Ирина Богатырева

Кадын

© Богатырева И., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Кто принял на себя унижение страны – становится государем, и кто принял на себя несчастье страны – становится властителем.

Дао дэ Цзин

Часть 1

Воины Луноликой

Глава 1

Выбор духов

Меня зовут Ал-Аштара. Это потому, что я родилась на рассвете: ал-аштара – красный цветок. Еще по-разному люди зовут, кто быстрой, кто меткой, только я не слушаю: отец говорил, от лести человек изнутри гниет, как дерево от воды разбухает. Пусть, как хотят, называют. Имя же свое я никому не скажу. Его старая Камка на кости вырезала и зарыла под кедром, одной ей известным.

Это так было: каждую осень выходила из леса Камка и уводила на посвящение девочек, у кого в тот год пришли крови. Матери их на коновязь вязали красную тряпку, чтобы знала, к кому идти. Ведь девочка такая до посвящения – уже не ребенок, но еще не человек, опасное самое время. И все ждали осени, ждали Камки, торопя время, точно сноровистого конька.

Тот день я помню, будто вчера был: вдруг поплыл из-под холма, со стана, гул, словно бы поминальный плач. Я в доме была, выскочила за дверь: вереницей шли девочки, а за ними плелись мамки-тетки, рыдали в три ручья. Последней же Камка шла, дряхлая старуха, каких уже и земля не держит. Еле-еле ковыляла. Шуба на ней дрянная, сама вся черная, космы спутанных волос и грязный мех старой шапки прикрывали лицо – говорили, его никто никогда не видел.

Сердце во мне забилось: вот оно, началось, пришло мое время! Бросилась в дом одеваться. Мамушка все поняла, руками всплеснула, засуетилась, за что браться, что делать, не знала. Она из местных была, из темного народа. Ее отец в дом взял, когда родная моя мать в бело-синюю высь нырнула, ни капельки молока мне не дав, а у этой женщины дитя только-только в дупле схоронили. Выходило, что некому было по мне реветь. Но я отчего-то твердо знала, что мать моя и не стала бы: воином из кузнецкого стана была она. И, вспомнив об этом, я сразу успокоилась. Оглядела дом и решила: ничего мне с собой не надо. Привязала к поясу нож, мамушке кивнула, чтобы сидела тихо, да и пошла.

И половины пути к отцовскому дому не успели еще пройти люди. Унимая сердце, я вглядывалась в приближающиеся знакомые и незнакомые лица. Мамки ревели, девочки хныкали, малые дети бегали и визжали, радуясь непонятно чему. В ту осень семь девочек из нашей долины взяла Камка, четырнадцать из разных урочищ – и еще Очи́. Невысокая, хрупкая, в старой овчине, в перевязанных на щиколотке крепких охотничьих сапожках, растрепанная, чумазая, она больше была похожа на духа, чем на человека. Люди ее не знали, смотрели с испугом, а я была рада: она одна была мне подругой с самого детства. Я и не мечтала, чтобы вместе посвящение проходить: она младше меня на две зимы, но в лесу росла, земля рано в ней свои соки открыла. Вот и вела ее с собой Камка.

Тут разглядела меня у порога и остановилась, тяжело дыша.

– Те, нечего по горам лазать. Поворачивай, – сказала хрипло и пошла вниз. Все развернулись за нею. В этот момент мамушка выглянула из-за двери, стала мне в руки сверток с хлебом совать, но я отмахнулась и поспешила за всеми, боясь даже обернуться на отцовский дом.

У леса мамки стали отставать. Потом и малые дети, бросив сестер, убежали домой. Вот уже покосные поляны кончились. Тропа в тайгу взяла. А Камка все шагала, и даже быстрее как будто и ловчее, и сиплой одышки не долетало от нее, и никому не удавалось ее догнать.

Но вдруг остановилась и обернулась к нам:

– Не ходок я ногами, – сказала громко, и голос ее как будто окреп. – А с такими рохлями до зори топать. Отсюда вперед пущусь. А вы следом будьте. Отстанете – не стану ни звать, ни искать. В тайге сгинете!

И вдруг заверещала, закрутилась на месте, поднялся ветер, пыль, листья. Мы рты разинули. Закрутился ураган, что, где – не разберешь, только вижу: нет Камки. Лишь Очи звонко крикнула: «Вон она!» – и зайцем бросилась в лес. Я – за ней.

Как мы бежали – будто жизни спасали свои. Ничего не разбирая, не видя ни земли, ни деревьев, ни камней. Не отстать, не потеряться боялась я – боялась на посвящение не попасть и остаться еще на год ребенком.

Только вдруг все стихло: выскочили мы на берег озера. Ветер и тьма остались позади, а под кедрами перед костром сидела Камка и с ложки пробовала похлебку. Переводя дух, мы с Очи уставились на нее. Она же не сказала ни слова и приказала молчать, только кивнула, чтобы садились. Из тайги стали выходить девочки и падать рядом, будто ноги их уже не держали. Одна, самая толстая, достала из рукава кусок лепешки и принялась есть, жадно впиваясь зубами. Я отвернулась.

Наконец приготовила Камка похлебку, разлила по свежим, только вырезанным деревянным чашам и раздала нам. Ели тихо, только слышно было, как ветер гнет кроны да как ложки выстукивают дно.

– Славная была у меня охота, – молвила Камка, прерывая молчание и вытирая ладонью жирные губы. – Добрая маралуха накормила вас собою. И у духов нынче добрая охота будет, – добавила, оглядывая обступающие кедры, будто кого-то за ними различала. – И вам от них не отбиться, – засмеялась негромко, словно заскрипело старое дерево. – Но как маралуха, себя вам отдавшая, звездою на небе станет, так и вы, себя духам скормив, тем станете, кем вам быть до́лжно. Так что готовьтесь: выдержите бой – укажет вам дух вашу долю. – Она оглядела нас, будто ожидая вопросов. Но мы молчали. Девочки с испуганными лицами смотрели на нее. – Поели? А чего сидите? Стройте себе дома: жить вам тут до зимы.

Мы разбрелись по поляне собирать шатры. Я не знала, с чего начать, и кинулась к Очи.

– Давай вместе дом ставить.

– Те! – отмахнулась она. – Это для домашних девочек. Я себе на дереве гнездо совью. Я, когда в лесу ночую, всегда на дерево залезаю и сплю. Ты тоже так можешь. Только на другом дереве.

– Нет, я так не могу: зимой и замерзнуть недолго. Надо, чтоб огонь был.

– Дело твое, – усмехнулась Очи.

Пришлось работать одной. Сначала я сложила дрова под очаг. Наметила место, чтобы и сесть, и лечь не близко к огню и не далеко. Потом пошла под гору. Там много деревьев ветром повалило. Нарезала прутьев, надрала коры, долго таскала, собирала да крыла.

Очень боялась до сумерек не успеть. И правда, уже стемнело, когда последний кусок коры укрепила. Оглядела шатер и хотела идти к костру, как вдруг почуяла неладное: девочки собрались вместе и недобро косились на меня. Потом вышла самая высокая и преградила мне дорогу:

– Чего это, царевна, ты себе выстроила? – начала она. – Думаешь, особая? Смотри, какие мы себе шалаши поставили: низенькие, только залезть и спать. А ты чего гору вымахала?

И другие загудели: пусть будет как все, нам ровня будет… А первая продолжала:

– Это в стане ты – царская дочь, а как вытащат тебе духи прялку, станешь как всякая. Чего тебе выделяться, пока ничего не решили духи? Разбирай!

И все загудели: разбирай, разбирай! Я сжала зубы. До того и не думала, что духи могут мне вытащить прялку. Всегда, когда пыталась почуять свою долю, видела себя воином на коне, с чеканом и луком. Кулаки стиснулись сами.

– Те, какая ты смелая! – крикнула я. – Выходи же один на один! Посмотрим, чей шатер разбирать!

И, не дожидаясь ответа, бросилась на нее, как телок, стараясь боднуть головою в живот. Но промахнулась: она выгнулась и ударила меня кулаком по спине, меж лопаток. Немного сильнее – и мне бы упасть, но я устояла, успела схватить ее за талию и остановиться. Она тоже перехватила меня поперек туловища, и так мы застыли, широко расставив ноги, пыхтя и пытаясь свалить друг дружку, как делают мужчины в борьбе.

Но мы не мужчины, чтобы так бороться: они крепкие, как быки, а мы были верткие, как змеи. Я вывернулась первой и кинулась снова. Она была выше и тяжелее, однако я – злее, решительнее и понимала, что защищаю, а это главное: все время помнить, ради чего дерешься. Так отец учил, еще когда ребенком была. Я крутилась вокруг нее, как белка по дереву, она же толкала и ударяла каждый раз верно, сильно и больно. Любой ее удар мог бы свалить меня, но я терпела, била, кусала, только старалась не сцепляться, чтобы она не могла перевесить.

Вдруг я ощутила, что выбила ее ногу, и она вот-вот упадет навзничь – но тут словно бы ярко вспыхнул костер, и в его свете я увидала перед собой вместо девичьего лица, вместо человечьей головы – морду горного барса. С прижатыми ушами, ощерив серебристую голову и оскалив клыки, он смотрел холодными сияющими глазами. Все во мне сжалось, а барс завизжал, и я почувствовала, что мы оба падаем на землю.

Мне показалось, что горы дрогнули. Но в тот миг я уже знала, что это и есть мое посвящение – и не отпрянула. Мы покатились вокруг костра. Барс визжал и шипел, бил меня о деревья, прижимал к земле, драл кожу, грыз плечи. Я видела, как кровью налились его глаза и как покраснели клыки, но скорее дала бы сожрать себя, чем отпустила.

Несколько раз он затихал, думая обмануть меня, но я не верила, и все начиналось сначала. Так он трепал меня, как собака суслика, и все же наконец затих. Пасть его закрылась, глаза потухли, взгляд стал спокойным и холодным, каким и должен быть взгляд царя – будь то духов царь, люда или зверья.

Я думала уже, что он молвит сейчас человеческим голосом: встань – но он молчал, только смотрел, и я откатилась в сторону и с трудом села. Тело мое было избито, я едва не теряла сознание. Но тут поняла, что рядом есть кто-то еще – за костром стоял Хозяин гор, ээ-торзы. Его желтая шкура казалась от огня красной, у него были крылья и голова хищной птицы с изогнутым клювом, но с чуткими, острыми ушами, а глаза, как и туловище о четырех лапах с хвостом, принадлежали кошке и были желты, узки и спокойны. Барс подошел ко мне, и мне удалось подняться, чтобы сделать поклон духу-хозяину, – после я упала и ничего больше не помню.

Чудилось мне, что я дома. Пахнет пряным, теплым. Сквозь прикрытые веки красно мерцает огонь. Мамушка сидит у очага и варит молочную варку. Сучья трещат, а мамушка тихо поет: чату-чату-чатути-и, стрела быстрая лети-и… И хорошо мне, спокойно, так бы и спала.

Только тут всплыло в голове, что я билась с духом и он меня терзал. Все мое тело в глубоких ранах, но я не чую боли. Сжалось тогда у меня сердце: решила я, что не пережила посвящение, канула ввысь, и это не мамушка, а моя родная мать поет, сидя в шатре на пастбище Бело-Синего, на берегу Молочной реки… Подумала так – и чуть не заплакала: как переживет отец такой позор!

И открыла глаза.

Передо мною возле костра сидела Камка, резала ножом по маленькой костяной бляшке и пела.

– Чату-чату-чату-ти, стрела быстрая лети…

Ни боли, ни ран, только память о битве, и, как привкус крови, осталось во рту новое имя.

Камка заметила, что я очнулась, отложила работу, протянула мне чашу с душистым отваром, а потом наклонилась, и я ей имя шепнула. Прямо в ухо оно ей влетело. Как ни в чем не бывало Камка продолжила резать по кости.

– Что ж, теперь вы воины, – проговорила она напевно, будто бы слова вышли из песни. Закончила резать, сложила кости в кожаный мешочек и плотно завязала. Голос ее, обычно старушечий, хриплый, звучал прозрачно и ясно. – У каждой из вас теперь своя доля. Как вернетесь в станы, приметесь кто прясть, кто шерсть мять, кто узоры шить, кто на зверя ходить – кому что достали духи. Доля у каждого своя, иной не бывать. Духи всем по силам раздают. Чужая доля – по чужим плечам, другому не осилить, как бы мила ни казалась. Но среди вас есть дева, кого Луноликая мать к себе зовет. И с нею должны быть еще воины. Духи вождю подскажут, кто это будет. Подойди ближе, – сказала она мне, подзывая к костру, и все обернулись.

Я растерялась. Смотрела на Камку и не понимала ее. Хотела верить – и боялась. Ведь кем была я – и кем были воины Луноликой: самые смелые, самые красивые, сильные духом и телом, вечно юные, вечные девы. Они всегда вдохновляли мое сердце, с детства мечтала я быть похожей на них. Иной год троих, пятерых, а иной год – никого не выбирали духи в посвящение Луноликой. Надеяться я не смела.

Но Камка по тайному имени определила выбор духов, и я не могла ей не верить. Только не знала, что делать, когда все девы с тревогой и ожиданием обернулись на меня. Собравшись с духом, я поднялась и жестом созвала их ближе к костру.

Над огнем у Камки оказался котелок не с отваром – в нем были круглые речные камни, горячие, трескучие, как в бане. Как мы подошли, она кинула на них горсть семян. Я знала, что отец вместе с главами родов дышит дурманным дымом, укрывшись шкурами или войлоком, когда просит духов подсказать решение в трудных делах. Но что и как нужно делать, я не знала. Сидела, замерев, будто оцепенела, боясь показать, что ничего не понимаю, что духи ошиблись, какой из меня воин Луноликой! Искоса смотрела на дев – они глядели в костер, а лица были странные, каждой как будто бы свой дух мерещился.

Я присмотрелась – и точно: перед одной на двух ногах прыгал заяц-русак, возле другой серебристый козел тряс бородищей, у третьей на плече сидела цапля, а сидела по-человечьи, ноги спустив, и крылом за ухо девочки держалась… У четвертой – барсук, у пятой – змея в человеческой одежде, у шестой – пастух ростом с ладонь, а вместо одной ноги у него – ящерица. У кого звери, у кого рыбы, у кого вообще неясно что, даже названия не подберешь.

Мне стало нестерпимо весело, будто кто-то щекочет. Захотелось крикнуть: чего скисли, девы, смотрите, кто вокруг! И бросила взгляд на Очи – она напротив меня, через костер сидела. Тут ее дух-ээ, крылатая рысь, подняла над головой боевой чекан. Я вздрогнула, но поняла знак и указала на нее:

– Она.

Еще раз, пристальней, оглядела дев и увидала Ильдазу из соседнего стана. Я ее знала, она приносила нам мягкий сыр. Это ее духом был серебристый козел, у козла на спине оказался красный петух, не то сидел, не то был с ним единым и поднял горит с луком и стрелами.

– Она, – указала я.

Третьей девушкой была толстуха Ак-Дирьи, та, что жевала лепешку, поднявшись на озеро. Она не выглядела воином, но дух с кривыми младенческими ножками и круглым животом, но с плечами и головою теленка, тоже достал оружие, и я повиновалась:

– Она.

Сколько ни оглядывала я сидящих передо мной дев, сколько ни ждала знака – больше не было. Но я твердо знала, что не может быть четыре девы-воина, потому что четыре – дурной знак, знак смерти. И продолжала искать.

И тут над ближайшей ко мне девой ее дух поднял кинжал. Это была черноволосая Согдай, дочь пленницы, скромная и лицом краше всех. Красота ее была даром, с которым без забот могла бы прожить, но, когда дух ее, небольшой лесной кот в красной шубе, обнажил кинжал, дева подняла на меня глаза, и я увидела не скромницу, выросшую у материнского очага, а воина. О, то был настоящий воин: из всех она одна решила быть в воинстве Луноликой, сознавая, что это значит и что ее ждет. Я догадалась, всю борьбу ее увидела и ту твердость, с которой она это решила, и захотела тут же обнять ее. Но сдержалась и только сказала:

– Ты.

Глава 2

Учеба

После мы разошлись по шалашам, но я лежала без сна. Сперва все мечтала, как приеду в стан, как объявлю отцу и братьям о выборе духов и как они тоже станут гордиться мною, младшей. А потом стало грезиться, будто я в кочевье, что снялись наши станы и продолжили свой вековой переход, покинули эту щедрую землю и идут к Золотой реке. Вновь, как раньше, как отец мне рассказывал, разбрелись люди темным морем и идут, идут, влекомые древним кочевым зовом. От Белого моря до Синего моря, от льдистых пустынь до желтых песков ходил уже мой люд, но так и не нашел Золотой реки. И хоть я сама никогда не была в кочевье, всегда видела этот сон, от дедов мне доставшийся: что снялся люд, едет в повозках и верхом, в легких палатках ночи проводит, у огней под звездным покровом ночи проводит, коней плодит, коней ест – и идет, идет, идет к Золотой реке…

И всегда в этих снах кто-то пел древнюю песню на старинном, непонятном мне языке. Ее мне, маленькой, отец певал. На коленку сажал, качал, как конская спина тихим шагом качается, и пел. Длинная эта песня, протяжная, что-то в ней есть про ветер, про степи и ветер, что гонит и гонит наше племя. Только вот во сне эту песню всегда женский голос поет. Голос слышу, а певуньи не вижу. И всегда думала: это моя мать.

Ой то гнитесь травы низко,

Собирайтесь облака.

Сокол в небе, конь на воле,

Впереди Итель-река.

Но вдруг почудилось мне сквозь сон, будто кто-то рядом поскуливает. Как лисица, тоненько так: ять, ять. Думала: правда лисы пришли кости из похлебки стащить. Потом вспомнила, что Камка на этих костях наши имена вырезала – и проснулась вмиг.

Тьма стояла вокруг, только по углям от сквозняка красноватая рябь играла. Выглянула – нет лис. Тихо и пусто у кострища. Вокруг темно и белый туман, лишь озеро отражает высь, будто бы вышним светом светится. Чернеют стволы и шалаши дев, точно рисунки на коже у воинов. И тут смотрю: это Очишка с дерева слезла, от холода прыгает и поскуливает.

– Очи, – позвала я. – Иди сюда! У меня тепло.

Она перестала прыгать, оглянулась. Смотрит, а не идет. Скорее замерзнет, чем признается, что ей холодно.

– Идем, переночуешь.

– Заря скоро. Камка будить станет. Это я пораньше проснулась просто.

– Хорошо, спать не будем. Идем, я спросить тебя кое-что хочу.

Она подошла, остановилась у входа, да, видно, тепло почуяла – как юркнет ко мне в шалаш! Там уже хворост занялся. Она села, поджала ноги, будто всегда здесь и была.

– Я думала, лисы пришли кости красть, – сказала я. – А на них наши имена.

– Те, – фыркнула Очи. – Камка давно все кости под корнями кедра зарыла.

– А ты знаешь где?

– Нет, – мотнула она головой. – Мне ни разу ее выследить не удавалось. Сколько ни пробовала, она замечает, водит, водит, а потом раз – исчезнет. Хитрая, – добавила, усмехнувшись. Очи всегда говорила о Камке так, словно та ей не мать. – В этот раз я и не пошла. Неинтересно уже, да и спать хотелось.

– А зачем зарывать? Ведь говорят, если человек теряется, Камка по тайному имени его находит.

– Да, по имени. Но имя она у духа испрашивает. А сама не хранит и не помнит. Думаешь, она могла бы помнить все имена? – Очи засмеялась. – А если хранить – любой украдет кость да наведет порчу. Нет, надо зарыть. Да и Камка говорит, что жить человек столько будет, сколько кость в земле пролежит и не сгниет.

– Но ведь она сама старая, как гора. Столько ни одна кость в земле не лежит.

– Она не старая. Ее жизнь только духам ведома, – мотнула Очишка стриженой головой. – Она говорит, духи ее кость давно слопали и не подавились. А я думаю, ее никогда и не было. Ведь с ней же неясно, на кости имя должно быть или на камне.

– Почему – на камне?

– Мужчинам имена режут на камне.

– Но ведь тогда бы мужчины не умирали, – удивилась я. – Камень в земле не гниет.

– Нет, у них жизнь – в поясе, а смерть – в клевце. У них все не как у нас и имя только для духов.

– Но ведь умирают мужи в стане, или в горах, в лесу, на кочевье. Не только же на войне или седые, кто с поясом расстался.

– Я тоже об этом думала, – кивнула Очи. – И у Камки спрашивала. Только она говорит, каждый по-своему с духами ладит, и лезть в это нельзя. Но я когда-нибудь узнаю.

– А откуда ты сейчас это знаешь, Очи? Мать рассказывала?

– Камка? Те! Она про свои дела ничего не рассказывает. Говорит, ее всему духи учили и меня научат. Нет, я сама лазала, видела, как она мужчинам на посвящении имя по камню высекает.

– Ты видела? – от удивления я наклонилась через костер, чтобы ей в глаза заглянуть. – Как ты видела? Чужое посвящение видеть нельзя! За это же смерть!

– Меня духи водили, – фыркнула она. – Я же не простая, я тоже камка. Я всегда это знала, а сегодня и духи сказали, – сверкнула она на меня дерзкими глазами. – Так что мне теперь все можно. А потом научусь духами повелевать, и имена давать, и все-все!

– Но – мужское посвящение видеть! Как такое возможно? – не могла я поверить.

Очишка только плечами пожала.

– Что в том дурного? Раз Камка меня родила, я, верно, такая же, как она, и тоже обращаться научусь.

Она будто с собой говорила. Меня словно и не было, или же я должна была все понять. Но я не поняла и спросила:

– Как? – шепотом. Потому что если Очи ответит, знать об этом не должны даже духи.

– Как? – Она посмотрела на меня и задумалась. – Пока не знаю. Но ты думаешь, как она мужчинам посвящение дает?

– Как? – еще раз, совсем неслышно выдохнула я.

– А она сама мужчиной становится, – сказала Очи спокойно, как о ветре.

– Не может быть. Откуда ты знаешь?

– Видела, – ответила она и пожала плечами. А потом отвернулась к огню, как зверь, оставаясь спокойной.

Вдруг раздался удар и поплыл по лесу медью рожденный звук: донн!

Очи встрепенулась.

– Камка зовет. Идем! Быстрей выходи, а то плохо будет!

И выскочила первой. Я выглянула тоже. Совсем еще темно было в лесу, даже дыхания света не виделось за горами, а Камка уже стояла у кострища и ударяла рукояткой клевца по медному блину. «Донн, донн» – шел напевный звук и плыл меж деревьев, меж шалашей, путаясь в темноте и плотности ночи. Девы, протирая глаза, натягивая шубы и сапоги, вылезали из своих убежищ, и, глядя на них, мне стало легко и радостно – будто это во мне, а не в небе просыпалась заря.

Так началось наше ученье, и каждое утро потом повторялось: из темноты ночи, из густоты сна рождался круглый, гнедой, гудящий донн-донн-донн и плыл меж деревьев, заполнял наши головы, заполнял наши сны, и они разрывались, как переполненные бурдюки, а мы, зевая, выходили из шалашей в темноту и мороз, в туман дорассветный, а после – в дождь, снег, льдистый, свербящий ветер. Подтягивали шубки, терли глаза, встряхивались и собирались вокруг Камки. Если же кто-то мешкал, она рушила ей шалаш, и та вылезала из-под обломков заспанная под общий хохот. А потом, собравшись, мы бежали. И Камка, легкая, бежала впереди нас.

Вытянувшись друг за другом, мы неслись по тропе вверх-вниз, вдыхали холодный воздух, и скоро у нас появлялось общее дыхание, один ритм, один стук сердца. Дон-дон-донн – продолжало гудеть в жилах, и мы уже были не мы – молодым и сильным зверем мы были, едины друг с другом и с горой, по спине которой бежали, туманное дыхание которой пили. Внизу на реке умывались до боли холодной водой и бежали обратно к озеру.

Туман расходился, изморозь слетала с травы, когда мы возвращались, и первая заря являлась из-за льдистой горы. Я смотрела девам в глаза – в них были радость и ранний день. А день просыпался, и свет заливал лес, и, переводя дух, в приливе радости я видела: вот все вокруг родилось из пустоты и ночи! Вот явился мир в солнце и красках, и он прекрасен!

До первой пищи учились мы битве, на коротких ли кинжалах, на клевцах или без оружия. Поначалу драться умели плохо. Вместо кинжалов Камка велела нам нарезать игрушки в размер настоящих. Клевцы были тоже не боевые, из двух деревяшек. Такими мы не могли причинить друг другу увечья, только ходили все в синяках.

После первой трапезы стреляли из лука. Хотя это все умели, попасть в цель получалось не сразу. Потом стали учиться стрелять с коня. Поднимались в горы, на продутое ровное место. Туда пригнала Камка свой табун лохматых, низких, крепких лошадок. Ходили они тряско, были упрямы и почти дики, а мы должны были с них стрелять и друг с другом биться. Только Очи, привыкшая к таким конькам, училась быстрее других.

– Воины на хороших конях в бой идут, есть у них и седло, и узда, и полная сбруя, – капризничали девы. – Отчего мы должны обучаться без упряжи и на кормовых лошадях?

– Оттого, что потом ваши кони покажутся вам смирнее верблюда, – отвечала Камка.

Умаявшись за день, приходили мы к шалашам, и после вечерней трапезы Камка задавала работу: из шкуры той маралухи, что нас собой накормила, мы шили обвязки на ноги – мягкая обувь, в которой домашними девочками ушли на ученье, быстро стала негодной. Резали стрелы, растирали муку, творожили молоко кобылиц… Камка же в это время рассказывала, как все устроено в мире. Начинала она так:

– А вот скажите мне, девы, для чего на нас светят Луна и Солнце?

Мы терялись, мычали неуверенно «чтобы путь освещать», «чтобы тепло дарить» и другое, а она молчала, всех выслушивала, только после говорила сама:

– Кроме тепла и света они дарят нам время. Только звери живут, не отличая вчера от сегодня. Человеку так нельзя. Время и память – своя, семьи или рода – вот дары, которыми человек один владеет. Без времени мы бы жили как без памяти, не зная себя, не наблюдая собственной жизни.

– Такого не может быть, чтобы не было времени, – говорили девочки.

– Однажды так было, – отвечала Камка. – Наше Солнце второе. А первое Солнце упало и опалило землю. Настала тьма, лютая зима, люди гибли, скот и зверье гибли, и время остановилось. Времени не стало. И люди потеряли память, всех охватило безумие. В отчаянии бросались они со скал и топились в озерах.

– А потом? – в ужасе вздыхали девы. Позабыв о работе, все склонялись к огню, и тьма обступившей нас ночи казалась тенью той, давнишней тьмы.

– Жила тогда чистая Дева, дочь царя. Ее сердце тоже сжималось от ужаса, но рассудок был тверже, чем у многих. И вот, видя страдания людей, крикнула она, что готова отдать жизнь, лишь бы вернулось на небо Солнце. И вдруг содрогнулась земля, и из ее глубин вышел уродливый черный козел, страшней которого не было никогда. Он был из вечного мрака и мог видеть во тьме. Он посадил Деву себе на спину и двинулся на небо. Стала она Луной и осветила землю.

– А козел?

– Козел обернулся Солнцем, – сказала Камка.

– Вонючий козел – Солнцем? – сморщились девочки.

– Прекрасным оленем с золотыми рогами стал тот козел, – ответила Камка.

– Солнцерогий Олень! – воскликнули девы.

– Так и ходят они с тех пор друг за другом: первым идет Солнце-Олень, указывая путь, а за ним Луна-Дева, – сказала Камка.

Мы выдыхали и отстранялись от огня. Лес тоже как будто вздыхал. Мы поднимали головы и смотрели на звезды.

Глава 3

Суд царя

Мяса, заготовленного Камкой, хватило надолго, а потом она стала отпускать нас на охоту. Лук не давала. Лук был один, с ним стрелять учились. Девы ставили силки на зайца и птицу, однажды кабаржонок попался.

И вот как-то вместо стрельбища отправила Камка на охоту меня и Очи.

Уже все сходили за зверем по разу, и мы понимали, что наш черед близок. Наконец после утренней трапезы достала она силки и протянула нам. Только тут моя Очи глаза потупила, ноздри ширит, на Камку не смотрит и говорит:

– Я сама на всех мясо добыть сумею. Пусть она остается!

Я онемела.

– Вы меня слышали, – спокойно ответила Камка. – Ступайте. К темноте приходите.

– Я охотник, ты знаешь! – повторила Очи с вызовом. – Я на всех мясо добуду, и еще останется!

– Я сейчас не охотника вижу перед собой, а глупую росомаху, – ответила Камка спокойно. Девы засмеялись. Очи вспыхнула, подняла голову – вмиг притихли. – Идите обе, – сказала Камка, и Очи ничего не ответила, развернулась и бросилась бежать со всех ног. Я обомлела, но времени терять было нельзя: силки подхватила – и за ней.

Быстро, как заяц, мчалась Очи, только светлая овчина среди деревьев мелькала. Сначала по знакомым местам бежала, а потом в гору взяла.

– Очи! Куда ты! Стой!

Но она оторваться от меня хотела. Через камни, завалы, буераки повела меня. Я уже мест не узнавала, боялась ее потерять.

Вдруг выскочила к огромному валуну – а ее нет. Ни звука, ни следа. Тишина. Только слышно, как вдали шумит вода, речка камешки ворочает. Я перевела дух, огляделась.

– Очи!

Сверху хрустнуло. Я подняла голову: она сидела на дереве, да ветка под ней оказалась сухая.

– Чего раскричалась? – проворчала Очи недовольно. – Зверье спугнешь.

И смотрит, будто не бегала от меня, а всегда здесь сидела. Я усмехнулась. Она легко спрыгнула и пошагала вперед.

– Те! Нечего болтать! Пойдем, а то до заката не управимся.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила я, снова еле поспевая. Вокруг был бурелом, пришлось продираться, но Очи шла уверенно, перелезая через поваленные деревья и обходя заросли.

– Еще бы не знать! Я здесь с молодых когтей охочусь! И одна! Без помощников!

Я не стала отвечать. Тут деревья поредели, потянуло ветром – и мы вышли на косогор. Перед нами было ущелье, крутое и обрывистое, внизу бежала река, как серебряный поясок Луноликой, а на другой стороне возвышалась новая гора, темная, суровая каменистая осыпь, только кое-где – редкие кедры. Выше и дальше поднимались другие горы, проглядывали ледовые шапки, снежные тучи зарождались над ними.

Ветер ударил, холодный и свежий, и я задохнулась от красоты. Столько дней жили мы в глуши, а тут – воздух и ширь, продутое место. Куда ни кинь взгляд – камни, темная, поздняя зелень кедров. Первый снег белел. И река внизу гудела, пенясь.

– Клянись, что тайну мою не выдашь, – вдруг обернулась ко мне Очи и снизу вверх посмотрела в глаза.

– В чем твоя тайна? – опешила я.

– Нет, клянись!

– Клянусь, что не выдам Очишкиной тайны.

– Червем слепым, скажи, станешь, росомахой ненасытной, жуком навозным, опарышем станешь, если тайну мою кому расскажешь! – И глаза жесткие, если не поклянусь – с горы сбросит.

– Клянусь, – сказала я и косу губами зажала, чтобы не смеяться.

– Нет, повтори.

– Клянусь, что стану жуком навозным, червем, росомахой, если выдам…

– Опарышем, – подсказала Очи.

– Опарышем, если выдам Очишкину тайну.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда отвернись.

– Зачем, я же поклялась?

– Отворачивайся!

Я отвернулась. Слышала только шорох, как будто бы по коре, – а она уже говорит:

– Все!

Я повернулась – она держала в руках большой горит из кожи с резной деревянной накладкой. На накладке вырезаны были звери – барсы, терзающие барана, крашенные красной краской. Из горита торчал пучок стрел и изогнутый лук, и застегнут он был красивой точеной пуговкой.

Очи достала лук – загляденье: из рога горного быка, поблескивал матово. Она его прижала ногой, набросила тетиву – на ветру запел лук, готовый к охоте и битве.

– Это же клад! – восторженно выдохнула я. – Откуда ты знала, что он здесь?

– Это мой. – Очи отвечала как бы невзначай, а глаза светились гордостью. – Мне Камка подарила, он ее был. Боевой, для битвы выгнутый! Но она увидела, что я, как хищник, охотиться стала, и отдала мне. Стрелы я сама приучилась резать, а за этими она в стан ходила – смотри: железные!

– Настоящий друг такой лук. С ним расставаться не захочется.

– Я и не хотела. Камка велела: на посвящение оружие брать нельзя. – Очи вздохнула. – Шеш, наговорились, пойдем. – Она кинула горит на плечо – слишком велик он ей еще был, чтобы на пояс повесить, – и побежала вниз вдоль обрыва.

– Очи! Камка велела силки ставить! Оставь лук! – крикнула я, пустившись следом.

– Те! – Она не обернулась. – Сегодня мы настоящее мясо добудем, а зайцев пусть лисы душат.

– Очи, недоброе ты замыслила! Камка злиться станет. Вдруг лишит посвящения!

– Так ты клялась тайну хранить! – Она остановилась и обернулась.

– Тайну горита смогу сохранить, но о смерти своей дичь расскажет, – сказала я, догнав ее.

– Не расскажет, – тряхнула Очи стриженой головой.

– А как ты рану скроешь?

– Мы ее с утеса кинем, как будто разбилась. А после разделим и мясом принесем. Оно от удара мягким станет, не догадается Камка!

Я не знала, соглашаться ли на такое. Мысль была хитрой, но и Камка хитра. Сердце ныло нехорошим предчувствием. Не хотелось обманывать Камку. За меньшее ослушание лишала она посвящения. А что будет, если выгонит? Как жить год? А говорили еще, могла и убить. Бывало, не возвращались дети с посвящения, и никто не мог узнать, что с ними случилось: духи ли забрали, сама ли Камка в Бело-Синее путь указала…

Но Очи разбирал охотничий дух, и горит жег ей плечо.

– Те, ты боишься! – крикнула она. – Так не ходи! Здесь жди.

– Нет. Ушли вдвоем, вдвоем и вернемся. Хоть не лежит к такой охоте сердце, придется идти с тобой.

И мы стали спускаться к реке. Потом, перебравшись на другой берег, пошли у самой воды.

– Я эти места хорошо знаю, – говорила Очи. – Я здесь коз гоняла. Пока по реке идем – говорить можно. Как вверх выйдем – молчи и след в след ступай. Козы чуткие. Услышат – долго не будет их здесь. Сейчас козлы бодаются, а козочки выше стоят. Только надо быть начеку – где козы, там всегда царь ходит.

Царь – это барс. Охотники не зовут его иначе. Я внимательно слушала, шагая следом за ней по камням. Потом мы стали забирать направо и выше, карабкаясь по осыпи. Здесь были только камни, ни кустика не росло. Взгляд бежал вверх, не цепляясь ни за что, до вершины отрога, хребты сверху были в снегу, и ветер гнал острую ледяную пыль. Тучи над головами гор сгущались и шли к лесу. Было видно, что там уже сыплет белой крупой и крутит вьюга.

– Завтра будет буря, – сказала Очи. – И если надует холода, останется зима в тайге.

Склон был крут и становился все круче. Как змеи, извивались по камням ветви можжевельника, твердые, корявые, где-то живые, где-то уже сухие. Наконец мы преодолели подъем, хребет перешел в покатый склон. То тут, то там попадались мелкие кучерявые кустики, а потом и козьи катышки. Гудели под ветром померзшие дудки травы. Вскарабкавшись, Очи огляделась и вдруг пригнулась почти до земли, махнув мне, чтобы сделала так же.

Тут и я увидела впереди, возле отвесной стены, трех коз. Рожки у них были небольшие, узкие головки на гибких шеях, светлые уши чутко ловили ветер. Спины были серые с черными ремнями по хребту. Они щипали еле заметную на камнях траву, то и дело поднимая головы.

Очи присела, снимая лук. Потом прислушалась и указала на звук. Среди свиста ветра и далекого гула реки я ясно различила грохот скатывающихся камней и удары. Очи показала жестом, что где-то за хребтом бодаются козлы.

Козы были далеко и против ветра. Очи прикинула расстояние, но не достала стрелу. Я поняла, что она пойдет дальше, чтобы стрелять наверняка. Я спросила ее жестом, оставаться ли мне здесь. Она медлила, соображая, потом показала, чтобы я шла выше, огибая склон. «Зачем?» – спросила я кивком. Она показала, что подберется ближе, но, если не удастся убить сразу, раненая коза побежит наверх, и я успею ее поймать.

Мы стали расходиться: я забирала выше, Очи спускалась вниз. Я шла так, чтобы все время видеть самую молодую козу, на которую указала Очи. Я не спускала с нее глаз и пыталась понять, куда она пустится, спасаясь. Чутье подсказало место, где остановиться.

Оттуда было видно, что склон немного прогнут, как блюдо. Коза и Очи были на одном краю, я – на другом. Мне было видно, как целится Очи, и, если б зверь был теперь ранен, он бежал бы к центру, и я, спрыгнув вниз, успела бы его поймать.

Я стала прослеживать путь для себя и для зверя и вдруг обнаружила, что охотника здесь не два, а три: ниже, еле различимый лунной окраской среди камней, из расселины целился царь. Он выслеживал ту же козу, что и мы. Его тело, спокойное в своей силе, недвижное, казалось мне призраком, тенью, духом горы.

Я оцепенела.

Очи он не видел. И она не видела его. Их разделяла гряда камней, ветер дул обоим в спину. Но я отлично видела его и не могла отвести глаз, хотя знала: сейчас он почует меня, сейчас посмотрит, и с этого мига я, а не коза, стану его жертвой – охотники говорят, кто встретится с барсом взглядом, того он найдет, пусть и через много лет. Но он не поднимал головы: медленно, еле заметно, он двигался по склону, будто перетекала тень между камней. И тут краем глаза я различила, что Очи целит стрелу.

Сердце во мне обмерло: если б она ранила барса, это значило бы смерть не только нам с нею, но и всему люду. Я хотела встать, замахать руками, но не могла: я уже видела себя глазами барса, ощущала свое тело спокойным и сильным, ощущала, что смерть спит у меня на кончиках лап, и почуяла ту нить, что натянулась между зверем и зверем, между царем и его жертвой. Это миг, когда их жизни сплетены воедино. И вот он прыгнул, коза успела сделать два скачка, и они покатились, посыпались камни, бросились спасаться другие козы, а я была барсом, и я была жертвой, я видела, что жизнь едина, что из одного сосуда в другой перетекает она, чтобы не кончиться никогда…

В тот миг я поняла ясно: смерти нет. Вот жизнь одна другою жизнью станет, как на плечах у охотников рисуют вечное вращение хищника и жертвы, – а смерти нет.

– Ал-Аштара! Ал-Аштара! – звала меня Очи через ветер. – Я убила! Одной стрелою убила! Идем, мне не поднять!

Я открыла глаза – ни барса, ни коз. Очи стояла с добычей. Я поднялась на ноги, но оступилась и скатилась по камням. Очи поймала меня.

– Ты живая? – спрашивала она, но я не чуяла боли. – Идем, мне не поднять.

Коза была мертва, стрела попала ей в основание шеи, она смогла сделать два прыжка, но Очи сама настигла ее и перерезала горло. Я смотрела на дичь так, будто она была камнем, и не чуяла радости. Тяжелое чувство, истоков которого я не знала, поселилось во мне.

Перекатывая, мы дотащили козу до расселины и бросили вниз. Я все оглядывалась, но ни одного следа барса не могла заметить. Был ли царь, нет ли? Я не поняла, а сердце молчало, сердце словно притупилось, предощущая беду.

Как куль, упала мертвая туша на камни. Прыгая, мы спустились вниз, и Очи принялась свежевать.

– Хорошо упала, морду разбила, – говорила она довольно. – Камка поверит. Даже если догадается, поверит, козлятины захочет. А мы теплую кинули, все мягкое стало. Те, спишь, Ал-Аштара? Помогай, надо до темноты успеть! Буря идет.

И правда: снег приближался. Ветер рвал воздух, хотя в расселине было пока тихо. Я стала помогать, не чуя на руках жара свежего мяса. Вдвоем мы сняли шкуру, очистили кости, кинули их, а куски мяса и сладкие внутренности уложили в кожу. Взявшись за два конца, как могли, потащили. Вышли из расселины, почти скатились по откосу вниз и поспешили назад.

Шли мы быстро и ближним путем: по реке к лесу, а там, спрятав горит и подобрав силки, Очи повела меня без буреломов. Еще не спустилась тьма, а я уже узнавала деревья, скоро мы были на месте. Девы собирались к огню. Над ним висел котел с водой, но Камки рядом не было.

– Как хорошо! – воскликнула Очи. – Успеем сварить. – И, не отвечая на вопросы, возгласы дев и похвалу нашей охоте, бросилась к огню и стала кидать мясо в воду.

Я опустилась на землю, чувствуя не столько усталость, сколько опустошение. Меня спрашивали, хотели узнать об охоте, я не могла найти слов и сил отвечать. Я слышала только ветер, который нес снег с дальней горы.

Камка упала, как камень с неба. Как коршун, упала на нас, ногой опрокинула котел, вода, шипя, вмиг потушила огонь. Стало темно, девушки закричали от неожиданности и разбежались. Котел откатился, куски мяса остались лежать на земле, точно камни. Камка, грозная, разящая, как война, стояла над кострищем, широко расставив ноги. Я одна осталась сидеть. Только оцепенение, что сковало меня, не дало мне подняться и в ужасе отскочить: я смотрела на нее, как в сновидении смотрят на духа.

Ее первые слова, гневные, громкие, не коснулись моих ушей. Как во сне, видела я, что девы, услыхав ее, стали собираться вместе. Страх сбивал их, как овец. Как во сне, видела я, что Очи приблизилась и стала поодаль, вся сжимаясь и отворачиваясь, будто боялась, что Камка пустит в нее свой чекан. И только тогда стала я понимать, что все происходит по нашей вине, двери моих ушей распахнулись, и я услышала слова Камки, обращенные ко мне:

– Видя, что тот, кто поручен твоей власти, готов к преступлению, почему не остановила его? Ты знала, что нельзя совершать такого, но не помешала. Ты не вождь и не воин, и не смеешь больше себя так называть!

Я молчала. Все во мне знало: Камка права. Любые слова стали бы попыткой оправдаться.

– Вождь несет на себе гору, тогда как на всех возложены только камни. Вождь ведает сердцем, к чему приведут поступки. Ты же смолчала. Смерти достоин твой шаг.

Я слышала, как девы ахнули у меня за спиной, во мне же все осталось спокойным. Оглушившее равнодушие отошло, с каждым словом Камки ко мне как будто возвращалась воля.

– Ты неверно судишь! – вскричала вдруг Очи. Голос ее дрожал от гнева. – Это я охотилась, я взяла лук! Я обманула тебя, разве за это можно убить другого? – Не оборачиваясь, я поняла, что ее глаза вскипают слезами обиды. А я-то думала, не умеет плакать моя Очи.

– Ты живешь, как овца, не сознающая связи между событиями, – ответила Камка. – Разве не думаешь ты, что каждое задание, как и любой мой запрет, имеют причину?

Очишка молчала.

– Думаешь, ты великий охотник? – продолжала Камка. – Им ты была, теперь забудь. После посвящения ты поняла бы, что раньше ничего не умела. Но нарушать постепенность нельзя. Пока только учишься стрелять, как можешь брать лук на охоту?

– Хорошо же, пусть так! – не унималась Очи. – Но за что винить Ал-Аштару?!

– Твой проступок – отступление от запрета. Царевна же не слово мое нарушила, а призвание упустила. Скажи, Ал-Аштара: ты видела там царя?

Если б не ветер, стало б смертельно тихо после этих слов. На миг возникло во мне удивление: откуда она знает? Но я тут же поняла: Камка всегда знает все. И спокойно ответила:

– Да.

– Он напомнить тебе пришел о том, кто ты. Но ты и тогда не остановила Очи. Ты у него жертву отняла. Теперь только он может тебя судить.

Девы молчали, молчала и Очи. Я же пыталась, но все еще не могла вобрать в ум, что говорила мне Камка. Вновь перед внутренним взором увидала царя, как он, вцепившись в шею козы, с ней покатился. И тут поняла: хищник не из гордости или злости убивает, он забирает то, что ему предназначено. Единая жизнь всего вокруг, Бело-Синее, что растворено во всем, перетекает в него из жертвы, – так нить жизни продлевается от начала начал. Очи же шла на охоту из гордости. Это не ее была жертва, и нить жизни ее стрелою оборвалась.

– Скажи, что мне сделать? – спросила я тогда Камку.

– Вернись и отдай царю его жертву. Если примет, станешь снова вождем. А не примет, себя ему вместо козы отдашь.

Странной радостью наполнилось мое сердце от этих слов. Без промедления я принялась собирать куски мяса в шкуру. Но тут Очи снова крикнула:

– Я с нею пойду!

– Твое наказание будет другое.

– Я пойду с Ал-Аштарой.

Не ответила Камка. Девы тоже решились за меня вступиться: стали говорить, что ночью будет пурга, но Камка будто не слышала. И я не ждала от нее ничего. Собрав мясо, обшарив каждый камень, я завязала шкуру, насадила на прут, и, вдвоем взявшись, мы с Очи отправились в горы.

Снег уже сыпал над лесом. Теперь я шла впереди, Очи будто не поспевала за мной. Мясо казалось тяжелей, или от воды набухло, или это тяжесть наказания легла на нас.

– Аштара! Давай остановимся, – стала звать Очи. Но я спешила и не оборачивалась. – Ал-Аштара, погоди! Буря уже легла на те горы. Мы не взяли с собой ни шкур, ни накидок. Не пойдем сегодня туда, царь и тот не сунется сейчас. Надо завтра идти, как уляжется ветер и снег будет свежий. Я выслежу его и поднесу жертву. А сейчас давай переночуем в лесу, глубже уйдем, я покажу место, мать не найдет.

Но я не дала ей договорить:

– Нет. Все твои слова верны, но я не могу так поступить. Ты оставайся, Очи. Не твоя это доля.

И, подхватив шест, потащила волоком. Но Очи меня догнала, и мы снова пошли вместе.

Наконец вышли к обрыву – и черно-белая мгла предстала пред нами. Сам воздух, казалось, кипел и клубился, ни гор, ни реки не было видно, лишь ветер ревел и хлестал. Тропа, по которой спускались к реке, еле заметная днем, исчезла вовсе. Мы стояли перед обрывом, и вокруг нас была чернота и отсутствие жизни.

– Царевна, повернем! – долетели до меня вновь слова Очи. – Мы только замерзнем и даже дороги не найдем на ту осыпь. Сейчас там не поднимешься, Ал-Аштара!

Я сама понимала, что идти туда – верная смерть. А жизнь моя моей не была – я ее несла на суд царю и не могла просто так кинуть в бурю. Еле держась на ветру, пыталась понять, как поступить. Страха, смятения не было. И вдруг мне стало ясно, где сейчас ждет царь.

– Мы не пойдем туда, – сказала я. – Его нет на горе. Там – место охоты.

– Правильно! – обрадовалась Очи. – Он теперь спит в берлоге. И мы пойдем спать. Завтра найдем его по свежему следу.

– Нет, мы сейчас должны вернуть жертву. Я знаю, куда идти.

А я и правда твердо это знала. Потому не вниз стала спускаться, а пошла вверх, вдоль по обрыву. Очи – за мной. Хоть ни разу не была в этих местах, я словно внутренним взором видела, куда направляться.

Мы поднялись на каменистую плешь – пустое широкое место. Каменный язык спускался с горы, и снег заметал острые валуны. Через бурю я различала отвесные утесы. Они стояли поодаль, неприступные, как стены, за которыми начинается чертог Бело-Синего, и каменный язык вытекал между ними.

– Нам туда! – махнула я вперед и хотела идти быстрее, потому что радостью застучало сердце. Но Очи вдруг бросила шест:

– Нет! Нет, Аштара, туда нельзя! Камка говорила, здесь вход в мир алчных духов. Я туда не пойду, и ты не ходи.

– Но царь зовет меня!

– Это верная смерть! Духи тебя манят!

– Почему? Почему так решила Камка? – Я была в отчаянии: всего шаг отделял меня от искупления, а мне не давали его совершить.

– Она знает: здесь тропа в нижний мир.

Страх остановил нас. Я проследила вновь каменную дорогу, заносимую снегом. Как стражи, стояли утесы. Но духов я не видела, только снег и ветер.

– Я пойду, Очи, – сказала я твердо. – Если царь зовет меня в нижний мир, пусть будет так. Тебе же опять говорю: возвращайся.

И пошла, волоча мешок с мясом. Очи, ничего не сказав, догнала меня снова.

Наш путь был неблизок. Утесы оказались могучими горами. Долго, мучительно долго мы шли по камням, падая от ветра и снега, а они все нарастали и нарастали. И вот, подойдя к ним вплотную, мы оказались как бы перед границей: между скалами не задувал ветер, и камни лежали черные, без снега, словно мы стояли у входа в пещеру. Я застыла, не зная, идти ли дальше. «Царь ходит, не оставляя следов», – вспомнилось присловье охотников. Значит, для него это место: даже зимой он здесь следов не оставит. Подумав так, я хотела уже сделать шаг, но вдруг ко мне подскочила Очи, схватила за локоть и дико крикнула:

– Слышишь?

Из темноты, нарастая, вдруг пошел жуткий гул. Низкий, рокочущий, он начинался тихо, но рождал ужас, от него камни принимались дрожать и двигаться, потом становился все громче, поднимался и рос, после уже и свистел, и визжал, и словно бы хохотал над нами… Мы переглянулись: духов по-прежнему не видели, но кто еще мог издать эти звуки?

– Хорошо, – кивнула я, – буду звать царя отсюда.

И стала разворачивать шкуру. Она промерзла, мясо слиплось. Я откалывала куски ножом. Потом, разложив на камнях, взяла голову козы и пошла с ней в проход.

– Царь! – крикнула я что было мочи, чтобы перекричать ветер. – Царь, это я! Я пришла вернуть тебе твою добычу! Чтобы нить жизни не обрывалась! Я осознала ошибку, царь! Приди и суди меня!

И кинула козью голову. Ветер унес звук удара, и я не увидела, куда она упала. Подождала, но никакого знака не давали ни духи, ни царь. Тогда вернулась и стала кидать в проход куски мяса, пока не раскидала все. Потом снова стала слушать и ждать.

– Он молчит, Ал-Аштара? – спросила Очи, подойдя ко мне очень близко, почти прижавшись. Она уже вся промерзла, тряслась, как в припадке.

– Я не слышу ответа, – сказала.

– А если он придет и убьет тебя?

– Это будет его суд, Очи. Но кто буду я, если не верну долю? Смерть лучше.

Тут опять загудело и загрохотало, словно из чрева горы, и Очи вцепилась мне в руку.

– Это не царь, – сказала я спокойно. – Царь молчит и ходит неслышно. Царь – это тень смерти. Нам нечего бояться: это поет хозяин гор, ээ-торзы, сидя на своем престоле. Он посылает зиму.

– Те! Как-то страшно поет, – через силу усмехнулась Очи. Эхо стихло, и она сказала: – Давай ждать под шкурой. Царь найдет тебя, если захочет, а мы согреемся. Давай меж камней натянем и сядем, как в шалаше.

Подумав, я согласилась. Мы отошли к скале. Натаскав камней, сложили их и накрылись шкурой. Устроившись, отдышались и прислушались. Вокруг была тьма, хоть открывай глаза, хоть нет. Шкура быстро задубела. Мы надышали под ней, стало теплей, и кожа на лице принялась гореть.

Так мы сидели – и время как будто отступило. Я вдруг стала странно себя ощущать. Сидела без движения, подогнув ноги и обняв их руками. Но тело мое будто от меня отделилось, окаменев, а сама я, вытянувшись, как дым, заструилась во тьме. Так удивительно и непонятно то было. Я пыталась почувствовать предметы вокруг: и камни, и шкуру, и свое тело, и Очи. Но не чуяла: такие же дымные сути, и я могла в них раствориться. Где же тогда я? – подумала и сразу ощутила себя сидящей, согнувшись, ногою касаясь руки Очи.

– Ты спишь? – позвала я ее.

– Нет. Я боюсь спать: вдруг провалюсь в нижний мир?

– Не бойся. – Я нащупала ее руку и сжала ладонь.

Мы замолчали. Потом Очи снова спросила:

– А как ты думаешь, что там – в нижнем мире?

– Вода и корни. Еще грибы.

– Да, а еще черви, кроты и землеройки, – фыркнула она. – То под землей! А я о мире, где живут алчные духи. Камка говорила, чтоб не совала носа туда, пока сильной не стану. Пока не обучусь. Но мне хоть и страшно, а манит туда. Как думаешь, – спросила она, – если человека закопать в землю, он попадет в нижний мир?

– Шеш, что говоришь! Разве можно зарыть человека? Он не проживет без света.

– Да, в нижнем мире нет света. Но быть может, там могут жить мертвые? Может, это тот мир, что после смерти?

– Камка бы тебя услыхала! Откуда только ты это взяла? После смерти мы пойдем на вышние пастбища, к Бело-Синему, в нем растворимся. Об этом все знают.

Она замолчала, ничего не ответив. Мы посидели еще, но времени не было, как той ночью, когда упало Солнце. Потом снова тихонько стала Очи меня звать:

– Аштара, ты заснула? Помнишь, как мы впервые с тобой повстречались?

– Я столько раз тебе говорила.

– Все забываю. Расскажи.

– Это было на праздник весны. После торжеств я пошла в лес и встретила тебя.

– Это было на Темном озере, да? Там, где трухлявая колода?

– Значит, помнишь.

– Нет, я плохо помню, как будто во сне.

– Там, когда стает снег, от коряги идет тепло. Туда сползаются змеи греться. И я, придя, увидела существо, обвитое змеями, хотя обликом было человек. Я решила, что это дух, и сказала: «Здравствуй, сестра».

– Почему ты так сказала?

– Чтобы задобрить духа. А почему ты сидела со змеями?

– Я не помню. Помню, что убежала из стана и пришла туда. А что было в тот день?

В тот день был праздник весны. Разложили большой костер, зарезали белую телку мохнатого яка, шкурой ее накрыли камень для подношений Луне. Потом вывели пленников. На праздник весны мы их всегда отпускаем, кто хочет, может уйти, а кто прижился – остаться. Но сначала они должны себя показать.

Тогда были пленники после похода вниз по Пенной реке. Люди, жившие там, рыли себе землянки, как лисы, а скот держали в загонах, сколоченных из шестов. Я помню их хорошо, хотя больше таких не приводили воины – говорили, их народ снялся и куда-то ушел. Обликом они были схожи с темными, но глаза круглые, а не раскосые, носы небольшие, а лица плоские и волосы светлые, как мучные. Женщины носили монисто из бронзовых круглых пластин в несколько нитей. Их клали на грудь, одну пониже другой, так что вся она сияла от чищеной бронзы. И пели они высокими голосами, сильно и резко, поворачиваясь и приседая, чтобы монисто звенели. Их было пятеро. Отец отпустил всех, но ушли только трое: самых молодых взяли в жены.

Но еще один пленник в то время жил у нас: сын царя степского народа. Уже несколько лет он жил в нашем доме, его отец взял в бою и держал, чтобы степские на нас не напали. Я мала была, мамушка меня к братьям редко пускала, и я плохо помню того мальчика.

Его звали Атсур – речной конь на языке степских. Отец учил его нашим словам, нашей жизни и нашим хотел сделать. Зачем, думаю я теперь, если все наперед поведала ему мудрая Камка и он знал, какую беду принесет царевич нашему люду? Или обмануть хотел Бело-Синего? Только волку собакою не обернуться: не захотел Атсур проходить у нас посвящение и стал проситься в степь. И на праздник отец обещал дать ему свободу, если отпустит сам царь.

В тот год охотники поймали в горах молодого барса. Он попал в ловушку на барана: прыгнул в яму, поранился о колья, хорошо – жив остался. Охотники привели его в стан. Всю зиму он прожил у нас, ему сколотили клеть и через дырку кормили мясом. Это был третий пленник, которого на праздник собирались отпустить.

И сделали так: связали прочную клетку, большую, просторную, и пустили туда царя и степского пленника. Суд царя – самый верный, это у нас всегда знали.

Драться с царем степскому царевичу было нельзя. Барс сам решить должен был, что с ним делать: если б не тронул, отпустили бы обоих. Но пленник испугался. Я видела это и помню: царь, увидев людей, отошел в угол клетки, но тут Атсур вытащил нож и напал на него.

Люди закричали. Если б царевич убил барса, мы все были бы прокляты. А царь, прижав уши, зарычал и прыгнул. Царевич потерял нож и упал, и барс, верно, загрыз бы его, – но вдруг отошел и не стал убивать.

Я помню его холодный, злой взгляд, как шлепал он хвостом, забившись снова в глубь клетки. И какая-то женщина рядом сказала: все равно степской теперь не жилец, найдет его царь, где бы он ни был.

Отец тут же велел открыть клетку, и барс убежал в горы. У пленника кровь текла из раны на плече. Отец сказал ему, что суд царя – верный, и отпустил Атсура. Царевич взял коня и ушел в степь.

– Я помню, Ал-Аштара, – сказала вдруг Очи. – Я тоже была там и видела тот бой. Но я так ненавидела его тогда, что заплакала, когда барс пленника не убил.

– Отчего?

– Он был достоин смерти! Мне было так дурно, я думала, что умираю. Я убежала из стана и отправилась к Черному озеру. Я хотела, чтобы змеи укусили меня.

– Как странно, Очи, – сказала я. – А вот сейчас я на суде у царя, как когда-то Атсур.

– Мне кажется, мы уже знаем его решение, – сказала на это Очи, помолчав и послушав ветер за стенами шалаша. Я не ответила: ночь еще не завершилась.

Мы скоро заснули, хотя мне казалось, что я так и не закрывала глаз. Когда же проснулись, свет мутно пробивался сквозь щели в камнях, ветер по-прежнему выл. Лицо Очи я различала в полутьме – она спала.

Тело мое за ночь стало как камень. Пахло козою и сырым мясом – шкура согрелась и взмокла. Я встала, подняла ее – сверху намело снега, мы сидели как будто в берлоге.

Солнце ослепило глаза, но воздух жег кожу морозом. Ветер все дул, но буран прекратился, снега навалило за ночь выше колена. Только проход меж двух скал оставался чист. Снег лежал на уступах, белые облака, как дым, висели над их вершинами. Прозрачная голубизна была столь высока, столь чиста, что мне от восторга захотелось плакать.

Скрипя снегом, двинулась я вперед. Дойдя до бесснежных камней, остановилась и крикнула в ущелье:

– Царь! Я все еще здесь и жду твоего суда! Принял ли ты мою жертву?

Эхо унесло слова. Ответа не было, и я пошла искать мясо. Я шла и смотрела между камней, но не находила ни кусков, ни головы. Тут сзади меня окликнула Очи. Она показалась мне крохотной возле нашего шалаша, у ног великана-скалы. Я обрадовалась ей, будто не видались давно, и замахала руками.

– Нашла? – кричала она.

– Нет!

– Он принял, царевна! Он принял жертву! – Она начала прыгать, и визжать, и смеяться. – Он принял, принял, принял ее! – вопила она и стала валяться в снегу, потом схватила ком и кинула в меня. Он не долетел, но я засмеялась, побежала обратно, и мы долго, хохоча, кидали друг в друга снежки. Потом я упала, она бухнулась рядом, и мы лежали, шумно дыша, и смотрели в бело-синюю высь.

– Почему мы не отражаемся? – спросила Очи. – Было бы так хорошо, если бы отражались.

– Смешная: мы бы сейчас лежали и сами на себя глядели. А все вокруг знали бы, что мы делаем – отражение издалека было бы видно.

– Да, но и мы бы всех видели. И крикнули бы Камке: ты видишь, он принял жертву!

– Она уже знает.

– Да, она именно так, через высь, на все смотрит. Она сама говорила. И я стану камкой, тоже научусь.

Мы лежали еще и представляли, как высь отражала бы все-все на земле, и мы могли бы видеть: вот мой отец седлает коня и едет в соседские станы, вот наши девы разводят огонь, вот в силки попался заяц и бьется, а вот охотник едет проверять эти силки… Потом, намечтавшись, взяли шкуру и отправились к озеру.

На сердце было хорошо и легко. Снежный лес сверкал, и мы обновляли тропу. Так и дошли до озера, и девы радостными криками встречали нас точно с боя.

Они боролись, но остановились и бросились к нам. Они и рады были, и не верили, что мы живы, даже трогали нас. Только Камка не двинулась с места, сидела у костра, вырезая ножом по деревянной заготовке. Мы с Очи подошли к ней.

– Царь принял жертву, – сказала я. – Всю ночь я ждала его у входа на тропу духов, но он взял мясо, а к нам не пришел.

Камка кивнула и продолжала работу. Завершив узор, она подняла на меня глаза и сказала:

– Ты вернула себе долю. Теперь ты дважды рожденный воин.

Радостью наполнилось мое сердце. Я хотела даже обнять Камку, но, конечно, не двинулась с места.

– Ты тоже родилась нынче второй раз, – обернулась она к Очи. – Но твое наказание другое. Вот, возьми и сожги, – сказала она и протянула ей красный горит с луком и стрелами. – Ты недостойна такого оружия.

Сердце упало у меня в груди. Со страхом я посмотрела на Очи. Она же будто не верила, но Камка молчала. Тогда, бледная и одеревеневшая, она взяла горит и неуклюже шагнула к костру.

Я не верила, что она сделает это. Очи, как завороженная, медленно достала все стрелы, по одной стала ломать и кидать в огонь. Как простой хворост принимал их костер. Лицо Очи было каменным.

Закончив со стрелами, она вынула лук, сломала о колено деревянную накладку горита и положила в огонь. Он охнул, но скоро стал пробираться наверх, прогрызая тонкую кожу и слизывая войлок, как снег.

Тогда, прижав к земле, Очи натянула на лук тетиву, достала нож и перерезала ее одним ударом. Звонко вскрикнула тетива. Только тогда Очи замерла, поняв наконец, что она делает, и не решаясь положить в огонь этот прекрасный, на солнце играющий, гнутый лук. Как на погибшего воина прежде, чем возложить на поминальный костер, смотрела она. Потом положила его меж двух камней и наступила, пытаясь сломать. Но он только прогнулся круче. Еще и еще пыталась Очи преломить, но не выходило. Тогда гневом зашлось ее сердце: схватив нож, принялась она терзать крутые его бока, колоть, царапать… Выплеснув гнев, швырнула поверженный лук в костер, отвернулась и отошла.

– Девы, возвращайтесь в пары, – сказала Камка, и все, как напоенные дурманным отваром, оторвались от зрелища, медленно стали возвращаться к занятиям. – И вы становитесь со всеми, – велела она нам.

Мы повиновались и молча бились друг с другом. Я все пыталась взглянуть в глаза Очишке. Но они оставались холодны, как и полагается воину в битве.

Глава 4

Гадание

После нескольких бурь установилась зима. Озеро замерзло, по утрам уже нельзя было бегать, такой глубокий выпал снег. Но Камка по-прежнему будила нас в темноте, после разных занятий, сбросив сон и согрев тела, мы занимались боем.

Так прошли две луны. Как молодые волки мы были: чем больше сил прибывало, тем больше были в движении. Девы стали стрелять с коней так же метко, как пешими. Но у костра все чаще говорили о доме, мечтали, как заживут взрослой жизнью. Иные замуж уже готовы были идти, другие о родителях вспоминали. Камка эти разговоры не пресекала, только сказала однажды:

– Воин о жизни не думает. Воин всегда помнит о смерти. Лишь в этом его сила.

Девы замолчали, а потом тихо зароптали между собой. Не хотелось им думать о смерти. Камка понимала это и не стала больше ничего говорить.

Уже ночь стояла. Небо было звездным, ледяные вершины гор светились, и белая ровная гладь озера светились тоже. Мы не готовили, но Камка еще держала над огнем котел с кипящей водой и то и дело подкидывала туда какие-то травы. Еле заметный их запах долетал до нас, но я не узнавала его: ни о еде, ни о духах он мне не говорил.

А когда стали девы собираться ко сну, Камка остановила их, вылила в котел с отваром сосуд молока и сказала:

– Ваше время здесь подходит к концу. Пусть вещий сон вам сегодня приснится. Кто о чем мечтает, кто куда жизнь свою повернет – пусть то и увидит.

Юные девы любят гадания. Вот и решили, что получат от Камки самое верное предсказание на всю жизнь. Обрадовались, расселись поближе к огню. Молоко закипело, разлила его Камка по чашам и раздала нам.

Пили потихоньку. Молоко было зеленоватого цвета. Вкус его оказался сладковатым, хотя оставлял горчинку. Хотелось пить его долго и медленно, прикрывая глаза и наслаждаясь, мечтая о чем-то приятном, неясном. Мир и тепло поселились в нас, так хорошо стало, что и не сказать. В сон не клонило, хотелось сидеть всю ночь, и девы все казались прекрасными, верными друзьями. Что за травы варила тогда Камка, я и сейчас не знаю. Такое чувство единства со всеми я испытывала потом только в бою.

Тут свистнуло и брызнуло снегом – стрела ввинтилась в сугроб у ноги одной девы. Мы и не поняли, что случилось. Камка первой вскочила и принялась озираться.

– Оро, оро, оро, – затвердила тревожно, и мы тоже закрутили головами. – Оро, девы!

Еще одна стрела, с другой стороны, вонзилась возле Согдай, та вскрикнула, словно заяц, и отскочила.

– Оружие! Нас окружили! – крикнула Камка и молнией отлетела на край поляны, стала доставать боевые гориты из скрытого в земле тайника и кидать нам. Я повесила на пояс горит и выхватила лук – он оказался не натянут, но с ним я уже ощущала себя воином. Стрелы свистали вокруг, кто-то из дев кричал, раненый. Прижав к земле, я натянула лук, выхватила стрелу и стала целиться в лес – но никого меж деревьями не было видно.

– Оро, оро! – ободряла Камка, и я, оглянувшись, увидела, что все девы ощерились стрелами. – Айия! – крикнула Камка сигнал нападения. Я выстрелила, не целясь.

И тут сплошной черной волной двинулись на нас враги – мне показалось, звери вышли из леса. Со всех сторон, черные, огромные, как медведи, стрелы летели дождем, мы оказались оцеплены, как олени, и двигаться надо было без остановки, и стрелять. Но я быстро поняла, что целят они не на смерть, значит, не бить нас пришли, а захватить в плен.

Гневом всколыхнулось мое сердце. В огромных фигурах увидела я мужчин, облаченных в шкуры. Верно, прознали, что стоят здесь одни девы, и пришли захватить нас себе на утеху. Но для воина лучше смерть! И я закричала и выстрелила в грудь мужчины, который подошел ближе всех.

Он остановился и упал на колени, прогнувшись назад. Ни звука не издал, но все вокруг закричали. Я поняла: теперь нам не будет пощады – и кинулась на врагов.

У них оказались длинные и широкие мечи. Лиц не видно – их скрывали пасти медвежьих шкур. Но я только рада была, что не могу посмотреть им в глаза.

Впервые я тогда видела, как разит клевец, как пьет он кровь и жизнь из тел выпускает. Это меня опьянило. Я билась, не помня себя, и только, оглянувшись, понимала: мы все еще в окружении. Иногда кричали и выли от боли девы, но даже раненые продолжали биться. Были убитые, но врагов будто не становилось меньше: хоть и полегло их немало, а из леса прибывали новые. Камка, точно дух войны, носилась меж нами, разила медведеподобных и верещала как рысь:

– Айия! Айия!

Но вдруг, вонзив острую рукоятку клевца в грудь одного мужа, она выхватила его меч и двумя руками стала прорубать себе дорогу прочь из кольца. От ее ярости враги расступились, а она крикнула, устремляясь в лес:

– Очи! За мной!

Та юркой лаской успела проскочить прежде, чем сомкнулось кольцо. Я видела, как кто-то хотел преследовать их, но Очи, обернувшись, одной стрелой его остановила. И они скрылись в лесу.

Бой продолжался, но как не стало рядом Камки, боевой дух у дев сник. И я сама стала кричать, к войне призывая: «Айия-а, девы! Айия!»

И вдруг конский топот и крик Камки раздался из леса, и низкорослый табун выскочил на поляну. Вместе с Очи они мчались на передних коньках и стреляли по три стрелы кряду. Казалось, лавина новых воинов катится с гор. Враги обернулись, дрогнули и расступились. Мы вскакивали верхом и мчались в погоню. Так прогнали их до самой реки, но дальше не стали, остановились на берегу и криками, смехом и бранью провожали огромные косматые фигуры, пока те перебирались по льду и вязли в сугробах, скрываясь в лесу.

Разгоряченные, мы вернулись к костру, громко обсуждая битву и смеясь над бегством мужчин. Из нас пятеро дев было убито, трое (среди них моя Ак-Дирьи) получили тяжелые раны и лежали в беспамятстве. Другие же были только с ударами и порезами, но от радостной лихорадки не замечали того. Мы стащили тела врагов в кучу, дев же сложили у костра. Отдавать их огню следовало в станах, чтобы родные могли с ними проститься. Но эти мысли не омрачили нас, и, не чуя усталости, мы продолжали сидеть у огня, обсуждая битву.

Но вдруг кто-то закричал истошно:

– Ааа! Девы! Девы! Откуда у нас эти луки? Откуда боевые клевцы? Чем мы сражались?

Этот крик был ужасней для нас, чем вопли во время битвы. Как по тревоге мы вскочили. Кто-то к чеканам потянулся – деревянные поделки висели на бедрах, кто-то кинулся к лукам – там лежали кучей палки и сучья. Безумие охватило дев, в ужасе бросились мы к врагам – черные речные валуны валялись горою. Лишь холодные, заиндевелые уже трупы дев и горячечные тела раненых говорили о том, что битва и правда случилась.

– Камка! Камка! – завопили девы. – Что это?!

А она сидела у огня и хохотала. Сначала беззвучно, потом, чем больше на нее наседали с вопросом, принялась смеяться в голос, и мы замолчали наконец, вовсе опешив.

– Говорила я, девы: будет вам сегодня гадание в подарок. Окончено ваше учение, сами себе нагадали, кому каким воином быть, – ответила наконец Камка, когда просмеялась и села, стирая с глаз слезы.

– Но наши подруги погибли! – крикнул кто-то.

– Нет, они грезят сейчас, как и вы. Один вы видите сон, во сне они пали в бою. Это о том говорит, какими быть им воинами. Или лучше в доме засесть и рожать сыновей.

Девы молчали, не зная, как в это поверить. Я смотрела на бледные, стылые лица мертвых – пошел редкий снег, и снежинки не таяли у них на щеках, – и не могла поверить, что они оживут, встанут, опять начнут говорить… Смерть такой явной была – как и все, что в ту ночь случилось. И тогда, осознав это, я села на землю и начала хохотать. И над тем, что случилось, и над мыслями о будущей жизни – над всем. В тот момент так зыбко все было в моем сердце. Девы не понимали, над чем я так тяжело смеюсь.

Когда же поднялись павшие, а раненые не нашли на себе ран, Камка сказала, что спать нам ложиться уже не время, что сегодня будет баня. Пока жили на посвящении, мы не чистились, только набивали волосы золой от насекомых. И все поняли: раз хочет Камка устроить баню, кончается у нее наше время.

Еще во тьме мы спустились к реке. Утоптали снег, сломили тонких деревьев, составили и покрыли войлоками. Развели костер, стали носить голыши с реки и греть в огне. Одну деву посадила Камка растирать кору кедра, другую – скорлупу кедровых орехов, а сама сложила разные травы и, добавляя пчелиного меда, стала все это толочь.

Так не заметили мы, как наступил день. Тогда Камка велела нам раздеться донага. Расстелила на снегу войлок, насыпала золы из старого кострища и рубленой благовонной хвои, и мы стали складывать свою одежду. Складывали и пересыпали то морозным снегом, то вновь золою и душистыми травами.

Нагие и босые, мы стояли на снегу и дрожали всем телом, отводя друг от друга глаза и тела прикрывая. Камка глянула на нас и рассмеялась:

– Что жметесь, воины? Или думаете, сила ваша в одежде? Те! Разотрите друг дружку снегом, вмиг согреетесь!

И прыгнула к нам со смехом, стала кидаться снегом, тереть спины и грудь. И все мы смеялись и верещали, бегая по берегу.

Раскрасневшихся, Камка впустила нас в шатер. В центре на треноге висел котел с горячими камнями. На них стали лить воду и бросать травы и семена. Пошел густой, благовонный пар. После мороза и снега все тело ожгло, а потом бросило в пот, и тут же меня разморило.

Как из дремы смотрела я на Камку. Она же, стоя на коленях перед котлом, в большой широкой ступке продолжала растирать мазь, то бросая на горячие камни щепотку травы, то плеская воды, тихо при этом напевая.

– Посмотрите, девы, – заговорила потом нараспев, – посмотрите, как изменились вы. Девочками неразумными пришли сюда. Воинами уходите. Посмотрите на себя и запомните. Время это не повторится. Девочками сюда вы вошли – взрослыми выйдите. Посмотрите же на себя, девы.

Так же протяжно, напевно стала она поучать, как жить в стане, как выбрать оружие и коня, как мужа приветить, как готовиться к материнству. Не останавливая рассказ, раздала мазь. Ею натерли мягкую, распаренную кожу с пяток до лба. Я ощутила жар, будто упала в крапиву, он через кожу проникал в тело, пробирая до внутренностей.

Я оборачивалась на дев, но все будто спали и плыли в тумане видений. Одна Камка ходила, то напевая, то что-то бормоча, словно ее не брал жар.

И вдруг я с изумлением заметила, что вижу ее не одну, а будто три женщины соединились в ней. Одна была дряхлой старухой. Ноги ее подгибались, смуглая кожа обвисла на тощих и страшных ляжках, груди болтались, как мокрые тряпки, волосы на голове – пепельные и клочками, остальные повылезли, – голое сморщенное тело. Словно дерево, костлява, все сочленения торчали узловато и жутко. Но было в ней что-то такое, что не отпугивало, а завораживало, не отталкивало, а внушало уважение.

Другая была женщина прекрасная, закаленная в битвах: сильные ноги, одинаково привыкшие быть и на коне, и в беге, сильные руки, способные поднять и откинуть врага. Третья же была еще дева, тонка и худа. Стройны были ее ноги, груди – малы и остры, плечи, шея и стан худы, красивы и гибки. Как рысь, чутка и нежна. И как другие две женщины, прекрасна.

Все три образа сливались, один уживался в другом. И меня в тот миг это словно не удивило. Помню, подумала я, что этих трех женщин любая из нас носит в себе, но одна лишь Камка настолько гибка, что может в себе одной соединить: мудрость первой, силу второй, юность и притягательность третьей.

Несколько раз она выходила наружу, приносила котел с горячими камнями, и опять шатер наполнялся жаром. Плоскими скребками мы сняли остатки мази вместе с грязью, потом волосы мыли растертыми семенами горчицы с сывороткой.

Наконец Камка сказала:

– Теперь вон из шатра.

И принялась выгонять нас. Девы смеялись, выпрыгивая на снег, визжали. А Камка не останавливалась и гнала нас к реке, велела лечь в воду всем телом. Обжигающая вода крутилась меж острых ледяных краев. Сердце ухнуло, как легла я распаренным телом, все мышцы тут же подтянулись, и меня выкинуло на берег. Там, стоя на снегу и задыхаясь от восторга, я подняла голову к мутнеющему уже вечернему небу. Слезы стояли в глазах, и свет звезд дробился.

Потом мы надели одежду, освеженную, благоухающую. Радостны были девы, переговаривались и смеялись, ожидая новых велений Камки. Но та, сама одевшись, сказала:

– Все, от меня вы теперь свободны. Идите в станы да рассказывайте матерям, как нещадно колотила вас Камка на посвящении. Духи у вас есть, отныне они будут подсказывать вам в жизни. Я же все для вас сделала. – Так сказала, а потом ко мне обернулась: – Только ты, Ал-Аштара, и твои девы останутся. Ваше перерождение не закончилось.

Оторопев, девы стояли и смотрели на Камку. Никто не ждал, что так быстро все кончится.

– Вот овцы! – с досадой поморщилась Камка. – Чего застыли? Идите к родным очагам! – и махнула рукой. Те не тронулись с места. – Или оглохли? Прочь! – крикнула она и прибавила брани. Девы медленно потянулись вниз с горы, стали перепрыгивать через реку.

Мы стояли на берегу и смотрели им вслед – я, Очи, Согдай, Ак-Дирьи и Ильдаза, – и если бы не шатер, чаны и войлоки на снегу, ничто бы не говорило, что мы расстались миг назад: они уже начинали новую жизнь, а мы продолжали к ней готовиться.

Камка привела из леса конька и грубо окликнула нас, велев собираться. Мы повиновались, а когда обернулись, никого уже не было на другом берегу.

Глава 5

Личины

В ту же ночь, не дав нам отдохнуть, Камка собрала вещи, скрыла старое кострище и следы от шалашей, чтобы ничего не говорило посторонним, что здесь жили на посвящении девочки, собрала табун и, выстроив нас кочевым порядком, повела выше в горы.

Пять дней продолжался поход. Был он тяжелым: даже ночами Камка не позволяла нам остановиться и отдохнуть, лишь делали передышки и ехали дальше. Одинаково плеткой получали от Камки и кони, и мы, стоило замедлить шаг.

Первую ночь я запомнила крепко: мы шли по высокому хребту, ветра не было, от снега казалось светло. Я смотрела в спины коней, в пустоту, простор и темные горы, и кочевой дух во мне поднимался, даже усталости не чуяла. Густой белый пар выходил с дыханием, густой белый пар тяжело шел от хмурых лошадей. Яркие звезды дрожали на морозе. Бледная небесная коновязь, Северная звезда – верхняя спинка малой небесной повозки[1] – стояла перед нами, и мы шли в полудреме, лишь ее различая через прикрытые веки. Как мудро, думалось мне, сотворил Бело-Синий: сколько более ярких звезд на темном своде, но ни одна не стоит на месте, лишь эта не дает сбиться с пути.

Несколько перевалов преодолели мы, однажды застала нас буря, один раз волки разогнали табун. Коней мы собрали, трех волков настигли Камкины стрелы. На пятый день стали спускаться в небольшую долину. Сверху она казалась вытянутой, точно молодой месяц. На дне лежало озеро, укрытое снегом. По горам, покато ее охранявшим, рос лес, а берега были голы.

Когда же стали спускаться, я поняла: мы шли вдоль реки. Незамерзшие перекаты глухо шумели где-то поодаль, русло лежало в долине, а голые берега были поймой этой реки. Весной разливалась она широко, зимой же лишь небольшую дорогу сохраняла в камнях.

Мы остановились, до нее не дойдя. Долина была тихой и снежной. Меня удивило, что Камка решила здесь отдыхать: как кони станут искать себе корм? Но она велела нам спать и не заботиться ни о чем. Мы спешились, развели огонь, разложили войлоки и, только укрылись, сразу уснули.

Проснулись следующим утром. Костер не горел, но на солнце было тепло. Коней рядом не было. Мы встрепенулись: думали, снова волки, – но тут показалась Камка и успокоила: сказала, что отогнала табун выше, на пастбище, и чтобы мы не думали о том.

– Дальше не пойдем? – спросила ее Ак-Дирьи. – Может, сложим себе шалаши?

– Дальше вы не пойдете, – кивнула Камка. – Но строить ничего не будете. Вы пришли сюда посвятить себя Луноликой. Доверьтесь ей, она возьмет на себя заботу о вас.

Больше ничего не сказала, села выделывать мерзлые волчьи шкуры.

Мы провели время в праздности. Выделывали шкуры, варили похлебку, ели. День был безветренным и не морозным, мы отдыхали после тяжелого перехода.

Стемнело, вышел узкий растущий месяц. Камка, вдруг все отложив, потушила костер и села прямо на снег, закрыв глаза и как будто прислушиваясь. Мы смотрели на нее в растерянности. Лес был тих, как всегда в первые часы ночи.

– Слушайте, девы, – сказала Камка. – Луноликая сейчас позовет.

Я вслушивалась так, будто от этого зависела моя жизнь. Но ничего не происходило. Только ночные птицы стали летать на мягких крыльях.

Так мы сидели долго, от напряжения не ощущая холода, но никаких звуков не было. И вдруг поняли, что Камки рядом нет.

Заметив это, мы вскочили, встревоженные, стали оглядываться. Месяц висел невысоко, в подлеске было темно, но мы различили, что следов ее нет. Много дневных следов вокруг, но свежих – нет. Да и как ушла по снегу неслышно?

Тут впервые раздался голос ночной птицы – и мы, не сговариваясь, пустились на этот звук. Он повторился в стороне, и мы повернули. Третий раз чуть подальше. Так уходили мы выше в гору, пока не достигли отвесной скалы. Неширокая тропа шла вверх и выглядела так, будто кто-то вырубил ее в камне. Не раздумывая, мы полезли, цепляясь, чтоб не сорваться: она обледенела и была покрыта снегом, ни зверь, ни человек давно не ходили здесь.

С огромным усилием давался каждый шаг, мы поднимались все выше над лесом, как вдруг услыхали невероятное: удары в бубен, звон погремушек, мелодичные песни флейт. Очишка шла первой и замерла, своим ушам не поверив.

– Люди! – сказала она шепотом.

Мы переглянулись и двинулись дальше. Наконец, вышли на плечи скалы, но звуки были поодаль. Медленно стали красться вперед и увидели отблеск костра, идущий будто из-под обрыва. Очи присела и махнула рукой, чтобы мы сделали так же. Подобрались к краю и глянули вниз.

Перед нами был обширный, совсем лысый каменистый уступ. Попасть на него можно было только с того места, где мы затаились. Внизу горел костер и веселились пятеро женщин. Впрочем, были ли это женщины, мы точно не знали: на плечах их лежали звериные шкуры, на лицах были маски, волос не видно, и лишь по высоким голосам можно было распознать молодых дев.

К их одежде были привязаны бубенцы, звеневшие при каждом движении. Двое держали бубны, третья – флейту, на ней она выводила мелодии, остальные гремели коровьими копытами, дули в рожки. Инструменты все были, как делают в наших станах, но одежды, крики и танцы вокруг огня были нам дики и странны. Кто это, и откуда явились здесь? В оторопи наблюдали мы и не знали, что предпринять. В этот момент одна из них отошла к утесу и пнула большой сверток из шкур. Он казался мягким, катился плохо, она пинала опять и опять, толкая к костру. Остальные радостно завизжали и принялись танцевать быстрее.

– Девы, – охнула тут Согдай, – там наша Камка! – и указала на сверток. Мы пригляделись: из войлока торчали ноги, обутые в сапоги, какие только Камка умеет шить, из бычьих шкур. Такие одна Очишка еще носила, не узнать их было нельзя. Все ахнули.

– Отобьем! – сказала я твердо.

– Но оружия, оружия нет!

И правда, кроме детских кинжалов, у нас ничего не было.

– Камни! – сказала Очи и, не дожидаясь ответа, с пронзительным визгом «айия!» вскочила на ноги и метнула вниз камень. Я увидела, как он ударил в плечо одну из женщин. И не успели они опомниться, как Очи коршуном ринулась вниз и кинулась в бой.

Медлить было нельзя. Я тоже закричала и прыгнула вслед за нею. Скатываясь, схватила камень и метнула в женщину. Он попал в голову, если б была голова своя, не жить ей после такого удара. Но камень ударился о череп волка. Череп съехал набок, с женщиной же ничего не случилось.

Они побросали дудки и погремушки, выхватили кинжалы и стали драться. Дрались неистово. Ни ранить, ни повалить ни одну из противниц не удавалось. Они еще и потешались над нами: отпрыгнув, приманивали, кривлялись, но стоило только сделать к ним шаг, отскакивали – и так без конца. Они травили нас, быстро и легко двигаясь. Я ничего не могла сделать: моя противница была сильней, быстрей и выносливей, к тому же плясунья отменная, гибкая и верткая. Меня разбирала ярость. Тогда я поняла, что не возьму ее силой, надо хитростью, и принялась оттеснять к краю утеса. Она будто не догадалась, крутилась передо мной, но, когда отступать ей было уже некуда, я сделала выпад – и сама чуть не полетела с обрыва: она, легко оттолкнувшись от края, сделала такой невероятный прыжок, что не только перепрыгнула через меня, но и пролетела над всей проплешиной и уже хохотала с другой стороны.

Мне хотелось рыдать от обиды и зависти. Тут я увидела, как Очи пыталась обмануть свою противницу: бросившись вперед, в последний миг вся сжалась и нырнула ей под ноги, чтобы сбить наземь. Но женщина прыгнула, кувыркнулась над ней и приземлилась в десяти шагах от этого места. Я поняла, что сражаемся мы не с людьми, а с камами или духами. Что мы могли им сделать?

Мы начали задыхаться и терять силы – от долгого боя, от невозможности ничего изменить. Женщины же, казалось, были отлиты из железа и продолжали кривляться и хохотать. Тогда, придя в отчаяние, я вновь подняла камень и запустила в голову противнице, хотя понимала, что ничего тем не добьюсь.

Но мой камень попал в цель. Он снес с женщины маску, и я уставилась ей в лицо: на меня смотрела я сама и заливалась смехом.

Если б у нее была уродливая личина или звериная морда, я, верно, и тогда не испытала бы такого ужаса. Все девы увидели это и замерли, а женщины сняли маски: каждая из них была схожа с той, с кем дрались. Мы бились сами с собой.

Это длилось недолго. Как туман пропадает под солнцем, так эти лица стали вдруг исчезать, и на их месте явилось веселое лицо нашей Камки. Мы оцепенели, а все пять женщин сблизились, и тут меня замутило до дурноты: они как бы вошли друг в друга, и осталась уже только одна Камка, хохочущая до слез.

