела её в парке. Ошибки быть не может: это – моя Незнакомка. Боже мой! Что же могло так рано оборвать жизнь этой необыкновенной женщины?

Как когда-то в аллее, мы смотрели друг на друга, и, казалось, Незнакомка вот-вот улыбнется, и из фиалковых глаз прольется свет.

– Вот где нам довелось встретиться… И в Ваш день рождения. Теперь я знаю, как Вас зовут и я рада, что мне довелось увидеть Вас при жизни. Наша мимолетная встреча оставила след в моей душе, заставила о многом задуматься, заглянуть внутрь себя, изменить отношение ко многим вещам, к своей жизни, к близким людям. Возможно, я уже сама была готова ко многим выводам, но встреча с Вами… Спасибо Вам, просто за то, что Вы были.

И еще… Знаете, я привезла сюда конверт с письмом. Я нашла его в парке, на скамье, в день нашей встречи. Оно – Ваше? Вы простите меня ради Бога, но я его прочла. Что мне с ним делать? А сюда принесла, чтобы сжечь. Хотите, я его оставлю здесь, с Вами?

Наверное, в этом своём мысленном монологе я была похожа на сумасшедшую, но в тот миг, когда был задан вопрос, мне показалось, что Незнакомка неуловимым движением качнула головой, словно говоря «нет». Было ли это её отрицанием причастности к написанию письма? Или она, когда-то оставив в парке письмо, просто тем самым отпустила на свободу своё прошлое вместе со своей белой голубкой и больше не хотела к этому возвращаться, даже уйдя из жизни?

Ни то, и ни другое. Конечно, это было всего лишь игрой света и тени, брошенной ветвями деревьев – и это было единственным разумным объяснением.

Но… Я не помню, как оказалась возле своей машины, как схватила с сиденья конверт, как вернулась назад. Это произошло в один миг. Помню, как вошла внутрь ограды, вынула из конверта исписанные фиолетовыми чернилами листки и, чиркнув спичкой, сожгла их по одному. Крошечную горстку пепла я рассыпала над могилой Незнакомки.

Её это тайна или чужая, но она была сохранена.

SMS от Ангела

При всей моей сентиментальности и трепетном отношении к памятным вещицам, время от времени у меня возникает непреодолимое желание избавиться от старья. Эти «зачистки» я приурочивала, как правило, к длительным праздничным выходным, чтобы была возможность разгуляться и перетряхнуть все шкафы. И, удивительное дело: сколько ни перетряхивала, каждый год, просящееся на помойку барахло, словно высыпаясь из бездонного рога изобилия, снова образовывало внушительную кучу.

В эти новогодние праздники я решила снова нырнуть в антресоли, не сомневаясь в том, что там точно есть чем распорядиться в угоду чистоте и порядку. На верхней полке мебельной стенки у меня традиционно хранятся фотоальбомы, коробки с негативами, старые поздравительные открытки, письма и много ещё чего. Хорошенько порывшись, там можно отыскать три фотоаппарата разных десятилетий, которые скоро смогут стать достойными экспонатами политехнического музея. Там же к задней стенке прижались два будильника: один – в кристаллоподобном прозрачном стеклянном корпусе, купленный родителями ещё в 70-е, а другой – хромированный, в стиле ретро, с двумя пузатыми чашечками звонков, фигурными стрелками и такими же фигурными цифрами. Перед этим будильником несколько лет назад я не устояла в одном из магазинов Дюссельдорфа во время своей стажировки. Оба этих стража времени сдались, видимо, не справившись с его стремительно нараставшей быстротечностью. Отнести в починку тоже было некогда, а выбросить вроде жалко. Тут же хранится перевязанная тесёмкой обувная коробка. Интересно, а что там? Открыв крышку, нахожу внутри стопку писем в пожелтевших от времени конвертах, подписанных бисерным, каллиграфическим почерком. Сердце тихонько ёкнуло. Нет, этого я выбрасывать не стану. И коробка вернулась на своё место. А это что за пакет? В красочной подарочной упаковке я нашла фирменную картонную коробку, в котором лежал серебристый, украшенный «бриллиантиками», мобильный телефон.

Тот мой день рождения я запомнила, как один из самых счастливых дней рождения. Наши отношения с мужем переживали ренессанс. Муж был таким, каким я помнила его в начале нашего знакомства: лёгкий, остроумный, непринуждённо-галантный. К нему вернулась способность как-то по-особому, по-одесски, острить не остря, а, как бы между прочим, ввернуть в разговор что-то эдакое, словно щепотку пряностей в блюдо бросить. Это всегда приводило меня в неописуемый восторг. Я то и дело ловила на себе его взгляд, в котором светилось что-то давно забытое, ушедшее, а теперь вдруг вернувшееся. Выходя из комнаты, я видела в отражении стекол серванта, как он провожает вслед долгим взглядом, чтобы спустя пару минут обнять меня, стоящую у плиты и прошептать на ушко:

– Знаешь, есть в тебе что-то такое… ну не знаю что… К тебе можно испытывать всё, что угодно: страсть, нежность, любовь, ярость, злость, ненависть. Иногда просто убить тебя готов. Но только не равнодушие. Быть равнодушным к тебе невозможно. Ты шанса такого не оставляешь.

Наш дом наполнился какой-то неповторимой, искрящейся атмосферой, от которой сладко кружилась голова, а в висках стучали молоточки. Это было тем особенным счастьем, которое рождается из крылатого ощущения «я любима».

Близился мой день рождения, и я с нескрываемым удовольствием наблюдала, как муж с сыном всё чаще уединяются на лоджии и о чём-то перешептываются, положив перед собой неизвестно откуда взявшийся глянцевый журнал. Я тайком пролистала этот журнал, но чем он привлёк моих мужчин, так и не поняла.

Утро дня рождения началось для меня с доносившихся из-под двери спальни звуков возни и приглушённых мужских голосов. Соскочив с постели и открыв дверь, я застала врасплох моих мужчин, которые тут же неуклюже что-то попытались спрятать за спинами. Выглядело это очень смешно: из-за спины сына топорщился огромный букет цветов, а оказавшийся не столь проворным муж не успел до конца убрать назад руку с ярко-красной коробкой.

– Ладно, конспираторы, чего уж там. Всё равно прокололись, – борясь со смехом сказала я им.

– Ну вот, весь сценарий насмарку, – расстроился сын.

Но экспромт оказался нисколько не хуже. Ставя букет в прозрачную хрустальную вазу, я чувствовала, что к переполнившему меня чувству счастья примешалась толика страха, что всё это волшебное, но такое хрупкое состояние моей жизни может разрушить что-то чужеродное, непрошенное, вновь ввергнув меня в холод отчужденности и нелюбви. Смогу ли я защитить мой мирок, ставший теперь таким прекрасным, от этого невидимого и неосязаемого врага? Раскрыв красную коробочку, я увидела на белой атласной подкладке маленькую игрушку для больших девочек: серебристый мобильный телефончик, из которого вместо обычного звонка доносился отрывок из «Турецкого марша» Моцарта в полифоническом звучании. При этом маленькие стразы, которыми был обрамлен дисплей телефона, начинали светиться разными огнями, сменяя окраску в такт мелодии.

Именно такой телефон был изображен во всю обложку глянцевого журнала, как модель месяца. Стоимость такой вещицы запредельно превышала ту, которую можно заплатить за функциональную вещь. Это было скорее дорогим дамским ювелирным украшением, для приобретения которого моим мужчинам пришлось объединить свои карманные ресурсы. Моё сердце разрывалось от переполнявших меня любви и благодарности. Мне казалось, что этим своим жестом любимый человек попытался сказать то, что, возможно, не мог выразить словами. И, словно в подтверждение моей догадки, из кухонного радиоприёмника донёсся глуховатый голос Александра Розенбаума, исполнявшего под аккомпанемент гитары припев своей песни: «Любить – так любить, гулять – так гулять, стрелять – так стрелять».

Наступление зимы ознаменовалось ещё одним приятным событием. Отправив своё резюме на конкурс по замещению вакантной должности руководителя регионального проекта, я успешно прошла все три тура, и совет директоров из семи человек утвердил мою кандидатуру единогласным решением. Я приступила к работе над проектом. Сразу после нового года мне предстояла ответственная командировка. В тот день, 4 января, я задержалась на работе, чтобы завершить последние приготовления к командировке: скопировать на дискеты аналитические сводки, подшить в папки нужные документы и дождаться курьера, который должен был привезти мне билеты и мой паспорт. Выйдя из маршрутки на своей остановке, я решила, что неплохо бы зайти в «Перекресток» и купить продукты сегодня, чтобы завтра не отвлекаться на быт и просто отдохнуть перед дорогой: выехать мне предстояло в ночь. Возвращалась я из универсама с двумя битком набитыми пакетами. Чтобы их ухватить, мне пришлось одну руку просунуть сквозь ручку портфеля, в котором лежали служебные документы, паспорт, кошелёк с деньгами, ключи от квартиры и моё сокровище – подарок мужа ко дню рождения. Настроение у меня, не смотря на усталость, было превосходным. Перейдя ярко освещенный проспект, несмотря на поздний час – многолюдный, со снующими автомобилями, я свернула на довольно широкую и хорошо освещённую дорожку, протоптанную пешеходами в снегу. До дома было рукой подать. Пройдя по этой тропке всего несколько метров, я вдруг почувствовала, что камнем лечу наземь. И в тот же миг кто-то навалился на меня со спины, и чья-то рука изо всех сил зажала мне рот. Мыслей в голове не было никаких. Остались только инстинкты. Первый из них просигналил: освободить рот. И я, вывернув голову так, чтобы чужая рука чуть соскользнула, изо всех сил вцепилась зубами чуть ниже большого пальца. На языке я почувствовала солоноватый привкус.

– Прокусила, – мелькнула в голове первая мысль.

– Лежи тихо, а то прирежу, сука! – услышала я мужской голос за спиной.