Оторопь не проходила. А она приблизились к костру, кинула туда припасенный хворост и села на тот самый сверток. Сняла с себя волчью шкуру, что мы так тщательно сегодня выделывали, и сказала:

– Садитесь, девы. Отдохните. Как же вы повеселили меня!

Мы не тронулись с места. Не выпуская ножей, смотрели на нее. Наконец раздался глухой, полный злости голос Очи:

– Докажи!

– Что я человек, а не дух? Или что я мать тебе, лесной ты звереныш? – обернулась к ней Камка. Другие девы удивленно переглянулись: до того никто, кроме меня, не знал, что Камка родила Очи. Но та отвечала упрямо:

– Это не тайна. Докажи по-другому.

Камка вдруг издала звук, ни на что не похожий: как бы вороний крик и лебединое шипение вместе. И Очишка тут же опустила нож и подошла к ней: это был им одним ясный знак.

– Что это было? – спросила Ильдаза.

– Это наши войлоки, – ответила Камка, словно не понимая, и ткнула в тюк, на котором сидела. – А это сапоги, которые я не успела дошить. – Она вытащила заткнутые в тюк заготовки.

– Как возможно все то, что мы сейчас видели? – спросила я, понимая, что она продолжает над нами потешаться.

– Вы видели то, на что способна дева, посвятившая себя Луноликой, – отвечала она. – Я показала вам, чтоб знали, ради чего вы пришли сюда. Луноликой матери девы – это корень нашего люда. Если люд погибнет, хватит одной из них, чтобы восстановить люд и обучить всему заново. Если же не станет дев, весь люд, как песок, разметается по миру. Понимаете ли вы это?

Мы молчали, глядя на нее в упор. Сердце у меня в груди колотилось, и я не знала уже, от битвы это или от ее слов.

– Вы должны осознать, к чему вас призвали духи, – продолжала Камка, и голос ее был звонок и тверд. – Луноликой матери дева после учения не станет уже такой, как другие. Мужа не будет у нее, знать вы должны. Детей не будет у нее, помнить должны. Всю себя без остатка отдает она Луноликой. Лишь в случае ужасных бедствий, чтобы спасти люд, может дева снять эти обеты и стать матерью и женой.

Всю себя эта дева битве отдаст, – говорила Камка. – Первой впереди войска поедет. В ней вся сила войска и его победа. Как у мужчины, смерть ее на коне ездит. Старости не узнает она. Болезни не узнает она. Мужчина, слабость в теле почуявший, пояс развязать может и, духам отдав себя, все же жить. Деву же, слабость почуявшую, Луноликая матерь сама забирает.

Но почет и слава деве такой в каждом стане, – говорила Камка. – Лучшие ткани лучшие мастерицы в дар ей несут. Лучшую дичь лучшие охотники ей несут. На дороге мужчины с ней поклоном здороваются, женщины и дети не поднимают глаз. В дом к ней без подарка не ходят. Как случается беда, болезнь или голод, к Луноликой матери девам люди идут.

Все это было так, мы знали, но отчего-то никто в станах никогда не завидовал им, и никто не хотел, чтобы их дочери стали вечными девами. В отдельном чертоге стояли их дома, они редко общались с людьми, и стойбищенские, хоть и уважали, а больше боялись их. Только раз в году, на праздник весны, выходили к людям девы и для них танцевали.

А Камка так продолжала:

– Гордости и чванства девы не знают – Луноликая матерь карает таких. Лжи, обжорства, жадности не знают – Луноликая карает таких. Как все дала, отобрать в любой миг может. Дверь в свой чертог отворив, выгнать в любой момент может.

Мурашки побежали у меня по спине. С детства питая любовь к этим девам, всегда с трепетом я за ними следила, но только в тот миг поняла, отчего они держались вдали от людей, лишнего слова не говорили, себя в строгости и почти нищете держали, хотя могли бы иметь все, как мой отец и главы родов. Представилось мне тогда, что, всегда Луноликой длань на себе ощущая, они боялись ее и слабости в себе подавляли. Представилось мне, что Луноликая, прогневавшись, в любой момент может ударить такую деву чеканом с неба.

И другие, верно, о том же думали, потому что Ак-Дирьи спросила:

– Как карает? Смертью?

Камка тяжело взглянула на нее и не сразу ответила:

– Смерти не боится Луноликой матери дева. Своего дара лишает Госпожа ту, что нарушит обет. Бесстрашной дева была – последней трусихой разом станет. Не знала поражения – дитя ее победит. Потерявшая дар быстро смерть найдет, но жизнь такая страшнее смерти.

Меня била лихорадка – так ясно представила себе эту кару.

– Сейчас вы вправе решать, принять ли вам этот дар, – сказала Камка. – Вы знаете, что вас ждет. Выбор духов – не приказ, а указание. Если же сердце чует, что не выдержать такой жизни, что быть матерью и женой милее, можете сказать и уйти. Сейчас стать простым человеком можете. Стать простым человеком, преступив обет, не сможете никогда: хуже худшего это, девы. Решайте.

Мы молчали, не поднимая глаз. Я пыталась заглянуть поглубже в себя: справлюсь ли? Но увидела только: другой жизни не может быть у меня. В чем же сомневаться? И первой подняла глаза:

– Я готова.

И все девы ответили так же. Радостно стало мне, будто скинула тяжкую ношу, но Камка по-прежнему строго сказала, будто не верила нам:

– Это лишь первый шаг. Еще будет возможность остановиться на пути.

Потом достала из куля, на котором сидела, кожаный сверток, развернула и подала каждой из нас тонкий пояс с серебряной пряжкой с головой барса, пожирающей голову барана. Это был пояс Луноликой. С гордостью мы препоясались – будто стали такие же, как они. Хотя как далеко еще нам было до них!

Глава 6

ЭЭ

Как и прежде, наш день начинался с гула: «Дон-дон-донн». На склоне утеса была пещера, в которой мы поселились, и Камка при входе повесила свой медный блин. Звук наполнял гору и нас самих, выносил из сновидений. Но после жизни у озера дни на круче были как отдых. В пещере было тепло и сухо, даже снег, принесенный на ногах, таял. Спали, укрывшись войлоками и шкурами, и после холодных ночей у озера это было как дома. Утром Камка уходила на охоту или к лошадям. До ее возвращения мы могли делать, что хотели, даже просто смотреть на долину, залитую солнцем, слепящую снегом.

Стрельбой и борьбой мы не занимались, теперь Камка учила нас танцам. Это были еще не те прекрасные, в единое движение слитые танцы, что Луноликой матери девы танцуют на праздник весны. В полном оружии, в боевом облачении, конные и пешие танцуют они, а глаза их будто видят невидимые бои. Но не были это и те хороводы, похожие на качание трав или тихий ручей, какие наши женщины в станах водят, какие даже с чадом во чреве танцевать можно. Нет, наши танцы походили на охоту барса, на бег оленя, на плескание рыб в реке. Вспоминать разных зверей заставляла нас Камка и их движения повторять. «Сила зверей к вам так переходит», – говорила она.

Мы учились до изнеможения, а вместо отдыха заставляла нас Камка играть. Сшила из лоскутов кожи небольшой мяч, заполнила каменной крошкой и хвоей, и мы играли в охотника и зайцев: охотник убивал зайцев мячом. Или играли в оленей и волка, в следопытов – во все, что припомнить могли. Еле на ногах держались к сумеркам.

Но главные наши занятия были не днем, а вечером, когда поднималась луна. Тогда Камка спускалась на утес, разводила огонь и звала нас.

Этот утес мы прозвали лунным, потому что растущий месяц стоял, казалось, прямо напротив, и оттуда видна была вся долина и русло реки, и видно было, что имеет оно тоже форму месяца. Камка собирала нас вокруг костра. Мы ложились и позволяли свету луны заполнить наши тела.

– Пока луна прибывает, она вам силу может передать, – говорила Камка. – Как сосуды пустые, наполнит вас собой. Сила женская в гнезде копится, – говорила она и клала руку на низ живота под пупом. – Лежите и наблюдайте, как свет будет вас заполнять.

И мы лежали, смотрели в чистое холодное небо. Лунный свет заливал утес, а Камка медленно ударяла в бубен, и каждый удар отдавался в нас. «Бом. Бом. Боммм», – пел бубен, и волны света стекали сверху. Долго мы лежали, пока мороз не пробирал до костей, потом поднимались и прыгали вокруг костра – чтобы согреться, но и оттого, что переполняла радость.

Потом возвращались в пещеру. На утесе каждая из нас по велению Камки нашла плоский голыш размером с ладонь. Этот голыш – Камка его назвала оньго – мы должны были класть на живот, когда ложились спать, чтобы ощущать его прохладу и вспоминать лунный свет. Так засыпали, и сны, которые тогда снились, были ярки и удивительны. Зверей были полны они, коней и ветра. Снился мне и барс, будто следит за мною. Снился и дом, и всегда я сидела с отцом и братьями как равная, а не как женщина или дитя.

А потом в одном сне барс приблизился и остался рядом, на меня глядя не так, как смотрят звери. И я поняла, что это мой дух-ээ.

На следующую ночь было первое полнолуние на круче.

В тот день Камка разбудила нас рано. Голышом погнала на кручу. Сыпал мягкий снег, за ночь у лиственниц на склоне намело сугробы. Камка велела нам искупаться в снегу и не разрешала одеться, пока не нырнули с головой.

– Сегодня луна полноты достигает, – сказала она. – И вы испытать ее силу должны.

Накормила потом нас жирной похлебкой и без отдыха стала гонять по круче. Ни сесть, ни вздохнуть, ни у огня погреться. Как кони на перегоне взмокли. Как олени загнанные дышали, вывалив языки. Но Камка не отпускала, все новые задания выдумывала. А когда не могли мы уже ни подтянуться на руках, ни присесть, разрешила играть и сама взяла мяч, и мы бегали от нее по круче, как полоумные.

К полудню я думала, что не дожить мне до вечера. Тогда начала Камка учить нас танцевать. Бешеным, неистовым был ее танец. Как дух ярости она носилась: то к земле припав, кружилась, то, оттолкнувшись, взлетала вверх, вокруг себя крутилась и земли не касалась. Нас же ноги не держали, воздуха не хватало, сердца готовы были выскочить, в глазах стояли красные пятна. А Камка как из камня была. Не выдержав, мы упали наземь, во все глаза на нее глядя, дыхание не могли возвратить.

Заметив, что больше не танцуем, кинулась она к нам и гневно закричала:

– Девы, чего вы застыли? Или не видите, кто носит меня? Слуг вокруг много! Берите себе любых! Только берегитесь!

Но мы стояли, точно глупые телки, и ничего не понимали. Тут она бросилась ко мне и ударила в грудь с такой силой, что выбила дыхание. Как рыба, раскрыв рот и выпучив глаза, я стояла, пытаясь хоть глоток воздуха сделать, и вдруг, глянув на Камку, увидела, что сотни бестелесных духов окружают ее. Держат и помогают двигаться: то подхватят в прыжке, и она дважды кувыркнуться успеет, то подбросят, и она перелетит на другую сторону кручи. Я глазам не верила. Обернулась на дев – они увидели то же и остолбенели. Тут Камка хлопнула в ладоши – и остановилась как изваяние. Как будто и не плясала так яростно, лишь немного раскраснелась.

– Вот как двигаться надо! – хохотала она звонко. – А вы медлительнее волов!

– Ты не сама! – с обидой крикнула Очи. – Духи тебя носили. Мы видели!

– А, видели, видели! – по-детски закричала она и принялась прыгать на месте.

– У нас сил нет, чтоб за тобой поспевать, – сказала Ак-Дирьи. – Ты бы нам объяснила, мы не понимаем, как это делать.

– И вы можете так. Оньго свои попросите! – отвечала она и снова с хохотом сорвалась с места, продолжив бешеный танец.

Мы в недоумении переглянулись. Оньго-камень у всех был с собой, в мешочках на поясе. Мы их достали, но что делать с ними, не знали. Тогда Очи сказала, нарочито серьезно и громко:

– Помоги мне, мой оньго, двигаться без устали!

И принялась плясать. Все быстрее, быстрее пыталась крутиться – но запнулась и полетела в снег, слишком устала. Ни один дух к ней не явился.

– Камень сам не поможет, – догадалась я. – Но, может, что-то в нем есть, что привлекает духов?

Камка была в тот момент на другом конце кручи, оттуда слышался ее хохот. Уже не для нас плясала, сама потешалась.

– Если может оньго чем-то духов привлечь, пусть берут это и мне помогают, – сказала Очи, вытянув руку вперед.

Но не договорила, как поднялся ветер, и вихрь, ниоткуда взявшийся, скрыл ее. Мы и двинуться не успели, но Камка метнулась через всю кручу в самое сердце вихря. Раздался жуткий крик – будто и не человек, не Камка кричала, а сама гора содрогнулась в гневе и завыла. И все стихло.

Мы лежали, оглушенные, заваленные снегом. Там, где стояла недавно Очи, снег был снят до самой земли, вывороченные, лежали черные комья, прелые иглы лиственниц, мшистые камни были разбросаны кругом. Очи лежала поодаль, Камка склонилась над ней и хлестала по щекам.

Я с трудом поднялась и хотела бежать к ним, но двигаться получалось медленно, тяжело, как в дурном сне. Другие девы, видела я, так же вставали. Потом словно вынули воск из ушей – стала все слышать и смогла быстрее идти.

Очи уже открыла глаза. Но неживой был ее взгляд, странный. Камка крепко растерла ей лицо снегом, потом принялась полную горсть запихивать в рот. Очи плевалась, отбивалась, но проглотила, и только тогда Камка отпустила ее. Она села, обводя нас мутным взглядом.

– Где оньго? – спросила Камка. Очи протянула руку и разжала пальцы – камень по-прежнему был у нее. Камка кивнула: – Крепко держишь, – сказала она, – жить будешь. Пойдемте теперь за мной.

И двинулась в пещеру. Мы помогли Очишке подняться и потащились следом.

В пещере Камка разрешила нам отдыхать, развела огонь, заварила тра́вы на молоке. Я куталась в шкуру, слушая, как бухает сердце. Потом напоила нас Камка густым вкусным отваром, посадила ближе и начала разговор.

От усталости ли, от трав ли, но меня стало клонить в сон, и я слышала слова Камки будто из-под воды. Трещал огонь, девы сидели с напряженными лицами, и все казалось сном, повторяющимся, бесконечным: и слова Камки, ее мягкий, баюкающий голос, и благовонный вкусный дым, наполнявший пещеру, и образы, которые плыли перед глазами и были ярче, ощутимее, чем все предметы вокруг. Сколько времени длилось это, не знаю, но каждое слово Камки, все-все, что тогда она в головы нам вложила, помню до сих пор.

– Трое создали мир, – начала она. – Тарбаган, Карбаган и Сеток.

– Тарбаган! – прыснула Ак-Дирьи. – Тарбаган-творец, мохнатый и жирный!

– Тарбаган всех зверей создал, Карбаган – людей, а Сеток – духов создал и в миры населил, – не моргнув, продолжала Камка. – Создав же, они в бело-синей растворились выси. Ибо они только творцы, но не они – всему начало. Скажите мне теперь, девы, что выше людей, зверей, духов, леса и гор, что выше птиц летающих, куда самая дальняя стрела не долетит?

– Бело-синяя высь, – отозвались мы.

– Бело-синяя высь, прозрачная голубизна – чертог Хозяина, чье имя не скажу. Это суть всего – зверей ли, людей ли, духов. Кто зарождает внутри себя наши души и куда уходим мы, свой путь пройдя, – на вышние пастбища, в долину Молочной реки.

Благовонный дым плыл у меня в голове. Слова Камки синими звездами загорались в этом дыму, и плыли передо мной олени, люди, духи – все, что сотворил Бело-Синий.

Потом говорила она о духах, о тех бестелесных тварях, что вокруг нас. До посвящения не видят их дети, пока ээ-помощник не придет и не даст долю. Говорили мне, что раньше без их помощи не обходился никто – пастух ли, охотник ли, пряха. Но теперь все реже с ними общаются люди, лишь царь, да кам, да из десяти охотников – один.

– Люди их стали бояться, – говорила Камка. – Люди думать стали, что бестелесные твари сильнее их. Это ошибка, знайте, девы. Лишь человек, в теле живущий, имеет силу, какая тонким ээ недоступна. Потому и тянутся они к людям, а без людей не способны ни на что. Помните это, девы. Вы можете духов подчинять, служить вам будут ээ из разных миров. Я научу вас, как это делать, пока же запомните: есть разные духи, и разных сил требуют они за службу. Чтобы не ошибиться, чтоб не отдать много, получив малое, умейте их различать.

Так говорила она, и выплывали из стен пещеры на волнах странного света, ни огненного, ни солнечного, мелкие, сверкающие, как роса на заре, легкие ээ-тай. Как бабочки, летали они, окружая нас, и весело становилось от их вида. Грезилось мне – или же правда? – что оставляли они след света на лице и одежде, легкий как пыльца. Я протягивала руки и чувствовала как будто уколы молодой хвои на коже.

А голос Камки звучал:

– Эти духи живут в светлых мирах. Как мотылькам, им надо мало, чтоб жить. Их зовя, вы отдаете немного. С ними устали знать не будете. Стрелу помогут без промаха в цель послать. Все, что я сегодня делала, с ними легко сделаете.

Подул ветер, и улетели все бабочки, а вместо них вышли из тумана странные звери, каких на посвящении я видела возле дев: волки, кошки, медведи, птицы…

– Вокруг нас, стоит лишь протянуть руку, обитают ээ-тоги. Они тяжелее, и им надо больше сил отдать, но и умеют больше: найдут человека или скотину в тайге, выследят врага и помогут в бою. Чаще других будете их звать. Помните только: себя они не забудут, доверитесь слишком, так же опасны станут, как алчные духи.

Видение пропало, и стала вдруг тьма, словно потух костер, и беззвездная ночь проникла в пещеру. И тяжело, и душно было в этой тьме, будто в мешок положили, но голос Камки звучал по-прежнему спокойно и твердо:

– Алчные духи – ээ-борзы, это страшные твари: малого не берут, жизнь или кровь надо им обещать. Их лишь в бою призывают, они несут смерть врагам, а нам – победу. Но у хозяина жизнь отнимут, если забудется. С ними пока не будете иметь дело, сил вам еще недостало.

– Отец рассказывал о племенах, у которых множество богов, – решилась тут я задать вопрос, который давно меня тревожил. – Иногда животных или даже людей убивают им в жертву. Отчего у нас нет богов, нет жертв или других служений?

Камка ответила не сразу.

– У каждого народа свой путь, Ал-Аштара, но боги не нужны тем, кто помнит о Бело-Синем. Бело-синяя высь одна, она и в людях, и в зверях, и в невидимых тварях. Если же она во всем, как вызовем ее, чтобы ей служить? И зачем? Я думаю, боги других народов, – это наши духи-ээ. Их вызывают, чтобы чтить, вырезают на камне и дереве, рядом с жилищами ставят, кормят кровью. Но только подумайте, девы, разве не смешно это: возьмите собаку или корову, ходите вокруг нее с песнями, украсьте цветами, кормите лучше, чем любимого мужа, и посмотрите, не загордится ли корова, не начнет ли кусать вас, распухнув от чванства, собака?

Девы захихикали, а меня пробила дрожь: как хрупко неназываемое! Как просто жить с ним, но легко упустить! Но для чего все так: зачем Бело-Синий создал нас и что от нас хочет – если вообще хочет чего-то небесная высь? Для чего души в людей спускает, а потом забирает? И почему – всегда – молчит? Эти вопросы и поныне в сердце моем. Что-то внутри будто бы знает ответ, но сказать никак не смогу.

– А можно ли к духам в миры попасть? – раздался тут звонкий Очишкин голос. – И где вход? Или надо рыть землю или на дерево забираться, чтобы попасть к ним?

Камка захохотала.

– Шеш, рано тебе о том думать, – и продолжила рассказ об ээ-торзы, хозяевах гор и рек, и мне казалось, что снова я вижу круглый глаз золотого грифона.

– На других они не похожи, рядом с нами живут, как братья, только старше и могущественнее. Огромны они, но бестелесны, как духи, являться могут лишь в видениях, потому и зовут их ээ. Ветра они создают, реками движут, горы шевелят, озера из недр поднимают.

Говорила она потом, как призывать духов и давать им плату, как силу собирать и хранить.

– Оньго скоро не будет вам нужен, – говорила она. – В женском гнезде больше сил копится, чем гора может в себя вобрать. Скоро научитесь сами ее собирать и отдавать духам. Но будьте жадными, будьте скрягами, только тогда сможете ими управлять и не погибнете, как сегодня чуть не погибла Очи.

Так странно все было, но и прекрасно. Стены пещеры изрисованы были зверями и охотниками, которые убегали, стреляли или играли друг с другом, были там люди в масках, а были в привычной одежде, и все они плыли в неясном, мерцающим свете, качались и плыли. Мы уже успели их разглядеть за дни, прожитые здесь, и думали раньше, это рисовали девы, кто до нас проходил посвящение. Но в тот момент нам казалось: это все духи нарисованы на стенах. Вот алчные ээ-борзы, точно лютые звери, рычат, и устрашают, и терзают врагов, а воин, что звал их, в них целит копье – чтобы не развернулись и не пожрали его самого; вот люди гонят оленей, а над ними кружатся птицы – это ээ-тоги помогают охотникам; вот в танце с ээ-тай кружатся люди в масках и перьях. А на потолке черные охотники бегут за красным оленем, как Луна за Солнцерогом: то девы-воины идут на вышнее пастбище за небесным оленем – как итог жизни, как последнее кочевье…

Так странно и прекрасно все было, и я уже не помнила, где мы и сколько времени здесь. Когда позвала нас за собой Камка и мы поднялись и пошли следом за нею, я не знала, во сне это или наяву. Духи по-прежнему окружали меня, их легкие уколы чуяла я на коже. Как прошли по узкой тропе из пещеры, вдоль обрыва, как не соскользнули – не помню, только были уже на лунном утесе, и горел там огонь, а Камкин голос сказал:

– Пусть ваши духи к себе вас возьмут. Дайте мне свои зеркала.

И я не поняла еще, что сказала она, но уже доставала зеркальце, что всегда носили на поясе, чтобы не украли духи, чтобы не было сглаза. Никому чужому нельзя давать свои зеркала, но мы безропотно отдали их Камке.

И вот, как во сне, видела я: по очереди подзывала она дев, сажала напротив костра и велела смотреть через огонь в зеркало. Мне отчего-то смешно было глядеть, как всматриваются девы, пытаясь найти свое отражение, и лица у них комично серьезны. Сначала Очи – но, не посмотрев долго, она упала в снег, будто заснула. Потом Ак-Дирьи – та и мига не посмотрела, клюнула носом и лежала недвижная. Потом Согдай и Ильдаза – но и с ними то же случилось. А я, подавляя приступы глупого смеха, все смотрела, как они, кувыркнувшись, падают и замирают.

Но тут и меня позвала Камка, мое зеркало уже держала в руках. И что-то испугалось во мне, сжалось. Сквозь расслабленность тела, пелену грез и видений с неожиданной ясностью я вдруг поняла: если взгляну сейчас в зеркало – изменюсь, и никогда уже не быть мне прежней. И все во мне закричало, чтобы не делала этого, – но ноги, мягкие, безвольные, уже несли к костру.

Я села, склонилась, чтобы увидеть зеркало сквозь пламя – и тут краем глаза заметила, как из черноты метнулся ко мне барс. В тот же миг мне удалось разглядеть зеркало, и я поняла, что не мое лицо, а его, барсова, морда смотрит на меня отражением.

И все в тот же миг исчезло, слово сдуло меня невиданной силой ветра.

Все вдруг стало ясно, но сам переход от туманной, сонливой дымки в голове до прозрачности ощущений был болезненным. Я поняла, что сижу на каменной плите, а передо мною – мой ээ. Я разглядывала его лунно-пеструю шкуру и длинный хвост. Вокруг бушевала буря, подобная той, что мы пережили с Очи на суде у царя, воздух крутился на расстоянии вытянутой руки, но не трогал нас. Я не видела ничего, кроме барса, но откуда-то знала, что сижу на узком гольце, а бело-черная круговерть скрывает обрыв.

Скоро ветер стих, все прояснилось, и я увидела, что права: вокруг была пропасть, дно которой терялось, а всюду, насколько хватало глаз, торчали такие же узкие скалы, как та, на которой сидела я.

Ээ сказал: «Ты можешь перемещаться со скалы на скалу».

Ни звука он не произнес, но я его услышала. Меня тут же поразил страх, даже ладони взмокли: я представить себе не могла, как перепрыгну такой обрыв и не сорвусь с узкого камня. Но царь повторил: «Можешь», – и прыгнул первым. Я собралась с духом, вся сжалась, чтобы совершить этот невероятный прыжок, и оттолкнулась.

Мне показалось, что я прыгнула, но я не двинулась с места.

«Тебе не надо перемещать тело, – услышала я. – Приближай скалы, и ты окажешься, где захочешь». Я не понимала, что мне делать. Стала смотреть на торчащий, точно гнилой зуб, ближайший голец и представлять, что это всего лишь камень, одиноко лежащий на земле, я могу его сдвинуть, подкатить ближе.

Как только мне удалось представить это ясно, я увидела, что стою на нем, а царь перепрыгнул дальше.

Так повторялось снова и снова. Потом я присмотрелась к дальним утесам, попробовала их приблизить – и все вокруг принялось смещаться, а я увидела себя уже там. Небольшая, обкусанная ветром скала черного пористого камня была передо мной. Я обошла ее кругом, так же перемещая, и попала на пустынный берег. Желтое море раскинулось впереди, сколько хватало глаз. Небо над ним склонилось мутное, серое, словно надвигалась гроза. Мерзкие испарения поднимались с поверхности желтой воды, которая казалась густой, будто на небольшом огне грелась и парила похлебка.

«На той стороне начинается царство ээ-борзы, – сказал мой царь. – Мы не пойдем туда. Но запомни это место: оттуда в начале зимы выходят алчные духи и туда возвращаются, когда приходит весна».

Он вновь обогнул скалу, я поспешила за ним, а он вдруг прыгнул вниз, в темноту между гольцами. Сердце мое ухнуло, но еще больше я боялась потерять его. Я закрыла глаза и шагнула с камня.

Все во мне оборвалось, но я не успела и крикнуть – ни падения, ни удара не было. Я открыла глаза на залитой солнцем поляне. Было как будто раннее летнее утро. Вокруг росли деревья, которых я не знала. Пахло смолой, но ни пения птиц, ни других лесных звуков не было, как не было и ветра. Тишина удивила меня.

Царь оказался у правой ноги. Как собаке, я могла положить руку на его мохнатый загривок, но не стала: не знала еще, как общаться с ээ. Я спросила, не разжимая губ:

«Где мы?»

«А что ты видишь?» – услышала в ответ.

«Траву. Деревья. Небо. Цветы».

«Смотри лучше».

Я смотрела, но не видела ничего больше. Ни зверька, ни бабочки. Ни облака. Небо чистое, почти белое. Я никогда не бывала в таких местах.

Я присела, чтобы получше рассмотреть траву. У нее были крепкие стебли, широкие, острые листья. Я попробовала смять ее, но чуть не порезала руку. Попробовала сделать шаг, но стоило занести ногу, острые стебли чуть не порвали мне обувь. Я остановилась и сказала с недоумением:

«Нет, это не трава. Я не знаю названия этому, но такой травы не бывает».

Потом так же, как среди гольцов, я переместила себя к дереву и стала рассматривать его. Мне показалось, что эти плотные, блестящие черные стволы отлиты из железа. Я тронула – и обожглась.

«Это не деревья. У меня нет слова, чтобы назвать это».

Стоило мне произнести это, как случилось что-то странное. Показалось сначала, что у меня помутилось в глазах: вся поляна, трава и деревья потеряли свой облик, стали шипами грязно-желтого цвета. Я была в гроте или пещере, и эти шипы вырастали из стен со всех сторон. Но при этом как будто сохранили свои очертания, где-то на краю зрения мне казалось, что я по-прежнему вижу траву и деревья.

«Всегда смотри так, чтобы видеть суть», – услышала я царя.

Потом он велел мне присесть на корточки и сжаться как можно плотнее, обняв голову руками. Я сделала так – и тут же почуяла, что лежу в снегу на утесе, а рядом Камка раздувает костер.

Глава 7

ЧОЛ

Дни наши стали странны и туманны. Яркими, живыми были только видения, когда приходили ээ. Мы бывали с ним в разных местах, там могло быть лето, или весна, или осень, или же это были такие дикие высокие горы, где круглый год стоит зима. И я уже не понимала, что творится вокруг, сколько времени мы живем на круче и есть ли что-то, помимо видений.

С девами мы продолжали укреплять наши тела, но все это казалось сном в отличие от встреч с ээ. Мы жили, как в дурмане, но то был странный дурман, он не путал нам мысли, не ослаблял, однако все мои думы, когда я просыпалась, были только о том, чтобы быстрее вернуться к ээ. С другими происходило то же, я видела по глазам. Слабые улыбки, как воспоминания о видениях, блуждали по лицам. Друг с другом мы говорили мало, если одна что-то спрашивала, другая отвечала не сразу, а той уже и не нужен был ответ. В своих грезах жили.

Камка продолжала нас учить танцам, и мы сами не заметили, как они переменились. Она не говорила больше, что мы должны делать, движения сами выходили из нас. Как птицы мы подпрыгивали и летали, как звери крались, как человек в порыве счастья неслись по круче. Но эта перемена, казалось, нас не обрадовала, мы будто и не заметили ее. Мы были слишком заняты нашими духами, все помыслы устремлены были в иные миры.

Я не смогу передать всего, чему меня обучал царь-ээ. Не смогу, да и не стоит. Кто не пережил того, как маску с меня – не перенять. Почти пол-луны продолжались наши с ним встречи, и все, о чем говорил он мне, переполняло меня, как вода переполняет реку весной.

Но вот однажды он мне сказал:

«Я хочу учить тебя бою. Ты воин».

«Хорошо», – ответила я.

«Но ты видишь меня в обличье зверя. Тебе же надо сражаться с человеком. Впусти меня в себя, чтобы я мог сменить облик».

Я хотела было согласиться – но что-то остановило меня. Камка говорила, что алчные духи, бывает, являются в приятном облике и просят, чтобы человек впустил их в себя. Безграничную силу обещают, но пожрут его, никто не может справиться с духом, если он попал внутрь человека.

«Почему я должна тебе верить? Ты сам говорил, чтоб не верила ээ, что они все жадны. Что возьмешь ты, попав в меня?»

«Ничего не возьму. Я принадлежу тебе и должен учить тебя. Потому и зову тебя Кадын, что ты моя госпожа. Я выбрал тебя на посвящении из многих дев. В тебе царская кровь».

«Ты будешь со мной всю мою жизнь? Что ты получишь от меня?»

«Ничего. Я хочу получить от тебя только путь – путь к Бело-Синему».

И он назвал имя Хозяина вышних пастбищ, которое все мы знаем и про себя вспоминаем, но вслух произнести никому из людей нельзя. И не рухнула высь, не унесло его вихрем. Я стояла, оцепенев, будто молния меня поразила. А он сказал – и улыбка звучала в его словах, хотя морда барса не изменилась:

«Не бойся, лишь для тебя, тело имеющей, это имя страшно. Мы же бесплотны. Но я хочу уйти к нему вместе с тобой, когда ты сама будешь к нему уходить. Поэтому я с тобой. Верь мне. Впусти меня».

И я поверила и согласилась. Но в тот же миг решила, что он обманул меня и сейчас сожрет: его глаза сжались в щель, он присел и напрягся, как делают барсы перед прыжком, хоть и был в двух шагах от меня. Потом прыгнул – будто волной ветра обдало меня и развернуло: я сама, как в зеркале, стояла перед собой.

Все было мое: и овчинная шуба, и штаны, и высокие сапоги, кожаные грубые обвязки на ступнях, и пояс воина-девы, и нож, и мешочки на поясе… И лицо свое я узнала, две темных косы на плечах, худая шея. Показалось даже, что вот, шевельнусь я – и мое отражение шевельнется. Разве что глаза смотрели не человечьи.

– Ты еще увидишь, до чего я могу быть похожим, когда станешь бороться со мной, – сказал ээ, и теперь слова его прозвучали вслух, а губы шевелились. – Легкого ветра, – попрощался он и вдруг исчез.

Стали проходить дни – а его не было. Я волновалась. Я боялась, что он меня обманул – обретя новую форму, скрылся. Камке сказать не решалась. Шли дни растущей луны. На утесе, когда девы блуждали со своими ээ, я лежала, как мерзлое бревно. Стояли морозные ночи, потрескивал костер, и Камка сама себе напевала. Глаза ее были закрыты, она сидела и тихо качалась, будто тоже была не здесь. Она вновь походила на старуху. Я смотрела на нее и дивилась, что мерзну, тогда как раньше, с ээ, совсем не чуяла холода. Но подойти к огню не решалась. Только когда не чуяла уже тела, подползала. Но Камка не задавала вопросов и вообще не говорила со мной.

Однажды ночью, измучившись в пустых снах, где не было ээ, я проснулась и не могла больше заснуть. Тогда поднялась, обулась, затянула пояс на шубе, вылезла из пещеры на кручу.

Морозное небо еще не просветлело, но я знала, что ночь на исходе. Небесная колесница, накренившись, лежала у горизонта. Я стояла на краю обрыва и смотрела в долину. Мне было видно, как небольшая группа оленей спускается в нее, растянувшись друг за другом. Они шли к лесу из-за перевала.

Эта долина не была богата дичью. Камка приносила зайцев и птиц. За козами надо было идти далеко, и она не ходила. Эти олени, верно, хотели пройти долину и уйти дальше в свое кочевье. К тому моменту, как Камка спустилась бы на охоту, она нашла бы только следы на снегу.

Смелая мысль упала мне в голову, стало страшно и весело: я подумала, что столько мяса хватило бы нам надолго и я могу его добыть. Строгого запрета спускаться с кручи нам не было. Других хищников, у кого я отняла бы добычу, не было тоже. Проследив все, что могло бы меня остановить, и будет ли злиться Камка, я решилась и поспешила в пещеру.

Надо было взять охотничий лук, который был у Камки. Забрать оружие у нее спящей было почти невозможно, и эта затея даже больше самой охоты меня будоражила.

Я уже спускалась внутрь, но прежде, чем спрыгнуть из хода, при неясном свете тлеющего костра увидела фигуру, склонившуюся над ложем спящей в дальнем углу Камки. Я обмерла. Не успела даже сообразить, как поступить, а человек уже медленно, пятясь, стал отступать к выходу. Я тут же выкарабкалась наружу и встала с той стороны, куда бы он не повернул.

Но стоило ему появиться, я замерла и не двинулась с места: я узнала саму себя со спины. В моих руках был Камкин горит, я вскинула его на плечо, чтоб не мешался при ходьбе и уверенным шагом отправилась вниз с кручи.

Конечно, я помнила, что мой царь-ээ принял мое обличье. Но я так привыкла, что он приходил лишь в видениях, так привыкла думать, что духи бесплотны и не могут поднять никакую вещь, – а тут все было наоборот. Заставляя себя думать, что все еще сплю, я поспешила за ээ.

Дух – или я? – спустился с кручи и отправился в лес. Я спешила, держась поодаль, чтобы не быть замеченной. Но он не оборачивался, даже если догадывался обо мне.

Мы шли к реке. Я знала, что сделала бы так же, потому что олени, спускаясь с горы, шли по руслу, и мы могли опередить их, выйдя к разливу.

Двойник мой двигался быстро, но потом стал замирать и прислушиваться. Я делала то же. Обе мы знали, что олени, спеша прочь, будут выбирать самые обветренные, бесснежные места. И нам, не имевшим ни коня, ни собаки, следовало подстеречь их наверняка и надеяться только на меткость стрелы. Мы обе напряглись, чтобы понять, где идут олени.

Стояло безветрие, которое предшествует рассвету. Чутьем мы знали, что звери поспешат уйти до света, они искали пастбища, которых здесь не было.

И тут мы вышли на обрыв, после которого тропа уходила круто вниз и в сторону. Отсюда меж деревьев был виден кусочек долины с серповидным разливом реки – и олени, быстро уходящие по руслу. Они шли почти под обрывом. Мы обе поняли, что вожак решил поторопиться и провести стадо напрямую по самой опушке, вдоль русла. До них было шагов триста, но простора для выстрела не хватало.

И тут мой двойник сделал то, что мне не пришло в ту минуту на ум, хотя позже я поняла, что тоже, верно, поступила бы так, будь там, где стоял он. Дева бросилась к высокому кедру и принялась забираться наверх. Уже через миг я видела, что она укрепилась там, прислонилась к стволу и натягивает тетиву, целя в оленей.

И тут произошла новая странность. Обе мы понимали, что с такого расстояния, поверх деревьев, послать единственную стрелу в цель сложно, а второй олени уже не позволят. Я только успела вспомнить слова Камки, что ээ-тай могут направить стрелу в цель, как увидала словно бы темный рой, возникший у корней дерева и устремившийся к деве. И в тот миг, как стрела покинула лук, рой окружил ее и понесся вместе с ней вниз.

То, что стрела достигла цели, мы поняли по испуганному топоту. Спины оленей замелькали между деревьев и, точно поток, понеслись к выходу из долины. На снегу осталась туша подстреленной оленухи.

Кубарем покатились мы с пригорка, кувыркаясь в снегу, поднимаясь и снова скатываясь. Радость охоты охватила меня так, словно это мои пальцы натягивали тетиву. Краем глаза я видела, что мой двойник бежит рядом, так же, как я, оступаясь в снегу, поднимаясь, теряя шапку, натягивая ее на бегу и опять падая… Я уже не думала скрываться, но и не могла догнать ее: она бежала так же, как я, и все ее движения были моими. И я вместе с ней чуяла холод снега на лице, жар бега и боль от ударов. Кровь стучала в голове, и радость душила.

Выкатившись к реке, мы пробежали вдоль русла и скоро увидели подстреленного оленя. Еще на бегу обе потянулись к ножу, и когда я увидела, как дева опустилась на колени и наносит удар по шее, чтобы выпустить дух оленя, пока он не пожрал мясо и не сделал добычу падалью, – я поняла, что это я сама стою на коленях и вонзаю в упругую плоть свой нож.

Солнце взошло, лес был рыжим с густыми синими тенями, когда я, изнемогая от усилий, но счастливая, волокла на двух палках тушу через лес. Когда я достигла кручи, от меня шел пар.

– Помнишь ли ты о запрете? – услышала я тут голос Камки и вздрогнула, хотя ожидала, что вот-вот встречу ее и услышу именно эти слова. Я обернулась – она выходила из леса с другой стороны кручи.

– Помню. Но я принесла много мяса. Этих оленей нельзя было упустить.

Она коротко глянула на мою добычу, и мне не понравился ее взгляд: она посмотрела так, словно та была тенью, которая исчезнет с заходом солнца.

– Да, вижу, – сказала она спокойно. – Но как принять нам этот дар, если он получен с нарушением запрета?

– Это моя добыча! Это только моя добыча, я ни у кого не отбирала ее! – вскрикнула я, испугавшись, что Камка опять велит вернуть мясо. Но она улыбнулась, забрала лук и сказала:

– Поднимайся. Девы уже занимаются. Занимайся и ты, о мясе я позабочусь.

Меня удивило, что она так легко меня отпускает, и быстро послушалась.

Девы остановились, увидев меня.

– Где ты была? – спросила Ак-Дирьи. – Тебя Камка пошла искать. Ты украла ее лук.

– Охотилась, – ответила я.

– Ты? – Очи с удивлением вскинула на меня глаза, но тут же отвела, словно ее это не интересовало. Ее угнетало, что она не зверовала уже очень давно. Я это знала и ответила, чтобы ее не обидеть:

– Не сама. Мне мой ээ помогал.

Все девы с удивлением на меня посмотрели.

– И ты добыла мясо? – спросила Очи.

– Да. Дух выстрелил и убил оленя. Он направил ээ-тай к стреле и попал в цель.

Я видела, что сомнение снедает моих дев. Они не верили мне. Наконец Ильдазка нашлась:

– Мой ээ тонок и не может держать лук в руках.

– Мой тоже, – сказал Согдай.

– Наши духи одной природы, – сказала я. – Если мой может, ваши тоже.

– Нет, – упрямо помотала головой Ильдаза. – Мой ээ говорил, что такого никогда не бывает.

– И мне говорил, – кивнула Согдай.

– И мне, – подтвердила Ак-Дирьи. Очи молчала, на меня не глядя.

– Верно, ты знаешь тайное слово, дающее силу духу, чтобы он обрел плотность живого тела, – сказала Ильдаза.

– Или твой ээ иного рода, – сказала Очи, вдруг сверкнув на меня глазами. – Говорят, ээ-борзы могут обретать плотность, когда для убийства их зовут и поят живой кровью.

– Я не общаюсь с ээ-борзы так же, как никто из вас, – отвечала я, вспыхнув. Волнение охватило меня: девы не верили мне, и я не знала, как им доказать. Нехотя, они вернулись к занятиям, но старались не встречаться со мной глазами.

Только когда мы принялись играть, девы забыли о споре. Но когда Очи была волком, она нагнала меня, повалила на снег и, придвинувшись к лицу так, что я ощутила ее тепло, шепнула с яростью:

– А я не боюсь ээ-борзы. Камка всегда про запас держит самое важное. Я сама их ищу!

И вмиг отскочила, указывая на меня: «Волк! Волк!»

Наконец Камка позвала в пещеру. Мы спустились – сладкий дух жаренного на углях мяса стоял там. Девы увидели, что я не обманула, и отошедшее было недоумение вернулось.

– Камка! Камка! – забыв про сдержанность, к которой мы привыкли на посвящении, закричали Ильдаза и Ак-Дирьи. Они сдружились за эти дни и всегда поддерживали друг дружку. – Ал-Аштара говорит, что ээ помог ей убить оленя! Она говорит: это он стрелял! Он, не она, твой горит унес! Зачем она врет?

Но Камка не отвечала, а когда они стали несносны, огрызнулась – те замолчали. Только когда расселись и, утолив первый голод, стали спокойней, она ответила тихо:

– Конечно, это не так. Ээ-тоги не возьмут ни горита, ни лука. Это был чол – отражение.

Мы застыли. Никто не понял ее слов, и меньше других я сама. А Камка велела мне рассказать все, что было со мною.

Я рассказала подробно с того момента, как проснулась и вышла на кручу. Как видела, что двойник мой забрал у Камки горит, как кралась сначала за ним, но он так ни разу и не обернулся. Как он залез на кедр и выстрелил, ээ-тай призвав, а потом мы вместе неслись с обрыва, и он каждым движением меня повторял – или я его повторяла.

– Где же сейчас твой помощник? – спросила Камка, и я растерялась. Я не заметила, как он пропал. Но духи всегда так уходят. Я знала точно, что сама, а не он, резала ветки, чтобы собрать волокуши и принести тушу, и на мне уже был Камкин горит, и даже смола кедра была на одежде, словно это я залезала наверх и стреляла…

Я так и ответила ей: не знаю.

– Он в тебе, – сказала Камка. – Он вышел из тебя и в тебя же вернулся. Это чол – двойник, отражение. Они осязаемы и плотны, они могут действовать, как велит хозяин, но другие не могут их видеть: нет ни тепла, ни следов, ни запаха, ни тени. Потому я не проснулась, когда ты взяла горит. Чолы не думают, не рассуждают. Они способны только действовать. Это само ваше действие, происходящее без вас. Помните, девы, что моих образов было пять, когда пришли вы на кручу? То были мои чолы. Их можно создать столько, на сколько вам хватит сил. Я вижу, – сказала она, посмотрев на меня ласково, – твое ученье с ээ успешно.

Мысли мои смешались. Если бы Камка велела мне сей же миг создать чола, я бы не смогла. Признаться ей, что ээ не является несколько дней, я тоже не могла. От всего этого было чувство, словно меня обманули. Разочарование и досада поразили меня, хотя девы смотрели с завистью. Мне хотелось крикнуть Камке: «Скажи, как у меня получилось это? Как это сделать? Я не знаю!» – но я боялась опозориться перед девами.

За меня этот вопрос задала Ак-Дирьи:

– Камка, научи всех. Мы тоже так хотим, чтобы делать, но не делать самим.

– Нет, – засмеялась она. – Ваши ээ вас научат.

– А все Луноликой матери девы умеют так? – спросила Ильдаза.

– Всем приходит в свое время. Кому-то рано. Кто-то добивается после. Кто-то не умеет вовсе. В том нет гордости, девы, нет и особой искусности. Это дар.

Такие слова успокоили дев, хотя, я видела, зависть не покинула их. Мы доели и вновь пошли на кручу. Я решила тоже не мучить себя вопросами и задать их ээ, когда бы ни появился он снова.

Глава 8

Мост через желтое море

История с чолом была для меня больше болью, чем гордостью: уже через день мне казалось, что или не я совершила то, или этого просто не было. Хотя мясо мы ели еще несколько дней, а Камка разрешила мне покидать кручу, что для других дев оставалось запретом.

Теперь мы ходили вместе с моим ээ по долине, следили за духами и зверьми, он учил меня призывать ээ-тай, стрелять с их помощью и перемещаться. Но главное, что он учил меня делать, это бороться с ним – с самою собой бороться. Это было непросто, и ни разу победить мне не удавалось. Все движения у него были мои. Все приемы, любимые мною, были просты для него, а поймать его на слабости, которую за собой знала, было сложно: для этого надо было стать сильнее и ловчее, чем я была.

Он говорил мне: «Смотри не на то, что я делаю, а на то, что сделаю в следующий миг». Я пыталась так делать, но только скованнее становились движения: я чего-то ждала и всегда пропускала. Тогда двойник говорил: «Не думай» или «Забудь о себе», – но это не получалось совсем.

Многое случилось в те дни на круче, но я не стану тем полнить рассказ. Лишь еще об одном случае не могу умолчать. Вся Очи моя в нем, та страсть, которая всю жизнь не отпускала ее. Через много лет развела нас с сестрой эта страсть, но тогда показаться могла детской ошибкой.

Это случилось на убывающей луне. Воздух, так долго бывший спокойным и чистым, начал мутиться, снег посыпал колючий и резкий, ветер крепчал. Еще утром мы занимались на круче, но ветер стал нестерпимым, и Камка велела укрыться в пещере. Самой же ей надо было спуститься в лес, снять силки и перегнать табун в закрытое место.

В пещере было тихо, но мы понимали, что буря может продлиться несколько дней. Это нас удручало, слабый праздный разговор то возникал, то затихал меж нас.

Вдруг заговорили о наших занятиях с духами. Мы почти не рассказывали друг другу о том, но вдруг принялись вспоминать о мирах, где бывали. Начала Ильдаза. В ее мирах были горы с пещерами, глубокими и разветвленными, по которым она ходила и искала сокровища: руды, камни для красок, драгоценные светящиеся камни и, конечно, красный цветок – камешки темно-красного цвета, вечные спутники и предвестники золота, которые кузнецам помогают очищать его и делать тонким листом[2]. Дух учил ее, чтобы потом и в настоящих пещерах эти сокровища ей открывались.

– В кузнецких станах красный цветок зовут еще кровью грифона, – сказала я. – Моя мать оттуда, я знаю.

– Так и есть: ээ-торзы грифон охраняет золото, – согласилась Ильдаза. – Пока что я не умею обойти его, но мой ээ научит меня этому.

Потом Ак-Дирьи принялась рассказывать о своих путешествиях. Ее дух учил знанию трав и их свойствам. Потому все ее впечатления обладали запахом и вкусом: она не столько видела образы своих миров, сколько воспринимала их вкус.

Очи рассмеялась:

– Готова поспорить, там все реки полны молоком и медом, как на вышнем пастбище, и ты уже не одну из них выпила!

Девы рассмеялись, но Ак-Дирьи надулась. С обидой она спросила у Очи, что та сама видела и делала в мирах у ээ. Та отвечала:

– Мне неинтересно лазать, как неразумному дитяти, когда люлька кажется пещерой, а котел – кипящим озером. Я занимаюсь только одним, но не отступаю в этом: я ищу мост, чтобы перебраться на другую сторону Желтого моря, в мир ээ-борзы.

Девы ахнули – оказалось, все встречали это мерзкое море, границу с мирами алчных ээ. Но никто не знал, как перейти его.

– Шеш, Очи! Это опасно, да и Камка запретила, – говорили девы. Но Очи только усмешку скривила.

– То, что требует много сил, даст несравненно больше. А кто боится выйти в тайгу, не будет иметь обед.

– Мне говорили, что ээ-борзы требуют заложника от того, кто решится ступить в их мир, – сказала вдруг молчавшая до того Согдай. Она сидела, потупившись, и лицо ее было болезненным, словно она сама не хотела говорить того, что сказала.

Ильдаза спросила:

– Откуда ты знаешь? Или тоже ищешь пути к вечно голодным духам?

Но та не ответила, и тогда Ак-Дирьи начала насмехаться над ней:

– Нет, то ей открыли духи из стана ее матери. Что, Согдайка, отличаются духи у разного люда? Ты с материнскими на каком языке говоришь? Или по песьи лаешь?

Согдай промолчала. Она была дочерью пленницы, из дальних походов привезенной ее отцом, и красива не по-нашему: глаза чуть раскосые и черные, как у оленухи, черные волосы в нескольких косах, а кожа – нежная, смуглая и с румянцем, как самая ранняя заря. Я любила ее за эту странную, чуждую, но яркую красоту, а еще больше – за твердый дух и кроткий нрав. Однако Ильдаза и Ак-Дирьи не могли простить ей чужеродности, бывало, травили и насмехались над ней. Согдай всегда сносила нападки терпеливо, и я не понимала ее. Она же говорила, что с детства привыкла и научилась не замечать. «Раньше ты терпела. Теперь можешь дать отпор!» – говорила я. «Мать учила меня, что силой добиваются страха, но не любви», – отвечала кротко Согдай.

И хотя я ее жалела, а Ак-Дирьи за злой язык часто ругала, никогда бы не сделала того, что Очи: она кинулась коршуном на Ак-Дирьи, повалила на спину и так ударила в грудь, что дыхание выбила. Потом отошла как ни в чем не бывало и спокойно сказала:

– Ты больше не смеешь оскорблять Согдай. За нее теперь я отвечать буду.

Ак-Дирьи сидела, выпучив глаза, хватала ртом воздух. Но когда прошло это, произнесла вдруг зло, ни к кому не обращаясь:

– Сейчас буря начнется, алчные духи будут метаться по лесу, падших, слабых, заблудших забирать. Самое время жертву им дать. Уж не для того ли Очи бережет Согдайку?

И все мы обернулись к Очи. Она же, казалось, не слышала этих слов, но что-то странное происходило с ней: лицо потемнело, будто тень легла, и жестокая маска отразилась в чертах.

– Помолчи, Дирьи! – сказала я гневно. – Или горячие угли заставлю тебя есть!

Я думала, и других возмутят эти глупые слова, но смотрю: Очи и Согдай глаза прячут. Что-то злое вокруг собиралось. Гнев меня взял.

– Что же вы молчите, как рты зашили? Или вам не дики эти слова? Очи! Согдай! В глаза посмотрите и отвечайте: задумано ли что между вами?

Словно бы в толстый войлок кричала я – не касались слова дев. Медленно, как опоенная дурманом, Согдай на меня посмотрела.

– Не задумано ничего, царевна, – сказала тихо и снова отворотилась.

– А ты что скажешь, Очи?

– В станах детей пугают, чтоб не ходили в тайгу: унесут алчные духи. Мы не дети. Я не понимаю слов Ак-Дирьи, – сказала Очи, но я слышала, что голос ее лжет, и снова гневно воскликнула:

– Забудь, Очи, о том, чтобы в мир ээ-борзы попасть! Нет у тебя сил на то, знаешь сама!

Но тут вспыхнуло у нее лицо.

– Те! Вы трусливые куропатки! Делаете все, что Камка велит, и не думаете! Только многого ли вы этим добьетесь? А я сама камка! И в советчиках не нуждаюсь!

И, так сказав, выбежала вон из пещеры, не успела я крикнуть ей вслед: «Очи!»

Тяжело стало. Меня обуяла тревога. Хоть и знала, что Очишка непременно вернется, а все не могла унять ее. Девы на меня смотреть избегали.

Прошло время, и Согдай вдруг сказала:

– Я волнуюсь за Очи. Пойду поищу ее.

– Очишка не дура, сидит где-нибудь рядом, нас слушает и смеется, – сказала Ильдаза. – Сама вернется.

– Нет, я волнуюсь. Там буря, – упрямо ответила Согдай и поднялась, чтобы идти.

– Не ходи одна, – сказала я. – Пойдите с Ильдазой вдвоем.

И, как ни упрямилась Ильдаза, ослушаться побоялась: ушли вместе. Совсем тяжело в пещере стало. Я к огню ближе села и стала резать по кости, чтобы хоть как-то от тревоги отвлечься.

Прошло немного времени, раздался шорох из лаза, обернулись мы с Ак-Дирьи – это вернулась Ильдаза.

– Те, какая буря! – сказала она и села к огню, стряхивая с себя снег. – За пять шагов ничего не видать.

– А где Очи? – спросила я. – Где Согдай?

– Разве не приходили? – Она только тут подняла глаза. – Я видела, как вместе пошли по круче, думала, в пещеру.

– Не было их.

– Придут, некуда деться.

Мне не понравилось это. Очень хотела я, чтобы девы вернулись прежде Камки. Но тут снова послышался шорох в лазе, и не успела Ильдаза сказать: «Вот и они», – как в пещеру спустилась сама Камка. Скинула силки у входа, снег с плеч сбила – и одного взгляда на наши лица хватило ей, чтоб догадаться, что у нас что-то стряслось.

– Где они? – спросила, и девы тут же наперебой ей все рассказали: и весь разговор, и про ссору Ак-Дирьи и Очи, и о том, что видела их Ильдаза на круче. «Вернутся сейчас, сейчас вернутся», – беспрестанно причитала она плаксивым голосом, будто ее собирались ругать. Камка не выдержала и огрызнулась:

– Если так боишься, сейчас снова пойдешь их искать, пока за руку не приведешь обеих!

Ильдазка заныла пуще, но тут из лаза посыпался снег, и упала замерзшая Очи.

– Одна? – Камка взглянула на нее грозно. Но та словно не слыхала. Ни на кого не глядя, насупившись, подошла к огню, протянула руки.

– Одна? – повторила Камка громче.

– С кем мне быть? – буркнула Очи. Держалась она так, словно не забыла еще обиды, и только пурга заставила ее вернуться.

– Где Согдай? – спросила Камка.

Но Очи только плечом повела, мол, мне-то откуда знать?

Грозным, тяжелым взглядом взглянула Камка на Ильдазку. Та даже взвыла от страха.

– Видела, видела! Своими глазами их вместе видела! От сдвоенной лиственницы уходили. Потому и звать их не стала, в пещеру пошли, думала. С нее спрашивай, не с меня!

– Не видела я Согдай, – хмуро отвечала Очи, и мы все поняли, что она не врет. – Я на утесе под склоном сидела, – добавила, хлюпая носом и потирая слезящиеся от ветра глаза.

– Но ведь я видела! Видела! – закричала пуще Ильдаза, но Камка перебила ее:

– Замолчи, курица! Верим тебе, только не Очи ты видела.

– Очи, Очи! Кто ж еще такой, как она? Ее не спутать!

– Лишь ее чол будет такой же, – ответила Камка.

Но Очи спокойно сказала:

– Не умею я их создавать. Как Аштара рассказала, пробовала, но не вышло. Только ей это, видно, дано.

– Недостаточно сильным желание было. Сейчас же ты очень хотела. Или скажешь нет?

Темным опять стало лицо у Очи. Будто за узду, поневоле ее тянули. Нехотя отвечала:

– Да, думала.

– А про Согдай? Чтобы ее ээ-борзы отдать?

– Н… нет… не помню такого… Нет, не могла я… – Как баран, тяжелой головой Очи мотнула, но в глазах ее появился страх.

– Это глубокие были мысли. Но я вижу их у тебя, – сказала Камка.

Повисла тишина. Мне стало холодно, будто надуло в пещеру ветра. И тут словно до всех одна мысль дошла, и Ак-Дирьи истошно завопила:

– А-а, что же делать! Ээ-борзы Согдайку взяли! Живьем! Очи к ним Согдайку отправила!

– Молчи! – огрызнулась Камка. – Чолам нет хода в миры ээ!

Тут Очи вскочила и дернулась к выходу. Но Камка перехватила ее за руку.

– Раз по моей вине это случилось, мне ее и искать! – крикнула Очи, выкручивая руку и пытаясь освободиться.

– Сейчас ее не глазами искать надо. Убирайтесь подальше, буду сама ее звать, – сказала Камка, быстро стала снимать котел с огня, а мы на нее, оцепенев, глядели. – Рты зашейте и тихо сидите. Куда я пойду, не следите, кого звать буду, не слушайте. Рано вам, и так слишком смелые стали.

Мы разошлись к стенам, а Камка села у огня и принялась сзывать духов. Скоро своды наполнились ими. Медленно они кружили над ней, но не приближались. Ильдаза и Ак-Дирьи друг к дружке прижались, вокруг не смотрели, но я не могла оторвать глаз от мрачного кружения духов под сводом пещеры.

Только стала я замечать, что есть другие ээ, которые не к Камке, а к Очишке слетаются. Я тихонько подсела к ней:

– Зачем это делаешь? Думаешь, не заметит Камка?

– Не мешай, царевна, – отмахнулась Очи. – Мой чол Согдайку увел, мне ее и находить. Камка меня долго еще в скорлупе держать будет, ей не нужен второй кам рядом! Отойди, Ал-Аштара.

Сказав так, она меня оттолкнула. Мне не понравились ее слова. Тут я заметила рядом моего ээ.

– Очи власти хочет, силы хочет, – сказал он.

– Я боюсь за нее. Камка Согдай по имени искать будет, а Очи как?

– Она хочет от чола узнать, куда отвел деву. Смотри, Аштара: Очи давно с алчными духами общения ищет, если согласятся сейчас взять жертву, которая сама к ним попала, что она ответит?

– Не посмеет отдать Согдай!

– Очи не жалеет людей. Пока мала ее сила, сама, как алчущий дух, ее кругом собирает.

– Но живого человека отдать духам! Не верю, чтобы Очи на такое пошла!

В это время ээ с шумом наполняли пещеру: одних Камка посылала искать Согдай, других – Очи. Обе закатили глаза и сидели как в обмороке.

– Я хочу следовать за Очи, – сказала я твердо. – Я не допущу ее к ээ-борзы.

– Будь по-твоему, – только и ответил мой ээ, и все потемнело передо мной.

Я тут же увидела, где блуждает Очи. Без верха и низа, без четырех направлений – голубоватое пространство, как бы теплым густым костным клеем полное. В нем проплывали шары, точно пузыри в кипящей воде. И Очи была в одном из них, и ее ээ – крылатая рысь – рядом. Я поплыла за ними.

Тут открылся берег Желтого моря, над которым смрадные испарения не проходят. И прямо перед Очи вдруг упал на другую сторону мост. Тонкий, тоньше человеческого волоса. А на середине его, в таком же шаре-пузыре, – Согдай, бледная, как будто бы неживая. И я поняла, как и Очи в тот момент понимала: если отдаст она им Согдай сейчас, не рухнет мост, перейдет она в мир ээ-борзы духов и получит над ними власть.

Хотела я броситься к Очи и остановить ее, но все во мне слово оцепенело. И царь мой твердил: «Действуй, действуй, Ал-Аштара», – но я не могла сделать ни шага, поверить не могла, что отдаст живого человека алчным духам моя Очи.

А она колебалась. На берегу Желтого моря стояла и не делала шаг. Я у царя спросила:

– В их ли власти уже Согдай?

– Нет. Жива пока. Но кружат вокруг алчные и не пустят других духов, чтобы имя прочесть и ее найти. А когда замерзнет, достанется им уже без воли Очи.

– Что может отвлечь от нее алчных?

– Только живая кровь.

– Хорошо, – я сказала и, сжавшись, вернулась в пещеру. Потом быстро, пока не заметил никто, выскочила вон, в бурю и ветер, поднялась на кручу, сжала в левой руке лезвие кинжала – и дернула из кулака, разрезав кожу. Пусть идут, думала, малое пусть возьмут, но большого не получат.

Страха не было во мне. Сомнений не было. Лишь о том, что я вождь и жизнью своей, как учил отец, за людей отвечаю, – лишь об этом я помнила в тот момент.

В кругу алчных духов я стояла, как камень в водовороте, стояла и не подпускала их близко. Видела, как выскочили Камка и девы вон из пещеры и стали спускаться с кручи – значит, открылось им, где Согдай. И только когда царь мой сказал, что нашли ее и несут обратно, я стала медленно отступать, – но как вернулась в пещеру, не помню.

Согдай живую нашли, только померзшую. Под кручей она была, с тропы упала. Как с кручи ушла, не помнила. Что за Очи ушла, не помнила тоже. Несколько дней она пролежала в пещере, не вставала. Камка ушибы, раны да померзшие места мазала мазями и жировыми притирками. Нас наказала: ээ запретила к нам подходить и много работы нашла. Не разгибая спины, с утра мы трудились: дрова рубили, на кручу таскали, за Согдайкой ходили, пещеру убирали, из шкур, что скопились у нас, одежду шили… И только когда поправилась Согдай, услыхали мы утром знакомое «дон-дон-донн», призывающее к учению.

Но подошло время, в один вечер собрала нас Камка и сказала:

– Девы, сзывайте духов, будете танец Луноликой матери танцевать.

Весело сказала, но мы удивились: неужели кончается наша жизнь на круче? Не верилось, что уже походим мы на дев-воинов, живущих в чертоге.

Но мы созвали духов. В первом обличье, как барс, пришел ко мне царь. И я поняла, что, верно, кончилось учение.

И Камка начала танец. Что скажу я о нем, если в первый и последний раз его тогда танцевала? Уйдут девы-воины, и кто вспомнит его? Как взмывали девы, к Луне вознося оружие, – и вокруг них сонмом ээ кружили. Как скользили по земле, с тенью своей сливаясь, – а за ними вихрь ветра кружил. Как собирались вместе, а потом распадались, как стелились змеею, скользили лаской, кидались барсом, как нежны, как порывисты, как яростны и прекрасны девы люда Золотой реки, Луноликой себя посвятившие, – о том был их танец. Вся память люда, от Золотой реки пришедшего, к Золотой реке стремящегося, была в тех движениях, – кто после нас вспомнит о том?

Без сил попадали мы на землю, окончив танец. Не могли подняться на ноги, пот рекой катил, пар, как с коней, шел.

А Камка сказала:

– Вы научились многому, девы, и, вернувшись в станы, увидите, как от других отличаетесь. Но большее впереди. Вы уже принесли обет Матери, однако здесь легко его было хранить. Но Матерь добра: не хочет отнимать жен у люда. Поэтому теперь вы вернетесь и станете прежней жизнью жить. Три луны дает вам Матерь, за это время назад можете вернуть обет. Честно на себя взгляните: хватит ли твердости жить той жизнью, что Луноликая требует? Через три луны, кто останется верен, вернутся сюда. Остальных я не буду ждать.

С удивлением мы внимали Камке. Как будто уже позабыли, что жизнь другая, стойбищенская была у нас. Помню, одна мысль в голове у меня билась: «Пройдя полдороги, кто повернет назад? Найдя коня рослого, кто на конька сменяет?»

– За три луны найдите мастеров, кто вам сделает оружие, – продолжала Камка. – Сейчас на моих коньках уйдете, в станах же боевых коней получите и сбрую, достойную воина. И помните: сейчас обет можете возвратить, после трех лун лишь с вашей смертью он к Матери вернется.

Невольно мы все отвели глаза. Больше не прибавила ничего она, спать отпустила.

Утром не от гула я проснулась – Камка меня за плечо тронула.

– Не спи, Аштара, вождь меньше других спать должен, – сказала, улыбнувшись. Ее лицо я различала смутно – темно было в пещере, и очаг почти не горел. Я села. – С тобой как с вождем пришла я говорить. Время в стане тяжелым будет для вас. Хоть сейчас вы хотите быть верными обету, не все выдержат его. В стане соблазнов много: ласки родных, слава, лесть и зависть подруг, да и чувство, что всех вы несравненно сильнее. Обильная пища, разговоры и игры, молодые парни, зимние посиделки. Если всех дев хочешь с собой в чертог привести, стать должна им близкой. Чем меньше девы от тебя в сердце сокроют, тем больше своей доле поверят. Они боятся ее сейчас, Ал-Аштара.

– Зачем же нам уходить? Оставь нас здесь, не будет соблазнов, не отрекутся от обета девы!

Но она только улыбнулась тепло, как никогда до того на меня не смотрела.

– Нет, Аштара. Тот, кто не знает жизни, не станет воином. Потому об Очи хотела просить: возьми ее к себе в дом. Если сейчас со мной уйдет в лес, так и останется лесным зверем.

Я не успела ответить – она отошла неслышно, и через миг пещеру наполнил гул: «Дон-дон-донн».

Глава 9

Мужчины

Не пять дней занял наш путь назад, а больше. Дорогу мы не узнавали – угадывали, плутали и сбивались. Но вот облик гор показался знакомым. Мы принялись понукать лошадей, и уже пошли по плечам той горы, на которой посвящение принимали, спустились к реке, а после и родные места узнали. «Йерра! Йерра!» – завизжали мы, коньков принялись хлестать и скоро спустились в долину царского стана. Тут велела я девам коней придержать, и неспешно, с достоинством поехали мы к золотой царской коновязи.

Собаки лай подняли, люди крик подняли, как увидели нас, из домов выходить стали. Кто просто глаза на нас ширил, кто руками махал, а ребятишки, особенно девочки, бежали за нами: «Луноликой матери девы! Луноликой матери девы!» – кричали. Подруги мои оглядывались, кому-то отвечали, но я по сторонам не смотрела, ехала к царю, чтобы его приветствовать первым.

Он ждал нас. С ним рядом стоял мой холостой младший брат Санталай, другие же, пятеро взрослых мужчин, понукая коней, из всех концов стана на гору спешили. По шубам отца и братьев я поняла, что не знали они о нашем приезде, не были готовы – простые, не праздничные шубы были на них.

Мы подъехали к дому, спешились. Отец смотрел на нас как на чужих. Я подошла, робея, на одно колено опустилась и молвила:

– Люда Золотой реки отец, белого скота хозяин! Мы, посвященные Луноликой матери девы, прибыли к тебе. Верных воинов ты видишь перед собой.

– Ты ли вождь этих воинов, дева? – спросил отец голосом, каким говорил с иноземцами. Я быстро на него взглянула – нет ли улыбки? – но тут же опустила глаза.

– Я, царь.

– Не мне принимать вас, – сказал он. – В чертоге вам жить.

– Нет, царь, рано нам идти туда, не окончено наше посвящение. Три луны нам в станах с людом жить. Таково веление Камки.

– Поднимись, дева-воин, – сказал тогда отец. – Что вашего посвящения касается, не нужно мне знать. Назови своих воинов.

Я назвала дев, они по очереди опускались перед отцом на колено. Только Очи замешкалась, и отец чуть дольше в нее вгляделся. Я сказала, что это лесная дева, и просила разрешить ей пожить с нами. Отец кивнул и отпустил всех.

Мы вошли в дом. Вокруг очага уже были расстелены ковры, мамушка на скорую руку мешала тесто для лепешек. Служанки растирали кориандр, и его драгоценный пряный аромат разливался по дому. Братья хотели садиться, но отец к очагу не подошел, а снял со стены расписной дорогой горит с железными стрелами, Санталаю что-то коротко сказал и вывел меня из дома.

Недоумевая, мы потянулись за ним, обошли дом. Оттуда был виден спуск с холма и открытое поле, на нем боевые, подседельные отцовы кони гуляли зимой. Белая, под скат идущая пустошь, до чернеющего со всех сторон леса – лет стрелы.

Тут прибежал Санталай и принес клеть, а в ней – живой заяц. Его, верно, на петлю только в тот день поймали. Отец молча отдал мне горит, а брату кивнул – и он открыл клеть.

Заяц мешком вывалился из нее, но тут же встрепенулся и большими скачками пустился по пустоши. Под горой кувыркнулся через себя и еще сильнее припустил. А отец и все братья на меня молча тяжело смотрели.

Ни о чем в тот момент я не думала. Все движения быстры и точны были, хотя самой казалось, как во сне все делаю, через силу. Медленно-медленно открыла горит, извлекла лук, прижала на колене и натянула тетиву. Медленно-медленно достала стрелу, вложила и в белую пустошь вслед за зайцем пустила – и ээ-тай с нею.

Вскрикнула стрела, и словно я сама с ней полетела. Вмиг настигла она зайца. Всем нам хорошо было видно с холма, как в прыжке она его поймала, как от удара отлетел он в сторону и замер.

И тут братья закричали в голос, а Санталай подпрыгнул и кубарем побежал с холма. Старшие меня окружили, как парня хлопали по плечу, хвалили, называли меткой. А я словно проснулась – и только тут осознала, что произошло. Подошел и отец, обнял за плечи, тепло посмотрел, будто только сейчас признал, и сказал:

– Думал я, шестеро сыновей у меня да дочь, что нарожает внуков. Но ошибся: семь у меня сыновей. Видите? – обратился он к братьям. Санталай как раз принес зайца, насквозь пронзенного стрелой, это вновь вызвало крики и похвалы. – Видите: брат ваш младший, с нами на равных сидеть будет.

– Э, Санталай, ты теперь жениться можешь: не тебе наследовать отцу, есть у нас младшенький! – пошутил брат Бортай, и все засмеялись.

У нас было принято издревле, что младший сын наследует отцу и до того не может жениться. Только чтобы женщина наследовала, такого не бывало, и мне не понравилась шутка. Да и Луноликой матери девы, в чертоге живя, не получают наследства. Отец тоже сдвинул брови, но ничего не сказал и пошел в дом. Там отдали зайца служанкам, а сами расселись вокруг очага. Братья переговаривались, хвалили мой выстрел, а я впервые сидела с ними как равная и очень гордилась тем.

Только вдруг вспомнила про Очи. Она села у двери, не решаясь ступить на цветной войлочный ковер. Верно, впервые была под крышей и видела все в первый раз. Тепло, запах дыма и кориандра подействовали на нее, как Камкин дурман. Я стала подзывать ее, но она не шла, будто не слышала. Я догадалась, что она еще никогда не видала близко так много мужчин и стесняется.

Мамушка уже доставала из казана вареную баранину, вылавливала кипящие в масле лепешки. Служанки принесли сосуд с хмельным молоком и блюдо с лакомством – кедровым орехом в меду. Еще поставили пустое блюдо на ножках, туда насыпали благовоний и залили теплой водой. Терпко, приятно запахло. Братья стали макать руки в воду, брать лепешки и мясо. Веселый разговор начали, все обо мне да зайце. А Очи голодными глазами глядела, но не подходила. Тогда отец сказал:

– Воин-дева, сядь с нами. Ты и гость нам, и не чужая.

Служанка положила на месте гостя набитую травой подушку. Крадучись, Очи все-таки подошла и села. Как мы, скрестила ноги, но ни на кого не смотрела и боялась шевельнуться, как замороженная. Я не знала, говорила ли Камка ей про наши обычаи. Учить ее при всех не решалась, только пыталась подсказать, чтобы за мной повторяла. Левую руку сначала опускала в воду, потом, стряхнув капли, брала мясо и хлеб. Так воины едят: в правой руке только чаша может быть, она должна оставаться всегда свободной и чистой, чтобы в любой момент схватить кинжал. Замужние женщины наоборот: они левой рукой дитя у груди держат и едят правой. Дети же до посвящения едят как хотят, хоть обеими сразу, им никто ничего не скажет.

Смотрю – она правой рукой тянется. Я страшные сделала глаза – Очи поняла и отдернула руку. Левой потянулась, но опять сразу к мясу. Тут средний брат, Истай, что ближе к ней сидел, поставил ей чашу с водой. Очи вспыхнула, резко опустила руку в чашу, разбрызгала воду, а потом, еще с пальцев капало, – к мясу опять. Я не стала уже ее поправлять, после привыкнет. Она мясо взяла, откусила, в правую руку переложила и потянулась за лепешкой. Но воины так не едят, лишь детям можно сразу несколько кусков брать, а воин жадным или голодным за трапезой себя показать не должен. Но не успела она хлеб схватить, как услышала за спиной шушуканье и смешки. Вспыхнула, резко обернулась – служанки прыснули друг от дружки.

– Шеш, белки! – прикрикнула я на служанок. – Зайцем займитесь, дела вам нет, глазами стрелять. – Я поняла, над чем они смеялись: не было у Очи узоров на подошве. Очи догадалась тоже, смутилась и поджала ноги, чтоб не показывать своих грубых сапог. Мне стало жалко ее, всегда такую смелую. – Не волнуйся, сестра, – обратилась я к ней. – Я тоже в первый раз со взрослыми сама взрослая сижу, заново всему обучаюсь. Ты не бойся, что не знаешь чего-то. Будем вместе учиться, нам теперь в стане жить. И братья помогут.

– С такими учителями, дева, быстро станешь своей! – воскликнул Санталай, и все засмеялись. Очи взглянула на него мельком, но уже смелее. Теплым ветром меж нами подуло.

После трапезы стали братья собираться, стали нас с Очи с собой звать. Все хотели похвалиться перед соседями, какая у них сестра. Но Санталай сказал:

– Те, надо ли девам с вами сидеть! Им к молодым надо. Пойдем, сестра, со мной, молодежь в доме Антулы-вдовы собирается. И лесную деву с собой бери, пусть на стойбищенских парней посмотрит.

Очи вспыхнула от этих слов, и глаза ее засветились.

– Отпустишь знатных гостий, отец? – обратился к нему Санталай. Тот смотрел на нас задумчиво, оглаживая бороду, и не ответил брату, только кивнул. – Пойдем, сестра, – сказал Санталай, понизив голос, и подмигнул мне. – Пока царь думу в глазах держит, лучше убраться с глаз долой.

Антула была еще молодой женщиной и без детей. Два года она вдовела, но к брату мужа не шла, чтобы второй женой ему стать: мужа Антулы забрали духи – ушел он на охоту и не вернулся. Такая смерть не считается смертью, Антула хоть без мужа жила, а к брату его идти не могла. Как бы зависла она, ни туда, ни сюда не сдвинуться, пока духи мужа не отпустят или не откроют, где его кости. К Камке обращалась она, но та сказала: «Сама духов прогневала, как хочешь живи». А как одной женщине жить? Вот Антула и пускала к себе в дом молодежь. Тем все равно, где собирать зимние посиделки, а заодно Антуле помогали: нитки вместе сучили, еду, подарки приносили. Тем и жила.

Все это нам рассказал Санталай по дороге. Очи слушала молча, словно неинтересно ей, больше оглядывалась по сторонам. Я тоже радостно смотрела на знакомые дома, слушала скрип снега под конскими копытами, вдыхала жгучий воздух. Ночь была морозная, тихая, звездная, в самое небо поднимались дымы с крыш. Снега было много, и тропы протоптаны меж домами – сразу видно, кто дружен с соседями.

Вдруг скрипнула дверь, красный свет упал на снег, со столбом пара выскочил малец, как по дому бегал, в одной рубахе из материной юбки, проскрипел босыми ножками к углу, отвернулся, быстро помочился – и вприпрыжку кинулся обратно. «Ать! Ать!» – как собак науськивая, ему вслед прокричал Санталай. Мы хохотали с братом, а Очи с удивлением на нас глядела.

У коновязи возле дома вдовы было уже несколько лошадей. Брат заулыбался, узнавая по ним друзей, спешился, пошел к дому. Мы – за ним.

Парни и девушки, все свободные воины, сидели там, не соблюдая мест у очага. Антула, одна среди всех в юбке, как замужняя, меленкой терла зерна в муку. Лицо ее было намазано белым, и под черным париком казалось особенно бледным, болезненно серьезным и словно застывшим. Все другие смеялись, волной смеха и нас окатило, как вошли.

В этот момент охотник Ануй рассказывал, как с другим парнем, тоже тут сидевшим, ходил зверовать. Показывал, как тот на четвереньках, утопая в снегу, подползал к удобному для выстрела месту. Ануй изображал это, опираясь на руки и высоко задрав зад, двигался медленно, как беременная самка яка. При этом делал такое лицо, будто несет в зубах горит, и держит голову как можно выше. Выглядело это до того нелепо, что все давились от смеха. Охотник-растяпа, весь красный, тоже смеялся, и мы, войдя, не удержались от хохота. Все к нам обернулись.

– Легок ли ветер? – приветствовал Санталай собравшихся, прошел к очагу, опустился на колено и коснулся сначала остывшей золы, а потом – кончика носа. – Добрый огонь, – сказал, улыбнувшись хозяйке.

– Грейся, гость, – ответила Антула. Голос ее был низок и тягуч. – Кого ты привел?

– Ал-Аштара, моя сестра, – сказал он, обернувшись к нам. – Очи – ее воин. Это девы Луноликой, с посвящения сегодня спустились.

– Легок ли ветер, легок ли ветер? – заговорили все, приветствуя нас. Смотреть стали с удивлением и так, будто видели не только Очи, но и меня впервые, хотя некоторых парней, друзей брата, я знала.

– Добрый огонь, – отвечала я, приветствуя очаг. Очи не двигалась с места, молча смотрела на все.

– Луноликой матери девы – большая честь, – сказала хозяйка. – Счастье, говорят, приносят они, посетив дом. Никогда не видала я их близко, честно признаюсь. Проходите, будете почетными гостями.

Я смутилась – Луноликой матери девы и правда не придут на посиделки. Мне не хотелось, чтобы брат представлял нас так, но отступать было некуда. Я прошла к очагу и села. Но только успела сделать это, как Ануй, злой на язык, спросил:

– А что же дева твоя так и будет в дверях стоять? Или это страж твой? Или лошадь, к коновязи привязанная?

Люди засмеялись. Я обернулась – Очи стояла у двери. Я догадалась: она помнила о своей неукрашенной обуви и стеснялась. Что стало с моей смелой девочкой, дивилась я! В лесу она бы уже отлупила задиру Ануя, но сейчас стояла, потупившись.

– Эта дева – великий охотник и воин. К тому же ей духи назначили долю стать камкой. Я бы остереглась ее дразнить, зубоскал! – сказала я.

– Из каких же земель привели ее духи? – продолжал, однако, Ануй, ничуть не испугавшись. – И одета не как мы, и говорить не умеет. Уж не из темных ли она? Верно, кто пленил ее в дальнем походе!

Все захохотали, Ануй явно был заводилой. Один Санталай не смеялся, сидел растерянный, смотрел на меня, будто просил прощения. Дев, кто с нами посвящался в этом году и знал бы Очи, не было в доме. Она же молчала, даже не поднимала голову. Я начала злиться.

– Она нашего люда. На ней камская одежда. Не тебе судить о ней, горе-охотник!

– А почему же тогда… – хотел он продолжить, но его прервала Антула:

– Шеш, Ануй! Хватит! – и все замолчали. – В моем доме и так достаточно бед, чтоб еще осмеивать камов, – сказала она, поднялась с места и подошла к Очи, протянув ей на ладони золу из очага. – Легок ли ветер, гостья? – сказала мягко. – Грейся у моего огня.

Очи подняла глаза, посмотрела на золу на ладони, метнула на меня быстрый взгляд – так ли она поняла? Я кивнула, и тогда она коснулась пальцем золы и поднесла к кончику носа.

– Доброго огня тебе, – ответила. И вдруг глянув быстро в глаза Антулы, тихо добавила: – Скоро перестанут скрытничать духи.

Как молния попала в Антулу – такое лицо у нее стало. Все притихли: никто не знал, что история вдовы известна Очи. И я смотрела на нее, не понимая, отчего так сказала. Не заметила я, чтоб она советовалась с духами.

Придя же в себя, Антула за руку, как дорогого гостя провела Очи к очагу и усадила на лучшее место. Поставила блюдо с лепешками, хмельного молока налила, смолку дала, чтобы жевать. Очи увереннее стала смотреть, а все притихли, не зная, что теперь говорить или делать. Молчал даже Ануй.

Тут, когда уже тяготить всех стало молчание, открылась дверь, и вошел статный воин.

– Легок ли ветер? – сказал он громко. – Так тихо у вас, будто нет в доме гостей, – и, приветствовав очаг, сел. – Я встретил Бортая, – обратился он к Санталаю. – Он сказал, что ты повел к Антуле чудных гостей. Вот и пришел посмотреть, каковы они, Луноликой матери девы. А лесных дев вообще не доводилось встречать. Зверей, птиц, духов видел, а девы в лесу не попадались. Уж если б попались, я бы не пропустил!

Все засмеялись шутке и оживились. Санталай стал представлять нас с Очи, но я уже узнала этого воина: то был Талай, вождь линии всадников, он не раз приходил к отцу, и я встречала его в доме. Но в те дни, когда была ребенком, я будто и не замечала его, не выделяла среди других просителей у отца. Теперь же, как он вошел, мои глаза приковало к нему, и я словно увидела его заново. У него было сухое лицо, темное от солнца, буро-рыжие волосы в длинной косе и карие глаза, они смотрели спокойно и с интересом, но на дне их играла улыбка. Держался он очень прямо, не как обычно конники, сутками не покидающие седла. Согревшись, он скинул шубу с одного плеча, и стали видны рисунки, которыми он был отмечен: конь на лопатке скакал, вздымая копытами в небо. Когда он опустил на меня глаза, приветствуя, я не смогла удержаться и потупилась, как обычная дева, внутренне порицая себя: он показался мне очень красивым в тот момент.

– Ты меня не видел, а я тебя знаю, – сказала тут Очи, отвечая Талаю.

– Неужто? Чем же привлек я лесную деву? – улыбнулся он.

– Тем, что песни громко поешь, как по лесу едешь, – отвечала она, и все засмеялись, как веселой шутке. Талай улыбнулся.

– Да, правда, как станет легко на душе, так пою. Но не думал, что громко. Ты что же, с дерева за мной, как рысь, следила?

– Те, за тобой не надо следить! И так слышно, когда ты в тайгу едешь. Добрый ты охотник: заранее о себе предупреждаешь зверье!

Все снова смеялись, и Талай усмехнулся, глядя в огонь.

– Ему не охотника долю достали духи, – вставил слово Ануй. – Он у нас конеправ. Он, верно, и в лес для того ходит, чтобы зверей лечить. Правда, Талай? Часто тебе оленей править приходилось?

– А, помню! – сказала Очи. – Ты посвящался четыре года назад. Камка тогда сказала, что для всего люда ты дар от духов, таким лекарем станешь.

– Сколько сладких слов о себе слышу, – пробормотал Талай, не поднимая глаз. – Как бы плохо от того мне не стало. Я же вот слышал, что Луноликой матери девы – сильные воины, – сказал вдруг, посмотрев на нас в упор. – Слышать слышал, а видеть не приходилось. Правда это, что нельзя вас в бою победить?

– Те, Талай, ты будто не знаешь: все девы – непобедимы, пока замуж не выйдут, только каждой хочется, чтобы кто-то из парней ее побыстрее победил, – сказала какая-то, и все опять рассмеялись.

– Нет, – протянул растяпа-охотник, о котором говорил Ануй. – Луноликой матери девы другие: у воинов сила в поясе, а девы как для мужа пояс снимут, так силу теряют. Только у дев-воинов от безбрачия пояс с ними срастается. Оттого такие злобные они, говорят!

Парни и девушки снова принялись хохотать. Меня смутили эти шутки, я не знала, что ответить. Санталай заметил, что не по нраву мне такой разговор, и сказал:

– Я видел сегодня, как Ал-Аштара убила зайца одной стрелой, когда он был на другом конце поля.

Но людей уже трудно было остановить.

– А что же она его так далеко упустила? – крикнул кто-то, и все опять хохотали.

Тогда я сказала в сердцах:

– Вижу, что у вас нет добрых слов для новых людей. Что ж, мы готовы себя показать. Выходите, кто желает бороться с Луноликой матери девой!

И все сразу притихли. Я смотрела на них гневно, но и парни, и девушки – все отводили глаза. Потом кто-то проговорил несмело:

– Не гневайся, царевна. Мы верим в вашу силу, мы просто шутим. Чем еще, как не шуткой, зимний вечер полнить?

– Нет гнева во мне, – отвечала я спокойнее. – Но раз сомневаются люди, можно им доказать.

– Не то сейчас время, чтобы устраивать скачки, – сказал Талай. – Но я хочу увидеть тебя на коне и состязаться с тобой. Вызываю тебя на скачки в праздник весны. – И с улыбкой посмотрел мне в глаза.

Я смутилась. Я знала, что Талай был лучшим всадником, в скачках приходил всегда первым, а если не скакал сам, мог точно сказать, которая лошадь победит. О нем говорили, что дух лошади вместе с ним родился. Я же никогда не была легка на коне, никогда не чуяла тягу к скачкам. Я смутилась и отвечала тихо:

– У меня еще нет своего коня.

– Я помогу тебе выбрать, – ответил Талай. – И помогу приучить к седлу. Есть время до праздника.

Люди зашумели, недоумевая от таких слов, я тоже удивилась, но согласилась. Он тут же протянул мне руку, и мне оставалось только ударить по ней своей рукой. Будто бы что-то вспыхнуло во мне в этот миг. Маленькой и худой показалась мне собственная рука. Поймала я себя на мысли, как хорошо, что не придется мне бороться с таким сильным воином. Но тут же устыдила себя: дева-воин может победить любого врага, даже сильнейшего, так учила нас Камка.

– Далеко отложил ты состязание, Талай, – послышался тут чей-то голос. Из угла поднимался парень, до сих пор сидевший молча. Он казался старше всех, кто здесь собрался, его голос был сильным, но говорил как бы с ленцой. – Праздник весны еще нескоро. А девы уже сейчас хотят, чтобы их испытали.