И в тот же миг в мою спину упёрлось что-то жёсткое и острое, а чужая рука сжала горло. Прижав мою голову так, что лицом я оказалась утопленной в снег, незнакомец начал с силой стаскивать с моего запястья портфель. Пакетов с продуктами в руках у меня уже не было, и я не помнила, в какой момент их лишилась. Мысли снова сменились инстинктами. Когда портфель соскользнул с запястья, я изо всех сил сомкнула пальцы вокруг ручки. Освободив захват с шеи, одной рукой злоумышленник, который сидел верхом на мне, был вынужден придерживать мою голову в снегу, поэтому разжимать мои пальцы он мог только одной свободной рукой. Ему это никак не удавалось, потому, что пальцы у меня просто свело судорогой, и хватка была мёртвой. Не сумев разжать мои пальцы, мужчина убрал с моего затылка вторую руку и стал вырывать портфель уже двумя руками. Почувствовав, что на затылок ничего не давит, я приподняла голову и, что было сил, закричала, зовя на помощь. В тот же миг, когда портфель был вырван у меня из руки, я почувствовала, что на спину уже тоже ничего не давит, и я приподнялась, став на четвереньки. Дома, фонари, деревья – всё кружилось перед глазами, кровь в голове пульсировала с такой силой, что, казалось, разорвёт сосуды. Я видела, как напавший на меня мужчина с моим портфелем в руке стремительно убегал вглубь дворов. Не знаю, какая сила пружиной подбросила меня вверх. Знаю только одно: с такой скоростью я не бегала даже в детстве. В течение какого-то времени, которое мне показалось долгим, убегавший мужчина никак не мог увеличить между нами расстояние. Затем силы меня покинули, и он скрылся в темноте. Едва держась на ногах, я вернулась на место нападения. Снег справа и слева от тропинки был утрамбован. Мне казалось, что я лежала неподвижно, но, похоже, мы по снегу катались. Пакеты валялись довольно далеко друг от друга. Я собрала всё, что вывалилось из пакетов, находясь в состоянии транса. Но было нечто, что смогло меня отрезвить и поразить даже в том шоковом состоянии, в котором я пребывала. Всё это произошло на ярко освещённом пространстве, всего в нескольких метрах от многолюдного тротуара, к которому то и дело подъезжали и припарковывались автомобили. Множество людей видели, как преступник напал на женщину, которая не сдавалась и в поединке с ним успела укатать снег по обе стороны от дорожки, но никто, в том числе хозяева этих недавно припарковавшихся иномарок, даже и не подумали вмешаться в ситуацию. Ни один из проходящих мимо людей не отреагировали на женский крик о помощи. Это было чудовищно.

С пакетами в повисших плетьми руках я побрела к дому. Постепенно ко мне возвращалась способность мыслить. Первой мыслью, пришедшей мне в голову, была мысль о том, что в портфеле был подаренный мужем телефон. И теперь его у меня нет, и не будет никогда. Никакой другой не заменит мне того телефона, даже точно такой же. Потому, что ТОТ – особенный. Он – мой талисман, оберег, впитавший в себя энергию любви. И теперь у меня всё это украли. То, что в портфеле были ключи от квартиры, паспорт, в котором указан адрес этой самой квартиры, билеты на поезд, деньги, а также некоторые служебные документы в подлинниках пришло мне в голову несколько позднее. Когда муж открыл мне дверь, скопившееся напряжение сделало своё дело, и я просто обессилено рухнула на пол в прихожей.

Приехавший по вызову мужа наряд милиции выслушал мой сбивчивый рассказ, и старший опергруппы попросил меня проехать в дежурную часть, чтобы показать мне альбом с фотографиями: не узнаю ли кого-нибудь. Убегавшего мужчину я видела лишь со спины, но мне показалось, что ему не более 25 лет, он высок, худощав, в кожаной курточке и спортивной шапочке. Но сколько их таких! Пролистав пару альбомов, я, поняв всю бессмысленность этого занятия, сказала беседовавшему со мной дознавателю, что по фото опознать не смогу. Мне пришлось заново рассказать всю историю.

– Что же вы, Кира Кириловна, так безответственно кусаете незнакомого человека? – возмутился дознаватель, которого другие оперативники называли Сашей.

По-видимому, я так выразительно посмотрела на него, что Саша счёл необходимым дополнить сказанное:

– Ну да, безответственно. А вдруг он ВИЧ-инфицированный? Таких субъектов из мест заключения выходит полно.

– Это вы с точки зрения профессиональной подготовки говорите, а в такой момент, когда человека душат и грозят прирезать, он вряд ли думает о санитарии и гигиене, – отпарировала я.

Помолчав немного и, видимо, в душе согласившись с доводами пострадавшей, Саша уже с более участливой интонацией произнёс:

– В следующий раз советую вам сразу всё отдавать безо всякого сопротивления. Из-за своего портфеля вы могли жизни лишиться. Хотя, будем надеяться, что следующего раза не будет.

Когда были завершены все формальности, подошли другие оперативники, и мы поехали на место происшествия, где я снова всё повторила, а оперативники сделали фотоснимки. Один из милиционеров, по виду – ровесник моего сына, пошёл проводить меня. Когда мы дошли до подъезда, он вдруг спросил меня:

– Кира Кирилловна, а вы меня не узнаете?

– А должна? Простите меня, нет. После пережитого, я, наверное, не узнала бы и собственных родителей.

– Помните, когда ваш Митя в четвёртом классе учился, вы написали заявление в милицию, что в школе его избивали и отнимали деньги старшеклассники – лоботрясы? Я – Меркулов Сергей. Тогда ваше заявление круто изменило мою жизнь. К лучшему изменило.

Ну, бывает же такое! Теперь меня провожал до подъезда тот самый, теперь уже бывший, лоботряс и хулиган, школьный «Робин Гуд», сын плакавшей от своего чада школьной уборщицы, а ныне – молодой и симпатичный лейтенант милиции. Он проводил меня до лифта и нажал кнопку вызова, видимо, намереваясь проводить до двери квартиры.

– Спасибо, Сергей. Дальше я сама.

Прощаясь со своим симпатичным провожатым, я впервые за весь этот кошмарный вечер улыбнулась. Парень пружинисто перепрыгнул через ступеньки и, уже открывая уличную дверь, обернулся и прокричал:

– И вам тоже спасибо.

Наступивший новый день нам пришлось начать с поиска мастера, который мог бы поменять замки в нашей металлической входной двери, что в праздничные дни оказалось делом непростым, но необходимым. Дело в том, что спустя несколько минут после моего отъезда с нарядом милиции в дежурную часть, муж опомнился от навалившихся на него новостей и подумал, что надо было и ему тоже поехать вместе с женой. Он уже был одет для выхода на улицу, как вдруг в замочной скважине провернулся ключ, и рычажок дверной ручки пришел в движение.

– Кира, это ты? Так быстро? – потянувшись к дверному замку, спросил через дверь муж, обрадованный тем, что идти теперь никуда не придётся. И в тот же момент наружная дверь тамбура громко хлопнула, а в тишине спящего дома эхом отозвались шаги стремительно сбегавшего с лестницы человека.

Без билетов, паспорта, служебных документов, записной книжки и моего драгоценного мобильного телефона, в которых содержались контактные телефоны моего руководства и коллег, я не имела возможности ни выехать в командировку, ни сообщить о том, что поездка оказалась сорванной. Два телефонных номера фирмы, который удалось раздобыть, автоматически переключались на приём факса. Это было катастрофой, ведь моё прибытие в назначенное место было согласовано и увязано с рабочими планами многих людей, отложивших свои личные дела, а некоторые – и запланированные поездки с семьей на новогодние каникулы. Вчерашний шок сменился чувством отчаяния, перешедшим в депрессию. Чтобы получить эту должность, мне пришлось пройти такой серьезный конкурс, владельцы компании поверили в мой опыт, основательность и порядочность, доверили серьёзный, дорогостоящий проект. А я сорвала первую же деловую встречу, на которую прибудут солидные и занятые люди! Я была готова умереть. К следующей ночи я почувствовала себя очень плохо. Организм отозвался на вчерашний стресс тяжёлым гипертоническим кризом.

Потом последовала карусель различно окрашенных событий: замена дверных замков, которая встала в копеечку, серьёзное лечение, повторные вызовы в ОВД для уточнения показаний и тщетной попытки составить фоторобот, большие неприятности на работе, закончившиеся увольнением. По всем этим последствиям произошедшего события я перемещалась безучастно и обреченно, подобно роботу. Только однажды на меня нахлынули эмоции, когда я, вернувшись домой с трудовой книжкой, в которой красовалась запись «по собственному желанию», сидела на кухне и смотрела в одну точку, разместившуюся в ночном пространстве где-то за окном. Как же я ненавидела этого подонка, отморозка, этот человеческий мусор, который явился в мир отравлять небо зловонием своей поганой душонки и считающий себя вправе ломать чужие жизни! Ведь стресс, вылившийся в гипертонический криз, мог меня убить, или инсультом превратить в овощ. Мне же не 20 лет. И что теперь с работой? Как я объясню новому работодателю, что уволилась «по собственному», не дождавшись конца испытательного срока? Позвонят на прежнюю работу, а там скажут, что сорвала серьёзную рабочую встречу и неизвестно куда подевала информацию, составляющую коммерческую тайну. А мой телефончик с Моцартом и камушками… Мой талисман, символ возрождения нашей любви… Теперь эта драгоценность осквернена грязными руками этого недочеловека. Да уж загнал, наверное, за бесценок и пропил. В висках застучало, я почувствовала, как огнём полыхнуло лицо. Как мне выплеснуть всё, что накопилось с той злосчастной ночи? Открыть окно и прокричать в морозную темноту, что есть сил? Но я же не в лесу. И вдруг в голове телеграфной лентой поползли строки, которые сами складывались в рифму. Я схватила первый попавшийся обрывок бумаги, который оказался на столе, достала из хлебницы обломок карандаша, неизвестно как там оказавшийся, и начала… нет, не писать, а просто записывать то, что шло откуда-то извне. Строки выходили злые, переполненные ненавистью к незнакомцу, вломившемуся в мою жизнь и нарушившему её благополучное течение.

Спасибо, мой Ангел-Хранитель,

За то, что меня уберёг,

Когда в переулке грабитель

Однажды меня подстерёг.

Нелепо в снегу кувыркаясь,

Кусала за пальцы юнца,

На помощь звала и ругалась,

Его не запомнив лица.

Не Бог весть, какая потеря:

Ключи, телефон, кошелек…

Повадками дикого зверя

Меня поразил паренёк.

Схватив, словно хищник, за шею,

Пытаясь добычу отнять,

Он жертву во имя трофея

Готов был на части порвать.

Он в темень метнулся украдкой,

Успешно закончив вояж.

И стала минутная схватка

Всего лишь статистикой краж.

А ночью на кухню тихонько

Из комнаты выскользнул он,

Сложил на дырявой клеенке

Ключи, кошелек, телефон.

И радость, как птица забилась

В пропащей душе подлеца,

Что в тело когда-то вселилась

Под пьяные хрипы отца.

Им зло безотчётное движет,

К добру нечувствителен он.

Но Ангел-Хранитель запишет:

«Ключи, кошелек, телефон…»

Но есть одно «но». Самое главное, которое и явилось ключом всей этой истории. Это – первое четверостишие. Здесь оно звучит совершенно с противоположным смыслом тому, что исторглось из меня в ту ночь.

За то, что было там написано первоначально, мне следовало бы вырвать язык и отрубить руку, которая это написала. Позже я сожгла листок с той первой редакцией начала стихотворения и поклялась никогда этого больше ни произносить, ни писать. В том четверостишье я – глупая нечестивица, которой нет прощенья, бросила упрёк своему Хранителю, что мол, оплошал, не углядел, не спас… Убить меня следовало. Из-за пригоршни мелочёвки: бумажек и пластика я обидела, нет, оскорбила моего Хранителя, приставленного ко мне Самим Создателем!

И Хранитель мне ответил. Так, как только может ответить слабому и неразумному человеку добрый и безгрешный представитель Вечности.

Всё, что последовало потом, и стало его ответом мне: в земных масштабах – потоком событий, вместившимся в несколько лет, а для представителя Вечности, где времени просто нет – кратким SMS-посланием.

Вместе со снегом и холодом ранняя весна начала оттеснять в прошлое зимние неприятности. Постепенно жизнь вошла в нормальную колею. Выздоровев, я принялась за поиски работы. Однажды, услышав, как я гремлю ключами в тамбуре, из соседней двери выглянула бдительная пенсионерка Нина Васильевна. С того самого происшествия она добровольно приняла на себя миссию стража и бесстрашно открывала дверь на всякий подозрительный шум. Увидев меня, обрадовалась и сказала, что весь день меня ждала, чтобы отдать то, что для меня передал какой-то молодой мужчина. И Нина Васильевна протянула мне конверт. Распечатав его, я обнаружила в нём мой паспорт и кожаную обложку с водительскими документами. Соседка, передавая слова незнакомца, сказала, что он просто нашёл эти документы в сугробе около булочной.

Я бессильно прислонилась к стене. Заявление на замену паспорта я уже подала, а вот с документами на машину было заниматься некогда, да и ветераны шофёрского дела «утешили», что это дело такое, что врагу не пожелаешь. Набегаешься да в очередях по полдню насидишься. Написав соответствующие заявления, я решила, что в принципе, на этом в истории можно поставить точку и о происшествии теперь нужно просто постараться забыть. О том, что будет когда-либо найден мой телефон, я даже и не мечтала, да и в милиции сказали, что краденые телефоны сбываются тысячами, и в этом потоке найти мой, каким бы дорогим он ни был, маловероятно. Но они постараются.

К лету я, наконец, устроилась на работу, мы купили другой мобильный телефон и о зимнем происшествии никогда не вспоминали.

Приближался мой очередной день рождения. Он пришёлся на рабочий день, и я решила взять отгул, чтобы спокойно приготовить праздничный ужин. Завершив приготовления, я решила, что неплохо бы спуститься за газетами, да попутно вынести мусор.

Вернувшись в подъезд с пустым ведром, я вынула из ящика газеты и задержалась, пытаясь вытащить застрявший в скважине ящика ключ.

– Здравствуйте! Ну как, вам вернули ваш телефон? – гулко донеслось до меня со стороны лифтовой площадки.

Голос принадлежал молодому, высокому спортивному мужчине, которого я видела впервые в жизни. Честно говоря, я испугалась. Был еще разгар рабочего дня, мимо дома лишь изредка проходили случайный прохожие, а в подъезде вообще не было ни души. В моей голове мгновенно пронеслось:

– Надо быстро к выходу. Наверное, это тот самый, что напал на меня зимой. Он же знает, где я живу, коли пытался проникнуть в квартиру.

А вслух ответила вопросом на вопрос:

– Что вы имеете в виду?

Незнакомец улыбнулся:

– Кира Кириловна, вы меня не узнали? Я – Саша, дознаватель УВД.

У меня отлегло от сердца.

– Ф-ф-у, Саша… Я и правда вас не узнала. Ведь зимой-то я видела вас в шапке до бровей да в бушлате. Да в таком шоке была, – извиняющимся тоном пояснила я своё замешательство.

– Понимаю вас. А, знаете, мы ведь телефончик-то ваш нашли. Обратитесь к следователю УВД Людмиле Николаевне Собиновой. Ещё успеете, до конца рабочего дня ещё три часа.

Я не знала, что сказать. Новость ошеломила меня.

– Саша, да как же вы нашли-то его? Ведь иголку в стоге сена проще найти, – промямлила я.

– Через скупщика. Телефон не успел уйти из города. Прямо на квартире и взяли. Он даже препираться не стал: тут же сдал своего сообщника. Тот в бега ударился. На нём несколько подобных краж. Сообщник сдал его примерное местонахождение. Так что его арест – дело времени. А я сюда к приятелю зашел. Смотрю – вы идёте. Решил обрадовать.

– Саша, вы даже не представляете, как меня обрадовали! Ведь этот телефон ровно год назад мне на день рождения подарили муж с сыном. День в день. Сегодня у меня день рождения. А тут вы мне такую весть принесли. Как мне вас благодарить!

Уже нажимая кнопку лифта, Саша солидно произнёс:

– Служба у нас такая. Вы не всему верьте, что по телеку показывают. У нас ребята нормальные работают. И раскрываем мы много. Стараемся.

Саша вряд ли мог догадываться, что на самом деле творилось в моей душе, когда язык произносил слова благодарности. Душа моя горела. Потому, что в тот момент, когда Саша сказал мне о найденном телефоне, именно сегодня, в мой день рождения, понимание истинного смысла этого события пронзило меня насквозь. Это был ответ моего Хранителя.

– Ты убивалась по этому куску пластмассы так, что душа твоя это переплавила в творчество? Достойно! Вот, возьми его, если это самое дорогое и значимое из того, что ознаменовало для тебя эту дату – день твоего рождения, – вот что я услышала своим внутренним слухом.

Втащив себя в квартиру, я снопом рухнула на диван.

– Боже мой, что же я, несчастная, совершила! Какое кощунство! Милый, драгоценный мой Ангел, прости меня! Прости по великодушию своему, а не по справедливости. По справедливости меня и убить мало!

Включив компьютер, я начала судорожно искать файл, в котором увековечила свои вирши, чтобы убить это свидетельство своего безумия. Перерыв все бумаги в письменном столе, нашла тот злополучный обрывок в клеточку, где сей «шедевр» был записан от руки. В доме была электроплита, муж не курил, поэтому найти спички оказалось проблематичным. Но все же на моё счастье неполный коробок завалялся в ящике кухонного буфета. Чирк! И недостойное творенье вспыхнуло ярким пламенем.

– Прости, прости, меня! – повторяла я снова и снова. – Я всё, всё поняла!

Телефон мне без проблем вернули, взяв, как и полагается, расписку.

Я шла домой, сжимая в руке кусок серого пластмассового перламутра с такими же фальшивыми «бриллиантами» вокруг дисплея. Крышка была немного поцарапана, но дело было не в этом. Мне был не нужен этот телефон. Год назад он стал для меня символом любви. Сейчас он стал символом моей непростительной духовной пустоты, вещного рабства и человеческой мерзости.

Мне казалось, что в глазах моего Хранителя я выгляжу столь же мерзко и недостойно, как выглядел тот грабитель в моих глазах. И чувства я, должно быть, вызываю такие же. Придя домой, я достала красную коробку и положила в неё серебристо-перламутровое достижение материальной цивилизации. Положила, чтобы никогда больше не взять в руки.

Природа совершала свой привычный круговорот. Лето сменилось слякотной осенью, которая в одно прекрасное солнечное утро сдала свои позиции зиме, сообщившей о своём приходе первым нежным снежком и лёгким морозцем. Спустившись за почтой, я открыла свой ящик и среди вороха рекламных листков увидела конверт с казённым штампом, который тут же вскрыла. Это была официальная повестка, которая извещала о том, что я в качестве потерпевшей вызываюсь в городской суд такого-то числа сего года по обвинению гражданина такого-то и далее, как обычно пишут в судебных повестках. Меня что-то неприятно царапнуло внутри. Уж очень хотелось считать, что ничего этого не было. Но идти было нужно.

В назначенный день я вошла в здание городского суда, в котором ни разу в жизни не бывала. Внутри этого чертога Фемиды царила какая-то особая атмосфера: холодная, сухая, обесцвеченная. В это место не заглядывает радость и за счастьем сюда не приходят. В коридорах было пустынно, и только у зала заседаний № 3 на откидных деревянных сиденьях сидели двое мужчин и одна женщина. Я сверила номер зала с указанным в повестке. Правильно, мне сюда. Я села на свободное сиденье.

Мои соседи негромко переговаривались:

– Что-то задерживаются. Сказали, что ещё не привезли.

И я подумала, что наверное, это – родственники подсудимого. Такие с виду приличные люди. Ну и такое бывает, в семье не без урода. Каким бы мерзавцем он ни был, но он всё-таки им – близкий человек. Это естественно, что они пришли на суд. Через несколько минут дверь открылась, и молодая женщина, видимо секретарь суда, пригласила всех в зал заседаний.

Зал суда я видела только в кино, где завершалось действие захватывающего детектива. Как правило, истинный преступник нёс справедливое наказание и вначале несправедливо обвинявшийся главный герой, выбегал из дверей суда, подставляя солнцу счастливое лицо. Увиденное в реальности ошеломило меня. Помещение зала суда было серым и создавало давящее ощущение и решётками на окнах, и холодными, глянцевыми скамьями, и чем-то необъяснимым, витающим в воздухе. Безысходностью. Всем вошедшим было предложено занять места в ряду у окон. У противоположной стены располагалась самая настоящая клетка из толстых чёрных прутьев до потолка. Клетка для человека. В этой клетке на такой же чёрной скамье сидела скукожившаяся фигурка, казавшаяся маленькой и ничтожной, точно придавленной этой металлической конструкцией.

Я увидела это краем глаза. Повернуть голову в сторону клетки и посмотреть на сидящего в клетке человека мне не хватило духу, но я знала, что там сидит ОН. Тот, кто душил меня за горло, вырывая добычу, считая её принадлежащей ему по праву. Тот, кто напал на меня и был готов убить, кто пытался проникнуть в мой дом с преступными замыслами. Тот, из-за кого моя жизнь пошла кувырком, кто подорвал моё здоровье. Тот, чьего лица я так и не увидела, но кого я именовала самыми последними прозвищами, ненавидела всеми силами своей души и мечтала об отмщении. Этот миг торжества наступил. Система выполнила свою работу и правосудие, которое было на моей стороне, приготовилось обрушить на преступника всю свою карающую мощь. Теперь здесь я была лишь атрибутом, участником массовки в большой драме, песчинкой, которая уже не решала ничего. Решать теперь будут другие. Те, у кого нет права впадать в сантименты и ошибаться.

– Прошу всех встать, суд идет, – гулко прозвучало под сводами зала. Председателем суда была немолодая женщина с суровым выражением суховатого лица, прорезанного глубокими морщинами у переносице и в уголках рта. Лицо обрамляла шапочка остриженных бобровых волос с проседью.

Когда зачитывалась информация по делу, выяснилось, что вошедшие со мной люди никакие не родственники, а тоже, как и я, потерпевшие. Обвиняемый при различных обстоятельствах совершил у них кражу мобильных телефонов, а у одного из пострадавших ещё и денег. Я также узнала, что обвиняемый является проживающим по адресу… В общем, мой сосед по двору из дома напротив. И что ему – 24 года.