Ничего дурного он не сказал, но чувство от его слов было как от непристойных. Раздались приглушенные смешки, но все тут же притихли. Он вышел к очагу, переступая через ноги сидящих. В его глазах мне показалось что-то неприятное, скользкое, как только что пойманная рыба.

– Не будем откладывать. Кто из вас будет со мною бороться? – спросил он и скинул шубу со второго плеча.

Он был сильным воином, с широкой грудью и большими руками. От кисти до локтя на его правой руке был нарисован волк, терзающий горного барана. При этом орел отнимал добычу у волка. Такой рисунок показался мне странным: в самом его хозяине был, верно, раздрай. На груди его белели шрамы от медвежьих когтей. Шапку он уже снял, но по шубе, сшитой из шкурок соболя, отороченной бурыми лапками лис, я догадалась, что он охотник: только они такие шубы могут носить, так как много пушнины бьют. Волосы у него были гнедые, как у коня, собраны в тугую косу, а на лбу выбриты – тоже знак охотника. Глаза были маленькие и острые, как у куницы, и что-то в них меня оттолкнуло. Мне не хотелось биться с ним, но сама вызвалась. Только не успела я подняться, как вскочила на ноги Очи и твердо сказала:

– Я буду, – а после кинула на меня насмешливый взгляд, как, бывало, на круче, когда побеждала в борьбе: сиди, мол, царевна, на своем месте.

– На снегу будем бороться или здесь? – спросила она.

– Идем на снег, – ответил охотник. – Мы Антуле дом сломаем. Пожалей бедную вдову.

Я глянула на нее в этот момент – она поднялась с места и выглядела испуганной. Позже я узнала, что охотник (его звали Зонар) был в те дни самым частым гостем у Антулы, так что поговаривали уже, что он заменяет ей мужа.

Вышли к коновязи, кинули на снег кусок грубого войлока, вынесли жировые светильники и горящие палки. Противники встали, а мы их окружили. Одна Антула осталась в проеме двери, зябко кутаясь в шубу, и смотрела издали.

Лишь скинул охотник оружие и спокойно, с самоуверенной насмешкой во всей расслабленной позе встал напротив Очи, как она, не издав ни единого звука, наскочила на него. Не все даже успели это заметить. Но охотник заметил, в последний момент присел, и удар прошелся вскользь по плечу. Тут же хотел он Очи перехватить под коленку, но она будто от него самого оттолкнулась и прыгнула, как научилась у Камки, – словно взлетела, даже будто замерла на миг в воздухе. Все ахнули, а она уже приземлилась сзади охотника. Он тут же развернулся и шагнул к ней.

Зонар боролся холодно, не упуская ни одного движения, не удивляясь необычным приемам Очи. Он словно хотел ее измотать. Очи тоже старалась быть равнодушной к исходу битвы, но ярость вырывалась из нее, как кипящая вода из полного котла. Она боролась молча, лишь иногда взвизгивая, пытаясь его испугать. Я видела, что она дралась еще вполсилы, будто проверяя, с кем имеет дело. Охотник тоже больше кружил. Люди вокруг распалялись, кричали и подбадривали – больше Зонара, чем Очи.

– Ты совсем не волнуешься за свою деву? – услышала я над собой. Это был Талай. – Зонар – сильный воин, он не раз побеждал в поединках. К тому же он старше.

– Почему же он здесь? Почему не женат?

– Он говорит, духи ему запретили жить домом, пока не сделает он чего-то – я не помню чего. Он бродяга, Зонар. Летом не появляется в станах, высоко в горах его охотничьи места. Зимой спускается, чтобы выменять пушнину. Думаю, он не спешит выполнить условие духов, ему по душе жить одному.

Охотник-бродяга. Мне показалось, что я слышала о нем. Говорили, он охвачен каким-то ээ, даже зимой охотился только в одиночку. И хотя своего хозяйства не имел, все считали его богачом, так много пушнины он мог набить.

Я стала пристальнее вглядываться в него. Духа, его пленившего, я не видела. Но и ээ-помощника не удалось мне рассмотреть. Охотник был пуст, как до посвящения. Я не могла понять, как возможно такое. Чтобы проверить, я взглянула на Очи, но ее крылатая рысь была рядом.

Тут закричали сильнее, и я опомнилась. Зонару удалось сбить Очи с ног, и он уже готов был придавить ее, как она, изогнувшись вся, опираясь на предплечья и ступни, выбросила одну ногу вверх, целя в голову, и тут же вскочила. Зонар отпрянул, кровь брызнула на снег из разбитой губы. Люди закричали, парни бросились останавливать бой, раз кровь показалась. Очи была готова драться дальше. Ее оттащили.

Стали спорить, кто победил. Одни говорили – Очи, она закончила поединок кровью. Другие – Зонар, он повалил Очи. Спросили их, что думают сами. Очи отерла лицо снегом и сказала глухо:

– Я не знаю ваших обычаев.

Зонар жевал снег и сплевывал кровавую слюну. Из разбитого носа текла кровь, но зубы остались целы. Он долго не отвечал, потом, отплевавшись, натянул шубу и молвил – и теперь голос его был не ленив:

– Луноликой матери девы – крепкие воины. Я рад, что испробовал это. Не знаю, кто из нас победил. Но знаю, что ей больше нужна моя победа, как кобылице – усмирение.

И он метнул на Очи взгляд. Она вспыхнула, порывисто подхватила шубу и нож с земли, взяла свою лошадь и умчалась.

– Те! – словно с досадой, но между тем усмехаясь, сказал Зонар.

Возбужденные боем люди вернулись в дом. Снова расселись вокруг очага, но теперь говорили только о поединке. Зонар же сел в свой угол и не принимал участия в разговоре. Я видела, как Антула подала ему чашу, но он с такой усмешкой взглянул на нее, что, хоть ни слова не проронил, вдова отошла как обруганная. Он развалился на подушках, но шутки больше не веселили его, больной рот мешал жевать смолку. Скоро он поднялся, натянул шубу и ушел, ни слова никому не сказав.

Мне тоже уже не в радость было сидеть в этом доме. Все думала об Очи, куда она ускакала. Надеялась, конечно, что вернется в дом к отцу, но она слишком была своенравна. Могла и в лес убежать. Потому, распрощавшись со всеми, я ушла. Поднималась вьюга, и я все оборачивалась: вдруг откуда-нибудь вынырнет моя Очи, вдруг ждет меня, в дом не решаясь ехать. Но не было никого, лишь тьма. Только собаки изредка взлаивали на вьюгу, пугая бродячих ээ.

Дома Очи не оказалось. Отец спал на своем ложе открыто, как полагается неженатому воину: толстые войлочные занавеси давно были убраны от его постели, давно он уже вдовел. Мамушка дремала у очага по своей привычке. Сколько помнила я ее, она редко ложилась. Если кто приходил или головешка падала, она просыпалась, поправляла огонь, не надо ли чего, спрашивала. Я ей улыбнулась, махнула, чтобы спала дальше, и к своей постели пошла.

Ее никто не трогал с того дня, как я ушла на посвящение, никто детской соломенной занавеси не убрал, и я, подойдя, остановилась, не решаясь ее сдвинуть. Вспомнилось мне, как хорошо спалось за нею, как проникал в щели свет очага, а проснувшись, лежала я и подсматривала, как служанки хлопочут, нюхала запахи и улыбалась тому, что мне их видно, а им меня – нет. Забавно так становилось, будто щекотал кто-то нежно. И смеялась я сама с собой.

Вспомнилось это, и так дорого мне стало собственное детство, что не стала снимать занавесь. Еще хоть ночку посплю как дитя – так я решила и юркнула за нее. Там шкуры лежали, подушки мои душистые, набитые травами. Растянулась я и заснула вмиг, родным уютом успокоенная.

Только вдруг проснулась. По дому ходили тени, и слышался глухой шепот Санталая: «Вот тут, бери, клади там. И это, да». Выглянула я в щель: три фигуры в углу для гостей постель клали. Одна – Санталай, другая – мамушка, а третьей оказалась Очи.

– Шеш, что делаете? – позвала я шепотом. Они обернулись, а я махнула Очи: – Иди сюда. Спи здесь, обеим хватит места.

Они подошли все вместе, мамушка светильник держала.

– Какая упрямая она! – говорил Санталай, пока Очи ко мне залезала, обувь снимала. – Так бы и не пошла в дом, если б не я. Как ворона, на крыше сидела, за конька держалась. Я ей: слезай, говорю, а она молчит и не двигается. Те, думаю, примерзла дева-воин! – Он засмеялся, хотел продолжать, но я его перебила:

– Шеш, брат, спи иди, отца разбудишь, – отмахнулась я и за занавес залезла.

Санталай был пьян, шагом плавучим, как дурмана объевшийся конь, прошел к своему ложу и, пока мамушка с него, как с ребенка, стягивала шубу, а после и сапоги, долго еще рассказывал, как снимал Очи с крыши. Крыша у нас войлоком крыта и много разных зверьков на ней, как на праздничной шапке отца. У отца царь-барс на макушке шапки – барс и на крыше, знак царского рода. Еще конь был на шапке слева и птица справа, и знак доли охотника над лбом – олень на маленьком шаре. Все это в том же порядке и на крыше стояло. Я представляла, как, пьяный, лез туда Санталай и уговаривал Очи спуститься, и смеялась в кулак. Наконец он повалился и уснул.

Очи же все не ложилась, шубы не снимала, сидела, колени руками обняв. Снег на ней стаял, шкуры намокли, и запахла постель овчиной, тепло и душно. Я сладко потянулась, натягивая шкуру на плечи, и кивнула ей: ложись. Но она не двинулась, только посмотрела на меня через красноватый мрак дома, и что-то странное мне показалось в ее взгляде. Я приподнялась на локте:

– Что с тобой? – Она не ответила. – Долго там сидела? Сильно замерзла? Может, есть хочешь?

– Я умираю, Ал-Аштара, – сказала она вдруг таким глухим голосом, будто отвечала из-за войлочной стены. – Я хочу убить его, но мне жалко его. Это колдовство, сестра? Камка не учила меня такому колдовству. Это мужское колдовство? Я думала подстеречь и убить его. Но я не смогла достать нож, как увидела его снова, когда вышел он из дома вдовы, – и разревелась. Как баба разревелась, Ал-Аштара! До самого дома его провожала и не могла убить, только слезы глотала, как битая. Что со мной, Аштара?

Она говорила тихо и с болью, серьезно очень говорила, а я поверить не могла, что слышу от нее такие слова.

– Очи, что ты! Почему ты хотела его убить? За такое убийство положена смерть, отец судил бы тебя и казнил. Если один оскорбил другого, то в открытом поединке решают, кто прав, а не так – ночью, тайно. Да и чем он тебя оскорбил, Очи? Тем ли, что хорошо дрался? Отец не принял бы такое обвинение даже для поединка!

– Нет, нет! – вдруг простонала она и легла навзничь. – Не убить, нет! Нельзя его убить! Но что он сделал со мной? Почему сказал, что мне его победа нужнее? И когда дрался, – ты не видела, Ал-Аштара, никто не видел, только я… он так смотрел мне в глаза… так, будто… будто внутрь меня глядел, будто я перед ним нагая! Что такое мужчины, Ал-Аштара? – вдруг с отчаянием спросила она и обернулась ко мне с горящими глазами. – Ты знаешь их, расскажи! Я их видела раньше, но никогда… никогда не думала… что буду чего-то бояться. А его боюсь. – И, не давая мне вставить слово, продолжала, захлебываясь: – Они не такие, как мы, я это теперь точно знаю. У них сердца нет, Камка не зря на посвящении его духам скармливает, чтобы они страха не знали, вот его и нет. Они боли не знают, я сильно дралась с ним, Ал-Аштара, а он только улыбался, будто ему приятно. У них тело из железа, имя на камне – у них все по-другому. А главное – запах! У них запах другой, Ал-Аштара! Я… – но тут она запнулась и договорила тихо, почти шепотом: – Я никогда не забуду этот запах, когда близко он был, совсем рядом… я утонула в нем вся… что со мной сделалось?..

– Он охотник, – сказала я. – Он зверем и смертью пахнуть должен.

– Нет! – отрезала Очи. – Я тоже охотник, а пахну иначе. Он мужчина, он мужчиной пахнет – а это совсем другой запах, совсем. У меня… – Но она снова споткнулась и договорила так тихо, словно не хотела, чтобы я слышала: – У меня голова кругом шла. И так все сладко, будто в дурмане. И тут, – она положила руку на живот, – тут все ныть стало, Ал-Аштара. Не знаю, как и вывернулась от него. Верно, ээ помог. Что со мною, сестра? Он околдовал меня? Но как? Когда? Чем?

Наконец она смолкла, и только сильно, всем телом вздрагивала, вздыхая. Тут только я заметила, что глажу ее по голове, как ребенка. Я убрала руку и сказала:

– Очи, у меня шестеро братьев, с двумя из них я росла вместе, я знаю мужчин: это люди, Очи, такие же, как и мы. Ты мне поверь. Они чувствуют боль, тело у них мягкое, и пахнут они человеком. Не так, как мы, правда, но человеком. И сердце у них есть, это точно: я слышала, как бьется оно у Санталая в груди.

Очи молчала, не шевелилась. А я продолжала успокаивать ее, говоря о братьях и о других мужчинах, и о том, что воин не знает врага, с кем справиться бы не мог. С сильнейшим бороться – благо, воин учится побеждать. Я долго так говорила, но тут в занавесь ударилось что-то мягкое – верно, сапог, – и брат недовольно проворчал:

– Шеш! Вот мыши завелись – спать мешают!

Я примолкла, и мы лежали какое-то время тихо. Я уже думала, что Очи спит, но тут она обернулась ко мне, обняла с неожиданной для нее нежностью и прошептала:

– Аштара, обещай мне, что завтра мы с тобою снова пойдем в тот дом. Я чую, что не кончилась еще наша битва. Ах, Ал-Аштара! Почему же так сладко и страшно, так страшно мне! И ноет внутри все. Но ты обещай мне, обещай! Обещаешь?

Я кивнула, и она смолкла, свернулась клубком и тут же заснула, посапывая, как зверек, спокойно и тихо. И я тоже ощутила, что странно все, непонятно, немного страшно – но больше сладко. Все, что было с Очи, словно бы и во мне отразилось: весь вечер и новые люди, эта странная битва, несчастная Антула, Зонар и Талай… И сама Очи, вдруг нежная, порывистая и жестокая. Странно все было, странно и сладко.

А когда наутро глянула я в глаза моей Очишки, не узнала ее: другая дева, лукавая, хитрая передо мною была. Как будто что-то открылось вчера ей, о чем я еще не знала.

Глава 10

Чертог дев

Так и пошли наши дни: с долгим сном, обильной пищей, долгими разговорами. Днем старшие женатые братья звали к себе, их жены одаривали нас – кто едой, кто войлочными носочками, новыми обвязками на ноги, мехом, нитками, бусами. Вели к нам детей, особенно девочек, чтоб мы их приласкали, – считалось, что так от Луноликой матери получат благодать. Потом кормили, а сами жены за столом молчали, разглядывали нас украдкой, особенно Очи. А братьям моим, зимой от праздности изнывающим, других дел и не было, как только нас по гостям водить: в род жены, к друзьям, к их братьям… Везде мы улыбались, и везде нас кормили, одаривали, подсовывали под правую руку круглых детей. За день все лица для меня в одно сливались, все дети одним становились, на еду уже смотреть я не могла и не понимала, откуда столько родных и друзей у моих братьев – весь стан без малого. Но обидеть отказом никого не могли. Как тяжелую ношу глупый верблюд несет, походкой не меняясь, так и я по гостям ходила, не меняясь лицом.

А вечером мы шли в дом Антулы, как я Очи обещала.

Там было каждый раз одно и то же, те же лица, те же разговоры и смолка, молоко хмельное, сбродивших ягод сок и крепкие травные взвары, чтобы не спать долго, глядеть глазами бессонными, смеяться и говорить пустое. Мне не по нраву все это было, говорила себе, что только ради Очи хожу, но хоть не надо было и там улыбаться, слушать заученные разговоры и скучать. Я могла просто сидеть в сторонке, наблюдая за людьми.

Приходили туда каждый раз одни и те же. Смехач Ануй рассказывал разные, но одинаково нелепые истории про увальня Астая, а тот смеялся со всеми, не обижаясь. Были молодые воины, посвятившиеся в этом году или годом раньше, и несколько дев, и я могла уже, не спрашивая у ээ, сказать, кто с кем будет весною свадьбу играть. Приходили иногда воины постарше, девы и парни, одни сидели целый вечер, а другие только для того забегали, чтобы на нас с Очи посмотреть. Говорили, что у них были свои посиделки. Туда ходил Талай, у Антулы он и не бывал. Был он, как я узнала, младшим сыном Осварая, главы рода конников, и потому до сих пор не женился. Отец его жил в другом стане и, как говорили, был еще крепок, брал молодых жен и приводил пленниц с походов, но детей они ему не рожали. Талай ждал воли духов: будут ли братья после него или он будет отцу наследовать.

Зонар же бывал в доме Антулы каждый день. Когда приходили мы, он уже сидел в любимом своем углу с той же самоуверенной усмешкой. Губа его быстро зажила, и скоро он уже, как все, мог жевать смолку и щелкать орехи. Он почти всегда молчал, только блестел глазами да редко смеялся. С Антулой, как я замечала, не говорил, даже не смотрел на нее. Все, приходя, приносили что-то вдове в дар – еду ли, куски войлока или тканей. Приносил ли что-то Зонар, я не видела ни разу, и Антула, любившая хвастать подарками перед гостями, особенно перед парнями, подбивая их приносить больше и вкуснее, чем другой, ни разу не сказала о гостинце Зонара. Мне она казалась мрачнее, чем в первый день. Лицо сильнее мазала белой глиной. Иногда особенно резкой была, словно раздражена или держала в сердце обиду, тогда выглядела совсем дурной и старой. Было видно, что Очи она невзлюбила, но боялась.

А моя лесная дева совсем свыклась с жизнью в стане. Все подарки, какие получала, она сумела пристроить к одежде, чтобы больше походить на стойбищенских дев, но от этого только страннее смотрелась. На подошвы сапог нашила красные кусочки войлока каким-то странным узором и теперь всюду гордо садилась, не стесняясь показать ступни. Шуба у нее была видом совсем не такая, как у нас, сшита иначе и носилась мехом внутрь. Очи вывернула ее и к серому меху козы прикрепила кусочки меха черного жеребенка. Вроде бы так и украшают шубы обычно, но Очи сделала это по-своему, совсем непохоже. Еще ей достался теплый цветной нагрудник, какие носят пастухи, и она надевала его, не задумываясь. Даже вырезала и хотела нашить себе на шапку рыкающую голову лесной кошки, но я остановила ее: посвящение наше было еще не завершено, чтобы зверьков носить, да и шапка у Очи была детская, а не воинская, смешно бы смотрелся зверек на такой шапке.

Да и все это выглядело бы нелепо на любом – кроме Очи. Она умела так носить одежду, что все невольно не могли отвести от нее глаз. Наша праздная жизнь не тяготила ее. Днем в гостях умела она так молчать и потупить взгляд, будто все детство взрослые ее при себе держали, и была она очень воспитана. У вдовы же быстро стала своей. Истории, которые она рассказывала, были дики и странны, но от того лишь более жадно ее слушали. Но даже если просто сидела она молча, глядя в огонь, все лицо ее, притушенный взгляд, вся фигура была какая-то звенящая, как натянутая тетива, и зовущая. Я видела, как зажигались глаза у молодых воинов, когда смотрели они на нее, и как косились девы – с завистью и скрытым испугом.

Я не узнавала своей Очи. Слабый звереныш – вдруг хитрым хищником стала она. Я видела, что все, что говорила она или делала, не для того было, как обычно у дев, чтобы стать кому-то женою, но для чего – не понимала. Во всем, что делала или говорила она в те дни, была странная, скрытая, незнакомая мне до того сила. Ничего не происходило, но я чуяла, что вносит она раздор в дом Антулы, как холодный ветер кружит под крышей, и я уныло следовала за ней, не в силах противостоять этой силе.

Но день ото дня становилось все тягостней. Думала я, что Очи хочет отомстить Зонару, но она не делала ничего, они даже не говорили, лишь иногда бросали друг на друга взгляды – и все оставалось по-прежнему.

Все оставалось по-прежнему, пока отец не принес красного оленя, которого пообещал Луноликой за то, что призвала меня в свое воинство.

Он пришел в дом, когда мы с Очи только размыкали глаза. Все эти дни мы с ним не встречались: когда просыпалися, его уже не было, он ездил на пастбища да охотничьи делянки, мы весь день проводили в гостях, а вернувшись, я видела его уже строго, по-воински спящим. И я, честно признаться, только рада была: все боялась, что спросит он, чем занимается его дочь, Луноликой матери дева, и что я скажу? Хоть ничего дурного мы не делали, но праздность меня так тяготила, что сама себя ощущала я дурно.

Потому и сжалась, как он вошел. Но отец ничего не спросил, сбросил тушу оленя у порога и вышел.

Мне стало горько, будто обидела его чем-то. Очи на меня взглянула с вопросом.

– В чертог дев поеду сегодня, – сказала я. – Передай братьям, что не буду у них.

Очи опять удивленно посмотрела.

– Одна поеду. Ты оставайся, – сказала я и подошла решительно к туше. Хотела ее поднять, как отец, на плечи вскинуть, – да не тут-то было! Не смогла даже сдвинуть. Большого, жирного оленя выбрал отец, не поскупился для Луноликой. Еле выволокла его на снег. Побежала в закуту, взнуздала коня, прискакала к порогу, хотела тушу поднять на седло – да куда там! Спрыгнула, снизу подкинуть пытаюсь – только в глазах темнеет с натуги. Бросила тушу, чуть не заплакала от отчаяния. Вот наказание за праздность! Вспомнились мне Камкины наставления, сочла все дни с нашего возвращения – получилось, что уже пол-луны живем мы в стане, похваляясь своей долей, но ничего не делая. Разозлилась я на себя, взяла лыжи, привязала накрепко к ним оленя, конец веревки прикрутила к седлу, влезла на конька и поехала. Неудобно было так везти, часто спрыгивала, поправляла тушу, чтоб рога не цеплялись, ноги снег не загребали. Так, с трудом и тяжелым сердцем двинулась я в чертог дев.

Девы эти жили и с людом, и без люда. Когда кочевал наш народ, рассказывали мне, их кочевье шло отдельно. А как пришли мы в эти горы, они вдали от станов поставили себе дом. Были у них свои зимние пастбища для коней, овец и коз, занимались они охотой, рыбалкой да сборами, как и все, – но только это немногое о них и знали. Чертог их был обнесен глухим забором, и что творилось за ним, какая у дев там жизнь, никто не знал.

На диком, неприветливом месте стоял чертог. Вокруг было тихо, тихо и внутри. От ворот снег был утоптан, сбит до земли конскими копытами – тропа потянулась выше, за дом, на гору – к выпасу. Осадила я конька у ворот. Думала звать хозяев, но тронула дверь – и она отъехала легко, незапертая изнутри.

Двор был еще больше утоптан, мерзлая земля со снегом и навозом взрыта комьями. Большой дом, в семь углов, стоял в центре, два малых, в пять, – поодаль. Как насмешка вспомнились мне тут слова Камки про богатство Луноликой матери дев. Войлок на большом доме и правда был белый, когда-то тонкий и дорогой, но его давно не меняли, он разлезся и потемнел. Другой дом был крыт пестрым войлоком, сшитым из кусков. Третий же – берестой. И никаких фигурок на крышах – странно выглядело это, точно пустая шапка на голове взрослого воина. На всем дворе никого, и дым не шел из домов – пусто в чертоге. И тихо так, что и мне голос подать было боязно, стояла, не зная, что делать: в дом без хозяев нельзя входить, хозяйских духов прогневаешь.

Вдруг медленно-медленно стали приоткрываться ворота, и задом, пятясь, вошла на двор сгорбленная старуха. Тучная, в старой потертой овчинной шубе, на голове – старческая шапка, без зверьков, из черной овцы и мехом наружу. И тащила она два больших ведра. Медленно – одно пронесет, поставит, второе несет. Так зашла во двор, остановилась, отдуваясь. Глаза ее, верно, видели плохо: прямо на меня глядела и не могла рассмотреть.

– Кто здесь? – спросила она, приподняв шапку со лба и отирая пот рукавом.

– Это я, старушенька! – отвечала я громко на случай, если она плохо слышит. Эта старая женщина, давно развязавшая пояс и отдавшая себя духам, вызывала во мне и неприязнь, и трепет. Таких древних людей я еще не встречала и пыталась перебороть отвращение.

– Кто? Кто? – стала спрашивать она и оглядываться, как если бы вокруг было много народа.

– Я, Ал-Аштара, царская дочь, Луноликой матери посвященная дева, – крикнула я. – Я принесла дар живущим здесь сестрам.

– А, тебе девочки мои нужны? – поняла она и снова взялась за ведра. – Нет их, нет.

Она приподняла одно ведро и собралась тащить, но оступилась и опрокинула. Вся вода разлилась по грязи.

– Те, я старая колода! Полшага осталось, и не вынесла, – запричитала она, а потом взялась за второе ведро. Я поняла, что сейчас с ним случится то же самое, подбежала к ней и сказала:

– Дай я, старушенька.

Она тут же отпустила ведро и, не схвати я его, непременно ухнула бы вода нам под ноги. Но я успела, и спина моя тут же прогнулась: не легче оленя показалось мне это ведро.

– Куда, старушенька? – проговорила я с натугой.

– Недалеко, сюда вот, сюда.

Она поковыляла по двору. Я плелась следом, но бабка шла очень медленно, а мне от тяжести хотелось избавиться побыстрее. Только гордость не позволяла поставить ведро и передохнуть, я шла след в след, то и дело спрашивая:

– Далеко еще?

– Что ты, близко, тут уже.

Мы обогнули дом, прошли по двору, где были стойла и привязи, чтобы доить коров и кобыл, дошли до дальней стены забора, и там оказался деревянный колодец.

– Лей, – сказала старуха.

– В колодец? – не поняла я.

– Да, в колодец, – равнодушно кивнула она.

Мне хотелось быстрее освободиться от ноши, я не стала больше спрашивать и ухнула воду вниз. Мне показалось, что ни капли не долетело до дна, все растеклось по обледенелому срубу.

Только я выпрямилась и развела плечи, как старуха выхватила у меня ведро:

– Дай сюда, некогда мне отдыхать.

И поковыляла к воротам, я – за ней:

– Старушенька, а когда девы вернутся?

– Ясно: до первых алых перьев не ждать.

Она говорила о закате. Только очень старые люди говорили так, молодые и закат, и восход называли рогами Солцерога.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я.

– Разве не видишь? Воду таскаю.

– Но зачем воду в колодец лить?

– Уходит из него зимой вода, вот я за день натаскаю, а девы вернутся, колодец полнехонький, прямо из него черпай.

– Что ж сами они? Зачем ты, старая, им таскаешь? Тебе бы в шубу кутаться, у огня сидя, сама уже, как мать Табити, древняя.

– А ты думаешь, я много девочек моих старше? – спросила она и остановилась. Я чуть на нее не наскочила. – Думаешь, они молодые все, как ты?

Я оторопела. На меня смотрела древняя старуха, древняя, как старые лиственницы, которые изнутри уже сгнили, одна кора и осталась. Она не в силах была разогнуть спину, глядела снизу вверх, глаз ее я не видела из-под мохнатой шапки, но лицо было бурым, как кора, и так же изъедено морщинами. Рот был, как пропасть, а ноздри расширились, как у лошади. Из-за тяжести своей и старости она давно не была в седле, ноги ее были кривы, а руки схватило болезнью, она держала их, подгибая, ладоней не было видно из-под длинных рукавов. И это старое, умирающее дерево говорило мне, что ненамного старше Луноликой матери дев, вечно юных дев-воинов! Я не могла ей поверить.

– Те, замерзла, что ли? – спросила она. – Ты кто такая?

– Ал-Аштара, дочь царя, Луноликой матери посвященная дева, – проговорила я, будто во сне.

– Те? – удивилась она. – А и не скажешь: ни чекана у тебя, ни лука, ни меча боевого. Слабоватый ты воин!

Я смутилась. Я и не думала, что старуха разглядит меня своими слепыми глазами. Хотела сказать ей, что еще не прошла посвящения, но она уже развернулась и пошла дальше, ворчливо приговаривая:

– Все вы думаете, что они тут вечные, ваши девы. И что они не стареют. Те! Все стареет и умирает, девочка, все.

– Но Камка говорила… – начала я и замолчала, услышав, какой жалкий у меня, растерянный голос.

– А, жива еще старая? – сказала бабка. Она, казалось, очень этому обрадовалась. – Те, она-то знает, что на посвящении говорить, чтобы девочкам легче обеты давались. Только жизнь-то все равно – жизнь, вот что, царевна.

Мы дошли до ворот, она стала подбирать второе ведро.

– А как мне их увидеть? – спросила я почти в отчаянии.

– Дев-то? Да придут к первым перьям, придут. Я только вот… – но она не успела сказать, вдруг застонала, бросила ведра и схватилась за поясницу. – А! Не разогнусь!

Она и правда не могла разогнуться, схватилась за напряженную спину, и вся эта огромная фигура казалась в тот миг слабой, как дитя. Мне стало страшно, вдруг умрет сейчас, я подскочила, и она вцепилась в меня намертво, чуть не опрокинула. Мне оставалось только довести ее до дому и усадить на лежащие у дверей поленья.

– Как же я так, как же так! Без воды остались мои девочки! – причитала она без умолку, слезливо и жалко. Я поняла, что другого пути у меня нет.

– Давай я натаскаю, старая.

– А сможешь ли? – с недоверием посмотрела она на меня. Я вспыхнула.

– Я крепкий воин! – сказала я гневно, хотела прибавить, что уж точно сильнее такого гнилого тюфяка, как она, но сдержалась.

– Хорошо. Показать тебе не смогу, сама найдешь: из ворот вдоль забора, а там тропа вниз, к реке, ее-то услышишь. Иди уже, а то до алых перьев не управишься.

Оставалось только послушаться и пойти. Вдоль забора шла тропа вниз с холма. Была она узкой, шла напрямик через лес, и летом, верно, не было тут тропы вовсе, только зимой протаптывали – прямо поверх поваленных деревьев. Дошла я до речки, очень бурной, лишь у берегов замерзшей, набрала два ведра и пошла назад.

И тут поняла, отчего так медленно шла старуха: сами обледенелые деревянные ведра были тяжелы, а с водой и подавно. Тонкие веревочные ручки резали ладони, пришлось натянуть рукава. Тащить в гору да через ухабы было трудно, но поставить, чтобы отдохнуть, некуда. Так и шла до самого верха, лишь на горке остановилась, отдышалась – и вошла на двор.

Коня моего уже не было на месте. Старуха хлопотала. Шкура с оленя была снята и растянута на заборе. Увидав меня, бабка кинула недовольно:

– Чего так долго? Поворачивайся, пока вода не простыла. – И ушла в большой дом. Это мне показалось странно, но я ничего не сказала, вылила оба ведра в колодец и снова пошла к реке.

Тут упало мне в голову: откуда взялась старуха? Не из нашего она была стана, там таких никогда не бывало. В чертоге только девы могли жить, но бабка не была воином. Подумать, что ходит она сюда из соседней долины, было сложно: сколько бы времени занял у нее такой путь? Уже у самой реки я вспомнила, что не видела следов, пока ехала в чертог. Может, конечно, иной какой путь был к чертогу, о котором я не знала? Набрала воды и пошла обратно, решив у старухи спросить. Но как дошла до ворот, только о том, чтобы отдышаться, думала. Старая же снова лишь поторапливаться велела и куда-то в глубь двора утопала. Я сжала зубы, доволокла до колодца ведра и пошла назад.

Не знаю, сколько раз ходила так вниз-вверх по горе. Пока налегке спускалась, новые вопросы возникали, как с водой поднималась, пропадали, как ни бывало. Несколько раз спотыкалась с полными ведрами, обливалась, шла назад к реке. К концу дня я замерзла и устала до отупения от этой тяжелой работы. Но ни с первым алым пером, ни со вторым, ни с сумерками не вернулись девы. Наконец в полной темноте поднималась я с реки, по памяти переставляя ноги. Когда подходила к чертогу, казалось мне, что сейчас упаду. Плечи и руки были как не мои, обувь обледенела, сосульки свисали с подола шубы. Но, войдя во двор, я застыла, обомлев, и даже об усталости позабыла.

Конями был полон двор: больше двух десятков похрапывали у кормушки вдоль забора, и пар валил с мохнатых спин. Светильники горели над коновязью. Дым стоял над всеми домами. Красный свет и теплый ароматный дух шел из приоткрытой двери большого дома. Оттуда слышались смех и разговоры, громкие слышались слова, и они меня ударили, как плетью.

– Я, говорит, царская дочка, подайте мне Луноликой матери дев! – кричал кто-то высоким голосом.

– А потом ведро взяла – и потащила! – Взрыв хохота заглушил остальное.

– А как она смотрела на старую! Как на тлен смотрела!

– Но ведь таскала, подумайте, девы! Весь день, как служанка, воду таскала!

– Не как служанка, а как дурочка. Не подумала, зачем заполнять колодец!

– Что ты хочешь – царская дочь!

И снова хохот.

Злоба колыхнула мое сердце, и слезы брызнули из глаз. Бросила я ведра, пнула их и, выхватив нож, кинулась в дом. Пока бежала, обругала себя, что впустую провела пол-луны, не достала хорошего оружия, и вот сейчас как девчонка буду, с маленьким ножичком. Но мне было все равно. Я готова была сразиться в тот миг со всеми.

Я ворвалась и без разбора бросилась на первого человека. Это была высокая женщина с длинными темными, вьющимися волосами. Ее лицо на миг стало удивленным, но тут же она отскочила, и я не смогла настичь ее. Я развернулась, передо мной были другие лица, другие девы. Весь дом был полон.

– Ать, ать! – закричал кто-то со смехом как собаке. Они прыгали передо мной и хлопали в ладоши. На ком-то были бубенцы, и их звон гремел у меня в ушах. Они смеялись надо мною и совсем не боялись моего ножа. От злых слез все поплыло у меня в глазах, я прыгнула вслепую, в надежде хоть как-то задеть. Но у меня тут же выбили нож из рук и повалили на пол.

Мне казалось, что умру от позора: я сидела на полу, меня никто не держал, но я не пыталась подняться, а лишь ревела, как дитя, как девчонка. Ревела, всхлипывая, и не могла остановиться. Вся слабость моя вернулась и навалилась. Я не могла бороться не только с девами, но и с собой. А они смеялись.

– Те, глупая, куда ты полезла! – кричали молодые, звонкие голоса.

– И ножичек вынула! Такой только на пиру держать.

– Э, воду как гонит, сейчас затопит нас всех. Держитесь, девы!

– Чего ты хочешь? Или тебя кто обидел?

– Вы… смеялись… надо мною, – выдавила я и пустилась реветь громче.

– А как над тобой не смеяться?

– Но я вам весь день воду носила!

– А кому это надо? Думать не учила тебя Камка? Хороший же ты воин!

– Но ведь я думала – правда! Я думала – вам так надо! – крикнула я в отчаянии и тут поняла, что скажи мне в стане, что кто-то наполнял зимой пустой колодец, я бы тоже смеялась до боли в животе. Поняла это – и еще горше мне стало, так заревела, что они даже прекратили потешаться, захлопали меня по плечам, шубу попытались расстегнуть, водой напоить. Но я не могла успокоиться.

Вдруг кто-то жестко растер мне лицо снегом – и я остановилась. Тут же дали мне чашу с молоком. Оно было горячее, и у меня началась икота, я пила медленно, стараясь ее подавить, и мельком бросала взгляды на дев – не смеются ли они надо мной снова.

Но они стояли молча и наблюдали за мной. Были они молодые и статные, были среди них и зрелые, но все сильные, никаких старух. Это успокоило меня. Одеты они были не как в стане – штаны кожаные, шубы мехом внутрь, как у Камки и Очи. Зато почти у всех под шубами были рубахи из тонких материй или даже из шелка, какие только с караванами приходят из далеких земель. Я решила, что это дорогие подарки от люда – не каждый в станах мог позволить себе носить рубаху.

– Успокоилась, – сказала потом одна из дев. – Те, и ты решила так просто нас всех убить? Слабовата ты для того, девочка.

Не по голосу, а по интонациям я узнала в ней старуху. И поняла, что они разыграли меня, так удивительно и жестоко. Во мне вновь всколыхнулась обида, но я ничего не сказала, уставилась в чашу. Икота не проходила, и я молчала, чтобы не опозориться снова.

Дева присела, чтоб заглянуть мне в глаза. Была она крепкой, широкой в кости, ее можно было бы назвать даже толстой, будь то женщина из стана. В этой же все дышало силой. Обнаженные руки были как у мужчины, под смуглой кожей проступали мышцы, и множество черных рисунков испещряли руки до самых плеч – жертвенные кони в масках оленей, барсы, грифоны… И даже пальцы были перехвачены изогнутыми рогами оленя, а на запястье – знак Солнцерога.

Я как завороженная уставилась на эти руки и не сразу подняла глаза к лицу женщины. Оно было смуглым, обветренным, а жесткие черные вьющиеся волосы были сбриты с висков и далеко со лба, так что лицо у нее казалось больше и выше. И от висков, по границе, где обычно растут волосы, бежал у нее ряд черных точек.

Я разглядывала ее с удивлением, но тут снова сжалась грудь, и я икнула. Женщины засмеялись, усмехнулась и она. Потом строго сказала:

– Духам виднее, кому какую долю давать, но я удивлена их выбору. Трижды подумай, девочка, прежде чем подтвердишь свой обет.

Я сжала зубы от бессильной злобы и произнесла, стараясь не икнуть:

– Тебе ли решать, подхожу ли я Луноликой?

– Не мне, – спокойно отвечала она. – Но как придешь сюда, я буду решать, какой работой тебя занять. А ты, Ал-Аштара, – не только по имени красный цветок. Ты нежна и красива, а в голове у тебя, как сладкая пыль, чаяния и мечты. Думаешь, здесь тоже, как у отца в доме, жизнь будет медом?

Я молчала, хотя икота уже отступила. Никогда не думала я о жизни в чертоге, не знала даже, зачем живут девы отдельно, чем занимаются и почему скрываются от людей.

– Ты думаешь, что уже посвятилась? – продолжала она. – Нет, ничего ты еще не прошла и не знаешь. Для того и отпустила вас Камка к родным очагам, чтобы поняли, что теряете. Ты поняла это уже, Ал-Аштара?

Я не отвечала. Я верила в свою долю, и не было в голове мыслей, чтобы ее поменять.

– Вижу, что поняла, – продолжала дева. – Иначе бы не проводила ночи на сборищах, среди парней и дев, мечтающих о браке.

– Откуда ты знаешь? – вырвалось у меня, но тут же спохватилась, что выдала себя. Все вокруг засмеялись снова. – Это неправда, тебе ничего не известно! Ты разве видела меня? Разве ты знаешь, о чем я думаю и к чему мое сердце стремится?

– Нет надобности следить за тобой, девочка, – сказала дева и отошла, села у очага и стала шевелить угли, как делает хозяйка в своем доме. – Достаточно посмотреть на то, как ты одета, на твое оружие и красные от бессонных ночей глаза. Мне этого достаточно. А о том, как слаба ты стала, словно никогда не бывала у Камки на круче, ты и сама знаешь. Все, что могла, ты уже рассказала нам о себе.

Опять между дев пробежал смешок, но стих. Они довольно натешились надо мной и теперь ждали ответа, но я молчала. Все это я знала, но не было в мыслях менять долю. Потому я поднялась, подошла к очагу, коснулась пепла и сказала:

– Благодарю вас, девы, за ученье и за то, что приняли дар от отца. Но я верю в свою долю. Я вернусь к вам после посвящения, чтоб стать достойной сестрой.

Никто не проронил ни слова. Только когда я натянула на плечи шубу, чтобы уйти, хозяйка сказала:

– Дело твое и твоих духов. Благодари отца, скажи, что Луноликая приняла дар. А о своей доле еще раз подумай.

– Мне не о чем думать, сестра, то Бело-Синего выбор. Доброго ветра.

Глава 11

Снова учение

Ее звали Таргатай, она была старшей девой в чертоге, хозяйка большого дома. Хороший урок преподала она мне, и, конечно, окажись я сама на ее месте, такую же проверку устраивала бы приходящим девам. Я не могла на нее злиться, то было бы несправедливо, однако все равно, возвращаясь из чертога, чуяла злость и обиду – на саму себя. Не понимала, как жила в стане все эти дни – будто под лед попала и выбраться не могла. Твердо решила изменить жизнь тут же, вновь вернуться к воинским занятиям, и дев своих тоже вернуть, иначе какой я им вождь, если в узде держать не умею. Вспомнилось, как подобно зверям жили мы у Камки на круче, как мало нам было надо и какими сильными себя ощущали, и противным, хоть плюнь, показалось тепло домов. Правду говорят люди: на вольном ветру человек камнем становится, а в тепле – сырым тестом становится.

Нещадно стала я погонять конька к дому. Собаки подняли лай, как влетела я меж домов стана, за мной стали бросаться, но охватила одну плеткой – вмиг отстали. На шум выскакивали из домов люди – черные их силуэты возникали в красных проемах открывшихся дверей, – испуганно окликали меня, но я не отзывалась. Как дух, яростно летела я через стойбище, пока не услышала крик: «Йерра! Йерра!» – наперерез мне с холма катился всадник, охаживая коня плеткой. По щегольскому красному вороту и низу шубы узнала я брата Санталая. Но не стала останавливаться, лишь придержала коня.

– Горящая стрела в тебя попала, сестра? – спросил он, поравнявшись со мною. – Зачем всполошила стан?

– Очень спешу, брат. Дело у меня в нижнем стойбище.

– В нижнем? И не боишься ночи?

– Не боюсь сейчас ничего, кроме собственной лени. Потому и спешу: как бы не схватила меня за полу да не загнала в дом к Антуле, как все эти дни.

– Те, сестра! Уж не Санталай ли имя лени твоей? – засмеялся брат.

– Что ты! Моя лень без имени и тем для меня страшнее. Знала бы имя, так прогнала бы прочь.

– Точно укусил тебя в лесу пегий дух, – сказал он. – Так что, не ждать тебя сегодня?

– Не жди. Приду только увидеть Очи и сказать ей что-то.

– Так, может, я передам?

– Нет. Хотя, передай: скажи, Камкину шубу, с прошлой луны забытую, нашла Ал-Аштара, пусть завтра девы мои мерить ее до света приходят на опушку за станом.

Санталай рассмеялся и остановил коня.

– Приезжай сама, сестра! – крикнул мне, а потом добавил: – Да: Антулу духи жгут, сегодня все в доме братьев Ату собираются!

Я подняла руку в знак, что слышала его, и поехала дальше. Антула уже накануне казалась нездоровой, но я не видела вокруг нее духов болезни и думала, Зонар был причиной того: рядом с Очи он сел вчера и чашу с настоями ей подавал. Хоть ни словом, ни взглядом не обменялись они, Антула была горячечной и злобной, красные пятна ходили по ее мягкой, не покрытой глиной шее.

В нижнем стане жила Ильдаза, и к ней первой направилась я, решив собрать дев. Только у родного очага не оказалось ее. В том стане тоже был дом, где вечерами собирались бессемейные воины, и Ильдаза моя была там и смеялась звонко, блистая белыми зубами. На лице ее была краска, и запах ощутила я от ее тела сладкий, когда, удивленная и испуганная, вышла она ко мне. Но я лишь велела ей прибыть наутро и тут же уехала.

После направилась я в дом к Ак-Дирьи. Она жила на окраине стана, но и ее не было у родного очага. Все уже спали, одна лишь старуха, давно снявшая пояс хранительницы огня, как бы живая мать Табити, чаша с углями, сидела в полутьме. Ее и спрашивать я не стала, где Ак-Дирьи, у таких ум давно ссохся.

Отправилась к Согдай. Дом у нее оказался новым, опрятным. Она рассказывала мне, что этот дом ее отец для ее матери поставил. Отец у нее был богатый, многоконный человек, мать Согдай была его первой женой, но рожала ему только девочек, поэтому он взял другую жену, а первую отселил, чтобы ее духи не мешали новой детей к очагу звать.

Отчего-то я думала, что Согдай не ходит на посиделки. К Антуле ни разу не приходила она, а пойти к старшим скромность бы ей не позволила. Но и ее не оказалось у очага. Мать ее ко мне вышла. Была она небольшой женщиной, с узкими глазами, запуганной и слабой. С трепетом смотрела она на меня, как если бы я была большущим мужчиной, ворвавшимся ночью в дом. В люльке заплакал ребенок, и другая девочка, до посвящения, пошла успокоить его.

Делать нечего, пришлось и мне отправиться в дом братьев Ату. Со смутным чувством поехала я туда. Оказалось, что все девы проводили вечера на посиделках, и от этого было мне противно, будто подвела я Камку. Ехала, не разбирая дороги, и сама себе вслух пеняла:

– Вождь примером для всех становится. Что он возьмет себе в голову, то его люди будут думать. Сам перед собой и перед людом чист и прозрачен он должен быть, как ручей. А я? Что я за вождь? Чему я дев за эти дни обучила?

Но тут услышала сзади хруст снега. Кто-то ехал за мной, а я не слыхала, погрузившись в мысли. Обернулась – и вздрогнула: меня нагонял конник Талай. Медленно вел он своего прекрасного долгоногого коня, верно, давно в мой след ступая. А как обернулась я, сжал коню бока и вмиг поравнялся со мной.

– Легок ли ветер? – спросил он с улыбкой. Я кивнула в ответ и сама себе подивилась: кровь бросилась в лицо, как заговорил он, и сердце сильнее забилось. В первый раз видела я его с того вечера, как пришел он в дом Антулы, а оказалось – только его и ждала. – Помешал тебе, дева? С духами разговаривала? Куда ты едешь?

– К братьям Ату.

– Хе, будет там жарко сегодня, столько людей соберется под одной крышей! – усмехнулся он. – Вместе поедем, или ты другую знаешь дорогу?

– Нет, поеду с тобой.

Шагом тронулись. Меня одолела робость, хотелось заговорить, но не знала о чем. Даже глаз не поднимала, все на гриву конька смотрела.

– Я помню свое обещание, царевна, а вот ты, верно, забыла, – сказал Талай, и я с удивлением глянула на него – не смеется ли? – Так и будешь на горном коньке ездить? К лицу ли то воину?

Я вспыхнула и отвела глаза.

– Ты, я вижу, не в духе сегодня, Ал-Аштара. Или не рада проводнику?

– Нет, Талай. Я рада тебе. Но я думала, ты пошутил о скачках.

– По рукам били – разве шутка? До праздника весны немного осталось. Найдем тебе хорошего коня и будем учить дороги стелить.

– Меня с детства не учили коней объезжать. Боюсь, не подойду я для скачек.

– Те! Ты царская дочь, в тебе белой кобылицы с Золотой реки кровь. Эта кровь сама тебя всему научит.

Тут подъехали мы к дому, у которого уже много было лошадей.

– Смотри, – засмеялся Талай, – братья твоего горняшки. Не их ли ты ищешь?

И, спешившись, пошел в дом.

Я вошла вслед за ним. Людей здесь было гораздо больше, чем у Антулы. Талая знали, его приветствовали, окликали, и он стал пробираться к месту, перешагивая через ноги и расставленные блюда. Я жалась к дверям, пока меня не позвал Санталай. Тогда пробралась к нему, сняла шубу с плеча и села на рукав.

– Пришла, сестра! – обнял меня брат сильной рукой. Он уже пах хмельным молоком и был особенно нежен. – Я передал все Очи, но она не поняла ни слова! – сказал он с пьяным восторгом.

Очи сидела недалеко. Рядом с ней был Зонар. Я этого ожидала. Увидела я и Ак-Дирьи – за это время она располнела, щеки ее горели, губы алели, сидела она у огня и хохотала с незнакомыми мне девами. Только Согдай не заметила я.

С мороза в тепле меня разморило. Хоть и думала сперва, что уйду сразу, лишь передам все девам, но не уходила, сидела. Вокруг говорили, шутили, смеялись, и я тоже уже смеялась, принимала у кого-то из рук чашу, наливала настойку. В этом доме мне было легче, быть может, потому что не было здесь мрачной Антулы. Близнецов-хозяев Ату я не сразу признала среди гостей, они не сидели у очага, да и вообще здесь мест не соблюдали.

Тут пошел разговор: «А кто из вас, девы, петь умеет?» Но все отнекивались и смеялись, прикрывая рты рукавами, как вдруг одна из тех, кто в этом году проходила посвящение, крикнула:

– Ал-Аштара вон, она умеет. Она у Камки хорошо пела.

– Да, да, Ал-Аштара может, – тут же поддержали другие. – Она про Золотую реку на посвящении сказывала.

– Ал-Аштара? Кто это? Ал-Аштара? И правда умеет? – зашумели вокруг, и я не знала, куда деваться.

– Спой, Ал-Аштара, – просили уже меня, а по рукам передавали трехструнную арфу-нун. Я думала отпираться, но увидела, как Талай показывает на меня одному из братьев Ату.

– Так ты – царская дочь? – сказал тот. – Большая честь для нашего дома. Неужто же не споешь, когда хозяева просят?

Он смотрел на меня, но я в тот момент видела только улыбку и глаза Талая, и он, как показалось мне, еле заметно кивнул.

– Хорошо, – согласилась я тут же и сама себе подивилась. – Я спою. Только Камка запретила мне просто так петь. Буду я духов звать и о прошлом сказывать. Станете слушать?

Но все уже оборачивались ко мне, снимали с огня котел. Я настроила арфу, позвала ээ-тай и своего барса и начала петь.

На великой земле, Золотой реке,

Седовласый жил царь, правил много лет.

Был он мудр, как сова, голова бела,

Словно мед, сладки все его слова.

Та земля жирна, круглый год цвела,

Много дичи лесной и скота дала.

Золотая река, золотые ее берега.

Хоть руками бери – не оскудеет она.

Чистое золото в посуду плавили,

Чистым золотом убирали коней,

Чистого золота пряжки ставили,

Чистого золота – петли дверей.

Так и жил народ, но пришла беда.

И прозрел старый царь, что не справится,

Ни с войной, ни с бедой не совладает люд,

Весь исчезнет, следа не останется.

А сынов-то было у царя две дюжины,

А последние сыны – дети малые.

Вот он взял их двоих, положил в суму,

Да на спину кобыле навьючил.

Приторочил еды, хлеба он и питья

И сказал, кобылице в глаза глядя:

С этим даром теперь отпускаю тебя.

Ты несись во всю прыть, словно ветер в степи,

Тебе самое ценное я поручил.

Много злата есть на этой реке,

Но не стоит оно и слезинки детей.

Золотая река, золотые ее берега.

Хоть руками бери – не оскудеет она.

Ты несись как от смерти и там лишь встань,

Где не будет войны, – говорил ей царь.

Если выживут – в земли эти вернутся,

Если нет – по ним некому будет тужить.

Так сказал он, присвистнул, и стрелой сорвалась,

Кобылица без отдыха годы неслась.

Оставляя и реки, и горы крутые,

И моря голубые, и земли пустые.

Сыновья же росли, остановок не зная.

И один мудрым стал, зверей понимая,

А другой стал царем, духами управляя.

Только там свой бег уняла зверица,

Где и ветер не знал Золотой реки.

Там спустились братья, дома сложили,

И большой народ потом там взрастили.

Только помнили твердо слова отца:

Если выживут – вспомнят дорогу назад.

Потому, как окреп их народ, они снялись,

К Золотой реке опять потянулись.

Золотая река, золотые ее берега.

Хоть руками бери – не оскудеет она.

И пока у нас сердце стучится,

Будем слышать копыта мы той кобылицы

И искать дорогу назад.

Закончив, я открыла глаза и осмотрелась. Словно из глубокого сна, из темной воды поднимались люди. Лица стали строгими, совсем другими. Несколько дев, склонившись друг к другу, дремали у стены, а чуть дальше одна спала на груди воина. Видела я, еще не полностью сама в себя вернувшись, как он бережно обнимал ее за плечи и что-то, склонившись, шептал на ухо, верно, будил. Люди оживали, и видела я, как открывает дева глаза, как смотрит на воина, как улыбка зажигается на ее губах… И тут узнала и ее, и воина, глаз с нее не сводившего. Узнала – и как холодной водой обдало меня в тот миг. Потому что дева та была – моя Согдай, а воин – конник Талай.

– Вот о чем зимой надо вспоминать! Так всего и согрело, – говорили вокруг люди.

– Да, о былом хорошо вспоминать, о том, откуда мы родом…

И тут громче всех поднялся пьяный голос Санталая:

– Вот так сестра у меня! А я и не знал, что духи такой дар ей открыли! А она ведь еще Луноликой матери посвящена. Вот так сестра…

Но я не дала ему закончить. Вмиг проснувшись, я закричала:

– Как хорошим конем, ты мною хвастаешь, брат! Не смей больше говорить так про меня! Пока не дали мы обета, не ждут нас в чертоге! Пока здесь, с вами сидим, не бывать нам Луноликой матери девами!

Добрый мой Санталай смотрел на меня большими испуганными глазами. Что зажгло меня, я и сама не понимала, только вдруг больно и горько стало, словно бы дымом заволокло дом, и дым этот душил меня. Я видела, с каким недоумением глядят на меня люди, как Согдай и Талай во все глаза на меня смотрят. Рука Талая все еще лежала у Согдай на плече, и меня как огнем обожгло, стоило лишь мельком взгляд на них кинуть. Тут же выбежала я из дому, так и не сказав своим девам того, ради чего приехала, и слезы закипали на глазах.

Думала я тогда, что все теперь потеряла. Думала, отвернутся от меня и брат, и девы, и Талай. И совестно было, но как исправить, не знала. И от этой досады, от боли только тверже положила себе вернуться к жизни, какой учила нас Камка.

Придя домой, первым делом убрала занавесь от постели. Легла, но сон не шел: все стояли перед глазами Талай и Согдайка, взгляд их, друг к другу прикованный, объятие. Я вздрагивала, будто падала в пропасть, открывала глаза, вскакивала и глядела на ложе отца: вдруг он уже поднялся, и я опоздала выйти до света. Но он спал сном ровным и честным, и я снова ложилась, и опять начинала мучиться, и злилась, и не понимала, как только решилась на такое скромница Согдай. Недаром говорят, думала я со злостью, что чужачки гулящие. А Талай-то, Талай? Зачем тогда предлагает помочь мне выбрать коня, зачем вслед за мною ехал? И снова я вспоминала его, а потом Согдай – и вскакивала.

Так проходила ночь. Слышала я, как мамушка бродит по дому, словно дух, поправляет угли в очаге, как Очи пришла и легла подле меня. После и Санталай пришел, упал на постель. И дальше тянулась ночь в моем бдении, в ожидании утра, в мучении и ненасытных мыслях. Пыталась я себя успокаивать, что нет мне дела до них, что своя доля у каждого, и Талай мне не друг, и Согдай свой выбор еще не сделала. Но опять и опять видела его глаза, ее улыбку – и металась, как в горячке.

Лишь ненадолго погрузилась в сон, и привиделся мне царь, он сидел в засаде в каменистом распадке, и не могла я понять, живой это барс или мой ээ. Вздрогнула, открыла глаза, приподнялась – нет отца. Проспала! – подумала я в ужасе, вскочила, натянула шубу, нож повесила к бедру, кое-как сапоги подвязала – и вон из дома.

Холод и мрак стояли над нашей горой. Черная еще была высь, и даже снег не светился. И холод жестче, как всегда бывает в преддверии света, обнял меня, залез под шубу, схватил за голову. Я надела шапку, затянула потуже рукава и пояс и бегом побежала к опушке.

Занималась я с радостью, хоть тяжело было отвыкшему телу. Но это лишь сильнее меня распаляло. И приседала, и бегала, а потом стала вокруг дерева с ножом прыгать, то нападая на него, то отскакивая, как от врага. Уже посветлело небо, лениво стал восходить золотой Солнцерог. Я запыхалась, остановилась, засунула шапку за пояс и только собиралась снова продолжить борьбу, как сзади меня окликнули:

– Что ты, сестра, с лесом воюешь? Или противников не хватает тебе?

Я обернулась: подъезжали Очи и Ильдаза, сзади них на конях сидели Согдай и Ак-Дирьи.

– Те, не разбудила меня, гордая! – продолжала Очи. – А я вчера понять не могла, о какой шубе толкует Санталай. Хорошо Ильдазка приехала. Будем вместе воевать или прогонишь? – спросила Очи, но я уже вприпрыжку бежала к ним: догадалась, что это она собрала дев, и такая благодарность, такая радость заиграла во мне, так в тот момент я их всех любила!

Стали мы бороться, и наша старая привычка – понимать каждое движение друг друга – проснулась в нас. Без слов чуяли мы, что соскучились по этой жизни и друг по дружке. И я так была счастлива, что не понимала, отчего злилась вчера. «Верно, правда дымом заполнило», – думала, и даже на Согдай могла смотреть без боли.

Утомившись, упали мы на снег передохнуть. Высь стала совсем светлая, голубая и ясная. День выдался теплый. Деревья тянулись к солнцу. Птицы прыгали в ветвях, их гомон звучал не по-зимнему.

– Пахнет весной, – сказала я, вглядываясь в лес.

– И снег мягкий, – кивнула Очи, сжала в кулаке снег. Легко, как мокрая шерсть, смялся он, и вода проступила меж пальцев.

– До весны еще далеко, – проворчала Ак-Дирьи. – Это теплые ветры с южных морей из-за гор вышли.

– Те! Что ты знаешь о море! – засмеялась я. – Говоришь как старая бабка.

– Все равно нет еще вашей весны, – надулась Ак-Дирьи.

– Ты хочешь, чтобы каждое утро мы здесь встречались? – спросила тут у меня Ильдаза.

– Да, как у Камки.

– Я сегодня совсем не ложилась, мне коня еще покормить да до стойбища вашего ехать, – сказала она. – И мать станет ругать, если полдня проводить здесь буду: работу в доме никто не сделает за меня.

– Приезжай и живи у нас, – пожала я плечом. – Дом у отца в одиннадцать углов, а живем сейчас вчетвером, кроме старой мамушки. Приходи, он разрешит, я знаю.

– Жить у царя! – поразилась Ильдаза. – Как это можно?

– Разве ж мы не люди?

– У тебя младший брат неженатый, мать не пустит, – заупрямилась она.

– А женатый был бы, пустила? – усмехнулась Очи. Девы рассмеялись.

– Пф, твои шутки лесные, – фыркнула Ильдаза.

Тут в разговор вступила Согдай:

– Ты можешь жить в моем доме. Нас три сестры да мать. В женский дом тебя пустят?

– У тебя мать – дикарка. Не пустят меня к тебе.

– Кто не хочет скакать, говорит: конь захромал! – воскликнула я, раздражаясь. – Не хочешь так – приезжай каждый день, вот и весь разговор.

– Хорошо, я спрошусь у матери, – сказала Ильдаза и отвернулась. Я поняла, что она не спросится.

Девы замолчали. Холодным ветром подуло меж нами, но мне не хотелось того.

– Я вчера к Луноликой матери девам ездила, – сказала я.

Они оживились.

– Правда, что у них за забором стоят колья с головами убитых врагов? – спросила Ак-Дирьи. – И что они отрезают себе левую грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука?

– И тела не моют, а мажутся с ног до головы глиной, чтоб казаться страшней? – спросила Ильдаза.

– Откуда вы это взяли? – удивилась я.

– Меня девы в стане засмеяли, как узнали, кем сделали меня духи, – ответила она. – Говорили, буду теперь как поганка ходить, вонючая.

– Глупости! Нет там голов, и груди у дев обе на месте. Все они такие же, как и мы.

– Молодые? – спросила Ак-Дирьи. – Мне говорили, там одни старухи.

– Кто говорил?

– Отец. Он как-то ездил к ним, когда у овец недород был. Рассказывал, все они там старые как гнилушки, а у некоторых даже растут усы, как у мужчин.

– Глупости! Я видела молодых дев. – Я решила не рассказывать, как пошутили надо мной в чертоге. Да и не знала, как удалось Таргатай превратиться в старуху.

– Я помню, две или три зимы назад старшую дочь у наших соседей духи забрали на служение Матери, – сказала Согдай. – Не могут так быстро стариться девы.

– Конечно, не могут! – обрадовалась я, потому что видела: не верит мне Ак-Дирьи.

– Ждут нас в чертоге? – спросила Очи.

– Ждут, – ответила я. – Если будем достойны. Сказали мне девы, что не окончено еще наше посвящение и не смеем мы пока себя их именем называть.

– Так вот чего ты вчера встрепенулась! – засмеялась Очи. – А мы понять не могли. Санталай потом даже место, где ты сидела, обыскал: вдруг, говорит, тут змея была и тебя ужалила.

Девы рассмеялись, а я ощутила, что краснею. Вспоминать о вчерашнем не хотелось.

– Да, потому, – сказала я. – И правы они, не можем мы зваться…

– Те, Ал-Аштара, какая ты все же, – поморщилась Ильдаза. – Все-то у тебя должно быть правильно, даже тошно.

– Потому ее духи вождем и выбрали, – сказала Очи. – Должен же кто-то знать, что и как делать. Иначе с пути собьемся!

Хоть в ее словах обидного ничего не было, говорила она насмешливо, и девы заулыбались. Я растерялась: поняла, что сказала Очи что-то нелестное, что все они про меня давно между собой решили. Но не думала я, что подобное может быть дурно. И, не зная, что ответить, нахмурилась, поднялась и велела:

– Давайте продолжим, отдохнули уже.

– Те, разве не достаточно на сегодня? – протянула Ак-Дирьи. – Не показалось мне мало.

– Вставайте! У Камки полдня занимались.

– У Камки не было других дел, – сказала Ильдаза. – А меня дома мать ждет, чтобы на три дня вперед работы дать.

– Тебя отпрошу я у матери, – сказала я. – Сегодня сама к ней поеду.

– Представляю, как обрадуется она такой чести, – продолжала ворчать Ильдаза. – Сроду никто из вашего стана к нам не ездил, кроме как за сыром.

Но мне надоело это брюзжание, и я запустила в Ильдазку снегом. Она ахнула, а я наскочила на нее, и мы покатились, купая друг друга в снегу, а другие девы прыгали вокруг и подбадривали нас, как во время борьбы. Скоро мы все вместе смеялись и кидали снежки.

– Хороши же ваши занятия! – долетел тут голос Санталая, и я вынырнула из сугроба. Он сидел на коне под холмом, и яркое солнце мешало видеть его.

– Может, меня к вам возьмешь, сестра? – смеялся он.

– Один ты нам не нужен! – крикнула Очи. – Одного мы за ногу раскрутим да за гору забросим. Приходи с друзьями!

– Те, какие девы у нас в стане, и не подъедешь! – рассмеялся брат. – Так подожди же, приеду с друзьями!

Каждый день стали мы собираться на опушке, а Санталай с парнями приезжал смотреть. Они кричали нам, смеялись, затевали тоже бороться, грозились подняться к нам. Натешившись, уезжали.

А после приезжал Зонар. Он не боролся с другими парнями, не кричал и не звал нас. Молча стоял под горой в стороне от всех, даже его конь, приученный на охоте к долгому бездвижью, не шевелился. Как из камня выбитый, темнел его силуэт под горой. И, не глядя вниз, я ощущала, когда он приезжал. Он долго стоял там, обычно другие парни уже уезжали, а он все смотрел. Неуютно мне было под этим взглядом.

В тот же день Ильдаза переехала жить к Ак-Дирьи в дом. Я сдержала слово и поехала к ее очагу, просила мать отпустить ее. Мать Ильдазы оказалась огромной женщиной, властной и раздражительной. Сначала она говорила, что Ильдаза старшая, вся помощь в доме от нее. Но я сказала, что духи уже забрали Ильдазу, что противиться смысла нет, чуть позже, чуть раньше – уйдет она к девам в чертог. И тогда вдруг разрыдалась могучая эта женщина, стала ругать Камку, что отняла у нее дочь, и меня о чем-то упрашивать. Разревелся ребенок, испуганный, средняя девочка схватила его на руки, стала успокаивать и пытаться утешить мать. Она же ее обняла, чуть не задушила, и кричала, что старая злая Камка сделала их всех сиротами. Ильдаза все это время испуганно стояла в стороне и не смотрела на мать.

От этого крика я растерялась, но, на мое счастье, вернулся Ильдазкин отец. Он был молчаливым и мрачным, и с женой явно старался не иметь дела. Но, как вошел и понял, что творится в доме, велел Ильдазе собирать, что ей надо, и, не обращая внимания на крики жены, вышел из дома. Потом подвел Ильдазе высокого коня – верно, единственного, своего. «А того мы сами съедим, тебя проводим», – усмехнулся и не прощался более, только свистнул вслед, чтобы конь резвее летел.

Как отъехали мы подальше, Ильдаза вдруг сказала мне: «Спасибо». Я растерялась:

– За что?

– Дышать я теперь начну, а то мать не давала.

Скоро все девы раздобыли себе хороших боевых коней, а потом и оружие. Очи на несколько дней уходила в тайгу, била зверя и на мех выменяла мерина-полукровку, широкого, рослого, светло-каурой масти, и все оружие. На охоту она лук одолжила у меня, а стрел ей Зонар дал.

Я удивилась, когда узнала об этом.

– Чем отдавать будешь? Или так вы дружны, что без возврата дал он тебе стрел?

– Охотник охотника всегда поймет, – усмехнулась она. – Я б не просила, если бы Камка мой горит не спалила.

– Да, но чтобы просто так дал стрелы такой охотник, как Зонар?

– А чем он хорош? – вспыхнула Очи. – Эту зиму в стане сидит, летом траву жевать будет, – рассмеялась недобро. – Я еще с ним поспорю, что за день больше белок набью.

– Те, Очи! Он добр к тебе, а ты задаешься.

– Я в лесу росла, ваших законов не знаю, – фыркнула она.

Только у меня по-прежнему не было боевого коня. И хотя я помнила обещание Талая, просить помочь мне с конем не решалась: я и думать не позволяла себе о нем с того дня, как увидела их вместе с Согдай.

На сбор молодежи я ездить перестала. Вечера мои стали свободны, и, оставаясь дома, любила я слушать советы глав родов, суды и разборы споров, которые вел отец. Еще в детстве всегда пыталась я остаться в доме, когда приходили просители, но отец не позволял слугам и детям слушать суды и отправлял нас с мамушкой из дому. А теперь она уходила, а я оставалась. Тихо, как ээ, сидела в углу и все вбирала в себя.

Шли охотники и рудокопы, отдавали отцу меха и золото, чтобы участвовать в ярмарке будущей осенью. Отец все учитывал и отмеривал, какая доля в торгах будет у человека. Или вот два охотника: один одолжил другому стрел с железными зубьями, а тот хочет отдавать беличьими шкурками, и судят они, сколько шкурок надо за зуб. Отец считает. Вот два молодых охотника приехали делить угодья – только недавно стали дичь стрелять, еще своих границ не знают. Отец судит. А после придут из дальних станов главы родов с младшими сыновьями. Те станы теплые, там горы ниже, там хлеб растят и нам возят. С хлебом приехали они, а еще с вестями – слушает отец, слушаю и я, и все мне замечательным кажется, все интересно.

В один такой вечер, когда были у отца гости, в дверь постучали. Служанка открыла и сказала мне, что пришла Согдай. Я с удивлением вышла ей навстречу.

– Что ты? – спросила, вглядываясь в ее лицо. Но по глазам поняла, что ничего не случилось, и впустила: – Войди.

Мы сели недалеко от двери, чтоб не мешать гостям. Согдай с любопытством оглядывала дом.

– Я хочу, чтобы ты меня научила его точить, – сказала она наконец, протягивая мне меч. – Мать, как ты знаешь, не воин, а у отцовой жены просить не хочу.

Это был хороший боевой клинок, короткий и в меру тяжелый, лучший для конника, но уже не новый, местами ржавый, видно, давно им не пользовались.

– Разве ты не умеешь?

– Обычные ножи умею точить, оружие – нет.

– Сейчас гости у отца. Пришла бы днем, я б показала.

– Я завтра приду.

– Хорошо, – я кивнула, но не выпускала меча из рук. У основания клинка были округлые морды рыси, а рукоятка в виде сплетенного в косу конского хвоста, как заплетают боевым коням. – Откуда он у тебя? Какого он рода?

– Нашего. Мне брат подарил.

– Ты говорила, у матери твоей только дочери.

– Да. Это сын родного брата отца. Он еще просил меня тебе передать, – сказала вдруг Согдай, хитро сощурившись, – что зря от него прячешься. Он свое обещание помнит, а знакомство с ним тебя сил не лишит. Так, кажется, сказал.

Я вспыхнула. Сначала совсем не поняла ее слов, но негодование родилось прежде, чем попыталась понять.

– Что ты говоришь, Согдай? Или о свидании передаешь мне?! Да как ты решилась на такое? Какой еще брат, нет у тебя братьев! Такие слова оскорбляют воина Луноликой!

Хотела я еще что-то сказать, но осеклась, увидев, как она испугалась: глаза расширились, а лицо стало плоским.

– Что ты, Ал-Аштара, – заговорила она шепотом и попыталась схватить мою руку, но я отдернула ее. – О чем ты, царевна? Я и не думала… нет, нет…

Гости стали на нас оборачиваться, продолжать разговор мне не хотелось, и я сказала жестко:

– Возьми свой нож и уходи. Я не хочу видеть тебя в этом доме.

Но она не двинулась, глаза ее блестели, и все старалась она мою руку схватить.

– Царевна, Ал-Аштара… Да разве я думала, что эти слова… что ты так… Нет! Ничего этого в мыслях… ни у меня, ни у него… Это Талай, Ал-Аштара! Ведь я Талаю сестра, он передать о конях мне велел… что ваш уговор помнит… что с конем тебе поможет…

Она продолжала еще бормотать, но теперь я глядела на нее и не знала, как справиться с тем, что творилось во мне. Вмиг снова предстало, как спала Согдай на груди у Талая в доме братьев Ату. За все эти дни столько раз и с такой болью, самой мне неясной, образ этот являлся, но теперь будто новым светом все озарилось. Не любовными были те объятия – это сестра на плече старшего брата спала…

Я не знала, как не закричать, не заплакать, такая радость вдруг всколыхнулась в сердце. Как девы на праздник весны кричат, новый год начиная, – громко, сильно, и столько в том боли, и радости, и зова, и необъяснимого желания, – так и во мне сейчас все кричало, и я об одном только думала, чтоб не заметила этого Согдай у меня по лицу.

Потому стала провожать ее, уверяя, что больше не гневаюсь, а Талаю чтоб передала, что встречусь с ним, как только отец разрешит взять коня из табуна. Согдай все норовила мою руку прижать к своему лбу в знак благодарности, но я отдергивала, говоря, что не к лицу ей, воину, этот жест служанки и, наконец, выпроводила.

А как она ушла, я подождала немного – и выскочила за дверь, упала лицом в снег. Казалось, что все лицо горит, словно я надышалась дыма. Полежав, перевернулась на спину и долго смотрела на небо, затянутое тучами, без звезд. Снег таял на лице, стекал водой. Я слизывала его с губ и улыбалась. Мне казалось, что уже нестерпимо ясно пахнет весной.

Глава 12

Барс-конь

Через день Талай и Согдай подъехали к нашему дому на одном коне.

– Рано приехал, Талай! – крикнула я с порога. – Не спросила еще отца о коне.

– Я уж сам спросил, – ответил он, подъезжая к коновязи. – Вчера ездили с ним табун смотреть. Он разрешил выбрать любого.

Мое лицо загорелось, будто я к огню наклонилась.

– Что за забота? – сказала, как могла, строже. – Сама бы спросила отца.

– Не сердись, царевна, – улыбнулся Талай, спешившись. – Научи вот сестру клинок точить, и поедем к табуну. Не близко он, к вечеру бы успеть.

Мы пошли с Согдай за дом, где лежали в ларях точильные камни. Талай тоже с нами. Пока я учила ее, все чуяла его взгляд, но обернусь – он другим занят: то осматривает узду на стене, то перешучивается со служанками. Как мы закончили, я сходила за коньком в клеть и была готова. Но Талай спросил с усмешкой:

– А аркан не берешь, царевна?

– Разве у тебя нет? – растерялась я.

– Коня ловить не ты ли будешь?

– Талай, я говорила, что не умею, – смутилась я.

– Не говори, что не умеешь чего-то. Вот сестра мечи точить не умела, а ее научили. Бери аркан, Ал-Аштара, теперь сестра будет тебя учить коньков ловить.

– Ты умеешь? – с удивлением посмотрела я на Согдай.

– Я из рода конников, – кивнула она. – Мне духи аркан на посвящение достали. Если б ты не сделала меня воином, была бы я табунщицей.

Я не ожидала такого от тихой Согдай. Оставалось только накрутить аркан на локоть и двинуться за ними следом.

Царский табун ходил в урочище, где пенная река встречалась со своей сестрою. Хорошее было там место, трава сочная, по холмам тайга, так что кони не уходили. Зимой же их кормили особо, и сеном, и зерном, так что отличные высокие сильные кони были у отца, все золотых мастей, от темных до самых светлых. Страха не ведали те кони, и для охоты, и для битвы хороши были. Несколько пастухов и конников жили в урочище, следили за ними, отгоняли волков и людей, которые своих кобыл пытались подвести жеребцу, ведь иметь царских кровей лошадь хотел всякий. Но был в табуне вожак, который лучше любого пастуха за ними смотрел. Об этом жеребце мне отец рассказывал: какой он злой и дикий, с каждым годом все сложнее подпускает людей. Уже несколько раз пытался он увести табун из урочища, перевалив за гору. Один раз пастухи остановили, а другой неожиданно волки помогли. Отец рассказывал, что волков потом собирали и резали недобитых, а кони все живые ушли.

Все это я вспоминала по дороге. Представить себе, как выберу сейчас коня, как сама его поймаю, я не могла. Арканить, конечно, умела, но одно дело поймать овцу, а другое – дикого, под седлом не бывавшего коня.

– Приуныла царевна, – подшучивал надо мною Талай. – Или о барс-коне вспомнила? Хороший конь. Уже не одного человека покалечил. Пастухи говорят, твой отец жеребенка парным мясом выкармливал, чтобы злой стал. Но ты не бойся, воин, найдем на него управу.

Я смутилась и не отвечала.

Чтобы попасть в долину, мы перешли по льду большую реку и поднялись на гору. Сверху урочище напоминало лодку. Прямо под склоном стояли два легких пастушьих домика, а на дальнем краю, где виднелись загоны и было открытое место, еще три.

– Вон там сейчас барс-конь табун водит, – махнул Талай рукой на дальние лысые холмы. – А ниже их кормят, но туда они придут только к сумеркам. Мы с тобой, Ал-Аштара, поедем лесом, не хочу их пугать, не хочу у кормовых мест брать. Согдай, беги к людям, собирай всех.

Она отвязала от седла снегоступы, спрыгнула и легко, где бегом, где скользя, пустилась вниз с холма. Мы двинулись лесом, обходя урочище.

– Скажи, царевна, откуда дует ветер?

– Сзади, коню в левую ногу.

– Не годится. Барс-конь близко не подпустит. Будем обходить стороной. Время потеряем, зато не спугнем. Он вчера сразу понял, что не просто так я лошадей смотрю, – усмехнулся Талай, вспоминая встречу с конем, как с человеком.

– Ты хорошо его знаешь?

– Я-то хорошо, но и он неплохо меня изучил. Всегда догадывается, чего я хочу. Бывает, сам приводит ко мне больного. А если видит, что забирать иду молодняк, – в оба глядеть за ним надо.

– Отец говорил, пастухи боятся его, Талай. А ты не боишься?

– Барс-конь мне не враг, мы понимаем друг друга. Понимаем, что одному царю служим. – Талай говорил о коне как о равном, как о приятеле, с которым, и сам не знает, дружба связывает или соперничество.

Еще проехали молча, потом Талай снова спросил, куда дует ветер.

– Спереди, в левое плечо коню.

– Вот, теперь хорошо, – кивнул конник.

Мы стали подниматься выше, забирая левее. Лес уже редел, снега становилось меньше. Наконец вышли на открытое место, снег здесь был взрыт копытами, низкая замерзшая трава чуть колыхалась на ветру. Наши кони тоже стали склоняться и щипать ее, мы остановились.

– Выбирай, царевна, – по-хозяйски махнул рукой Талай. – Какой нравится?

Табун стоял поодаль, на границе с лесом. На низких ветках лиственницы развешано было сено, одни объедали его, другие выкапывали траву из-под снега, подросшие жеребята скакали возле матерей. Вожака определить было нетрудно. Он оказался пегим: белое пятно молоком растеклось по холке и спине, коснулось хвоста, но не достигло ног, иначе его жеребенком еще забрали бы из стада – у белоногих копыта хрупкие. Но вожак был силен, широк грудью, с длинными передними ногами, большой головой, словно выточенной из камня, и злыми глазами, и хотя он мирно пасся, не вскидывался, не стриг ушами, я понимала, что ничто не уходит от его внимания.

Я оглядела молодых коней. На свое знание я не надеялась – чутья на них у меня не было. Потому попросила своего ээ, чтобы подсказал, который конь – мой.

Только сделала это – вожак встрепенулся. Будто ветер прошел по табуну. Все отвлеклись от еды, задвигались. Фырканье вожака доносилось до нас. Табун медленно принялся уходить между деревьями, а вожак оставался на месте, не спуская с нас глаз.

Талай спросил:

– Ты что-то сделала, царевна?

– Попросила своего духа выбрать мне коня, – призналась я неохотно, ожидая, что Талаю это не понравится. Но конник рассмеялся:

– Сильный дух у тебя, Ал-Аштара! С таким легко получим, что надо. Давай гнать их под гору.

Он свистнул и пустил своего коня наперерез табуну. Скоро спины их замелькали между деревьев, и топот загудел по горе. Лесок здесь был лиственный, прозрачный, и я ясно видела, как понесся этот живой златогривый ветер, сбивая плотнее клин. Я пустилась за ним. Раздался голос рожка Талая – он сзывал табунщиков в урочище.

Скоро лесок кончился, и я увидела, что кубарем лечу вниз с холма вслед за клином, мчавшимся, точно единый зверь. Только вожак бежал поодаль, легко обгоняя или вдруг отставая, забегая с разных сторон, подгоняя своих. На меня он не смотрел, его беспокоил Талай. Вдруг, круто изогнув шею и прижав уши, барс-конь начинал приотставать, наскакивая боком на Талаева коня, метя ему в ноги, но потом делал несколько сильных прыжков и догонял табун.

Тут я заметила, что в клине что-то неладно. Как в котле, прежде чем закипеть похлебке, всплывает вдруг один пузырь, так там вспрыгивал один какой-то конек – то круп его, то выгнутая спина появлялись выше других, но потом он так же мчал дальше.

Мы катились, и я уже видела двоих всадников, поднимавшихся слева наперерез табуну. Тут конек стал взбрыкивать сильнее. Он будто пытался на бегу сбросить что-то у себя со спины. Мешал другим лошадям, табун стал распадаться, бег замедлился, а конька охватывал ужас, он то и дело выгибался, совершал странные прыжки. Смятение охватило табун, вожак стал ржать, а потом метнулся, разбив клин, и стал выгонять коня прочь, кусая за ноги и холку. Конек еще брыкался, выгибал спину и крутую шею, но вожак выгнал его, и тот, обезумев, пустился по холму вправо, наперерез нам с Талаем, как пущенная стрела.

И тут я заметила на его спине моего ээ-барса.

– Йерра! Йерра! – закричала я, подгоняя, как могла, мою горную лошадку, и развернулась за ним.

Сзади протрубил рожок, и я заметила, что конники снизу тоже развернулись в погоню. Скоро Талай нагнал меня. Он появился справа и что-то кричал, обгоняя. Но я не могла разобрать. Ветер хлестал в лицо, выбивал слезы из глаз. Талай ушел вперед на своем коне: тот мог быстро бежать, раскидывая свои длинные ноги, как птица – крылья. Мой же горняшка достиг предела своей выносливости. Я слышала, как тяжко он хрипит. Я тоже задыхалась, открыла рот, но не могла вздохнуть, из-за слез не разбирала дороги, сердце бубном гремело в моей голове. «Не догнать, – поняла я. – Поворачивай его, царь!» Но ничего не менялось.

«Чол», – вспомнила тут я, и – как вспышка молнии – увидела себя на спине рыжего коня. Но видение тут же пропало. Обида и ярость сдавили мне грудь. Я зажмурилась, пытаясь волей изгнать из себя чола, пытаясь представить себя на молодом коньке, но открыла глаза – он мчался к дальнему лесу, свободный, красивый.

И ярость покинула меня – я увидела, как он прекрасен, как легок, что даже Талай не может его нагнать. Копыта его не касались земли, голова летела по ветру, легкая на длинной шее. И сам он был – ветер. Владеть таким конем нельзя, думала я. Взять в полон ветер – нельзя. Любоваться полетом птицы – вот что можно.

Я представила, как сжала бы ногами его крутые рыжие ребра, вцепилась бы руками в гриву и стала едина с ним в этом полете. Сзади нас нагоняли, но не могли бы догнать. Мягко я потянула голову коня влево, стараясь его развернуть. Он сбился на крупную рысь, выставляя вперед правое плечо. Вся его сила стремилась к лесу, но я поворачивала влево – к загону. Его бока заходили шумно, он стал разворачиваться против воли. Я сжала ему бока сильнее, он сделал три неверных скачка, а потом взял шаг и понесся к загону так же резво, как бежал до того. Он мотал головой, словно был опоен и пытался прогнать наваждение, но не вставал на дыбы и не брыкался. Изгородь была уже открыта, люди ждали и что-то кричали, и мой конь несся прямо туда.

Но тут я опомнилась – чол! – и увидала себя на спине рыжего, а сама была далеко позади, на задыхавшемся мокром горняшке, тряским шагом завершавшем последний свой бег. «Чол», – поняла я, и тут же видение исчезло: рыжий бился, кидаясь на изгородь внутри загона. Люди бросились к нему, Согдай кинула веревку ему на шею, и конь закрутился, встал на дыбы, запрыгал по загону, взрывая землю. Тут подъехал Талай, перемахнул изгородь и вскочил коню на спину, а тот заходил, из последних сил стараясь освободиться.

Когда я подъехала, его уже остановили. Табунщики держали натянутыми веревки, пленник бился, ржал, люди кричали – я же не разбирала ничего, как оглушенная, лишь шум стоял в голове. Талай надел рыжему на голову мешок, и он смирился. Табунщики вокруг смеялись.

– Талай! – кричали они. – Если будешь каждый день так вот прыгать, твоей жене придется под жеребца лазать, от тебя ничего не останется!

Я ощутила, что краснею от этих пастушьих шуток. А Талай устало посмеялся, лег на спине рыжего, обнял за потную шею и так лежал, отдыхая, поглаживал его и, казалось мне, что-то приговаривал ему в ухо. Я спешилась, взяла под уздцы своего взмыленного конька и хотела его поводить, чтоб отдышался, но он смотрел мутно. Кто-то из пастухов крикнул, чтобы оставила его, сами прирежут, и я отошла. Ноги мои ступали неверно.

– Хорошую кобылку выбрал тебе ээ, – крикнул Талай, похлопал рыжего по шее и спрыгнул. Я подивилась, как легко это ему удалось. Табунщики, потянув сильнее, заставили уставшую лошадь опуститься на передние колени, и Талай, одним движением сняв мешок, надел на нее недоуздок.

– Где табун? – спросила я.

– Барс-конь увел его. Для него эта кобыла – не отбитая, а изгнанная, он уже забыл о ней. – Талай перелез через изгородь и оказался рядом со мной. – Устала, царевна? Пусть кони отдохнут, пойдем в дом, там нас накормят.

Мы отправились в ближний пастушечий дом. Все были радостные и возбужденные, Согдай прыгала вокруг меня, как собачонка, дергала за руки, спрашивала, нравится ли мне все. Я же была как в тумане.

В тепле мне стало легче. Молодая жена одного из пастухов разлила всем густой молочной похлебки, заправленной грубой мукой. Она пыталась услужить мне больше, чем остальным, но мне это не нравилось, а она только сильнее старалась. Наконец она подослала ко мне своего маленького сына. Выпятив круглый грязный живот и глядя не на меня, а на кончик своего носа, он пробубнил тихим голосом, не хочу ли я ребрышко барашка. Все вокруг рассмеялись, а мне стало досадно, я отказалась, и мальчик с облегчением убежал в угол. А потом я поймала взгляд его матери, готовой разреветься, и мне стало совсем горько. Я не хотела обижать хозяйку, но и лишней чести мне было не надо. Отец тоже не любил ее принимать, говорил, это делает сердце гордым, а ум – алчным.

Я была рада, когда мы наконец вышли. Солнце спускалось за горы, длинные тени вытянулись по снегу. Я подошла к изгороди и смотрела на свою новую кобылу. Все, что произошло в этот день, еще мешалось у меня в голове.

– Я буду приходить каждый день, обучать и ее, и тебя, – сказал Талай, подойдя сзади. – Я объезжу ее, потом ты сядешь. А может, и не стоит, ты сама ее приручишь? – усмехнулся вдруг он.

– Нет, я не смогу, – замотала я головой с испугом: я поверила ему.

– Хитришь, царевна, – сощурив один глаз, посмотрел он на меня. – Я видел сегодня, кто загнал эту кобылу.

– Как? – вздрогнула я и тут же поняла, что этим вопросом призналась.

Он улыбнулся:

– Я видел только то, что могут видеть мужчины. Нас не учат такому, но я знаю, что это возможно. Я догадался, Ал-Аштара. – И он дружески похлопал меня по плечу, а потом отошел и стал звать пастухов, чтобы привели мне коня, на котором ехать в стан.