Я по-прежнему не могла заставить себя повернуть голову в сторону клетки, чувствуя, что на меня, подобно расклеенной лаве, накатывает что-то тяжёлое, вязкое, с чем справляться становится всё труднее. Оно уже почти душит меня и жжёт огнём. Расстегивая пуговицы пальто, я почувствовала, как у меня дрожат руки.

– Что со мной? Разве я не должна быть спокойной? Разве не этого я хотела? – пульсировало в моей голове.

Инстинктивно я ощущала, что во всём этом жутком спектакле, поставленном самой жизнью, не хватает какого-то важного элемента, отсутствие которого нарушает баланс сил, и в этом нарушении нет, и не может состояться полной справедливости. Не по закону общества, а по закону человечности.

В чём, в чём оно, это нарушение? Словно надеясь найти разгадку, я несмело повернула голову в сторону клетки, не решившись поднять взгляда на обвиняемого. Все скамьи, кроме тех, на которых расположились пострадавшие, были пусты. Притом, что заседание было объявлено открытым. И вдруг меня пронзила мысль:

– Мать… А где его мать? Почему её здесь нет? Ведь судят её сына! Почему нет вообще никого из родных?

Вот оно то, что разрывало меня на части, заставляя мучиться от ощущения противоестественности ситуации! Этот человек перед лицом бесстрастной машины правосудия, которая не имеет права ошибаться, был совершенно один. Скукожившийся, жалкий, за толстыми прутьями клетки. Как загнанный зверь, который забыл, что когда-то был рождён человеком. Сколько лет может быть его матери? Ему – всего 24. Возможно, она даже моложе меня, ведь её сын моложе моего. Почему она не рядом с ним? Ведь это ЕЁ заблудший сын! Почему она не стоит на коленях перед судом, и с рыданиями не умоляет дать её сыну шанс снова стать человеком? А может, у него нет матери?

Пока эти мысли проносились в моей голове, первый из потерпевших уже завершал свои показания.

– Потерпевшая, что вы можете сказать по существу дела? – обратилась ко мне председатель суда, бесстрастный, металлический голос которой вырвал меня из потока рассуждений.

Я поднялась с места и как смогла спокойно и обстоятельно начала излагать то, что повторяла уже неоднократно в милиции. Но голос меня не слушался, предательски дрожа и срываясь. Судья повернула голову в сторону секретаря, подав знак одними глазами. Секретарь встала, налила из графина воды и поднесла мне стакан. Пара прохладных глотков помогли мне немного унять внутреннюю дрожь, и я смогла продолжить. Сердце стучало где-то в районе горла, норовя выскочить наружу и рассыпаться вдребезги. Мне задавались уточняющие вопросы: каким образом подсудимый удерживал меня в лежачем положении, почему я сразу не могла закричать, с какой стороны был захват за горло, видела ли я в руках подсудимого нож или иное оружие. Просили перечислить содержимое портфеля.

Когда я закончила перечисление служебных документов, обвинитель задал вопрос:

– Были ли возвращены служебные документы, как были возвращены паспорт и водительские права?

Я ответила отрицательно. Тогда он задал следующий вопрос:

– Каковы были для вас последствия утраты подлинников этих документов?

Отвечая на этот вопрос, я почувствовала, что больше сдерживаться не могу, и предательские слёзы вот-вот перельются через край. В кипящем внутри меня коктейле были перемешаны и боль от всколыхнувших душу травмирующих событий, и застарелый сгусток ненависти к преступнику, вторгшемуся в мою жизнь, и ощущение того, что каждый из моих чистосердечных ответов – массивный гвоздь, которым этот человек в клетке всё прочнее пришпиливается к своему кресту. И, вбивая эти гвозди, я почти физически чувствовала нарастающую тяжесть этого креста. Он становился слишком тяжёлым для того, кто сейчас, скорчившись, сидел в клетке. Для того, кому всего 24 года и который был моложе моего сына.

Судья слушала мои показания, опустив глаза в стол. Повисла пауза, и я воспользовалась ею, чтобы попытаться справиться с подступающими слезами.

И тут судья подняла на меня глаза, прежнее холодное и бесстрастное выражение которых вдруг сменилось глубокой печалью, и совсем не судейским, а обычным человеческим голосом с невыразимо грустной интонацией произнесла то, чего я никак не ожидала услышать на официальном судебном заседании:

– Кира Кирилловна, здесь находятся трое потерпевших, которые пострадали от преднамеренных, насильственных, разбойных действий подсудимого. Если бы вы были на моём месте, как бы вы судили этого человека? Какой степени суровости решение вынесли?

В зале повисла звенящая тишина.

И вдруг в эту тишину буквально выплеснулись рыдания, уже не помещавшиеся в моей груди. Будто не подсудимому, а мне дали шанс освободиться от всего, что меня мучило. Я услышала себя как бы со стороны, не узнавая своего голоса, прерываемого всхлипываниями:

– Пожалуйста, пожалейте его! Я понимаю, что вы не можете его отпустить, что есть статья. Но вы можете дать ему самое минимальное наказание. Дайте ему шанс не сломать свою жизнь окончательно. Ведь оттуда он зверем выйдет, если большой срок получит. Посмотрите в его сторону: рядом с ним даже нет никого из близких. Где его мать? Почему его бросили родные, когда решается его судьба?

Не я произносила эти слова, они сами вырывались из моей груди вместе с рыданиями, с каждой секундой принося мне облегчение.

– Пожалуйста, Ваша честь… он уже и так наказан: ведь какое бы наказание вы ему ни назначили, за содеянное он будет отвечать ещё и перед другим судом. ТАМ. Как и каждый из нас.

Последние слова прозвучали уже едва слышно, словно на последнем выдохе. Казалось, что именно они отняли у меня остатки сил. Ноги меня не держали, и я бессильно опустилась на скамью, хотя присесть мне не предлагали.

Все, кто был в зале, сидели, опустив глаза. Председатель суда, задумчиво сняла очки, потёрла пальцами переносицу и, взглянув в зал, объявила перерыв. Я схватила пальто и сумку и бросилась к выходу. В моём присутствии больше не было необходимости, и мне разрешили уйти. Я не знаю, каким был приговор. Стремительно покидая зал суда, я так и не взглянула на лицо человека в клетке.

Эта зима была такой же снежной, как когда-то в моём детстве. Для детворы – радость безмерная, а для автомобилистов – сущее наказание. Снежные горы во дворах загромоздили и без того узкие проезды между домами, и припарковать автомобиль у подъезда было редкой удачей. Некоторые владельцы машин были вынуждены приобрести лопаты, чтобы откопать из снежных завалов своих железных коней, заодно расчистив площадку под их колесами. Мне вчера здорово повезло. Подъехав вечером к дому, я увидела, как с такой вот расчищенной площадки отъезжает красненький «Opel», и, едва машина успела сползти на проезжую часть, как тут же мой юркий «Yaris» чуть ли впрыгнул на освободившееся место. Это обещало завтра утром (если, конечно, не будет снегопада) ограничиться только прогревом двигателя, стало быть, выйти из дома можно на 15 минут позже.

Несколько метров до подъезда были небезопасны. Под обманчивым снежным крошевом беспечного пешехода поджидал отполированный глянец льда. Слова, произносимые при прохождении этого участка совершенно разными людьми, были на удивление одинаковыми. Благополучно добравшись до двери подъезда, я набрала код домофона. Домочадцы были дома.

На следующее утро я вышла из подъезда и с удовлетворением заметила, что площадка перед подъездом зачищена до асфальта и посыпана песком. Дворник – худощавый мужик неопределённого возраста в телогрейке и надвинутой почти на глаза спортивной трикотажной шапке, тоже неопределённого цвета, долбил колуном лёд на проезжей части перед подъездом. Удары были сильными, и прочный лёд отлетал от колуна толстыми кусками. Я обошла дворника так, чтобы не мешать его работе, открыла машину и, запустив для прогрева двигатель, начала веником обметать снег с крыши и стёкол. Всё-таки ночью небольшой снегопад был.

Дворник между тем двигался всё ближе к моей машине, продолжая откалывать внушительные куски льда, заходя то вперед меня, то возвращаясь назад.

– Чего крутится? Не видит, что ли, что грею машину, значит, сейчас уеду. Ну да, ладно, ещё минутку, и пусть себе потом колет сколько надо, – подумалось мне.

Я уже заканчивала стряхивать снег со стекла правой двери, как вдруг выскочивший из-под колуна увесистый кусок льда отлетел в сторону и чувствительно ударил меня по ноге.

– Вы уж, пожалуйста, поосторожней! Видите, я уезжать собираюсь. Подождите секунду.

Дворник, стоявший ко мне боком почти вплотную, повернулся лицом. Неожиданно он стянул с головы свою вязаную чулком шапку неопределённого цвета, и, комкая её в руках, произнёс:

– Простите меня, пожалуйста. Если можете.

Я, лишь мельком бросив на дворника взгляд, подумала:

– Выпивши, что ли, с утра? Что за театр из-за отскочившего куска льда?

А вслух сказала:

– Да ладно. Бывает. Вы же не нарочно. Но дворник продолжал стоять, комкая в руках свою вязаную шапку, и это заставило меня повернуться и посмотреть ему в лицо.

Дворник оказался молодым, коротко стриженым мужчиной с измождённым, небритым лицом. У него были светло-ореховые глаза, окружённые морщинками, и прямой, с лёгкой горбинкой, нос. Вокруг рта залегли глубокие складки. Он не был пьян. И вдруг что-то легонько кольнуло меня внутри. Что-то смутное, ещё не успевшее превратиться в догадку.

– Вы… – начала я, не зная как продолжить.

Дворник сглотнул, прокатив кадыком по худой шее, и произнёс, с трудом подбирая слова, заполняя покашливанием паузы:

– Вы меня… не помните? Тогда, на суде… Вы за меня вступились… Век этого не забуду… Простите меня… Ради Бога, простите.

День рождения любимой

– С днём рождения, любимая! Это – тебе, лапушка моя родная. Как всегда – твои любимые жёлтые розы. И, как всегда, их ровно столько, сколько тебе лет и ещё одна в знак того, что будет и следующий день рождения, и за ним – череда других. Но над тобой годы не властны.

Знаешь, каждое утро, бреясь, гляжу на себя в зеркало и задаюсь вопросом:

– И чего она во мне нашла?

Я ведь такой некрасивый, милая. А теперь ещё и старый. Вон, видишь, залысины какие, и мешки под глазами. Да, собственно, я всегда был слишком старым для тебя, хоть и разница у нас в годах невелика. Душой старый. А ты… ты сама жизнь и вечная молодость. Я ведь рано просыпаюсь, ты знаешь. Мне в радость проснуться и, не открывая глаз, чувствовать тебя рядом – такую умиротворенную, нежную и такую красивую… Но надо вставать, начинать день… И я открываю глаза и встаю.

Сегодня я хочу сделать то, что так долго откладывал. Почему мы всегда откладываем самые важные вещи на потом? Как много мне нужно сказать тебе сегодня, родная! Сколь за многое я благодарен тебе! Я благодарен тебе за то, что ты вошла в мою жизнь воплощённой мечтой моей юности и остаёшься по сей день несравненной, неповторимой, той, которой я навсегда отдал своё сердце.

Я благодарю тебя за то, что тебя можно боготворить и ненавидеть, замирать от нежности к тебе и кипеть от негодования. К тебе можно испытывать всё, что угодно, только не равнодушие. Ты никогда не давала такого шанса. Помнишь, бывало, уж так разозлюсь на твою настырность, ну во всём она права, во всём у неё своя позиция есть. От злости выпалю: «Ну да, конечно, есть только два мнения – неправильное и твоё». А потом проходит время, гляжу – а ведь и правда, права лапушка-то моя. Это я, дурак, очевидных вещей не разглядел.

Помню, как ты проплакала целый день, увидев в электричке мальчика без обеих рук. Я тогда пришёл в замешательство не только от твоей безутешности, но и оттого, что обнаружил в себе неспособность вот так же глубоко чувствовать чужое горе. Ты многому меня научила, родная. Ты была и остаёшься моим душевным камертоном.

Зная твою уязвимость, всегда удивлялся: откуда только бралась в тебе сила духа и способность держать удар, когда, казалось, всё против тебя? Ты никогда не сдавалась, а в ответ на вызов жизни становилась дерзкой и бесстрашной, превращаясь в сгусток мощной энергии, устоять перед которым было невозможно. Ты бросала свой вызов и умела побеждать тогда, когда другие сдавались. Когда я сдавался. Самое категоричное «нет» тебе удавалось превращать в «да». Уж сколько лет прошло, а я не могу от улыбки сдержаться, как вспомню твою военную хитрость – пройти на приём к недоступному чину, надев белый медицинский халат, минуя многолюдную толпу и стражей порядка, чтобы через несколько минут выйти с положительно решённым вопросом, по поводу которого я уже отчаялся. Ну, кто бы мог до такого додуматься, кроме тебя?

Я благодарен тебе за то, что ты научила меня ничего не бояться и верить в себя, любить жизнь и творить добро, достигать невозможного и быть щедрым. За то, что слово «люблю» для тебя никогда не существовало в прошедшем времени. Сегодня утром, выбирая для тебя цветы, я думал: как меня всегда восхищал твой талант принимать подарки, даже самые пустяшные! Ты оставалась дающей, даже принимая что-то от других. Твои радость и восхищение были столь искренними, а глаза сияли такими искрящимся восторгом и сердечной благодарностью, что даритель сам чувствовал себя осчастливленным.

Как благодарить тебя, любимая, за бесценный дар – сына, рождением которого ты подарила мне бессмертие? У него – твои глаза, ты это знаешь. Такие же бездонные и способные всё выразить без слов. Он такой же максималист, как и ты, и так же требователен к себе. И у него – твоё милосердное сердце.

Как-то он уехал на работу и вернулся домой с полпути. Нашел на обочине почти умирающего котёнка – всего истерзанного, грязного, он уж и мяукать не мог. Сколько народу табуном промчалось мимо! А твой сын не смог. На работу опоздал, нагоняй от начальства получил, но это потом – а сначала котёнка домой отвёз. У него в глазах слёзы стояли, когда он этот комочек угасающей жизни в своих ладонях мне протягивал… А котенок-то оправился! И такой игривый да смышленый оказался.

А ещё, дорогая, я сегодня молю тебя о прощении. Я очень виноват перед тобой, и это чувство столь сильно, что разрывает мне душу. Не могу больше жить с этой болью, которую я тщетно прячу даже от самого себя, загнав её в самые потаённые глубины моей души. Только твоё прощение способно её заглушить. Я знаю, милая, что я всё это заслужил: это ко мне вернулась боль, которую я причинял тебе. Как я мог быть таким эгоистичным, беспощадным и жестоким с единственной женщиной на земле, ради любви которой стоит жить!

Сколько слёз я заставил тебя пролить… Список моих деяний, причинивших тебе боль, кажется мне бесконечным, и это повергает меня в отчаяние. Простить меня ты можешь только из великодушия, а по справедливости – меня и убить мало. Есть ли прощение человеку, оставившего в день рождения любимую женщину одну, в опустевшей квартире, только что покинутую единственным сыном? Ты казалась такой потерянной, так нуждалась тогда во мне, а я… А я – последний из подлецов, который заслуживает ада за то, что любимую свою не пощадил. Я ведь видел, как ты украдкой тихо плачешь, уткнувшись в футболку сына. Я и сам ощущал эту невыносимую, навалившуюся вдруг пустоту дома, из которого ушёл наш ребёнок. Но я не подошёл к тебе, не обнял тебя за плечи, не согрел тебя своей лаской и тёплым словом, не оградил от чувства одиночества.

Я сбежал.

От этого пугающего нового ощущения сбежал, от своей ответственности за близкого человека сбежал. От своего ничтожества и малодушия сбежал. Никогда не забуду боли, мольбы и отчаяния в твоих глазах, когда я, оградившись непробиваемой стеной эгоизма от всего, что могло смутить мою душу, с деланным хладнокровием паковал чемодан. Я ведь и билет купил заранее. Почему я купил только один билет? Почему меня не хватило на ту малость, которая могла бы высушить твои слёзы и подарить тебе хотя бы крупицу того счастья, которого ты достойна? Я собрался и уехал. Один. Забыться, насладиться солнцем, морем и покоем, заодно и залечить язвы, оставленные на душе моим злокачественным эгоизмом.

Я оставил тебя в твой день рождения, которое ты встретила в одиночестве, в пустой квартире, с переполненным болью сердцем…

И сколько было ещё всего… Нет мне прощения.

Ты терпелива. Я всегда поражался твоему терпению. Вот и сейчас ты слушаешь и глядишь на меня печально, без укора. И молчишь. Ты всегда умела прощать. Даже когда прощать было нельзя, когда я сам себя не прощал и презирал. И сейчас для меня нет более сурового судьи, чем я сам, и нет тяжелее кары, чем осознание моей вины перед тобой. Прости меня, если можешь. Вот, на колени перед тобой падаю, ангел мой. Прощаешь? Твоё молчание и этот взгляд… Понимающий и немного грустный, проникающий в самое сердце. Так умеешь молчать и смотреть только ты, когда мне удаётся сказать что-то важное, искреннее. Только улыбаешься. А на душе так теплеет… Ненаглядная ты моя…

Взгляни, какой сегодня день! Девочка моя, это сама природа празднует твой день рождения, это тебе сегодня улыбается мир, в который ты однажды пришла. Птицы-то как поют! Слышишь? А помнишь, как мы на отдыхе летом каждое утро просыпались под уханье какой-то загадочной птицы, жившей в кронах старых деревьев под окнами? Нам так и не удалось тогда увидеть, какая же она, эта ухалка. А ты представляла её созданием в райском оперенье с хохолком на макушке и хвостом с дивными изогнутыми дугой перьями. Фантазёрка ты моя…

Вся красота этого мира – для тебя, родная. И сегодня, в твой день рождения, как и в каждый день, из череды тех, что остались позади, и тех, что мне будут дарованы Богом, я говорю тебе: ты лучшее, что было и есть в моей жизни.

Я люблю тебя, радость моя, и буду любить всегда.

Тяжело приподнявшись с колен, пожилой мужчина бережно погладил дрожащими узловатыми пальцами женский портрет на фаянсовом овале и, обняв гранитное надгробие так, как обнимают только новобрачную, беззвучно заплакал.

Из двух дат, высеченных на камне, для него имела значение и смысл только одна.

День рождения.

Эпилог

«Женское счастье – был бы милый рядом, ну а больше ничего не на-а-до» – словно издеваясь, констатировал с утра пораньше голос Тани Овсиенко из кухонного радиоприёмника, включённого машинальным нажатием кнопки.

Моё женское счастье вчера покинуло дом и отправилось к той, которой «больше ничего не на-а-до», и о том, что случившееся мне не приснилось, подтверждает пустая полоса паркета вдоль стены и потемневший контур обоев на месте книжных полок. Семейную библиотеку счастье забрало с собой. Не знаю, можно ли назвать сном полузабытьё с провалами в какую-то другую реальность с яркими и беззаботными сюжетами прошлого и возвращениями в кошмар реальности, где вслед за страшным открытием и недоуменным вопросом:

– Почему ты делал это?

Гулким эхом от набата звучит:

– Я больше не люблю тебя. У меня к тебе пропало чувство. Теперь я люблю другого человека.

А я? А я теперь знаю, как уходит земля из-под ног.

Из зеркала в ванной на меня смотрит постаревшее, безжизненное, бесцветное лицо, словно и молодость, и краски жизни умчались вслед за исчезнувшим женским счастьем. Или тем, что изо всех сил старалось быть на него похожим. Это – не я, а пустая оболочка, которую содрали с живого человека. Может ли оболочка жить без своего содержимого? А зачем ей теперь жить? Ради чего, если столько лет тебя предавал самый близкий человек, доверие к которому было безграничным?

Приоткрытая дверца приглашает заглянуть в пустоту шкафа, который ещё вчера казался таким тесным. В ящиках письменного стола тоже стало слишком много свободного места. А это что? В яркой коробке – мой подарок к его дню рождения, который он не счёл нужным взять с собой. Я не существую. Меня больше нет. Есть только нестерпимая боль разорванной в клочья души. Он вычеркнул меня из своей книги жизни. Но что мне делать с моей? В моей-то книге он по-прежнему есть. Выход только один: надо уничтожить саму книгу. Мне она больше не нужна, мне нечего с нею делать. Вчера в ней была написана последняя глава. Остаётся только дописать эпилог. И тогда закончится эта нечеловеческая боль. Закончится весь этот кошмар и унижение.

Мои документы остались на работе… Паспорт… Где паспорт? Сегодня курьер должен привезти билет для командировки, мой паспорт – у него. Надо съездить на работу забрать его.

Словно автомат, что-то надеваю на себя, по привычке беру в кухне пакет с мусором, чтобы по пути к автобусной остановке выкинуть в контейнер. Не забыть бы обналичить все деньги с карточки, положу дома на видном месте.

– Нет, всё это невозможно, это всё неправда! Ведь всего пару месяцев назад он сделал мне царский подарок на мой юбилей, подчеркнув, что для него самого большое удовольствие – видеть мою радость. А пару недель назад, за рождественским ужином, он произнёс перед всем родством такой трогательный тост о семье, назвав её высшей ценностью и единственным, ради чего стоит жить. А ради чего жить теперь мне? Ради встречи с призраком одинокой старости?