Глава 13

Очи

Быстро, как ручей с горы, полетели дни. Талай стал объезжать мою кобылу, мою Учкту. Он учил ее ходить под седлом, а меня быть ей хозяйкой. В нем кобыла сразу признала сильного и слушалась, а меня несколько раз спускала на землю, перебрасывала через голову. Я и смеялась, и злилась на себя.

Как стало мало снега, принялись парни готовиться к скачкам. С утра как птицы, со свистом и гиком, проносились они меж домов к дальним холмам. Там летали, взрывая землю, осаждая коней на скаку, красовались друг перед другом.

Несколько раз случалось, что между тех холмов проезжали и мы с Талаем. Медленно, шагом ехали мы, я еще неуверенно сидела на своей лошади, мы надевали ей шоры, чтобы не взыграла. Сколько шуток, сколько смеха вызывали мы среди молодежи! Парни принимались дразнить Талая, скакали за нами вслед. «Вот с царевной конник едет! – кричали они. – Противника себе воспитать хочет! Те, Талай, страшного врага ты нашел! Смотри, копыта у нее из камней воду отжимают! Оставался бы с нами, пока слава лучшего скакуна еще за тобой», – дразнились они. Но Талай ничего не отвечал и даже не оборачивался в их сторону.

Среди молодежи всегда примечала я Согдай. Птицей носилась она на кауром коне, легко перелетала через рвы и препятствия. Ее угловатая, сухая фигура краше дев наших кровей казалась, когда она была на коне. Сама говорила мне Согдай, что любила скачки и иного счастья не знала, как в стремительном беге коня.

Мы сошлись с ней в ту последнюю луну в стане. Почти каждый вечер приходила она ко мне, помогала в делах, или просто сидели мы в углу, не зажигая светильники, и говорили. Никогда еще, ни до ни после, не знала я такой тихой, доверительной дружбы. О чем бы ни говорили, хоть о себе рассказывала она, о своей матери и ее люде, о роде отца, меня ли слушала, – все было хорошо, и казалось, что нечто большее, чем эти разговоры, объединяет нас. Будто была меж нами тайна, о которой обе мы знали, но не говорили друг с другом. Могли вдруг замолчать, в свои мысли погрузившись, и так сидеть, не тяготясь молчанием, будто в эту минуту думали об одном.

Согдай тем милее казалась мне, что была Талаю сестра, а значит, как бы частью его мира. Но говорить о нем с ней я не решалась и всегда прерывала ее, если она заговаривала сама: я начинала смущаться ни от чего и боялась, что Согдайка заметит. Одно только рассказала ей: как увидела ее у Талая на плече и о связи другой меж ними подумала. Она рассмеялась.

– Я тогда в первый раз на сборе была и очень всего стеснялась. Брат меня зазывал, но я не ходила. Девы надо мною смеются. Да и парни тоже.

– Неужели все? Быть не может, чтобы всем ты так чужда была своей кровью, чтобы тебя чурались, – посмеялась я, а она как-то странно в меня вгляделась: не таю ли чего в этих словах?

– Может, и не все, – не сразу проговорила она. – Только в стане об этом не знают. И ты не говори никому.

– Я пошутила, Согдай, – удивилась я. – О чем говорить мне? Не думай, что я хочу посмеяться над тобой.

Но она только натянуто улыбнулась, и я не поняла тогда, отчего так задели ее мои слова.

Когда началось новолуние, и я решила вспомнить, как у Камки собирали мы силу луны. Ночью пошла на пригорок за домом. Села, положила рядом зеркало и попыталась, оставив все мысли, обратиться к луне, еще не явившейся в небе.

Ночь была удивительно теплой. Воздух легкий и влажный, как бывает только голой весной. Теплый ветер шел из долины, сгонял снег с гор. Сам воздух, казалось, был напоен водой и блестел. Звеняще, просторно и светло было вокруг.

Мне виден был отсюда весь стан, темные, словно нежилые дома. Все спало. Меня тоже клонило в сон, и я поняла: не получается у меня, как бывало у Камки, вобрать в себя силу луны. Слишком много было во мне мыслей, и все они казались мягкими, легкими, как тесто в кипящем жире, всплывали из глубины, весело шипели, пузырились, но не держали сосредоточенности.

Я чуяла, что засыпаю под мерное движение этих мыслей. Сердце стало мягкое, как подушка, и огромное, как дом. Входили в этот дом и мой отец, и Санталай, и Очи, и Согдай, Учкту в беге за свою свободу, и пегий ее вожак, мой царь-ээ, Таргатай из чертога Луноликой… Но через все эти лица и образы глядел Талай, его прямой, твердый взгляд, улыбка, когда учил он меня езде, – он был во всем этом, и один мог войти в мой дом-сердце и заполнить его собой, оставив всех, кого я любила, за стенами… Я смутилась. Осознала это и очнулась. Талая не было поблизости, но он продолжал еще быть рядом, как держится над рекой туман после рассвета. Я не знала, что делать с этим. Я этого боялась.

Тут какое-то движение померещилось мне в стороне. Я вздрогнула и обернулась: лунобоким барсом мелькнул мой ээ на спуске с холма и заструился между домами. Я вскочила и пустилась за ним. Кубарем слетела к стану, свернула за дом, поплутала и вижу – вон на покатой крыше, невесомый, сидит. Как заметила его, он спрыгнул и по-звериному потрусил дальше.

Так вышли мы на другой край стойбища, где начинаются ближние выпасы. По самой границе, в тени крайних домов, пробежал он, крадучись, припав брюхом к земле, будто выслеживал жертву, после свернул за угол и там замер. Я, повторяя его осторожность, нырнула туда же, хотела спросить, кого мы ловим, но он глянул в глаза: «Молчи!» – и я застыла.

Немного времени прошло, только свое дыхание я слышала. А как стало утихать сердце, послышались другие звуки – две лошади, чавкая копытами в размокшей земле, неторопливо шли у границы стана, и всадники их негромко переговаривались. Я совсем попыталась не дышать, чтоб не заметили меня, а ээ приказал: «Слушай, Кадын», – и я стала слухом.

– Там, как свернешь от ручья в гору, поднимешься по кедровому склону, выйдешь к лысине на согретую сторону холма, – говорил шепотом мужской голос. Он был неверным, то замирал, то дрожал и срывался, будто конь под ним бежал во весь дух, хотя шаг его был неторопливым. – Оттуда уже мою землянку видно. Не верю, что не знаешь тех мест. Сколько раз мне о духе лесном был знак, а выгляну – никого. Не верю, что не встречала меня в лесу, если я о тебе все это время только и думал! Очи! – сорвался голос на хрип, и тут возня послышалась, шорох, один конь шарахнулся и скакнул, промчался мимо меня.

Хоть и была я поражена, как ударом, этим именем, но все же признала ее: невысокая, легкая, лесным духам подобная, чуть отклонившись назад, коня почти не сдерживая, промчалась она, одной рукой поправляя шапку, и светлые волосы, отросшие без камкиных ножниц, растрепались. Вслед и спутник ее проскакал – и я узнала Зонара. Только как переменился он – или в том луна была виновата? С лица спавший, отчаянный, жалкий…

Он нагнал ее в три скачка.

– Зачем убегаешь? – надрывно вскрикнул, хватая Очишкиного коня за узду. Остановились.

– Боюсь, вдруг с коня скинешь, – отвечала Очи насмешливо.

– Те! – воскликнул он в голос, но она его осадила:

– Молчи. Сколько раз говорила: не верю тебе. Ты со мной как с девой из стана говорить не смей, я вас не знаю, что у вас можно, что нет – не знаю. Я только чутью своему верю, как зверь.

Зонар взвыл сквозь сжатые зубы – даже конь под ним присел и шарахнулся. Очи тронулась не спеша, а он совладал с конем и нагнал ее. Опять поехали плечо к плечу. Я же, держась в тени, поспешила следом, и каждое слово их было мне слышно в неожиданно теплой, влажной ночи.

– Тебя с девами из стана зачем сравнивать мне, скажи? – говорил Зонар не своим, сдавленным голосом. – Я помню об этом, Очи, потому и сам не свой, сам не знаю, как повернуться, взглянуть на тебя. Ты то добрая, мягко смотришь, заговоришь при всех, улыбнешься, то как клинок взгляд твой, и я не знал в себе большего страха, чем от этого взгляда. Что это, Очи? Зачем? Или я не достоин тебя? Все забыл и оставил я, долю свою, как старую шапку, без толку всю зиму носил, все за тебя одну держусь. Никогда такого со мной не бывало. Чую я сердцем, как зверь стрелу, ему предназначенную чует: все переменится у меня, если придешь ко мне. Ведь ты не такая, как наши девы: они то глаза томно закатят, то смеются как куропатки, то меха на шубу просят. А ты другая, как лес, как вода, тебе не надо ничего, как тайге от охотника ничего не надо, без всех этих ужимок, усмешек, вранья, – только меня, всего меня тайге надо…

Он был точно больной, и слова его, горячие, как в бреду, из него изливались. От каждого в моей голове поднимался шум, от страсти, с которой говорил он, словно ветер гудел в ушах. Очи же молчала, ему не отвечала. Как выдохся поток его слов, она заговорила:

– Ты сам зверь, Зонар, и только ты меня можешь понять. Я задыхаюсь от лжи ваших людей. В каждом слове и взгляде ложь, что у дев, что у парней. Девы ваши меня до сих пор боятся и дикой считают. Парни за пугало держат, все норовят при случае пальцем ткнуть: вот лесная дева, говорят, а глаза горят, так каждый и думает, как бы поймать такую дичь. Скучно и душно у вас мне, Зонар.

– Так уйдем же! Сейчас! – Он снова ринулся к ней, пытаясь обнять и притянуть к себе, но она вырвалась, толкнув локтем в грудь. Он резко выдохнул, охнув, а кони шли как ни в чем не бывало дальше.

– Ты о другом забыл, Зонар, – продолжала Очи. – О том, кто я такая. Ты все лесным духом меня считаешь, но такой я была до этой осени. Теперь другая. И есть надо мной власть.

– Кто? Или Ал-Аштара? Она же дитя!

– Не она. Она! – сказала Очи и указала пальцем в месяц, уже скрывающийся за горой.

– Как ты можешь верить в это, Очи?! Ты! Ведь мы с тобой знаем, что лишь одна власть существует в мире – власть крови в наших жилах.

– Ты мужчина, Зонар, – отвечала Очи спокойно и так, как никогда слышать мне не доводилось – холодно, словно больше знала о жизни, чем все. – Вам она ничто. Мне же обещает такое открыть, что в век не открою, если уйду с тобой и от нее отрекусь.

– Очи! Ты ли хочешь жить в чертоге, где пахнет бабьим потом от постоянных прыжков с оружием? Ты не сможешь там жить, тебе дурно станет! Ты же зверь, ты хищник, ты такая, как я!

– Не говори о том, чего не знаешь! Да, я этого не хочу. Но она открывает нам такое, что вам, мужчинам, только перед смертью открыться может.

– Что же это? – спросил Зонар, и они вдруг остановили коней. Луна почти скрылась. В чуть серебрящейся тьме их лица были мне не видны. Лишь голоса, режущие темноту.

– Власть. Над ээ власть. Над ээ-борзы высшую власть, – тихо сказала Очи.

– Такого нет у людей, – звенящим шепотом ответил Зонар.

– Камка не человек, а я камкой стану.

И замолчали. Что видели в тот момент они друг у друга в глазах, мне неизвестно.

Вдруг залаяла в стане одинокая собака.

– Я одна дальше еду, – сказала Очи.

– Так придешь? – спросил он, хватая ее коня за узду. Но она взглянула на него – и он тут же выпустил узду из пальцев. – Скажи, что придешь. Я сейчас же брошу стан, на своей деляне ждать тебя буду. О нас забудут все. А если доля твоя такова – не покинет она тебя, даже если со мною станешь!

Очи молчала. Слышала я, как наборная узда звенела в ее пальцах.

– Так ли это, Зонар? – вдруг таким знакомым, ясным, детским голосом спросила она. Очень самой ей хотелось в это верить.

– Те, Очи! Доля – это то, что дали нам духи. Хоть к дальним стоянкам откочуй один и там, с чужими людьми, чужой жизнью начни жить – и там настигнет тебя. А пояс твой – это не доля. Это долг, который тебе, с твоим сердцем, невыносим будет. Не бойся, Очи: если его ты оставишь, не потеряешь долю великой камки.

Он был как больной и говорил как больной, и Очи верила ему – говорят, что больные не врут и предсказывать могут будущее.

– Ответь же: придешь? – дрожа как на морозе, в нетерпении снова спросил Зонар.

– Приду.

Он охнул, будто опять ударила она его, и коню своему так сжал бока, что тот заходил.

– Когда же? Скажи! Я сейчас же уйду и не появлюсь в стане. Но скажи, сколько тебя ждать?

– Я хочу увидеть праздник весны.

– Нет! – вскричал он, словно она его ударила. – Как это можно! Еще столько дней! Зачем он тебе? Бабьи вопли, скачки да пьянство. Приходи на третий день.

– Нет. В полнолуние приду.

– Хорошо, – ответил он, поняв, что бесполезно с ней спорить. – Хорошо. Помнишь, где моя нора. Запомнила?

– Я все помню.

– Хорошо, хорошо. Буду тебя ждать. Я уже тебя жду. Ты слышишь? Слышишь?

Она не ответила. Тут он снова склонился к ней, и она не оттолкнула. Черные их силуэты слились. Как от боли, я зажмурилась и голову закрыла руками. Услышала топот – открыла глаза: во весь дух летела Очи, а Зонар вздыбил коня, крутился на месте, будто еще не знал, за ней ли спешить, прочь ли. Наконец развернул коня и пустился в тайгу.

Меня колотило, как в болезни. Хотела бежать к дому, но ноги подгибались, будто пьяна была. Был бы снег кругом, легла бы в снег, умылась, но вокруг голая, мокрая была земля, и как ни качало меня, хватило духу в грязь не сесть. Неспешно, с каждым шагом собираясь с мыслями, отправилась я к дому.

Впервые за все время, сколько в стане мы жили, я пожалела, что нет рядом Камки, чтобы спросить совета. Впервые я ощутила себя одинокой и всю тяжесть власти над человеком, мне порученным Бело-Синим, ответственности за него, ощутила на себе.

В дом вошла тихо – даже мамушка не подняла головы. Все спали, Санталай дышал шумно, светильники были потушены, лишь огонь тлел в очаге. Очи лежала в моем углу, и по ее позе, по дыханию было неясно, притворяется или правда спит.

Я сняла со стены один из светильников, зажгла от очага и, прикрывая рукой, подошла к ней, склонилась, заглянула в лицо. Чуть напряженным, но ровным, спокойным оно было. Ни страданий, ни сомнений не отразилось на нем. Только сейчас увидела я – или неверный свет сделал это? – как изменилась Очи за неполные три луны. Неискушенной девочкой пришла она к нам – уверенной, твердой стала. Я смотрела на нее, и весь их разговор звучал в голове, но верно ли поняла я все, что говорила Очи? Видела я по ее лицу, что тайную, дальнюю задумку имеет. То ли было это, о чем я слышала, – уйти к мужчине, отказаться от служения Луноликой, – или же мысль была иной, и ее она не сказала даже Зонару? Так думала я, когда Очи открыла глаза.

Она не удивилась, увидев меня, и не сощурилась от света. Так спокойно и прямо смотрела, что в первый миг подумалось: она знала, что я скрывалась за домом, и все слова эти для меня одной они говорили, а завтра вся молодежь будет надо мной потешаться в доме братьев Ату. Мне захотелось задуть огонь, отойти и забыть все, но тут же я поборола эту слабость: пусть это розыгрыш, но я сыграю ту роль, что мне отвели духи. Я сказала: «Идем», – поднялась и пошла из дома. Я знала, что она послушается и уже догадывается, о чем хочу с ней говорить, но я сама не знала еще, что скажу.

Я пошла за дом, поставила светильник на ларь, чтобы свет не прыгал в руках. Дрожь охватила меня, придя из сердца. Что бы ни делала, не могла совладать с ней, и огромных усилий стоило говорить так, чтобы не дрожал голос. Очи подошла и стала молча смотреть на меня. Почти любопытство было на ее лице, и это меня поразило. Я почуяла, что совсем не знаю эту деву.

А я все не могла начать. Тело била внутренняя дрожь. Время стало тяжелым. Я искала слова сильные, едкие, достойные вождя, чтоб сразу остановить ее, но то, что вырвалось из меня наконец, было полно страдания больше, чем я бы хотела.

– Скажи, ты правда уйдешь? – сказала я.

Она слегка улыбнулась едкой, обычной своей улыбкой и отвечала, не глядя на меня:

– Я знала, что тебе откуда-то все известно. Как увидела, что тебя в доме нет, так и поняла. Но как ты выследила нас? Или давно следишь? – только при этой мысли злая подозрительность мелькнула в ее глазах.

– Нет, я не знала и не следила. Мой ээ показал мне вас.

– Мне бы такого ээ, – спокойно, но с нежданной завистью сказала Очи. – Давно великой камкой была бы.

– О чем ты, Очи? – сказала я, и опять в голосе было больше скорби, чем гнева. Не так думала я говорить с ней. – Духи те к нам приходят, кого осилить можем. Не мне говорить тебе это.

– Не тебе и о другом со мной говорить.

– Мне. А что скажу Камке, если уйдешь с Зонаром?

– Ей-то что? Мы свободны, пока не завершено посвящение.

– Да, свободны. Но она мне тебя как дочь доверила. И что я скажу ей?

Она вдруг развернулась ко мне боком, обмякла и опустилась на поленья. Вся сжалась, а лицо уткнула в ладони. Я же стояла над ней, не шелохнувшись, глядя сверху вниз, и дрожь не отпускала.

– Ты все слышала? – спросила она, не оборачиваясь.

– Все.

– Как думаешь, он верно говорил? О доле?

– Не знаю. Для меня доля и служение Луноликой неотделимы. Меня не настигнет она, если от нее откажусь. Другой судьбы не выбирала я, а о чужой доле рассуждать не смею.

– Но почему, скажи, почему так дорого просит Луноликая?! – вдруг выдохнула она с болью. – Скажи мне, сестра! Скажи, зачем всю жизнь нам потом страдать, сожалея о том, чего никогда не имели? Разве убудет что-то с нас, если не девами мы будем служить Луне?

– Очи, тебя смутили разговоры на посиделках. Забыла ты, зачем девы приносят обет Матери?

– Это слова. Их прекрасно помню. Им верила, пока не знала, что бо́льшее в нас сокрыто. Как и ты не знаешь. Ни жара в сердце и во всем теле, ни этой тяги к нему… Отчего же отказываемся мы от того, что у всех женщин есть?

– Очи, ты сама ему говорила, что другого ждешь от Луноликой, нежели обычные девы. Разве не так? Зачем же мне говоришь сейчас, что не веришь в обеты?

Она не отвечала. Сидела, оторвав от лица руки, и смотрела перед собой. Потом сказала глухо, опять на меня не глядя:

– Он говорил, ты глупа как дитя. Я тоже так считала, но вижу теперь иначе: ты и правда во всем вождь, Ал-Аштара. А вождь ничего не имеет, кроме долга и совести. Да доли. Долг, доля и совесть. Как жить тебе тяжело, Ал-Аштара! У тебя долг вместо сердца, совесть вместо крови, и доля одна в твоей голове. Ты не поймешь меня. Ты хочешь напомнить мне о моей доле, о долге и совести, но у меня вместо них кровь и туман в голове, и только доля одна еще дорога.

Я слушала молча и тут заметила с удивлением, что дрожь отступила. Спокойной и сильной я ощутила себя. Это потом много над ее словами я думала и от них, как от старых ран, страдала и плакала по ночам: неужели и вправду я такая, не человек, не женщина, а вождь, с долгом одним, долей да совестью? Но это потом было, когда покинули меня все, а царская гривна оказалась на шее. А тогда я успокоилась, присела с ней рядом, погладила по спине, как младшую сестру, и сказала:

– Ты говори, говори, Очи. Пусть все превратится в слова.

И она стала рассказывать про Зонара. Про то, что творилось в ней, когда видела. Как встречались потом в лесу на охоте. Как добывали вместе куницу, и на мех этот выкупила она коня и оружие. Что ни о чем не думала она все эти месяцы, кроме него. И он ни о чем, кроме нее, не думал. Ни в лес не ходил, ни к Антуле. Антула же однажды подстерегла Очи и требовать стала, чтоб сняла чары с Зонара, чтобы снова он у нее ночевал. Очи в лицо ей рассмеялась и сказала, что духи навсегда оставят ее без мужчины за то, что хочет забрать себе Зонара, который ни ей, ни одной другой женщине принадлежать не может, а духи ему Деву-Охотницу обещали.

– Это же сказки, – удивилась я. – Сказки охотников. Нет в лесах такой девы.

– Может, и нет, – неохотно сказала Очи, и я догадалась: сказочной этой Девой-Охотницей, тем зверовикам помогающей, кто с ней разделит любовь, Зонар считал Очишку. И ей то льстит.

– Зонар рассказывал, что Антула подговаривала его близкий путь для ее мужа в Бело-Синее отыскать, когда одного в тайге на охоте встретит. Но Зонар отказался. Сам ее муж дорогу эту нашел. Антула думала: как мужа не станет, к брату его в дом не пойдет, без детей жили, так она свободной опять станет, а там и Зонар к ней придет. Но иначе вышло. За дело она страдает, – не без гордости рассказывала Очи.

– Как жестоко и глупо!

– Для тебя, Аштара. Ты людей не понимаешь, чувств не знаешь. А это просто. Обычно и очень понятно.

– Зачем же смерти мужу хотела Антула?

– Зонар больше мужа ей был нужен.

– А он что же?

– А что он? Ему женщины – ветер. Он Деву-Охотницу ждал. Духи ему сказали, что встретит ее и не будет знать неудач в охоте.

– Как мог взрослый охотник в костровые сказки поверить? – не могла я взять в толк. Зонар ли знал неудачи в охоте? От него моему отцу самые лучшие шкурки приходили. Сам в мехах с головы до пят, любого в меха разодеть мог бы. Если и была Дева, дающая охотникам богатую добычу и ясный след, так ему она, когда еще в люльке лежал, улыбнулась. Чего же больше жаждал он? От чего такой алчущей страстью голос его дрожал, когда Очи к себе звал? Голос этот не переставал звучать у меня в голове, от него жутко было, и тяжелое предчувствие ложилось на грудь.

– Скажи мне, Очи, видела ли ты ээ-тоги Зонара? Отчего мне не удалось разглядеть его? – спросила я.

Очи передернула плечом, будто на нее подуло.

– Я не смотрела, зачем мне? Одно меня смущает, Аштара: я всегда мечтала стать великой камкой. Но стану ли, если уйду с ним?

– Ты понимаешь, Очи: Луноликая не за тем нас зовет к себе, чтоб запретное открывать. Мы ей для другого.

– Те, помню все, лишнего не говори. Но зачем мы Луноликой? Войны нет, Аштара. И может быть, на нашем веку и не будет. Зачем же мы люду?

Мелкая рябь сомнения и по мне вдруг прошла. Ведь правда: нет и, быть может, не будет войны. Нет – и, быть может, не будет, а это значит, нечего нам страшиться, нечего клинки и стрелы точить в мире, спокойно жить можем, не девами-воинами, а простыми девами быть… Но как прошла рябь, так и откатила: вдруг тьма собралась вкруг меня, и страшное предчувствие схватило сердце.

– Нет, Очи, будет война, – твердо сказала я.

– Тебе откуда это известно? – Она впервые за весь разговор обернулась ко мне. – Или ты сама того хочешь?

Но мне нечего было ответить: тогда впервые услышала я далекий звон боевого железа. Сама предчувствие не поняла, и через миг уже вовсе не знала, отчего так уверенно заявила о нем.

Только Очи это было не важно. Вся кровь ее бушевала, а в голове был туман. И я поняла: против воли человека власть вождя становиться не может.

Я сказала:

– Поступай, как хочешь, сестра. Но даже если уйдешь к полнолунию, приходи завтра на холм за домом: как у Камки на круче будем луну ловить. Если ушел он, тебе не важно, быть ли на сборах теперь. Вот и приходи. Хоть последние дни вместе побудем.

Она ничего не сказала. Я поднялась, задула светильник. Прозрачная красно-желтая полоса загоралась уже в горах. Всю ночь провели мы без сна, и теперь поздно было ложиться – пора на гору скакать. Я сказала об этом Очи. Она недвижно сидела и ничего не ответила.

Как хочет, подумала я, и отошла к чану с водой смыть усталость. Разбив ледяную корку, зачерпнула воды, плеснула в лицо, а потом смотрела, как успокаивается черное стылое отражение. Ни глаз, ни черт было не разобрать. И мне вспомнился колодец в чертоге дев, который упрямо и тупо заполняла я водой, и подумалось: «Неужели я и правда такая, и ничего живого во мне нет? Только доля, долг да совесть. Доля, совесть и долг…» Отражение оставалось черным, ничего в нем разобрать было нельзя.

Глава 14

Весна

Быстро, как паводок, накатила в тот год весна. Уже снег всюду таял, реки вскрылись, разлились, загудели, новую жизнь рождая. Охотники с гор возвращались: зверь в линьку пошел, можно луки разгибать. Земля талая, парная, черная, с мокрой прошлогодней травой открылась на взгорках, и хоть к ночи затягивало ее хрусткой коркой льда, знали и земля, и кони, и люди – знали все, что скоро быть весне.

Наконец, закончились наши занятия с Учкту. Новая узда была для нее готова, и вырезала я для нее фигурки: грифонов с распростертыми крыльями, морду барса с раскрытой пастью. Тонким золотом укрыли их мастера из стана кузнецов. После выезда поставили мы Учкту к коновязи, и я надела новую узду. Талай достал нож и, поглаживая шею кобыле, спокойно и тихо с ней говоря, быстро сделал ей небольшой надрез повыше ключицы, сцедил немного крови в чашу с молоком, а потом ловко прикрыл ранку размятым мхом со стены нашего дома – Учкту даже понять ничего не успела. Талай же продолжал мягким голосом ее уговаривать:

– Вот дом твой, а это хозяйка твоя, верной ей будь до последней капли крови. Пусть твой дух, сильной птице подобный, вольному оленю подобный, будет отныне ее. Куда Ал-Аштара, туда и ты. Погибать вам вместе, бой держать вместе.

И передал мне чашу. Я призвала своего ээ и помазала узду смесью молока и крови. Красноватая жидкость стекала со светлого золота, забивалась во впадинки. Я махом выпила остатки. Железистый привкус тепловатой крови всегда был мне жуток, от него чуть кружилась голова. Учкту ширила ноздри и смотрела на меня большим глазом. Я похлопала ее по холке.

– Те, дело сделано, – улыбнулся Талай. – Встретимся на скачках, Ал-Аштара.

Для меня его слова были неожиданны, так привыкла я каждый день встречаться с Талаем. Он рассмеялся, глядя на мое потерянное лицо.

– Или сейчас расплачешься, царевна? Чего тебе не хватило?

– Нет, спасибо, хватило всего, – отвечала я, вспыхнув. – Чем бы тебе заплатить, думаю.

– Твоя победа будет мне лучшей наградой.

– А что же ты сам?

– Хватит побед с меня. – Он улыбнулся, сел на коня и уехал. Я стояла и смотрела вслед со странным нежным и горьким чувством, похожим на послевкусие от выпитого молока с кровью.

Все эти дни вместе с Очи, как и обещала она, мы ходили на холм. Сидели тихо, каждая в своих грезах, а очнувшись, возвращались в дом. В тот вечер под луной, все более наливавшейся, ээ-барс появился в моем собственном облике и на коне, в котором я узнала Учкту. Маска с оленьими рогами была на голове у кобылы. Царь постоял недолго и пустился мелкой рысью вдоль леса. Я любовалась, как красиво идет лошадь, как высоко поднимает тонкие ноги, как круто гнет шею, глазом косит на землю. Потом поняла, что они уходят все дальше, и мне надо спешить, если не хочу отстать. Я уже было поднялась, но тут увидала, что это я, а не мой ээ, сижу на Учкту, глядя через золотые рога.

– Мы идем к Желтому морю, – услышала я голос царя-барса, и звучал он так, как если б Учкту говорила со мной.

– Зачем?

– Тебе надо увидеть весну.

Я удивилась, но ничего не сказала. Вокруг все изменилось: темная граница леса отступила, над нами было небо, полное звезд, и казалось, будто лошадь ступает прямо по нему. Стали проплывать горы: низкие таежные склоны далеко внизу Учкту оставляла, горы повыше, каменистые, голые, под копытами ее звенели, высокие пики, укрытые снегом весь год, лошадь моя миновала вровень. У меня замирало сердце от этих видений. Ветра же, который бил бы в лицо, не было. В тиши, словно во сне, я плыла по небу на коне, подобном Солнцерогу.

Много земель мы оставили позади, и я дивилась, наблюдая их сверху, как вдруг стали пролетать тени – не птицы, а будто темные рваные тряпки. Их становилось все больше, я наблюдала их с ужасом, как вдруг показалось впереди Желтое море, и лошадь взрыла черный песок на его берегу.

Тени эти, как живые тучи, двигались над нами, и ужасен был их вид. Небо над морем было не ночным, а серым, пепельным, и клубилось, как дым. Тени ясно виднелись на его фоне. Все они летели к другому берегу.

– Это весна, Кадын, – молвил царь. – Это ээ-борзы стремятся в свои владения. Среди людей они бродили всю зиму, рыскали по лесам, собирая замерзших, заблудших, усталых, смущая охотников. Теперь же возвращаются в свой мир.

– Я хочу знать, что за дева прельщает охотников, обещая обильную дичь, – сказала я, вспомнив Зонара. – Расскажи. Это тоже ээ-борзы?

– Да, царевна. Не только кровь носит силу человека. Мужская сила сокрыта в семени. За ней так же охотятся алчные, потому и обольщают охотников в образе юных дев. А вместе с семенем берут жизнь.

Я ощутила тревогу и тягостное, тянущее предчувствие заныло в груди.

– Что же стало с Зонаром, отчего он сам ищет встречи с той девой? Его помутили алчные? Или не знает этого его ээ? – спросила я и тут вспомнила: – Но его нет? Почему? Как может такое быть? – почти вскричала я и не успела закончить, как тень метнулась ко мне. В тот же миг моя лошадь, вскинувшись, ударила передними копытами – и мы оказались на нашем холме, залитом лунным светом. Ээ стоял рядом в образе барса-царя.

– Запомни, Кадын, – сказал он, – ни одного чувства или желания не должно быть у тебя, когда знаешь, что ээ-борзы рядом. Пустой и холодной быть тогда до́лжно. Все желания – ключи для них к человеку: поймав их, они изменят человека так, что вся жизнь не мила будет и сам он станет стремиться к ээ-борзы, чтобы утолить свою страсть. Алчность поселяют в сердце эти духи. Малое желание – обернется страстью, сжигающей сердце, малый страх – безумным ужасом, досада – бессилием и отвращением к жизни, а гнев – величайшей ненавистью. Запомни, Кадын: только с твердым сердцем, пустым и холодным, без желаний и страха, воином, человеком, можешь предстать перед ээ-борзы, и тогда не найдут они ключа, чтобы путь к тебе отомкнуть.

Я слушала с ужасом – так много этих ключей в человеке! И тут догадалась, что это и случилось с Зонаром: малое желание иметь удачу на охоте обернулось страстью, и потому стремится он к тому, что обещает ему помочь.

Я сказала это царю, не в силах еще совладать с волнением.

– Ты угадала, Кадын, – ответил он.

– Отчего же не повстречал он до сих пор в тайге ээ-борзы?

– Дух спасал его: всякий раз, как приближались алчные, он показывал истинный облик мнимых дев.

– Но я не видела духа рядом с Зонаром.

– Страсть постепенно превышает все, Кадын. Как увидел он деву-охотницу, не изменившую облик, забыл обо всем. И ээ покинул его. Отныне он пуст, как до посвящения. Только страсть наполняет его, но это лишь пустота и звенящая боль.

Тяжело мне стало. Поняла я, что за сила тянула Зонара к моей Очи. И ей то нравилось. Она забавлялась своей властью над ним. И я поняла, как легко мне ее потерять. Заболела у меня грудь, представить себе не могла, как приду в чертог Луноликой без Очишки. Я обернулась – она сидела чуть в стороне, еще во власти духов. Бледное тонкое лицо с прямым носом, светлыми ленточками-бровями, нежной, словно прозрачной, молочной кожей и светлыми волосами, выбившимися из-под шапки, было оно и красиво, и капризно, и по-детски несчастно. Нежность проснулась во мне. Подумалось даже: быть может, не все предопределено для Зонара? Если Очи придет к нему, может, излечит его от дурмана? Но что она сама, что моя Очи, зачем затеяла это? Того не было мне видно по ее лицу, как ни смотрела. Хрупким словно первоцвет было это лицо, смутным, будто туман, было для меня ее сердце.

Глава 15

Западный ветер

Три луны, отведенные нам Камкой, кончались с праздником весны. Это праздник начала летних выпасов, новолуние. Как вернутся с зимовок пастухи, как запоют луга голосами скота, так и люди знают: кончилась, кончилась, пережили мы зиму!

Последние дни перед новой луной пролетали как птицы. Возвращались в станы охотники. С зимних пастбищ спускались пастухи. Семьи собирали поклажу, готовясь к летним кочевьям. Только немногие, кто имел ремесло, оставались в станах, отдавая скот родне. За несколько дней до праздника люди снимались и шли в урочище. Место праздника – всегда нежилое и каждый год новое – царь с главами родов испрашивали у духов. В тот год указали они долину вниз по пенной реке, закрытую со всех сторон холмами, хорошее и светлое место. Отцу белый шатер братья выстроили заранее, а он сам, я, Очи и Санталай без поклажи поехали позже.

Дорога была недолгой, к сумеркам были на месте. С холма, на котором стоял наш шатер, видны были огни по урочищу – вдоль подножий и по склонам, только сама поляна оставалась темна, как озеро. У нашего шатра тоже горел костер, и вкруг него уже сидели главы всех двенадцати родов с младшими сыновьями. Среди них приметила я и Талая.

Люди поднялись, а старшие братья поспешили к отцу, забирая коня. Он сел со всеми на белый войлок. Стали есть, похлебка была рыбная, жидкая – пост кончался на умирающую луну перед праздником. Первая, голая весна – голодное для всех время: дичь бить уже нельзя, а скот резать рано, он тоже голодает, подъев запасы. Но все знают, все чуют, что это только до второй, зеленой весны. Тогда-то и заживем!

Трапеза эта, последний ужин года, прошла в молчании, а как наелись мужчины, стали рассказывать отцу, куда какой род откочевывает на лето, кто в прежних местах будет, кто новые выпасы искать станет. Отец кивал, иногда переспрашивал. Я дивилась, как помнит он все, ведь семей в каждом роду много, а иные начинают делиться, но он, случалось, даже поправлял глав. Как же надо знать свой люд! – думала я и пыталась тоже все в голову вместить. Как же Санталаю сложно будет! – думала потом и оборачивалась на брата, но он не был тем занят, негромко говорил со своими сверстниками.

Заметив мой взгляд, он обернулся и весело спросил:

– Ты серьезна, сестричка, будто не на праздник приехала. Улыбнись, Ал-Аштара, еще не в чертоге ты и не завтра тебе плясать Луноликой танец.

Меня поразили его слова. Я будто и забыла, что завтра привычная жизнь кончится. Смутилась и отвернулась от огня, и все мысли, что тревожили меня эти дни, вернулись снова.

Об Очи все думала: что решит она в последний день, уйдет ли к Зонару? Мне казалось, я одна знала об этом, однако девы мои оказались прозорливы. Как-то на утреннем занятии спросила Ильдаза с насмешкой, не хочет ли Очи опять к матери в лес.

– Ты в людях пообвыклась. Верно, обратно и не захочешь идти. Там-то такого внимания неоткуда взять.

– Те! Вот еще! – поморщилась Очи. – Мне у вас душно как в бане.

– А в тайге зимой тоже посиделки бывают? – спросила Ильдаза. – С волками да медведями сидите? Ты скажи, я приду, мне наши парни надоели. Чужих хочется!

В ее голосе слышались и насмешка, и вызов. Но Очи только усмехнулась.

– Приходи. Тайга тебе быстро покажет, где ээ-борзы зиму проводят.

– Ты все себя охотницей держишь, – не унималась Ильдаза. – Только ушел лучший охотник, ушел и выкинул тебя из головы, как старую шапку. Или ты думала, все мальчиком будет он на тебя смотреть?

Очи вспыхнула и глянула на Ильдазу, словно та кинула в нее камень. На меня обернулась – не я ли подговорила такой разговор завести? – но я выдержала прямой взгляд: тайну ее крепко держала, хоть тяжелее своей была она мне.

– Что говоришь? – сказала Очи сухо. – Нет разве других причин мужчине уйти в тайгу, как я одна?

– Не тот ветер, чтобы охоту затевать. Все с гор, а Зонар в горы. Видать, в голове у него ветер сменился.

– Наверное, сменился, – кивнула Очи с натугой, на Ильдазу не глядя. – Тебе-то что?

– Мне-то ничего. Это царевне надо заботу иметь, чтобы мы все возвратились к Камке.

Очи вскинула голову – на нее – на меня – хотела ответить, аж ноздри раздулись, но смолчала, села на лошадь и ускакала с холма.

– И что все молчат, будто я виновата? – с вызовом проговорила Ильдаза. – Ты что молчишь? – обернулась ко мне. – Ты сама должна бы давно ей сказать, а тебе будто ничего не надо.

Я опешила от такого напора.

– Что ты хочешь от меня?

– Я? Это тебе надо. Чтобы все мы к Луноликой пришли. Ведь так?

– А вам разве не хочется того же?

– Что хочется нам! За нас все духи решили. Ты вытянула нас как щепки из кучи. Спроси сейчас у любой, кто хочет обратно в лес? Даже Очи не хочет. Одна ты разве, тебе только и надо.

– Вот о чем вы договорились, – удивилась я, но сердце мое неожиданно окрепло. – Хорошо. Скажите тогда, хотите ли возвращаться? И если нет, если держит вас кто-то здесь, я отпущу. Пока посвящение не прошли, вы свободны. Так что?

Но девы молчали. Растерянно, преданно смотрела на меня Согдай. Ак-Дирьи испугалась и пыталась не глядеть на меня вовсе. А Ильдаза скривила красивый капризный рот и сказала:

– Уходить, может, не хочется, но нет и того, что бы держало. Не успели за зиму такого счастья найти. Разве только Очи. У нее спроси про Зонара. А мы свободны.

– Что вам Очи? – не выдержала я.

– Ты не ходила на сборы, Ал-Аштара, – вставила слово Ак-Дирьи. – Не видела, какие взгляды друг на друга они бросали. А видела бы, не говорила бы так.

– Только дурак бы не понял, – добавила Ильдаза мрачно. – А они, верно, думали: все вокруг слепые.

Я усмехнулась про себя: права была Ильдаза. И вот, уже сидя перед огнем в канун нового года, я вспоминала это и спрашивала себя: хочу ли уйти? И не решалась ответить, и рада была, что никто не спросил тогда у меня. Ничто будто бы не держало, но сердце томилось непонятно и горько. И разговор с Очи, когда та глухим голосом спросила: «Почему так дорого с нас берет Луноликая?» – все еще жил во мне. Она испугала меня тогда. Она уже будто знала, что мы теряем. Но я не знала и гнала от себя эти мысли. «В Бело-Синее дорога перед каждым своя расстелена», – так говорил отец. И я его слова повторяла, точно горькую траву от головной боли жевала.

Ночью в долину спустился западный ветер. Не холодный, но резкий, он дул и гнал облака, они сменялись на небе вмиг, рождая зыбкое тревожное чувство. Непостоянство несет западный ветер. Отец с главами родов на заре возжигали огонь на холме, жгли душистый можжевельник и вопрошали духов, те сказали, что грядут неизбежные перемены для всех: и люда, и родов, и царской семьи. Так сказали духи отцу и двенадцати главам за много лет до самих перемен, так передал отец люду, спустившись с холма в долину и разжигая общий костер. Но и без этого, покинув утром шатер, я могла сказать то же самое: грядут перемены, и после них вся жизнь пойдет по-другому. Тревога билась во мне. Но разве я могла что-то сделать? Разве кто-то способен изменить то, что уже решил Бело-Синий, и всего лишь вестником чего стал в то утро западный ветер?

В ярких одеждах, на конях в лучшей, золотом на солнце играющей сбруе, спускались люди в долину, и она закипала, как гигантский котел. Полы шуб и юбок летали на ветру, конские хвосты на верхушках шапок у воинов развевались. Высокие прически замужних женщин кренились и качались, птички из кожи, войлочные шарики и фигурки из золоченой кости слетали с них, как перья, женщины пригибались, а дети лезли им на плечи удерживать прически или бросались врассыпную, подбирая безделушки, покинувшие головы матерей. Ветер играл с людьми в то утро. Ветер играл с хвостами коней, заплетенными в тугие косы, а гривы у всех были стрижены и убраны в золотые нагривники. Золоченые кабаньи клыки колыхались на груди у дорогих лошадей, точно молодая трава в степи. У моей Учкту красной нитью был заплетен хвост, красные кисти свисали с нового седла, и ветер задувал их под брюхо, когда спускались мы с холма. Узда блестела золотом – как на войну спускались мы с Учкту от отцова шатра, сверху наблюдая собравшееся внизу людское море. Мы были каплей, готовой влиться в это море, – я и моя Очи, ехавшая со мною бок о бок.

Три другие девы ждали внизу. Все в украшенной к празднику одежде, на красивых конях – сердце радовалось смотреть на них. Ильдаза и Ак-Дирьи накрасили лица – белой глиной осветлили кожу, черным до переносицы подвели брови, глаза обвели по веку темно-синим, так что они казались огромными. Странно мне было видеть их лица такими.

– Праздник сегодня, – сказала на это Ильдаза, ничуть не смущаясь. – Последний наш среди людей день. Надо, чтобы все нас запомнили.

– Думаешь, не запомнят? – сказала я. – Луноликой матери дев помнят всегда.

– Кто же их помнит? Мертвый в кочевье – лишний груз, – скривилась Ильдаза. В ее лице, наглом от краски, мне было трудно читать настоящие мысли. Словно маска скрыла его.

А у большого костра шло подношение молодой весне: уже зарезали белую телицу яка, уже на ее шкуру, разложенную перед огнем на камне, сыпали очищенные кедровые орешки, лили молоко, посыпали мукой с песнями, славой весне, с рассказами, как пережили зиму. На костре варили мясо и всем, кто подойдет, давали его – приводили слабых, больных или детей, чтобы сытной похлебкой порадовать после поста. А отец ждал пленников, которых собирались отпускать в тот год.

Большой войны не было несколько лет, и все эти годы обходился праздник без пленников. Но этой осенью на дальнем выпасе увели скот. Люди собрались и догнали воров. Их было трое, двоих убили, а третьего, еще мальчишку, взяли себе. Он жил всю зиму в стане, и отец ездил смотреть на него и допрашивать. И мне рассказывал о нем. Это был мальчишка из степских, как и царевич Атсур, некогда живший у нас. То племя было нашим древнейшим врагом. Казалось, по пятам за нами шли они от самой Золотой реки. Как осел наш люд в этих горах, подоспели и степские, хотели выбить нас с хороших зимних пастбищ. Но после гибели царя и пленения царевича отошли и не являлись больше. До этой осени.

Отца тревожило это. У мальчишки он все пытался дознаться, как далеко стоит его племя, большие ли у них стада и кочевья. Но ничего не смог добиться: мальчишка был глуп, языка не понимал, звездного неба не знал и очень всего боялся. Что не явились за ним, говорило отцу, что эта была случайная встреча. Но и случайность была знаком.

Обо всем этом рассказывал мне отец зимой, и не лежала его душа к тому, чтобы отпускать пленника. Предвидение, дарованное нашему роду от Бело-Синего, тяготило его. Но традицию нарушить не мог. Потому велел людям, у кого жил мальчишка, обходиться с ним так, чтоб не хотел он уйти.

Так и вышло: когда вывели его к костру, упитанного, раскосого, темнолицего даже после долгой зимы, и стали спрашивать, хочет ли уйти, он замотал головой и сказал: «Нет». Глаза его были испуганными, и озирался он так, будто не знал, куда и бежать. Обычай был соблюден. Мальчика подвели к котлу с мясом, и он получил свою долю.

Я взглянула на отца: доволен ли? Но его лицо было мрачно, будто тревога не оставила его. Я подъехала и тихонько спросила:

– Отчего ты печален? Он не уйдет и не расскажет, где мы стоим и как живем.

– Это только голос собаки, сама собака еще за холмом, – ответил отец.

– Нам ли бояться войны?

– Степь большая, дочка. Атсур рассказывал, что в их семьях бывает по три или четыре жены, не считая пленниц, и взрослых братьев по двенадцать и более человек. Этот малец только и сумел объяснить, что был шестнадцатым сыном в семье, потому всегда ел не досыта. В наших домах столько и не уместится. Малец не знает, как имя царя, что правит ими, но мое сердце подсказывает, что это Атсур. В нем достаточно ярости для того, чтобы прогнать всех своих братьев. А если так, то он вернется, дочка. Сколь ни велика степь – Атсуру она станет тесна.

Мне хотелось говорить с отцом еще, но он похлопал Учкту по холке, давая знать о конце разговора, и отъехал. Парни и девы уже готовились состязаться в стрельбе из лука, дети до посвящения – в беге и метании дротиков, взрослые воины – в борьбе. Скачки еще не наступили, и я поехала смотреть стрельбу.

Глава 16

Скачки

Стрельбище – ровная площадка длиной в две сотни шагов. В конце ее ставят фигуру из соломы и хвороста – всадник на коне в полный рост. На нем красным помечены точки: глаза, бок, бедро, шея, круп у коня, нос. Сперва стреляют сбоку, по пять человек. Кто выстрелит лучше, будет стрелять снова, когда поставят фигуру лицом. Точек для попадания сразу становится меньше. Тогда тоже стреляют впятером, те, кто уже победил в первой стрельбе. Наконец остаются не больше пяти человек и стреляют с коня. Все они получают ведро хмельного молока, а самый меткий – жирного барана и колчан со стрелами.

Когда я подъехала, несколько пятерок уже отстреляли, и те юноши и девы, кто хотел участвовать, толпились возле двоих парней, те раздавали кусочки синей нити, участники повязывали ее на плечо. Когда нить в мотке заканчивалась, больше не брали участников.

Мои девы, спешившись, стояли у изгороди и обсуждали, как стрелять вернее.

– Ветер боковой, – говорила Ильдаза. – Того гляди снесет. Ты видела, как Тиратка стреляла? С плеча, всей рукой дослала, потому и попала.

– Попала, потому что лук боевой взяла, – отвечала Согдай. – У такого лука тетива, что меч. Любой ветер на стрелу насадит.

– Да, лук охотничий сейчас слаб, – кивнула Ильдаза. – Не у всех, конечно. У Зонара, говорят, на охоте лук сильней, чем у другого воина. Он два года назад один из всех попасть мог, когда ветер в лицо дул. У некоторых стрелы не долетали до истукана, а он у коня морду в щепки разнес. Вот какой у него лук! Но раз в этом году Зонара не будет, так и смотреть нечего.

– Я и не думала, что охотники могут участвовать в стрельбе, – подала голос Очи.

– Отчего же нет?

– Они всегда с луком, не как пастухи. Зачем им лишнюю цель искать?

– Плохо же ты о пастухах мыслишь, – фыркнула Ильдаза. – Они тоже без лука не ходят. У нас все воины, что охотники, что пастухи. Потому и стрелять могут все.

– Раз все равны, я пойду, – сказала вдруг Очи.

– Тебе не стоит, – вставила я слово.

– Отчего же? Чем я хуже?

– Ты не как все, ты посвящена Луноликой.

– Те! Я охотник, а не Луноликой матери дева пока. Я еще своего не сказала слова.

И, не слушая меня, шмыгнула в толпу и стала ждать своей очереди за нитью.

Отстреляли еще три пятерки. Очишка мялась, ее оттесняли более рослые и крепкие воины, она же упрямо продолжала ждать.

– Не переживай, царевна, – с насмешкой сказала Ильдаза. – Ей хочется доказать, что она его во всем лучше.

– Зачем тебе разжигать ее?

– Те, разве это я? Все в ней самой!

– Тебе приятно видеть в них соперников?

– А ты думаешь, не так у них? Да она для него сразу была как дичь. Так и будет дичью, и ничем больше.

– Сколько в тебе злобы, Ильдаза, – я сказала тихо, но она была уже свирепая, и эти слова ее хлестнули, как плетка. Вспыхнув, она вскочила на лошадь и ускакала.

Мы вдвоем остались с Согдайкой и видели, как в последней пятерке прошла Очи на площадку и была лучшей, попав в нос коню. И потом в последней пятерке она была и тоже выиграла, попав метко в шею истукана. Наконец осталось восемь человек, и они стреляли по очереди, чтобы выбрать пятерых для конного стрельбища. Мы кричали Очи и хлопали, но тут из-за холма затрубили сбор на скачки, и я заспешила.

Круг для скачек был в дальнем конце долины. Там отводили две дороги: одна прямая и ровная, на ней скорость коня проверяли. Это небольшой круг, по нему пять раз проехать надо. Вторая – сложная и неровная, там ямы вырыты, местами земля вспахана, ветки лежат, – все, чтобы ловкость и зоркость всадника да ум лошади проверить. Хорошая лошадь через все препятствия легко пронесет. Эту дорогу один раз пройти достаточно. Кто же первым придет, тот и победитель. Ему дарят молочную корову и мед, а еще разрешают свести кобылицу из его табуна с жеребцом из царского. Двум другим, кто за ним сразу придет, дают по овце.

У начала дороги уже толпились люди. Старшие, кто не первый раз участвовал, стояли спокойно. Первогодки и второгодки от посвящения шумели, боялись, что им не достанется красной нити, которую раздавали участникам. Делали это Талай и Ануй, смехач на сборах у Антулы. Они сидели на развилке большого дерева, выше всех конных, и наделяли с шутками, иных заставляли подпрыгивать в седле, чтобы достать протянутую нить. Увидев нас с Согдай, Ануй закричал:

– Какие гости на нашем празднике! Легок ли ветер, царевна? Хорошо ли скачется Луноликой матери девам? Вот как раз две веревочки для вас приготовил, все ждал, когда придете.

Он показал на две шерстяные ниточки на ветке рядом с собой. Люди закричали, отчего все ждут своей очереди, а нас очередь сама ждет. Тогда Талай успокоил их, заверив, что Ануй шутит, а веревочки они отложили для самих себя.

На меня он не взглянул, и я ощутила, что мне неловко в седле. Подумалось, что выгляжу нелепо, что ему не понравились золотые накладки на горловине и рукавах моей шубы – куда как привычней была я в простой, черной. И пояс на мне сидит не так, и шапка слишком яркая. Так промучилась я, пока моя Учкту медленно, вслед за другими конями продвигалась к дереву. Люди шутили, пересмеивались, и Согдай тоже шутила и смеялась рядом со мной, – я же ничего не замечала, пока не подъехала вплотную к дереву и не взглянула в глаза Талаю.

– Зачем тебе, царевна, красная нить, у твоей кобылы вон их сколько в хвосте, – улыбнулся он, и Ануй поддержал его:

– Верно, верно, проезжай-ка, царевна, любую тяни да вяжи на плечо. Я вот ей дам, у нее нет, – и он протянул нить Согдай, стоящей за мной. Она залилась довольным румянцем по самые уши.

– Я не собиралась скакать, я вместе с ней, – проговорила она, но я видела, как ей приятно.

– Те, Согдай! – делано ужаснулся Ануй. – Мы с Талаем уже думали отказаться от скачек, увидев, что ты хочешь встать на дорогу. Не видать нам бочонка меда, подумали мы, и сердца наши зарыдали!

Люди вокруг хохотали.

– А что, поскачу! – сказала вдруг Согдай смело. – Западный ветер всегда был мне мил. Я не боюсь перемен. Давай! – и она выхватила у Ануя из рук красную нить под общий смех и повязала ее себе на ногу – на бедро повыше колена, туго перехватив коричневый войлочный чулок. Люди зашумели, кто-то осуждал за бесстыдство, а она смело на всех поглядела и отъехала в сторону – гордая, дерзкая, красивая не нашей красотой, и я думала тогда: откуда только взялось это в тихой девочке, неужели от внимания молодого воина очнулась она?

Такой она и запомнилась мне: с бешеными глазами, с красным шнурком на ноге, на каурой длинноногой кобыле, с развевающимися по ветру черными косами, в распахнутой гнедой шубке, веселая, разудалая. Такой шла она впереди всех на последнем круге, неуловимая, как западный ветер, сама ветром ставшая. Хоть и соперницей была в тот день она мне, не могла я ею не восхищаться, когда глаза сквозь пелену слез от ветра ловили ее. Хоть и не наших кровей, в тот день была она воплощением нашего духа: неистово мчащаяся дева-воин, прекрасная, юная, ногами впившаяся в бока злой, оскалившейся кобылице. Не могла я подумать, что кто-то не восхитится, а позавидует ей, пришедшей первой, опередившей даже Талая, брата-конника.

Мне же не досталась даже овца. Не помогли нам с Учкту ни уроки, ни добрые наставления, данные вместе с красным шнурком. Три круга подряд была Учкту первой благодаря своим длинным и сильным ногам, а потом как будто ей стало неинтересно – Талай говорил, такое случается с хорошими лошадьми, кому дорога дается легко. Полукровки рвут жилы, а чистокровные идут с ленцой, чуя свою силу, – и отстают. Никак не удавалось мне подогнать Учкту, тут и обошла нас Согдай, а за ней и другие. На неровной дороге интерес вернулся к моей кобыле, но ей уже не хватило дыхания, и на последнем круге, когда мы опять пошли по ровной дороге, не нагнала она уже прежнего. Так и пришли мы с ней после Согдай, Талая – и еще двух конников пустили вперед себя.

Я осадила Учкту, спешилась и отдала мальчишкам, чтобы поводили ее, а сама попала в толпу, окружившую победителей. Люди гудели, точно улей. Никто поверить не мог, что первой пришла Согдай, дочь пленницы, иные кричали, что неверно это и Талай нарочно ей уступил. Я видела их, стоящих в центре круга, но не могла приблизиться. Согдай гордо и весело озиралась на всех, раскрасневшись, а Талай улыбался спокойно и не отвечал людям. Я видела по его лицу, выражение которого научилась читать, как лицо брата, что он доволен победой сестры, как если бы это была его собственная победа.

Тут подошел Ануй. Он пришел третьим, как оказалось, – я не видела, люди сказали. Еще сказали рядом со мной, что он надеялся первым быть в этом году. Многие думали о нем заранее как о победителе. Но вдруг появилась Согдай. И Талай показал, что, если б не она, он был бы первым. Мрачно смотрел Ануй, когда шел в круг.

А Согдай радостно на него взглянула, просто, как другу, крикнула звонким голосом:

– Смотри, я пришла первой! Ты рад?

Он не ответил. Подошел, встал с Талаем. Я видела, как переменилась Согдай в лице: будто лошадь на скаку оступилась, вмиг не осталось ни живости, ни радости, все на Ануя поглядывала исподтишка.

А он разглядел меня в толпе и сказал неожиданно громко, чтобы все слышали, хотя обращался к Талаю:

– Ошибся ты, конник, не ту деву вперед себя пустил. Царевна-то вон стоит. Что же делать теперь будешь? Не достанутся тебе царские милости.

Все примолкли и стали оборачиваться на меня. Шепот пошел: люди из нашего стана соседям рассказывали, что всю весну Талай выезжал мою лошадь. Я ощутила, как вспыхнуло лицо, и громко крикнула:

– Ты не победу потерял, Ануй, ты себя на дороге оставил! Что случилось с тобой? Дух зависти в тебя вселился!

– Говори, что хочешь, царевна, только были скачки нечестные! – гаркнул Ануй не своим голосом, охваченный злобой. Люди тут же закричали. Кто за Ануя был, кто за Талая, кто и верил Согдай, но таких мало было, – все кричали, пытаясь дело решить. Будто безумие охватило головы. Согдай стояла, едва сдерживая слезы, я хотела подойти к ней, но люди задвигались, заволновались и не пускали меня. Ануй что-то выкрикивал, продолжая их разжигать, а Талай молчал – почему он молчит, не говорит ни слова в свою защиту, я не могла понять. Мне казалось в тот миг, что бело-синяя высь обрушится вот-вот на всех нас.

Спас дело Санталай, тоже оказавшийся в толпе. Как мальчишка, вскарабкался он на дерево и крикнул так, что перекрыл все другие голоса. Это была единственная здравая мысль:

– Пусть судит царь!

И все подхватили: «Да! Пусть судит царь! Царь пусть судит!» – закричали вокруг, будто это и была та истина, которой добивался каждый. В едином порыве все двинулись к царскому месту и повлекли троих победителей.

Я не видела, что было дальше, но мне рассказывали. Люди волной накатили на холм, где отец награждал победителей, и, отхлынув, оставили Согдай, Талая и Ануя. Кто-то передал спор, все зашумели, но отец удержал их:

– Отчего вы не верите глазам? – спросил он. – Разве не могла эта дева прийти первой? Или вас смущает ее кровь?

Люди примолкли: не думали до того, что не верят глазам. Но кто-то из защитников Ануя крикнул, что тот должен был одержать победу: он всегда считался вторым конником за Талаем.

– Бело-Синий по-своему решает, – сказал отец. – Меня там не было, но не вижу, почему не верить людям, все видевшим. Кто пришел первым? – спросил отец.

И люди отозвались глухим хором:

– Согдай, дочь Атиссы.

– Кто за ней? – спросил отец, и люди откликнулись:

– Талай, сын Осварая.

– Кто пришел третьим?

– Ануй, сын Свирга, царь, – сказали все.

– Я не вижу оснований не верить вам, люди, – сказал на это отец. – Если не верит вам Ануй, пусть скажет, какова причина.

– Талай хотел победы деве, – сказал тогда Ануй, – но не этой, а твоей дочери, царь. Все знали то, когда готовил он ее к скачкам. Но лошадь Ал-Аштары сбила шаг, и тогда он уступил сестре. Это нечестно, царь. Пусть Талай считается первым, но не Согдай.

И тогда отец спросил Талая, верно ли это, правда ли, что он был готов уступить кому-то, а не честно вести игру. Талай ответил: нет. И сказал, что желал мне победы как своей ученице, но, раз лошадь сестры оказалась легче, в том счастье сестры. Так он ответил моему отцу, я не была при этом, люди рассказывали.

И отец сказал Аную:

– Я вижу, ты имеешь что-то в сердце против этой девы. Победа любого другого была бы милее тебе, чем ее. У меня нет оснований не верить людям: победа за Согдай. Но я не хочу оставлять розными сердца вас троих, долго еще кочевать вам в одном стане. Поэтому пусть вас судит Бело-Синий. Становитесь на ровную дорогу и идите три круга. Кто будет первым, тот прав.

– Я не ищу победы, царь, – сказал Талай на это. – Позволь мне уйти.

– Нет, – ответил отец. – Бело-Синий связал вас троих в один узел. Скачите вместе, и пусть будет ясно решение Бело-Синего.

И они втроем вернулись на ровную дорогу и поскакали снова. Талай и Согдай пришли вместе. Лошадь Ануя споткнулась на третьем круге, не донеся до конца, и он чуть не убился. Так рассудил Бело-Синий, и отец оставил победу за Согдай.

Я не видела этого. Другая забота тяготила меня в тот миг: Очи. Как хлынули люди к царю, оглянулась я – и увидела летящего к лесу всадника. По масти ли лошади или по посадке узнала Очи, но все во мне обмерло: я поняла, что она сделала выбор и уходит.

Что случилось со мной в тот миг, не описать. Все сомнения и раздумья, могу ли я вмешиваться в жизнь своих дев, влиять на их выбор, – все оставило меня тут же, и я испытала боль, будто умирает моя сестра. Мне показалось, я даже вскрикнула. Не задумываясь, бросилась к Учкту и помчалась за Очи следом.

Вот когда настоящие скачки для нас настали! Как умоляла я Учкту, как просила и понукала, плеткой ударила ее – и словно птица она летела, ни лености, ни спеси в ней не было. Чуяла она не хуже меня, что свершиться может дурное. Или же это я, как лошадь, как зверь чуяла, хотя умом и не понимала: что? Откуда страх во мне? Очи сама владеет своей жизнью, ее не остановить. Но об этом не думала я, летела вперед.

Те, куда там! Я поляной – Очи уже в поле, я полем – она холмами, я холмами – она уже скрылась в лесу. Пустилась и я в лес, на ровной дороге Учкту моя так сократила разрыв между нами, что красную накладку горита видела я отчетливо на бедре у Очи. Кричала ей – она не слышала или не хотела слышать.

Попав в лес, трудно было не умерить шага, но Учкту старалась. Гнедая куртка моей Очи все мелькали передо мной в голом прозрачном лесу. Снова я ей кричала – не обернулась она.

А потом скрылась. Был овраг, еще полный снега, был каменистый откос, где древние мшистые камни торчали из прелой листвы, точно лысые, пегие стариковские черепа. Все видела я ее, но вдруг – исчезла. Я продолжала скакать вперед, но не чуяла, куда свернула она. Лес этот я не знала. Где охотничий домик Зонара, не знала тоже. Может, совсем рядом тот кедрач, о котором он говорил. Думая так, ехала вперед, только все тише, тише и наконец остановилась. Спешилась. Стояла и слушала лес. Птица пиликала трель прямо над моей головой. Упрямо затрещал поодаль дятел. В ветвях зашумело, скатилось, застрекотало, потом порхнуло – белка сцепилась с сорокой. Учкту тяжело, потно дышала, вздувая бока. Все жило своей жизнью, а Очи рядом не было. Я села под дерево и заплакала.

И притупилось тогда сильнейшее предчувствие беды, оглушившее меня в первый миг. Всегда так: когда ясно, что уже ничего не изменишь, сердце становится холодным.

Глава 17

Танец Луны

Когда истекли слезы, я стала утешать себя тем, что не все девы покинули меня. Потом вспомнила, что с закатом придут воины Луноликой, будут плясать свой танец, я хотела видеть его, а солнце уже клонилось, и воздух серел. Я вскочила на лошадь и шагом тронулась назад, предоставив Учкту самой находить дорогу.

Солнце почти закатилось, когда я въезжала в долину. Уже наградили победителей игр, уже прошла общая трапеза, когда на войлоках, длинных точно полы шуб великанов, ставят угощение посреди поляны. Люди разбредались к кострам. Я чуяла себя охотником, спустившимся с долгого зимовья: радостные лица, голоса, смех, музыка, тихое теплое счастье были сторонними, неясными мне. От костров как будто быстрее стемнело. Глаза у всех блистали, лица горели весной – а я была холодной. Все вдруг стало не родным, словно в чужой люд я пришла, чужое веселье видела и даже понимала умом, что оно – хорошо, но не могла разделить с людьми их радость.

И вот, когда я медленно проезжала по поляне, вереница огней потянулась из леса, а потом, как далекий гром, долетели до меня тяжелые, мрачные удары Белого бубна: умм, умм, умм. Все во мне обмерло: это шли на танец новой весны Луноликой матери девы.

Они шли из леса к центру поляны, и люди, заслышав бубен, бросили все, потянулись и скоро создали им живую дорогу, по которой, как блистающая огнями змея, потекло шествие дев. Он шли неспешно, в руках их горели факелы, одеты они были в длинные и широкие черные шубы, неподъемные черные шубы с высокими во́ротами, поднятыми до самых глаз. Точно каменные изваяния, одинаковые, широкоплечие, шли они. На головах их были высокие красные колпаки с узкими полями, такие же высокие, как парики, которые носят замужние женщины. Но девы Луноликой – вечные девы, и их красные колпаки – символ избранности между жен.

Они шли парами друг за другом, и ритмом бубнов поменьше и звоном сопровождали свои шаги. Две девы, начинающая и замыкающая, трубили в большие рога, и высокие, глубокие вздохи поражали долину. Но над всем этим гудел Белый бубен – огромный, гладкий до блеска и сам будто источающий свет. Его делали каждый год заново из шкуры яка, прошлогодней жертвы. Бубен везли на низкой тележке, он стоял, закрепленный в раме из прутьев, и две девы по очереди ударяли в него, рождая гул: гхум, бумм, думмм. Тележку вез черный козел с рогами, оплетенными красным войлоком, с золотыми ветвями на них – они качались при каждом шаге, точно крона дерева. Между рогов висело золотое солнце. Привыкший к празднику, козел ступал спокойно и гордо, и люди понимали: вот новая весна рождается из земли, как и Солнце-олень некогда из земли народился.

Девы медленно проходили поляну, и люди стягивались за ними в молчании. Вот достигли они жертвенного камня и выстроились месяцем, установив бубен в центре. На какой-то миг все застыло, и стало тихо, как долгой ночью, но вдруг обрушилось неистовой и громкой музыкой: казалось, загремели и загудели все инструменты, которые делал когда-либо наш люд. Но уже через миг из этого хаоса явился стройный и быстрый ритм, а с краев полумесяца ринулись две обнаженные девы с мечами наголо.

Стройные, сильные, с расписанными боевой краской лицами и грудями, с вьющимися волосами, они рождались вдруг из громоздких черных глыб, какими пришли сюда. Они врывались в круг и танцевали с оружием, с мечами, луком и стрелой, взмывали в воздух, затевали бой, потом отскакивали и становились в ряд, давая место другим, – все происходило так быстро, что люди не успевали заметить, как были сброшены шубы, как из черных теней являлись живые воины с серебряными поясами посвященных на бедрах. А я не успевала различить их лиц – я все пыталась узнать хоть кого-то, кого видела в чертоге. Но чем дольше шел танец, тем сильнее стучала кровь у меня в голове, и я поняла, отчего не могла разделить общее веселье, – я уже ощущала себя девой, посвященной Луноликой, уже была с ними. И, поняв это, соскользнула с Учкту и стала протискиваться ближе.

Люди пропускали меня: все думали, что я иду к отцу и брату, те сидели в открытой кибитке сразу за кругом дев, наблюдая танец. Но я достигла центра и села на землю, как делали дети. Теперь девы пролетали надо мной, но и тогда не могла я их узнать. Будто огнем полыхнуло на меня от их танца, от грома музыки с резкими вскриками флейт, и я поняла впервые то, что всегда говорила Камка: этим танцем девы делятся с людом силой, что хранят в чертоге.

Музыка сменилась, и вдруг откуда-то выехала белая, гладкая и прекрасная, как Луна, дева на белом коне в маске оленя и красной попоне. Она стала танцевать, а остальные принялись петь – без слов, то поднимая голос, то опуская, то замолкая, взвизгивая, вытягивая, выкрикивая, то монотонно затягивая просто: мммм. А дева показывала чудеса на своем коне: на небольшом пространстве круга она пускала его вскачь, резко останавливала, поднимала на дыбы, заставляла опуститься на колени, сама при этом откидывалась спиной на круп. Она поднималась в рост и прыгала на его спине, танцевала, и конь танцевал с ней вместе, ступая красиво, мелко, так что и не заметишь его шагов, то подпрыгивая, высоко поднимая ноги, отставив хвост и выгнув шею. Дева была непостоянна, как вода, что не умеет хранить форму, конь же был послушен, словно глина, любую форму готовая принять. У меня перехватило дыхание. Мне казалось, что я узнала Таргатай, но возможно, мне только хотелось так думать.

Когда нагая всадница скрылась, музыка смолкла и родилась заново единым высоким звуком флейты. Он тянулся долго, как тихий сон, а девы вынесли и расстелили на землю, взрытую конем, большой черный войлок, а сверху покрыли его прозрачным пурпурным шелком – он трепетал, как живой огонь, пока несли его. Только тут я заметила, что западный ветер стих, подняла глаза к небу: оно было чисто и звездно. Люди стояли сзади живой черной стеной, и я ощутила на миг себя не человеком, а всей этой глыбой, скалой люда, уходящей корнями в землю, а головой подпирающей бело-синюю высь.

Начались последние танцы – танцы смерти и воскрешения. Камка говорила нам, что девы всякий раз заново посвящают себя Луне, совершая обряд. Под тихую задумчивую мелодию флейты, под мерный, как дыхание земли, голос Белого бубна, выходили они одна за другой с мечом в руках, танцевали, а потом пронзали себя. Ни боли, ни страдания не отражали их лица в боевой раскраске. Глаза оставались спокойны и обращены к небу. Я сидела близко, я видела эти глаза. Ни звука не издавали они, извлекая из себя меч, ни капли крови не было на нем. Передавая его следующей, они занимали свои места.

В этот момент меня словно не стало. Я смотрела на них, сменяющих друг друга, и видела предков, оставивших себя в сражениях, ушедших в бело-синюю высь в бою. Лучшей доли для воина нет. Потом я увидела тень, падающую от дев на жертвенный камень за ними, и мне показалось, что это рисунок, а девы лишь затем сменяют друг друга, чтобы слиться с ним, стать тем единственным Воином, который живет во всех нас. И даже их нагота была в тот момент не той потаенной красой, что отличает одну женщину от другой и которую поэтому надо скрывать, но чем-то общим – будто бы явленным прекрасным и сильным телом этого Воина. И это так поразило меня, что больше всего на свете мне захотелось быть с ними, подняться и сделать так, как они.

Но вот вышла последняя, и я отвлеклась от мыслей. Она станцевала, потом застыла и занесла меч – как все, строгая и красивая. В этот момент неожиданное движение поднялось среди людей, будто кто-то пробивался к кругу. Дева пронзила себя мечом, как и все, устремив себя к Луноликой, и тут раздался крик из темной скалы людей – вздох ужаса и одно слово: «Дочка!»

Дева извлекла меч. В свете костра мне почудилась темная кровь на его острие. Люди подались прочь, будто ограждаясь от беды. Дева опустила глаза на толпу, и я узнала ее – я видела ее в чертоге. Взгляд у нее был странный. В глубине людской глыбы рыдала женщина, голос отдалялся, и толпа смыкалась, заглушая его, я поняла, что ее увлекают прочь.

Дева повернулась, отошла к Белому бубну, положила меч возле него, поднося жизни и смерти всех воинов Луне, и вернулась на свое место, в конец полукруга. Музыка смолкла, потом снова началось равномерное бормотание бубна: гхум, бум, дум, – и девы, став опять каменными изваяниями, двинулись обратно. Люди расступались перед ними и смыкались позади, будто те шли в воде.

Однако в середине поляны толпа стала редеть. Все потянулись к своим кострам, одна я еще шла следом. Когда костры остались позади, я увидела, как последняя вдруг качнулась и осела на землю. Те, что были при бубне, подбежали к ней и быстро положили на повозку. Я хотела кинуться им помочь, но одна из них так глянула на меня, что я остановилась и не сделала ни движения. Они пошли дальше, возобновив ритм. Красный колпак положили на деву сверху, будто перечеркнули черный камень. Я повернулась и побрела к кострам, почти ничего не соображая.

Уже давно стих бубен, уже люди зажили обычной вечерней жизнью, как вдруг далеко что-то загромыхало, будто огромное дерево разорвало изнутри. Звук шел словно с неба, и многие так решили, дети завизжали и присели, прикрывая головы, будто что-то могло на них упасть. Погудело, нарастая волною, но быстро стихло и ничего не обрушилось. Я озиралась, как все, не понимая, что это такое. Помню, мелькнула мысль, что так уходит в бело-синюю высь погибшая Луноликой матери дева. Но кто-то из охотников спокойно сказал:

– Лавина сошла в ущелье. Снег.

И люди тут же разнесли: «Снег… Снег…»

И кто-то опять сказал:

– Будьте спокойны, люди, не страшно. Наших охотников не оставалось в горах.

Глава 18

Возвращение охотника

Вечер стал тяжел для меня, праздник больше не радовал. Со смутным сердцем, не понимая, зачем я здесь, шла я мимо костров. Тяжесть легла в груди, как предчувствие. Предчувствием это и было, только я не знала еще о том, думая, что гибелью девы смущено мое сердце.

Ноги сами вынесли к большому костру, вкруг которого собралось много людей. Среди юношей различила я Санталая, и он замахал, чтоб шла к нему. Я приблизилась и села рядом. Юноши расступились, мне дали чашу с водой для мытья рук, налили жирной молочной похлебки. Я озиралась, не понимая, где нахожусь. Мне непонятно было, как могут люди просто сидеть и есть, когда такое случилось среди дев Луноликой.

– Что ты, сестренка? – спросил Санталай и крепко обнял меня за плечи. – Как неживая. Или замерзла? Грейся. Сейчас сказитель споет, порадует сердце!

Возле огня и правда сидел сказитель, тихонько перебирая струны нуна-арфы, готовился звать духов. Это был человек средних лет, охотник по знакам на шапке. Седина испещряла темные волосы, выбивавшиеся из-под нее, но мужчина еще выглядел сильным, и глаза его оставались юными. К нему сразу теплом наполнилось мое сердце. Его глаза, лицо и голос – все приковало мой потрясенный ум.

А когда он запел – я утонула в долгом, полном событий сказе об охотнике, не вернувшемся домой. Три года жил он пленником у Девы-Озерницы, младшей дочери далекого сурового Перевала. Полюбив, не пускала она его с гор, и только молодая жена, обратившись кукушкой, сумела вызволить мужа… Слова текли, переплетаясь со звуками арфы, история баюкала, я сидела, не помня себя, и не чуяла, как слезы текут у меня по щекам.

Но под звуки сказа беда пробивалась.

Говорить вокруг стали люди, шептаться, на меня указывали:

– Вот вождь их… Те, как устроились. Всегда говорили про них такое. Только раньше как-то втихаря…

Точно пчелиное гудение были эти слова. Я не слышала, только чувствовала – глядят на меня недобро, обернусь – отводят глаза. Как зуд раздражать это меня стало.

– Понять их можно… Девки молодые, всем же хочется…

– Раз уж и озерных дев на наших охотников тянет, от простых-то чего и ждать.

И приглушенно хихикали. Я опять обернусь – отворачиваются, улыбки в рукава, но глазами лукавыми сверлят. Меня это выводило из себя, но сказ далее шел, и я не хотела ни слова терять.

– Всю зиму на сборах просидели.

– Перед постом отъедались…

– Ладно бы сидели как все. Но эта-то, эта! И смелости откуда набралась столько?

– У нее мать – чужачка. И верно говорят: у них кровь блудливая.

Тут меня обожгло как плеткой. Вмиг обернулась, не успели отвернуться девы, виновато потупились, друг от друга попытались отсесть. А я, хоть и не взяла еще в толк, о чем они судачат, но почуяла гадкое. Еле досидела до конца, а у самой сердце в висках стучало, и ныло внутри: Согдай, Согдай! Глазами отыскивала – вдруг тут, не о ней разговор! – но не было ее.

Но вот в последний раз ударил сказитель по струнам, я тут же обернулась к сплетницам – но ни одной уже не было. И тут меня позвали:

– Ал-Аштара! – Меж людей проталкивался Талай. – Царевна! – сказал он и, схватив меня за локоть, повлек из толпы. – Беда, царевна. С Согдай беда.

«Вот оно», – поняла я. Лицо у него было горькое и взволнованное, каким я его никогда еще не видала.

– Упала? Убилась? – посыпались из меня вопросы, но будто против воли, внутри все твердило: не то, не то!

– Ануй людям стал рассказывать, что у него с сестрой… что у них было… – Он словно мял слова во рту, не решаясь произнести, и просительно смотрел мне в глаза: вдруг догадаюсь сама. Но потом будто махнул рукой. – Что он с сестрой не раз лежал, и потому знал, что не могла без меня она победить. Говорит: сил бы у нее на то не хватило. Говорит: кому, как не ему, знать, какая она наездница и какая сила у нее в ногах. И уже многим успел о том рассказать.

Сердце у меня упало. Я поняла, о чем шушукались люди. И единственный путь для Согдай поняла в тот же миг, чтобы не принести позора в чертог Луноликой.

– Что она сейчас? – Голос мой мне самой показался слишком холодным. Талай отпустил мою руку и отступил на шаг, вглядываясь в меня, точно в незнакомку.

– Царевна, ты же понимаешь, что это ложь, ты не можешь верить, это клевета, царевна! – заговорил он быстро.

– Ануй потерял сегодня честь, а Согдай – долю. Что она сейчас?

– Лежит в моем шатре. Ее мать с младшими в стане, она у меня живет. Я могу провести тебя. Я связал ее, царевна. Она хотела себя убить. Говорит, что Луноликой матери девы не живут после такого позора.

– Она права, но ее посвящение не закончено. Передай ей, что я освобождаю ее от обета. Пусть живет. Передай, что буду просить отца найти ей хорошего мужа. Это все.

Я замолчала. Талай смотрел на меня странно – впервые смотрел как на властелина, а не на девочку. С недоумением, горько.

– Поверь, Талай, это все, что я могу для нее сделать. – Я хотела сказать это мягче. Но вышло плохо. Я сама не знала, как себя в тот миг вести.

– Ты не пойдешь к ней, царевна? Ты можешь сказать это ей сама.

– Нет. Я не смогу сказать ей этого, ты сделаешь лучше. Она не просила тебя что-то мне передать?

Он молча мотнул головой.

– Не думал я, что ты поверишь, царевна, – сказал он горько.

– Я не верю, Талай. Можешь сказать ей об этом. Но люди поверят и будут помнить. Дурная память живет долго, и я не могу привести ее за нами в чертог Луноликой.

Он молчал, на меня не глядя. Люди разошлись, сказителя тоже не было. По поляне гуляли в темноте пары, слышались песни, смех, беготня. Все мне казались счастливыми и беззаботными. Не такими, как я.

– Наверное, ты права, царевна. Завтра пойду к царю, буду просить разрешить мне бой с Ануем. Если оставить его слова без ответа, люди сочтут это правдой.

Я кивнула. Я понимала, что больше нам не о чем говорить, но хотела побыть с ним еще. Мы стояли в темноте, не глядя друг на друга, и я подумала тогда, что мы впервые наедине и больше, верно, не увидимся. Однако все, что я чувствовала в тот момент, – только горе от потери доброй Согдай. Мне вспомнились наши с ней вечера, теплая, тихая дружба и ощущение тайны, что нас объединила, – и только тут сумела я понять, что это была за тайна: глубинное чувство любви мы носили с ней вместе. Моя любовь к ее брату на нее саму падала как отсвет. А ее любовь к Аную была – догадалась я, хотя не смогла бы понять как, но все – и разговоры ее, и намеки, и смущение – говорило за то. И если Ануй знал это, догадывался, тем больнее и горше должно быть моей Согдайке его предательство.

Я подумала так – и хотела пойти к ней, утешить, уже потянулась было к Талаю, чтобы сказать: «Проводи к сестре», – но встретила его глаза в темноте, такие знакомые, и отшатнулась. Словно со стороны увидала нас: а вдруг догадался бы кто о чувстве, что скрывала я даже от себя? Нет, прячь, прячь ото всех хвост, лиса! Без того много толков про мою у него учебу. Уж лучше мне не видеть его вовсе, уж лучше не появляться на людях с ним!

– Ты передашь сестре? – только и смогла я вымолвить. Он кивнул. – Прощай же. – Я развернулась и бегом пустилась прочь.

Долг, доля да совесть – стучало в висках, и слезы закипали на глазах. Долг, доля да совесть – все, что у меня есть. Я воин Луноликой. Не дева. Не человек.

Грудь схватывало болью.

Но мне тот праздник еще не все преподнес подарки. Задыхаясь, пытаясь удержать горячие слезы, со смущенным сердцем и дурной головой бежала я в темноте. Ноги вынесли к царскому шатру. У костра сидели люди из нашего стана. Еще издали я узнала голос Ильдазы. Она смеялась и шутила. Ак-Дирьи отвечала ей, а другие хохотали.

– И вот что я думаю, подружка: разрешают ли Луноликой матери деве спускаться в стан, на парней хоть бы издали посмотреть? – громко и весело говорила Ильдаза. – Наверное, разрешают, иначе с чего бы охотники складывали сказки про Лесную Деву, что зимой их преследует, – и во сне, и наяву? Верно, и мы с тобой, подруга, будем так, по деревьям, из-за камней на охотников охотиться.

Новая волна хохота охватила людей, когда Ильдаза вдруг стала изображать, как выслеживает кого-то из-за ствола дерева. Лицо ее, еще в краске, которая особенно ярко выделялась при свете костра, было так серьезно и в то же время так смешно, что напомнило мне Ануя в доме Антулы. Сама вдова тут же сидела, улыбалась со всеми, и это совпадение еще сильней меня поразило, и самой мне непонятная ненависть вдруг взметнулась в сердце.

Ильдаза, как увидала меня, в лице изменилась. Люди потом говорили, что была я бледна, будто встретила ээ-борзы. Я же помню только, как Ильдаза сказала: «Э, верно, царевна с дурными вестями идет», – после чего я стала говорить и говорила без умолку. Слов в памяти не осталось – очень хотела их позабыть. Всю свою усталость от этих шуток и разговоров, все раздражение на Ильдазу и Ак-Дирьи, всю боль за Согдай и потерю Очи, всю ненависть на людскую злобу, зависть – все это в слова я тогда вложила.

Ильдаза сперва смотрела на меня растерянно, а потом ее лицо стало каменным. Она заговорила, когда я замолчала. Мне стыдно вспоминать о той ссоре. Никогда прежде и никогда после не вела я себя так. Люди, бывшие у костра, стали тихонько уходить, чтоб на них не попало наше зло.

Все кончилось тем, что Ильдаза сказала, глядя мне в глаза:

– Может, Согдай и не повезло, но я рада за нее, что ты ее отлучила. А я сама ухожу. Мне нечего делать там, где я быть не хочу, с вождем, которого над собой не желаю.

От этих слов меня как подрубили. Не думала я, что так все кончится. Как будто после злобы возможен мир. Как будто после ссоры возможна дружба. Тут только, остыв, я взглянула на все как бы сверху и ужаснулась. Я теряла людей, они покидали меня, как дерево осенью покидают желтые листья. Я почуяла, что вот-вот зарыдаю и, отвернувшись, сказала глухо:

– Уходи.

Она не двинулась с места. Так странен и жуток был переход от крика к тишине, что все смотрели на нас, не сводя глаз, – я чувствовала это всем телом.

– Иди. Я тебя отпускаю, – повторила я и услышала, как она уходит. Никто не пошел за ней следом. Никто не сказал ни слова. Я видела, как рушится весь мой путь, и земля гуляла у меня под ногами.

Обернувшись, я увидела Ак-Дирьи. Испуганная сидела она, и лицо ее было и нелепо, и смешно в краске, игравшей в бликах огня. Ее вид задел меня – те! Что это за воин? С ней ли идти мне на кручу?! Злость плеснула. Я чуяла, что вот-вот сорвусь, но крик, что покинул меня, был полон слезами:

– Что же ты смотришь? Тоже хочешь уйти? Так я не держу!

Но она так отчаянно замотала головой, что мне стало ее жалко. Я прикусила язык и тут услышала, что кто-то подходит к нам.

Двое – юноша и дева – выходили из ночи. Юноша вел коня. Шаг девы был слаб. Как духи, робко приближались они. И только когда были уже так близко, что упал на них свет костра, с удивлением узнала я Очи и Санталая. Брат остался с конем поодаль, а Очи медленно, будто опоенная тяжелым дымом, прошла мимо, не взглянув на меня, и остановилась перед Антулой. Тут в свете огня я поняла, что стряслась беда: и одежда была на Очи грязная и рваная, и весь ее вид, вся фигура была такая, будто она только что избежала смерти.

Антула ни жива ни мертва сидела, глаз не поднимала, на лице ее был испуг, но силилась она губы скривить в презрении. А Очи протянула ей что-то из-за пазухи и сказала:

– Духи простили тебя, Антула. Ты теперь верно вдова. Они показали кости твоего мужа. За это они забрали лучшего охотника. Вместе, в одном ущелье лежат они теперь.

Антула подняла глаза, бросила взгляд на то, что принесла Очи, и вдруг взвыла не своим голосом:

– Убийца!

Она хотела ударить Очи, но та легко оттолкнула ее, а вдова упала навзничь, будто ее бросили, и заревела, и забилась, словно по мужу.

– Люди, это убийца! Убийца! – верещала она. – Она убила Зонара!

Все разом охнули. Кто-то из женщин постарше попытался поднять Антулу на ноги, другие же с любопытством и страхом потянулись к тому, что принесла Очи. Это был обломок накладки горита с обрывками войлока. На нем виднелись знаки рода мужа Антулы. Очи могла их запомнить, бывая в доме вдовы.

Она же, не глядя больше на Антулу, не обращая внимания на ее слова, подошла ко мне и посмотрела устало – иных чувств у нее на лице не было.

– А ведь он был прав, – сказала тихо и так, будто продолжала прерванный разговор. – Хоть к дальним стоянкам откочуй, доля тебя настигнет. Теперь буду помнить навеки.

Я не сразу взяла в толк, о чем она. И испугалась, как истончился дух Очи, не потеряет ли она рассудок. Хотела сказать ей что-то, но она перебила:

– К Камке уходить на рассвете. Я сделала сегодня большой путь. Укажи наш шатер, мне надо поспать.

Я показала шатер отца. Она пошла было к нему, но вспомнила, вернулась к коню и отцепила от седла горит. Пошла снова, но остановилась возле меня.

– Смотри, какие мне подарки на праздник, – сказала с болезненной усмешкой. – Это я выиграла в стрельбе (указала на связку новых стрел), а это мне лучший охотник вместе с жизнью отдал, – и показала горит. Я могла не рассматривать его, и так знала, что увижу там знаки Зонара. На том она и ушла.

– Я встретил ее на краю поляны, – послышался за спиной голос Санталая. Обычно беззаботный, даже он был подавлен и тих. – Она спросила, где Антула. Я помнил, что видел ее здесь, и привел. – Он помолчал. – Вот ведь как вышло, – прибавил потом.