– А-а-атличные зажигалки с пьезоэлементом! Без-з-зопасные даже в руках у детей! П-р-р-рекрасный и недорогой подарок в каждый дом! Кто заинтересовался – не стесняемся, пробуем прямо сейчас! – протрубил скороговоркой прямо над моим ухом сильный зычный голос, выдернув меня из роя моих мыслей.

От неожиданности я вздрагиваю и с удивлением обнаруживаю, что уже еду в вагоне метро и рядом со мной стоит коробейник – тщедушный хозяин трубного голоса, держащий для наглядности одну из своих чудо-зажигалок. Приняв, по-видимому, мой оторопелый взгляд за проявление интереса, мужичок подскакивает ко мне и принимается щёлкать зажигалкой прямо перед моим носом, извлекая искры и зазывно причитая так, чтобы слышно было и в другом конце вагона:

– Мадам, вещь исключительно полезная! Тотальная экономия и полная пожаробезопасность! Актуально и просто в применении!

Я отрицательно качаю головой, дав понять, что товар не нужен, и контакт завершен. Но мужичок не унимается:

– Купите в подарок, порадуйте родственников!

И снова щёлкнув зажигалкой, извлекает искру. Кто-то из пассажиров поодаль от меня проявляет заинтересованность вещицей, и коробейник в мгновение ока материализуется в другом конце вагона, щёлкая и сыпля искрами перед носом своей новой жертвы.

– Двенадцать лет… Он двенадцать лет обнимал в постели другую женщину, взволнованно шептал ей на ухо нежности, называл трогательными прозвищами, строил планы, делал совместные покупки. А потом приходил домой, ел приготовленный мной обед, надевал выстиранные и выглаженные мной сорочки, дарил подарки и тоже обнимал и говорил нежные слова… Я доверяла ему…

А он… Ложь, одна ложь, он окунул меня с головой в чан с ложью, и я в этом жила. Он украл у меня мою жизнь. Он сделал выбор не сейчас, а двенадцать лет назад, когда отрёкся от меня в постели с другой женщиной. Я не смогу дальше жить. Я не хочу дальше жить. Я не буду дальше жить. Надо только привести в порядок все свои дела, а потом… Это не трудно… Всего один миг – и этой невыносимой боли не будет.

– Простите меня, пожалуйста! – вырывает меня из параллельной реальности высокий женский голос. Я невольно поворачиваю голову в сторону, откуда доносятся слова. В конце вагона я вижу худенькую молодую женщину в чёрном беретике, держащую в руках какие-то документы в пластиковом файле и небольшую чёрно-белую фотографию.

Немного помедлив, словно собираясь с духом, женщина продолжает:

– Я приехала из Ставрополя. У меня здесь в онкоцентре находится ребёнок. На операцию я деньги нашла. Но не хватает на дальнейшее лечение. Вот документы, вы можете посмотреть. Вы не подумайте, я не обманываю. Я медсестрой работаю, зарплата маленькая. Помогите, у кого есть возможность.

Женщина произносит короткие фразы, словно посылая телеграмму каждому из сидящих в вагоне людей. Часть пассажиров, главным образом женщины, шуршат пакетами и трещат «молниями» сумок, доставая кошельки.

Женщина в беретике идёт по проходу вдоль сидений, устало благодаря тех, кто протягивает ей деньги. Около плотного краснолицего мужчины в добротной кожаной куртке женщина задерживается, протянув ему пластиковый файл с бумагами в ответ на сказанную им фразу, заглушённую гулом поезда. Мужчина, водрузив на мясистый нос очки с узенькими стеклами без оправы, основательно изучает листки бумаги, вынимая их из файла по одному. Завершив изучение, мужчина степенно, с достоинством, вынимает из кармана куртки объёмное кожаное портмоне, тщательно, как листы картотеки, перебирает его тугое содержимое и достаёт 10-рублевую купюру. Зажав бумажку между указательным и средним пальцами, жестом, каким дают чаевые в трактире, мужчина протягивает её женщине. С лёгким кивком головы женщина тихо произносит:

– Спасибо Вам, – и идёт дальше.

– Вот горе-то какое у людей! – сокрушённо вздыхает пожилая женщина справа от меня и, поставив на пол сумку-домик с рыжим котом, достаёт из кармана пальто потрёпанный красный кошелёчек с замками-«поцелуйчиками» и высыпает на колени его нехитрое содержимое: полпластинки валидола, проездной билет и две 50-рублевые бумажки, сложенные пополам. Одну из них она протягивает просительнице, приблизившейся к нашим местам в вагоне.

С фотографии, которую женщина держит в руках, смотрит девчушка лет пяти в повязанной концами назад косынке на безволосой голове и огромными, в пол-лица, глазами. На худеньком, с заострившимися чертами лице, застыло выражение недетской, глубокой, невыразимой печали, словно это маленькое существо, заглянув в хранилище самых больших тайн, узнало главную из них, недоступную пониманию живущих рядом взрослых.

Сидящий напротив меня отрок с кнопочками-наушниками в ушах, ритмично дёргающий головой, тянется рукой в карман курточки и, достав из него жвачку, медленно освобождает её от обертки и засовывает в рот. Выпустив изо рта резиновый пузырь, он снова погружается в музыкальный экстаз. Остановившаяся было возле отрока женщина, смущённо опускает глаза и спешит к дверям вагона.

– Господи, да что же это я сижу, она же сейчас выйдет! – хлыстом обжигает мысль, вернув способность к действию.

Судорожно расстегнув сумку и выхватив из кошелька всё его содержимое, я кидаюсь вдогонку удаляющейся женщине, боясь не успеть. Она уже выходит из открывшихся дверей вагона, когда я, подбежав, впихиваю деньги в её худенький кулачок. Захлопнувшиеся двери отсекают нас друг от друга. Поезд трогается. Всё ещё продолжая стоять у дверей, я вижу через стекло, как женщина в чёрном беретике обессилено опускается на скамью перрона. Она выглядит как человек, который только что выполнил немыслимую работу, вложив в неё все свои душевные силы. Но сделав её, осознает, что её результат, возможно, уже никому не нужен, не имеет смысла.

Опустевший перрон быстро заполняется толпой, состоящей из множества лиц, намерений, планов и многочисленных «завтра». Но женщина в чёрном беретике кажется мне находящейся в той части пространства, где время замерло, остановив свой неумолимый бег, чтобы хоть немного отсрочить неизбежное, притаившееся в одном из таких «завтра».

И вдруг она поднимает глаза, ставшие вдруг удивительно похожими на глаза девочки на фото, и наши взгляды встречаются. Печально улыбнувшись, собрав тонкие морщинки в уголках губ, женщина легонько машет мне вслед маленькой, почти детской, рукой. И в этот момент я чувствую, как в центре моей груди что-то сжалось в горячую, пульсирующую точку, болью отозвавшись на невыразимое и неизмеримое горе матери, которой уготована участь пережить своё дитя. Поезд с гулом набирает скорость и, словно догоняя неумолимое время, устремляет своих пассажиров к их сиюминутным целям.

Вернувшись своими мыслями в вагон поезда, я с удивлением обнаруживаю, что всю дорогу тащу с собой пакет, доверху набитый мусором. И вслед за чувством неловкости, вызванным этим «открытием», меня окатывает обжигающая волна. Она накрывает меня с головой, заставив душу вспыхнуть жарким пламенем стыда, в зареве которого я кажусь самой себе полным ничтожеством. Не из-за своего нелепого багажа, а из-за того, что пошлая мелодрама про любовный треугольник, в которой я отвела себе роль трагической героини, стала для меня достаточным поводом для малодушных, дезертирских помыслов о посягательстве на свою жизнь – самый бесценный из даров Творца. Дар, во имя сохранения которого мать больного ребёнка бьётся из последних сил в непримиримой схватке со Смертью, превозмогая нечеловеческую усталость, борясь с отчаянием, отметая предательские сомнения и терпя унижения. И, несмотря ни на что, будет верить и бороться до конца. Но, даже исчерпав весь свой арсенал, она, не колеблясь, будет готова отдать свою жизнь в обмен на жизнь своей девочки, чтобы на последнем своём вздохе вырвать её из холодных когтей Смерти.

Ухожу!

Покопавшись в кейсе и не найдя ключей, Кирилл, глубоко вдохнув и немного помедлив, решительно нажал кнопку дверного звонка, которой отозвался дребезжащей трелью.

– Здравствуй, Марина. Нет, в комнату проходить не буду. Разговор у меня к тебе короткий. Я пришел тебе сказать, что мне всё надоело. Я устал от наших отношений, от твоих сверхтребований ко мне, от постоянного ощущения, что я что-то всё время должен-должен-должен… Нет, конечно, ты мне этого не говоришь, но ты даёшь мне это почувствовать. И вообще, рядом с тобой я чувствую себя вещью, да вещью, неодушевлённым предметом. И это твоё дурацкое обращение «Кирик». Словно собачья кличка. Будто щенка к себе подзываешь.

Да, собственно, что много говорить… В общем, я пришел тебе сказать, что я от тебя ухожу, потому что встретил другую женщину, с которой хочу быть, которая любит меня. Мне с ней хорошо и комфортно, только с ней я понял, как много я от тебя недополучал. А как меня кормили… Только не надо сцен, я всё решил бесповоротно. Мне надо было это сделать много раньше. А то ходим по кругу… Малодушничал. Да, возможно проблемы у меня будут. Но это будут МОИ проблемы. Что значит семья? Слушай, давай не будем создавать культов. У нас давно нет никакой семьи. Да и что вообще такое семья? Сегодня одна семья, завтра – другая. Где человеку хорошо – там у него и семья. А мне хорошо там, и туда я ухожу. О чём и пришел тебе сообщить. Ночевать дома я больше не буду, а завтра приду за вещами. Меня там сегодня ждут. Насовсем. Да, именно так: я больше тебя не люблю. Это – мой выбор.

– Кирик, ты чего стоишь как сирота казанская и трезвонишь на всю площадку? Опять ключи забыл? Котик ты мой рассеянный. Давно стоишь?

Поставив на пол неподъемные сумки, румяная с мороза Марина убрала с кнопки палец мужа, который в задумчивости всё ещё продолжал жать на звонок. – Подержи сумки, пол грязный. Я сейчас открою. Тяжесть-то какая, все руки оборвала. Зато сейчас быстренько пожарим на ужин твои любимые отбивные.

Непослушными пухлыми пальчиками с глубокими, пунцовыми следами сумочных лямок Марина с третьей попытки попала ключом в скважину замка, который уютно щелкнул. Из приоткрытой двери пахнуло знакомым и привычным домашним духом, в котором были растворены и перемешаны множество запахов, создающих нечто неповторимое, умиротворяющее, без чего не существует понятия «дом».

– Давай тащи сумки на кухню, сейчас руки помою, и будем ужинать. Представляю, какой ты голодный! Я, если честно, тоже.

Марина, со свойственной ей стремительностью скинувшая пальто и сапожки, через минуту уже хлопотала на кухне, щебеча без умолку под аккомпанемент струи воды из крана, глуховатые хлопки дверцы холодильника и многоголосное колокольчиковое позвякивание кухонной утвари. Дремотная пустота дома наполнилась множеством звуков, движением и ещё чем-то необъяснимым, искрящимся и пульсирующим, словно настраивающийся перед концертом оркестр, готовый зазвучать стройно и гармонично с первым взмахом дирижерской палочки.

– Кирик, потерпи, ладно? Сейчас всё будет готово, как ты любишь, с шафраном. Чувствуешь? Слушай, а на улице так холодно, да? А ты всё форсишь в полуботинках, пора уж в зимних ходить. Давай сегодня достанем. Я тебе новые стельки купила, возьми в сумке. И ещё такую куртку тебе присмотрела – прелесть! Давай завтра в обед пересечемся, померяем? Кстати, я созвонилась с Эльзой Карловной, послезавтра в семь она тебя ждёт. Никакой катастрофы, сейчас коронку поменять – не проблема. Это тебе не раньше. Так что, в отпуск поедешь с зубами. Киренька, всё решаемо. А с анестезией вообще ничего не почувствуешь. Будешь у меня с голливудской улыбкой.

Кирилл не раз ловил себя на ощущении, что способность искромётной и подвижной, как шарик ртути, Марины генерировать неповторимую атмосферу движения, пульса, эмоциональной наполненности жизни, играючи разбираться с проблемами, казавшимися Кириллу неразрешимыми, создавать вокруг себя свою собственную маленькую вселенную, становясь её центром, вызывала в нём безотчётное чувство зависти. Но он был бессилен перед этим волшебством, растворяясь в магнетизме этой атмосферы, становясь частью этой маленькой вселенной. Из кухни аппетитно потянуло жареным мясом с примесью аромата пряностей и свеженарезанной зелени.

– Кирик, всё готово! Я тебе ещё что-то интересненькое хочу рассказать! – звонко и весело прокричала Марина.

И, снова, как и бесчисленное множество раз до этого, Кирилл почувствовал, что не принадлежит себе, что снова околдован этими звуками и запахами, что он полностью окутан колдовскими чарами и погружён в атмосферу, которая самопроизвольно возникает только от одного присутствия Марины.

– Иду, родная! – так же весело, с оттенком нетерпения и предвкушения чего-то хорошего откликнулся за Кирилла его голос.

Сам же Кирилл был занят: он доставал из кейса мобильник, чтобы отключить его.

Стихотворения

Вера, Надежда, Любовь

Я иду своей тропинкой в человеческом лесу,

Драгоценную корзинку я, прижав к груди, несу.

Только б мне не оступиться, не споткнуться, не упасть!

Чтоб не выпала корзинка, чтоб поклаже не пропасть.

Тёплой, ласковой волною набегая вновь и вновь

Там, на донышке корзинки, робко прячется Любовь.

И тепло Любви спасая, сберегая от обид,

Не на миг не покидая, Вера верность ей хранит.

Неразлучные сестрицы пуще жизни берегут

Их бесценное богатство – хрупкий, маленький сосуд.

В нём пульсирует и бьётся тёплый, трепетный, живой,

Ослепительный, как солнце, луч Надежды золотой.

Сберегу свою корзинку, даже если заблужусь,

Если в зыбкую трясину, оступившись, погружусь,

Разобью о камни ноги, упаду и встану вновь,

Ведь в моей корзинке

Вера,

и Надежда,

и Любовь.

Февраль-март 2000 г.

Душа

Отволновала ситцами весна,

Отвосхищало ярким шёлком лето.

Предвосхищеньем осени полна,

В какой наряд душа моя одета?

Наверно, ей не стоит шиковать,

И укрываться роскошью убранства,

И совершенством тонким удивлять,

И безупречным вкуса постоянством.

Когда ветра, не ведая стыда,

Сорвут листву с растерянных деревьев,

Отбросив стыд, рискнёт Душа тогда

Явиться в мир без мишуры и перьев.

Чтоб показать себя такой, как есть:

В несовершенстве, слабости, сомненьи.

Ей не нужна восторженная лесть,

И ни к чему слепое поклоненье.

Ей нужен тот, кто сможет отыскать

В её глубинах спрятанное чудо:

Сосуд с любовью, что не расплескать,

И свет Творца, мерцающий оттуда.

2006 г.

Возраст женщины

Не спрашивайте женщину о возрасте её.

Вопрос весьма бессмысленный – вот мнение моё.

Когда бы мать-природа задумала играть

И мудрость вековую лицу её придать,

То древняя старуха предстала б перед вами

С душой испепелённою, с потухшими глазами.

Когда усталость ляжет на плечи как сума,

Когда от дел бесчисленных почти сошла с ума,

Вдруг что-то шевельнётся на донышке в тебе,

И плачешь ты, как девочка, от жалости к себе.

Пусть постареет зеркало! Душа полна огня,

Когда в своих объятьях сжимаешь ты меня,

И жарки поцелуи, и глаз не отвести:

Перед тобой красавица не старше двадцати.

Давай вопрос бессмысленный не будем задавать,

У женщины нет возраста – я смею утверждать!

Есть средство уникальное, и это – не враньё:

Любовь нам дарит молодость – вот мнение моё!

1993 г.

Птица-любовь

В незажившую рану поражённая вновь

Обескровленной птицей умирает Любовь.

Бьёт крылом, угасая, и стремится взлететь.

Как не хочется птице на земле умереть!

Только тщетны усилья, больше ей не летать,

Обездвижены крылья, тела ввысь не поднять,

В бесконечное небо устремились глаза.

Драгоценным алмазом прокатилась слеза,

Птица, вскинув головку, вдруг с земли поднялась,

И неистово песня из груди полилась.

И земля содрогнулась, застонав с ней вдвоём,

И заплакало небо, разразившись дождём,

Солнце в небе металось. Устремясь в высоту,

Птица с жизнью прощалась, в мир неся красоту.

Сладкозвучной свирелью, за бессмертьем спеша,

С упоительной трелью воспарила душа.

Стоны в песню вплетая, славя жизнь вновь и вновь,

В бесконечное небо улетела Любовь.

5 марта 2004 г.

Московская новелла

Маленький двор в переулке арбатском,

Город уставший шумит вдалеке.

Вечер московский, на улицах скользко,

Снег, словно слёзка, застыл на щеке.

Жёлтой дорожкой свет из окошка,

Жёлтым горошком мимоза в руке.

Краденым счастьем два сердца согреты,

С привкусом горьким все наши мечты.

Но как же сладки встречи украдкой,

Жарки объятья и чувства чисты!

Делим с тобою счастье с виною

И за собою сжигаем мосты.

Ночью в подъезде так гулки ступени!

Рвёт тишину полуночный звонок.

Двери открою, радость не скрою,

Тайное счастье впущу на порог.

Утром за чаем маленьким раем

В кухне покажется нам уголок.

Первой капелью нас март растревожит,

В шумные ливни нас май окунет,

Вечер московский, на чудо похожий,

Свет фонарей на бульвары прольёт.

Город весенний новеллу продолжит

В маленький двор нас опять приведёт.

Март 2005 г.

Измена

Моей любви замена нежданная нашлась:

В наш дом пришла измена и вскоре прижилась.

Огонь задув в камине и свечи загасив,

Нас сделала чужими, согласья не спросив.

Незримо днём и ночью крадётся не спеша,

Глаза её не видят, но чувствует душа.

И сердце не обманешь, когда в ночной тиши

Ты чувством оголённым касаешься души.

И стал таким холодным когда-то нежный взгляд,

И нет вперед движенья, и нет пути назад.

Так ходим мы по кругу, заклятые друзья,

Прикованы друг к другу – измена, ты и я.

Февраль 2003 г.

Прощённое воскресенье

Пускай в окно стучится вьюга…

Сегодня, в зимний выходной,

Давай с тобой простим друг друга,

Открыв себя душе родной.

И пусть в тебя покой вольётся,

И, словно тёплая волна,

Твой Ангел пусть тебя коснётся,

Возликовав тобой сполна.

И, друг пред другом повинившись,

Свершим мы подвиг небольшой:

От всех обид освободившись,

Простим друг друга всей душой.

Февраль 2010 г.

День рождения

Как мимолетны радости мгновенья!

Неумолимы стрелки на часах.

И скоро станет прошлым день рожденья,

И уплывёт на алых парусах.

Кричу: постой, побудь ещё немного,

Мой светлый день – из детства яркий свет.

Но он спешит неведомой дорогой

К тем берегам, куда возврата нет.

И снова жизнь закружит каруселью,

Умчит навстречу новым временам,

Заставит выпить колдовское зелье,

В котором – радость с горем пополам.

И каждый день встречая, как загадку,

Как высший дар, рождённый в небесах,

Я проживу всей мерой, без остатка,

И уплыву на алых парусах.

Август 2009 г.

Зеркала

Мы все – друг друга зеркала и чьих-то судеб отраженья.

Мы – в пирамиде из стекла и бесконечного движенья.

В мельканье масок, мишуры на суетливом карнавале,

Усвоив правила игры, боимся, чтоб не проиграли.

И в муках к первенству спешим, ползём наверх, сдирая кожу,

И суд неправедный вершим, когда врагов простить не можем.

И колдовские миражи нас манят в сказочные дали,

И мы возводим этажи из карт, которыми играли.

Несёт клокочущий поток, нас мимо жизни кувыркая,

И сделать хочется рывок, на миг свободу обретая.

И в этот миг вместить всё то, что на потом мы отложили,

И вдруг понять, что до сих пор мы просто, в общем-то, не жили.

Не пахла свежая трава, и не цвели ромашки в поле,

И чьи-то нежные слова не волновали нас до боли,

Прикосновением руки мы о любви не рассказали,

И летней ночью светлячки нам звезд у ног не рассыпали.

Мир жил, дышал, благоухал, был полон звуков, ощущений,

Он щедрой кистью расписал холст нам отпущенных мгновений.

Но мы несёмся в никуда, себя сжигая в этой гонке,

И не узнаем никогда, каким был мир от нас в сторонке.

Июнь 2010 г.

Весенняя песенка

Снег чернеет у дороги,

Стала хрупкой кромка льда,

У меня промокли ноги,

Только это – ерунда!

Вышли к лавочкам старушки,

Растворился в небе март,

И мимозы, как веснушки,

И весна, как жизни старт.

Шапку сброшу меховую,

Выну шёлковый платок,

Полюблю себя другую,

Стану новой хоть разок.