Мы остались вдвоем у огня. Все произошедшее в этот день опустошило меня. Ни мыслей, ни чувств не осталось.

– Вы уйдете завтра? – спросил Санталай. Я кивнула. – Поспи, сестренка. – Я кивнула опять. Он не знает и половины того, что случилось сегодня, подумала я. Он счастлив. – Я поставлю ее коня и тоже приду в шатер.

– Хорошо, хорошо, – согласилась я. – Иди, брат. Если не увидимся больше, прощай.

– Прощай, – ответил он просто и ушел за шатер к коновязи. А я, оставшись одна, побрела куда-то мимо шатров, мимо догорающих костров, обходя редких людей, тоже сонных и странных, как я.

Я шла без цели и даже как будто не понимала, что иду. Говорят, иногда люди спят на ходу, возможно, я тоже спала. Я спала, проходя поляну – от жертвенного камня до места скачек. Я спала, а в долину спустился туман, скрыл черные стволы деревьев, увлажнил землю, посеребрил прошлогоднюю мертвую траву. Света еще не было, но от тумана казалось, будто все заволокло призрачным светом. Я брела по поляне в тумане по колено, мой ээ-царь шел за мной следом, а я сама была бесчувственна и, казалось, прозрачна, как ээ. Солнцерог готов был подняться из-за горизонта, туман забелел ярче. Я слышала, как просыпаются люди, готовят коней, собирают шатры, хотят сниматься. В кочевье поедут, думала я, и мечталось мне тоже сняться, оставить все, забыть, качаться в седле, слушать скрип кибиток и длить, длить дорогу к заветной, небывалой Золотой реке. А только есть ли она, есть ли…

– Э, кто тут есть? – окликнули меня из тумана, и я пошла на голос. Там горел костер, рядом была семья – двое молодых охотников, зевая и поправляя шапки, готовили коней, двое мальчишек крутились у огня, возле которого сидел их отец. Он-то и окликнул меня. – Что ходишь, дева? А, ты замерзла! Садись сюда. Шеш, играть вздумали! – прикрикнул он на боровшихся мальчишек. – Несите воину шубу, совсем окоченела.

Я опустилась перед огнем, приветствовала его и протянула руки. Тепло обожгло, но не согрело. Я замерзла так, что не чуяла тела.

Мальчишки вылетели из шатра с большущей охотничьей шубой. Вслед за ними в открытый полог выглянул было мальчик постарше, с бледным строгим лицом и невыспавшимися глазами, посмотрел на отца и тут же скрылся.

– Что вы делаете? – спросила я, согревшись. Я замечала теперь, что все движения вокруг не случайны: мальчишки то и дело носили в шатер вещи, подбегали к отцу, шептали что-то на ухо и вновь бежали обратно. – Какая большая у вас семья, приятно глянуть. – Охотник был рад похвале. Он еще был не стар.

– Не все сыновья мои, – сказал, показывая на одного старшего и одного меньшого мальчика, – вот брата дети. Другие мои, да малец еще с женой в стане остался. Мы с братом на пастьбу уходим, а жен оставляем, работать, видишь, есть кому. Среднего моего собираем. К Камке пойдет.

– К Камке? – удивилась я.

– Да. Весеннее посвящение, мальчишек всегда с праздника забирают.

Я забыла об этом. Охотник стал рассказывать о себе. Я слушала, мальчишки бегали, старшие приготовили коня и ушли в шатер. Эта легкая суета, чужая, простая и ясная жизнь, светлый голос охотника – все было мне мило, все освежало, точно вода из ручья. Я сидела тихо и радовалась им.

Туман поредел, солнце поднималось, как вдруг с опушки послышалось странное пение. На окраине показалась процессия: несколько человек тащили повозку на двух колесах, в которой кто-то сидел. Коней вели сзади, без всадников. Все одеты были не по-нашему, и пение долетало чужое. Я не узнавала шествия.

– Что там? – спросила я, а охотник вдруг помрачнел и сплюнул.

– Тьфу, пронеси мимо. Не хватало их мальчишке перед дорогой. Это бурые лэмо кукол хоронят. Повернется же у людей в головах, чего только не делают. Ты, дева, удачу парнишке в посвящении насулила, а эти ничего хорошего не принесут, не знаю теперь, чему и верить. Пойду, огорожу его, – сказал он и ушел в шатер.

Я никогда до того не слыхала про лэмо. Первый раз столкнулась с ними, и предчувствие не шевельнулось во мне, так опустошена я была за ночь. Продолжала сидеть и мирно улыбаться, глядя вокруг. Рядом мальчишки ковыряли сажу со стенок котла и пальцами рисовали друг другу усы, о чем-то возбужденно шепчась. Мне стало смешно.

– Что вы делаете? – спросила я. Они посмотрели на меня недоверчиво и переглянулись, не зная, можно ли мне ответить.

– Хотим попасть на посвящение, – сказал один наконец.

– Вы же еще малы!

– А для того усы и рисуем, – сказал было он, но второй на него шикнул и ответил серьезно:

– Говорят, Камка не всегда замечает, берет тех, кто пришел. Мальчишки из соседнего стана так проходили.

– А если не выдержите испытание? Это же непросто.

– Мы сильные уже, – заверили оба. – Нам все так и говорят: хоть завтра посвящайся.

Я не выдержала и рассмеялась, но тут же исправилась и сказала, что так все и есть.

– Да зачем вам так рано? Разве плохо быть детьми? Взрослые трудятся много, о разном таком думают, о чем дети и не знают.

– А надо мной все смеются, что маленький, – сказал мальчик. – Вот я к Камке пойду, и он всем скажет, что я уже взрослый, большой и сильный.

– Кто – он – скажет?

Мальчик замялся. Они переглянулись. Потом пошептались. Потом второй, чуть постарше, сказал мне серьезно и даже строго:

– Женщинам нельзя говорить. Но тебе скажем, потому что ты – воин. Только обещай молчать.

Я кивнула со всей серьезностью. Тогда они оставили котел, подошли ко мне вплотную и, приблизив свои чумазые усатые мордочки, прошептали:

– Камка на самом деле не камка. Это только девчонкам так говорят, чтобы не трусили. А камки на самом деле никакой нет.

– А кто есть? – спросила я тоже шепотом.

– Это самый великий воин. Он – Кам.

Я кивнула, пряча улыбку, и светлая радость озарила меня. Солнцерог поднялся над небом, и в какой-то прозрачной слабости я поняла, что сейчас, вот уже скоро, я покину людей и вновь возвращусь на кручу к своей радостной доле.

Глава 20

Луковица

Много позже я узнала, как погиб Зонар: ээ-борзы забрали его, когда в долине появилась Очи. Столь велика была его страсть и, верно, огромна радость, когда он увидел ее, что духи спустили лавину, и она погребла охотника – его землянка была под склоном. Очи видела это, но не успела ничего сделать. Она искала, но духи открыли ей только горит и лук Зонара, а позже – останки мужа Антулы. Снег вынес их откуда-то сверху, где он погиб. Это была шутка ээ-борзы. Очи расскажет мне все это только однажды и запретит вспоминать. На горит Зонара поставит свою накладку. Лук, прекрасный лук лучшего охотника, будет при ней всю жизнь.

Ильдаза жива и ныне, путь ее к Бело-Синему еще долог. В ту же осень она вышла замуж. Ее муж был менялой на осенних ярмарках, он получал шелк за то, что находили его старшие сыновья в земле, – краски и камни. Ильдаза стала ему второй женой и, говорили, была счастлива, живя в богатой семье. Войны избегла она, а после я сама спасла ее от смерти. Ильдазу бережет Бело-Синий.

Согдай тоже вышла замуж: я сдержала обещание и успела попросить отца о муже для нее. Уже через луну ее выдали за хорошего, вдового, немолодого воина. Отец рассказывал, что этот человек имел много скота и большие табуны, с которыми кочевал вместе с сыновьями и их семьями. Его шатру нужна была хозяйка. Он с радостью взял в жены деву, победившую на скачках, а мой отец дал за ней приданое – хорошего жеребца-полукровку. В станах они не жили, только на праздник спускались с дальних кочевий, и дурная слава не увязалась за Согдай на продутые ветрами степные склоны. Я думаю, она была счастлива покинуть всех и жить среди табунов. Я увидела ее снова только через несколько лет, за миг до ее воинской кончины.

Талай бился с Ануем. Они бились на клинках, оба жестоко ранили друг друга, но не смогли убить. Отец остановил бой, присудил Аную переселиться в другой стан и там искать себе охотничьи места, какие позволят местные охотники.

Только все это было уже без меня. Мы же втроем сразу после праздника вернулись на кручу и прожили там все лето, продолжив учение. Сперва жили одни, без Камки, так как она давала посвящение мальчикам. Это были тяжелые, тревожные дни. Как не было дружбы меж нами троими, так розными мы и оставались. Очи после гибели Зонара очень переменилась, как будто на несколько лет старше стала. Молчаливая, замкнутая, целые дни проводила одна в тайге на охоте или в скитаниях со своим ээ. Я ничего ей не говорила, только с грустью, бывало, смотрела на нее вечерами, когда сидела она возле огня, точила свой меч, и лицо ее было резкое, отрешенное, и одна затаенная, но сжигающая ее мысль тлела на дне глаз. Мне казалось, я знала, что это за мысль, к чему с такой страстью стремится она, но даже заговорить об этом не хотела. Помню, однажды она поймала мой взгляд, подняла глаза, усмехнулась невесело и сказала:

– После первого боя меч уже больше не будет сиять. Так ли у вас в станах говорят, царевна?

И я удивилась, что она о том же думала, что и я.

Еще сильнее, чем раньше, невзлюбила она Ак-Дирьи. Они постоянно ругались, и мне стоило огромного труда собрать их вместе для общих занятий. Как избавления от этого гнета ждала я Камку – и боялась ее прихода. Все не могла простить себе отрекшихся дев, мучилась, себя в том виня, и, быть может, от этого пережила тяжелую болезнь на исходе зеленой весны, когда дождями был полон воздух.

Один только раз знало мое тело болезнь, но и того, думала, не переживу. Девы меня выхаживали, а сколько лежала я без памяти, не ведаю. Разных видений была полна моя голова, каких и не осознать, но чаще других мерещился ээ-торзы – красный гриф, обнимающий крыльями наши горы.

Наконец я очнулась – показалось, будто кто-то зовет меня. В пещере было сумрачно, девы спали, костер не горел. Я лежала, глядя на рисунки на сводах, и радость начинала наполнять мое тело – радость здоровья и вернувшихся сил. Но тут снова послышался зов, я поднялась и вышла из пещеры.

Было раннее утро раннего лета. Солнце заливало тайгу теплом и светом, пели птицы, и я стояла, оглушенная яркостью красок, не понимая, когда успел так преобразиться мир. Вот, казалось, только недавно был ясен свет меж деревьями, и лишь зеленый туман укрывал склоны – а уже все шумит, опушились лиственницы, и темные кедры осветились новой хвоей. На скалах цветут цветы, даже колючие кусты покрыты ими – и все это случилось вдруг, как от одного дыхания Бело-Синего.

Но вот третий раз окликнули меня по имени – как будто в голове прозвучало, – я перевела взгляд и увидела Камку у склона. Она строгала ветку, и щепки летели в небольшой, на солнце невидный костер. Я обрадовалась, быстро спустилась и подошла.

– Вернулась? – сказала она, не глядя на меня и продолжая свою работу. Она сказала это, как всегда, строго, но мне показалась радость в ее голосе, и я разулыбалась от того, что заметила, что она мне рада.

– Нет, это ты вернулась! – ответила я. – А я все эти дни здесь была.

– Будешь мне сказки рассказывать, – проворчала Камка. – Все эти дни, пока горело твое тело, я искала тебя по имени, но нигде не находила. В окрестных горах, в дальних горах – ни один ээ не слышал про тебя. Только потом мне донесли, что ээ-торзы Хозяин забрал тебя в свой чертог и там сохранял твою душу, пока болеет тело. Видимо, крепко полюбилась ты ему, – сказала она и подняла глаза. – Только я бы поостереглась такой любви, – добавила после.

Я растерялась и не знала, что отвечать.

– Те, ладно! Что суждено – на коне не объехать. Иди сюда, дева, будем тебе первого Солнцерога на руку сажать!

– Сейчас? – изумилась я, но спорить не стала, сняла куртку с одного плеча и ближе к ней села.

У Камки все оказалось готово: черная краска из сажи и тонкая большая игла. Сначала нарисовала она на запястье кистью ветворогого Солнце-Оленя с закрученными ногами, неясно и грубо, толстым слоем жирной краски, так что я, наблюдая за ее работой, даже расстроилась – некрасив показался мне этот олень. Потом она взяла иглу, дунула на нее, что-то шепнула и вдруг резко и больно уколола в рисунок. Я вскрикнула и отдернула руку. Капелька крови темного цвета выступила из-под краски. Камка расхохоталась, схватила мою руку, притянула с силой и принялась наносить быстрые точные уколы, хотя и не такие уже болезненные.

– Те, царевна, думала, не проснулась еще! – в каком-то веселом бешеном возбуждении, через смех говорила она. – Все как на призрака на меня смотрела. А я вот она, я вернулась. Сейчас первого тебе Солнцерога поселим!

Я молчала, морщась и вымучивая из себя улыбку. Когда спустились из пещеры девы, из месива краски на опухшей руке уже проступал мой первый олень, и его появление из грубого рисунка было как чудо. Красив вышел он: тонкий, стройный, с летящими ногами, острыми копытцами и заломленной черной головкой. Тяжелые рога на спине, из-за бешеного бега кажется, что рогов четыре. На каждой веточке – лепесток огня-солнца. Он же как клюв грифона ээ-торзы. Прекрасный вышел олень.

Так вернулась Камка и снова взялась за наше учение. А в полнолуние повела на лунный утес. Не разводя огонь, мы сели, обернув лица к лесу, и смотрели, как серость поглощает краски гор, как тени выползают из складок мира, в которых проводят весь день.

– Я хочу, чтобы вы мне задавали вопросы, – сказала Камка, когда мы достаточно отдохнули и успокоили ум. – Многое вы уже знаете. А вопрос, заданный вовремя, больше откроет, чем долгая учеба. Сегодня я отвечу на все.

Мы молчали, собирая в головах то, что хотели узнать. Очи была, как всегда, первой.

– Как попасть в мир ээ-борзы? – спросила она то, о чем только и думала.

– Узнать дорогу не сложно, – ответила Камка, ничуть не удивившись. – Но те, кого уносят они, не приходят назад. Ты это знаешь. Легче заставить их выйти самих и служить тебе, чем сойти в мир борзы.

– Расскажи, как это сделать. Расскажи, почему говорят «сойти». В пещеры и трещины в горах я спускалась, но там не было прохода в нижний мир. Где он?

Я вспомнила Желтое море и мост тоньше волоса, на котором зимой между жизнью и смертью висела Согдай. Как холодом обдало меня. Отчего так тянуло Очишку в мир алчных духов, какую власть искала она – того мне до сих пор не понять.

– Мой ответ тебе не понравится, – сказала Камка, помолчав. – Как и многие, ты неверно считаешь, что миры тонких ээ находятся сверху и снизу. Люди по неведению так полагают: под землей, говорят они, сокрыты мрачные миры алчных духов, в средних вместе с нами обитают ээ-тоги, а наверху легкие, как бабочки, парят ээ-тай. Если б было все так просто, не могли бы горняки спускаться в пещеры, не могли бы мы стрелу пустить, не задев ээ-тай, а средние духи с нами бок о бок бы жили, осязаемы. Бело-Синий иначе устроил. Но только камам, царям и Луноликой матери девам знать об этом дано.

Она замолчала неожиданно и не продолжила. Очи, подождав, в нетерпении крикнула:

– Так расскажи!

Но Камка закрыла глаза и сидела молча, будто уснула. Потом поднялась, велела нам развести костер, а сама ушла в пещеру. Мы сделали, как она просила. Очи была в раздражении.

Камка вернулась нескоро, уже совсем стемнело, и костер успел прогореть. Она была в своем боевом облачении. Волосы скрывали лицо. Приветствовав огонь, она села, подогнув полу куртки, и стала тихонько ударять оленьей костью по небольшому бубну, поставив его ребром к груди. Тихий, шепчущий звук колебал воздух. Мы сидели молча, ожидая. А она тихонько загудела и, казалось, совсем забыла о нас. Костер замирал, но мы не добавляли хвороста, не зная, надо ли это. Время шло.

– Она решила не отвечать, – буркнула наконец Очи. – Не хочет говорить нам самого главного. Она всегда делает так.

Я хотела возразить, что это не так, но Очи не дала:

– Вы можете ждать, сколько хотите, а я ухожу, – заявила она и решительно поднялась с места, но сделала шаг – и с силой ударилась обо что-то всем телом и головой.

Мы с Ак-Дирьи вскочили. Очи в недоумении смотрела перед собой, но ни она, ни мы ничего не видели. Темный ночной воздух был пуст. Что за стена выросла перед ней, мы не понимали.

– Это она! – крикнула Очи. – Те, ты все слышишь! – обернулась она к Камке. – Почему не даешь мне уйти? Мне надоели твои игры! Я хочу знать правду о силе, которая дает каму власть!

Но Камка не шевелилась, она сидела в прежней позе, только чуть громче гудела и несильно раскачивалась взад-вперед. Очи фыркнула и хотела сделать шаг, но снова наткнулась на стену. Мне показалась, я расслышала звон от удара.

– Что это? – она протянула руку и стала ощупывать. Вверх, вниз, в стороны и всюду была преграда, хотя мы не видели ничего. Выглядело это жутко, как Очи, словно полоумная, мечется руками по воздуху. Я потянулась к ней, мучительно хотелось ее коснуться, чтобы прекратить наваждение, но моя рука наткнулась на ровную и прохладную невидимую стену, разделявшую нас. – У тебя то же? – удивилась Очи. – Что это?

Я не могла ответить. Разделенные, мы двигали руками, которые, казалось, вот-вот соприкоснутся. Ак-Дирьи с ужасом смотрела на нас. Бледная, она почти дрожала, губы ее поджались.

– Чего ты боишься? – бросила я, обернувшись к ней. – Это просто воздух стал жестким. Камка так сделала, ничего больше.

Но тут по глазам Ак-Дирьи я поняла, что ужас ее от другого. Она смотрела куда-то за меня, и, сообразив это, я обернулась.

Впервые ощутила я тогда, как волосы на голове зашевелились. Прямо на меня двигался размытый, бесформенный, точно мокрый грязный войлок, рождающий ужас ээ-борзы. Он двигался медленно и, казалось, не видел меня, но был в то же время так близко, что вот-вот пожрет. Я помнила, что надо быть спокойной, но он был уже совсем рядом. Я крикнула: «Берегись!» – и упала на землю.

Я лежала, ожидая нападения каждый миг, но ничего не происходило. Вместо этого я услышала визг Ак-Дирьи и боевой, отчаянный вопль Очишки. Я подняла голову: Дирьи прыгала от черно-грязных теней, проплывавших мимо нее, а Очи выхватила меч, пытаясь напасть в смертельном отчаянии, но постоянно натыкалась на невидимую стену и отскакивала, ударившись об нее теперь уже с явно слышимым звоном. Вокруг творился ужас, мы были окружены алчными духами, одни медленно, словно нас и не было, проплывали мимо, другие проносились сверху, третьи останавливались, сплетались, соединялись… Меня затошнило от этого зрелища. Небо стало тяжелым и мглистым, с кровавым оттенком, будто по нему заходили зори. Деревьев, обрыва не было видно в клубившейся темноте. Я старалась быть пустой и холодной, как учил меня дух, но мне казалось, что вот-вот лишусь рассудка. Надо было зацепиться сознанием за что-то спасительное – я дотянулась до хвороста, лежащего поодаль, и сунула ветку в догоравшие угли. Она занялась, и с огнем в руках я обернулась к алчным духам.

Вокруг стало кромешно темно, мой слабый факел не давал света. Алчные исчезли. Девы переводили дыхание и озирались, не зная, откуда ждать нападения. Я сделала круг, освещая пространство, потом присела, чтобы вернуть огонь в костер и добавить еще веток.

Я занималась этим, пока пламя не разгорелось сильнее, осветив часть поляны. А когда подняла глаза, увидела прямо перед собой дикого кота в буро-рыжей полосатой шкуре. Он лежал на большом камне и смотрел перед собой невидящим взглядом. Потом скользнул на землю, плавно, будто был лишен костей, и растекся огнистым ручьем по земле, заструился вниз с утеса и скрылся… Я смотрела, оторопев. Я уже догадалась, что это был ээ-тоги, но не могла понять, почему так ясно вижу его, хотя ничего для этого не делаю.

Утес переменился. На нем росли крупные деревья с желтыми стволами и острыми как лезвия листьями. Большие валуны лежали в невысокой, тоже острой на вид траве и на песчаных проплешинах. Песок был крупным, как галька, черный и желтый… И я почти не удивилась, когда увидела других звероподобных духов: я уже догадалась, что мы в мире ээ-тоги.

Следующая перемена была так же незаметна и быстра. Воздух вдруг посветлел, словно вышло солнце. Но ни травы, ни деревьев не проступило из темноты, вместо них были полупрозрачные голубоватые глыбы как будто из мягкого льда. Рои мелких ээ-тай кружили вокруг, питаясь ими. Нам уже было не страшно. Мы успокоились и с улыбкой смотрели на них…

Ночь вернулась постепенно. Воздух стал свеж и легок. Луна спустилась за гору, что означало конец второй трети ночи. Костер плюнул искрами, они пожили звездочками на камнях и угасли. Бормотание Камки оборвались, стало тихо.

Откинув с глухим звуком бубен, она вдруг завалилась на бок. Я кинулась к ней и, только подскочив, вспомнила про невидимые стены – их не было. Подоспели девы, мы усадили Камку к огню. Очи зажгла ветку можжевельника и одымила вокруг, чтобы придать ей сил. Мы молчали. Никто из нас не видел еще Камку в слабости, мы были растеряны, налили ей молока. Камка встряхнулась, сняла тяжелую кожаную куртку, потом провела пальцами по боку котла, в котором грели молоко, испачкала себе сажей лицо и лишь тогда обернулась к нам.

– Вам нельзя сейчас видеть меня, – сказала она. – Запомните это, если будете делать такое сами. Еще сутки на мне будет след наших дорог, и вам нельзя видеть это.

– Что это были за стены? – спросила Очи. – Они не давали мне сделать ни шагу. Ты специально поставила их, чтобы не дать мне попасть в мир ээ-борзы?

Камка поморщилась, будто ее укусила муха.

– Ты несносна. Я защищала вас, чтобы вы не потерялись в дороге.

– Мы стояли на месте, – сказала Ак-Дирьи. – Ты нас очень напугала, созвав ээ-борзы.

– Как бы вы напугались, узнав, что попали в один из их миров? – ответила Камка.

Мы молчали. Меня начала трясти дрожь, хотя страха я уже не чувствовала. Мельком глянув на Очи, я заметила, что ее тоже трясет от сильнейшего напряжения.

– Того, о чем спрашивала Очи, нельзя объяснить словами, – сказала Камка. – Но я не хочу, чтобы вы верили, как пастухи в становищах, будто бы духи спускаются к нам сверху или выходят из-под земли. Вы видели луковицу? – вдруг спросила она. Мы растерялись и молчали. Но она не ждала ответа. – Вы разреза́ли ее ножом? Видели кольца на срезе? А разбирали когда-нибудь чешуйки, из которых она состоит? Мы все живем в луковице. Мы все – люди и духи – близко друг от друга, стоит лишь протянуть руку. Границы между мирами невидимы и хрупки, но никто не в силах нарушить их, пока Бело-Синий держит. Настанет миг, и они рухнут, но это будет конец мира, и я желаю всем нам не дожить до этого часа.

Она улыбнулась. Я не знала, чему она улыбается, меня трясло все сильнее, но, несмотря на это, я ощутила улыбку и на своих губах тоже. Мне стало страшно от этого: будто внутри меня нечто знало то, в чем я сама не отдавала себе отчета. Знало и понимало все, о чем говорила Камка.

– Мы с вами находимся в центре луковицы. Поэтому все ээ стремятся сюда. Людям не дано так легко переходить границы, они слишком тяжелы и плотны. Много сил надо для этого. Тогда можно, как стрела, пронзить луковицу, попав в чужие миры. Сейчас вы сделали это вместе со мной. Когда-нибудь сделаете сами. Но нелегко же было, признаюсь, протащить вас за собой, – усмехнулась она. – Вы еще слишком тяжелы, а настоящая дева, себя посвятившая Луноликой, легка, как увядший лист. Ее даже ветер может унести в мир ээ. Ей надо усилие, чтобы оставаться на месте, а не наоборот.

Она опять улыбнулась, а я улыбнулась вместе с ней, хотя снова не знала чему. Камка опять была старухой: даже голос у нее стал дряхлым, а руки, которые она сложила по-старчески на коленях, мелко дрожали. Когда с трудом поднялась, чтобы идти в пещеру, то показалась такой древней, что у меня было желание ее поддержать. Но она остановила меня и пошла сама.

– Но как попасть в мир борзы? – крикнула Очи ей в спину. – Ты так и не ответила! Это нечестно!

– Спроси у охотника, которого гора слизнула ледяным языком. Спроси у того, кого сама хотела скормить алчным духам за власть над ними, – не обернувшись, спокойно ответила Камка. Очи замерла как подстреленная. Ни до, ни после мать ее не подавала вида, что ей известна история Зонара.

Позже научила нас Камка сзывать перед битвой алчных духов, чтобы помогали осилить врагов. Рассказала и о том, как стать стрелой, чтобы пронзать миры-луковицу и остаться незамеченной среди ээ. Все, что хотела знать Очи, она узнала, но к тому моменту страсть ее улеглась. Как напомнила ей Камка о Зонаре, словно чужая шуба спала с нее.

Три дня Камка после того сидела в пещере, возвращая силы. Три дня Очи по лесам рыскала, а как вернулась, тиха была, и страсть, снедавшая ее, – желание власти над сильнейшими духами – казалось, ее покинула.

Глава 21

Черный козел

В конце лета, в сухой месяц кончилось наше у Камки учение. Принеся обет Луноликой, мы отправились с кручи, чтобы никогда больше уже не бывать в тех местах.

Все дни пути мы молчали, погруженные в свои думы. Многому научились мы у Камки за это время, и зов домашних очагов, желание тихой жизни, какую ведут в станах, совсем покинули нас. Качаясь в седле, я спрашивала себя, готова ли к жизни в чертоге, стала ли уже такой сильной и твердой, какой всегда мечтала видеть себя, и приходилось отвечать: да, я изменилась, я уже не та девочка, что пришла на посвящение. Но радости я в себе не находила – слишком долгой и трудной была изменившая меня работа. Было лишь спокойное чувство человека, завершающего очередное кочевье и готового к жизни на новом месте – не счастливой и легкой, а просто такой, какой она будет.

Были сумерки, когда мы подъезжали к чертогу. За забором послышались голоса, смех и лай собак. Красные сполохи большого костра освещали темноту. Не успели мы постучать, как ворота распахнулись. Выбежали девы, взяли наших коней под уздцы, ввели в чертог. Мы спешились, и нас тут же куда-то повлекли.

От суеты, поглотившей вмиг, праздничной, радостной, у меня закружилась голова. Девы смеялись, но не заговаривали с нами. Все они были облачены в темные покрывала из шерстяных полотнищ, а на лицах были маски из дерева – с большими глазами, но без рта, одинаковые у всех. Смех глухо долетал из-за них. Я поняла, что мы попали на праздник, быть может, по случаю удачной охоты – оленья нога пеклась над костром, – и не сразу догадалась, что это они ждали нас.

Хозяйка поднялась от костра, нас встречая, и мы, приветствовав огонь, встали перед ней. Она зачерпнула из деревянного ведерка сквашенного молока, поднесла каждой из нас, потом двумя пальцами нарисовала нам на лбу месяц. Девы вокруг запели. Я мельком глянула на своих: Очи стояла спокойная, даже казалась высокомерной, а Ак-Дирьи нервничала и озиралась по сторонам почти с испугом.

– Раздевайтесь, – приказали нам. Мы послушно разделись. Одежду и оружие тут же унесли, а нам подали такие же, как у всех, темные покрывала и повели прочь от костра. В дальнем конце чертога, недалеко от колодца, была калитка в заборе. Через нее нас вывели, и скоро мы оказались у реки, куда зимой я так упрямо спускалась за водой.

Там нас ждала жаркая баня. Мы скинули покрывала, вошли в шатер и сели, вдыхая горячий пар от раскаленных камней. Через некоторое время вошли две девы, одна бросила на камни благовонных трав и плеснула воды, другая подала нам чистящей мази и деревянный скребок. От жара и пара стало тяжело. Я быстро натерлась, чувствуя, как кружится голова: пение дев и звон колокольцев за войлочными стенами, шипение воды на камнях, – все мешалось в общий гул. Я почти забылась, а вернулась в себя на берегу реки – трое дев из ведер поливали нас холодной водой. Ак-Дирьи визжала и хохотала. Девы тоже смеялись. Вода струилась по волосам, по телу, и я улыбнулась, поняв, наконец, что они очищают нас, прежде чем как равных принять в чертоге.

После нас укрыли накидками и повели обратно. Старшая дева опять встретила у огня. Она велела каждой из нас отдать что-то в дар Луноликой и указала на сложенные в стороне вещи. Потом села на войлоке и запела, сзывая духов.

Я знала, что надо будет преподнести дар, и приготовила его давно: кинжал с резной, золотом крытой рукоятью, я сама вырезала зимой заготовку, там были звери Луноликой – легкие козлы и белый барс. Очи, верно, тоже знала о даре: пять черных соболей, прекрасных, зимой добытых, принесла она. Только Ак-Дирьи растерялась, то на меня, то на Очи глазами стреляла. Видно было, что ничего не приготовила она, а свое жалко. Склонилась над вещами, перебирала их, но не решалась ни на что. Наконец отпорола от ворота и принесла лисий хвост.

Нам подали деревянное блюдо, и мы сложили туда дары. Старшая дева брызнула на них кислого молока, окропила вокруг, сзывая духов, и поставила блюдо ближе к огню. Пение без слов, постоянно звучавшее вокруг, смолкло, лишь бубенцы продолжали ритмично негромко звенеть. Мы все собрались к огню. Горячая кожа остывала, от ночного воздуха становилось зябко, мы плотнее кутались в накидки. Звезды дрожали на небе.

Скоро стали собираться духи. От бани и трав я их видела ясно, этих чудны́х духов дев из чертога. Наши – мой царь, рысь Очи и младенец с бычьей головой Ак-Дирьи – сидели поодаль. Последним пришел черный козел с золотыми рогами. Столь живо он представился мне, что на миг я решила – это тот самый козел, которого девы на праздник весны запрягают в тележку. Но то был ээ.

Спокойно, как добрый хозяин, он подошел к блюду с дарами, обнюхал и уставился на них, скосив глаз, – совсем как живой козел. Он так долго смотрел то одним, то другим глазом, что мне стало смешно – он будто решал, съедобны ли они. Я заулыбалась, сдерживая смех, но тут он поднял голову и посмотрел на меня по-над блюдом. Его глаза были и равнодушные, и холодные, и жестокие – таких не бывает у животных, но лишь у духов. А потом он отошел от даров. Я вздрогнула, а он уже скрылся, и все другие духи растворились в ночи.

Бубенцы смолкли. Старшая дева остановила свое бормотание. Какая-то волна прошла по остальным, и они обратились к ней. Стало тихо, только слышно, как потрескивает костер. Мы сидели, не шелохнувшись, чувство непоправимого нахлынуло на меня.

Старшая дева поднялась и сняла маску, и все остальные сделали так же.

– Вам надо уйти, – произнесла Таргатай. – Духи не приняли вас в чертог.

– Почему? Им не по нраву наши дары? – спросила я, хотя уже знала: любой вопрос бессмыслен, наша доля решилась.

– По дарам духи читают ваше место в чертоге. Дары не отличались от тех, что подносили до вас. Нет, они просто не увидели вас здесь. Ваше место среди людей.

Мы молчали, до конца не осознавая свершившегося. Слишком быстро сменилась наша дорога, и я, еще миг назад готовая никогда больше не увидеть отца и братьев, не знала теперь, радоваться ли решению духов. Так долго готовилась я порвать с миром, жить от людей отдельно, хранить недоступную людям силу и сама словно бы перестать быть человеком, что не знала теперь, как же мне развернуться, как увидеть себя иначе.

– Иногда случается такой выбор, – послышались голоса других дев.

– Вы останетесь в воинстве Луноликой, но быть ей верной среди людей сложнее.

– Но к вам чаще придут за помощью, вы будете ближе.

– Я знаю, я помню: в нашем стане жила одна дева, когда я была ребенком. К ней за любым советом ходили и очень ее почитали.

Я поняла, что они хотят нас успокоить, и гордость кольнула меня. Нет, неправда, подумалось мне, ничего в моей жизни не поменялось: обет уже дан, и среди людей не хуже, чем в чертоге, я смогу его соблюсти. Я кивнула своим девам, чтоб одевались, и сама пошла за одеждой.

Девы-воины столпились рядом, наблюдая за нами. Без масок, сняв покрывала, они казались обычными людьми. Глаза их светились любопытством и жалостью. И вдруг под их взглядом мне отчего-то стало весело. Верно, жалели они, что не будем мы жить с ними, не будем участвовать в танцах, получать от людей богатые дары. Но сердце мое вдруг стало тихо. Все сомнения улеглись, и легко, с улыбкой могла я смотреть на дев – они были такие же люди, как в стане, только знания открывали им больше, чем остальным. В другом же – такие же люди. И я была одной из них.

Ко мне приблизилась Таргатай. Я видела, что она шла со словами поддержки, но остановила ее, сказав:

– Доля не минет нас, где бы мы ни жили. Мы уже те, кем быть нам до́лжно, а в остальном один Бело-Синий знает, кому какую дорогу стелить.

Она вгляделась в меня пристально, потом улыбнулась и положила руку мне на плечо как равной.

– Приходи всегда, сестра, когда позовет сердце.

– Спасибо, сестра, – ответила я, тоже на плечо ей руку кладя.

Нам подвели коней. Их уже напоили и почистили. Я оседлала Учкту, мы выехали за ворота, и тут ко мне подъехала Очи.

– Хоть к дальним стоянкам откочуй, а доля настигнет, царевна, – сказала она, и я поняла, что до нее долетел наш разговор с Таргатай. – Теперь уж мне неизбежно великой камкой стать. Буду отдавать долг лучшему охотнику. Прощай же, сестра! Легкого ветра!

И, взяв сразу в галоп, она умчалась к ночному лесу.

Часть 2

Имена войны

Глава 1

Бара-Атой

Меня зовут Ал-Аштара. Отец говорил, это потому, что я родилась на рассвете: ал-аштара – красный цветок. Еще по-разному зовут люди, кто быстрой, кто меткой, и вот стали Кадын – госпожой звать. Но видит Бело-Синий: никогда не желала я такой чести.

Недобрым было мое возвращение с посвящения. Отец удивился, увидев меня у родной коновязи, и словно не знал, что и думать, как оценить мое возвращение из чертога. Распорядился служанкам о постели для гостя, будто я была чужой, и вернулся на свое ложе – была уже ночь. Зато брат Санталай был рад, и обнимал, и хлопал по спине:

– Как славно, как славно! – повторял он, заглядывая мне в глаза. – А я боялся, что больше тебя не увижу. Как мы расстались весной, на празднике, помнишь, – только утром я понял: что же это, неужели навсегда ушла сестрица? Как же я рад теперь, что ты воротилась! Дом без тебя пуст! Надолго ли? Насовсем?!

Тут, вспомнив о чем-то, он прыгнул к своему ложу и достал схороненную там гривну, чудесную, тонкой работы, крытую золотым листом, с восемью барсами. Красивые это были звери, сильные мускулы проступали на их телах, хотя сами они лежали в покое, поджав ноги, лишь подняли чуткие грозные головы и озирались на страже.

– Это тебе, сестра! – сказал Санталай гордо. – На выпасе резал летом и все вспоминал тебя. Только не чаял, что так скоро смогу отдать. Носи. Будешь носить?

– Конечно, буду, – отвечала я, принимая дар и надевая на шею.

– Хе, хороша! – щелкнул он языком. – Эти барсы – наша семья: восемь воинов – шестеро нас, ты седьмая и старый барс – наш восьмой.

– Спасибо! – Я обняла его.

– Те! – он смущенно снял мои руки с шеи.

Тут постучали в дверь. Старая мамушка поднялась и открыла. Вошел вестник, и по белым лентам на его шапке мы поняли: случилось горе.

– Легок ли ветер? – спросил Санталай, все еще не теряя улыбки.

– Ветер остановился, – ответил вестник, глядя из черноты притвора. – Я из кузнецкого стана. Умер Бара-Атой.

Мы молча выслушали известие. Когда гонец вышел, получив плату, я собрала угли из полуспящего очага в сосуд Табити и затушила огонь водой. Клубом дыма и пепла наполнился дом: начался траур по родичу.

Бара-Атой был братом моей матери. Но до прошлой зимы я почти не знала его. Когда я была маленькой, он еще приезжал к отцу на сбор глав и всегда дарил мне подарки. А потом перестал бывать. Младший сын за него сидел на сборах, но власти не принимал – жив был дядя, хотя странное про него говорили: духи отдалили его от людей.

И все же, когда пришла мне пора позаботиться о боевом оружии, я отправилась в стан кузнецов, намереваясь попросить дядю сделать его для меня. Почему решила так, не знаю. Думалось, верно, что от родича получу лучший клинок. Это было зимой, еще до того, как вернулись мы к Камке завершить наше посвящение.

В кузнецком стане я до того не бывала. Выехала засветло, торопила конька, немногим после полудня перевалила через гору и стала спускаться в стан. Скоро стала различать дымы, а потом крытые корой крыши на опушке леса. Домов было немного. Я решила, что это окраина стана.

Братья рассказывали, что кузнецкий стан сильно отличается от нашего. Не на открытых холмах, а в лесах и у подножия гор они жили. Земли для пастбищ и пахот у них почти не было, коней держали мало, да и те стояли всю зиму в крытых кошарах. И все же их считали богатыми, ведь на железо они могли все сменять.

Я помнила это и, спускаясь, с любопытством рассматривала дома. Они казались мне странными. Крыши плоские, из глиняных труб валит густой дым. Вместо коновязей – деревянные жерди, у которых стояли кони. А спустившись еще ниже, я различила идущие из домов звуки – звон и удары. И застыла, пораженная: эти звуки ни с чем нельзя спутать – это был звон битвы.

Сердце у меня забилось. Я принялась зорче вглядываться, но ни одного человека не было видно среди домов. Неужто кто-то напал на стан? Но откуда пришли враги? И почему не слышно ни голосов, ни детского плача? Но рассуждать было некогда.

Как камень я скатилась с горы, метнулась к крайнему дому, выхватывая нож, и соскочила с коня. Двери в доме не оказалось – куском тяжелого грубого войлока был завешен проем. Я прыгнула внутрь, готовая броситься на грабителей, кто бы там ни был, – и замерла на месте.

Какую бы жаркую битву ни готова была я увидеть, а все же такого жара не ожидала. В доме без двери, собранном из тонких жердей и досок, стояла нестерпимая жара и тяжелый непонятный дух, будто сама земля выпускала огненное дыхание.

В доме было пять человек, женщины, мужчины и мальчик до посвящения, и все недоуменно обернулись ко мне. Они показались мне силачами, причем женщины не уступали мужчинам. Одеты были все одинаково, и так странен казался вид этой одежды, что сначала почудилось мне, будто все голые: были на них большие кожаные передники от самой шеи, а руки и спина оставались открыты. От жара их кожа блестела, и мышцы играли, как у хороших коней. И все молча и спокойно делали трудную работу, звуки которой я и услыхала, – так с тяжелого замаха ударяли молотом по красному языку железа. Я смутилась и поспешила убрать кинжал.

Старшая женщина положила молот, обтерла руки о передник и сказала:

– Или война началась, или что за странный ты вестник?

– Я Ал-Аштара из верхнего стана. Я услышала звуки и думала: здесь бой. И прибежала помочь…

Последние слова потонули в оглушительном смехе. Взрослые хохотали раскатисто, а мальчик от смеха повизгивал.

– Что же смешного я сказала? Я впервые у вас, – надулась я.

Но они расхохотались еще пуще, даже слезы выступили из глаз. Потом женщина проговорила:

– Ты думаешь, это наш стан?

– А разве нет? – удивилась я.

– И это наш дом, мы здесь живем? – звонко прокричал мальчик.

– Откуда мне знать, как вы живете? – не выдержала я. – Все по-разному, как вздумается, так и живут. – А сама украдкой стала оглядываться – и поняла, что и правда дом этот странен. Стены были черны от копоти, на них висели разные орудия, вдоль стояли большие корзины с мелкими вещами и железными обломками, в углу лежали заготовки для клинков. Ни ковров, ни очага, потолок плоский, а не куполом. Возле печи были свалены дрова, с потолочных балок свисали кожаные мехи и разные предметы, которым я не знала названия.

– Те, что за странная дева, – вздыхая от смеха, проговорила наконец старшая женщина, верно, мать этой семьи. – Кто же ты такая и зачем пришла к нам?

– Я Ал-Аштара, – терпеливо повторила я. – Мне нужно видеть Бара-Атоя.

Тут все притихли и переглянулись между собой.

– Зачем он тебе? – спросил младший мужчина. – Ты знаешь, кто он?

– Кто же? – спросила я.

– Бара-Атой – сын горы, – сказал старший. – Он ведает рудоносные жилы, как если бы это было его собственное тело. Но духи отдалили его от людей.

Я опечалилась. Решила, что духи заполнили голову дяди, а вид стариков, потерявших рассудок, был мне всегда неприятен.

– Что приуныла? – спросил мужчина. – Если вести какие из твоего стана, можешь рассказать Аною, его сыну.

– Нет, мне нужен Бара-Атой, – сказала я твердо.

– Что же тогда болтать? – раздраженно сказала женщина. – Нужен – так иди, у нас железо стынет. Атишка, сведи.

– Те-е! – заныл мальчик. – Только взяли в работу, и уходить!

– Шеш! – остановил его отец. – Иди, после вернешься. Толка за тебя постоит у огня.

Дева, чуть старше меня, недавно после посвящения, но выше и шире в костях, опустила молот и послушно отошла к печи.

– Поворачивайся, – сказал ей отец, – все простыло. А ты иди, не мешай, огонь чужих не любит.

Они взялись за молоты, а Толка – за веревку, свисавшую с потолка, и стала махать большим опахалом, раздувая огонь. Меня заворожило, с какой спокойной силой она это делала, как мерно работали ее крепкие руки и мышцы на спине, опуская тяжелое опахало. Будь она в воинстве Луноликой, одним из лучших воинов была бы она, подумалось мне.

Я бы посмотрела еще, так красиво было это зрелище, но тут мальчик с силой толкнул меня, и мы выскочили из дома.

– Шеш! – возмутилась я его наглости.

– Отец сказал – огонь чужих не любит, – буркнул он как взрослый.

У входа кучей лежали их огромные шубы, он достал свою, как мог затянулся и сказал, глядя на меня хмуро из-за огромного ворота:

– Твоя лошадь? Сажай, укажу дорогу.

Дать бы ему затрещину, но я была в гостях и лишь усмехнулась. Помогла ему влезть, села сама, он ухватил меня сзади за пояс, и мы тронулись шагом.

– У нас в стане дети уважают старших, – сказала я.

– У вас в стане никто не поднимет молот, какой подниму я, – был мне ответ.

– Сколько тебе лет?

– Не лет, а зим – меня мать в пургу родила. Восемь уже, скоро и посвящение.

Я улыбнулась – до посвящения ему было еще жить и жить.

– Все ты, откуда только свалилась! – сказал он с обидой. – Только-только меня отец поставил к огню, не прошло и трех дней, как пришел в кузню!

– Что так мало? – пошутила я, но зря: мальчик вспыхнул:

– Отчего мало? Старше годами в кузню берут, это я отца упросил. И сразу – к огню! А иначе бы все дрова подкидывал.

– Шеш, будет тебе! Далеко ли до стана?

– Нет, – буркнул он. – Еще поворот – и там.

Но дорогу мой конь и без него чуял – хорошо утоптанная тропа шла вниз, изгибаясь вдоль обрыва, а оттуда через лес уже видны были серые дымы и дома с крышами, крытыми белой березовой корой.

– А ты правда к Бара-Атою пойдешь? – спросил мальчик. – И не страшно?

– Разве он страшный? Или злой?

– Те! Нет, он добрый, я его голос однажды слышал.

– А что же тогда с ним?

– Его духи к себе взяли.

– Куда?

– В гору, – сказал Атиш, сделал голос тише и придвинулся к самому моему уху. – Он на разведку ходил, но гора огнем рыгнула, и духи его забрали, не выпускали три дня. А как выпустили, он наполовину стал жить в их мире, ему свет теперь не нужен, он в шахты без огня ходит и руды находит по нюху.

– Да что это значит? – меня охватила тревога. – Объясни!

– Э-э, – протянул мальчик, – что говорить с тобой, если не понимаешь. Это когда рудокопы в гору ходят, где руды лежат, ищут. Что же тут непонятного?

– Да, понятно. А что с ним стало?

– Те! И правду у нас говорят, что в кочевых станах ветер ум выдувает! Ничего я тебе не скажу, раз ты такая глупая.

И тут же принялся рассказывать, дополняя слухами и детскими страхами, как духи отпустили дядю и как он теперь чаще в горе сидит, руды вынюхивает, чем бывает с людьми. Чем больше он говорил, тем сильнее брало меня сомнение: может, не тревожить дядю, ведь с оружием любой кузнец поможет? Но и любопытно было уже увидеть его.

Мы спустились в стан, и Атиш стал показывать, куда поворачивать. Здесь дома больше походили на наши, в несколько углов и с покатой крышей.

– Тебе сюда, – сказал мальчик и махнул рукой на стоящий поодаль дом. То, что это был дом главы рода, человека царской крови, понять можно было разве что по золоченой коновязи да множеству протоптанных к нему в снегу троп. Не больше, не лучше других, всего в пять углов, разве что крыша под войлоком.

– А я назад, – сказал мальчик и спрыгнул с коня. – В кузне теплее. Легкого ветра!

И побежал обратно, придерживая длинную шубу. Я тоже спешилась, поставила конька. Никто не вышел меня встречать. Но над крышей курился дымок, и я вошла.

Сначала мне показалось, что внутри спят. Светильники не были расставлены, очаг горел тихо, красноватый полумрак стоял в доме, словно ночью. Привыкнув со света, я огляделась. Очень простые ковры висели на стенах и лежали на полу. Котел над очагом, несколько столиков – самая простая утварь. Никто не шевельнулся в потемках, даже служанки не было у огня, и я подумала уже, что надо уходить поскорей, пока не прогневалась хранительница этого очага Табити, как вдруг из дальней части послышалось:

– Раз вошла, говори.

Голос был сильный, зычный, но звучал словно из-за занавеси. Мне стало не по себе: я никого не видела. Но подошла и приветствовала очаг. Вставая с колен, снова вгляделась в темноту и различила, что на ложе горой стоят волчьи шкуры. Еще лучше вглядевшись, я поняла, что в шкуры эти одет человек, увидала даже ладони, лежащие на коленях, но лица не могла различить.

– Твой голос кажется мне знакомым, но не могу тебя вспомнить, – снова заговорил хозяин. – Назови себя и говори, зачем пришла?

– Я хочу видеть Бара-Атоя. Я из верхнего стана.

– Или война? – спросил он и еле заметно двинулся, подавшись вперед. В голосе его мне послышалась надежда.

– Нет, не война.

– Зачем же тогда царю посылать ко мне деву-воина?

Я подивилась, как он различил в темноте мой пояс Луноликой.

– Нет, – ответила я, – не царь послал меня, по собственной воле приехала. Скажи, ты ли Бара-Атой?

– Какая ты, – ухмыльнулся хозяин. – Я тоже не знаю, как тебя называть. Только знаю, что говорю с воином, недавно принявшим посвящение, и нужда твоя уже не секрет для меня: хочешь получить добрых помощников для войны. Те, что же ты застыла, дева? – сказал он со смехом. – Если верно все, тебе надо назваться.

– Я Ал-Аштара, – пролепетала я, – царская дочь. Все верно, так и есть…

– Подойди ближе, – сказал хозяин.

Я подошла. Он и правда сидел, укрытый шкурами, будто мерз. Голова его оказалась прикрыта черным шелком до самых плеч – будто тьма сгустилась вокруг нее. Этот шелк был единственной дорогой вещью в его строгом доме.

Когда я подошла близко, его большая ладонь вдруг быстро поднялась с колена и схватила меня за запястье. Он дернул – я оказалась возле него, и вторую ладонь он положил мне на лицо. Левой рукой я потянулась к ножу, испугавшись, но он сказал:

– Не бойся, Ал-Аштара, ты не получишь оскорбления в этом доме.

Голос был спокойным и властным. Я поверила и застыла, с трепетом ощущая его прикосновение. Его огромная шершавая ладонь прикрыла почти все мое лицо и двигалась медленно, осторожно. Пальцы чуть касались бровей, лба, виска, волос, потом, обнимая, спустились по скулам к подбородку. Он легко провел по губам, спустился от бровей по носу вниз и снова расправил ладонь на лице, точно птица – крылья.

Этих прикосновений, нежных, теплых, хоть руки его были уже стары, я не забыла до сего дня.

– Хоть ты и не похожа на мать, я узнаю тебя, – сказал он и снял руку. – Я Бара-Атой. Можешь просить меня о любой помощи. Я и все мои духи будем верно служить тебе до моего последнего дня.

Я удивилась его словам. Кому служить – мне? Уже не ребенку, но еще не воину? Мне вновь стало не по себе.

– Не бойся, Ал-Аштара. Моя завеса смущает тебя? Но если б ты видела мое лицо, ты бы больше боялась. – Он подождал, что я скажу, но я молчала. Тогда он продолжил, и голос его стал по-отечески добр: – Сядь, расскажи о себе. Я не слышал про тебя много лет. Если тебе неуютно в моем доме, зажги светильники.

Я решила, что свет поможет мне. Светильники лежали в мешочке, подвешенном на стропилах. Я зажгла два. Было похоже, что их давно не доставали. В освещенном доме стало легче. Я присела на подушку рядом с дядей, но не знала, как начать говорить. Будто забыла, для чего ехала, одни вопросы были во рту – отчего он так странно живет, что с ним случилось?

– Верно ли то, что я сказал? – спросил он, не дожидаясь меня. – Духи призвали тебя в служение Матери?

– Да, дядя. Ты видишь ее пояс на мне.

Он кивнул, шелк качнулся.

– Тебе нужно оружие?

– Да, дядя. Я готова платить за него.

– Нет, настоящее оружие нельзя выменять. Любой из моего стана сделал бы его тебе. Но настоящее оружие – это друг, который должен прийти сам. Те, я старый дурак: у меня есть дар для тебя, – добавил он вдруг с улыбкой. – Скажи, ты помнишь сказание о Тарисе?

Я кивнула – это сказание нравилось мне больше других. Давно уже кочевал наш люд в поисках Золотой реки, прошел ледовые моря и снежные степи, выбился из сил и долго жил на одном месте. Царь погиб, и никто не правил, потому что три его сына были детьми. Но царь завещал, что власть получит тот из них, кто сможет натянуть его лук одной рукой. Лук же, как поется, был сделан из ствола дуба.

Прошли годы, и стали духи ээ-торзы звать народ в путь. Но не захотели люди уходить. Не хотели и два брата-царевича. Лишь младший лучше других слышал голоса торзы и звал всех в кочевье. Стали тогда спорить царевичи, как поступить. И решили так: кто из них получит власть, кто натянет лук и станет царем, того воля и победит. Но как ни бились старшие, не могли даже согнуть лук. А младший, Тарис, встал на одно колено, поклонился земле, прижал к ней конец лука, переломил через ногу и натянул одной рукой. Так стал он царем, и победила его воля: люди снялись и ушли.

С тех самых пор отцу наследует младший сын. Тарис был наш предок – царского рода. От среднего брата пошел род кузнецов, а от старшего – род торговцев, и потому до сих пор ревнуют они к царям: не могут простить их главы, что власть ушла к младшему.

– Тогда ты знаешь, что тебе делать, – сказал дядя и указал рукой на стену. Там висел прекрасный боевой лук, роговой, с резными накладками. Только тетива была спущена. Я поняла и сняла лук.

Ладони у меня вспотели. А что, если не смогу? – крутилось в голове. Вдруг я не Тарис? Видно было, что давно никто не спускал с него тетиву – точно спящий барс был он. Но я попробовала – прекрасный лук. Тогда решилась, опустилась на левое колено, правой ногой пережала, потянула тетиву – легко она легла, мягко согнула дугу и не лопнула.

– Получилось! – крикнула я радостно и с удивлением. Протянула лук дяде, он слегка тронул тетиву и сказал:

– Девы нашего рода всегда были воительницы. Твоя мать тоже не оставила свой чекан, когда ушла в дом к твоему отцу. С луком же шагнула в бело-синюю высь – я сам на ложе огня положил его ей. Но тебе не худший достается, чем был у матери.

Я не знала, как благодарить дядю, – о луке еще и не мечтала. Но он не дал мне ничего сказать.

– Пойдем теперь. – Он спустил ноги с ложа. – Покажу тебе, откуда приходят клинки!

Я думала, кости больны у Бара-Атоя, потому и сидит в доме. Но походка его была тверда и легка, а стан прям. Высоким и сильным оказался он, и я бы отстала, не прибавь шага.

Тропа быстро вывела за стан и пошла по плечу пологого холма, потом спустилась пониже и вдоль ручейка заструилась в распадок. Собирались сумерки, но дядя хорошо знал дорогу и не сбавлял шага, хоть и сейчас не поднял плата с лица, и я не понимала, как он различает тропу.

– Что отец? – спрашивал по пути. – Хорошо ли живет, легко дышит?

– Легко, – кивнула я.

– По зверю ходит, куниц, соболей, горностаев, верно, бьет?

– Нет, он по пастбищам ездит, к охотникам на деляны, сам давно не зверует.

– Э, тоже состарился Арактас. Когда-то мы вместе ходили зверовать зимой. Вольные были тогда воины, с первым снегом и до ранней весны пропадали в горах. Ни горы, ни пастбища, ни жены нас не держали. А теперь я и рад бы побежать в лес по снегу, да духи все отняли, оставили одну долю: вот, дед, сиди и носом гору рой. Кто бы сказал мне такое раньше? Но духи умеют шутить над людьми.

Мы поднимались вверх по ручью. Лес отступил, каменистые стены стали сходиться ближе. Потом тропа отошла от ручья, поплутала по склону, забирая влево, а скоро я услышала те же звуки, что были в кузне.

– Слышишь: жизнь, – довольный, сказал Бара-Атой, и тут мы завернули за уступ и оказались на открытом склоне. Там стоял домик-кузня, а рядом, как черный глаз грифона, был лаз в пещеру. Слева от нее падал небольшой водопад – тот самый ручей, вдоль которого мы поднимались. Справа по склону были срублены все деревья, стук топора и сейчас стоял над горою.

– В железе новая жизнь, дева, – сказал Бара-Атой, и я подивилась, как изменился его голос: будто он помолодел, и мне представилось, как должны бы загореться под платом его глаза. – Железо – это кости древних людей. Себя ээ-торзы они отдали, чтобы сделали кости рудой. С железом человек перестанет быть человеком, но великим, сильнейшим, победителем над всем миром станет. Наш люд может еще сотни лет скитаться по свету, в кочевье не зная отдыха, но железо – вот то, говорю я тебе, что изменит когда-нибудь и наш люд, и облик мира.

Меня смутили его слова, но я промолчала. Думала, он поведет меня в кузню, но Бара-Атой сказал:

– Там, во чреве горы, рождаются клинки. По камню уже можно понять, каков будет меч в бою.

И пошел к лазу. Я – за ним. Пригнувшись, он шагнул в узкую и низкую щель в горе, и мы поползли, точно звери, на четвереньках. Было темно, но Бара-Атой двигался быстро, я еле поспевала, все время боясь удариться головой о потолок.

– Сейчас будет спуск, – услышала я голос дяди. – Садись и не бойся.

И тут я поняла, что он исчез. Я быстро добралась до места, где он только что был, и стала ощупывать землю. Рука наткнулась на вбитые колья, на них держался кусок кожи, спущенный вниз. Я села, оттолкнулась – и слетела, как по ледяной горе.

– Если тебе темно, – раздался голос дяди, – поищи светильник в углу.

Я снова подивилась таким его словам: тьма кругом была кромешная, хоть не открывай глаз, как же можно без света? Пошарила по полу и нашла три светильника – один полный и два пустых. Там же в мешочке лежали огненные камни и сухая солома. Потрудившись немного, я получила искру и свет.

Мы были в лазе, гораздо большем, чем первый: я могла стоять, лишь немного касалась макушкой потолка, но дяде приходилось нагибаться. Здесь было не холодно, но сыро. Серебристой пылью лежал на стенах иней.

– Идем, – сказал дядя, – гора не любит промедлений. Помни: мы у нее в брюхе.

Мне стало жутко от этой мысли. Подумалось, сколь же смелы люди этого рода, что не боятся каждый день сюда ходить. Дядя же уверенно двинулся вперед. Здесь было много ответвлений и поворотов, как помнил он их и разбирал дорогу, я не могла понять. Сперва старалась замечать их, но скоро сбилась. Дядя же лишь слегка касался кончиками пальцев стен и шел так, словно его кто-то ведет.

У одной развилки он остановился и прислушался. Откуда-то доносились удары, эхо путало звук в лазе. Он послушал и повернул налево.

– Мы с тобой в великой горе, девочка, – заговорил дядя опять молодым голосом. – Горы – как кобылицы: одна больше даст молока, другая меньше, одна крепких золотых рожает коньков, другая – негодных для боя и всех с белыми ногами. Это великая гора, уже столько клинков нарожала она, Ал-Аштара! Я сам открыл ее, и она платит мне сполна за то, что отобрала лицо. Это здесь я потерял его, девочка. Но я не виню ее: из дев тоже лишь та хороша, которая не дается без боя.

Он говорил об обычае, который уже иссяк, лишь в потешных боях на свадьбу сохранилась память о нем.

– Я победил гору, Ал-Аштара, – продолжал дядя. – Я нашел жилу. Обещал ей, что только оружие буду делать из нее. Так и делаю. Лучшие клинки, чеканы и зубы для стрел, так-то, Ал-Аштара.

Удары, на которые мы шли, приближались, но вдруг дядя стал замедлять шаг и теперь всей ладонью скользил по стене, ощупывая ее то сверху, то снизу. То он вдруг наклонялся, брал мелкие камешки из-под ног, поднимал, нюхал, бросал и шел дальше. Его волнение передалось мне.

– Дядя, тебе посветить? Ты не знаешь дороги?

Но он не отвечал. Мы прошли еще немного, как вдруг он остановился и стал обеими руками ощупывать стену. Его ладони двигались быстро, то сходясь, то удаляясь почти на размах руки. Потом он вцепился в стену ногтями и стал драть ее, точно медведь дерево. Я испугалась. Решила, что духи вошли в голову странного Бара-Атоя, и он пытается вырыть выход. Я смотрела на него, понимая, что не знаю отсюда пути назад и не представляю, как позвать помощь, если дяде станет дурно.

Мне казалось уже, что он рычит. Мелкие камешки и пыль сыпались со стены из-под его ногтей, он стоял в ее красноватых клубах, черное покрывало жутко раскачивалось. Вдруг он прильнул головой к стене, фыркнул, вдохнул шумно, отпрянул – и крикнул:

– Э, сюда! Неси клевец, жила здесь!

Его голос так раскатился по лазу, что я решила: сейчас гора просядет и погребет нас.

– Сейчас увидишь! – продолжал дядя с рыком. – Я знал, что она откроется тебе. Тебя ээ-торзы любят, мне это мой дух сразу шепнул!

Он говорил быстро, сбиваясь. Из лаза послышались шаги, и выбежал человек в таком же переднике, как на кузнецах, с бритым лицом и бритой до середины головой. В одной руке у него был такой же тусклый светильник, а в другой – клювастый топор, похожий на чекан, но с обеих сторон одинаково длинный и заостренный. Дядя схватил его и стал бить в стену. Посыпались камни, пыль встала столбом, я отпрянула. Узкий проход мешал размахнуться, Бара-Атой ударял часто, время от времени клал руку в получавшееся дупло, потом снова бил.

Прибежавший человек стоял рядом со мной, с любопытством следя за дядей, иногда приподнимал светильник и пытался заглянуть в дупло. Это был молодой воин, жилистый и долговязый, волосы от макушки были собраны в две тощие косы. На левой руке, от плеча до локтя, был нарисован зверь, похожий на кабана, но длиннее и с хищными зубами. Ухо было выгнуто и походило на головку грифона. Я была уверена, что, если пригляжусь, различу и глаз. Такими головками, спрятанными в главном рисунке, наши люди почитали ээ-торзы, хозяина наших гор, и рисовались они только у тех, кто здесь родился, у стариков их не было.

– Аа! – вдруг с дикой радостью вскричал дядя, метнулся ко мне, схватил за запястье и, дернув, вложил мою ладонь в получившееся дупло. – Вот, царская дочь! Вот где зреют клинки!

Я щупала, но под моими пальцами камень оставался камнем. Что видел из мрака своего покрывала дядя? Как? Я сказала, что понимаю, и поспешно вывернулась.

– Возьми, – протянул Бара-Атой клевец рудокопу. – Отсюда отдельно меру возьмешь. Для царской дочери, Луноликой матери девы будем оружие делать!

Много раз еще я ездила к дяде. Он стал мне другом. Сделал мне и чекан, и клевец, и сам учил пешему бою. Был он и крепок, и силен, и умен, и чуток, хотя совершенно слеп – вместе с лицом отняла у него гора глаза. Я узнала об этом случайно, когда однажды в кузне вдруг стало нестерпимо жарко, и я присела. Он же в этот момент протянул руку, чтобы положить мне на макушку. И не нашел меня. С какой детской растерянностью, с каким испугом стал он озираться и щупать воздух, звать меня, и я поднялась, смутившись.

Многому успел научить меня добрый Бара-Атой, и вот его не стало. Наутро мы с отцом и братьями, детьми одной матери, кому Бара-Атой приходился дядей, отправились в кузнецкий стан проводить его в Бело-Синее. Я все вспоминала нашу последнюю встречу перед праздником весны. Он тогда был весел. Ему принесли оружие степских, отбитое в набеге. Зрячими своими пальцами осматривал он кривые клинки, зубастые палицы, цепи-удавки, когтистые стрелы, деревянные луки с волчьей головой.

– Они волка своим предком считают, – говорил Бара-Атой. – Как мы барса.

– Барс сильнее волка, – сказала я.

– Волк стаей ходит, – качал головой дядя. – А барс – один. Он уйдет, не станет делить дичь с волками.

Клинки их, говорил он, лучше наших. Показывал: широкое изогнутое длинное лезвие на ручке с кожаной тертой оплеткой. Длина позволяет не подпустить врага, нам же с короткими клинками и чеканами приходится подъезжать вплотную. А вот стрелы наши зубастее, говорил Бара-Атой. И лук наш туже, крепче и дальше бьет.

– Будет война – в дальней битве смело воюй, дочка, близко же не подпускай. Барса сила в прыжке, волка – в зубах и загонной охоте.

– А будет ли война, дядя?

– Будет, Ал-Аштара.

Как и мой отец, он в этом не сомневался. Как и он, слышал вздохи дальнего грома. Помнил, что Атсур, молодой царь Степи, воспитан был в нашем стане. Ощупывая их стрелы, говорил: «Не забыл царевич силу наших стрел, такие же пытаются сделать его кузнецы, да все не выходит. Вот смотри: это здесь видно и здесь…» Он указывал на зубья, его пальцы скользили по острому металлу, а голос улыбался: он был доволен, что никто не делает стрел лучше, чем кузнецы его рода.

Теперь эти пальцы застыли, как застывает вода, когда с гор спускается зима. Губы его охладели, точно пепел в потухшем очаге. Ни сынов, ни друзей не было рядом с ним в минуту смерти: тихо-тихо в темном своем доме выпустил душу старый Бара-Атой. В бело-синюю высь устремилась она, чтобы слиться с породившим ее, чьего имени не произнесу, чтобы не попасть к нему тут же.

Тихо, шагом ехали мы прощаться. Коням в знак скорби распустили хвосты, гривы не убрали, красных попон не клали, сами все красное из одежды убрали. Лишь белое и синее осталось – Бело-Синий Бара-Атоя забрал.

Два дня родственники собирались в доме дяди. Сидели молча, не зажигая очага, пускали по кругу чашу с хмельным молоком. Тело дяди, укутанное в белый войлок, лежало на ложе. Жены его сыновей пели тихие жалостные песни. От тертых иноземных пряностей стоял сильный дух, отбивая все запахи, но все равно мнилось, что пахнет смертью.

Последней приехала Камка. Больше никого ждать не стали. Мужчины вынесли на ложе из дому тело дяди. Люди выходили нам навстречу, кидали под ноги кедровые ветки. На всех крышах черными тряпками были укрыты фигуры зверей, на коновязи висели белые ленты, будто покойник был в каждом доме. Три дня не зажигали в домах очаги, не ели горячую и мясную пищу в знак траура по царской родне.

Мы уже вышли на край стана, когда из-за холма послышалось громкое пение, звон медных дисков и крики труб, и появились люди в бурых длиннополых одеждах с колпаками на головах. Вышли – и остановились, увидав нас.

Я не знала, кто это, и не поняла, отчего все замерли и тихий шепот пошел меж людей. Подумала даже, что это темные, ничего не зная о нашем трауре, затеяли праздник. Но бурые не были похожи на темных, лица их, хоть и смуглые, маленькие, были совсем другие.

Тут вперед вышла Камка. Как хозяйка на своем выпасе обходит стадо, так она уверенно прошла, посмотрела на чужаков с их дисками и трубами, обернулась и сказала властно:

– Что же вы встали? Дорога свободна. Или река разлилась? Или гора оползла? Бело-Синий взял душу, ждет тело. Идите к холму.

И пошла, а мы потянулись следом. Точно овцы отступили бурые и замерли, провожая нас глазами. Проходя мимо, я увидела у них тележку на двух колесах, которую везли за оглобли, и вспомнила, что видела их на празднике весны.

Мы достигли холма за станом, где был сложен костер, и водрузили на него ложе дяди. Люди стаскивали смолистые ветки кедра. Потом подвели коня Бара-Атоя. Убран он был как на праздник, хвост заплетен белой нитью, стриженая грива в тугом нагривнике. Прекрасное седло лежало на его спине, ждало хозяина. Узда, крытая золотом, красовалась на голове.

Камка сама ту узду с коня сняла. «Ты свободен», – духу, сокрытому в ней, сказала. Белым молоком морду коня помазала: «Луноликая благословляет тебя», – сказала. Словно понимая, спокойно стоял под ее рукой старый конь. Маску Солнцерога-оленя Камка на него надела:

– В Бело-Синее войдя, преобразишься. Хозяина донеся, вместе с ним сам Бело-Синим станешь. На вышнем пастбище пастись тебе отныне, в лунном свете копыта мочить. Хозяину верный на земле, и на вышнем пастбище верным будь.

Так сказала и чеканом проломила коню череп. Не сразу упал он: опустился на передние ноги и только потом рухнул на бок. Как есть, ни маски, ни седла не снимая, подтащили его к костру, положили рядом с ложем, а потом подожгли.

Совсем уже стало темно, и ярко вспыхнул огромный костер. Поднялся ветер, быстро побежало пламя по сухим дровам и смолистым веткам. Пошел сильный запах паленого мяса, и некуда было от него деться.

От запаха этого, от едкого дыма у меня защипало глаза. Вспомнился дядя как живой, его умелые сильные руки, властный голос, прозорливый ум, советы и учение – все вспомнилось, и я поняла неизбежно и ясно, что этого человека уже нет. Что вот последнее, что еще было им, взмывает в черное небо вместе с дымом и пеплом. Где-то на вышнем пастбище светлой росой на траве повиснет его душа, пока дождем не спустится на землю, не явится к жизни снова, если будет на то воля Бело-Синего. Так говорят, но кто знает это наверняка? И росинка-душа – это все же не дядя. Его самого, его голоса, слов, смеха, доли, умения, знаний – всего этого больше нет, все пожрал Бело-Синий… И горько зарыдала я, не стесняясь. Столь одинокой ощутила себя вдруг, ограбленной, обманутой. Нет, никто не вернет его. Ничто не вернет, и нельзя даже думать об этом.

– Как же не вовремя ты завыла, – услыхала я рядом недовольный старческий голос Камки. – Пора уже радостно петь, новую душу принял Бело-Синий, а ты воду по лицу гоняешь. Те, воин-дева! Тьфу!

И она удалилась, горбясь и хромая. Как ни горько было мне, а пробрал смех от ее вида, и я закашляла, мешая слезы и глухой болезненный смех.

А люди сели поодаль, развели огонь и по кругу передавали хмельные напитки. По войлоку ходили красные петухи. Мужчины кидали им зерно и смеялись, глядя, как птицы дерутся. Бело-Синий новую душу взял, новую душу родил, весел и блажен тот, кто понимает это. Мое же сердце было пусто. Как из глубокого колодца смотрела я на хмелевших мужчин, и ничего во мне не отзывалось.

Наутро сыновья Бара-Атоя развеяли пепел, сказав: «Полетай», – а остатки размешали в хмельном молоке и выпили. Потом все вернулись в стан, и отец объявил главой кузнецкого рода Аноя, младшего сына дяди. Люди кричали, приветствуя его. Аной назвал имя невесты и зарезал белую телку. Весь стан начал готовиться к свадьбе, мой же отец засобирался домой.

– Разве царь не почтит нас? – удивился Аной.

– Кочевое лето не кончилось, – ответил отец. – Другие места ждут моего суда. Моя дочь останется за меня с вами.

Я онемела: я ничего не знала о таком решении. Аной сказал, что для него большая честь и хорошее предзнаменование, если воин Луноликой будет на свадьбе. Отец и братья сели на лошадей, попрощались со станом, но в последний миг отец кивнул мне: «Проводи нас, дочка». Я вскочила на Учкту и поехала вровень с ним.

– Смена вождя – зыбкое время, – заговорил отец, как отъехали подальше. – А стан этого рода – лесной, глубинный. Неясные мысли бродят в их головах. Бара-Атою я доверял, мы много с ним вместе съели. А Аной твой ровесник, тебе с ним дружбу вести. Останься, поживи среди них. И пригляди за соседями, за родом торговцев. Ветер с их стороны дует дурной. Если я буду близко, может, и не откроется ничего, а ты им не страшна. Но в глаза не суйся, будь травой.

Так молвил, положил на шею Учкту руку. «Я все сказал», – крикнул йерра и ускакал вместе с братьями. Я посмотрела им вслед и поворотила лошадь.

Глава 2

Калым

Невесту Аной взял богатую, из рода Зонталы-торговца. Она прибыла с родными и приданым – с бесседельными молодыми конями. Несколько дней гуляли свадьбу, сколько мелкого скота съели, сколько телок нетелившихся зарезали, сколько изжарили рыб длиной с лошадиный круп, – не счесть. Собаки от объедков сытые ходили, шерсть их лоснилась. Дети золочеными пуговицами, что с одежды гостей сорвались, как в камешки играли. Такая была свадьба.

А как отгуляли, вернулись люди к работе, опять задышали печи, застучали по горам топоры, зазвенели чеканы в пещерах.

Аною не был дан дар, как его отцу, чуять руды. Он был искусным кузнецом, работал с золотом. Хоть молод был, вдумчивая и кропотливая работа приучила его к малословию и рассудительности. Сам крепок, широк, но голос поднимал редко и не гремел в кузне, как, бывало, Бара-Атой. Объезжая мастеров, со всеми говорил негромко, давал ли задания, журил ли. Потом уходил в свою кузню и до сумерек занимался работой.

Он позволял мне бывать вместе с ним везде. Неглуп был Аной и понимал, для чего отец оставил меня в стане. Не мешал мне и отвечал на любые вопросы. Но дружбы между нами не завязалось. При его молчаливости беседа не занималась, да и я неуютно ощущала себя в доме молодоженов, откуда еще не успели уехать родичи жены. Поэтому на ночь уходила, забиралась позади дома на лиственницу, там хранилось сено, в нем и спала. Аной не знал, что я у них не ночую.

Я чувствовала себя не у дел. Все вокруг напоминало любимого дядю, мою у него учебу, и я томилась. Единственное, что нравилось мне, это ходить с Аноем и наблюдать, как плавит он золото и льет это жидкое солнце в глиняные шарики размером с конский глаз. Так не похож был Аной на Бара-Атоя, так тихо, не торопясь, вдумчиво делал все, да и работа его была другой, спокойной и терпеливой. Когда золото остывало, он колол форму и собирал шарики в мешочки. В одном мешочке – двадцать шариков. Так готовил он золото моему отцу и себе для осенних торгов с желтыми караванщиками. Два каравана встречались у нас ранней осенью: один спускался с перевала, за которым лежали их обширные земли, и шел на запад, а другой, ушедший год назад, возвращался с запада обратно. Богатые это были караваны, дорогие случались торги и мены, но больше всего ценили желтолицые три вещи: чистокровных царских коней, золото и стрелы. О наших лошадях они складывали песни, а стрелы кормили кровью. Но золото могли продавать лишь члены царской семьи, а стрелами отец запретил торговать под страхом смерти.

Но как-то раз, объезжая стан, я заметила у порогов некоторых кузен осколки таких же глиняных шариков, как у Аноя. Это меня удивило. За вечерней трапезой спросила у него, что еще можно лить в такие же формы.

Он ел и ответил не сразу:

– Ничего. Разве кто заказал бы бубенцы, но и их я лил бы иначе.

Я кивнула и больше не стала спрашивать. Жена же его, Савоя, все стреляла в меня глазами. Была она женщиной глупой, как мне казалось, ни одного разговора у нас не было с ней. А на другой день, проехав мимо тех же кузен, я не нашла уже ни одной формы, как не бывало.

Я бы, верно, и забыла об этом. Но через несколько дней меня разбудили голоса. Я по-прежнему спала не в доме и, открыв глаза, не сразу поняла, что происходит под моей лиственницей: разговаривали трое мужчин. Они перегружали что-то с коня на коня и насчитали две сумы по пятьдесят мешочков. Я прислушалась и закусила губу: речь шла о золоте. Потом один сказал, что еще двух коней с такой же мерой отправят в стан Зонталы на новой луне.

– На новой луне будет поздно, – сквозь зубы процедил другой. – К полнолунию уже станем собираться на торг.

– Нельзя быстрее: царская дочь следит, точно коршун из облаков, – ответил первый.

– Те, говори! Себе все хочешь оставить.

– Нет, это так!

– Говорила Савоя, или забыл? – бросил третий в нетерпении.

– Шеш, пора ехать, наговорились, – отмахнулся второй. – К утру перевалил бы за гору, а сейчас не успею.

– Успеешь, – успокоил третий.

– Что волчьи зубы? – спросил другой снова. – Много готово?

– Четыре затравы, пятую собираем, – отвечал кузнец.

– Шеш. Ни души чтобы.

– Сам шкуру берегу. Потому не торопимся.

– К месту подвезешь сам, – приказал отъезжавший.

– Как? – заволновался кузнец. – Зачем я? Калым ваш будет, вы и везите.

– Не дрожи, лист, осень не наступила, – усмехнулся третий. – Никто не узнает, если молчать будешь. Подождешь Атову, он войлоки и чаны в калым повезет. Вместе, одной подвозой, возьмете. Там уж наша забота.

– Шеш болтать! Конь чихает в тумане. До звезды бы успеть за перевал. Мне пора. – И он тронулся в сторону долины. Кузнец поспешил прочь, а второй гость зашел в дом Аноя. В тот момент, как он открыл дверь, свет очага выхватил из темноты лицо гонца: это был один из конников Зонталы, главы рода торговцев. Так поняла я, кто собирал золото.

Волчьи зубы – наконечники стрел. Затрава – мера самых мелких предметов числом десять сотен. Моя голова пошла кругом: пятьдесят сотен – огромная масса, огромная тяжесть, а главное – боевое оружие для многих воинов! Множества! Ветром войны и запахом похоронных костров повеяло в тихой ночи. Я хотела было спуститься с дерева и тут же ехать к отцу, рассказать все. Но перевела дыхание: нет, Ал-Аштара, только вышла лисица, свежий след не теряй. Спугнешь – не поймаешь.

Скоро уехали все гости со свадьбы в свой стан, и стало тихо, но сердце у меня было уже не на месте: я не видела, как передали остаток золота, ничего не знала про волчьи зубы и не понимала, как рассказать все отцу. Бродила целыми днями вокруг стана и мучилась этим. Скоро потянутся люди к торгу, и как мне быть? Но вдруг в один день, когда была я далеко от стана, увидала с горы: едет знакомый всадник. Я вскрикнула, как молодой жеребенок, и помчалась навстречу, сжав бока моей Учкту. На полном скаку осадила лошадь, чуть не слетела и бросилась на шею конному – это был Санталай.

– Шеш, сестренка, убьешь! – смеялся он, а я его целовала. – Фу, задушила! Или соскучилась? – спросил, поправляя шапку.

– Да! Как на дальних выпасах, я тут одна, совсем одна, и слова перемолвить не с кем. Вот хоть ты приехал.

– Те, сестренка, юлишь. Вторую ночь во сне вижу, как ты меня зовешь. Знаю я ваши девичьи уловки, говори, что стряслось.

Тут же я утихла. Кругом огляделась: хоть на задах я его поймала, но мне везде мерещились уши.

– Отъедем, брат, и все тебе расскажу.

Поехали мы шагом на гору. Так высоко забрались, что все кузни стали, как на ладони. Там спешились, сели на траву, и я все выложила: и про золото, и про волчьи зубы. Тяжелый взгляд стал у Санталая, как у отца. Все выслушал он, не перебивая, спросил только об именах. Кого знала, я ему назвала.

– Точно ли все это?

– Два полных мешка золота своими глазами видела. Сколько еще увезли, не знаю. Стрел не видала, но слышала все ясно, как тебя сейчас. Одного не знаю, – сокрушенно добавила я. – Как собрались передать все это желтым.

– А ничего о том не говорили?

– Ни словом не обмолвились. Весь этот груз калымом называли, а как передать…

– Калымом? – перебил меня Санталай. – Подожди, сестренка, ты, верно, не знаешь: на этих торгах женится средний сын старого Зонталы, желтые везут с караваном невесту, дочь их царя!

Я во все глаза глядела на брата. И правда, об этой свадьбе давно было уговорено, но я совсем забыла о ней.

– Какие рисковые люди! – веселился Санталай. – В калыме этакое передавать! Кто же калым смотреть будет? Семейное дело! Те, сестренка! – он обнял меня за плечи. – Теперь я вижу, для чего отец тебя здесь оставил. Правду говорил он, что желчь в этих местах пухнет. Бара-Атой слеп был, не мог всего знать.

– Бара-Атоя боялись, а Аноя не боится еще никто.

– Думаешь, он не знает?

– Не знает. Жена его – да. Но о волчьих зубах может не знать и она, то слишком уж близко к смерти.

Брат согласился. Солнце уже заходило, стал виден дым очагов.

– Хорошо, что на пути меня поймала, – сказал Санталай, становясь снова серьезным. – К отцу сейчас же поеду. Если скажет кто, что видел меня, найдешь что ответить?

– Найду.

Не отдохнув, он пустился в обратный путь обходными тропами. Я же воротилась в стан, успокоив сердце.

Глава 3

Хранитель дороги

К полной луне потекли караваны. Шедший в обратный путь уже остановился на ярмарочном поле в стане рода торговцев. Встречный же только на третий день вышел к долине. Мальчишки заметили его первыми и помчались, оглашая стан криками. Люди выскакивали из домов и кузен. Собаки подняли лай. И мы с Аноем отправились его встречать.

Длинной змеей выползал караван из леса. Первыми шли верблюды. Медленно, величаво ступали песчано-желтые горбатые животные. На спинах их крепились цветные, радостных красок, раздуваемые ветром шатры. В них сидели всадники в светлой одежде с длинными палками. Как недоступная вершина дерева качается от ветра, так они раскачивались мерно, устало при каждом шаге верблюда. Эта поступь и плавность заворожили меня.

– Вижу я, о чем мечтаешь, сестра! – услышала я насмешливый голос. Санталай, опередив караван, подъезжал уже к нам. Приветствовал Аноя, а после снова обернулся ко мне. – Вижу, что у тебя в голове: как бы оседлать эту башню и попробовать ее на скачках!

– Те! Что выдумал: кто же будет скакать на этаком доме! – отмахнулась я. Но брат хохотал. По глазам его я не могла понять, знает ли уже обо всем отец и что они собираются делать.

Караван же тек и тек мимо нас. Голова его уже втянулась в стан, там заверещали дети, не видавшие раньше верблюдов. Из леса появились волы, запряженные в телеги. Потом увидели мы сердце каравана: конных воинов, окружавших знатных купцов. А в самом центре тяжело шла деревянная повозка: на больших колесах, с ярким шатром с желтым флажком сверху, запряженная двумя белыми лохматыми яками, покрытыми красными попонами. Никого не было видно за белыми, синими, желтыми покрывалами, но я поняла: там едет невеста, царевна желтого люда, предназначенная среднему сыну Зонталы в жены, бледная, усталая девочка, тонкое личико, стылая вода.

Мы приветствовали всадников и встроились в их шаг. Отец ехал бок о бок с человеком в красном халате и зеленой замысловатой шапочке с пером. Человек был раскосый, как и все желтолицые, но цвет кожи имел скорее медный. Он сидел в седле странно, положив одну ногу на холку коню, и смотрел спокойным проницательным взглядом не перед собой, а вдаль. Отец иногда наклонялся к этому человеку и говорил что-то. Тот кивал, не меняясь лицом, но я видела, что он понимает.

Аной ехал рядом со мной и делал все, чтобы привлечь отцово внимание. Но тот не смотрел на него. Я видела, что кузнец нервничает. Мы уже миновали стан, и Аной уже был готов предложить царю ночлег, как тот, не оборачиваясь к нам, сказал:

– Едем без остановок. Солнце еще высоко, а впереди перевал. Нет резона сходить с дороги.

И меднолицый быстро закричал на странном своем языке. Тут же отделились желтые всадники, поскакали вдоль каравана, разнося весть, защелкали бичами, заревели верблюды. Все ускорились. Аной сидел, будто облитый варевом, не зная, что теперь делать. Я смотрела на отца во все глаза: его решительность, его сила были для меня как призыв к бою, его взгляд, холодный, спокойный и даже чужой, поднимал во мне задор воина. Учкту чуяла это, тянула удила, сбивала шаг, приходилось ее сдерживать.

Вдруг отец повернулся ко мне и сделал едва уловимый знак.

– Ты должен ехать с нами, – обернулась я к Аною. – Царь так приказал.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Поверь: и тебе, и всему твоему роду будет лучше, если ты сделаешь так и забудешь сейчас обиду, – добавила я и больше уже не обращалась к нему.

Караван пошел дальше. К вечеру желтые воины раздали еду: сухие лепешки, вяленое мясо и рисовые шарики, сладкие на вкус. Воду передавали в кожаных тюках. Позже купцы разъехались и прямо на ходу залезли на спины верблюдов, где устроились спать. Только воины и погонщики остались бодрствовать, зажгли факелы и при свете их продолжали движение. Мой отец и его меднолицый спутник тоже остались в караване. Учкту вошла в шаг. Под это мерное качание я то и дело задремывала, хотя твердила себе: не спи в седле, воин, не спи. Санталай зевал, предлагал отстать, выспаться и нагнать позже, но я отказывалась.

Мы преодолели перевал, когда ночная звезда этого месяца спустилась к западу. Первая, прозрачная, холодная заря зевнула в выси. В тумане, в тяжелой дымке предстала пред нами долина, и мы стали спускаться.

Мы все же отстали с братом и достигли ярмарочной поляны к вечеру. Днем там шел дождь, трава хлюпала под ногами коня как болото, но тучи уже разогнало. Поляна дымилась кострами. Пахло сыростью, но ветер дул теплый. Мокрые верблюды ревели на привязи.

Я нашла отца в большом шатре. Там было много желтых купцов, а на гостевом месте сидел меднокожий. Войдя и приветствовав очаг, я села рядом, и отец представил его.

– Го, – сказал он, и я с удивлением посмотрела на человека с таким коротким именем. Что-то вроде усмешки скользнуло по его плоскому лицу, и от этого он стал мне приятен, точно старый знакомый.

– Мое имя больше, чем вместит твой рот, дева, – сказал он на нашем языке, и я не смогла сдержать удивления: он говорил очень хорошо, хотя и слышно было, что губы его привычны к иным словам. – Удивление освещает твое лицо. Твой муж задарит тебя, лишь бы видеть тебя такой каждый день.

Я поняла, что не со зла, а по незнанию говорит гость такие замысловатые похвалы.

– Перед тобой дева-воин, – сказал отец мягко. – Такой же мужчина, как другие мои сыновья. Ей иные радости уготовил Бело-Синий, о браке она не помышляет.

Смущение не отразилось на лице Го. Обратившись ко мне, он произнес так же спокойно:

– Пусть мои слова жухлой листвой опадут с тебя, воин. Забудь их. Только слышать мне доводилось, но никогда не видали мои глаза деву, ставшую воином.

– Нынче видишь, гляди, гость. Но откуда же тебе знаком наш язык, если людей наших не знаешь?

– Ученый Го каждый год приезжает с караваном, – сказал отец. – Все языки всех людей мира ему известны. Он обошел с купцами все земли и у нас бывал не раз. Мы с ним давно знаем друг друга.