Обойду пешком Подлипки

Как впервые, с торжеством,

Назову свои ошибки

Я незрелым мастерством.

Стану странной, непохожей,

То ли лучше, то ли нет.

Улыбнется мне прохожий —

Улыбнусь ему в ответ.

Свет весенний заливает

Город, взрослых и детей,

Новой жизнью прорастает

В каждой клеточке моей!

28 февраля 2004 г.

Гусарские баллады

Таверна

Подайте гусару гитару, налейте гусару вина,

В далёкой таверне под шум океана

Он выплеснет душу до дна.

Он вспомнит былые походы, помянет ушедших друзей,

И сердце заплачет гитарным аккордом,

Струной затрепещет своей.

Споёт черноглазой южанке про то, как снежинки летят,

Про то, как мороз на окошках рисует,

Как санки по снегу скрипят.

И рому пригубив хмельного, мулатке поведает он

Про блеск куполов на церквах православных,

Про сладкий малиновый звон.

И шумная стихнет таверна, мулатка печально вздохнет,

Последний аккорд, как скупая слезинка,

На грифе гитарном замрет.

1994 г.

Гусарский вальс

По телу струится шампанского жар,

О чём ты тоскуешь, усатый гусар?

Видал ты немало, немало страдал,

Но только любви настоящей не знал.

Любил ты гречанок, испанок любил,

Их жарким дыханьем себя напоил.

Но сердце молчало, и боли не знало,

Оно половинки своей не встречало.

Пылает в камине берёзовый жар.

О чём ты мечтаешь, усатый гусар?

Наверно о том, как в родимом краю

Найдешь, наконец, половинку свою.

И сердце застонет от сладостной боли,

И ты добровольно захочешь неволи,

Утонешь в глазах синеокой славянки,

И канут в забвенье испанки, гречанки…

Углями зарделся берёзовый жар,

Уснул у камина усатый гусар,

И снилось ему, как по снежной полянке

Он мчал на санях к синеокой славянке.

1989 г.

Цыгане

Звон гитары, звон бокалов,

Колокольчик, скрип саней,

Разноцветные цыгане,

Пар от взмыленных коней…

Эх, гусарское раздолье,

Сколько выпито вина!

Горячит любовь цыганки,

Чёрных глаз не видно дна.

Берегись, гусар-красавец!

Сердце пылкое твоё

Вместе с русыми кудрями —

В тонких пальчиках её!

Коротка любовь цыганки:

Сердце целое возьмёт,

Поиграет, поколдует

И осколочки вернёт!

Вдаль умчался шумный табор,

Снег занёс следы саней,

Как же жить теперь гусару

Без цыганочки своей?

1989 г.

Посвящения

Родителям (Фотоальбом)

Осень у дверей, серый свет в окошке.

Лета не вернуть, сколько не зови.

Грустно мне немножко. На коленках кошка —

Тёпленький комочек преданной любви.

Тихая квартира – мой кусочек мира,

И воспоминанья здесь живут мои.

Высыплю на пол пачки фотоснимков,

Сяду среди них, как среди родных.

Мама и отец здесь сидят в обнимку,

Свёрток с малышом на руках у них.

Вопреки ненастью здесь застыло счастье,

И его с лихвою хватит на троих.

Время навсегда здесь остановилось.

Вот бы хоть на миг мне туда нырнуть!

Было или нет? Может, всё приснилось?

Только ничего больше не вернуть.

Надписи читая, я перебираю прошлого картинки,

Пройденный мной путь.

Осень, не спеши и не плачь дождями,

Подари ещё пару ясных дней.

Много не прошу: лишь побыть с друзьями,

В негасимом свете юности моей.

Пусть побудет с нами молодая мама,

Чтоб отец, как прежде, был в обнимку с ней.

Сентябрь 2009 г.

Сыну

В глазах полудетских – небесная синь,

И дверь распахнулась во взрослую жизнь.

Замри на пороге, назад оглянись,

С последним мгновением детства простись.

По гулким ступенькам тихонько спустись

И бережно двери подъезда коснись:

Отсюда во двор вылетал ты стрелой,

И детство вприпрыжку скакало с тобой.

Шагнёшь в неизвестность нетвёрдой ногой;

Мы – лишь провожатые рядом с тобой.

И сердце защемит прощальной тоской,

И детство печально помашет рукой.

Ступай и не бойся! Маня и любя,

Там пылкая молодость встретит тебя.

Обнимет и за руку нежно возьмёт,

От нас и от детства тебя уведёт.

Мы вслед поглядим уходящему сыну…

Проводим мальчишку, а встретим мужчину.

Он к детству и к нам подойдёт не спеша,

Вперед пропустив своего малыша.

Август 1996 г.

Племяннице

Солнце в двор московский прячется,

На балконе дремлет кот.

Здесь живёт моя племянница,

Здесь душа моя живёт.

Деревца в зелёных платьицах,

Вновь на улицах весна,

Нам с тобой, моя племянница,

Волшебство несёт она.

Ведь я по этой весне вместе с тобой в юность войду,

Пускай мой мчится экспресс – спрыгну с него на полном ходу,

С тобой я вновь пригублю первой любви горький глоток,

С тобой я вновь покорю новой судьбы бурный поток.

C тобой я вновь прикоснусь к тайнам души, полной тревог,

И одолею с тобой к новым мечтам сотни дорог.

Васильками отражаются

Небеса в твоих глазах,

И, играя, лучик прячется

В непокорных волосах.

Шарфик с ветром забавляется,

Увиваясь за тобой,

Превратилась ты в красавицу

Этой сказочной весной.

Жизнь как будто не кончается,

Продолжается в тебе,

Ты ведь – часть меня, племянница,

Островок в моей судьбе.

И не стану я печалиться,

Что проносятся года,

Ведь с тобой, моя племянница,

Молодая я всегда!

Ведь я по этой весне вместе с тобой в юность войду,

И пусть мой мчится экспресс: спрыгну с него на полном ходу,

С тобой я вновь пригублю первой любви горький глоток,

С тобой я вновь покорю новой судьбы бурный поток.

Лети ж навстречу судьбе, счастья тебе, мой мотылек!

Пусть в жизни светит тебе нежной любви мой огонек!

25–26 июня 2005 г.

Нине

Сегодня – твой день: ты на свет появилась,

Всё стало другим, не таким, как всегда,

Реальность с рожденьем твоим изменилась

И прежней не будет уже никогда.

В серебряный возраст войдя незаметно,

Бросаем мы зеркалу горький упрёк.

Но птица-душа, что юна и бессмертна,

Крылом раздувает любви уголёк.

Немеркнущим светом, нестынущим жаром,

Пространство и время себе подчинив,

Она вручена нам божественным даром,

Крупицу бессмертья душе подарив.

Пусть время глумится, пусть цифры пугают,

И стрелки шлифуют собой циферблат,

Для сердца они ничего не решают,

Когда ты любим и любовью богат.

Родная, пусть беды к тебе не вернутся,

Судьба, улыбнувшись, обнимет любя,

Пусть Вера с Надеждой к тебе прикоснутся

И нежно Любовь поцелует тебя!

10 марта 2012 г.

Марине Соболевой

Никогда ни о чём не жалейте…

Боль утрат растворите в себе

И большими глотками испейте,

И «спасибо» скажите судьбе.

Никогда никого не корите,

Даже если душа на излом,

В горсти слёзы свои соберите

И на злобу ответьте добром.

Никогда никого не судите,

Вам судить и карать не к лицу.

Вы обидчиков ваших простите,

И не мстите в ответ подлецу.

Даже если вас жизнь надломила

Так, что хочется в голос кричать,

Соберите последние силы,

Чтобы встать и сначала начать!

2008 г.

Итоги

Когда настанет время подводить итоги,

Спроси у сердца своего:

Туда ли привели тебя пути – дороги,

И чем потери мерить суждено?

Горит ли огоньком твоё окно?

Над тонким строем чувств нетрудно поглумиться,

Чужой души не пощадив.

Но был ли ты готов с самим собой сразиться,

В себе самом ничтожное убить,

И совести своей не осквернить?

И в поисках любви всегда ли был ты зрячим,

Бродя при солнце с фонарём?

Не оскорбил ли ты своей святой удачи,

Когда был ею щедро одарён,

И не был ли гордыней ослеплён?

Невидимая нить людские судьбы вяжет,

Тонка и трепетна она.

И где её обрыв – никто тебе не скажет,

А ниточка у каждого одна,

И Жизнью называется она.

2007 г.

Ноктюрн

Не грусти, что так много утратил в пути.

Отпусти всё, что больше не в силах нести.

И прости, что беду не смогла отвести,

Что любовь не сумела спасти,

И, как птицу, в руках унести.

Никогда к нам назад не вернутся года,

Навсегда утекла нашей жизни вода,

Но, когда в небесах умирает звезда,

Свет её сквозь столетья струится тогда.

Не спеши книгу жизни своей пролистать.

Разреши в ней главу для тебя написать.

В тишине над страницей с волненьем дышать,

И чуть слышно обложкой шуршать,

Чтоб тебе, милый друг, не мешать.

Растворить жарким сердцем застывший сургуч,

И зажечь в темноте яркий солнечный луч,

Подарить нашей пьесе счастливый финал,

Чтобы вместе со мной ты его прочитал.

2010 г.

На семи ветрах

На родной земле, в дорогих местах

Я построю дом на семи ветрах,

А вокруг него посажу цветы,

Прорастут в цветах все мои мечты.

Приберу свой дом спозаранку я,

И накрою стол самобранкою,

Под надёжный кров соберу друзей,

И раздам ключи от своих дверей.

Пусть к моим дверям все пути ведут,

Чтобы друг в беде здесь нашёл приют,

Сохранив в душе и счастливых снах

Этот добрый дом на семи ветрах.

Пусть в моём окне свет горит всегда!

Ну, а если в дверь постучит беда,

Знаю, справлюсь с ней, одолею страх,

Отстою свой дом на семи ветрах.

Унесутся прочь дни ненастные,

Улыбнётся мне небо ясное,

Солнце вновь взойдет, и в его лучах

Станет крепче дом на семи ветрах!

2004 г.

Сердечно благодарю Юлию Николаевну Вознесенскую за благословение моего писательского начинания и неиссякаемую Духовную поддержку.

Автор

Content

Наталия Солодкая
Волшебство

Волшебство

Неотправленное письмо

SMS от Ангела

День рождения любимой

Эпилог

Ухожу!

Стихотворения

Вера, Надежда, Любовь

Душа

Возраст женщины

Птица-любовь

Московская новелла

Измена

Прощённое воскресенье

День рождения

Зеркала

Весенняя песенка

Гусарские баллады

Таверна

Гусарский вальс

Цыгане

Посвящения

Родителям (Фотоальбом)

Сыну

Племяннице

Нине

Марине Соболевой

Итоги

Ноктюрн

На семи ветрах