Я с еще большим удивлением разглядывала мудрого гостя, а он склонил голову и сказал:

– Добрый владыка делает много чести моей плешивой голове. Я не знаю многих языков, ибо не счесть их в осязаемом мире, а про миры тончайшие и не говорю. Мне известны лишь речи людей, с кем сводила Шелковая дорога.

– Шелковая дорога, – повторила я, – как красиво звучит! Но пути не всегда бывают, как шелк, нежные и гладкие.

– Дороги всегда нежны с теми, кто их любит, – сказал гость. – И как шелк из кокона, все дороги являются из мысли. Какова мысль, нет ли в ней дурного – таков будет весь путь, как нить шелка. То же можно сказать и про всю жизнь, дева-воин.

Небывалое чувство радости и удивления от странной, непривычной витиеватой речи гостя снизошло на меня. Позже, когда стали мы с Го друзьями, я привыкла к его искусству говорить. Однако всякий раз от его речей меня наполняла радость, и я не знаю, что больше влекло меня к нему – мудрость, что хранилась в его лысой голове, или мед, что дарил его язык.

– Прости, гость, – сказала я. – Отец и братья давно тебя знают, я же была неразумным ребенком до этого года. Расскажи о себе. О своих землях и о великом твоем кочевье по чужим местам.

– Гость устал, Ал-Аштара, – сказал отец, – а твой вопрос для долгой беседы.

– Владыка, любопытство юной девы – редкая драгоценность, – остановил его Го. – Не зарывай золото, которым владеешь. Я обязательно отвечу тебе, царевна, но позже, другим, кто присутствует здесь, неинтересен может быть столь долгий рассказ.

Я согласилась.

После трапезы одни купцы удалились, другие остались спать в шатре гостями отца. Го подошел к одному из них, поговорил на своем языке, после чего приблизился ко мне и сказал:

– Юная дева, если сердце твое все еще жаждет долгой беседы больше, чем тело – мягкого сна, будет ли мне дозволено предложить тебе пойти в шатер моего господина? Там никто не помешает нашему разговору. В добрых моих намерениях можешь не сомневаться: я уже уяснил себе, что передо мною не только дочь моего друга, но и воин.

Я тут же согласилась и поднялась с места. Го еще колебался.

– Не будешь ли ты спрашивать разрешения у отца? Или не попросишь кого из братьев следовать за тобой?

– Гость, если ты понял, что перед тобой воин, отчего ждешь, что я поведу себя как девица? Разрешения отца мне не требуется, а пояс воина не только защита моей чести, но и знак, что я могу постоять за себя.

Го покачал головой, и легкое удивление скользнуло по его лицу.

– Я понимаю так, – сказал он, – что для начала должен подробно расспросить тебя о ваших нравах и о тебе самой, чтоб не просить извинений за каждое слово. Пойдем же. Шатер моего господина недалеко.

Мы вышли наружу, и он повел меня в темноте, окликая дремавших у шатров воинов и, казалось, по их голосам определяя наш путь. Го был пониже меня, но двигался стремительно, чуть наклонившись вперед, как будто видел дорогу не глазами, а носом. Наконец мы дошли, и он откинул полог.

Шатер был мал, пятерым было бы тесно. Огонь не горел в центре, а все освещалось маленькими светильниками, они стояли и висели по всему шатру. Странный, непривычный, чуть сладковатый запах окутывал все. В центре на коленях сидела девушка – слабая, небольшая, она разбирала гребнем длинные волосы. Испуганно, точно суслик, встрепенулась, как мы вошли, и стала судорожным движением поднимать спадающие с белых плеч одежды. Го быстро заговорил с ней, ее голос трепетал, когда она ему отвечала. Я же любовалась ею: у нее была белая кожа, раскосые влажные темные глаза отражали огни ламп, а черные волосы тяжело спадали по спине. Халат сполз с одного плеча, и смутный свет освещал белую ключицу, тонкую шею и небольшую грудь. Вдруг она подскочила белкой, подпоясываясь на бегу, и выбежала из шатра. Тогда Го, недовольно ворча, откинул полог и стал из всех углов выдергивать и топтать небольшие палочки, которые курились и наполняли воздух дымом с этим особым запахом.

– Это жена купца? Отчего ты ее выгнал? – спросила я.

– Жена? Жен не берут в дальние странствия, дева. Тебе не следовало бы встречать здесь… эту. Я вновь должен просить у тебя прощения.

– Я не вижу за тобой вины, гость.

Но он не отвечал, суетился, расставляя новые палочки со свежим легким ароматом и добавляя еще ламп. После крикнул что-то в темноту, а получив ответ, закрыл полог и пригласил меня сесть на подушку.

– Я извинялся перед тобой за то, что в нашем мире считается пороком, – сказал он. – Все земли полны людьми, и все они имеют свои обычаи. Но не надо считать что-то дурным, а что-то хорошим только потому, что одно встречаешь впервые, а в других обычаях вырос с детства.

– Я так и не считаю. Мне просто интересно знать, что это за девушка.

– У вас таких нет, – отрезал он. – Я не хочу заражать здоровое дерево.

– Я пришла к тебе, чтобы ты рассказал о себе, вашем люде и тех землях, где довелось тебе странствовать. Но если ты будешь рассказывать лишь о хорошем, избегая дурного, как я узнаю правду? Я буду думать, что в тех землях все хорошо, что люд там не знает бед и болезней. Но если я захочу слушать сказки, то позову старую мамушку, а не тебя, гость.

Го молчал, не сводя с меня цепких глаз. Вошел слуга, поставил столик с маленькими чашечками и глиняный носатый сосуд, а после вышел задом, без перерыва кланяясь. Го извлек из своей одежды мешочек, полный сухих свернутых листьев, заполнил ими сосуд, налил туда горячей воды, плеснул пахнущий свежей весенней листвой напиток в чашечки, подал одну мне и только тогда произнес:

– Этот чай растет на горе, где живут мудрые. Год назад я получил от них предсказание, что встречу в диких землях ученика, который будет чист сердцем, открыт разумом и спокоен духом. Воспитывая его, я воспитаю мудрого царя и сам буду в милости. Я вижу теперь, что ты и есть такой ученик, дева. Мудрейшие не знают ошибок. Потому мы пьем сейчас этот чай: он открывает разум для учения.

– Го, я не хочу, чтобы ты питал надежду там, где совсем нет воды: по нашим обычаям младший сын наследует отцу, но хоть отец говорит, что я равняюсь его сыновьям, он всегда помнит, что я дева. У меня есть брат, ему быть царем, ты можешь учить его, чтобы получить почести. Я же не претендую на мудрость, во мне просто говорит любопытство.

– Не все, что понимают мудрейшие, дано понять людям, дева. Я предложил бы тебе не задумываться об этих вещах. Я позвал тебя для беседы, и давай же обратимся к ней, ведь ночь не будет долгой, а наутро предстоит много дел. Для начала позволь мне рассказать о себе.

Когда отец Го был ребенком, он пас скот у знатного человека. Но однажды случилось так, что он заснул, и стадо разбрелось. Проснувшись, отец Го в ужасе стал собирать коров и собрал всех, не нашел только самого дорогого белого быка. Бык был крутого нрава, и даже если б пастушонку удалось найти его, вряд ли смог бы один пригнать его в селение. Поэтому мальчик собрал коров и пошел к дому звать взрослых искать быка. Но хозяин так прогневался, узнав о пропаже, что велел убить пастушонка, если тот не найдет быка и не приведет к нему до заката. Мальчик понял, что погиб, и стал просить о пощаде. В этот миг из леса появился белый бык, на спине его сидело маленькое коричневое животное, чем-то похожее на человека, – у него лапы, как руки, и сидеть оно умеет, как люди. Так вот, это животное одно сумело пригнать быка. И тогда мудрец, живший в том стане, предсказал будущему отцу Го, что у него родится сын, который будет страшен лицом, как это животное, но станет большим мудрецом, потому что укротит силой духа соблазны тела и алчность, как этот бык был укрощен маленькой обезьянкой.

– Я так и родился – сморщенный и коричневый, как древесный гриб, и все детство был слабый и маленький, как та обезьянка, – смеялся Го. – Моему отцу нужны были работники в доме, у него самого тогда уже было много скота, и он считался богатым человеком. А я был еще худшим пастухом, чем он: больше мечтал, чем следил за коровами. Отец с радостью отдал меня в услужение проходившим мимо странствующим мудрецам, как только те сказали, что у него родятся пять крепких сыновей, если я уйду из его дома. Мне было тогда семь лет.

Он не бывал больше в родных землях за все годы своих кочевий. С тех пор его ноги знали только дорогу. Будучи в услужении у мудрецов, он обучился письму и чтению, обучился, как строить речь и мысль. Обошел все земли, где живет желтый народ, и уже готов был остаться на горе мудрецов, как один богатый человек предложил ему пойти с его караваном.

– Он был купцом, но хотел обучиться мудрости. Я был тогда еще молод, и он посчитал, что сохранит много денег, если возьмет меня с собой и будет только кормить, не платя за беседы. Он думал, что получит так целый год бесплатных бесед, но на деле я получил во много раз больше, чем он: я получил свою дорогу.

Так Го стал тем, чем он был всю жизнь: собирателем знаний о разных землях, знатоком языков. Хранителем дороги, как его стали называть в караванах. Купцы готовы были платить ему золотом, лишь бы он отправился с ними, но он не принимал ничего, кроме лошади, шатра и пищи.

– Небо было милосердно ко мне, породив бесплодным и сухим к женщинам, – сказал он. – Это позволило мне не иметь жены и детей. Я довольствуюсь малым, а нуждаюсь в меньшем. Все, что дает мне дорога, я принимаю как дар. Я счастлив в пути.

– Ты хочешь сказать, что ничем не владеешь и дома? – удивилась я.

– Мой дом и есть дорога, – отвечал Го. – Иного я не имею.

Меня поразил его ответ.

– И никогда тебе не хотелось владеть чем-то, пусть бы конем?

– Мудрость – большее богатство, чем все остальное. Ты сама знаешь об этом, дева, – сказал Го, улыбнувшись. Но потом задумался и добавил: – Впрочем, стариковство меняет характер. Несколько лет подряд я прошу у своих господ золота, чтобы купить чаю. У меня появилась такая слабость – пить только весенний чай с горы мудрецов.

Он говорил, что, как у них принято, к нему пытались пристать ученики, но не выдерживали жизни учителя. Они отставали от него, сломленные трудностями постоянной дороги или же в чужих землях увлекаясь соблазном и забывая о пути.

– Только богатые люди имеют караваны, и у нас все думают, что за горами текут золотые реки, – рассказывал Го. – Бывали такие, что становились моими учениками, лишь бы пойти с караваном бесплатно, а после быстро разочаровывались: даже золотые реки, оказывается, приходится выгребать из-под камней.

– Золотые реки! – выдохнула я. – Го, ты обошел столько земель. Встречал ли ты где-нибудь Золотую реку? – спросила я с надеждой.

Он посмотрел на меня, улыбнувшись, погладил плешивый подбородок.

– Я знаю вашу легенду о Золотой реке и думал об этом, царевна, с тех пор как твой отец рассказал мне об искании вашего люда. И иногда мне казалось, что некие земли могли быть теми, о которых рассказывают ваши сказители, но проходя там из года в год, я понимаю, что это не они. Нет, царевна, такой земли нет ни на западе, ни на востоке. Есть ли на севере или юге, я не знаю, потому что туда не ходили мои караваны. От других людей нам известно, что север и юг – это пустыни: холодные, ледяные пустыни на севере, безводные, жаркие на юге. Там не может течь ваша река. Есть ли она за поясом пустынь, я не знаю, ибо у меня нет сведений о тех землях. Но есть у меня чувство, – сказал он, – что ваша река выше и прекраснее всех рек, что текут по земле. Ваша река, давшая движение такому люду, больше и дальше, чем все земли, куда можно дойти ногами. Подумай об этом, царевна. Так ли важна сама река, если есть цель, и чем дальше она, тем прекраснее стремление к ней?

Так начались наши беседы, которые потом повторялись из года в год и сплелись в длинную, яркую ткань знаний, мудрости и чудных рассказов. Сейчас уже сложно вспомнить, что было сказано в первую ночь, а что я узнала через несколько лет. Нынче во мне все слова Го – единый сосуд мудрости. Они уйдут вместе со мной, но это не страшно: главное, чему научил он меня, – что знания находятся вокруг нас, ниоткуда не появляются и не исчезают. Мудрец подобен собирателю ягод, который просто знает, куда пойти и где растет больше. А значит, любой чуткий способен узнать то, что знал Го.

В ту ночь мы не спали. Уже проснулись слуги и погонщики, уже купцы поднялись, а наша беседа все не кончалась. Не один сосуд горячей воды приносил слуга, не один раз доставал Го сухие листочки. Но ни усталости, ни сонливости, ни отупения, как порой бывает от трав, не чувствовали мы. Только когда заглянула к нам та дева – тонкое личико, испуганный взгляд, – вспомнила я о желтой царевне, о свадьбе и преступном калыме, и пришлось разговор наш прервать.

Мы вышли из шатра. Голова была легка и немного кружилась от бессонной ночи. Го отправился на торги, а я пошла к отцу, но ни его, ни братьев не нашла в шатре, не было там и гостей, только слуги убирали остатки утренней трапезы, заталкивая объедки в рот. Я выпила кислого молока и пошла на торг.

Глава 4

Свадьба

Шатры для мелкого мена были открыты и гудели точно колода с пчелами, в загонах ревела скотина. Желтые покупали овец немного, только для еды в дорогу, а наши пастухи обыкновенно пригоняли целые отары, не имея больше ничего и надеясь за это получить ценные вещи. Но только мыкались со своим скотом, а после гнали его назад. С большей охотой желтые брали шкуры и веревки из конского волоса, меняя их на зеркала. Но наши, конечно, жаждали шелка – себе ли на шапку, чтоб перед соседями красоваться, на свадьбу ли, ведь без того, чтобы молодым под ноги постелить шелк, бедной считалась свадьба. Видела я, как, прячась за лежащими верблюдами и тюками, пытались пастухи выменять на жалкие обрывки шелка ягненка или жеребенка.

У конских загонов было особенно много людей, там нашла я и отца, и братьев. Желтые цокали языками, качали головами, обсуждали громко, что-то кричали. Они были очень довольны конями, хотели брать всех, но торговались – выкладывали на земле палочки, сколько дают за коня. Их меняли на пряности, пурпур, ракушки и другие ценности. Пряности и пурпур отмеряли мешочками, но отец требовал пересыпать – бывало, купцы подмешивали песок или камни.

Когда мы прибыли, мена была в разгаре. Цветные шелка порхали, словно невиданные птицы. Запах пряностей стоял такой, что свербило в носу. Аной и старшие мои братья торговали золотом. Там же приметила я и главу рода торговцев, Зонталу, с сыновьями – толстый, мягкий, он был уже стар, а сыновей у него было трое.

Когда торг закончился, отец подозвал Зонталу, его среднего сына Савка и главного купца – высокого, сильного человека в пышной шелковой одежде. Го переводил.

– Успешно ли торговали? – начал отец, и купец закивал в знак того, что он всем доволен. – Сколько дней хотите стоять здесь?

– Не более трех, – ответил за него Го. – Они хотят сыграть свадьбу и отправиться.

– Свадьба три дня идти будет, давайте сегодня и начинать, – сказал отец. Зонтала широко раскрыл свои маленькие глазки.

– Царь, сегодня нельзя. Торги еще не закончились, невеста не готова, мы не готовы, – заговорил он вполголоса. Го хотел переводить, но Зонтала замахал на него руками.

– Брак непростой, это большая честь для нашего люда, ты знаешь, Зонтала, – сказал отец. – Если б мои сыновья не были женаты, я и сам был бы рад такому родству. Я все приготовил. Сейчас подгонят быков и привезут три меры хмельного молока. Мяса и хмеля хватит, остальное твое, Зонтала.

– У меня готово все, царь, но боюсь, как бы сыну боком не вышла такая свадьба: среди торга, наспех. Не то дело, в котором спешат, царь. – Глаза у Зонталы были как у собаки, готовой тяпнуть исподтишка.

– Или невест ему три привезли и он будет выбирать? – спросил отец, и брови его сдвинулись. – А что на торгу, о том ты заранее знал, Зонтала. Доверься теперь духам: они говорят мне, что медлить нельзя.

– Мне же советуют не торопиться, царь, – тихо, пряча злобу в сапог, отвечал Зонтала.

– Наши духи хотят разного, – только и сказал отец, после чего кивнул Го. – Переведи, друг: все готово к свадьбе. Сегодня начнем, раз рано кончили дела, а с утра продолжим торг. Пусть купец отдает слугам приказ готовить свои столы. Наши уже готовы.

Го перевел. Купец с удивлением вскинул брови, стал выплевывать быстрые слова.

– Господин не понимает спешки, – был ответ. – Он говорит, что у них не готовы кушанья. Господин говорит, что караван простоит здесь столько, сколько надо, чтобы хорошо и спокойно прошла свадьба.

– Невеста провела уже ночь в невестином доме, – сказал отец. – Уже голова ее обрита и собран наряд. Уже нашего она люда. Этого довольно, чтобы играть свадьбу. Переведи, друг: царь сам хочет устроить пир, никто не будет в обиде. Идите, гости, готовьте, что надо: на закате приступим.

Го перевел, и купец стал кричать на него, но отец не ждал, пока обернутся в наши слова купца, сделал нам знак, и мы вышли.

На площади все кипело, но не торговые шли дела: расстилали войлоки, ставили посуду и резали хлебы, трещали костры, уже троих быков свежевали, одного варили, а пятый лежал и ревел. Отец и правда все приготовил, будто собственного сына женил: так много еды привез, так бегали люди, все собирая. Быстро сделали изгородь, врыли коновязь и обсыпали верхушку мукой. В клетке уже сидели две горлицы, две собаки были привязаны к кусту и скулили, поджав хвосты. В землю чуть позади разложенных войлоков втыкались шесты, меж ними натягивали веревки, чтоб подвесить сосуд из коровьего вымени с хмельным молоком. Множество подушек кидали для гостей. Не хватало только их самих, невесты да жениха.

Потом пришли люди Зонталы, а после и желтые слуги стали приносить еду и питье, но больше мешаться, потому что друг друга не понимали. Мы с братьями стояли в стороне и говорили с Го о свадьбах, как у нас играют, как – у желтых. Но все сейчас было иначе – не так и не эдак.

– Будем мешать обычаи, как ваше хмельное молоко с наши рисовым хмелем, – улыбнулся Го.

К закату все было готово. Гости собрались и расселись: желтые со стороны невесты, мы – со стороны жениха. Зонтала и отец сели рядом, на место родителей жениха, главный купец и Го – на место родителей невесты.

Наконец подъехал сам Савк, сын Зонталы, на саврасом жеребце. Он был в высокой белой шапке, щеголевато украшенной красным околотком, с головой хищной птицы сверху, со зверьками рода и доли по бокам. Шуба на нем была богатая и изысканная: с двумя хвостами, как у конников, была она из тонкой кожи черного жеребенка и сидела на нем плотно, мех лоснился, смазанный жиром, ворот обшит был белыми лапками горностая, полы и рукава – с золочеными узорами: волками и птичьими головами грифонов. Сапоги он подвязал над коленями светлыми перевязками. С чернеными бровями, с чернеными кудрями из-под белой шапки вокруг бритого, белого лица, с лихими усами, с красным, ярким горитом на поясе в черной своей тонкой шубке – как дух молодого леса красив был Савк, средний сын Зонталы.

Конь его тонконогий тоже был к празднику убран. Мимо коновязи прошел, гарцуя, и остановился перед домом невесты. Три раза ударил Савк плеткой в дверь. Она растворилась, и девушки, убиравшие невесту, прыснули врассыпную, точно мышки из норки. Гости смеялись, но тут в дверях показалась сама дочь иноземного царя, и желтые отчего-то зашептали с неодобрением.

Это была дева тонкой кости и белого лица, и до чего же странно смотрелась она в нашей одежде! В высокой прическе с золотохвостыми птичками – чтобы было много детей, с Солнцерогим оленем, символом Луноликой, в полосатой красно-белой юбке, необъемной женской юбке до пят и белой рубахе, в черной ягнячьей шубке с лисьими хвостами по подолу, обутая в мягкие войлочные сапожки, такие тонкие и непривычные для нее, что, видно, не могла и шагу ступить, – такая потерянная была она, что невольно брала жалость. Как горлица в ладонях, так в этих одеждах терялась невеста. Я видела, что глаза ее заплаканы и красны – этого не скрывала даже краска на ее лице.

– Царь, у нас невеста прячет лицо, пока не станет женой. Лишь на следующий день может открыться гостям, – сказал Го, и я поняла, отчего зашумели желтые. Отец кивнул и ничего не ответил.

А невеста взглянула на Савка, и лицо ее исказилось – вот-вот опять зарыдает. Он же, как велит обычай, бросил под ноги ей кусок белого шелка, чтобы по нему ступала к месту. Невеста отшатнулась, будто он бросил ей змею, а гости опять зашумели.

– Царь, как можно кидать шелк? – сказал Го, и его голос был взволнован. – Этим жених показал, что не бережлив!

– Нет, – возразил отец. – Это чтобы жила она и забот не знала, как по шелку ступала.

Го перевел, и гости зашептались, обсуждая ответ.

– Царь, – сказал потом Го, – мы поняли смысл столь щедрого обычая, но наши невесты не ходят на свадьбе ногами. Тем более не станет ходить дочь великого господина. Пусть это будет соблюдено, царь.

Отец кивнул. Купец дал приказ, и тут же четверо слуг принесли носилки. Невеста величественно села, слуги бегом донесли ее до места, она спустилась на подушки за столом и сняла обувь, как требовал, видно, их обычай. Как и все, кто заметил это, я поспешила отвернуться, но все же успела приметить ее ноги: ступни ее были крепко перемотаны белой тканью, так что были размером всего лишь с кулачок. Мороз прошел у меня по коже от вида этого уродства: неудивительно, что на таких ногах она не могла ходить, а какое же это страдание! Я хотела даже спросить об этом у Го, но отец уже протянул невесте цветущую ветвь желтянки. Она смотрела на нее и не знала, что с ней делать.

– Передашь это жениху, – сказал отец, – как земля отдает себя вышнему супругу.

Го перевел. Невеста зарделась. Я видела теперь, что она совсем еще девочка, младше меня. Краска странно, некрасиво лежала на ее детском, еще припухлом лице.

Савк подъехал, она, не глядя, протянула ему ветвь. Он принял цветок, спустился с коня. Им подвели собак. Он дважды ударил обеих по спине плетью. Собаки скулили, поджимая зады, пытались убежать. Невеста взвизгнула. Жених протянул ей плеть.

– Ударь, – сказал отец, – это чтобы в семье вашей не было горя, коварства и ссор.

Го перевел. Невеста с ужасом смотрела то на него, то на собак. Го сказал что-то снова, и тогда дева ударила собак, но очень слабо. Гости с нашей стороны одобрительно закивали, гости напротив – молчали. Жених опустился рядом с невестой, взял ее за руку, вытянул сцепленные руки, и Зонтала быстрым движением связал их красной нитью. Наши гости хлопали и кричали.

– Это все? – спросил Го у отца.

– Нет. Теперь о браке надо сообщить Бело-Синему, – ответил он.

Принесли клетку с горлицами, жених открыл и ловко схватил одну птицу. Невеста все не решалась. Может, неудобно ей было левой рукой, но она гоняла птицу по клетке, та била крыльями и не давалась. Потом улучила момент и метнулась мимо руки. Наши люди закричали, кто-то даже вскочил на ноги.

– Выпускай! – крикнул отец, и опешивший жених разжал ладонь – вторая горлица улетела следом.

– Плохой знак, царь, – ворчал Зонтала. – Торопимся со свадьбой.

– Она не наша и нашего не знает, – отвечал отец. – Будь спокоен.

Савк сидел от дурного знамения бледный, как и невеста. Отец поднялся с чашей и сказал:

– Теперь брак заключен, и о нем известно Вышнему. Только он может их разлучить. Давайте же веселиться. Переведи, друг.

И осушил чашу. Это поняли все, еще не закончил Го перевод. Наши люди повскакали, закричали и выпили. Желтые кивали и тоже пили. Жених взял свободную руку невесты, поцеловал ее в ладонь, после приблизил лицо и поцеловал мочки ушей. Невеста не открывала глаза, по щекам ее текли слезы, смывая белую краску. Жених взял чашу, отпил сам и поднес ей. Она не смогла разжать губ.

– Что-то совсем слаба, – ворчал Зонтала. – Как-то приживется?

– Не бойся, привыкнет, – усмехнулся отец.

Го перевел купцу слова Зонталы, а после ответ.

– Это дочь великого господина, она росла в благоухающем дворце, не знала ни труда, ни дорог, ни палящего солнца.

Зонтала не ответил, а жених, у которого в крови уже заиграл хмель, сказал отчего-то слишком громко:

– Это правда, отец, ты бы слышал, как благоухает ее ладошка!

Неприличный смех пошел по нашей стороне стола, а я поняла, что краснею от этой пастушьей шутки: в ладони, считается, женщина хранит свою суть, открыть ее мужчине – как если б без одежды застал и самое сокровенное увидел. Но невеста, к счастью, не знала того и не поняла смеха. Все чаще она бросала взгляды на Савка, приглядываясь к нему, оценивая и как будто свыкаясь со своей долей. Иногда даже слегка посмеивалась, прикрывая рот рукавом. Сын Зонталы и правда был высок, силен и статен. Его фигура в легкой шубке была хорошо видна, на руках проступали мышцы, широкую грудь не скрывали меха. И хоть лицо его непривычным казалось невесте, от близости этого большого и сильного мужчины она хмелела.

А свадьба шла своим чередом. Зажгли факелы и светильники, принесли мясо, пришли музыканты, наши и желтых, и играли поочередно. Но наши стояли за моей спиной и так гудели в трубы и били в барабаны, что я их слышала хорошо, а музыку гостей не могла различить – они играли на большой арфе со множеством струн, но до меня не долетали ни мелодия, ни слова.

Потом были соревнования стрелков и борцов, метание деревянных колец, сбивание плеткой костяных бабок. Желтолицые привезли человека, у которого, казалось, не было костей, он гнулся, как змея. Наши кричали и удивлялись. Другой человек мог подкидывать сразу много предметов, он брал камешки, хлеб со стола, и они летали вверх и вокруг него так, что казалось, у него сотня рук.

Когда начались развлечения, я ощутила дрожь в теле. Все бросала взгляды на отца и старшего брата, все пыталась понять, будут ли они делать что-то – или, быть может, все уже сделано? Но лица братьев, как и лицо отца, оставались спокойны, ни взглядом, ни жестом не показывали они, что намечено что-то, ни взглядом, ни жестом не обменялись они, будто ничего не знали. Я же не пила, не ела, дрожь пыталась унять и все рукоятку меча сжимала, как перед боем.

А когда тот искусник показывал свое умение, отец вдруг спокойно сказал:

– Занятно. Но может ли кто-то из ваших такое?

С этими словами он поднялся, одним движением выхватил из горита лук и две стрелы, выстрелил одну за другой – и насадил сразу два парящих хлеба. Стрелы упали у порога дома невесты. Человек замер, все попадало вокруг него. Музыка смолкла, будто музыканты онемели. Захмелевшие гости захлопали, а мои братья отставили чаши. Отец сказал:

– Тебе повезло, Зонтала. Если б не были женаты мои сыновья, я сам бы хотел иметь в доме такую невесту. Эта ценность дороже шелка и пряностей, а быть родней желтому владыке – большой почет. Верно, Зонтала? Думаю, дорогой будет за нее калым. Переведи, Го.

Зонтала даже не вздрогнул, до того хитер был. Он сказал:

– Ты прав, царь, я собрал две телеги и передам с караваном.

– А что получишь в приданное? Не мог же отец с пустыми руками отпустить дочь!

– Я не видел еще, что за нее дают, царь, – скромно ответил Зонтала. – Этот брак для всего нашего люда благо, об этом только и пекусь.

– Те, Зонтала! Не пора ль посмотреть? – усмехнулся отец, и Го перевел. Купец кивнул, и юркие слуги убежали в темноту. Въехала телега. Купец сам подошел к ней, откинул покрывало и стал дарить. Первой он достал огромную воловью шкуру и дал ее отцу.

– Это дар тебе, царь, – сказал Го. – Эти шкуры делают на острове в далеком море, где люди почитают быка как бога и танцуют с ним. Из шкур они делают боевые щиты, и стрелы не пробивают их.

Отец благодарил кивком. Далее достал купец две большие бляхи на пояс из литого золота – тяжелые, в виде двух змей, изогнутых и вцепившихся в кончик хвоста. Глаза змей были из зеленых камней.

– Это мы привезли отцу жениха. Их делают в землях за горами, там очень ценят такую работу, а змея изображает вечность.

– Наше же золото вернули назад, – ворчали люди. – Дешево взял Зонтала. Невеста эта, верно, помрет к весне.

Я тоже понимала, что это не плата за то, что собрано в калыме, но настоящую увидеть и не ждала. Далее купец показал на дне телеги – несколько шкур полосатого желтого тигра, большой сосуд хмельного напитка из ягод, сосуд с драгоценным благовонным маслом, мешочек с листьями чая, сосуд с настоем некого корня, лечебную силу которого знают только желтые, а также бронзовые ножны с кинжалом, украшенные камнями. Последними он показал несколько шелковых рубах до пят – это принадлежало невесте, – и большой отрез многоцветного шелка – для жениха.

– Скажи, – обратился отец к купцу, – а правда ли, что эта дева – дочь великого владыки твоих земель?

Го перевел. Купец возмутился.

– Он говорит, что ее красота, белизна и непорочность – верные тому доказательства, – сказал Го. – Но если этого мало, пусть поверят слову моего господина: он сам брат жены владыки, а значит, дядя невесты и качал ее на руках маленькой.

– Калым за дочь владыки тоже положен царский, – сказал отец. – Я приготовил такой. Позовите, – сказал он Санталаю, и тот побежал в темноту, а вернулся, освещая дорогу факелом, и за ним вели тонконогого гнедого коня. Конь ломал шею, высоко ступал тонкими ногами. Гости повскакали, а лицо купца стало бледно, как у невесты. Он с трудом сказал что-то, и Го перевел:

– Это царский дар, господин. Большего и желать невозможно.

– Те! – усмехнулся отец. – Еще две телеги! Зонтала не останется в долгу. Или не так?

– Не останется, – сказал тот. – Телеги собраны. Завтра же передам их купцам, царь.

Купец закивал. Но отец сказал:

– Те, Зонтала. А вдруг я продешевил? Хочу убедиться, что дал дороже, чем ты. Вдруг мне придется добавить еще одного скакуна. Переведи, Го.

Го перевел. Купец, глядевший до этого на гнедого, точно голодный на хлеб, забегал глазами то на отца, то на Зонталу. До того меня продолжало трясти, но тут вдруг стало весело: я поняла замысел отца, увидела, как жадность борется в желтом купце со страхом, и чуть не расхохоталась. Отец улыбался, будто ни о чем не подозревает.

– У нас в калыме разная утварь, царь, – сказал Зонтала. – Будь уверен, ты не продешевил. Не отвлекай гостей. Это семейное дело.

– Гости будут довольны увидеть твой дар, – ответил отец. – Не меньше, чем рады были моему. Шеш, слышишь, Зонтала: колеса скрипят. Чую, это твой калым едет.

И правда: к ограде подъехали две телеги, крытые белым войлоком с красными знаками калыма. Такие не стали бы проверять при отъезде караванов. Замысел Зонталы был прост.

– Это они? – спросил отец. Зонтала молчал. Мои братья поднялись с мест и пошли к телегам. Я тоже встала, хотя не понимала еще, что будет дальше. Люди быстро разобрали ограду, принесли факелы.

– Это ли твой калым, Зонтала? Это ли ты хотел отправлять с караваном?

Зонтала молчал. Отец поднялся и сам пошел к телегам. Зонтала вскочил и крикнул:

– Ты опозорить меня хочешь, царь? Семейное дело! Я теперь одна семья с великим владыкой желтых!

– Пусть тогда сын твой показывает, если боишься позора, Зонтала.

Я была рядом и видела, какими глазами Савк смотрел на своего отца. Тот был мрачен, как гора. После кивнул, и Савк распутал связанную с невестой руку, нехотя поднялся и пошел к телегам. Все смотрели на него. Люди почуяли, что вот-вот что-то случится. Савк откинул белый войлок. Под ним лежали шкурки белок в связках, шкурки куниц, горностаев, рога и что-то еще.

– Второй, – приказал отец, и голос его был мрачен.

Савк пошел и открыл вторую телегу. Там были яркие войлоки, выделанные кожи и роговые сосуды – их желтолицые тоже ценили, таких больше нигде не умели делать. Повисла тишина. Зонтала крикнул:

– Доволен ли ты, царь?

– Доволен. Калым хорош, да телеги плохи: от одних войлоков что же колеса так проседают? Не доедут они, Зонтала, придется купцам перегружать. Не боишься, что растеряют?

– То не моя забота, царь, – ответил Зонтала. – Закрывай, – приказал он сыну, и тот потянул уже войлок, как вдруг Санталай взял из телеги сосуд.

– Те, как тяжел! – услышала я его голос. – Не иначе, взбитое масло!

– Там самоцветы! – успел крикнуть Зонтала не своим голосом, а брат уже грохнул сосуд оземь. Обычно не просто разбить прочный роговой сосуд. Но в нем были железные волчьи зубы, так много, что не выдержал он веса. Точно вода прыснули наконечники стрел под ноги братьям. Ахнули гости, вытягивая шеи, а царь уже натянул лук, и стрела в упор пронзила широкую грудь Савка.

– Предатель, – плюнул отец сквозь зубы.

С нелепым лицом, раскрыв рот, замер сын Зонталы и упал навзничь. Невеста завизжала, будто алчный дух проснулся в горах, вскочила с места и тут же обмякла, лишившись чувств.

Тут взметнулись крики, и люди Зонталы бросились врассыпную. Затрещала под ногами посуда, заметались факелы. Мои братья стреляли по слугам Зонталы, никого не щадя. Сам же Зонтала, видя такое, хотел бежать, но понял, что не уйти, и повалился на землю. Все были так напуганы, что никто из Зонталовых людей стрелять не осмелился, а единственного отчаянного лучника я опередила – заметила, как в стороне взметнулся лук, и пустила свою стрелу раньше. То оказался конник Савка – за господина хотел отомстить.

Так закончилась эта свадьба, и торги того года закончились тоже. Всех слуг Зонталы и двоих взрослых его сыновей отец велел казнить, да тех кузнецов, кто помогал собирать калым. Только самого Зонталу да его младшего сына, который еще не прошел посвящения, помиловал. «Я казню предателей, но не желаю уничтожать род», – так сказал царь. Был бы взрослым маленький Алатай тогда, не жить бы ему тоже.

А с желтыми купцами после долго договаривался отец. Меня не было там, никого, кроме Санталая, не взял он с собой. Брат рассказывал мне, как вытягивал царь из желтых ответ, кому везли волчьи зубы. Темнили они, но отец и сам догадался, что наконечники стрел везли степнякам. Большие дары оставили желтые, чтобы задобрить отца. «Не ждал я от них такого, но впредь знать их будем, – сказал он нам потом. – Душа у них точно зеркало: пока на одну сторону смотришь, не узнаешь, что творится с обратной».

Дочь желтого владыки, как вдова, стала второй женой Зонталы. Калым за нее – дорогого коня – желтые увезли. Раз не вспоминали больше о ней купцы, приезжая из года в год, остался их владыка калымом доволен. Я тоже больше о ней не слышала. Говорили, что жила она долго, но пусто и детей не родила.

Глава 5

Сказки темных

Память о той свадьбе еще долго ходила среди людей, кочуя из долины в долину, обрастая сплетнями и слухами. Но я не слышала, что говорят про отца: еще на ярмарке мой средний брат, Велехор, позвал меня в помощники – он перегонял оленей на зимние пастбища. Работников у него было немного, я могла пригодиться. Я с радостью согласилась: мне не хотелось возвращаться в дом отца, где я чуяла его недоумение, отчего не живу в чертоге, раз посвятилась Луноликой. Мы отправились сразу, еще не успели уйти караваны.

Три года уже стояла засуха, а то лето выдалось особенно жарким. Сложно было найти хорошее зимнее пастбище, трава выгорела во многих долинах. Отец даже разослал гонцов дальше за пределы обжитых нашим людом земель, чтобы найти новые места для выпасов. Мы с братом поднимались со стадом все выше и выше, на продутые высокогорные степи. Уже спускалась осень, мыла горы дождями, морозила травы, чувствовалось дыхание зимы. Мы мокли, мерзли, а мне все казалось хорошо, и вольно дышалось. Впервые ощутила я себя, словно в кочевье, о котором мечтала с детства. Дни без отдыха проводила в седле. За горами открывались горы. Взгляд тонул в далях, и они манили и звали. Велехор нарадоваться на меня не мог: «Хороший ты работник, сестра», – говорил. Его жена не сходила с телеги, только варила пищу у костра, а я делала мужскую работу и помощи не ждала.

Тяжелый труд предков пробуждал душу, и в моих снах продолжалось их кочевье: снился скрип колес, конское ржание, душный, пряный степной ветер и пение без начала и конца, как вечное кочевье к Золотой реке:

Пролетайте, вьюги злые,

Уносите облака,

Ястреб в небе, конь на воле,

Позади шумит тайга.

Где забудусь, где останусь,

Ветер, след мой не теряй,

Я тобою, ветер, стану,

Дети скажут: «Полетай!»

Но вот как-то раз, вернувшись на стоянку под вечер, увидела я у костра гостя. И обмерла: со спины узнала конника Талая. Я не видела его с праздника весны и не ожидала здесь встретить. Талай все лето ездил по стоянкам и выпасам как конеправ, но мы уже далеко откочевали от хоженых троп, и за какой нуждой поехал бы человек так далеко? Я не смела приблизиться, а он сидел, шутил с братом, и вроде был легок и весел как всегда, но я сразу заметила заботу, с которой он приехал.

– Зря копыта коню пылил, – говорил Велехор со смехом. – Ни одна оленуха кобылицей не обернулась, ни одна кобылица жеребенка не принесла. А если грянет что, мы и сами справимся.

– Не за одними конскими делами я в гору еду, – отвечал Талай. – Другая была нужда.

– Те, не охотник ты, а то бы я сказал, что лесная девка тебя в этакую даль заманила, – пошутил брат.

Тут я подошла к костру. Талай поднялся и приветствовал меня как хозяйку очага. Краем глаза я видела, что жену брата от этого передернуло, но она промолчала.

– Легкого ветра.

– Легкого ветра, Талай. Откуда он дует?

– Был я в дальних, заповедных землях, к югу, у границы со Степью, – сказал он.

Брат встрепенулся.

– Уж не о степских ли вести несешь?

– Нет, степских не встречал. Хотя, говорят, в Степь тоже ходили люди, искали пастбища, но и там все мертво и голо, засуха кругом. Как бы подседельных коней зимой есть не стали.

– Те, – покачал головой Велехор. – Как бы не появились теперь степские у нас, им, верно, есть уж вовсе нечего. Где же ты был?

– Ездил за перевал по Чистому Ару. Царь дал приказ искать пастбища.

– Да, помню. Говорил, если не найдем здоровых трав, будет испрашивать у торзы-духов разрешения покинуть эти земли и сняться вновь к Золотой реке.

Брат сказал об этом спокойно, а у меня забилось сердце. Как будто ветер кочевья его коснулся, и мучительно, и томительно захотелось ехать прямо сейчас. А мужчины продолжали, как ни в чем не бывало.

– Куда вот только коней направим? – рассуждал брат. – На север и на восток – тайга. Охотникам хорошо, но скот быстро заскучает. На юг ли идти? На запад? Не слышал ли ты чего нового, что говорят люди?

Талай смотрел на меня, и я с него не сводила глаз. Я уже догадалась, что он принес вести, которых никто еще не знает, и хочет их поведать мне первой.

– Нет, нового не слышал, да и что гадать: куда укажут духи, туда и отправимся, – сказал он спокойно.

За таким разговорами закончилась трапеза. А когда все разошлись, сгустилась ночь, и зябкие звезды замерцали между ветвей, мы с Талаем отошли к загонам. У небольшого озерца стояли наши олени, я отпустила сторожа, и всю ночь, укрывшись шкурами, мы просидели у огня.

И вот что поведал мне Талай. Как велел отец искать новые земли под пастбища, он вспомнил рассказ матери Согдай о прекрасных выпасах в стране озер – Оуйхог, так она называла ту землю. Он твердо помнил ее рассказ, но никто не знал о тех местах, сколько ни спрашивал Талай у бывалых пастухов. Сама же мать Согдай сказала, что слышала про них ребенком и не помнит точно. Одно ей известно: те земли охраняют Чу.

– Чу? – не поняла я. – Кто это?

– Чу – не люди, не духи. Темные говорят, это древние жители этих гор. Древние и могучие как камы. Рассказывали мне, что они жили здесь, а потом ушли в землю.

Что-то неприятное, холодящее как дурное предчувствие шевельнулось во мне. Повеяло влажно, утробно, будто из открытой пещеры.

– Я никогда не слышала про них.

– Расспроси у служанок. Темные мне много рассказывали. Они потому на левый берег Мутной реки и не ходят после заката – там, говорят, остались Чу, выходят ночами, если живого найдут – заберут. Они и реку именем Чу зовут. Но давай расскажу по порядку, царевна. – Он слегка улыбнулся, но лицо оставалось строгим. – Из стана я шел по правому берегу Чистого Ара. Мать Согдай говорила, что земля Оуйхог окружена белыми стенами с севера и юга. Говорила, что это затылок гор, и все реки берут начало оттуда. Я посчитал, что те горы, что у нас на юге, должны стать для меня на севере, а Чистый Ар как раз их огибает. И пошел по нему. Ехал вверх по течению три дня, пока не дошел до места, где впадает Молочная река, окрашивая его воды. Выше Ар прозрачен, там же становится таким, каким мы его знаем, – бирюзовым. Я решил, что молочные воды идут с высоких гор, и повернул вверх. Я должен был догадаться и пойти по правому берегу, но не было хорошего брода на Аре, лишь ниже впадения нашел переход, где мой конь не оступался. Так и пошел. Думал сначала: выше переправлюсь, да забыл. Лишь тогда и вспомнил, как заметил первый дом Чу.

– Они живут на левом берегу?

– Да. На правой стороне их не найти. На правых берегах люди живут, на левую сторону живые не ходят, – так говорят темные. Но я целый день ехал, пока встретил первый дом. Большой как холм и ширины небывалой, я не видал таких. Перед ним каменные столбы, пять в ряд. Такие, как ставят, чтобы определять ход солнца. Похожи на воинов охраны эти столбы. Четыре невысоких и один – в рост всадника на коне. Я увидел его издали и понял: надо переправляться. Уже сгущались сумерки. Рядом с Чу я не решился спать, погнал коня в воду.

Я с изумлением слушала рассказ. Талай не был малодушным, и если берегся чего-то, то была настоящая опасность. Но мне тогда неведомы были Чу и страх к ним.

– Всю ночь я не спал и все смотрел на другой берег. Видел Чу. Всю ночь бродили их тени, но не замечали меня. Костер потух, но спать я не мог, так и смотрел до утра, как молчаливые, огромные по ту сторону бродят Чу.

– Что же они хотят?

– Того люди не знают.

– Никто не говорил с ними?

– Есть, говорят, камы, кто с ними пытался вести разговор, но не всем отвечают Чу.

Я почуяла, что сердце у меня замирает, хотя никаких нет на то причин. Тени стали мерещиться в темноте. Ветер тянул холодом с гольцов, даже под шкурами пробирало.

– Почему же их боятся?

Талай задумался, глядя в огонь.

– Это сильней, чем ты думаешь, царевна. Можно не бояться или бояться зверя, врага в бою. Если ты силен и в силе своей уверен, страха не будет. Можно сторониться ээ-борзы, зная, что бояться их – равносильно гибели. Но с Чу все иначе: нечеловеческая сила веет от них. Сила, не признающая тебя. И это пугает. Страх мой был страхом перед чуждым. О Чу неизвестно даже, живы ли они или это только их души. И отчего они не уходят в Бело-Синее, зачем остались и чем заняты там, у своих домов? Я чувствую, что ответы есть, но мне они неизвестны. И если раньше я думал, что только на Мутной реке их дома, теперь знаю: настоящий их стан – это долина молочно-белой реки. Весь левый берег застроен каменными холмами!

Он замолчал, и мы слушали треск огня.

– Я сразу поехал к тебе, царевна, – сказал он потом. – Люди сказали мне, что ты откочевала с братом. Я не заезжал в стан, отложил все дела. Мне кажется, ты должна узнать о тех землях первой. И побывать там первой тоже.

– Я не пастух и не конник, что я смогу там понять? Ты уже больше знаешь про Оуйхог. Поехали к отцу, расскажешь ему. Потом поедем туда с воинами и пастухами.

– Нет, царевна, тебе не до конца еще ясно: только Чу – забота тех мест, об ином и не думай. Пастбища я сам уже оценил высоко, а еще выше – мой конь: вон как лоснится его шкура. Но Чу – это не сорняк и не овод. Кому, если не деве Луноликой, понять, кто это и можно ли жить с ними в соседстве?

Я задумалась. Предчувствие томило, но я не понимала его причины.

– Хорошо, – согласилась наконец. – Я поеду туда. Ты проведешь меня?

Он кивнул и сжал мою руку.

Глава 6

Долина Молочной реки

Мы отправились в путь через день.

Брат был недоволен, что я ухожу, его жена – еще больше. Велехор говорил, что теряет работника, и не будь я родней, не отпустил бы меня. Жена его ворчала, что деве не стоит уезжать одной с неженатым воином. Оба чувствовали, что мы скрываем от них что-то важное. Зависть терзала их.

И все же мы ничего им не сказали.

Три дня шли к Чистому Ару. Переход к нему высокий и безлесный, гольцами. Тайга, уже тронутая охрой и золотом, лежала у нас под ногами, а вокруг были пустые, продувные склоны. В таких местах селятся духи: от высоты в ушах шумит кровь, и глаза наполняются тьмой, конь пробирается медленно, как в воде. Хребты и равнины поросли березовыми кустами, под ними сокрыты белые камни. На северных склонах и гольцах уже лежал снег. Мох под ногами коней проседал по колено, и копыта блестели – под мхами вскрывались черные родники, сокровенные воды.

Наконец стали попадаться кедры, и я поняла, что мы миновали владения духов. В кедраче, заповедном, тихом, решили заночевать. Развели костер и пустили коней. В такие места, бывает, заходят медведи, поэтому привязывать коней не стали и на шеи им привесили бубенчики. Мелодичный тихий перезвон наполнил вечер. Я набрала в кожаный сосуд воды, положила туда трав, прогоняющих усталость, и подвесила над огнем. Талай принес шишек, мы закопали их в золу, а пока они готовились, поели вяленого мяса. После сидели и провожали солнце, лакомясь сладким теплым орехом.

Вечер был тихий, кедры оцепенели. Горы лежали до самого горизонта. Будто гигантское стадо, отдыхающее на закате, лежали они и тихо дремали. Солнце, заходящее по правую руку, заливало долину рыже-алым, и облака, низко лежащие на дальних хребтах, светились изнутри, играли и вспыхивали. Мы словно летели, обозревая под собой всю землю, и восторгом полнились наши сердца. Говорить не было нужды, и так знали: мы чуем эту даль, эту красу и этот закат одинаково.

Солнце село, и сумерки быстро обступили нас. По лесу начали бродить духи, но кедрач всегда пуст от них, даже алчные зимой его избегают. Ветер, проносясь с гор, гудел в ветвях, а после все стихало до звона в ушах, и мы переговаривались шепотом. Лишь изредка мелодично звенели бубенцы на наших конях.

Внизу коротко пролаял самец косули – совсем рядом, верно, почуял нас. Крупный темный заяц выскочил из кустов, спокойно посмотрел, пожевал усами и не торопясь, то и дело садясь и оглядываясь, ушел в темноту. Но мы были сыты, и мяса имели еще про запас.

– Те, был бы на моем месте мой брат, тебе бы не уйти! – бросил Талай ему вдогонку и рассмеялся.

И в этот момент я почуяла, что чьи-то глаза изучают нас из темноты. Потянулась за горитом, внимательно всматриваясь между кедров – не шевельнется ли ветка. Талай насторожился, кивнул мне: «Что?» Я пожала плечами, но чувство только усилилось: теперь я твердо знала, что кто-то смотрит на нас.

Стояло полное безветрие и мертвая, звенящая тишина. Свет костра мешал видеть в глубь леса и выдавал нас. Я сделала знак Талаю – он раскидал поленья. Мы скользнули в разные стороны, чтобы уйти с открытого места.

Ощутив, что перестала быть живой целью, я вздохнула свободнее и зорче вгляделась в темноту меж кедров. Воздух был спокоен, становилось холодно. Ни шороха, ни вздоха. Я добежала до старого, разбитого молнией дерева. Одна его половина была живая, другая – обугленная и мертвая. Большая прочная ветка распростерлась почти над землей. Я залезла и, утвердившись в развилке, достала лук и натянула стрелу.

Подо мной открывалась тропинка от кедров до того пятачка, где мы только что сидели с Талаем. Живые угли все еще краснели в темноте. Меж стволов была ночь, но отсюда я видела все яснее, будто воздух редел. Никто не двинулся и не шелохнулся, но чутье подсказывало, что за деревом, стоящим в десяти шагах от меня, притаился человек. Я натянула лук и ждала только движения.

– Спусти тетиву, сестра, – раздался вдруг голос, и рука моя опустилась: это была Очи. – Я узнала тебя.

И она вышла из-за дерева, убирая оружие. Я спрыгнула. Мы приветствовали друг друга и обнялись.

– Молодец, тебе удалось исчезнуть, – серьезно похвалила меня Очи. – Если б не мой ээ, я не заметила бы тебя.

– Ты тоже была рядом со своим луком, – похлопала я ее по плечу. – Чуть не пристрелила меня как зайца! Чьи земли ты здесь охраняешь?

– Те! – вспыхнула она, как всегда. – Я охочусь в этих горах. А вы куда? Здесь редко встречаются люди.

– Э! Нам стоило сразу догадаться, кто крадется в ночи как тигр! – сказал Талай, подходя. Он приветствовал Очи. – Ты знаешь, что тебя уже кличут дух-девой? Ты никогда не выходишь к охотникам приветствовать их огонь?

Он смеялся. Но Очи опять ощетинилась.

– Кто сказал тебе это?

– Те, Очи! Слухами о тебе тайга полнится! Что стережешь охотников не хуже зверей.

– Почему ты так говоришь? – мне уже слышалась обида в голосе Очи, но Талай продолжал:

– Кто примечал тебя, говорили. Но не все тебя видят. Обычно на привалах охотники мечтают о дичи. Лишь утром по следам узнают, что за зверь ходил вокруг.

– Россказни! – фыркнула Очи и хотела уйти. – Надо ли слушать!

– Не сердись, дух-дева! – рассмеялся Талай и схватил ее за руку. – Я не охотник, но не мне тебя гневить. Останься, если не сердишься. А охотники полны к тебе уважения, не одному ты в сердце вогнала трепет.

Очи остановилась и смотрела на него, решая, уйти или остаться. Наконец хмуро кивнула.

– Мой конь не разгружен. Отпущу его и приду к вашему огню.

Мы вернулись и снова сложили костер. Когда он разгорелся веселее, вернулась Очи. На ее плечах лежала добыча – небольшая косуля. Она освежевала ее быстрыми и привычными движениями, разделила мясо, сладкие внутренности сложила в желудок, а горькие закопала в стороне. Ребра мы стали жарить на углях, а остальное мясо она, пересыпав золой, завернула в шкуру и подвесила на кедр. В желудок мы нарезали дикого лука, у моего пояса был мешочек пряностей, мы залили воды, туго стянули сырым обрезком кожи, обернули лопухами, что росли неподалеку у ручья, и зарыли в угли. Отрезанную голову положили в огонь обжигать, но сначала Очи вырвала у нее язык и бросила в темноту.

– Я всегда отдаю это своему ээ, – сказала она.

Я восхищалась ею. Видела, какой искусной и ловкой охотницей она стала.

– Удача с тобой, – прищелкнув, одобрительно сказал Талай. – У меня язык легкий, не бойся этих слов, – добавил потом. – С таким охотником, как ты, в переходах не пропадешь – всегда будешь с мясом.

– Куда же вы идете? – спросила Очи. – Раз едите мою добычу, рассказывайте.

– Мы не скрываемся, дева, – ответил Талай. – Но будешь ли до поры молчать?

– Сам же сказал, что я редко приветствую охотников, а в этих горах и их-то немного. Разве что духам могу рассказать вашу тайну, а им она не нужна.

– Как знать, дева, – сказал Талай. – Я бы поостерегся говорить и им.

– Хорошо, я зашью рот, – пообещала Очи и укусила себя за большой палец. – Говорите.

И Талай рассказал ей про Оуйхог и его странных обитателей. Очи тут же объявила, что идет с нами.

– Ты знаешь Чу? – удивился Талай.

– Нет, но хочу их узнать. По тому, что ты рассказал, мне кажется, что это духи, и они сродни алчным. Я хочу их увидеть и приручить.

Талай расхохотался, но согласился взять Очи с нами.

– Чу не духи и вряд ли их можно приручить, – сказал он. – Но нам пригодится твой боевой дух и охотничье везение.

– Вы не говорили про это Камке? – вдруг с тревогой спросила Очи.

– Мы никому не говорили и не хотим до поры, – ответил Талай.

– Хе! – обрадовалась она. – Это хорошо! Значит, мне первой повезет узнать новых ээ.

Только тут от мысли, что мы едем одни, без опыта и мудрости Камки, во мне проснулась тревога.

По Чистому Ару мы шли три дня, а потом повернули по его молочному притоку. Талай показал хороший брод, и мы перешли небольшую мутно-белую реку задолго до первого дома Чу с охранительными столбами.

Их мы увидели позже. Был ясный безоблачный день, и мы без тревоги смотрели на пять столбов из сколотого камня, обросшего красным лишайником, один самый высокий и другие пониже – они тянулись цепочкой к холму, насыпанному из крупных речных камней. Ни трава, ни кусты не покрывали его. Он был велик, как дом моего отца. Оградка из невысоких камней окружала его. Бледная полынь укрывала землю, но дальше пяти шагов от него она исчезала, и росла обычная трава, как и везде.

– Это и есть дом Чу? Что ж в нем странного? По берегам мутной реки множество таких, – сказала Очи. – Даже духи не кружат вокруг них.

– А приходилось ли тебе ночевать поблизости от такого дома? – спросил Талай.

– Зачем? Я не суслик, чтобы спать меж камней.

И правда холм не вызывал никакого страха. Я бы подумала, что Талай поверил сказкам темных и сам запугал себя, не знай я его так хорошо. Но я смотрела пристально, как учила нас Камка, и не видела ничего. Камни, просто камни, которые сложены в кучу. Огромного труда, верно, стоила такая работа, и неизвестно зачем.

Места же, в которые мы пришли, были прекрасны. На левом берегу после прибрежной равнины поднимались невысокие скалы, поросшие лиственницей и кустами, с каменистыми обрывами. Далеко впереди возвышалась цепь иссиня-белых вершин. Это были настоящие великаны, но стояли они так далеко, что лишь завораживали далью и не звали приблизиться. Сзади тоже виднелись сопки, но голые, без деревьев, а впереди, где река разливалась, открывалась степь, простор и ширь – страна озер, Оуйхог.

Это было очень высокое место, темя гор, но тут не гуляли ветры, не было зябко как на перевалах. Травы росли степные, сочные, невысокие. Стадам привольно будет пастись здесь, думалось мне. Белые облака плыли низко над холмами и сами казались стадами, разбредшимися по выпасу.

– Отец будет рад, если мы откроем ему эти земли, – сказала я. – Это благие угодья Бело-Синего.

– Те, сестра, – усмехнулась Очи. – Это и есть вышнее пастбище! Смотри: молочная река, бесконечные выпасы, теплые пряные ветра. Не сюда ли отправляются души умерших?

Я вздрогнула от этой шутки, потому что и правда открывшаяся нам земля так походила на пастбище Бело-Синего, где ждут нас деды, где заканчивается наше кочевья, что мне невольно стало холодно. Талай отвлек меня, сказав:

– Люд будет счастлив на этой земле. Особенно если она никем не занята.

– Нам ли бояться приходить туда, где живут люди! Так случалось не раз. Места хватит всем, – сказала Очи.

– Узнаем это сегодня.

– Что узнавать? – недоумевала она. – Пастбища прекрасные, дымов нет. Сразу звали бы сюда пастухов, раз засуха душит стада.

– Подожди сумерек, воин-дева, – спокойно ответил Талай и спрыгнул с коня.

– Ты хочешь остаться здесь? – удивилась Очи. – Но тут открытое место. Не лучше ли ночевать на другом берегу, в деревьях, где можно сложить и костер, и постели?

– Людям не стоит ночью ходить к Чу.

– Но я не вижу никаких Чу! – Очи уже гневалась. – Заладил пустое! Брось, перейдем реку и завтра исследуем холмы.

– Я не пущу вас на левую сторону после заката. Вы не видели того, что видел я, и я не хочу быть виновником вашей гибели.

– Те, о чем ты! – вспыхнула Очи и так сжала коню бока, что тот встал на дыбы. Она осадила его, и он заходил вокруг Талая, наскакивая на него грудью. – Мы Луноликой матери девы! Нет воина, кто бы мог убить нас в бою. Нет ээ в тонких мирах, кто не подчинился бы нашей воле. Как можешь ты говорить, что черные голыши способны угрожать нам гибелью?!

Талай схватил коня Очи за узду и остановил. Глаза ее горели. Он же был спокоен.

– Никому не известна сила Чу, – сказал он. – Останься здесь и смотри, что будет ночью.

– Россказни! – крикнула Очи, выдернула поводья из рук Талая и отъехала к реке. – Я еду туда, и если кто-то и в самом деле покидает насыпи после заката, я встречу его как воин. Ты едешь со мной, сестра? – крикнула она, глядя на меня с вызовом. – Или будешь слушать мужчину, чье сердце не в горите, а в сапогах?

Мне все это не нравилось. Я верила коннику больше, чем брату. Но мои глаза и все мое чутье говорили, что сейчас насыпь безопасна.

– Я верю Талаю, сестра, – ответила я, но тут же добавила, опередив злую реплику вздорной Очишки: – Но поеду с тобой, чтобы осмотреть насыпь. Мы наберем хвороста и нарежем желтянки на постели. Но если в сумерках мы поймем, что от холмов исходит опасность, то переправимся через реку обратно. Я хочу, чтобы ты мне это обещала.

Очи смотрела недовольно и колебалась, но после кивнула. Мы отправились искать брод.

Когда мы перешли реку, насыпь по-прежнему оставалась тиха. Мы пустили коней в гору и скоро набрали и хвороста, и желтянки, а после разъехались, чтобы исследовать место.

Я не поехала далеко, лишь за поворот реки. Две ровные террасы возвышались над нею, чуть далее скалы отступали, и берег расширялся, начинались холмы. Все, как и рассказывал Талай. Мой глаз уже оценивал эту землю: где лучше пасти скот зимой, а где по весне, где поставить стоянки, где – сторожевые посты, а где потом может возникнуть стан. Вот здесь, у перешейка, на верхней террасе, самое место постам: лучник увидит и реку далеко за поворотом, и оба берега, а чужак не пройдет в узком месте… Но я замечталась и вспомнила о Чу. Солнце было еще высоко, но все же я повернула.

Очи еще не было там, а Талай сидел на другом берегу у самой воды. Его не распряженный конь пасся в стороне. Я спешилась, пустила Учкту, а сама села на землю неподалеку от дома Чу.

Так мы сидели с Талаем друг против друга, разделенные рекой, и смотрели больше друг на друга, чем на дом Чу. Камни спали. Но чем дольше в тишине и спокойствии сердца сидела я рядом с ними, тем яснее становилось мне, что это насыпь не простая. Иная, не человеческая сила жила в ней, но я не знала ее и не знала, стоит ли ее бояться. Оставалось только ждать и смотреть, что будет дальше.

Прошло время, и солнце склонилось к холмам. Очи вернулась и так же молча села вместе со мной, созерцая камни. Но ей это скоро наскучило, и она пошла исследовать их.

Вошла в огороженный круг и взобралась на насыпь, ходила там, присаживалась и брала в руки пегие от лишайника голыши, клала на место, шла дальше. Я хотела напомнить ей об осторожности, но мне жаль было нарушать ту особую тишину, что окружала нас. Странная, дремотная лень сковала меня. Я продолжала сидеть, но уже не созерцала, а плыла в потоке неспешных обыденных мыслей, убаюканная закатом.

Меня вернул свист Талая. К такому свисту конники приучают коней, они сходятся в табун, заслышав его. Я встрепенулась: Талай поднялся на ноги и смотрел на меня. Его конь подходил к нему. Моя Учкту и Очишкина лошадь спускались с холма. Я стала искать Очи взглядом, но она скрылась за насыпью. Все было по-прежнему спокойно, но я ощутила тревогу.

Закат заливал холмы охрой, облака пылали, точно петушиные перья. Лесистые горы за моей спиной потемнели. Взгляд вяз в сумерках, уже не разбирая мелочей. Только река белела теперь ярче, чем днем.

Подошла Очи.

– Он все еще хочет, чтобы мы воротились? – спросила она. – Неужели он трус? Здесь так хорошо и спокойно. Я видела много озер, над ними кружат утки, я бы настреляла их завтра, сегодня не стала, все же не наше пока место. Давай сложим постели и разведем огонь. А он пусть переходит к нам или остается без ужина – все мясо у моего седла.

Я молчала. Я не знала, что ей сказать. Вечерело быстро. Алый цвет уже вышел из воздуха, солнце скрылось за горы, осталась лишь серость. На востоке забелел почти прозрачный серп растущей луны. Высь была синей, но цвет исчезал, мутнел, чем ближе к земле, и наконец становился прозрачным, дымчатым, точно туман, он сбегал на землю, к кургану…

– Что так белеет, Очи? – тихо спросила я. Вид был настолько смутный, что я не понимала, не кажется ли мне это.

– Туман с реки, – пожала она плечами.

Молочная дымка все более явно собиралась у подножия насыпи, росла, постепенно поднимаясь вверх по камням. Я выпустила дыхание из открытого рта. Оно не стало паром: осенний воздух был холоден, но сух.

– Воздух сух, Очи. Берег не низок и не болотист. Это не река дышит.

Очи тоже поняла это и стала приглядываться к туману. Он нарастал, но не выходил из ограды. Тут ветер потянул с гор, растрепал нашу одежду, но тумана не тронул. И тогда мы различили в нем черные фигуры высоких людей.

– Чу, – выдохнули мы с Очи вместе.

– Уходим! – сказала я и хотела бежать к Учкту.

– Погоди, я хочу понять, кто это! – крикнула Очи.

– Ты дала слово! Идем!

– Погоди! Чего ты боишься?

– Разве не видишь сама? Это не духи, это иные создания.

– Так давай же узнаем их!

– Очи, ты дала слово. Уходим!

Между тем тени двигались вместе с туманом. И силу, странную, чуждую человеку, о которой говорил Талай, я уже ощущала.

Новый свист с правого берега заставил нас двигаться. Я вскочила на Учкту, подъехала к воде, обернулась – Очи, уже в седле, все медлила, а туман подползал к ногам ее коня.

– Очи! – крикнула я и послала Учкту назад. Но конь моей безрассудной девы был умнее ее и сам поспешил к реке. Я схватила его под уздцы, и мы переправились. Очи не сопротивлялась.

Только на другом берегу, отъехав, я отпустила ее. Мы спешились. Даже в темноте были ясно видны огромные тени, заполнившие весь левый берег.

– Я разведу огонь, – сказал Талай после того, как мы долго в тяжелом молчании наблюдали за ними.

Много хвороста мы потеряли на переправе, но на костер хватило. Мы провели ужин в молчании, не сводя глаз с берега Чу.

– Я не понимаю, кто это, – сказала Очи, и ее шепот показался нам громким. – Я послала своего ээ на ту сторону разузнать, но он отказался. Сказал, что они сделают его своим и мне не удастся его вернуть.

– Это Чу, – сказал Талай. – Первые жители этих земель, древние люди, не знавшие для себя невозможного. Так говорят темные.

– Они живые? Или это их мертвые тени? – спросила я. – Расскажи все, что ты знаешь.

– Темные считают их живыми. Они говорят: это был люд камов, они полжизни жили в солнечном мире, а полжизни – у тонких ээ.

– Так не живут камы, – фыркнула Очи. – Мать говорила, что это опасно: если много времени проводить в тонких мирах, тело истончается и умирает.

– Чу не были людьми, – сказал Талай. – Однажды они все решили уйти в тонкий мир, к ээ. Построили себе шалаши из огромных лиственниц, а на крыши нагрузили камней. Собрались вместе и подрубили столбы. Камни погребли их, но они остались живы. Они ушли в землю. Так говорят темные. Но темные боятся их, а страх может обманывать.

Костер потух, но Чу на том берегу были видны все так же ясно: черные, они не сливались с темнотой ночи.

– Что они делают? – спросила я шепотом. – Чего-то ждут? Ищут? Строят?

– Наутро все будет как прежде, – ответил Талай. – Вы девы Луноликой, вам больше других открыто, вы можете это узнать. Темные избегают Чу, оставляют жертвы перед насыпями, но скот выпасают в степях у их домов. Хорошо ли, можно ли это? Вот что надо узнать.

– Камка говорила, – сказала я, – когда сталкиваешься с неизвестным и видишь, что оно сильнее тебя, успокойся, наполни дух дружелюбием и отпусти его познать суть неизвестного.

Очи фыркнула.

– Камка всегда спокойна как вода и все делает долго.

Она поднялась, подстегнутая некой мыслью, подошла к воде и крикнула, сложив руки у рта:

– Хей! Я вижу вас! Я здесь! Хей! Кто вы?

Но тени не изменили своего движения и не показали, слышат ли Очи. Она продолжала кричать, но я видела уже, что это не приведет ни к чему. Тогда я поднялась на ближайший холм, села на плащ, расслабила дух, наполнив его дружелюбием, и отпустила на другой берег, пытаясь познать Чу.

Скоро Очи утихла, и наступило молчание ночи. Сон не сходил ко мне, но приятное, расслабленное оцепенение охватило тело. Сквозь полуприкрытые веки я видела серебристое сияние Молочной реки и темноту ее берегов. Луна заходила за дальние холмы, становилось совсем темно и холодно. Пять звезд небесной повозки сияли высоко, тогда как ее оглоблю скрывали размазанные тучки. Наши кони, Очи у воды, Талай возле костра – все живое казалось ярким, светящимся в темноте. Я поняла, что вижу суть, как учила Камка, и обратилась на левый берег.

Меня поразило то, что я увидела: вместо темных теней огромные бледно-синие языки пламени двигались там. Чу не были людьми, пусть даже древними камами: все люди светятся, подобно солнцу. Они не были духами: те имеют тяжелые темные цвета. Их природа была иной, как у огня, что, говорят, вырывается из-под земли. Мой дед бывал в таком месте: из щели в скалах выходил почти прозрачный огонь с голубыми языками и не гас никогда. Ему не нужно было дерева, чтобы гореть, сама скала рождала его, и люди, жившие в тех местах, почитали и оберегали и пламя, и скалу, и кидали в щель живых людей – в жертву священному огню… Но я зря отвлеклась от Чу: их природа померкла для меня, и вновь темные тени бродили на том берегу.

Я снова погрузилась как бы в дремоту и направила свой дух в их сторону. Образ странной, призрачной земли проявился передо мной. Это не был мир тонких ээ, но это был иной мир, созданный волей Чу. Мир, куда они ушли.

Это была широкая местность. Ни деревьев, ни трав не было там, лишь лежали отдельные камни, огромные, размером с повозку. Дома с круглыми крышами, без дверей, как шатры, были разбросаны там, но сделаны будто из глины. Ни светила, ни огней – все заливал тот же голубоватый свет. И только река текла такая же, как здесь. И через нее был перекинут мост, но я знала, что ведет он не на правый берег, а к нам – в живой солнечный мир. Так же, как тончайший мост над Желтым морем ведет в мир ээ-борзы.

Долго все оставалось пусто, и меня уже стала одолевать дремота, и большого труда стоило удерживать видение, как наконец во второй трети ночи я увидела, как вереница голубоватых огней движется по мосту. Они возвращались из нашего мира. Первый нес чашу с солнечными нитями, они походили на расплавленное золото. Чу перешли, собрались вместе и окружили эту чашу, припав к ней. Они пили. И тут дрожь прошла по видению, как рябь по спокойной воде, – или же это тело трясло от ужаса, который охватил меня при виде трапезы древних царей. Чутье подсказало мне, что они пьют: это были нити жизни, нити солнечной силы, которую собрали они здесь, в нашем мире.

Я очнулась и на негнущихся ногах отправилась вниз с холма.

Глава 7

Мир теней

Рассвет был холодный. Я с головой куталась в войлочный плащ, поджимала ноги, но сна не было. Наконец я скинула накидку и вскочила, принялась двигаться, согреваясь. Трава кругом была белая от инея, мой плащ промерз насквозь и не сминался. Талай уже развел огонь и жарил мясо. Из-под плаща высунула голову заспанная Очишка с взлохмаченными косами. Хмуро оглядела нас, подошла к реке и умыла лицо. Вернувшись и принявшись за волосы, она спросила Талая:

– Ты был уже на том берегу? Хвост у твоего коня мокрый.

– Да, на рассвете. Там пусто и тихо.

Очи смотрела хмуро. Талай протянул ей теплой воды, но она не приняла.

– Ты что-то знаешь о Чу, чего еще не сказал нам? – спросила она.

– Я думал, вы будете знать больше уже сегодня и расскажете мне. – Талай улыбнулся ей дружелюбно, словно не замечал недоверчивого ее голоса. – Все, что известно мне, – это сказки темных. В них много страха, не всему можно верить.

– Говори все, – приказала Очи.

– Я рассказал почти все. Темные боятся их и приносят им жертвы. Но при этом они не наступают на насыпь и не подходят к ней близко.

– Почему?

– Они говорят, что человеку становится плохо, он теряет силы и долго болеет, если подойдет к дому Чу.

– Но я вчера ходила и ничего не почувствовала, – возразила Очи.

– Ты дева Луноликой, – улыбнулся Талай снова. – Темные рассказывали мне историю, которая произошла еще до нашего прихода на эти земли, когда они сами судили суды. У них появился один разбойник, он грабил и убивал…

– Все темные – разбойники, – хмуро вставила Очи.

– Этот грабил своих. Он многих убил, пока его не поймали, и тогда стали придумывать ему страшную казнь. Кто-то предложил отдать его Чу. Беднягу связали, прикрутили к палке, чтоб не убежал, и положили на насыпь. Говорят, от силача-разбойника в три дня не осталось ничего. Силы покинули его, будто их выпили, и он умер. Темные говорили, Чу высосали его жизнь. Большего я не знаю, – закончил Талай. – Расскажите вы, что открыли.

Я рассказала, что видела ночью, а после поведала Очи: она тоже увидела мост, но попыталась пройти по нему.

– Очи, зачем тебе это! – Я даже всплеснула руками, точно старая мамушка.

– Не волнуйся, сестра, я знаю, что делаю, – спокойно отвечала она. – Я хочу поговорить с Чу. Если это древние камы, пусть говорят со мною как с камом. Я упрошу их принять нас на этой земле и не трогать.

– Темные всегда пасли скот вблизи домов Чу, – сказал Талай. – Я привел вас лишь затем, чтобы все разузнать…

– Мы поняли тебя, – перебила Очи. – Но разве есть другой путь? Мы не темные, пусть Чу говорят с нами.

Очи было не переспорить. После трапезы мы оседлали коней и перешли реку, чтобы исследовать холмы. Втроем мы доехали до небольшого и чистого притока Молочной реки. Справа холмы стеной подходили к воде. Очи решила подняться по притоку, там плавала хорошая рыба, и вода была теплая, она решила, что река вытекает из большого озера. Мы с Талаем отправились дальше.

Сколь же прекрасные открылись нам места! И впрямь это оказалась страна озер: малые и большие, они лежали меж холмов и на их вершинах, в провалах земли, как в чашах, и птицы, чайки и горные утки, парили над ними: верно, останавливались отдохнуть в своем осеннем кочевье. Множество уток было на двух озерах, что лежали так близко к Молочной реке, будто были порожденными ею близнецами. Эти сварливые птицы кричали и галдели, как желтые на торге, а когда высоко в небе раздался прощальный плач и показался клин журавлей, стали совсем, как пьяные, снялись большой стаей и принялись кружить над урочищем, переделывая и ровняя свой строй. Журавли снизились и тоже сделали три больших круга над этим местом, будто оно было им хорошо знакомо и им не хотелось расставаться с ним, не насмотревшись. Затем поднялись и отправились дальше на запад, вдоль по течению Молочной реки.

Если в тайге, в горах и на тех пастбищах, откуда мы пришли, где кочевали с Велехором, уже ощущалось дыхание зимы, то здесь все еще держалось зыбкое тепло. Солнце уже слизало с холмов ночную изморозь, и стояла тихая, прощальная, прозрачная и звенящая степная осень, вот-вот готовая смениться морозами и пургой. Мы с Талаем грелись и радовались этим местам, радовались и наши кони: трава, уже прихваченная морозом, все еще была хороша Но когда мы повернули назад и пошли не вдоль самого берега, а чуть подальше, множество домов Чу, целое становище обнаружили на береговых отрогах. Все эти дома были меньше, без сторожевых камней, окруженные лишь оградами.

– Это их земли, – сказал Талай, мрачнея.

– Я не вижу причин, отчего и нам не прийти сюда, – сказала я. – Земля пуста. Темные пасут скот у их домов, ты сам говорил. Мы бы устроили станы на правом берегу, а стоянки – на левом, в холмах, где Чу нет. И запретили бы людям подходить к насыпям. Выставили бы стражу, чтобы не пускать никого. Эти земли могут нас спасти. Они много лет могут кормить люд, здесь прекрасные зимние выпасы, ты сам видишь, Талай.

– Ты права, царевна, и все же я не стал бы торопиться. Но видно, придется решать твоему отцу, раз вы не можете разрешить это сами.

– Но если не трогать Чу, они тоже не тронут. Или не только это тяготит тебя? Скажи же, Талай?

Он посмотрел на меня и погладил холку коня.

– Ты царского рода, Ал-Аштара. Разве нет у тебя тяжкого предчувствия, когда ты смотришь на эти насыпи? Твой отец может предрекать войны, все цари обладали таким даром. Я не верю, что Бело-Синий обделил тебя им. Или ты так слушаешь свою подругу, что не слышишь голос предчувствия?

Я ощутила, как лицо загорелось до корней волос, прикрыла рот косой и отвела глаза как девчонка.

– Зачем ругаешь меня, Талай? С тех пор, как ты рассказал мне про Чу, сердце ноет при мысли о них. Но я не понимаю отчего. Когда отец готовит людей к войне, он твердо знает, откуда дует ветер. Я не чую его дующим от этих курганов.

– Хорошо, царевна, я покажу тебе, откуда он. Приходилось ли тебе видеть бурых лэмо, что хоронят людей в земле?

– Да, я видела их: когда хоронили дядю, они появились на нашей дороге.

– Они хоронят людей весной и осенью, а твой дядя умер в начале осени. Они считают таких людей особо удачливыми. Знаешь ли ты, что они делают?

– Нет, я не знаю про них.

– Они рассказывают, что провожают людей после смерти в счастливые миры к подземным духам.

Я растерялась.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – усмехнулся Талай без веселья. – Что под землей нет духов. Но пастухи из дальних станов этого не знают. Лэмо говорят им, что камы лгут и не пускают людей после смерти в прекрасные миры, где те будут проводить дни в блаженстве и радости. Что они развеивают по ветру тело, а заодно и душу. Они много говорят, а пастухи верят.

– Почему?

– Ты не это спроси, царевна. Ты узнай, что делают они с телом умершего.

– Что?

– Осенью и весной, говорят они, духи открывают двери в свои миры, и именно тогда надо провожать туда мертвого. Но человек умирает, когда решит Бело-Синий, не обязательно весной или осенью. Тех, кто умер в это время, лэмо называют блаженными. Других же они берут и потрошат и делают из него чучело, набивают травой, а кожу смазывают воском, чтобы не ссыхалась. Эта кукла живет в семье, и все домочадцы говорят, что человек не умер, что он жив. Он сидит вместе с ними за трапезой, спит в постели с супругой и даже ездит на коне в пастбища – родные возят его.

– Я не верю, – выдохнула я. – Это сказки темных.

– Это не темные, царевна, это наш люд! – сказал Талай, и голос его был жесток. – Ты лучше узнай, что делают они потом. Что делают, чтоб проводить человека под землю.

– Что? – выдохнула я слабо.

– Осенью и весной они собираются под рев своих труб и везут эту куклу в повозке. Провозят ее по всем родственникам, и те дарят ей что-нибудь. Они собирают скарб и еду и строят дом из четырех стен.

– Четырех? – не поняла я.

– Да, не удивляйся, царевна: они знают, что четыре – это число смерти. Иногда дом строят, разбирая тот, в котором жил умерший. Все это они везут к кургану Чу. Разбирают насыпь и находят там огромную яму. Камни лежат на перекладинах из досок. В яму они опускают дом, и еду, и лошадей умершего, а после кладут саму куклу, а иногда – и его жену, если та согласилась пойти с мужем в мир духов.

– Живую? – ужаснулась я.

– Нет. Как и коням, ей пробивают голову клевцом. Они набивают ей живот травой, как и мужу. Все это зарывают, наверх кладут перекладины и камни.

– Ты все это видел?

– Да, видел, – ответил он хмуро. – Уже во многих станах люди отдают своих мертвых лэмо.

– Зачем?

– Ты на другое ответь мне, царевна: почему Чу, столь страшные и жестокие к живым, позволяют лэмо разбирать свои дома, хотя других не подпускают и близко?

Он замолчал и смотрел на меня горько. Я была опустошена его словами и тоже молчала. Но тут у меня родилась страшная догадка.

– Лэмо провожают людей к Чу?

– Ты видела их мир, царевна. Тебе это знать, – ответил на это Талай.

Но я в тот миг ощущала себя так, словно не знаю твердо ничего, не уверена ни в чем. Меня била дрожь, я не могла думать. Что-то дурное происходило с моим людом. А отец – разве он не знает?

– Почему ты говоришь это мне, а не царю?

– Я говорил, царевна. И не только я. Он знает и сам видел лэмо. Но люд Золотой реки свободен, и не твоему отцу приказывать нам, во что верить. Он сказал мне: везде, где проходил люд Золотой реки, новые боги и духи тех мест приходили к нам, и мудрость царя – не трогать их, позволяя людям выбрать. Народ останется народом, а время оставит лишь тех богов, что нужны. И тех духов, что помогают.

– Но он не знает про Чу! – воскликнула я. – Ведь в этом есть что-то страшное! Он должен знать, вдруг он поймет!

– А что я скажу ему, царевна, если сам несу в голове больше вопросов, чем ответов? За этим я и привел тебя в эти земли. Я думал, ты дашь ответ.

При этих словах дрожь отпустила мое тело. Я ощутила силы и спокойствие и яснее, чем прежде, то странное чувство от Чу. Я положила руку на холку коня Талая, завершая наш разговор, и мы рысью пустились обратно к насыпи.

Очи была уже там и яростно, с остервенением резала хворост на склоне, а потом бегом спускалась и складывала огромный костер перед домом Чу. Увидав нас, бросила очередную охапку и побежала обратно. Я поняла ее намерение, и мне оно не понравилось.

– Очи! – Я спрыгнула с коня и бегом пустилась за ней. – Очи, подумай: это не духи, чтобы подчинить их. Эти существа много сильней. Ты можешь погибнуть!

– А я не девушка из твоего дома, чтобы отдавать мне приказания! Не становись перед моим конем!

– Я знаю, что ты свободна, но это не подходящий случай, когда стоит испытывать свою силу.

– Почему тебе так хочется меня остановить? – спросила она вдруг, перестав резать ветки. – Ты боишься? Тебя уговорил конник? Так и оставайся, прячься с ним под одной накидкой! Может, так Чу тебя не заметят.

– Во мне нет страха, ты знаешь, – ответила я, пропуская оскорбления мимо ушей. Мы заговорили неожиданно тихо.

– Они меня звали, – сказала Очи почти шепотом.

– Куда?

– Они звали меня к себе, я слышала. Они обещали мне безграничную власть.

Она подхватила охапку и стала спускаться. Я поспешила за ней.

– Скажи, что они тебе говорили?

– Никто не может попасть к ним без проводника. Сегодня они пришлют его. Он проведет меня по мосту.

– Что ты будешь делать там?

– Откуда я знаю! Да и какая разница? Я знаю, что это камы, равных которым нет. Я стану такой же! Я буду величайшим из камов!

Что было с ней говорить? Моя Очишка оставалась собой, и никто не смог бы сломить ее небывалую гордыню. Мы решили, что я останусь с ней ночью на левом берегу.

Талаю не понравилась эта затея, он недовольно нахмурился, но не стал спорить с Очи. Мы поели, и он перешел реку.

Солнцерог спускался к горизонту, но сумерки еще не сгустились. Талай велел нам не распрягать лошадей, сам тоже не снял чепрак с коня и опять сел у воды. Я видела, что он расчехлил лук и положил по правую руку вместе с тремя стрелами – прекрасный стрелок, он умел пускать три стрелы подряд, только потом тянулся вновь к гориту.

Мой дух был поднят, как к бою. Очи веселилась и шутила, подтрунивала надо мной, смеялась над Талаем, но я видела напряжение в ее веселье. Она сняла куртку, вывернула и надела швами наружу, распустила волосы и испачкала лицо глиной. У нее были с собой ножички меньше наконечника стрелы, нанизанные на толстую красную нить, – камские обереги. Она надела их на шею. Три ножичка, чуть побольше, подвесила себе на пояс вместе с зеркалом. Осмотрев себя, со смехом обратилась ко мне:

– Я похожа на мать? Нет, скажи: я лучше ее? О, я чую, сегодня все местные духи соберутся на мой зов. Чу будут окружены и подчинятся моей воле! – И она захохотала, запрыгала и стала кружиться волчком и вставать на руки, так что ее талисманы звенели как настоящие клинки.

Она была неистова, рядом с ней нельзя было стоять. Я отошла и села поодаль, достала зеркало и стала рассеянно взглядывать в него, ожидая своего ээ. Солнце уже опустилось, красные и рыжие облака опять засветились на западе. Очи продолжала хохотать и кружиться, а после упала ничком и лежала – как будто без сил. Я заметила первых ээ, собравшихся на ее зов. Медленно и несмело приближались они со стороны реки.

– Это древние существа, они жили задолго до первых людей, – услышала я голос своего ээ. Серебряным барсом он лежал рядом, полузакрыв глаза. – Их история много дольше, чем помните вы, и они достигли много больше, чем вы можете себе помыслить. Они все умели то, на что способны лишь некоторые из вас, они все знали то, чему у вас учат лишь самых мудрых.

– Они были камы?

– Нет, они были больше. Целые воинства ээ служили им. Когда они воевали, гибли не люди, а миры. Когда они творили, возникали миры тоже, и они умели не повторяться. В их силах было просить ээ-торзы, чтобы те достали новые земли со дна моря, повернули реки, разрушили или воздвигли горы.

Он говорил спокойно, и мне вспомнился один сказ. Это была легенда о древнем богатыре, который был столь велик и могуч, что мог приказывать духам-братьям Торзы, чтобы меняли землю: по его слову поднимались горы, реки текли вспять. Такая власть богатырю казалась столь безграничной, что спросил он однажды у Бело-Синего: есть ли что-то, чего я не могу? Но Бело-Синий ничего не ответил. Снова и снова вопрошал богатырь, но молчала вышняя высь. И нет бы подумать ему, что это и есть то, на что он не способен – говорить с Бело-Синим, он же другое решил: раз не отвечает Вышний, значит, его просто нет.

И тогда он счел, что он самый могучий, и захотел сам создавать живое. Взял камень и дунул на него, сказав: будь собакой. Камень стал собакой. Взял чурку, ударил о землю и сказал: стань козлом. Чурка стала козлом. «Значит, мне все доступно», – обрадовался богатырь, схватил кусок самородного золота и кинул вверх, крикнув: «Сиди там и будь Бело-Синим, чтобы никто, кроме меня, не знал, что его нет!» Но золотой камень упал на землю, и в том месте разверзлась земля, поглотив богатыря.

Я не поняла тогда этой легенды. И только теперь мне стало ясно: это был сказ о древних Чу.

– Но их время прошло, – сказал мой ээ, открыл глаза и сел. – Теперь они – тени, живущие на оборотной стороне мира. Чу не знают людей и не хотят знать, считая их за животных. Все, что им нужно, чтобы сохранить свои вечные жизни, – это солнце. Ты видишь, Кадын: даже трава не растет там, где живут Чу, они сосут соки из земли. Они хуже алчных духов: те – хищники, которые знают, что жертва может уйти, она имеет право на жизнь, если отстоит ее, эти же опустошают вокруг себя все.

– Но почему они не трогают скот и животных? Я видела, сурки без боязни подходят к их домам и прячутся меж камней.

– Им нужна сила ветра, солнца и земли. И еще – ваша, людская мысль. Большего я не знаю.

Я кивнула и больше вопросов не задавала. Солнце скрылось, наступили плотные сумерки. Очи принялась высекать огонь. Белесый туман уже зародился меж камней насыпи.

Сухой хворост занялся быстро. Я видела, как Очи заглядывала в зеркало, желая разглядеть духов за своей спиной, взывала и взывала к ним, стараясь подманить ближе, но они не подходили, а стояли поодаль и ждали.

– Они не станут ей помогать, – сказал мой царь. – Ээ-тоги не хотят служить Чу.

– Отчего?

– Мир изменился, – сказал он спокойно.

Я продолжала наблюдать, но что-то вдруг затрепетало во мне, как предчувствие обмана. Туман нарастал, как и вчера, и уже окутал всю насыпь, и тогда появились тени.

Очи бросила много хвороста сразу, огонь потух, а после вспыхнул ярче, а она встала перед ним и принялась ждать. Я попыталась вновь отпустить свой дух так, чтобы видеть мир Чу, но ничего не вышло – тревога держала меня, дух мой был зыбок, как озеро под ветром. Я пыталась сосредоточиться, но тщетно. И вдруг меня поразила догадка.

– Что может дать тот, кто сам ничего не имеет? Если их время прошло, и даже ээ не ищут встречи с ними, откуда у них власть, чтобы поделиться с Очи? Они обманывают ее! Они хотят заманить ее к себе.

Мне казалось, что я кричу. Но мой царь был спокоен.

– Мне рассказывали о людях, что служили Чу не хуже ээ. Иногда они и правда давали им власть и особые способности. За это люди отдавали им силу, или же Чу через них получали силу из солнечного мира. Быть может, они хотят поступить с ней так же.

– Она не видит обмана! Надо ей сказать.

Но как сделать это, когда Очи уже созерцала мост на сторону Чу? Я подбежала к костру, но не решалась кричать. Тени приближались медленно, меня охватил ужас, а Очи стояла по-прежнему, запрокинув голову, и ждала.

– Очи, – позвала я негромко. – Очи.

Но та не слышала. Я бросила в огонь остатки хвороста и подбежала к ней.

– Очи, они не дадут тебе того, что обещали. Не ходи к ним, они заставят тебя служить себе. Очи, ты слышишь?

Но она стояла как кукла. Я взяла ее за руку – ладонь была холодной и безвольной.

– Очи! – Я с силой встряхнула ее, так что зазвенели ножички на груди. Она не откликнулась и не пошевелилась. Далеко, на мосту стояла она и смотрела в мир Чу, пустой и бездушный, освещенный голубоватым светом. Мир в тени, тень от мира, полный гордостью древних камов. Но гордость, соразмерная ей, жила и в сердце моей сестры.

Тени Чу подошли совсем близко, но больше не делали ни шага. Я смотрела на них, и мой страх был сравним лишь с тем, что бывает при виде ээ-борзы. Но так же, как с ними, я не давала волю этому страху. Вся сжавшись, я держала в левой руке ладонь моей глупой Очишки, а в правой – бесполезный против духов кинжал.

Одна из теней вышла вперед. Я поняла: Чу перешел по мосту и встал перед Очи. Моя сестра качнулась в его сторону, но я сжала ее руку. Тут тень сделала еще шаг и как бы охватила Очи. Та качнулась, будто готова упасть, а после начала уходить. Медленно, она словно плыла, затененная тьмой, а я провожала ее взглядом. Они переходили мост, которого мне не было видно. Солнечный, полный красок и жизни мир оставался у нее за спиной. Мир внутри мира, голая равнина, полная лишь гордыни древних царей, открывалась ей. А я смотрела и провожала свою сестру…

Вторая тень отделилась и двинулась по мосту. Я поняла: она шла за мной.

– Прочь, госпожа! – услышала я голос своего царя: весь ощерившись как настоящий барс, с прижатыми ушами и горящими глазами, он был страшен. – Уходи! – И тут я поняла, что надо делать.

Ни мысли, ни страха больше не было во мне. Одним прыжком я оказалась у костра, выхватила горящую головню и кинулась на мост. Я не видела его, но точно знала: вот я ступила на прозрачный настил, вот бегу над пустотой, отделяющей наш мир от его тени. Мост был узок, лишь один человек мог устоять. Тот, кто шел за мной, хотел схватить меня, но я махнула перед собой горящей палкой – и он отступил, попятился. Моя решительность гнала его дальше, и вот я увидела Очи – она почти ступила в мир Чу. Я схватила ее за руку и потянула что было сил. Тень, окутывавшая ее, зашевелилась и сделала движение ко мне, но я испугала ее огнем и стала отступать, не выпуская Очи. Она не хотела идти, стала тяжелой, точно срубленное дерево. Я поняла: силы покидают ее, – и тут она оступилась и стала падать. Тогда я метнула догоравшую палку в Чу, взвалила Очи на плечо и пошла скорее.

Я не видела моста, но поняла, что спустилась с него, когда услыхала голос Талая. Он подскакал ко мне, оба наши коня были с ним. Вместе мы взвалили Очи на Учкту, я села сзади, и мы пустились через реку. Мы уже были на другом берегу, когда я услышала, что и Талай перешел. Полыхающий пояс раскинулся у дома Чу: он подпалил траву.

– Мы не будем здесь ночевать, – сказала я, когда он подъехал. Талай согласился, мы закрепили безжизненное тело Очи на коне и пустились быстрым шагом вниз по реке.

Мы ехали до зари, потом спали, кинув плащи и не распрягая коней, и после ехали еще целый день. Очи не приходила в себя, у нее открылся жар и бред, она кричала, звала своего ээ и плакала.

– Ты можешь помочь ей? – спрашивала я Талая.

– Я лечу кости, а не душу, – говорил он.

К вечеру ей стало хуже, и мы остановились на ночлег. Она металась и стонала. Мы сварили мясо, и я пыталась поить ее отваром. Она расплескала, не глотнув ни капли. Лицо ее горело, а пальцы были холодны, как лед.

– Ее надо раздеть, – сказал Талай. Я смутилась, представив, что сделает со мной Очи, узнав, что я разрешила увидеть мужчине ее наготу, когда она была без памяти. Талай понял мои мысли и сказал:

– Когда я лечу, то не разбираю, мужчина передо мной, женщина или лошадь.

Мы сняли с Очи одежду, смочили в реке шерстяной плащ и обернули ее. Ладони и ступни, холодные, как лед, Талай велел мне растирать докрасна, а сам стал массировать ей спину. Плащ быстро нагрелся, но жар не прошел, и мы смочили его снова. Так мы делали всю ночь, Талай жег можжевельник, чтоб придать Очи сил. Но жар не спадал, и тогда он вскрыл кровеносную жилу Очи пониже локтя, сцедил кровь в чашу, а рану плотно замотал. Собранную кровь отдал духам – своему, моему и Очи.

Через некоторое время ей стало лучше, она даже открыла глаза, окинула нас мутным, беспамятным взглядом. Мы дали ей мясного отвара. Она выпила, откинула голову и забылась. Была последняя четверть ночи. Мы с Талаем сидели молча, а потом я тоже задремала.

Проснулась на рассвете. Талай сидел все так же без сна, кутаясь в плащ.

– Ээ-торзы гонят дождь на Оуйхог, – сказал он и показал на тучу, что спускалась с гор. Ветер и правда переменился, туча шла быстро. – Они сохранят нам зимние выпасы. А мы успеем спуститься сегодня за перевал и не попадем в бурю, – пообещал Талай. Но мне было все равно. Я устала до изнеможения. Очи спала, но жар не отпускал ее. Талай прикрыл ее чепраком.

– Ей надо лучшего лекаря, чем я, – сказал он. – Ее надо отвезти к Камке.

– Ее надо везти в чертог дев, – сказала я.

Талай посмотрел на меня с удивлением, но кивнул и ничего не сказал. Мы соорудили для больной люльку из веток и закрепили на спине коня. Очи лежала как ребенок, прикрытая плащом. На четвертый день мы попали в родные леса и свернули к чертогу. Я не удивилась, когда ворота отворились раньше, чем мы приблизились, и девы в масках вышли нас встречать. Одни снимали с коня Очи, другие помогли спуститься мне, и я упала в их добрые руки. Мне показалось, что я вернулась домой, где не была много лет. Неожиданная слабость поразила меня. Я готова была разрыдаться от нежности к девам. Опираясь на них, я пошла в открытые двери чертога, но тут вспомнила про Талая и обернулась: он склонился к холке коня и смотрел на меня.

– Не волнуйся, о нем позаботятся, – услышала я голос Таргатай, и тут же обо всем позабыла: казалось, я заснула раньше, чем вошла в дом.

Глава 8

Талай

Три дня я восстанавливала силы. Был день сна, и баня, в жару которой я потеряла сознание, была жирная пища, и мягкие лепешки, и густые сливки. Еще два дня я то спала, то бодрствовала, но эта бодрость напоминала сон и была полна неясных видений и дымов – девы обкуривали дом коноплей, чтобы заблудившемуся духу Очи было легче найти ее тело.

Когда я окончательно пришла в себя, стояла ночь. Девы спали вдоль стен, но очаг горел ярко. Над ним, попыхивая отваром, висел котелок, возле огня, на ложе, подвешенном к потолку, как для младенца, спала Очи, а на земле лежала Таргатай, голая по пояс, и дева колола рисунки у нее на спине. Дверь в дом была полуоткрыта, холодный, влажный воздух струился по полу. Весь конопляный дым вышел. Снаружи долетал шум дождя.

Я скинула шкуру и подошла к огню. Ноги еще плохо слушались, но я чувствовала, что силы вернулись, все мое тело было словно налито ею, и сон как рукой сняло. Я глянула на Очи – та дышала ровно, и лицо у нее было спокойное, детское и несколько жалкое – как всегда.

– Она здорова, – сказала Таргатай. – Дух вернулся к ней. Крепкая дева. Поешь. – Она кивнула на котел.

Я налила себе похлебки с мясом, кореньями и луком, взяла кусок лепешки и стала есть. Было тихо, лишь шумел дождь, и девы иногда шевелились во сне. Мне было хорошо и спокойно. Я узнала Ак-Дирьи и вспомнила ее испуганное лицо, большие глаза – она смотрела на меня и на Очи, будто мы были уже мертвые. Она принесла трав по указке Таргатай, ими нас поили эти дни, а отварами мыли в бане.

– Твой мужчина ждет тебя у границы чертога, – сказала вдруг Таргатай. Ее голос был тяжел.

– Почему он не уехал в стан? – удивилась я.

– Такая забота! – хмыкнула она и села. Дева убирала краску и вытирала иглу. Таргатай еще морщилась от боли. В ту минуту она была снова похожа на старуху – грузная, хмурая, всклокоченная. Лишь крепкое тело, груди и косы говорили о ее настоящем возрасте. Она заметила мой взгляд и подняла одежду, прикрыв грудь и живот. Одеваться ей было больно из-за свежего рисунка.

– Не мне учить тебя, царевна, ты знаешь законы… – начала она, когда художница ушла спать. Но я ее перебила:

– Я не живу в чертоге, Таргатай. Ты здесь старшая.

Она поморщилась. Ее дух всегда был тяжел и сумрачен, но сегодня она казалась особенно хмурой.

– О чертоге я не говорю, здесь трудно нарушить порядок, – проворчала она по-старушечьи. – Но вы живете не в нем, и я знаю, что вам сложнее блюсти свою долю. И все же я хочу тебе сказать.

Я села перед ней и смиренно закрыла глаза, будто ждала наставления старшего.

– Ты знаешь, что деве Луноликой не до́лжно водить дружбу с молодыми мужчинами, не женатыми и не родственниками. В чертоге мы ограждены от этого, но вы должны сами всегда помнить о том. Пойми, – сказала она мягче, – если хочешь добра этому воину, тебе самой стоит держать его подальше. Всякий мужчина мечтает о сильной женщине, она дает ему самому силу и открывает иные стороны жизни. Луноликой матери дева несет в себе силу сотни дев и тем притягательнее для мужчин. Но если ты честна в своей доле, ты не сможешь дать эту силу ему. И если ты честна с ним, ты не позволишь ему забыть о других девах.

Я открыла глаза и смотрела на нее, чувствуя, как что-то болезненное шевелится в груди. Скажи мне кто-то такое весной, когда я боялась молвы, боялась самой дружбы с Талаем, и я, верно, разревелась бы. Но теперь все было иначе, мой дух окреп. И скажи мне Таргатай просто, что Луноликой матери деве непристойно общение с мужчиной, я рассмеялась бы ей в лицо. Но она сказала другое, и я растерялась: я не думала раньше, что наша дружба может мешать Талаю – неженатому и последнему в роду, наследнику. Я залепетала что-то о том, что он взрослый человек и хозяин своей жизни, что его отец еще жив и ему не пришло время жениться… Таргатай прервала меня, положив руку на плечо.

– Царевна, я знаю, тебе тяжело думать об этом, но и в этом наша жертва Луноликой. Мужчины, добрые и честные, привязчивы сердцем. И он не станет смотреть на других дев, пока ты сама не прогонишь его. Ты должна это сделать, пока не пришло ему время жениться. Потом будет поздно тебе и больно ему.

Я никогда не думала об этом, и вдруг страшная слабость навалилась на меня. Представить, что Талай возьмет деву из другого рода, что у них будут дети, а он сам унаследует род и все свои станы. Сменит шапку, поселится в доме своего отца и будет приезжать к царю на сборы глав. Будет сидеть вместе со всеми в общем кругу, рассказывать новости и не смотреть на меня вовсе… Я не думала так никогда, и думать так мне не хотелось, думать так было тяжелее, чем носить в гору заледеневшие ведра и наполнять опустевший зимой колодец.

Я долго молчала, а после спросила:

– Как поняла ты все это?

– Он сказал мне.

Я вспыхнула и вскинула на нее глаза. Она улыбнулась – довольная, как мне показалось.

– Не бойся. Он не сказал мне ни слова и спрашивал только о тебе. Он сложил шалаш у реки, не уходит и ждет тебя. Он не вспоминал про Очи, словно бы не ее привез еле живую в чертог. И это мне сказало все. Да еще его глаза.

На следующий день я отправилась к реке, чтобы увидеть Талая. За те дни, что я провела в чертоге, выпал снег, и палые листья прихватило морозом. Они звонко хрустели под ногой. Вода струилась среди голых деревьев. Я быстро нашла шалаш, но ни Талая, ни его коня не было рядом. Не так-то ждет он меня, как показалось Таргатай, подумала я и ощутила обиду. Но удивилась себе, села у реки и стала думать, что делать теперь, после слов старшей девы. Права ли она и мне надо отдалиться? Или, быть может, она ошибается, и преданность Талая – всего лишь верность дочери своего царя? Ведь никогда не говорил он мне, что я – та дева, которую он мечтал бы ввести в свой дом. Он добр ко мне – только и всего. И не бросил же он ходить на посиделки. А он видный воин, такого не упустят становищницкие девы.

Так я думала, сидя там, а Талая все не было, и обида в моем сердце росла. Я решила уже, что Таргатайка ошиблась, но и я не права: он свободолюбивый и скрытный, как все мужчины. Мне недоступны его сердце и мысли. И надо прекратить думать о нем, это не подобает Луноликой матери деве…

Он появился в тот миг, когда я уже все, казалось, решила. Я услышала топот коня, что-то во мне сжалось в испуге, и, как желтые листья разом осыпаются с дерева, стоит подуть сильному ветру, так все мысли разом исчезли. Тут и вправду подул ветер, и я обернулась.

Я обернулась – он соскочил с коня в пяти шагах и побежал ко мне, будто я уходила, и меня надо было остановить. Лицо его было таким, словно он мог не узнать меня и боялся ошибиться. Я ощутила себя такой незащищенной, такой открытой и улыбнулась ему. Он опустился на колено и приветствовал поклоном – как деву Луноликой. Он никогда не делал так раньше. Я испугалась и вскочила на ноги. Я смотрела на него сверху вниз и видела его красную шапку с коньком на макушке. Нежность сжала мне горло.

– Поднимись, Талай! Легкого ветра.

– Легкого ветра, дева-воин.

Он встал, но не приблизился, смотрел радостно и смущенно. Мне стало смешно. Все мысли терялись в овраге, сдутые ветром. Я знала, что ни ему, ни мне нет никого ближе друг друга среди людей. О чем думать еще? Мир и тихая радость заполнили сердце.

– Старшая дева сказала, что ты живешь здесь. Почему не поехал в стан?

– Ты знаешь, царевна.

Я смутилась. Я знала, но никогда бы не сказала словами. Чтобы скрыть смущение, я быстро спросила:

– Где ты был?

– Ездил к царю, рассказал о землях Оуйхога.

– Ты рассказал все? И про Чу, и про лэмо?

– Да, царевна. Он отправляет на Оуйхог пастухов. Просил меня показать им путь.

– Но как же Чу?

– Царь решил, что, если жить с ними так же, как темные, Чу не тронут.

– Ты поедешь? – спросила я.

– Отказался бы, если б не встретил тебя. Но ты здорова, и теперь я поеду. Они соберутся к новой луне.

Я снова смутилась от таких слов.

Мы сидели с ним у реки, пока не спустилась из чертога дева, посланная за мной Таргатай. Скрывая усмешку, она стреляла глазами в Талая, пока передавала мне просьбу. Я попрощалась с конником и пошла за ней следом.

Когда мы вошли в дом, там были только Таргатай и та дева, что накануне делала ей рисунки: она опять занималась тем же. Таргатай лежала у огня. Она подняла на меня лицо, поморщилась от боли и снова опустила голову. Приведшая меня дева скользнула мимо, и до меня долетели слова: «Ты была права». После чего она отошла в угол и занялась шитьем кожи.

– Где Очи? – спросила я, увидев люльку пустой.

– Ей сделали баню, – ответила художница. Я села к огню. Все молчали, и я не знала, о чем говорить.

– Зачем ты звала меня? – спросила наконец.

– Чтобы напомнить тебе о том, кто ты, – глухо отозвалась Таргатай, не поднимая головы. Я вспыхнула: она собиралась завести разговор при других. Но она обернула лицо и спросила как ни в чем не бывало:

– Какие новости снизу?

Я стала рассказывать про решение отца. Она слушала внимательно, лишь изредка морщась от боли. Потом мы опять замолчали. Я видела, что Таргатай не в духе, и догадалась уже, что звала она меня, потому что сердце ее было неспокойно, а не затем, чтобы вести разговор.

– Что за рисунки делают тебе второй день? – спросила я и потянулась, чтоб разглядеть их. На плечах и лопатках Таргатай уже были ээ-тоги в виде пятнистых кошек и крылатых хищников, а далее вдоль всего позвоночника шел ряд черных точек, и теперь такой же, очень плотный, дева колола ей вдоль крестца.

– Если б то были рисунки, сколько бы подвигов пришлось мне совершить, чтоб получить каждый, – тяжело сказала Таргатай. – Но сейчас мне нечем гордиться: немощь, а не доблесть мне их дарует.

Я не поняла ее.

– Так что это?

– Эти точки должны унять боль в голове Таргатай, – ответила дева, и старшая тут же зашипела, словно змея:

– Шеш, разболтались. Всем разнести норовят.

Она всегда была резка, порой даже груба с девами, но те не держали на нее сердца, зная ее беспокойный и хмурый дух. И сейчас художница тоже лишь улыбнулась.

– Мы же одно воинство, сестра, – сказала я. – Вдруг я смогу тебе помочь.

Таргатай только проворчала что-то и отвернула лицо, а дева, украшавшая ее, сказала:

– Уже год ее мучают боли в голове. Она не ест, лишилась сна и словно беспокойный ээ бродит по чертогу. Мы спрашивали духов, но те не дают ответа, отчего это и как лечить. Нет трав, что помогли бы ей, лишь дурманы приносят успокоение, но все возвращается, как только рассеивается дым. Эти точки – то немногое, что нам подсказали духи. Я делаю их по жилам, идущим под кожей к голове. Сначала они быстро приносили ей облегчение, теперь перестали помогать тоже.

– Бело-Синий сгоняет меня со света, – проворчала Таргатай. – Не дает лишь окончательного знака. Те, ничего, у меня еще хватит сил его дождаться.

Она сказала это совсем по-старчески, дребезжа, но меж тем смиренно и просто. А я вспомнила о Талае.

– Твое тело еще полно сил. Не думаешь ли ты, что иное хочет открыть тебе Бело-Синий? – сказала я.

– Что же? – спросила она равнодушно.

– Ты ходила к лекарям?

– Зачем Луноликой матери деве костоправы стойбищенских пастухов? Люди ходят за излечением к нам, и смешно было бы нам спускаться за помощью к ним. Если девы не знают лечения, значит, его нет.

– Те, это гордость дев из чертога! Лекари в стане лечат увечья каждый день и не просят о помощи духов. Люди ходят к вам, лишь когда ээ забирают силы, а сколько раз они к вам не ходят? Нет, Таргатай, ты не права: твоя болезнь не от ээ, и не вам ее лечить. Каждой траве свое время, а человеку – доля.

– Ты предлагаешь мне лечиться у стойбищенского мужчины? Ты хочешь, чтобы я спустилась в стан и просила помощи, а потом отдавала лепешки, творог или шкуры? Ты хочешь, чтоб там узнали о слабости девы Луноликой и смеялись надо мной?! Зачем ты хочешь этого, дева, если говоришь, что мы в одном воинстве?

Она проговорила это так громко и гневно, что я опешила. Она приподнялась на руках и все росла с каждым словом, будто змея, и весь облик ее, воспламененный взор, опухшее от лежания лицо – все было яростно и страшно. Я даже онемела, но собралась с силами и сказала:

– Если ты говоришь о чести Луноликой матери девы, я понимаю и поддерживаю тебя, сестра. Но я смогу сделать так, чтоб никто не узнал о твоей беде. Но если в тебе говорит гордость, я не поддержу тебя, Таргатай.

– Что же ты предлагаешь? – спросила она, но в голосе ее слышалось недоверие и прежняя буря, утихшая лишь на миг.

– Я предлагаю тебе обратиться к Талаю.

Я думала, она снова начнет кричать. Но она села спокойно, с гордой прямой спиной, и принялась надевать куртку, отвернувшись от меня впол-оборота, хотя дева не закончила рисунка и в недоумении смотрела на нее. Я почувствовала холод, но была готова к стычке и стала говорить, чтобы опередить ее:

– Талай прекрасный лекарь. В соседнем стане юноша упал с коня и ударился о камни. Череп остался цел, но ужасные боли мучили его с тех пор. Талай осмотрел его и понял, что надо вскрыть череп, что в голове у него шишка, величиной с яйцо, и ее надо извлечь. Вместе с двумя лекарями они сделали это, и юноша жив и здоров по сей день. Я верно знаю все это. Люди идут к Талаю, когда ребенок упал с коня, когда охотник побывал под медведем, когда лесоруб ударил себе по руке. Ему дан дар лечить, люди верят ему. Я сама прошу его помочь, когда разболится спина от долгой езды, и он избавляет от боли, лишь коснувшись поясницы.

Но Таргатай даже не смотрела на меня.

– Вот что ты задумала. Вот как решила использовать мою слабость! – бросила наконец.

Я растерялась.

– О чем ты? Я предлагаю помощь.

– В сердце мое хочешь пролезть. Гладкую дорогу к мужчине себе хочешь выстлать. Чтобы я молчала, чтобы закрыла глаза. Так вспомни: дева Луноликой лишь со смертью оставляет долю, и ты не лучше других!

Я вспыхнула. Язык растерял все слова, а в голове пошли белые волны тумана. Подобных мыслей от Таргатай я не ждала.

– Храни свое сердце от гнева, сестра, это может принести беду, – сказала я сквозь сжатые зубы. – Мудрой я тебя почитала, но вижу теперь, что ошиблась. Или болезнь твоя сделала тебя не умнее овцы? Талай честный воин и чистый сердцем человек, думать грязно ни о нем, ни о себе я не позволю никому.

– Ты в моем доме, дева. Вспомни об этом, прежде чем обидные произносить слова.

– Я легко этот дом покину, – сказала я, поднялась и вышла. Тут только заметила, что весь разговор сжимала рукоятку кинжала. Моя Учкту, неоседланная, стояла у коновязи, чепрак и седло сушились на траве, сумки лежали у забора. Все как есть я кинула на спину лошади, сама без седла села и поскакала к реке. Талай был там.

– Я ухожу отсюда! – еще не подъехав, крикнула ему. – Остаешься ли ты?

– Что стряслось, царевна? – с тревогой спросил он, поднимаясь от костра. – Дурные вести из стана?

– Нет, сил слишком много у меня стало, не могу больше быть в чертоге. Так ты едешь?

– Еду, царевна. Но может, оседлаешь лошадь и прикрутишь как следует сумки?

– Те! Зачем это все! – вскричала я, и мой голос был полон такого отчаяния, что Талай не спросил больше ни о чем, раскидал костер и поехал со мной.

Весь день я провела в дурном духе и не могла поговорить с отцом про Оуйхог. Вечером навалилась тяжелая усталость, и я быстро уснула. Но ночью проснулась от легкого толчка в плечо – мамушка осторожно меня будила. Я села. В доме было темно, отец спал.

– Что стряслось?

– Воин зовет тебя. У дверей ждет, – отвечала мамушка.

Я встрепенулась. Кому звать меня ночью? Прицепила кинжал, подтянула пояс и вышла.

На улице было темно, луна стояла за горой и освещала дальнюю часть неба. Чуть в стороне и правда ждал меня воин в темном плаще и шапке с затянутыми на лице ушами. Я не узнала его, положила руку на кинжал и подошла. Он молчал.

– Кто ты? Кто послал тебя?

Вместо ответа он протянул мне руку – выше запястья был скрытый Солнцерог, а на большом пальце, как и у меня, – знак девы Луноликой.

– Таргатай! – Я сама не поняла, как узнала ее.

– Шеш, – приказала она и сказала глухо, еле услыхала: – Даже духи не должны знать, что я здесь.

Я улыбнулась. Эта детская гордость старшей девы, эта скрытность сильного воина, стыдящегося даже малой слабости!

– Я хочу отнять у тебя из памяти мои слова, а из сердца – злобу, – сказала она.

– Легко отдаю тебе их.

– Теперь веди меня к своему лекарю.

Я вскочила сзади на ее коня, и мы быстро достигли дома Талая.

– Он живет один, – сказала я, хотя ни разу не была в его доме и не знала наверняка, так ли это. Мы спешились и беззвучно вошли.

Даже старушки не было у очага, огонь мирно спал во чреве Табити, а Талай – на своем ложе. Я подошла к нему и тихо тронула за плечо. Он открыл глаза в тот же миг.

– Шеш. Я привела к тебе больного, который хочет, чтобы о нем не знали.

Ничего не спрашивая, Талай поднялся и раздул огонь. Я зажгла лампу. Когда стало светлее, Таргатай сняла шапку и показала на голову.

– Боль выдавливает мне глаза и закрывает уши, – сказала она.

Талай кивнул и указал на ковер.

– Разденься до пояса и садись.

Она глянула на меня сумрачно – я кивнула, – и тогда она сняла плащ и куртку, села на ковер. Талай осмотрел ее, провел двумя пальцами по позвоночнику, дошел до шеи и наклонил ей голову вперед, с силой нажав на макушку. Таргатай захрипела:

– Темнеет в глазах.

– Ты падала с лошади? Или камни падали на тебя?

– Упало бревно, когда готовили дрова. Год назад. Еле отлежалась. Спина болела тогда. Но сейчас не болит.

Талай кивнул. Потом пропустил ей руки под мышками, сцепил на груди в замок и сильно сжал, переламывая при этом спину к себе. Таргатай глухо застонала.

– Смерти моей хочешь, воин, – сказала потом со слабой улыбкой. – Аштарка рассказывала, как ты башку мальчишке вскрыл. Мне так же хочешь?

Он улыбнулся:

– Нет, с тебя довольно будет размять кости. Кровь не ходит в тебе по нужным путям. Но ты должна приезжать ко мне каждый день, пока не скажу, что хватит. Начнем прямо сейчас, потому что я скоро уеду и вернусь после полнолуния, никак не раньше. Мне понадобится медвежий жир и конопляное семя. Жир есть у меня, а семя ты привезешь завтра.

Таргатай согласилась и стала ездить к Талаю ночами, чтоб даже девы из чертога не знали о том. Но меня брала с собой, потому что боялась одна остаться с мужчиной. Она оказалась стеснительной, как наивная девочка, эта могучая дева-воин. Талая опасалась больше, нежели любого ээ. В душе я потешалась над ней, но ни разу не позволила себе улыбнуться, когда в доме у конника она отвечала ему с той резкостью, какая бывает лишь от смущения. Он тоже, было видно, понимал это и подтрунивал над старшей девой беззлобно и мягко.

Мне очень хорошо было там, в сердце я благодарила Бело-Синего за эти ночи. Весь день ходила счастливая, и все давалось мне легко, хотя я только и делала, что ждала нашей тайной поездки к Талаю, как буду тихо сидеть в углу его скромного дома, слушать их с Таргатай разговоры и смотреть на Талая столько, сколько больше никогда – я знала это – наглядеться уже не смогу. Я следила за его работой, за спокойными и уверенными движениями, слушала его голос, впитывала запахи его дома, особые, такие дорогие для меня, и чуяла в сердце радость – но вместе с тем печаль. Слова Таргатай не покидали моей головы, хотя я и гнала их. Я думала о своей доле, винила себя и каждую ночь, переступая порог его дома, старалась себя убедить, что это счастье дается мне сейчас лишь затем, чтобы легче было после с Талаем проститься – но на деле только больше и больше проникалась им, вживалась в его жизнь и обретала его для себя. Проснувшись утром в своей постели, ловила запах его дома на своей одежде и в волосах, прижималась к ним лицом и дышала, и улыбалась, и чувствовала себя в те моменты невыносимо счастливой.

Все кончилось, когда на новой луне Талай уехал с пастухами на Оуйхог. А скоро после этого в нашем стане появились незваные гости.

Глава 9

Чужие

Зима уже спустилась с гор. Закончились торги хлебом, и хлебопашцы вернулись в нижние станы по свежему снегу. Потянулись в тайгу охотники бить зверя в теплой шубе. От них и дошли до нас тревожные вести: небольшой отряд степских шел в царский стан.

Услыхав об этом, отец отправил воинов при полном оружии встретить их и узнать, ради чего ступили в наши земли. Через несколько дней посланник вернулся. В доме были гости, и гонец, приветствовав очаг, сел у огня, поджав под себя ногу, застыл в ожидании. Отец нахмурился, предчувствуя важное, но не мог отправить гостей – это были двое глав родов с сыновьями. Он продолжил беседу, только махнул Санталаю, чтобы тот отвел гонца. Я была при этом и все следила за отцом и братом. Я видела, как Санталай получил что-то из рук посланца, благодарил его, дал три стрелы в оплату за службу и отпустил. Потом вернулся к трапезе, и мы завершили беседу, будто ничего не случилось.

Гости отправились ночевать к родным, и только тогда Санталай обратился к отцу:

– Они встретили степняков на той тропе, что указали охотники. Царь Атсур едет с миром для решения семейных дел. С ним десять человек вооруженных воинов, три коня с поклажей и верблюд с дарами. Они будут у нас на третьей заре.

Я ничего не знала о приближении гостей и сидела, точно пораженная стрелой.

– Что будем делать, отец? Люди ушли на Оуйхог и зимние пастбища. Собирать ли их теперь? Вдруг с силой едет царь из Степи? – спрашивал Санталай, не в силах совладать с волнением.

– Нет, – сказал отец. – Подождем. Люди осваиваются на новых выпасах, ни к чему их снимать. Мы не знаем, с чем пожаловал этот гость.

– Он передал вот это, – добавил брат и достал из-за пазухи сверток дорогого синего шелка. – А на словах велел передать, что это знак мира, и преподнести в дар царевне, если она не замужем.

Он откинул шелк, и мы увидели маленькое бронзовое зеркало. Круглое, с удобной небольшой ручкой, на оборотной стороне его было изображено дерево, конь с поклажей и два человека из земель желтолицых. Я с удивлением взяла дар в руки, но заглянуть в него не решилась: зеркало – лживая вещь, в нем может скрываться враждебный ээ.

– Зеркало как знак мира, – задумчиво проговорил отец. – Или он забыл наши знаки, или делает это с задней мыслью.

Мы с Санталаем молчали, лишь коротко переглядываясь. Зеркало связывает человека с ээ, его дарят, только если в семье ждут дитя. Атсур, сын степного царя, в детстве прожил у нас пленником, но не прошел посвящения и не имел своего зеркала. Он мог не помнить такого или не знать. А еще зеркало значило особую силу человека и связь с миром духов. Такой дар поднес бы кам, сообщая о своем приближении. Атсур камом не был. Мы недоумевали.

– О каких семейных делах он может вести речь? Или хочет предложить мне в жены свою сестру? – Санталай был в нетерпении, пытался заглянуть отцу в глаза, но тот не смотрел на него, не поднимая взор от огня.

– Атсур может не знать, кто сейчас правит, – заговорил он спокойно, видимо, укрепив себя решением. – Между нами и степскими не пробегала и мышь с тех пор, как он покинул наш стан. Ал-Аштара тогда ездила верхом на собаке. – Санталай засмеялся. – Атсур едет, чтобы самому разузнать все о нас. Он мог бы послать гонцов, но знает, что сам поймет больше. Он рос у нас. Он видит больше, чем чужой, хотя и понимает меньше, чем свой. Будем же держаться с ним просто и открыто, не будем рисовать коня там, где пасутся овцы. Он хочет знать, как живут люди в горах. Что ж, нам тоже любопытно, чем дышит Степь. Но завтра собери лучников и отправь в объезд каравана проведать, не идет ли за волком весь выводок.

В ту ночь я не могла уснуть. Как задолго до грозы воздух становится тяжелым, пусть даже отзвуков грома еще не слышно в горах, так и мне было душно. Странный дар, странная весть да память о смуглом, плосколицем и раскосом мальчике, что жил в нашем доме, когда я была ребенком, – все томило меня.

Провозившись, я поднялась наконец, чтобы выпить воды, а потом подошла к очагу. Мамушка не спала, сучила нитку и напевала вполголоса. Услышав меня, она обернулась и улыбнулась, растянув стянутые морщинами губы.

– Злые замучили?

Она говорила о насекомых.

– Мысли, – ответила я.

– Сердце всегда не на месте у невесты, – шепотом, точно смолистое полено шипит в огне, проговорила она.

– Невест в нашем доме нет, у меня иная судьба, сколько раз говорила тебе, старая, – ответила я. Я уже устала внушать ей это и не злилась. Она многое забывала или же не все понимала, что делалось в доме. Насучив тонкой нити из шерсти, она обычно просила покрасить ее в красный цвет. «Невесте красное на многое сгодно», – приговаривала она и всякий раз по-старчески обижалась и поджимала сухие губы, когда я отказывалась красить или пускалась в который раз объяснять ей, что я дева Луноликой, хоть и вынуждена жить в людях.

– Посиди со мной, дочка. Давно ты так не сидела, – попросила она, я опустилась рядом с ней на подушку и стала глядеть в огонь, продолжая перебирать свои мысли, как речную гальку в руках. Мамушка же вернулась к веретену и снова запела на своем языке.

Пела она о том, как едет к девушке свататься человек статный, охотник отличный, рыбак отменный, своя у него лодка, свои собаки, с кем на зверя ходить. А девушка плачет, лицо скрывает. Мать ее собирает, отец собирает, а живут они в бедной землянке, корова последняя, ме́ха на шубу нет, кожи на обувь нет, овечки на шапку нет… А у той ли девы есть мил-любим, вечерами у речки встречаются с ним, он на дудке играет, она песни спевает, и им хорошо, хотя в доме – лишь дым…

Это длинная песня, а я язык темных не весь понимаю, но какая-то тоска, что-то томительное коснулось меня. Словно стремнина потащила, как будто тяжелый туман накрыл… Вдруг нить под пальцами оборвалась – и я словно проснулась.

– Что ты поешь? – остановила я мамушку. – Нет в доме невесты. Не к добру это, и мысли такие не к добру. Злое я чую!

И ушла на свое место. Но так и не уснула в ту ночь.

Степские приехали, как и обещали, на утро третьего дня. Ночью падал снег, была пурга, но гордость молодого царя не дала ему приехать к нам раньше. Они ночевали в дороге и, верно, не спали, скрываясь от бури под войлоками. Кони были в снегу, люди злые и замерзшие, с красными глазами, но Атсур бодро подъехал на мохнатом коньке к золотой царской коновязи.

Мы встречали их у порога как дорогих гостей. С рассвета ждали и надели самые нарядные шубы, красные шапки со всеми зверьками, а на мне еще и новая гривна, дар Санталая. Против нас, по-праздничному пышных, гости в простых, огромных шубах, подпоясанные широкими поясами, выглядели дурно. Одинаковые у всех, большие рыжие на них были шапки и сапоги на жесткой подошве с загнутыми вверх носами. Странно смотрелись они, словно хотели степские небо носком поддеть. Конь был богато убран только у Атсура, самый высокий и крепкий, остальные же приехали на низкорослых мохнатых лошадях, каких у нас держат в корм. Но все воины при полном оружии, с длинными тяжелыми пиками, у каждого колчан на плече, лук за спиной и мечи на поясе.

Но более всего меня поразили их лица: плоские, широкие, с резкими скулами и широкими носами, обветренные, с раскосыми, недобрыми глазами. Хоть встречала я уже степских, помнила и самого Атсура, видела трупы убитых в случайных набегах, и все же оторопела, увидав сразу одиннадцать мужчин, таких больших и совершенно чужих.

Они были как звери. Красные волки, что порой забегают к нам из дальних степей. В этих животных нет страха, они не охотятся в одиночку, а стаей могут задрать оленя и сожрать с костями, оставив одни рога.

– Легок ли ветер? – с седла приветствовал Атсур отца. Наши слова легко слетали у него с языка, словно всегда там были.

– Легок ли ветер, – отвечал отец.

– В вашем стане без перемен, – говорил молодой царь, спускаясь с коня. Мне слышался смех в его голосе. – Приехал бы ко мне такой высокий гость, как ты, сейчас бы тридцать слуг твоего коня под уздцы вели, пятьдесят слуг под ноги тебе кидались, чтобы спустился ты по их спинам. Здесь же все как и раньше.

Он приблизился к отцу, и несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза – два царя, молодой, с гладким, сухим лицом, и старый, с седой бородой и серебряными косами. А после положили правую руку на плечо друг друга.

– У меня найдутся люди, чтобы взять заботу о твоих лошадях и спутниках, – сказал отец.

– У них с собой шатры, они поставят их там, где ты укажешь, царь.

– Пусть так, но сейчас проходите в дом к трапезе.

Мы с Санталаем посторонились, давая царям пройти. Атсур, пригибаясь при входе, кинул на меня взгляд – словно плеткой ожег. Слуги уводили коней и верблюда, а от подножия холма приближались старшие братья. Мы с Санталаем зашли следом.

Цари уже сидели у очага. Мамушка ставила перед ними столики, служанки вылавливали куски мяса из котла. Атсур говорил:

– Я вижу, даже слуги в доме те же. Эту женщину я помню еще с зубами.

– Добрых коней кто меняет, – отвечал отец. – А в Степи новые порядки не ты ли завел? Слышал я, крепкие бои с братьями тебе приходилось держать.

Атсур метнул на него быстрый взгляд, но ответил спокойно:

– Мой меч знал сражения. Только не думал я, что вести доходят до ваших логов. А где же твои дети? Или те возмужалые воины, кого я вижу, твои младшие?

Он держал себя с отцом как равный и по возрасту, и по силе. Мне это не понравилось, но отец словно ничего не замечал. Он кивнул, и мы с Санталаем приблизились к очагу. Мы стояли молча, как положено младшим, а Атсур не сводил с меня оценивающих глаз. Я тоже не отводила взгляда, как бы ни было неприятно.

Вскоре пришли другие братья, такие же разодетые, как и мы, а люди Атсура молчаливой, громоздкой бурой массой расселись на гостевой половине дома. Всем досталось мясо и хмельное молоко. Гости брали еду обеими руками, ели быстро и жадно. Мы не спешили – воину не к лицу спешить за трапезой. Мне неприятно было на них смотреть.

– Кто едет в гости зимой, за долгим разговором едет, – начал отец. – Но и то еще знает, что голодную дорогу он выбрал – или будет жить в гостях до весны.

Атсур расхохотался:

– Я не думал, как поеду обратно, ты прав. Но в степях нет глубокого снега, суметь бы выйти из твоих лесов. Я же за большим делом к тебе приехал. Только позволь сначала о другом повести речь, а большой разговор до того часа оставить, когда все нас покинут.

– Мои дети – это я сам, – отвечал отец. – Лишь твои люди здесь лишние, распорядись ими и говори.

– Нет, добрый царь, еще не время, – настаивал Атсур. – Давай веселиться, а важное оставим на вечер. Наши станы давно друг друга у своих очагов не видали. Я приехал с миром и дружбой, закрыть хочу старые розни. Прими от меня дары.

Он крикнул на своем языке, и три его человека, плюнув недоеденные куски, бросились вон из дома, вытирая руки о шубы. Мы остались ждать. Атсур пил хмель, на меня все тяжелее и дольше глядя. У него были резкие черты, широкие скулы, загнутый книзу нос и кожа красная, словно от ветра. Я решила совсем не смотреть на него.

Наконец трое вернулись, неся тюки, и положили их перед очагом. Сперва разрезали узлы на самом большом. Там были отрезы шерстяных тканей желтого цвета, широкие бронзовые пряжки на пояса и яркие войлочные разрисованные цветами чепраки для коней. Все это слуги разложили по шести кучам.

– Я помнил, что шесть сынов боги послали тебе, царь, – молвил Атсур. – Эти дары твоим сыновьям и их женам.

Люди стали обносить братьев, те благодарили кивками и поднимали чаши. Тогда разрезали веревки на втором тюке. Там лежал широкий пояс из бронзовых узорчатых пластин с большой пряжкой, на ней была рысь с глазами из красных каменьев. На поясе висели ножны, украшенные камнями и тонкими пластинками серебра, из них торчала рукоятка меча, тоже богато украшенная. Еще было бронзовое блюдо с изображениями козлов и дорогой чепрак из шерстяной ткани, крашенной пурпуром, с узором золотой нитью. По бокам чепрака висели красные кисти.

– Эти дары для тебя, царь, – сказал Атсур, и слуга поднес их отцу. – Не хмурься, что не дарю тебе золота, как подобает владыке. Эти вещи принадлежали моему отцу, а он был великий царь, ты знаешь. А ножны и рукоять изготовили по моему приказу. Я велел не делать только клинка. Я не знаю размера твоей руки и побоялся оскорбить тебя, если сделали бы меньше. Ты велишь своим кузнецам вбить тот клинок, какой тебе подойдет.

Атсур лукавил, мы все поняли это: его земли были бедны на железо и хороших кузнецов. Атсур не хотел показать слабость своего оружия, поднеся дурной кинжал. Отец с хмурым лицом принял дар, чтобы не оскорблять гостя. Атсур не мог не заметить того, но не подал вида. А слуги уже развязали третий, малый сверток, и молодой царь неожиданно поднялся с места и сам подошел к нему.

– Я вез подарки для женщин этого дома, – сказал он и взял в руки деревянную чашу с точеной крышкой, размером с крупное яйцо. Он извлек оттуда бусы из прозрачных зеленоватых камешков нефрита. – Но царь не взял себе новой жены, значит, эти бусы я подношу твоей дочери, прекрасной лицом и черной бровями. Также я подношу ей и этот дар, в надежде, что не буду отвергнут. – И тут он достал крохотные серьги.

Я почуяла, что кровь прилила к моему лицу: серег было две. Я услышала, как все братья пошевелились, будто не верили своим глазам и хотели получше разглядеть дар, чтоб знать наверняка, что не ошиблись. Я не знала, как теперь поступить. Обернулась к отцу – он смотрел на Атсура. Все братья тоже тяжело, с угрозой уставились на него. Гость же взял подарки и подошел ко мне.

– Я думаю, в ваших краях этот дар не имеет такого значения, как у нас, царь. Иначе я не знаю, как мне его понимать, – молвила я наконец, зная, что отец ждет моего слова.

– Я помню ваши обычаи, царевна, – учтиво ответил гость. – И помню, что у вас две серьги мужчина дарит той деве, которую хочет женой взять к себе в дом.

Кровь с новой силой ударила мне в лицо, и стало нестерпимо душно, будто дымом заполнился дом.

– Ради этого ты ехал? – спросил отец.

– Когда я ехал, я не знал, не сбрила ли еще Ал-Аштара свои девичьи косы, – сказал степской царь. – Гонцы, встретившие меня в дороге, вселили в меня добрую надежду, и я стал торопить коней, чтобы скорее увидать цветок твоего рода. Но когда приехал, то испугался за свои глаза: слишком легко ослепнуть от такой красоты.

Как по озеру проходит рябь от ветра, так прошла она среди моих братьев. Атсур и бровью не повел. Я почуяла, как ладони вспотели и похолодели, я не могла смотреть ни на кого. И все молчали. Атсур держал серьги двумя пальцами и подносил к моему лицу. Я подняла глаза. Помню, я тогда отметила, что ногти его сильно грязны.

– Я не могу принять этот дар, – как девица тихо сказала я. Тут же сердце мое вернулось на место, и твердость вернулась. – Я не могу это принять, не мне носить серьгу в ухе, – повторила громче.

Гладкое лицо гостя не изменилось. Все его чувства скрывались за щелью глаз. Он продолжал стоять передо мной, будто я ничего не сказала.

– Ты не все помнишь наши обычаи, царь, – вступил отец. – Не сочти отказ оскорблением, и мы не сочтем оскорблением твое сватовство. Но моя дочь – дева-воин, она посвятила себя Луноликой. При посвящении она дала обет безбрачия и не может стать никому женой.

– Давно это было? – почему-то спросил Атсур, все еще не сводя с меня глаз.

– Три луны назад, – ответил отец.

– Я опоздал всего на три луны, – сказал степской царь, сжал тонкие серьги в кулак и опустился подле отца. Его лицо стало похоже на маску, и мысли на чужом языке, неясные мне, заполнили глаза. Все молчали, степские сворачивали мешки и жадно доедали угощение, чавкая в тишине.

– Если ты ради этого ехал, то вот и сделал все, не прошло дня, – сказал отец. – Как у нас говорят: соболь нанизан, хоть полон колчан. Но оставайся гостем в моем доме, твои люди и кони всегда будут сыты. Можешь тешиться охотой в наших лесах.

Атсур молчал. Подперев лицо кулаком, не мигая, смотрел в огонь. Полено в очаге обвалилось. Гость обернулся к отцу и тихо произнес:

– Это не все, добрый царь. Дары подарены, давай же останемся с глазу на глаз, чтобы никто не мешал нашему разговору.

Отец нахмурился.

– Этот дом – так же дом Санталая и моей дочери. Если старшим не в обиду будет покинуть наш праздник, то изгонять тех, кто по праву живет в этих стенах, я не стану.

– Зачем изгонять, царь? Я привез охотничьих соколов. Со мной мой лучший сокольничий. Пусть твои сыны и дочь седлают коней и едут в поле, гонять зайцев и лис. Я думаю, это будет им добрая забава. Мы же поговорим.

И он громко сказал что-то своим людям, один из них поднялся, поклонился, сняв шапку и прижав ее к груди, и жестом пригласил за собой. Другие тоже стали покидать дом, разбирая сложенное при входе оружие. Братья смотрели на отца, ждали знака. Он кивнул. Братья поднялись и вышли. Я пошла с ними, за мной поспешили служанки, последней вышла мамушка. Пустым мешком опустилась она у стены дома.

Я смотрела, как братья разбирают коней, как выезжают степские. Трое везли крапчатых соколов на больших кожаных рукавицах. Головы птиц были прикрыты яркими шапочками. Мы не держали соколов для охоты, но я слышала, что это большая забава. Но как бы ни любопытно было мне посмотреть, на душе у меня было неспокойно, и я чуяла, что мне нельзя уехать.

– Что, мамушка, накликала сватов, – сказала я старой. Она с детской улыбкой подняла на меня бесцветные глаза.

– Степушко тебе что брат: помню, как драла его, когда сухие ягоды таскал из ларя. Не жених он тебе, Ал-Аштара.

Не хотела я говорить с ней об этом. В досаде пошла за дом, к клетям и принялась резать посуду из заготовок, пытаясь избыть тревогу.

Атсур же в это время невеселую беседу с отцом вел. Как к родному приехал, так ему говорил. Своего родителя не застал в живых, вернувшись домой. Дом его был разорен, братья, сочтя его мертвым, делили власть над Степью. Точно шершни в улье все разоряли, стравливали друг с другом кланы. Пастухи бежали в чужие земли, свободные воины тешились набегами на соседние селения, грабили и уводили друг у друга скот. Крови и сил стоило ему собрать людей, усмирить братьев и успокоить Степь. Но люди ему верили, ведь был он старшим сыном отца от первой жены и один имел право на власть. Так говорил он, и губы его дрожали от злобы на братьев.

Но недолго он правил мирно. После испытанной свободы все племена хотят быть сами себе хозяевами, власти его не признают. До поры боялись, но с каждым днем все хуже на него смотрят, разговоры стороной ведут, отказываются повиноваться.

– Был у нас сбор, – говорил Атсур, – куда съехались старшины кланов. И говорили мне так: «Ты молод, царь. Что делаешь ты для нас? Хоть мы все из одного гнезда вышли и еще помним общие корни, сил у нас ныне достаточно, чтобы жить своими кочевьями, самим войны вести и торги с желтолицыми. Ты нам не нужен». Еле успокоил я их, призывая вспомнить старые законы, иначе бы к коню меня привязали и протащили по степи.

Сказали тогда ему старшины: нас много, а золота у нас мало. В соседних землях золото люди из земли руками берут, к ним желтолицые ездить любят, они в шелках ходят, шелком укрывают коней. Мы же нищие в сравнении с ними. Если хочешь править нами, возьми нас и веди в те земли. Тогда признаем тебя.

Так говорил Атсур моему отцу, и глаза его слезно блестели. Не мог он решиться на войну с нами. «Младые годы провел я у ачжунов, они меня вырастили и были ко мне добры, – говорил он старейшинам, называя нас на манер желтолицых. – Если нападу на них, шакалом себя посчитаю». Но старшины кричали и хотели разорвать его лошадьми.

Он замолчал и прикрыл глаза, словно каждое слово давалось ему с трудом. После же продолжал так:

– Я ушел в Степь и молился Бело-Синему, как вы меня научили. А после увидел во сне твою дочь. Ее я запомнил девочкой. И тогда понял: вот всему разрешение! Женщина нежной рукой задушит войну. И сказал старшинам: погодите до весны, зимой не пойду в поход. Они согласились. И объявил им, что еду на зиму в дальние охотничьи места, буду гонять соколами лисиц, чтобы меня не искали. А сам собрался и с верными людьми тайными тропами в глубоком секрете поехал к тебе.

Так он говорил. И из слов его выходило, что один лишь брак может спасти нас от нашествия Степи.

– Если вернусь с женой, и меня спросят: какого она рода, – я отвечу: из рода ачжунов. И тогда они зарыдают: мы не воюем с родней жены. Будет вечный мир между нами, и ты с сыновьями будешь в гости ко мне приезжать, в наших степях охотиться.

Так говорил Атсур. Я не слышала этого, я вырезала ручку на чаше тонким ножом. Барс был на ручке и его отражение снизу – два барса. Барс в этом мире – я сама, барс снизу – мой ээ-царь. Так думала я, вырезая, и пыталась не думать о том, что за беседу цари в доме ведут.

Вдруг за спиной услышала голос:

– Знал, что неподалеку найду тебя. – Обернулась: степской, улыбаясь, стоял позади. – Хоть и воин, а все же ты дева: ни одна не ушла б на охоту, когда жених с отцом о сватовстве разговоры ведет.

Он так смотрел на меня и так улыбался, словно бы мы с ним были заодно, словно бы там, в доме, шла игра, а здесь нам не стоило друг от друга скрываться. Мне не понравился этот взгляд. Ничего не ответила я, воткнула нож в стену. Атсур заметил мой жест.

– Пойдем в дом, царевна, не все дары я отдал тебе.

– С меня довольно. Луноликой матери дева многого не имеет.

– И все же пойдем. Я хочу, чтобы ты посмотрела. К слову, передал ли гонец тебе зеркало от меня? Оно чистое, как твоя красота. Хочу, чтобы чаще ты в него смотрелась.

– Не говори таких слов, царь. Луноликой матери дева не может их слушать.

– Отчего же? Что с ней случится? Ведь и самой Луне поют песни, а она не померкла, смущаясь.

На языке его был мед, а слова наши он знал так, будто с ними не расставался. Я не нашлась, что ему отвечать.

Отец был мрачен, когда мы вошли. Огонь в очаге почти догорел, светильников не зажигали, хотя уже смеркалось и света мало падало с крыши. Я подкинула дров, стала доставать светильники, но Атсур остановил меня.

– Оставь это служанкам, царевна. Сядь на мягкую подушку, позволь порадовать тебя подарком.

Я села, то и дело взглядывая на отца, но тот не поднимал глаз. Атсур развернул передо мною очередной свой сверток – там лежала рубаха тонкого шелка с красной оторочкой по рукавам и горлу. Цвет у нее был, как у топленого молока, саврасый. Желтые купцы за такую рубаху могли просить не одного коня.

– Не смотри, что нет украшений и золотые нити не вплетены в ткань, – сказал Атсур. – Эту рубаху ткали в далеких влажных горах, там женщины смуглы и полны, а ткут они из лучей Луны и Солнца. Они снимают их в равноденствие с деревьев – лишь тогда они имеют равную длину, и ткань получает такой драгоценный цвет.

– Ты повторяешь красивые сказки желтых купцов, – отвечала я. – Не трудись: я знаю цену и этой вещи, и этим пышным словам.

Атсур как будто споткнулся и замолчал. Но нашелся, поднося мне вновь те же бусы из нефрита:

– Их холодный свет отгоняет злых духов и продлевает дни жизни, – сказал он.

– Злых духов я и сама сумею прогнать и призвать, если надо. А про свойства нефрита мне много известно.

– Скажи же: ты принимаешь мои дары?

Я задумалась. В этих вещах не было того смысла, что у серег. В ту минуту я не знала, что Атсур рассказал отцу, и решила, что не стоит вновь обижать раз уже обиженного гостя. Я кивнула и положила на подарки ладонь.

– Ты даришь мне солнце, – сказал Атсур, притворно растрогавшись. – Теперь могу и последний свой дар тебе дать, но с тем, чтоб ты не отказывалась сразу, а подумала в течение этой луны.

И он опять извлек те же серьги.

Меня словно обожгло кипятком – я вскочила. На отца гневно взглянула – мрачнее тучи сидел он.

– Что происходит здесь, царь?! Или гость решил, что я стойбищенская девка, которую можно задобрить дарами? Тебе сказали уже, кто я такая! Отчего мне терпеть оскорбление в доме отца? Царь! Отец! Отчего ты молчишь и позволяешь такое?

На стене висела плетка, языкастая, с золоченой рукоятью. В гневе я схватила ее и хлестнула, направляясь на степняка. Он отскочил. Отец поднял на меня глаза.

– Дочь, мы должны поговорить с тобой прежде, чем ты дашь окончательный ответ, – сказал он, и я ощутила себя среди врагов.

– Какой ответ может быть у меня?! Вот мой пояс – это единственный ответ, который я приняла на всю жизнь! Лишь со смертью его сниму. Но до смерти о нем не пожалею.

– Царевна, мне не нужен брак такой ценой. Я пришел с миром, я хочу вечного мира с вашими очагами. Ты можешь стать тому в помощь! – крикнул Атсур.

– Вороной конь белой кобылой не станет! Забери серьги и дари их другой, на ком не увидишь знака служения Луноликой!

– Дочь, успокойся и сядь, – сказал тут отец, и в его твердом голосе слышалась власть царя, а не родителя. Я опустила плетку. – А ты, гость, выйди теперь, отправляйся к своим соколам и дай нам говорить.

Атсур снял шапку и вышел. Я без сил повалилась на подушки.

– Отец, кто этот человек? Или он колдун? Или он одурманил здесь всех? Почему он отдает приказания в твоем доме? Почему дважды оскорбил меня сватовством? Почему ты молчишь, а братья его не прогнали?

– Твой гнев понятен и справедлив. Но послушай же, с чем он приехал. Я расскажу тебе все, и ты поймешь, отчего я позволил ему поднести тебе серьги снова.

И он рассказал мне то, что услышал от Атсура. Рассказал мне все, как если бы я сама была при этом. Голова моя к концу его речи опустилась. Глубокая, холодная топь открылась под моими ногами, и выхода я не видела.

– Я не верю ему, отец, – сказала я, когда он закончил. – Он говорит много, и говорит складно. Он хитер, как голодная псина. Но я не верю ему. Он не тот, кто не мог бы удержать старшин в кулаке. И ему не за что так любить нас, как он говорит.

– Ты права, дочь, но я услышал в его словах другое, – сказал отец, и я поняла в тот раз, что его ум – как утка: со дна глубокого темного озера он умел доставать суть, тогда как у меня ум скользил по поверхности, точно глупая чайка. – Атсур приехал к нам объявить войну. Он не сделал этого прямо, потому что у него нет большого войска. Он вовсе не царь над племенами степными, как он говорит. Слишком много племен кочует в Степи, и царь им не нужен, пока нет большой войны. Но если он объявит поход, они придут сюда все. Ты видела, дочка: мне и твоим братьям он подарил лишь то, что изготовили его люди. Это добротные, но простые вещи, у него нет золота, чтобы дарить, золото нужно ему, чтобы держать своих людей в повиновении. Самые дорогие дары куплены у желтолицых. Ты знаешь, что он сказал мне этим? Что ему нужны пути караванов, ему нужны наши земли, наши кузни и наше золото. Ты помнишь еще калым на осенних торгах? Степь давно готовилась к войне, собирала оружие. Но мы перекрыли им эту дорогу, и Атсур пошел обходным путем.

Отец замолчал. Стало совсем темно. Он зажег два светильника и поставил между нами. В круг света попали серьги и бусы, лежащие на молочной рубахе. Мне хотелось бросить подарки в огонь.

– Зачем же мне думать? Почему ты сам не отказал Атсуру, если видишь, какой он лжец?

– Дочь, для спасения люда дева Луноликой может отречься от обета. Это древний закон.

Он сказал это, и я похолодела. Потому что он думал об этом всерьез. Он видел опасность для люда.

– Отец, не такой это случай.

– В законе не говорят, какой должен быть случай.

Его голос был голосом царя. Так он судил суды. И я испугалась, что он присудит мне этот брак. «Тогда сама шагну в Бело-Синее», – так в тот миг я решила.

– Что даст ему родство с нами?

– То, чего он и хочет: путь к караванам желтых и торги на нашей земле, доступ к нашему золоту и нашим кузням.

– Но не пустишь ли ты волка в овчарню?

– По закону Санталай станет царем после меня. Дети Атсура, пусть даже одной крови с нами, не будут владеть нашим людом. Таков закон.

Мое тело окаменело, а язык онемел. Ум отца, нырнув столь глубоко, как мне и не виделось, достал со дна все: и мой брак, и детей, и мою дальнейшую жизнь. Я словно исчезла. Я стала соломенной куклой, которую сжигают, когда в дом приходит моровая хворь.

– Войны не избежать, – сказала я глухо. – Ты понимаешь это, царь. Не сейчас – так позже. Я не верю, что они не воюют с родом жены. И нам ли, воинам, бояться войны?

– Не сейчас. Не в год засухи и падежа скота. А потом мы уйдем. Я защищаю свой люд, но не землю, на которой он живет. Когда мы берем все от места, мы снимаемся и уходим. Если голод продолжится, мы уйдем – кровь позовет нас в кочевье, Золотая река позовет. Нам нечего защищать и не за что здесь сражаться. Мы ищем то, что оставили предки.

Глубокое горе поглотило меня при его словах. Я уже видела себя в повозке, женой, увозимой в чужие станы, к чужим очагам, а мой легкий люд снимался и шел, удаляясь от меня, в великое кочевье к Золотой реке. То самое, о котором я с детства мечтала.

Отец будто понял меня. Он смотрел, и взгляд его становился мягким. Он понял, что во мне происходит, и мне захотелось заплакать.

– Дочка, в тебе царская кровь. – Он положил руку на мою голову. – Это значит, что своей не имеешь ты жизни. Царь отдан люду, как заложник. Он должен делать все, чтобы люд сохранить. За это он готов заплатить собой. Всегда так было: если гневались духи, люди им отдавали царя. Всегда так было, дочка.

– Я уже заплатила собой. Я отдала себя в служение Луноликой. Нельзя отдать то, что тебе уже не принадлежит.

– Луноликой матери девы тоже хранят люд. Эта жертва будет для них понятна.

– Она непонятна мне, царь. Она непонятна моему сердцу. Почему не посватать Атсуру свободную деву? У братьев Истая и Астарая есть дочери, прошедшие посвящение и еще незамужние. У Бортая дочь в тех годах, что была я, когда пошла к Камке: в следующую осень она должна посвятиться, и ее можно брать в жены. Почему он выбрал меня?

– Вся степь знает, что царь у ачжунов я, и они поймут родство только с моей дочерью, а не Бортая, пусть даже он мой сын, а его дочь – моя внучка. Кровь знает только прямое родство, Ал-Аштара.

Кровь знает только прямое родство – эхом прозвучало в моей голове. Я заложник своей крови, и за это плачу́. Мне вспомнилась желтая невеста. Слабая девочка, потерянная в дорогом шелке своего наряда на иноземном пиру. Ее выкинули из дома – и забыли. Она исполнила свою долю и могла исчезнуть. Но она была прозрачная, белая косточка на пиру двух народов, проглотил – не заметил, а я была дева-воин и не хотела такой судьбы.

– Я сказал Атсуру, что дам тебе время – одну луну. Пусть живет в нашем доме, а ты думай. Через луну ты скажешь свое слово, и каким бы оно ни было, я не стану неволить тебя. Мои люди свободны.

– Даже если в них царская кровь? – спросила я. Отец улыбнулся и потрепал меня по плечу.

– Я знаю, что твое решение будет верным. Именно потому, что в тебе царская кровь. Позови служанок, – сказал он потом, поднимаясь и разминая затекшие ноги. – Пусть зажгут свет, а после возьмут подарки Атсура и закопают подальше от дома. Через десять дней их можно будет открыть, и тогда я решу, кому из родни что отправить.

– Почему, отец? – Даже в тех мыслях, что меня окружали, я сумела этому удивиться.

– Он сказал, что эти вещи принадлежали его отцу, только ножны без клинка сделали по его приказу. Его отец погиб от предательства, а нож без клинка – какая в нем сила? Он хотел передать мне судьбу своего отца и лишить сил. Он хитрее, чем голодная псина, Ал-Аштара. Ему помогают колдуны из степи.

Утка ума моего отца сделала новый нырок. Я пошла звать служанок, не понимая, зачем привечать такого гостя.

Глава 10

Враг из зеркала

Потянулись тяжелые, мрачные дни той зимней луны, самой долгой в моей жизни. Я чувствовала себя в родном доме как в неволе. Золотые серьги лежали в открытой шкатулке возле сосуда Табити, на почетном месте, и все делали вид, что не замечают их. Всем было известно, под каким камнем я живу, но все отводили глаза. Люди вели себя как всегда, приезжали к отцу судиться, братья ездили на охоту. Мне казалось, что я болею и все знают о том, но не говорят мне, чтоб не тревожить. Мне казалось, что нет уже человека на сотни стрел во все стороны, кто бы не знал о предательстве, которое вынуждали меня совершить. Я не спала ночами, убегала на гору, до седьмого пота гоняла коня по продувным лугам, но боль и обида не покидали меня.

Я искала помощи, но ни в ком не находила ее. Я искала совета, но никто не мог мне его дать. Я приехала в чертог говорить с Таргатай, но она приказала мне молчать, стоило только начать открывать ей свои думы.

– Ты рассуждаешь как девица из темных, которая размышляет, идти ли ей замуж за нашего воина или остаться в своем племени. Первое позволит ей жить безбедно, второе даст детей, которые будут говорить с ней на одном языке. Перед тобой нет выбора, Ал-Аштара, у тебя – только долг. Долг перед Луноликой.

– Но отец хочет сохранить люд, он считает, что мы ослаблены засухой.

– Ты пришла сюда, чтобы я разрешила тебе снять пояс? Ты пришла сюда, чтобы псы совести не грызли тебя за лодыжки, когда будешь уходить царицей в бескрайнюю Степь? Ты не туда пришла, обратись к девам на посиделках. Мое слово может быль лишь Луноликой матери словом. Если станешь женой степского царя, мне уже не говорить с тобой.

Я ушла от нее ни с чем, но, погоняя коня сквозь пургу, поняла: она права, потому что держится своего долга. Ей легко держаться его: ее жизнь проста, и, если будет война, она с радостью поведет дев в битву. И только если после войны люда станет мало, – только тогда дева Луноликой может снять пояс для брака, стать женой и матерью, восстановить люд и его силу. Вот что знает старшая дева, и это знание просто и прочно. Но что мешает мне иметь столь же простую жизнь? Отчего я – не она, не живу спокойно в чертоге, не храню нашу суть отдельно от всех? Отчего иную дорогу проложил мне Бело-Синий?

Мое сердце сжалось в отчаянии, и я стала кричать в пургу. Я кричала, чтобы он не мучил меня, чтоб отпустил, чтобы сделал все ясно и просто. Говорила, что не хочу выбирать между долгом крови и долгом обета. Я плакала, а верная Учкту кидалась из стороны в сторону, не зная, куда я ее понукаю.

Но эта слабость прошла. Никогда больше я не позволяла себе такого, никогда больше не жаловалась Бело-Синему на судьбу.

Тяжелее всего было то, что Атсур все дни жил в нашем доме. Он смотрел на меня глазами, сладкими как медовая каша. Говорил мне слова, нежные как первоцвет. Шутил надо мной с братьями, садился подле меня, когда приходили гости, и, даже засыпая, я ощущала на себе его взгляд. Мне хотелось достать свою детскую занавесь и отгородиться от дома, но я повторяла себе, что я воин и не имею права на такую постель.

Мне казалось, нечто от него проникает в меня и парализует волю. Словно некое семя, упавшее в меня, пускает корни и неизбежно должно привести к тому, чтобы я смирилась, сломила себя и стала принадлежать ему. Я сопротивлялась – но вокруг не было помощи.

Однажды я была в доме одна, разве что мамушка сидела у огня. Чем занималась я, сейчас не вспомню, быть может, резала что-то или просто сидела, задумавшись глубоко, – в те дни такое со мною случалось. Как вдруг почуяла, что он приблизился сзади. Подошел тихо, как хищник, медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, приблизил голову к моему плечу, свое лицу – к моему лицу. Меня обдало жаром, из самого естества полыхнул он и поднялся в голову. Я обмерла. Атсур же положил одну руку мне на предплечье – и каленым железом прижгло меня сквозь одежду, другую – мне на пояс. Медленно, как во сне, рука эта стала двигаться по моему телу, замирая, прижимая меня к нему, маня и обволакивая. Кажется, я не дышала, не в силах прогнать наваждение, но тут он чуть сильнее сжал мою руку, и это меня отрезвило: развернувшись, я толкнула его в грудь со всей силы, так что он полетел на пол и лежал, стараясь поймать дыхание. Потом, прокашлявшись, тяжело встал и поднял на меня недобрые глаза.

– Все брыкаешься, царевна, отпустить себя не желаешь, – проговорил он сквозь зубы. – Или цену набиваешь? Или правда не люб я тебе? А чем же не люб, царевна? Внимательно вглядись: ведь я такой же, как вы, мой люд такой же, как твой. У нас один кочевой ветер гуляет в крови, так чем же я тебе не пара? Подумай, глупая: великий народ может родиться из нашего брака! Ты все розное видишь, ты врага во мне видишь, а у нас больше общего, чем у братьев: у нас одна жизнь.

На мое счастье, в этот миг кто-то вошел в дом, и мне не надо было ему отвечать. Потому что я не знала бы, что ответить. Но долго после думала над его словами, так смутили они меня. Прав он был: много общего между нами, больше, чем даже у разных родов. Тяга к кочевью жила в степняках, как и в нас. Но не братьями делала нас, а врагами: при схожей жизни, слишком много было розного. Точно в зеркале: все, что было правым здесь, у них становилось левым. Один и тот же кочевой зов для нас делал любимой всякую землю, на которую ни придем, а в них рождал чувство, что всякая земля ничья, дана им на поругание и разграбление. Это рождало в их сердцах грубость, жесткость, потерянность и безотрадность везде, где бы ни жили. Об одной лишь наживе думали эти люди, взрастая в многолюдных семьях, на земле, вытоптанной и изглоданной скотом до камня. Чтобы набрать орехов, степняки рубили стройные кедры, чтобы наловить рыбы, сетями преграждали протоки. Не так ведет себя хозяин на своей земле, не так вели себя наши люди в любых краях, куда забредали в кочевье. Мое сердце не могло принять этой грубости и жестокости. Нет, Атсур был враг, враг тем более страшный, что похожий, словно отражение в зеркале.

Он и в самом деле хорошо помнил наши обычаи, и ему легко удавалось сходиться с людьми. Он подружился с братьями, приходил гостем в их дома, каждый день устраивал охоту с соколами. Они спускались в степной лог и охотились целыми днями. К вечеру возвращались с зайцами и красными от ветра лицами. Я ездила с ними несколько раз. Атсур гарцевал подле меня на своей мохнатой крупнозадой лошадке, учил держать руку и пускать сокола. Он так приближал свое лицо к моему, когда показывал это, что я чуяла запах его лисьей шапки. Один раз он был слишком уж близко, и я не могла ни слушать его объяснений, ни понимать. Тогда я не выдержала и ударила рукоятью плети его конька. Тот присел и с места понесся тряской рысью, а Атсур, не ожидавший того, болтался и хватал руками слетавшую шапку. Мы хохотали с братьями. А он, вернувшись, смеялся с нами вместе, как будто это была хорошая шутка.

Степские прячут чувства, это я знала, но что даже бровью ни разу не покажет он гнева – не могла того понять. Как бы ни вела себя с ним, он держал себя так, словно не грубила ему, а отвечала учтиво. Только одно спрашивал постоянно: отчего не смотрюсь в подаренное зеркало, отчего не вижу своей красоты. Но я никогда о красе не думала. Зеркало лежало в подушках.

Однажды, когда отец судил суды и никто из посторонних не смел войти в дом, дверь отворилась – и появился Талай. Еще до приезда степских он откочевал с пастухами на Оуйхог и вот вернулся. Я была в доме, сидела рядом с отцом, слушала жалобы, но мимо меня скользили слова. Никого, кроме просителей у двери да мамушки у очага, не было, – Атсуру отец не позволял оставаться, когда были суды, Санталай же сам того не любил.

Как хлопнула дверь и в облаке пара с мороза вошел Талай, я вздрогнула как от удара плеткой. За все эти дни я будто о нем позабыла. Он приветствовал очаг, приветствовал отца и людей, и сел в конце ряда мужчин, ждавших суда. Я не знала, куда деть глаза. Жестокий стыд, сильнее, чем во все те дни, затопил меня. Уйти думала, но боялась прогневить отца. Так и ждала конца, оцепенев, все пыталась понять, с чем он пришел. Думала об одном: знает ли он про Атсура? И глаз не могла поднять.

Наконец просители разошлись, остался один Талай. Отец к нему сам со своего места спустился и приветствовал дружески. С того дня, как мы открыли Оуйхог, он стал еще больше, чем раньше, ценить Талая и доверял ему как родному.

– Сядем к очагу, – сказал он, – очень я устал от тяжб. Ты ж не за судом в дом явился? Поговорим просто, а служанкам велю подать угощение. Дочь! – он обернулся ко мне, я сидела как камень. – Позови их, далеко ли ушли, пусть готовят обедать.

Я выбежала стрелой из дома. Девушек нашла, но сама назад не явилась. Не могла я вернуться и снова сесть перед глазами Талая. Взяла его коня от коновязи, отвела в теплую клеть, где наши кони стояли, стала чистить и кормить как своего.

Когда пришел Талай, я расчесывала его коню золотую шелковую гриву.

– Легок ли ветер, царевна? – с улыбкой обратился ко мне конник. Я вздрогнула и обернулась. Кровь бросилась в лицо, а в ноздри словно ударил знакомый запах Талая – хотя я знала, что он пришел с мороза, что дома не был целую луну и не мог пахнуть родным очагом, мне это всего лишь показалось. – Те, ты мне его испортишь, – смеясь, говорил он и трепал по шее коня: – Будет теперь сюда убегать, где ему еще взять такую ласку?

Я опустила руки и стояла, обмерев, как водой облитая, не смогла даже ему улыбнуться.

– Что ты, царевна? – встревожился Талай. – Или я обидел тебя? Прости! Я благодарен тебе за заботу. Или что-то стряслось? Или духа злого увидала за мной?

Я смотрела на него и пыталась понять, знает ли он, притворяется или нет?

– Злой дух в доме у нас поселился, люду грозит войной, – молвила наконец.

Улыбка сошла с губ Талая. Темными стали глаза.

– Царь ничего не сказал!

«Не знает!» – возликовало во мне, и я тут же все рассказала.

Мрачен и темен стоял Талай. Сквозь отдушины уже попадало мало света, но я видела, как тяжел стал его взгляд.

– Что будешь делать? – спросил он тихо.

– Что же мне делать? У меня нет выбора, я Луноликой матери дева. Но как избежать войны? Отец стремится ее отсрочить, надеется, мы откормим скот и спокойно уйдем отсюда.

– За этим я и приходил, – сказал Талай. – Оуйхог – богатая, но тяжелая доля. Ветра там дуют безжалостные, морозы суровые. Деревьев нет, чтобы строить дома, мы поставили кочевые палатки, в скалах скрывшись от ветра. Кизяка на обогрев не хватает. Дети болеют от холода, люди – от ветра. Две семьи уже откочевывают назад.

– А что скот?

– Овцам да козам, верблюдам еще там хорошо, красным вашим оленям на приозерных болотах будет привольно. Царских коней же я туда не поведу.

– Что же делать?

– Я сказал твоему отцу: земля та благая, но не дается легко. Если брать хотим ее, дома для людей надо строить. Еще людей брать, вести в тайгу, рубить деревья и волочь на Оуйхог. Иначе все уйдут оттуда, не переживут зиму. Как с Оуйхога я сейчас спускался, здешние морозы мне показались летом. Там же пока молоко доишь, оно успевает замерзнуть.

– Что ответил отец?

– Обещал уже завтра созвать людей, дать лошадей для работы и отправить на Оуйхог. Хотя бы два дома в эту зиму построить да клеть, все бы жили.

Я закивала и опустилась на сено. Ясно мне стало: о войне нет у отца мыслей. Для работы не меньше полусотни человек он сейчас отправит, полсотни – потом. Все это – воины, которых в войне никто не заменит. Сколько охотников рыскает по тайге, сколько пастухов откочевало в горы – он никого не зовет. О войне не думает он. О свадьбе думает.

– Своими словами ты мне ноги подбил, Талай. Вижу я, что спасения нет для люда, если будет поход из Степи.

Он сел со мной рядом, смотрел сквозь густоту сумрака.

– Я знаю, как тебе быть, царевна. Позови сегодня степского царя в дом братьев Ату на сбор молодежи. Я тоже туда приду. Я затею с ним ссору и убью его.

Я обернулась – сквозь темноту не было видно его лица. С удивлением подумала тогда, отчего мне самой это в мысли не упало. Не будет Атсура – не будет брака, войны не будет, все спокойно станет. Но потом иное родилось у меня в голове.

– Нет, Талай. Степь мстить придет за царя, обернется хуже.

– Ты сказала, царевна, что не царь он в Степи. Если наследника у него нет, опять разброд начнется, будут делить власть, а о нас забудут. Но, если хочешь, я не сам задену его, а сделаю так, чтобы он оскорбил меня, и пойду к твоему отцу, испрошу поединок. Тогда честный для нас будет бой.

– Атсур крепкий воин, отчего ты уверен, что победишь его?

– Иначе не может быть: я буду за тебя драться.

Он говорил просто и твердо. Я задумалась. Быть может, это и есть выход. Отец не разрешит Талаю поединок с Атсуром, каково бы ни было оскорбление, он гость в нашем доме. Но почему должен биться он? Отчего не я сама?

– Ты верный подсказал выход, но это должен быть мой бой.

Талай хотел что-то ответить, как вдруг отворилась дверь и явилась фигура, темная на фоне белого снега. Я вскочила – решила, что вернулись братья, – но человек заговорил, и я узнала Очи.

– Те, какие славные кони в этом закуте! Или отбились от табуна?

Я рассмеялась и обняла ее. Мы не виделись с тех пор, как вернулись с Оуйхога, и я очень обрадовалась ей. Вся в снегу, в шубе с затянутыми рукавами, с волчьей накидкой она была настоящим ээ-охотником, явившимся с гор.

– Те, воин-дева, – засмеялся Талай. – Тебя никогда не знаешь, где встретишь!

– Хе, – усмехнулась она. – Дайте поставить коня. К тебе в гости спустилась я, Ал-Аштара.

– Как горностаи? Всю зиму ты думала зверовать, – я смеялась.

– Волков в этот год много. Задрали мою собаку, пришла за новой. А ты, Талай, коня моего не посмотришь? Стал западать на левую заднюю: шишка как будто под копытом. Он один у меня, не хотелось бы потерять.

– При свете посмотрю, – сказал Талай. – Сегодня же приходите на сбор в дом братьев Ату. И гостя захвати, Ал-Аштара.

Он вывел своего коня, поправил чепрак и ускакал. Вечер уже сгустил воздух, небо осветилось звездами, и снег искрился.

– Э, я вижу, вы тут о встрече, а я помешала, – хитро проговорила Очи. Она поставила коня с краю и на ощупь снимала седло. – Те, ничего не видно. А что за гость у тебя? Мне в доме места хватит ли?

– Ты права, сестра, волков много расплодилось в этом году: степские к нам пожаловали. Видела шатры ниже по склону? То степского царя люди, живут там, а едят с нашего стола. Он же сам у отца гостем.

– Степской царь – что за новость? Я вижу, духи не зря загрызли мою собаку, чтобы я в стан воротилась. Степские… даже поглядеть любопытно.

– Они гоняют соколами лисиц у Пенной реки, где селения темных. Еще не воротились.

– И что, ты правда пойдешь сегодня на сборы? Никогда не ходила. Я буду с тобой.

– Как хочешь, Очи, – отвечала я ей, у самой же мысли поскакали вперед: о том, что задумал Талай и что из этого может выйти.

Мы отправились в дом братьев Ату все вместе: я, Атсур и Очи. Санталай не поехал, как ни любил посиделки, но словно чуяло его сердце дурное. Отец тоже понял, что я что-то замышляю.

– Остались бы дома, – говорил он. – Если жаждете развлечений, велю позвать сказителей.

– Пусть увидит гость наших людей, не все же на охоте ветер глотать, – сказала я на это.

Атсур согласился так, будто все эти дни этого ждал. Я была в тот вечер почти любезна с ним. Догадался ли он, что я нечто замыслила, не знаю, но лицом был весел. Очи смотрела на него лукаво, исподтишка, однако помалкивала. Только когда мы тронулись шагом, – она сидела сзади на моем коне, – бросила мне в самое ухо:

– Степской царь дик, как волк, но хорош. Не зря я с тайги спустилась.

И тихонько хихикнула. Я не успела ей рассказать, с чем приехал Атсур.

Дом Ату был уже полон. У коновязи храпели кони, прикрытые от мороза войлоками, от них шел пар. Мы привязали своих и вошли.

Как всегда, людей в этом небольшом и уютном доме было столько, что казалось, сесть уже негде. Оба брата женились, но были еще бездетны, потому продолжали принимать у себя молодежь. Один жил в этом доме с женой, а другой выстроил новый дом по соседству. Он в эту зиму ушел зверовать в тайгу, и второй брат был за хозяина. Рядом с хозяйкой сидела замужняя женщина с покрытым белым шелком лицом в знак того, что носит в себе дитя. Я догадалась, что это жена второго брата Ату.

Все обернулись на нас и отвечали на приветствия. Я опустилась к очагу, а люди, казалось, застыли камнем, не спуская с Атсура глаз. Он по своему обычаю снял с бритой головы шапку, прижал к груди и поклонился всем коротко. Такое смирение, такая простота была на его лице, что я сама, не проживи с ним столько в одном доме, подумала бы, верно: какой добрый человек!

Ату поднялся и проговорил:

– Верно ли то, что я вижу царского гостя из далекой Степи?

Атсур вновь наклонил голову, и был он весь воплощение скромности, простоты и трепетной любви к нашему люду.

– Меня зовут Атсур, я вырос среди вас и приехал к царю красного люда с делом – и по велению сердца.

– Атсур – царь над степскими, – сказала я. Мне невыносима стала его скромность. Он же вновь наклонил голову.

– Что ж, проходи, царь. Будешь высоким гостем в нашем простом доме. Тебе, царевна, мы тоже рады. Так давно тебя не было в этих стенах, что я и не знаю даже, чем обязан чести.

– Это я пригласил их, – сказал тут громко из угла Талай. – Я сказал нынче царевне: приходи в дом Ату, приводи волка степского, почему только царские дети забавляются травлей, почему обычному люду не увидеть это чудное создание? Что, царь, верно ли говорят, что в степи у всех растет хвост, поэтому вы пылите, когда скачете, – заметаете след?

Люди рассмеялись бы, на сборах подобные шутки обычны. Кто-то и правда хихикнул, но остальные молчали как убитые: недопустимо дерзки были слова Талая чужому царю.

Атсур еще не успел сесть и опустил на конника тяжелый взгляд. По голосу, по этим развязным словам могло показаться, что Талай пьян, но из угла ответили глаза злые и спокойные, как у барса. Трезв был конник, трезв и расчетлив, как на охоте на хищника, но мне показалось, что от напряжения его трясет.

– Я не знаю тебя, воин, но вижу, не любишь ты меня и мой люд, – ответил Атсур. – Если мы чем-то обидели тебя, скажи, я накажу обидчика и верну ущерб.

– Твои люди обидели всех нас. С той войны не вернешь убытки. Если одни не помнят, то помнят другие. И не забудут.

– Я заплатил за ту войну пленом, смертью отца и распрей в родной земле, – сказал Атсур, и голос его неожиданно стал резок. Но он быстро взял себя в руки и продолжил спокойно: – Но я рад, что вырос у вас: я узнал вас и полюбил ваши обычаи. В душе я – такой же конник, как ты. За тем и приехал сейчас: объединить хочу наши народы, сделать то единение, какое есть у меня самого в сердце, и положить между нами вечный мир.

Я испугалась, что сейчас он прилюдно объявит о сватовстве. Мои ладони похолодели, и я готова была в тот же миг кинуться на него с кинжалом. Но тут вступил Ату. Как хозяин, он понял, что гроза не принесет в дом добра, и поспешил увести разговор. Поднося чашу хмельного молока, он сказал:

– Это хорошие вести, царь, мир приносит больше, чем война. Выпей же и веселись с нами. Я вижу, ты полон дум о людях. Оставь их сейчас рядом со своим конем. Здесь мы проводим зимние ночи за тем, что шутками отгоняем алчных духов.

Атсур принял чашу и выпил. Занялся разговор, люди спрашивали его о Степи, о том, во что одеваются там люди, в чем живут, что едят и какими словами приветствуют друг друга. Он отвечал, иногда с шуткой, и все были довольны и удивлялись, как хорошо знает Атсур наши слова. Я видела, как Ату отвел Талая к выходу и стал что-то внушать с тревожным и недовольным лицом. Конник соглашался, кивал, но взгляд его оставался злым, и смотрел он только на Атсура. После вернулся в свой угол и глядел оттуда, как Зонар некогда любил наблюдать за всеми из угла. Порой он тоже задавал вопросы, но совершенно уже безобидные, и Атсур отвечал ему, как и любому. Вечер шел мирно.

Я же стала терять мысль, ради чего мы пришли. Озиралась осоловелыми глазами и смотрела на Атсура, как на странную дикую куклу. Хозяйка жарила в жире шарики теста, вылавливала большой ложкой и складывала на блюдо, его передавали по кругу, и все ели хрустящие шарики, а после опускали пальцы в ароматную воду. Один Атсур обтирал пальцы об шубу, втирая жир. Наши воины скинули шубы с левого плеча, и были видны их рисунки под ключицей, на плечах, на лопатках и шее. Атсур же снял шапку с красной, бритой головы, на макушке у него качался только один пучок волос, и сидел в шубе, будто не было жарко. На шее у наших воинов лежали резные гривны, поблескивая золотом, Атсур на шее ничего не носил, зато на одном пальце было большое кольцо с темно-зеленым камнем. У него все было не так.

Но окруженный нашими людьми, Атсур стал казаться ненастоящим. Он словно вышел из сна и никогда под солнцем не жил. Мне непонятно было, отчего эти дни он тяготил меня, казался опасным. Страхи мои притупились, я спокойно сидела среди своих, согретая шутками и теплом. Иногда мы смотрели с Талаем друг на друга, и я думала: зачем ему искать ссоры? Я сама убью в поединке этого ненастоящего человека. Сама заставлю его вернуться обратно в сон.

Вопросы кончились, разговоры рождались и умирали в разных концах дома. Очи принялась шумно, со смехом рассказывать о своей охоте, о том, как ночевала на дереве, а волки загрызли ее собаку.

– Мне нужен хороший пес, – говорила она, – меняю на двух куниц. Если приучен на древесного зверя, дам три. Кто знает, у кого взять? В этом ли стане, в другом – мне все равно.

– Ты, дева, славная охотница, как я погляжу, – сказал Атсур. – Зачем тебе пес? Я привез соколов, поехали завтра со мной на охоту.

– Сокол в лесу ни к чему, – сказала Очи. – Но с тобой я поеду, мне интересно.

Другие молодые воины тоже стали проситься. Атсур звал всех как добрый хозяин.

В этот момент ко мне скользнула женщина с платом на голове, взяла мою руку и шепотом сказала:

– Царевна, я так рада, что ты здесь, Бело-Синий послал тебя! Положи руку мне на живот, пусть Луноликая даст мне легко родить ребенка, и будет он крепким и смелым воином. В прошлый раз забрала она его из меня на третьей луне…

Глаза ее темно блестели через прозрачную занавесь. В голосе были страх и надежда. Я положила ладонь на круглый твердый живот.

– Благодарю тебя, царевна, – сказала она, будто я избавила ее от боли.

– Рожай воина, – я сказала. – Он нужен нашему люду.

И она вернулась на свое место, а я застыла, охваченная новыми мыслями. Луноликой матери дева хранит люд, дает помощь в родах, победу в битвах, оберегает от бед. Не того ли, что сделала сейчас эта дева, хочет и мой отец – дать защиту люду через меня? И не будет ли тогда шаг мой тоже служением Луноликой? Доля найдет тебя, даже если на дальние откочуешь стоянки, с чужими станешь жить, – сказал ушедший в Бело-Синее воин, и каков бы он ни был, духи через него тогда говорили, ведь земное кочевье его подходило к концу. Доля найдет тебя…

– Царевна, – услышала я вдруг голос хозяина. – Ты лишь однажды посетила наш дом, но мы до сих пор помним, как ты пела сказание. Будь добра, спой снова. Когда еще сюда придешь.

Все стали меня просить, сняли со стены многострунный нун, но я не чуяла веления духов.

– Нет, друзья, не буду сегодня петь.

– Отчего же? Я и не знал, что ты умеешь, покажи, царевна. – Атсур так живо стал просить, что я ощутила злость, но сдержалась.

– Пусть другой, если хочет, споет, а я не буду, – ответила спокойно. Люди приуныли от моего отказа, но тут подал голос Талай:

– С нами Ашкопай из нижнего стана. Этим летом он сказывал на выпасе у своего отца. Я был там, лечил кобылу с белым пятном на боку. Хорошо ли ходит кобыла, Ашкопай?

И все люди обратились к юному мальчику, только этой весной прошедшему посвящение. На его еще детской шапке с красными шариками, свисающими по краям, были фигурки ястреба и быка – знак хлебопашцев из нижнего стана по роду и табунщика, объездчика молодых лошадей по доле. Сам же он был на удивление худ и бледен, и не подумать, что сможет усмирить жеребца. Когда о нем заговорили, его кожа пошла красными пятнами – и лицо, и руки, и шея. Он был ярко рыж и конопат, что на льдисто-белой коже было очень заметно. Худая шея торчала над плечами нелепо и хрупко, как у жеребенка, еще плохо стоящего на ногах. Я решила, что это от голода, который сильнее, чем везде, был в нижних станах.

– Будешь ли петь, Ашкопай? – спрашивали его. – Слышишь ли духов?

– Буду, – кивнул он, справившись со смущением, и ему дали нун. Он удобно устроил его на коленях и пробежался по струнам. Его руки, в веснушках до самых плеч, были тонки, жилисты, а пальцы – длинны. От рыжины или от света ламп даже ногти его казались желтыми. Золотой мальчик, пришло мне в голову в тот миг.

Он настроил арфу, позвал духов и запел. Очень скоро рассказ захватил его. Закатив глаза, отдалившись от всех, он видел и чуял все то, что шептали ему духи, а нам в уши влетало. И скоро сумел он людей за собой увести. Словно в дремоте все сидели и грезили.

Ооо, ты к вышним мирам, мой голос, лети,

Ты кукушкою возвратись.

Что видал, принеси на своих крылах,

Я спою в легких словах,

Как Золотой реки люд в кочевьях бродил.

Вот все земли конями истоптаны,

Все реки мостами вымощены,

Но одна река – шире всех,

Средь других она – море широкое,

Средь других она – море бескрайнее.

Как на дальний берег глаза глядят –

В дымке берег теряется.

Как на дальний берег птицы летят –

Назад возвращаются.

«До зимы здесь суждено нам стоять.

А по льду станем кочевье гнать».

Так решили все, так и царь решил.

И свернули они кочевые шатры.

Дома крепкие себе выстроили,

О пяти углах, о семи, у царя – о тринадцати.

Но луна за луною дружно бегут,

Только нет зимы, как и не было.

Люди миром живут, своим делом живут,

Один царь покоя не ведает:

Нам ли здесь стоять, дальше путь ли гнать?

День за днем у духов выведывает.

Не дают ему духи ответа,

Но вперед толкают, за реку.

«Коль не будет зимы, станем мост мостить,

Но на этой реке не останемся жить».

Вот к зиме дуют ветры опять,

Но не хочет река стоять.

Царь тогда через себя перекатился,

Серым журавлем обернулся.

На другой берег летит, на другой берег глядит.

Так видит:

На большой горе, на высокой скале,

Над великой рекой сидит черный царь.

Над огнем ему власть вышним дана,

Отгоняет дыханьем он холода.

Как подует ветер с седых земель,

Он им жар навстречу направит.

Не останется вмиг ни мороза, ни вьюг,

И зима не наступает.

«Ты зачем же такое зло творишь?» –

Закричал с неба царь-журавль.

«Не хочу пускать я чужой народ,

Пусть во власти моей пребывает».

Царь на берег свой прилетает,

Царь людей к себе собирает.

Ооо, все кто слышит, послушайте,

Ааа, кто видит, взгляните на то.

Как в те давние дни царь людей сбирал,

Вновь в кочевье их созывал.

Выходил один на высокий яр,

За реку колдуну кричал:

«Ты хотел нас рабами заставить жить,

Но свободному люду рабами не быть».

Эээ, боевые клевцы точите,

Ааа, боевые стрелы очиняйте,

Йерра, йерра, коней погоняйте,

Золотой реки люд, на битву идите!

Как сказал это все, на яр царь вернулся,

К Бело-Синему из всех сил потянулся,

Повернулся, встряхнулся, сынам улыбнулся

И живым мостом через реку стал.

Вот пошли по нему воины,

И обозы их, табуны легки,

И быки крутороги, и овец много –

Всем кочевьем они по мосту пошли.

А колдун со скалы хохочет,

Мост огнем ярым спалить хочет.

Только дует он – а мост не горит,

Как стоял, так над рекой и стоит.

Дунул снова, затлели опоры слегка,

Из-под ног слышат люди царевы слова:

«Йерра, йерра, кони, летите,

Золотой реки люд, стрелы мечите,

Ого-го, будет радость в бою,

Ойохо, каждый первый в строю».

Колдун черной злобою злится,

Вновь на мост огнем хочет пролиться,

Только мост стоит, не шатается,

Хоть опоры уже занимаются.

«С боевого клинка вас кормили,

Боевыми стрелами играли,

Мы дети войны, Золотой реки,

Наши кони, как солнце, легки».

И от злобы колдун сам загорелся,

Черный лес пожаром занялся,

А на яр уже люди ступали,

Чеканами врагов поражали.

«По земле нас духи водили,

Из всех рек коней мы поили,

Мы тверды, как клинки,

И придем, легки,

К берегам Золотой реки».

Жаркий бой в тот день приключился.

Мост, догорев, проломился.

Как закончили битву сыны,

Все на берег они пришли.

Проводили отца к бело-синим холмам.

Ветром стань, ветром будь, полетай!

Как после сладкого сна, не сразу возвращались люди. Иными, светлыми глазами переглядывались.

– Хеш, как хорошо, хеш, как рьяно, – слышалось из углов.

– Вот какие люди были! Вот какой царь!

Так говорили меж собой, а у меня словно распахнулись двери сердца. «Царь себя забывает для люда, – думала я. – Отец мне это говорил, а я не поняла. Предок мой живьем сгорел, отец мой так же поступил бы, верно, а я на такую малость не могу пойти! Разве достойна я своего рода?!» Мне стало нестерпимо стыдно. «Я счастлива быть должна жертве, – думала я. – Если и люд, и царя – если всех она сбережет».

Ашкопая хвалили и благодарили. Он улыбался смущенно и гордо, совсем заалев как маков цвет. Впервые, верно, пел при чужих, в чужом стане. Ему подали чашу с отваром, хлопали по плечам. Я с уважением глядела на него: под его прозрачной кожей текла сильная кровь.

– Что, степской царь, живут ли у вас меж верблюжьими горбами такие сказители, кто прошлое в песнях открывает? – раздался в этот момент недобрый голос Талая. – Но я ведаю: нет. О чем им петь? О том только, как убегали, трусливо поджав хвосты, от наших стрел твои волки. Как питались падалью до самых безводных степей. Так ли, пегий пес? Верно ли я говорю?

Глаза Атсура сузились еще больше, но лицо не изменилось. Глухо, как из щели в скале, он голос подал:

– Я не знаю, что за обиду носишь ты на мой народ, но обиду, которую мне ты сейчас нанес, лишь кровь смывает.

– Те, что за обида – услышать правду? – спокойно сказал Талай. – Волк зубами щелкает, да бережет хвост. Я отрежу его тебе, степской царь.

Как от удара ветра качаются кроны кедров, так всех всколыхнули эти слова. Вскочил Атсур, рванулся к Талаю, ломая под ногами блюда, и тот поднялся, шагнул навстречу. Другие тоже вскочили: кто в сторону дернулся, чтоб под удар не попасть, кто к противникам, чтоб удержать их. Но раньше, чем достиг Атсур Талая, Ату был возле них и держал обоих от драки.

– Что ты затеял, Талай! – кричал ему. – Побойся своих слов! Не нам начинать войну, царь с миром приехал!

– Собаке верить – коня потерять! – отвечал Талай. Его глаза горели уже открытой ненавистью. Таким я видела его впервые. Он рвался вперед, наскакивая на Ату грудью, сжав кулаки. Я успела преградить дорогу степняку и держала его.

– Не вставай на пути! – кричал мне Атсур. – Женщине не место в деле мужчин!

Но я выхватила кинжал.

– Ты гость, и я приказываю слушать меня, Атсур! Хоть слова его и обидны, сейчас ты простишь их Талаю. Ссоры не будет меж вами, или каждому из вас придется биться со мной!

– Кого ты защищаешь? – вскричал царь. – В Степи таких разбойников я своими руками рублю на куски и кормлю коршунам!

– Ты не в Степи и будешь то делать, что я велю! Мы уходим, благодари хозяина и садись на коня.

Он глянул на меня огнем и, не сказав ни слова, развернулся и вышел из дома. Я сама что-то сказала Ату и его жене и тоже пошла к двери. Очи тенью скользнула за мной.

– Ал-Аштара! Царевна! – Талай догнал меня на выходе. – Что ты делаешь?! Не мешай тому, что должно случиться!

Мы еще не вышли из дома, но и в доме не были, дверь не закрыв. Атсур, видела я, оседлал уже своего коня, но отъехал недалеко. Очи отвязывала Учкту.

– Почему ты даешь ему уйти? – в самое лицо сказал мне Талай, его голос дрожал. – Все к верной развязке шло!

– Бело-Синий так сделал, – отвечала я, а у самой сердце и плакало, и билось: не могла я ему передать того, что мне в сказанье открылось. И ощущала я, будто навек с ним прощаюсь. – Уходи, Талай. Не тебе вставать преградой на путях Бело-Синего. Он все решил.

– Что он решил, царевна? Ты сама меня удержала, не он! Завтра на Оуйхог уезжаю снова, и моему коню перебила ты ноги, и своему! Что, как вернусь, тебя в отцовом доме уже не застану? Степской царицей теперь тебя называть, другим людом станешь править, а о нас позабудешь?!

Не понимали мы оба, что громко говорим, что и в доме, и Атсур с Очи нас могут слышать. Не о том думали в тот миг, не о том. Тяжелой обидой падали на меня его слова.

– Я не знаю, Талай, не знаю, – отвечала тихо, сглотнув их. – Придешь ли завтра к отцу перед дорогой? Простимся.

Больше ни слова ему сказать не успела, потому что увидела краем глаза, как несется Атсур, занося тяжелый меч. Я втолкнула Талая в дом и привалила дверь спиной. На всем скаку остановил степской коня, пронес мимо меня меч со свистом.

– Вы вместе, смотрю! Яму готовила мне, царевна? – сбиваясь с дыхания, крикнул он с такой ненавистью, что я подумала: сейчас свалится на меня и придушит.

Тут подскакала Очи. Не отвечая Атсуру, я села на лошадь, и мы отправились к дому.

Атсур догнал нас. Ехал молча, а после сказал зло, но спокойно:

– Пусть твой пес стороной обходит и меня, и моих людей. Наши стрелы без промаха бьют.

– Я сказала тебе, царь: тронешь Талая – будешь биться со мной.

Он со злостью хлестнул коня, погнал его вскачь, но остановился и позволил нам себя догнать. Поехали вровень.

– Забота о людях – достоинство дочери царя, – сказал он, и голос его был по-особому мягок. – Я ценю это, царевна. Давай же не станем ссориться из-за людей. Пройдет эта луна, и твои люди моими, я чаю, станут, и тогда я сам позабочусь об этом коннике, по своей воле.

– Нет, царь, – отвечала я спокойно. – По закону жена отправляется в дом мужа, а не наоборот. Такой закон и в Степи существует, я знаю. Это свой люд ты моей власти отдашь.

Ничего не ответил Атсур, только хлестнул коня и тут же, осадив, вздыбил. Конь присел, заходил под ним, а мы спокойно свой путь продолжали. Я понимала, что гость взбешен, но радостно мне было это видеть. Понимала еще, что ненависть не только к Талаю, но и ко мне поселилась в его сердце, и этот гнев уже не остынет. Но мне было все равно. Обрекая себя на жертву, всю дальнейшую жизнь на служение люду готова была отдать, пусть даже жить мне от него далеко и сдерживать зло, в одном стане со злом находясь.

Так думала я тогда. И, верно, все так сложил бы Бело-Синий, если б не моя Очи. Ни о чем меня не спросив, ничего не сказав, все поняла она в тот вечер и в голове по-своему сложила.

Глава 11

Жертва барса

Ничто не изменилось у нас с того дня: Атсур продолжал ездить на охоту с соколами, с ним – мои братья, Очи и еще некоторые воины. Атсур держался как вожак и любимец, приковав сердца неведомой доселе забавой. Очи не спешила уезжать. Конь ее сильно хромал, Талай же уехал, не прощаясь. Очи упросила Санталая дать ей на время одного из наших коней и больше не думала, казалось, ни о чем.

Они стали друзьями с Атсуром. Возвращались домой поздно, случалось, что мы уже спали. Но и тогда еще долго слышался их приглушенный смех, возбужденные охотой разговоры, обсуждения птиц и их отличий, шутки. Я лежала в постели, не закрывая глаз, но не заговаривала с ними. Все больше проникала в меня мысль, как вода просачивается даже сквозь плотно подогнанные камни, что моя доля уже решена, и этот иноземный мужчина в носатых сапогах и замасленной шубе обречен стать моим мужем. «Он будет мне муж», – думала я, глядя на Атсура, как вместе с Очи он разогревает похлебку. – Я стану женой этого большого грубого человека. Что будет тогда со мной?» Атсур говорил что-то, его темные глаза весело и хищно блестели в свете огня. Обветренное лицо по-прежнему казалось непроницаемым, но с каждым днем словно бы ближе он становился мне, словно что-то тайное, мужское проникало в меня от него и помимо моей воли, исподволь, брало надо мной власть.

Дни, отведенные мне, подходили к концу. Никто не напоминал мне о решении, даже Атсур, казалось, отступился. «Ты задумчива стала, сестренка, – все чаще говорил мне Санталай. – Съезди на охоту, развейся». Я только качала головой. Спокойно и тихо у отца доживала. Только в воинских занятиях находила прежнюю радость.

И вот как-то днем, подъезжая к дому, я услыхала крики и визг. Хлестнув Учкту, подлетела и увидела, как Атсуров слуга хватает нашу служанку за руки и тянет к себе, а та отбивается, визжит, неумело бьет его, но не может освободиться.

Я налетела на него и ударила плеткой. Степской отшатнулся, алый след отметил его щеку. Ошалелыми глазами уставился он на меня, но не посмел сказать ни слова.

– Прочь, пес! Убирайся в свой шатер и сиди там, пока твой хозяин не явится, – крикнула я, не заботясь, поймет ли он. Повернула лошадь, а служанка с плачем побежала за мной, пытаясь ухватить ногу и обнять в благодарность.

– Шагу не ступить от них, если в доме господ нет, – слышала я через прерывистые рыдания. – Точно собаки ведут себя. И в лари лазали, я сама видела, да что с ними делать?

– Много таскали?

– Не знаю, госпожа. Один раз сказала ему – рыкнул на меня как зверь. Боюсь их, злых.

– Что ж никому из семьи не сказали? Ни мне, ни отцу, ни брату.

– Боимся, боимся… – Она пуще ударилась в слезы, и я узнала, что одну служанку, самую из всех кроткую, двое степских подстерегли вечером и завалили в конской клети. Уже несколько дней она не приходила к нам, отцу сказали, что заболела, он велел послать ей сушеных ягод.

Мое сердце забилось гневом.

– Овцы вы! Куропатки безмозглые! Да как же можно о таком молчать?! Я сейчас же найду их царя, пусть прибьет этих собак!

Тут как раз вернулся Санталай.

– Брат! – закричала ему. – Брат, где охотится нынче степской?

– Что случилось, сестренка? От твоего гнева стрелы летают.

– Где Атсур? Он нужен мне.

– Не охотится он сегодня, и где он, не знаю.

– Нет? Отчего же? – я опешила.

– Уже несколько дней, как не собирает охоты. Или ты не знала?

– Не знала. Очи мне сказала утром, что зверовать поедут.

– Верно, с Очи и поехали, наши леса решила ему показать. Только в поле нет его, сокола не летают.

– Как странно. А братья, а наши воины с ними?

– Не знаю, сестра. Я не видел их. Одно лишь знаю: меня там нет и брата Бортая тоже, к нему сейчас ездил поправлять крышу. Нет там и брата Стибора, его отец еще вчера в нижний стан отправил за хлебом.

Я совсем растерялась. Не одна же Очи с Атсуром в тайгу ускакала? А если и так, что она в голову себе взяла?

– Спасибо, брат, – отвечала я. – Попробую их нагнать.

– Да что случилось? – кричал Санталай вслед, но я уже погоняла Учкту в гору, в Очишкины охотничьи места.

Странная мысль упала мне в голову: неспроста моя Очи заводит в лес степского царя. Для чего, я не понимала, но сердцем чуяла, куда она могла поехать: небольшое озеро лежало в горах недалеко от нашего стана, а по пути к нему, в тихом логе, когда-то держала Камка табун своих мохнатых коньков, там Очи иногда отдыхала – у них с матерью была там сокровенная землянка.

Туда и погнала я Учкту, но моя верная лошадь измаялась, стала оступаться и в глубоком снегу не могла идти. И понукала я ее, и просила – ни в какую. Меня же охватила такая дрожь, будто я сама на охоте. Прицепила к ногам снегоступы, спрыгнула с Учкту, ударила ее, чтоб к дому спускалась, а сама побежала в тайгу.

Очень скоро я нашла следы двух коней: Очи и Атсур ехали рядом. У Очишкиного коня, как обычно, хвост был подвязан и не задевал снег. У Атсура конь был ниже и мел мохнатым хвостом, оставляя забавный след. Я вспомнила шутку Талая, что у всех степских хвост, и посмеялась про себя. Быстро побежала за ними.

Спокойно, неспешно шли они рядом. Не на охоту ехала Очи, сразу видно, о звере не думала и не выслеживала. Даже там, где лисий след близко лег от тропы, не задержались они. Разговором занятые, вперед только и глядели. Но о чем говорили? Что могло захватить мою Очи больше, чем прекрасный зверовой лес?

Вот свернули, отправились по руслу ручья. Вот куропатки порхнули из-под снега. Очи подбила одну. Но не выслеживала она их, пока не наехали конями, не птицевала. Все больше я дивилась.

После полудня они остановились у каменной скалы, гладкой как стена, развели огонь, зажарили ту самую куропатку, потом пожевали снега и поехали дальше. Вот что-то случилось меж ними, конь Очи скакнул, а Атсуров замешкался, но скоро нагнал, пошел сзади, след в след… Что-то смутное рисовалось мне, будто я уже видела это, но вспомнить не удавалось, когда и где.

Уже начинало смеркаться, и я поняла, что их не догнать. Все пыталась сложить в голове, что Очи могла показывать в этих местах. Обычные были леса, ни зверя особого, ни птицы. Когда же отвлеклась от следов, стала замечать, что Очи Атсура водила не прямо, а будто сама не знала, куда едет, или ждала чего-то. Но близился вечер. Оставив слежку, я сообразила, в каких местах, сократила дорогу и направилась к стану.

И на спуске с горы чуть не налетела на них. Вовремя заметила сверху двух всадников и остановилась, чтобы не выдать себя хрустом снега. Под горой, неспешно, как я и думала, они возвращались к стану. Рыжая шапка Атсура, яркое пятно на белом снегу, мерцала между деревьев.

– Странная ты, – говорил он с усмешкой, его слова в тишине легко долетали до меня. – Откуда только явилась такая вольная среди этих лесных людей, темных сердцами и смутных мыслями?

– Я говорила тебе уже: я не в стане росла.

– И правда. Но что же ты хочешь? Зачем водила весь день за собой и не дала даже волос коснуться? Даров не принимаешь, сама ничего не просишь. Чего тебе надо?

– Чего я хочу, ты узнаешь завтра, если поедешь со мной. Сегодня не время, я поспешила. Поедешь завтра?

– Опять? – дальше слова до меня долетали плохо. Они уже скрывались за горой, и мне с величайшей осторожностью приходилось следовать за ними, ведь моя Очи – отличный охотник, услышит скрип снега и обнаружит меня. – Завтра последний день живу среди ваших. Царевна ответ должна дать.

– Твой путь, тебе править, – равнодушно сказала Очи. – Что ж ко мне стелешь дорогу, если царевна тебе люба?

– Хе, думаешь, она по сердцу мне? – Он даже расхохотался. – Жена для царя – и меч, и заложник. В степи меня пятеро жен ждет, с первой отец поженил, когда и ходить-то не умели оба. Это в ваших людях жена одна, а вторая появиться может или чудом, или случайно. Не понять, как и живут ваши мужчины.

Он хохотал. Очи хлестнула коня и стала круто спускаться с горы. Лошади приседали на задние ноги, всадники почти легли им на круп. Я дождалась, пока спустятся, и повернут в тайгу, тогда слетела кубарем и стороной, обходя далеко, побежала следом. Слова их до меня не долетали, и весь разговор открыла мне позже сама Очи.

Как спустились, Атсур стал опять уверять, что, сколько бы жен ни имел, а такой, как Очи, не видал, и она одна ему в голову теперь засела, как никто раньше. Видел он, что не по нраву ей такие слова, но остановить речь не мог. Однако, сколько ни убеждал ее, одно становилось ясно: женщины – что песок для него.

– Сейчас царевна точно кобыла упрямится, но станет мне женой, присмиреет. Пока я все по ее капризу делаю, а она только брови гнет. Потом ей это время сладким сном покажется. А как поедем в Степь, я тебя с собой возьму. Там осыплю золотом, лучших коней дам, лучших соколов и сокольничих, псов поджарых для загонной охоты – все тебе подарю.

– Отчего ты уверен, что поедет с тобой царевна? – спросила Очи.

– Разве не видишь, что она изменилась, иначе смотрит, а порой такой взгляд кинет – так лишь невеста на жениха глядит, поверь, мне это известно.

– Она верная дева Луноликой и вождь воинов. Она не отступит от доли.

– Но ведь и ты дева Луноликой, а по лесу с мужчиной ездишь одна и ничего не боишься.

– Я не такая, я дикая и без стыда живу.

– Вот и она стыд забудет. Верное средство дали мне перед дорогой сюда. Оно уже действие возымело, точно знаю.

– Какое же средство? Кто дал?

Задумался Атсур.

– Хитра ты! – усмехнулся потом. – Да можно ли тебе открыться? Ты одного с ними корня.

– В тайны твои я не лезу, не хочешь – молчи, но меня со стойбищенскими не смешивай! – резко отвечала Очи, и он сразу потерял страх.

– Погоди, лесная дева, не серчай! Скажу тебе: дали мне наши ворожители зеркало, я передал его царевне еще до того, как сам ее встретил. Так говорили мне: если увидит дева свое отражение, всем сердцем прикипит к дарителю. Царевна хоть и воин, а все равно девой остается. Все вы любите созерцать свою красоту, в какой бы печали, в каких бы раздумьях ни жили. Ал-Аштара не исключение.

– Меня тоже, царь, приворожить хочешь, предлагая подарки? – Очи засмеялась.

– Нет! С тобой того не надо. Как сам я открытым сердцем к тебе потянулся, так и ты, вижу, тянешься ко мне. Тебе уже тяжел твой пояс, верно же, дева? Сними его, пустые все наговоры, никто и не узнает, как со мной без него останешься.

Они остановились у быстрого, незамерзающего ручья. Очи будто в мыслях своих блуждала, не отвечая Атсуру, он же изловчился, обнял ее и попытался к себе привлечь.

– Шеш, царь! Я говорила, что такого нельзя со мной, – сказала Очи строго, но не вывернулась.

– Почему же? Чего ты ждешь? Или не доверяешь мне? Или противен?

– Не противен. Но рано сейчас. Да и не верю я, чтобы царевна уехать с тобой согласилась. Пойдешь завтра со мной?

– Те, заладила – пойдешь да пойдешь! Пойду, раз так хочешь, а сейчас дай губ твоих.

– Шеш, царь! – сказала Очи еще строже, но он не послушал, тогда рукоятью плетки ударила она его в основание шеи. Он поперхнулся, закашлял, а она подтолкнула коня, перешла ручей и как ни в чем не бывало отправилась дальше.

Все это я видела своими глазами, догнав их у ручья. Потемнело мое сердце от обиды на глупую мою, неверную Очишку. А Атсур, отдышавшись, нагнал ее.

– И верно дикарка, – заговорил громким злым голосом. – И манишь, и играешь, и не даешься в руки. Не так себя девы во всех племенах ведут! Все ласку любят, а ты – волчица.

– Не волчица, а лесная дева. И не время сейчас, – не оборачиваясь, отвечала Очи. – Я же сказала: завтра откроются двери, завтра приедешь – совсем другой буду. Ласковой. До смерти ласковой! – вскрикнула вдруг весело и рассмеялась. – Вот увидишь!

С этим они скрылись в тайге. Другой тропой возвращались, моих следов не видели, и я, незамеченная, нашла прежнюю дорогу и быстро, только снег из-под лыж, пустилась в стан.

Я влетала в дом, точно ветер с горы. Очи и Атсур прискакали раньше и сидели у очага. Как ни в чем не бывало сидели и ели похлебку, отец и Санталай беседовали с Атсуром, а больше и не было в доме людей, кроме мамушки. На меня подняли они глаза, и я, опускаясь к очагу, сама не знала, как взгляну на них, какие слова скажу.

– Будто алчного духа ты увидала, дочь, – молвил отец. – Что случилось, откуда летишь?

Я приветствовала очаг и вдруг сказала:

– Мать Табити! Как же спокойно ты смотришь на все, что без нас в этом доме творится? Почему не лопнула со стыда, видя позор? Или мало маслом мажем тебе бока? Почему терпишь и не скажешь, что чужие собаки в доме жируют, что чужие люди не гостями, а грабителями стали?

Из самого сердца прозвучали эти слова, и все встрепенулись, обратили взгляды ко мне. Тогда только поднялась я и гневно на Атсура с Очи посмотрела. Не изменилось ее лицо. Отец же спросил:

– О чем говоришь, Ал-Аштара? О чем жалуешься огню?

– Жалуюсь и огню, и вам, царям, на людей из степи, что силой у нашей служанки женское взяли. Где ваша защита, цари!

Нахмурился Атсур, отец стал мрачен.

– Верно знаешь?

– Верно. Сегодня сама видела, как степняк темной девушке заступил дорогу, но моя плетка остановила его. Девушка все мне потом рассказала. А та служанка не ходит к нам второй день, сказавшись больной, ты помнишь об этом, отец.

– Знаешь ли, кто сделал это? – спросил Атсур.

– Я твоих людей не разбираю. Сегодня лицо мерзавца отметила моя плетка. Других же сам суди.

– По нашим законам за такое злодей может быть убит родными девы в поединке, – сказал отец Атсуру. Тот не взглянул на него. – Но темные – стыдливы и кротки, за судом они ко мне не пойдут. Ты сам суди своих людей.

Молча продолжал сидеть Атсур, и лицо его было прежним, хотя видела я сокрытый в нем гнев. Потом резко поднялся и вышел. Как морозом сковало нас всех.

– С тобой еще слово молвить хочу, Очи, – сказала я негромко. – Выйдем или здесь говорить будем?

Она подняла на меня прозрачные свои глаза, но смотрела без тревоги.

– Я не знаю, о чем говорить хочешь.

Спокойствие ее, звериное бесстыдство меня и взбесили, и успокоили: Очи оставалась собой. Каким бы путем ни шла она, все же это была моя Очи. Мы отошли в угол и закрылись ото всех.

– Я была сегодня у лога, где некогда вы с Камкой жили, – начала я, и легкая улыбка тронула губы Очи. – Или знаешь уже, о чем скажу?

– Знаю. Неужели снова твой помощник-ээ привел тебя? Добрый у тебя ээ.

– Нет, нынче случай привел.

– Те, да в этот раз чуяла я, что чьи-то глаза меня видят, – усмехнулась она. – Я в своем лесу всегда это чую.

– Ты как дитя, будто не понимаешь! – сказала я в раздражении, что она остается спокойной. – Очи! Не о своей чести я говорю и не о чести девы Луноликой – не мне вспоминать о том нынче. Но ты сговор ведешь с чужеземным царем, понимаешь? Если б другой кто это был и отец узнал, сразу велел бы разорвать лошадьми как предателя.

– Скажи ему. – Очи только пожала плечом. – Что ж не сказала? Ты же все слыхала.

– Очи! Что тебя замутнило?! Или что-то тебе посулил он, подкупил тебя? Или правда полюбился крепче, чем прежний воин, так что вновь ты готова оставить и люд свой, и долю?!

Глаза ее вспыхнули – будь нож, убила бы меня. Пылающим шепотом заговорила:

– В эту ночь начинается время алчных духов, не поминай, царевна, того, кто живым в их мир взят. Никого, кроме него, не пускала я себе в сердце и только со смертью забуду его. Но то моя тайна, и ты, не имевшая подобного горя, об этом не говори!

Эти слова, тяжелые и жестокие, меня отрезвили. Я замолчала, потом взяла ее руку и погладила по ладони.

– Прости, Очи. Я не хотела ранить тебя. Давят меня эти дни. Не знаю уже, что говорю.

Она закрыла глаза, и лицо было каменным, бледным, губы стали тонкими нитками на этом лице, словно кровь из них отступила. После с трудом она их разжала и молвила:

– От того, что в себе носишь, не убежишь, сестра. Хоть к дальним стоянкам откочуй… И хотела бы, да ничего не забыла. Ошиблась тогда: через себя перепрыгнув, хотела великим камом стать. Но духи надо мной посмеялись: жертву готовила им, страшную жертву, из собственного сердца вырезанный живой ком, а они ее сами забрали. Не успела ее принести им.

– Так решил Бело-Синий. То была плата за замысленное преступление. Не заслужил тот охотник смерти такой от тебя…

– Не нам с тобой говорить об этом. – Она открыла глаза. Они словно замерзли и потемнели, как темнеет, замерзнув, озерная вода. – Больше я не позволю такому статься, все жертвы моей рукой впредь пойдут к алчным духам, чтобы за то они вечно служили мне. И рука не дрогнет, нет в ней больше сомнений, нет мягкости в сердце, бездомный охотник ее с собой в нижний мир забрал. Есть во мне нечто, я знаю, что влечет мужчин. Если бы я захотела, половина охотников свои дома побросала бы и за мной по лесам бродила. – Как змея, злая улыбка скользнула по ее лицу, но глаза не изменились. – Но мне того не надо. Больше, чем хочу, мне не надо.

– Чего же ты хочешь?

– Приходи завтра в лог, туда, где вытекает каменная река. Ты это место знаешь, там кони Камкины когда-то ходили. Сама все увидишь. – Тут она впервые теплее на меня посмотрела. – И не бойся, о предательстве не помышляю, а если удастся мне все, сама благодарить меня станешь. Ты же добрая, сестра, мягкая, тебе не справиться с той затравой, что вокруг тебя собралась. А я справлюсь. Только пораньше приди, до света, чтоб с нами не встретиться.

Я хотела спросить у нее еще, но тут в дом вошел красный с мороза Атсур, и в руках его были волосы, как обрубки конских хвостов.

Он подошел к отцу и опустился перед ним на одно колено.

– Царь, я сделал свой суд над теми, кто оскорбил твоих слуг. Я не мог убить их, я мало взял с собой людей. Но я узнал виноватых и велел высечь их, а хвосты с их голов приношу тебе.

Он положил перед отцом отрезанные с макушек черные волосы.

– Для вас это ничто, – продолжал Атсур, – но они вернутся домой с позором, как воины, бежавшие с поля боя.

– По нашим законам труса разрывают конями, – сказала я, возвращаясь к очагу. Атсур обернулся ко мне.

– Ваши законы суровы, я их запомню. Мы же иначе судим: трус в этом бою может богатырем стать в следующем. Позора достаточно ему, а не смерти.

– Только если это будет бой с его женой, – пошутил Санталай, и мужчины расхохотались.

– А какой суд был бы над этими злодеями дома, в Степи? – спросила я.

– У нас не было бы суда над ними, царевна, – ответил Атсур.

Я не спала в ту ночь. Странные видения посещали меня, но были это лишь грезы, не сны. То виделось мне, что во весь опор скачу на гнедом коне, но вот кончилась под ним земля, и мы падаем вместе – но я вздрагивала и приходила в себя. То виделся бой, в каких еще не бывала, и враги обступают, но стоило мне ударить клевцом, как они рвались, будто бурдюки, и темная вода из них вытекала. Я чувствовала себя в грязи – и просыпалась.

Наконец поднялась с постели Очи, подошла к сосуду с водой у двери – высокий, стройный старинный сосуд из рога был у нас, за ночь вода в нем замерзла, и донеслось, как Очишка ломает тонкий лед, – отпила, а после, неслышная, скользнула из дома. Чуть позже поднялся Атсур, натянул сапоги с шумом и, шатаясь спросонья, на ощупь двинулся к двери.

Он вышел, и я осталась как перед началом скачек: все напряглось, ожидая нужного мига. Не знала, как выждать время, чтобы и не опоздать, и не столкнуться с ними. Потом, поняв, что никто не вернется, встала, обулась, затянула шубу потуже, опустила уши у шапки – все делала неспешно, чтобы, проснувшись, никто не решил, что вслед за ушедшими спешу. Но никто не проснулся или виду не подал. Я же от самой двери вернулась к очагу, наклонилась и попросила помощи у Табити.

С тем и вышла. Пурга улеглась, но была еще непроглядная ночь, самое морозное время. Я нацепила лыжи и короткой дорогой побежала в лог. Следы Атсурова и Очишкиного коней мне подсказали, что они встретились на опушке и поехали вместе. Я же пустилась иным путем.

Холодная, застывшая тайга, полная алчных духов. После пурги особенно тихо, по звездам уже ясно, что скоро поднимется Солнцерог, но он еще спит на вышних холмах. Мои лыжи скрипят о мерзлый снег, и больше нет звуков в мире.

Я быстро добежала до лога, вышла к нему с верхних отрогов и, спускаясь, о том только думала, чтоб не показаться на глаза Очи и Атсуру. Ничего не было вокруг видно, кроме темных деревьев, но я замедлила бег, приближаясь к открытому месту. Каменная река – язык осыпи – спускалась с горы и пересекала весь лог. Летом под камнями и правда течет вода, ее слышно, и камни влажные. Но воду ту не достать, не напиться, сколько ни поднимай валуны. Зимой вода замерзает, а камни не видно под снегом. Коням опасно здесь – переломают ноги. Камка потому и держала табун в этом месте, потому что река была ему преградой, вожак знал, сколь она опасна, и водил табун стороной. Сам же лог открытый, с легким настом, привольно пастись на крутых южных склонах. Но сменился вожак в табуне, и Камка на новое место перегнала его.

Я спустилась к руслу этой странной реки и осторожно пошла вдоль него. Я не знала, где Очи и Атсур, и, чтоб найти их, стала смотреть иными глазами, как учила нас Камка.

И только сделав так, поняла, отчего именно сюда вела Очи жертву для алчных духов: они кишели по всему руслу, будто откупорили сосуд. Меня скорчило от омерзения, и больших сил стоило держаться. А они выходили из своего мира, разлетались над тайгой или вдруг падали в снег, сливались вместе, меняли форму… И слышалось шуршание сухих их бесплотных тел, и в шуршании этом мерещился тихий шепот: «Крови! Крови!»

Тут показались Атсур и Очи. Медленно выехали они из тайги и направили коней к руслу. Я свернула к деревьям и притаилась. Сонм алчных духов продолжал шуршать и клубиться. Очи стала озираться. Их разговор не долетал до меня, но я поняла: она искала лучшее место. Они приближались, и вот нас разделяли уже только русло реки – и сонмы темных духов.

– Отъедь, царь, сто шагов вверх, держись на ту трехголовую лиственницу, – расслышала я голос Очи. – Но не давай коню шагать вправо, под снегом камни.

– Ты куда? – Голос Атсура был странен. Я понимала: он уже не доверяет Очи. То ли сердце что-то подсказало ему, то ли даже степские чуют таежных духов.

– Я отъеду к моей старой землянке. Там схоронено кое-что, что хочу подарить моему первому избраннику. Но где это место, ты не должен знать. Отъедь, стой и жди. Как выйдет солнце, станешь моим.

Атсур расхохотался:

– Это ты станешь моей, дева! Так говорят.

– Нет. – Очи покачала головой. – Как хотела, так и сказала. Езжай, царь.

А сама развернула коня и стала спускаться к деревьям по другую сторону горы. Атсур же поехал выше по руслу. Я осталась на месте, хотя Очи лучше видела теперь, чем степняка.

Небо стало сереть, звезды исчезли. Смутным сделался воздух, сумеречным, как бывает перед рассветом. Мне ясен был Очишкин замысел: к рассвету алчные слетаются в одно место, где проводят день. Очи, верно, знала, что русло каменной реки и есть их гнездовище.

Атсур отъехал, как было велено, спешился, ходил, согреваясь, охлопывал себе плечи руками. Очи не искал, думая, что она спустилась вниз по склону. Она же стояла чуть в стороне, и я видела, как уже готовит лук. Спокойная, ждала только нужного мига.

Солнцерогий олень показал свой первый венец. Горы зарделись, свет выплеснулся в небо, озаряя их спины, но в логе было еще темно, даже как будто темнее стало. Зашуршали ээ-борзы, слетаясь к щели в свой мир. От их облика меня мутило. Осмелев, я поднялась из своего укрытия и увидела, что Очи уже целит стрелу.

Но в этот миг на склоне появился барс. Так близко от Атсура, как только можно вообразить: и трех прыжков не разделяло их. Солнце уже скользнуло по верхушкам черных деревьев на восточном склоне, осветило дальнюю белую стену гор. Атсур замер под взором истинного царя.

Отчего подошел он, всегда осторожный, так близко, зачем проложил свой путь именно там в ту минуту? Это потом, когда все свершилось, Очи поднималась туда и нашла остатки его добычи. Ночь вблизи нее провел царь и уходил с рассветом. Атсур спугнул его в логове. Но тогда мы этого не знали и смотрели в трепете, как замер он на вершине холма.

В этот момент я со всей ясностью вспомнила нашу с Очи охоту в дни посвящения и поняла, что Атсуру не стать жертвой Очи: с этого часа он принадлежит барсу, и не нам отнимать у царя добычу. Это же поняла и Очи.

Все потом случилось быстро. Конь Атсура, завидев хищника, взвился на дыбы, но царь успел удержать его за узду. Конь бился и ржал, но Атсур был силен и не пускал его. А обернулся – нет уже горного властелина. Лишь на миг появился он среди снега, тень от камня, напоминание о смерти, и так же исчез. Атсур вскочил на коня и начал спускаться.

Но Очи уже сложила лук в горит. И я, и она знали: не тронул его барс сейчас – после вернется, но убьет свою жертву. Занималось утро, шуршание духов стихало, и я видела, как слетаются они на Атсура и его коня, привлеченные страхом смерти.

А Очи, выехав из-за дерева, чтобы увидел ее степской царь, прокричала:

– Благодари владыку наших гор, Атсур! Жизнь тебе подарил он сейчас! Только не мой ты отныне и моим уже не станешь! Больше меня не увидишь! Прощай!

И, повернувшись, быстро пустила коня на открытое место, протянула плеткой – птицей взвился конь и помчал ее прочь из лога по бесснежному склону, поднимая копытами белую морозную пыль. Сколько ни бил своего конька, ни кричал на него Атсур, сколько ни звал он Очи и ни клял барса, было ясно: ему ее не догнать.

Я видела, как, взбешенный, он слез с коня и стал сечь его плетью по морде, глазам и шее, как кричал и ругался на своем языке. А ээ-борзы вились вкруг него и несчастного коня, и сердца их, я знала, отныне будут полны растущей болью и страстью – пока целиком не достанутся духам.

Угомонившись, он отправился в стан по своим следам, а я заскользила обратно. Я знала, что буду там раньше и буду ждать его с отцом, чтобы сказать свое слово. И теперь я твердо знала, каким ему быть.

Стан весело курился дымами. Сверху, из тайги было видно, как маленькие светлые домики привязаны к Бело-Синему за тонкие ниточки. Весело было в залитом солнцем, ослепительном мире. Мне стало легко, будто носила тяжелую ношу, но вот скинула. Так легко и просто, так просто и ясно. Словно от власти, придавившей меня, освободилась, когда увидала Атсура в логе – жалким перед истинным царем.

Подбежала к дому. Степские, все эти дни стоявшие станом из двух шатров на склоне, уже уложили вещи. Черные проплешины зияли, как раны, там, где были шатры. Люди же, собрав и коней, и верблюда, жгли последние костры, паля мусор. Темный тяжелый дым поднимался вверх. Я понимала: так велел им Атсур, ведь что бы я ему ни сказала сегодня, он обещал уехать в Степь.

Отец стоял возле дома. Ждал меня, радость скользнула по его лицу.

– Пусто у нас, – сказал, – и мой дух не на месте. Ты видела Атсура? Говорила с ним?

– Нет, при тебе хочу говорить.

Он вгляделся в меня. Его дар предвидения не мог оставаться глух, я понимала это. Но мои глаза сияли счастьем.

– Что ты скажешь, дочь, то будет волей Бело-Синего.

Я улыбнулась:

– В тайге мне сейчас показался царь-барс. Я знаю, мое слово будет верным.

Отец кивнул и ушел в дом. Я отцепила лыжи, прислонила к стене. Только успела сделать это – едет Атсур.

Ярый, на разгоряченном коне он подскакал и стал кричать на своих людей. Те побросали все, забегали, кинулись к нему, поднесли чашу с питьем. Атсур пил и слушал, как что-то ему доносили. Меня, стоящую у дверей, он уже приметил, не сводил глаз. Коротко ответив, взял под уздцы одну из своих кобыл, которую незапряженной подвели ему, и поехал к дому.

Он подошел близко, почти наезжая на меня грудью коня, молча, с напором смотрел как господин – и глаза его были темные, злые. Он не сомневался, что я приму его своим мужем. Вдруг робость проснулась во мне, будто зажата и не убежать, придется покориться, но это было лишь миг. «То чары степских колдунов, – сказала я себе. – Теперь я от них свободна». И тут же смелее на него посмотрела.

– Кобыла моя не доена, – сказал степской царь. – Будь же добра, царевна, подои мне кобылу.

Понурая лохматая лошаденка, хуже всех, верно, что степские взяли с собой, стояла позади него. Я пожала плечом. Ничего дурного в том не увидела. Достала походную чашу из-за пояса, подошла к кобыле. Она выглядела смирной, но я не доверяла Атсуру и связала ей ноги и длинный, растрепанный хвост. Потом размяла в ладонях снег, присела и схватилась за кобылий сосок. Он был, как каменный, поддался с трудом, но ни капли молока не сцедилось. Я снова и снова его потянула, но было то же. Кобыла стояла, как будто ничего не происходило. Что не было жеребенка с собой у степских, то не смутило меня: его еще по дороге могли съесть. Но тут что-то громко и весело крикнул Атсур своим людям, и те расхохотались как от непристойности. Я вскинула глаза:

– Что ты им сказал?

– Что у моей невесты сильные руки, – зло и весело глядя, отвечал он. – У нас есть обычай: перед свадьбой дают деве кобылу, и если подоит легко и быстро, сильные у нее пальцы, счастлив спать с ней будет муж, так же его доить сможет.

Огнем бросилась кровь мне в лицо. Но я промолчала, наклонилась вновь, словно дою. Потом спокойно сказала Атсуру:

– Кобылица твоя больна, ни жеребенка не будет у нее больше, ни молока. Подойди, царь, верный я покажу тебе признак.

И Атсур, спешившись, подошел ко мне, склонился, а я, одним движением вынув кинжал, вонзила по рукоятку кобыле в брюхо выше сосца и вспорола. Кобылица упала на бок, крича, забила ногами. Атсур отпрянул.

– Отец! – закричала я, что было духу, но кобыла визжала неистово, и я перерезала ей горло. – Выйди отец, при тебе хочу дать ответ степскому царю!

Первым выскочил Санталай, распахнул дверь, как был, босой и без шапки, и повис на ручке, увидав мертвую лошадь. Отец степенно появился за ним. Брат посторонился, он вышел и все оглядел. Я знала уже, что он предчувствовал все, что скажу.

– У нас на свадьбу режут кобылу, Атсур, но эта падаль была бы плохим подношением. Потому не будет никакой свадьбы. Целую луну ты жил здесь и не смог понять, что мы видим больше, чем нам показывают, слышим больше, чем нам говорят. Колдовством ты хотел Луноликой матери деву взять, но не бывать тому. Насилием ты хотел людей наших взять, но не бывать тому. Вы ездите на плохих лошадях и никогда не догоните люд Золотой реки. Ты приехал женихом и был встречен гостем, нынче же я тебя изгоняю как пастуха дрянных кляч, которым нечего делать рядом с нашими табунами. Езжай в Степь к своим пятерым женам, с ними подобает тебе сидеть, а не у нас, где и жены, и девы – свободны.

Я это выпалила, как хватило дыхания, и все замерли. Потемнели у Атсура глаза, Санталай смотрел испуганно, и только отец стоял спокоен и тверд.

Степской не тронулся с места. Он молчал, продолжая глядеть на меня так, словно все не верил или думал, что слов моих не разобрал. Потом повернулся и громко крикнул что-то своим людям, те побросали все, стали суетливо навьючивать готовые тюки на спины коней.

– Пять лет вы держали меня в плену, и я поклялся в сердце, что вернусь и отомщу, – заговорил наконец Атсур. – Но думал месть устроить тихую, думал увезти с собой царскую дочь и в Степи подвергнуть ее позору: посадить в повозку и пустить по воинам, чтобы каждый имел ее себе девкой. А через пять лет отпустить – пусть идет, куда хочет. Но вы хотите войны. Будь же по-вашему: пусть много истечет крови, пока весь ваш люд не сгинет. Вот, вы слышите меня, теперь я не в сердце, а вслух говорю: я вернусь и убью барса!

Он прокричал последние слова, уже сидя в седле, а потом развернулся и пустился галопом. Достигнув своих суетящихся слуг, он кричал на них и бил плеткой, а после поскакал дальше, вон из стана. Слуги торопились, кричали друг на друга и, справившись, один за другим пускались следом.

– Отец, позволь я убью его! – сказал Санталай, пока еще Атсур был виден. – Я уверен, стрела его и сейчас настигнет.

– Не надо. Один волк стаи не стоит. Он все равно вернется войной.

Вечером я лежала в постели и горячими глазами смотрела на потолочные балки, на ковры, укрывавшие стены. Моя кожа горела, мои губы спеклись, и кровь вытекала из трещин. Алые образы витали надо мною, и сквозь них, сквозь трясучую лихорадку я слышала голос отца и ему отвечала.

Так говорила:

– Он нам лгал. Он полон ненависти. Он хотел мне позора. У него много жен в Степи.

– Я не виню тебя, дочь. Ты поступила как воин.

– Их люди не знают добра, они жестоки и бьют коней по глазам.

– Степь полна людьми, дочь. Им не хватает мяса и пастбищ. Они придут сюда, и многих не дозовемся мы после боя.

– Я знаю, отец. Но мы будем свободны. Мы будем биться за то, что есть мы сами, люд Золотой реки. Если б не война, степские все равно пришли бы и без боя нас взяли. Они сделали бы своими женами наших дев, а своих дочерей нашим воинам отдавали бы в жены. В степи море людей, и оно поглотило бы нас своим жадным ртом, потопило бы своей дурной кровью, мы растворились бы в их серых людях и исчезли. Исчезла бы сама память о Золотой реке. Такое будущее было бы, стань я Атсуру женой.

– Духи давно предвещали войну, дочка. Но что толку, если останется мало нас? Мы так же исчезнем, растворимся среди темных, оставим свой путь и память о Золотой реке.

– Надо уходить, отец. Собирай глав родов. Говори всем: люд Золотой реки снимает зимние станы и уходит в кочевье.

– Духи молчат, дочь. Духи хотят, чтобы мы были здесь и приняли битву.

– Они хотят нашей смерти?

– Они хотят сильный люд на сильной земле.

– Но я не хочу гибели люда! Ты слышишь, отец? Пусть слышат и духи! Мы уходим к нашей реке! Зови глав родов, зови вождей линий воинов, зови охотников с дальних гор, пастухов с дальних выпасов, людей с Оуйхога! Говори всем: мы уходим! уходим! уходим!

– Тише, тише, Ал-Аштара. – Чьи-то холодные руки нежно гладили меня по щекам. Я открывала глаза и видела потолочные балки. Надо мною склонялась Таргатай в маске, но я узнавала ее по глазам. – Дыму! – оборачивалась она в глубь комнаты, и чья-то встревоженная тень скользила, и вот меня обволакивало густым, терпким можжевеловым духом, а в рот текло горькое горячее травное варево. Моя голова безвольно падала, но я продолжала твердить:

– Позови отца. Скажи, чтобы звал всех. Пусть всем скажет, что мы уходим. Пусть просит у духов пути. Мы идем к Золотой реке.

И опять меня накрывало алой волной, и вновь я вела спор с отцом и жарко просила его о кочевье, и грезился мне скрип груженых повозок, рев погоняемого скота и зарево подожженных, оставленных нами домов… Когда в следующий раз я открыла глаза, вместо Таргатай сидел Санталай.

– Брат, где мы? Далеко ли уехали? Хорошо ли идут наши стада и табуны?

– Усни, Ал-Аштара. Тебе мнится.

И я понимала, что брежу, и мы никуда не идем, и от этого горько плакала. Жар спал. Вся тяжесть беды, пришедшей в мой люд, вновь на меня легла. И тяжесть вины давила сердце.

– Брат, завтра езжай в горы, найди мою Очи. Скажи, что я ей благодарна.

– Спи, сестра. Девы, лечившие тебя, разогнали зло. Ты поправишься и завтра сама сможешь ехать в тайгу.

– Ах, Санталай, Санталай! Что же я наделала! Что теперь будет!

Но сон уводил меня, и я видела барса-царя на голубом блистающем камне. Золотая река вытекала из-под него ручейком и превращалась в широкий, сияющий солнцем поток. И я счастливо плакала, и смеялась, и вопрошала ээ:

– Скажи мне, где это? Где она протекает? Укажи мне дорогу, и мы снимемся с людом и уйдем к Золотой реке навсегда.

Но дух молчал, а я слышала вместо ответа голос старой мамушки:

– Спи, Аштара. Не кричи, золотое дитя.

Глава 12

Черная вода

Скоро всем стало известно, что летит к нам на черных крыльях война, жадный клюв свой уже распахнула. Начались дни ожидания, дни подготовки к битвам. Все чаще вместо посиделок выходили люди перед домами и играли с оружием, и старшие обучали младших. Вспомнили, что живы в них предки-воины с берегов Золотой реки. Закипела работа в кузнях. Гонцы со всех станов ехали к кузнецам за связками волчьих зубов.

Но больше всех, казалось мне, трудился в те дни отец. Без отдыха он ездил по станам, собирал войска, распределяя воинов по линиям, назначая вождей, сам проверял десять волчьих зубов из каждой сотни и каждую двадцатую голову клевца. А возвращаясь домой, встречался с вестниками и просителями. За разным шли люди, и он все разбирал, во все вникал. Дом был всегда полон народу, и отец, казалось, совсем не спал, поздно всех распуская, а засветло ехал, куда его звали. Люди были растеряны, за любой мелочью шли к царю. Но он принимал их спокойно.

В один день пришли темные с ежегодной данью. Шкурки, овчины и оленьи кожи приносили они, мед и твердый сыр, сушеную рыбу и кедровые орехи. Отец смотрел на все молча, блуждая глубоко в своих мыслях, и только когда служанки снесли все в лари, спросил главу темных:

– Мала нынче дань, Шерешнек. Или зверя в лесах не стало?

Он сказал это рассеянно, с легкой улыбкой – с вождем темных он был в дружбе. А тот, сам уже дряхлый старик, который приходил всегда с сыновьями и мужьями дочерей, показалось, смутился и отвел взор. Не сразу ответил отцу:

– Есть зверь в тайге, царь красного люда. Да нет охотников. Как услышали мои люди, что быть войне, собрали семьи и ушли глубоко в тайгу. Не спустились принести дань.

Отец кивал, но, казалось, не слышал его слов.

– С нами будут биться степские, – молвил рассеянно. – Вашим людям бояться нечего, могли бы не уходить.

– Царь красного люда! – возвысил вдруг голос Шерешнек. – Пришел я к тебе еще за тем, чтоб позволил с твоими воинами сражаться вместе! Все, кто не сгинул в тайге, весь мой клан и еще пятьдесят мужчин, – все мы хотим выступить с вами рядом, когда придет война из Степи.

Отец словно только тогда заметил темных в доме. Поднял глаза и с удивлением всмотрелся в вождя.

– Благодарю тебя, но зачем вам это? То наша война, твои люди могут избегнуть ее.

– Нет, царь, кто такие степские, мы знаем. Вы давно с нами живете, и обид мы от вас не терпели. Если же станут здесь жить степские, ни клочка земли нам не достанется, дев уволокут к себе в дома, а мужчин повесят на деревьях как воров. Нет, царь, не хотим мы допустить степских, позволь с твоими сынами сражаться.

Отец согласился. Тогда все мужчины и сам Шерешнек взяли пики, опустились перед отцом на колено и, склонившись, положили оружие ему под ноги.

После я вспоминала об этом клане темных. Из двух сотен мужчин несколько десятков осталось в живых после битвы, но из тех, кто ушел в тайгу, вернулись немногие: их всех перебили степские. Было ли предчувствие у старого Шерешнека, который канул в Бело-Синее, не дожив до войны, что только так он сумеет спасти малую часть своего малого люда? Или же так мстил его клан за дочь одного из сынов вождя, которую обесчестили слуги Атсура?

Нежданно явилась Камка. Весной еще не пахло, лишь похотливые собаки открыли гон. И вдруг долетел слух, что Камка пошла собирать мальчиков на посвящение. Бабий вой, точно пожар, потянулся из стана в стан, опережая саму Камку, и вот докатился до нашего дома: как-то утром ворвалась ополоумевшая встрепанная женщина и принялась голосить, пеплом из очага пачкая себе лицо:

– Рыжий царь, злобный царь! – вопила она. – Это ты хочешь крови наших детей! Или мне принести тебе мясо своего сына, чтоб ты насытился? Давай зажарю и накормлю твою ненасытную утробу! Рыжий царь! Это ты начал войну, чтобы убить наших мужей, и ты хочешь теперь, чтоб не осталось даже малых детей на юбке у матери! Вор! Ты рыжий вор! Я не боюсь тебя! Я плюю на тебя!

Мы не ждали в столь ранний час просителей и, отвлекшись от трапезы, с недоумением смотрели на нее. Но я поняла, что женщина беснуется и не скажет толкового слова. Вместе с Санталаем мы схватили ее, не по телу сильную, вертлявую, когтистую, и, вытащив за порог, облили ей голову водой. Только когда крик ее иссяк, позволили снова войти, и она села у двери, глубоко и безутешно рыдая. Налили ей хмельного молока, тело ее расслабилось, и она сумела рассказать о своем горе: пришла Камка и забрала на посвящение единственного сына.

– Всех детей еще до рождения исторг из меня Бело-Синий, – жаловалась она. – Думала, хоть этого уберечь от войны. А как убережешь теперь, если посвятит его Камка?

– Напрасно на меня думаешь, женщина, – сказал отец. – Я не велел ей этого, видно, духи велели.

Он был на удивление спокоен. Не взял в обиду злые слова, не велел наказать дуру. Я же вскипела, как поняла, в чем дело.

– Шеш! Трусливая ты маралуха! Нет, ты верблюдица: подняла рев и хулу! Твой сын пойдет на войну, если посвятят его духи, и будет воином, но и ты должна идти. Нет ли у тебя детей в утробе? Нет ли годовалых сосунков на юбке? Всегда жены люда Золотой реки шли в бой вровень с мужьями и сынами! Или ты хотела ждать их у коновязи? Или у тебя вода вместо крови? Вижу теперь, отчего Бело-Синий исторг детей из тебя: трус порождает труса, а нашему люду они не нужны! Их разрывали во все времена лошадьми. Такой ли участи хочешь для себя и для сына? За этим пришла?

Перепуганная, она кинулась мне в ноги и каталась как собака, умоляя о чем-то. Я не разбирала ее слов, сердце мое полнилось гневом.

– Я-то прощу тебя, и отец незлоблив. Но Луноликая все видит и тебя покарает, – так я ей отвечала. – Если хочешь защиты для сына, прямо сейчас подвяжи свою юбку и иди к чертогу дев-воинов. У них катайся в ногах, проси, умоляй, чтобы вновь тебя научили, как держать клевец и без промаха с коня попадать в цель. Вижу я, настойчивости в тебе хватит, они не откажут.

Она оцепенела, вперив в меня глаза. Не думала, верно, что воином вновь возможно ей стать. Я же больше не хотела смотреть на это подобие женщины, вышла из дома, оседлала Учкту и отправилась навстречу Камке.

Трех стрел пути до нашего стана не дошли они. На черном низкорослом коньке, чуть не загребая пятками снег, ехала дряхлая старуха, окруженная сонмом духов и гуртом мальчишек. Пешком, на лыжах бежали они за нею, позади же шел еще один конек, на его спине два больших грубых войлока были и сидел самый маленький мальчик, какого ни за что не подумала бы я, что призовут духи. Весело мне было смотреть на эту ораву, с гомоном и криками идущую навстречу. Как вдруг услышала громкий голос Камки:

– Вот, юные воины, ваш первый противник. Кто стащит его с коня и живым принесет мне, получит потрохов кабана на ужин.

Сердце екнуло у меня, как все эти воины в детских цветастых шубах и с деревянными клевцами с криками ринулись ко мне. Улыбка сползла с губ, как их чумазые лица увидала рядом. Учкту остановилась, оглушенная, фыркала, порывалась повернуть, но я ее удержала: неприлично улепетывать, но как с такими воинами биться? Словно свора собак, окружили меня, хватали холодными лапками, кричали, пихая друг друга, тянули во все стороны с коня, а мне и смешно уже было, и странно: все-таки дети – не люди. Кто-то ударил меня деревянным клевцом по ноге, другие стали клонить к земле мою Учкту, а я понукала ее, чтобы вырваться, да было поздно. Отбивалась рукоятью плети и держалась насмерть, крепко обняв бока лошади ногами. И зря: кто-то додумался перерезать ремни на седле, потянули сильнее, и – как ни держись – я ухнула в снег, а седло повисло на Учкту. Почуяв свободу, та, радостно храпнув, отскочила в сторону. Мальчишки победно закричали и навалились на меня, жарко дыша, а я наносила тумаки направо и налево, не разбирая.

Только вдруг почуяла, что веревка затянула мою щиколотку, не успела опомниться – а маленький мальчик уже прыгнул на конька, крикнул звонко: «Йерра!» – и выволок меня из самой кучи, потащил по снегу трусцой. Увидав такое, остальные закричали и кинулись следом. Рот, и глаза, и уши мне забило снегом, я катилась, как бревно, только рычала от бессилия. Наконец услыхала над собой скрипучий Камкин хохот – она потешалась до изнеможения, чуть не падая с коня, – а лошадь остановилась, и мальчишеский голос прозвенел:

– Видишь, это я сделал! Я доказал, что уже могу быть воином! Мало что духи еще не позвали – я сам все могу!

Тут я перевернулась на спину, схватила веревку и со всей силы дернула. Она оказалась привязана мальчишке за пояс, и он, не удержавшись, кувыркнулся в снег. Приступ хохота скрутил Камку, и мальчишки смеялись, одна я молчала, вытирала лицо и сплевывала снег. Кто-то, подойдя сзади, сунул мне в руки мою шапку и отскочил. Я отряхнула ее и надела на мокрые косы, поднялась и, негодуя, посмотрела на Камку.

– Что, дева, хороши воины? – сквозь смех говорила она, и голос ее звучал молодо, звонко. Но тут же она опомнилась и опять захрипела каргой – и не поймешь, то ли старуха, то ли старик.

– Слов нет, как хороши, – согласилась я. – Еще никто меня не борол, хоть никогда с такой толпой одна не сражалась.

– Тебе урок: не жалей противника, кем бы он ни был.

– Или ты хотела, чтоб я их клевцом сейчас посекла? Кого бы ты увела тогда на посвящение?

– Кого бы выбрали духи. Те, чего не случилось, тому не бывать. Ко мне ехала, царевна? Или по другому делу?

– К тебе.

– Поехали тогда вровень. А вы, – крикнула она мальчишкам, уже затеявшим между собой свару, – цепляйте лыжи и вперед, к царскому стану. Чтобы даже тени вашей я здесь не видала!

Мальчишки прыснули, хохоча и погоняя друг друга палками, точно коней. Я поймала Учкту и нагнала Камку.

– Что за знак был тебе, что так рано за ними спустилась? И отчего таких малых берешь, как этот всадник? Будет ли от него толк?

– Духи не ошибаются, Ал-Аштара. О войне они говорили мне давно. А на рост воинов не смотри, хороший охотник знает цену коротколапой собаке: она нырнет в нору, а большая только зверя спугнет.

– Те, не поспоришь с тобой! Но людей ты растревожила как улей. Поутру мать одного из твоих воинов прибегала, поставила дом на крышу. Выла, что отбираешь детей для войны, отца обвинила, будто он тебе так велел.

– Нашла ли, что ответить бездетной кукушке?

– Нашла. Но к чему нам сейчас недовольство? Воин, злой на своего вождя, крепко ли держит в руках чекан?

– Люди гудят, потому что степские еще не на пороге. Но война никогда не приходит как гость, нельзя подготовить дом к ее появлению. Она – как гроза, если уже гремит, о царях забывают. В битве нет ни царя, ни царских детей, Ал-Аштара, ни верных царевых воинов. Каждый будет защищать себя и то, что ему дорого. Поверь старой Камке, я воспитала много воинов, а с этим, последним выводком сама выступлю в бой.

Что было мне сказать ей, старой, как горы, но юной умом, как утро? Своими незатуманенными глазами она видела далеко. Так и запомнилась мне она – мудрая старуха на низкорослом коньке, чудный хранитель нашего люда, заступник перед духами и самим Бело-Синим, и тот день, как ехали мы с ней по залитому солнцем урочищу к стану, до сих пор ярко стоит перед глазами. Опорой и успокоением сердцу была старая Камка для меня, и один Бело-Синий ведает, как мне ее не хватает.

Но вот накатила весна, и люди не знали, каким путем идти дальше. Надо было встречать праздник и начать год заново: собрать скот и семьи, отходить на летние пастбища, пока трава сочная, пока прохладные ветры спускаются с гор. Но запах войны стоял между домами, ею пахли сухие лепешки, которые пекли на постных кизяковых очагах, ею пахло молоко наших коз и овец, ею пахли руки, что молоко доили. Все ждали, что скажет отец.

И он вышел в полнолуние на теплый пригорок за домом, долго стоял и смотрел на восток, на золотой лик луны, а когда вернулся, я уже знала: объявит праздник в начале месяца.

– Не Атсур выбирает пути кочевьям, и не мы, но один Бело-Синий, – сказал он. – Не будем же звать войну страхом. Станем жить простой жизнью, не запирая молодых коней в тесные стойла.

И все стали готовиться к празднику.

Земля уже освободилась от снега, прогревалась, уже первой сверкающей зеленью одевались деревья, и пригорки выпустили травы. В нижних станах и теплых долинах принялись сеять хлеб. Дети впервые пошли в горы без взрослых – алчные духи скрылись, бояться больше было не надо. Дети собирали бурые тряпочки бадана. Пережившие зиму под снегом листья варят, и вся память минувшего лета, все жаркие его, душные вечера в прогретых каменистых распадках, крики закатных птиц, вздохи маралух на склоне с разнотравьем, звонкий вкус хрусткого ревеня с заповедного кряжа, – все в том первом весеннем настое. Особенно хорош он в голодные дни голой весны. Аж голова кружится, когда пьешь этот терпкий, цвета густой крови отвар. Я всегда любила его, но в ту весну особенно запомнился мне этот вкус – чуяла, что сокрытое в листьях лето станет для меня последним летом спокойной жизни.

Духи показали место для праздника в трех днях пути от царского стана. Род, на чьей земле оказалось место, обещал все приготовить сам, и наша семья – я, отец, братья с детьми и женами, а также другие люди, – все потянулись в долину к самому празднику – в безлунные ночи, хотя обычно не начинают дороги в это время, но праздник – особое дело.

О войне мы не забывали. Во всех станах отец повелел остаться линии воинов, вождю их и гонцу с тремя сменными лошадьми. В дальних станах, что ближе других к степи были, воинов оставили вдвое больше.

Но ехали мы в праздничных думах, как и обычно, как и каждый год. Мысли мои текли тихо и были о хлопотах, все ли успели, сделали, приготовили и взяли. Еще думала я, как же будут танцевать нынче девы, сколь неистов должен быть их танец и сколь сильная жертва, чтобы пробудить в людях боевой дух под тенью близкой войны.

Но мне не суждено было это увидеть. В ночь перед последним переходом отец услышал голос предчувствия и позвал нас с Санталаем. Весь день он был задумчив, не поднимая глаз от гривы коня. Смутная тревога заволокла его сердце. Но когда остановились на ночлег, тревога вдруг стала знанием.

– Смятение, дети, слышу я в дальних станах, – сказал он нам. – Атсур помнит наши обычаи, он понял, когда мы соберемся на праздник. Хочет застать врасплох. В темную ночь появятся его люди на восточных границах, в тайге.

– Но ведь воины и правда ушли в праздничный лог! – сказал Санталай. – Как же не услышал ты этого раньше, отец! Не снимали бы мы людей.

– То, что духи открыли, еще не свершилось.

– Надо развернуть воинов, – сказала я.

– Ты права, дочь, но год начать праздником тоже надо. Сейчас едет малая толика войск Атсура. Вижу я, не удалось ему собрать Степь, обещал он богатую наживу и золото по берегам рек, но послушалась его одна голытьба. Иначе был бы он всей силой здесь. Ему нужны первые удачные набеги, чтобы пошли за ним. А нашим людям надо дать надежду. Праздник должен пройти спокойно.

И мы решили не омрачать праздника. Санталай, как наследник, остался с отцом начинать новый год, а я, старший брат Астарай, вождь линии воинов, могучий и молчаливый, и двадцать его человек вновь оседлали расседланных к ночи коней и с факелами пустились в обратный путь.

И как выстроились мы боевым порядком, по паре, держа трескучие факелы, как пустились размашисто в холодную весеннюю, водой и потаенными соками пахнущую ночь, – так сердце мое запело. Вот оно, близко уже, грядет неведомое и неотвратимое, пугающее и притягательное. Все мышцы у меня и у моей Учкту подтянулись, усталость и сон как рукой сняло. Лошадь уловила ритм общего шага и летела легко, держась в плечо с соседним конем. Единым сильным и радостным зверем ощущала я нашу линию.

Так проскакали мы до света. Когда солнце пошло на полдень, остановились дать отдых коням. Развели огонь, стали варить пищу. Солнце пригревало, и многие кинули войлок с коней и растянулись, уснули. Я сделала то же, легла, и тело мое задрожало, сладко расслабляясь в нежном тепле весны.

Только вдруг с покатого склона, у подножия которого мы остановились, послышались шаги и посыпались комья земли. Воины повскакали на ноги, я приподнялась на локте, щурясь на солнце, и стала всматриваться.

С холма спускался всадник с одной порожней лошадью. Он приблизился, а я все щурилась от яркого света и не сразу узнала: то был Талай, словно солнечный воин, спускался он с горы, усталый и бледный от долгой езды, на взмыленном, шумно дышащем коне.

Я вскочила. К Талаю уже бежали, а он тяжело спустился с седла, сел у огня, вытягивая ноги. Люди спрашивали, но он не мог отвечать сразу.

– Гонец был, – так заговорил потом. – Видели огневые знаки и слышали боевые зовы с восточных станов, с Седловищной горы. Степские идут, но увидали их издали или успели они достигнуть станов, не знаю: не было оттуда гонцов, только сигналами передали по тайге. А вы куда?

– Царь развернул нас, ему был знак, что идут степские, – отвечал брат Астарай.

– Как мало вас!

– По пути будем брать еще воинов.

– Те, – покачал головой Талай. – Спешить надо, до тех мест еще дня три быстрой езды, а из какого точно стана шла тревога, не знают.

– Спасибо, вестник, мы тронемся, лишь отдохнут кони. Ты отдыхай, – отвечал Астарай, дал три стрелы Талаю за службу и отошел от него.

Другие воины тоже разошлись, и я одна осталась у огня. До того тихо в стороне стояла, и только тут Талай заметил меня, улыбнулся устало.

– Легок ли ветер? И ты здесь, царевна.

– Давно ли выехал?

– Вчера к полудню гонец был у нас. Я поехал без промедления.

– Ты проделал за сутки двухдневный путь!

– Те! – отмахнулся Талай. – Я здесь знаю все переходы, мне не надо широких дорог. Но одного коня оставил. Если поднимется, сам вернется в стан. Трех брал, но третьего берег, думал, дальше придется ехать, до праздничного урочища. – Он неожиданно улыбнулся светло. – И хорошо, что коня сберег: на нем сейчас с вами отправлюсь. Вот только вашей похлебки отведаю.

Он достал свою чашу и зачерпнул густую похлебку на бодрящем травяном отваре, с кислым молоком и жареной мукой. Он дул на парящую густую жидкость цвета темно-чубарого коня, отпивал малыми глотка́ми, хотя было видно, что торопится, – а я стояла в стороне, глядела, и нежность сжимала сердце. Он просто ел, отдыхал после тяжкой дороги, – а я чуяла, что вся моя жизнь озаряется солнцем, когда рядом этот человек. «Те, дева-воин! – сказала я себе, сглотнув ком в горле. – И все же ты больше дева».

Меня окликнули. Все уже были готовы. Воины быстро очистили походный котел, простившись с огнем, закидали костер землей. И скоро мы снова были в седле, выстраиваясь походным порядком. Астарай дал сигнал в рог, и мы тронулись. Кони быстро вспомнили ритм и легко, нетряско понесли вдоль холма: чтоб поберечь их, мы избегали подъемов и коротких троп, ехали проложенными путями. Размокшая земля громко и сочно чавкала под копытами. Талай встал замыкающим, сменил коня, пустив уставшего порожним позади себя. Изредка я оборачивалась на него, и всякий раз он мне улыбался: я не сплю, видишь, царевна, не сплю.

Мы и спешили, и не спешили, давая отдых коням, а в полночь останавливались и спали около трети ночи. Потом ехали снова, посменно неся факелы. Хотя все мы были молодые воины и наш поход не был быстр, все же усталость охватывала тела как трясина, и земля плыла перед глазами, когда спускались с коней. И потом, когда война надолго поселилась в наших горах, когда преследования в сутки стали часты, я вспоминала тот первый поход и не могла понять, отчего тогда была такая усталость: после я могла не спать по три ночи и ехать столько же, сменяя коней. Верно, тогда еще война не стала нашим дыханием, и в головах еще была мысль, что ее не будет вовсе, будто мы просто переезжаем на новые пастбища, и неизвестно, отчего так спешим.

От царского стана мы двинулись по берегу Мутной реки на восток, потом стали подниматься в горы. Астарай отправлял вестника в каждое стойбище узнать, откуда пришла тревога и что слышно теперь. Вестник нагонял нас с неизменными словами: сигнал видели с Седловищных гор, сейчас тихо, ничего неизвестно. Нам давали новых коней, и по двое или трое воинов присоединялось к нашему ряду.

Талай считал, что мы медлим. Он спорил с братом, уверяя, что надо ехать иначе. Все логи на востоке с редеющими степными долинами, где стояли селения темных, и гористые верхние переходы к Седловищным горам с селениями кузнецов и охотников, все короткие тропы и переправы были ему известны, и он уверял, что доведет нас быстрее. Но Астарай не спешил и отвечал Талаю, что степские не знают того, что ему ведомо, и поедут простыми путями, значит, нам тоже надо держаться их, чтобы повстречаться с ними наверняка.

К вечеру четвертого дня мы достигли реки, еще не вернувшейся по весне в свои берега. Прямо посреди течения стоял затопленный мост, и бурные мутные потоки подмывали его каменные насыпи. Один стан был в урочище за рекой, другие – выше в горах на этой стороне.

– Погоня уводит нас из степных мест, – сказал брат. – Верно, кто-то из вестников ошибся, и мы зря свернули в горы. Стоило продолжить путь по Мутной реке. Оттуда вернее пришли бы враги.

Он велел отдыхать ночь, а наутро спускаться. Воины развели костры, в быстро стемневшем воздухе пошел дух горячей похлебки и вяленого мяса. Кони жадно объедали молодой тальник, шумно вздыхали в темноте и бродили в разлившейся воде, река гудела, несла плавни, они ударялись о камни с тупым, пустотелым звуком. Становилось холодно, мы затягивали шубы, сходились ближе к огню.

Я не сразу заметила, что Талая нет. Я разговаривала с воинами, сидя у огня, когда меня будто кольнуло иглой – и я принялась искать его взглядом. Не найдя, отошла от костра и тихонько обошла спящих. Но светлой Талаевой шубы не увидала нигде. Мой дух сказал мне: он отправился к стану узнать вести. Я велела себе успокоиться и вернулась к трапезе. Но не прошло много времени, как вдали раздался тревожный голос боевого рожка.

Такие рожки носят только вожди линий. Они были у брата Астарая, у меня и у Талая. Кто подал сигнал, догадаться было несложно.

Он прозвучал далеко, и не все расслышали: река гудела так яро, что даже говорить приходилось громко. Потом сигнал повторился, и люди вскочили с земли. Всех охватила тревога, мы раскрыли гориты и, как были, на голых конях, пустились на голос вверх по реке.

Скоро мы достигли крутого утеса. Лес пах ночью, пьяно и влажно. Здесь недавно прогнали скот. Поднявшись, мы оказались на высоте, с которой был хорошо виден другой берег и тяжелая, темная река, разлившаяся у подножия. На утесе стоял Талай и трубил боевую тревогу. Всмотревшись в тайгу на той стороне, мы поняли, зачем он нас звал: оттуда вырывалось зарево пожара.

– Это догорает охотничий стан, – сказал Талай. – Там было только пять домов, я помню. А ряд огней ниже, среди деревьев, – верно, степские костры. Вот почему никто не знал точно, что стряслось, – добавил он. – Охотники не могли перейти разлившуюся реку, только дали сигнал о нападении. Однако та же река держит теперь степских.

– Вода продержится до полнолуния, – сказал кто-то из воинов. – Я хорошо знаю эту реку, я вырос в этих местах.

Остальные молчали. С тяжелым сердцем глядели мы на точки вражьих костров. Талай обернулся к брату.

– Как мы поступим теперь, вождь?

Брат молчал, хмуро, по-отцовски глядя на другой берег. Я видела, что он не знает решения. Потом велел всем спуститься и разбить лагерь глубже в лесу, а у реки оставить сторожевых. Это было все, что он мог в ту ночь сделать.

Наутро в холодном тумане на противоположный берег спустились трое степских. Сторожевые расстреляли их, после чего прискакали в лагерь. Астарай отправил часть воинов к реке. На той стороне появились еще четверо степских, наши снова стреляли, но одному удалось убежать, ранили только лошадь. Когда об этом сказали брату, он собрал весь ряд, мы пришли на реку и расположились в укрытии недалеко от воды.

Скоро на том берегу за деревьями стало видно движение: степские уже не выходили на обрыв, а пытались высмотреть нас. Потом от них полетели стрелы. Но либо луки у них были слабы, либо мешал верхний ветер, дувший с нашего берега: стрелы со свистом ныряли в воду, ввинчивались в песок, падали плашмя на кусты. До нашей засады не долетела ни одна, но брат велел не двигаться и не стрелять, пока они далеко. Однако стоило одному из степских по неосторожности выйти на шаг из-за деревьев, как меткая стрела пронзила ему грудь. Я видела, как он кулем рухнул с обрыва и уже не дернулся. За деревьями забегали, но больше никто не появился. Потом мы увидели, как конный ряд, вытянувшись в линию, двинулся по реке вверх.

– На коней, – скомандовал брат, и воины кинулись к привязанным лошадям, но мне ударила в голову догадка.

– Они хотят выманить нас к ущелью, где у́же. Не будем идти в их узде, брат. Реку не перейти, будем только бегать по кустам, как при охоте на уток.

– Они уйдут!

– И что мы потеряем? Только если они приведут большой отряд, нас не хватит. Надо собирать воинов, пока река высоко. И отправь вестника к отцу.

Астарай согласился. Он тут же послал гонца в царский стан, а того воина, что признал эти места родными, стал расспрашивать про летний и зимний броды.

– Да, я помню их и покажу. Но вода спадала всегда не раньше зеленой весны, и даже вброд коням бывает не достать до дна.

– Найди это место, – приказал брат и опять оставил на берегу караул. Я поняла, что он хочет быстрее перейти реку.

Степские не уходили. Видно было, что они сами не знают, что теперь делать. Не сумев выманить нас на узкое открытое место, они вернулись. Весь день с их стороны плюхались в воду стрелы, и наши воины изредка вяло им отвечали. Это походило на перекличку засыпающих ночных сторожей: «Брат, ты здесь?» – «Я здесь, брат».

А к полудню в нашем лагере объявились два юных и мокрых охотника. Они оказались из сожженного стана.

– Люди ушли в лес, степские грабили пустые дома, – говорили наперебой мальчишки, только год как посвятившиеся. – Потом рыскали по лесу, искали, да разве нас найдешь! Корову вот нашли, ее на всех оставляли, весь скот до разлива увели в верхние пастбища, за реку. Детей еще со скотиной увели, да две женщины с ними.

– Люди далеко? – спрашивал Астарай.

– Нет. Разделились, сидят в своих схронах. А мы, как вас увидали, вот, переплыли.

– Как решились! – нахмурился брат. – А если б заметили степские? Плыли бы трупы вниз по реке.

– Мы не бродом шли, брод степняки знают, но там сейчас не переплыть, – наперебой заговорили они. – Мы выше, там не бурно, совсем гладко. Если чуть выше входить в воду, успеваешь до быстрины оказаться на другом берегу.

Брат отправил их к огню обсушиться самим и почистить мокрых коней. Остальным велел отдыхать, сменяя сторожевых, и готовиться к ночному броду.

К вечеру Астарай оставил у реки двоих лучников, а весь наш ряд поднялся выше и стал переправляться там, где показали мальчишки.

Мое место было в середине линии, и я смотрела, как молча, один за другим, пускаются воины в воду, как переплывают и ступают на берег чуть ниже, и тихо растворяются в черноте деревьев. Моя очередь медленно подходила. Я смотрела, как ухают кони в черную быструю воду, и мне показалось вдруг, что такова же и смерть. Для всех она так же неизбежна, как эта ночная переправа, и так же страшно думать о ней и о том, что ждет на другом берегу. Но непременно придется ступить в холодную черную воду. Один за другим, один за другим… Никто не сделает это за тебя, никто не ободрит и не скажет: это легко, царевна! Талай уже был на другом берегу… И видишь, что не один воин легко ушел по этой тропе и никто не вернулся, но твой шаг будет только твоим, и сердце обмирает, чем ближе черная вода, вот уже моет копыта коню…

Моя Учкту вздохнула, ступив в реку, сделала три шага, толкнулась от дна и поплыла быстро, запрокинув голову, широкими глазами испуганно косясь на берег. Холодная вода была ей по грудь и била, плескала волной. Некоторые воины привязывали себя за пояс к седельным ремням, но я не стала так делать. Ногами вжалась в бока моей бедной лошади, как на скачках, и мы быстро переплыли реку. Оседая в песке, вскарабкались на обрыв и догнали других. От холода меня трясло, но я сжала зубы, готовая биться. Обернулась назад – берег скрывался во мгле, и людей там не было видно. Я подумала, что не к месту в такой миг были мысли о смерти.

Прошло еще время, прежде чем все, соблюдая очередность, переправились, и только тогда мы пустились шагом между деревьев в темноте. Нас вели мальчики. Меня трясло от холода, но еще больше – от яростного восторга, озарявшего сердце.

Мы различили огни, и брат дал сигнал к битве. Выстраиваясь по четверо, мы выскакивали из леса. С гиканьем врывались в круг света. Прямо из-под наших копыт, точно зайцы, вскакивали спавшие степские, и мы били их чеканами по головам, как диких свиней. Кто-то успел добежать до коней и поскакал в лес, но их настигали стрелы. А когда стало ясно, что никого из врагов не осталось в живых, мы, не сговариваясь, спешились, подошли к огню и стали греться, громко говоря и смеясь.

Все произошло так быстро, что я не успела ощутить вкус войны. Даже те образы, что создавала нам Камка на посвящении, были более неистовыми и опасными, и я невольно проверяла, не во сне ли все это. Но запах крови был настоящий, и тела убитых не превратились в камни.

Глава 13

Кшиха

Такова была моя первая битва. Скоро и я, и Талай взяли своих воинов, составив новые линии, и уже сами водили их в бой. Степских встречали в горах то тут, то там. Как собаки, они заполнили наши земли, появлялись неожиданно и всегда небольшими отрядами, грабили и жгли станы и пастбища, уводили скот. Гор они не знали, блуждали без дорог, не выходили на большую битву. Вождей не было у этих отрядов, ни одного знатного воина мы не видели. Казалось, Атсур послал всю нищету из Степи, чтобы ослабить, обессилить нас, измотать мелкими набегами: постоянные стычки держали людей в боевом седле.

Пошла вторая луна лета. Царь велел захватить пленных и допрашивал их. Но ничего не знали эти забитые, жадные люди. Знали только вождей своих отрядов, об Атсуре отказывались даже слышать, закатывая глаза и падая на землю.

Двух пленных достала моя линия. Я сама спустилась с ними в стан к отцу. Допросив их и узнав лишь то, что и раньше, он задумался, как выманить Атсура на большую битву.

– Он хитер, – говорил, склонившись в полутьме дома к огню. Укутанный шубой, с полуприкрытыми глазами, он казался старым и замерзшим, будто кости его уже чуяли холод смерти, хотя был он только смертельно уставшим: думы о люде лежали на нем тяжким бременем. Мне же было жарко в прогретом доме, я томилась, но понимала, что не могу выйти: пусть отец и говорит невнятно, словно с Табити, все же я нужна ему. – Он хочет измотать нас, – говорил он. – В Степи много людей, но не всех удалось ему собрать, вот он и посылает один за другим отряды воинов, а если возвращаются вдруг живые и с добычей, говорит старейшинам кланов: «Это моя победа, пойдемте вместе теперь на ачжунов!» И так получает новых людей, жадных до наживы. Он одной стрелой в две цели метит: со своими людьми ведет борьбу и нас изводит мелкими укусами. Каждый из них сам по себе не болезненный, каждый в разное пришелся место, но в целом мы устали, скот не присмотрен, люди мечутся по горам как козы, кто вслед за степскими, а кто от них. Бессильная злоба доводит даже медведя. Уже не одно зимнее пастбище сожжено, малых станов и в счет не берется, горят леса.

– Они не дошли еще до нижних станов, отец, – вставила я слово. – И до кузен не дошли тоже.

– Да, можно благодарить воинов, что не пускают их дальше охотничьих земель. Но полое дерево от ветра падает, дочь. Чем раньше случится большая битва, тем больше будет у нас сил, тем вернее будет победа. Люди не могут долго жить, не слезая с коней. Мирный труд – лучший отдых для воина, но стада разбрелись, кобылицы не доены, воины рыщут по горам, ищут себе воинскую забаву. Как принудить Атсура к бою? Сниматься сейчас в кочевье нелепо, Атсур, остервенев от радости, станет кусать нас за пятки. Что видишь ты, дочь? Как остановить этот нескончаемый дождь, смывающий наши силы?

Он поднял на меня глаза – они были уставшие, почти прозрачные, и я подумала, что силы и правда оставляют его: он словно растекся по огромному пространству наших земель, растворился в наших воинах, и сейчас ему не хватит сил, даже натянуть лук. Но я не знала, что ответить. Понимала, что война родилась от искры, пущенной мной, но не видела решения. А отец смотрел без осуждения, спокойно, будто в тихую воду. Но вдруг мысль засветилась в его глазах, они ожили, словно тут только он увидел, что я, а не камень, вода или дерево перед ним.

– Спроси совета у Луноликой, дочь, – сказал он вдруг просто, но я оторопела. – Эта война в ее власти. Камка предсказала войну от Луноликой, когда ты родилась. Ты ее начала, тебе и разрешить. Узнай совет Матери.

Я растерялась. Но опустилась на колено, коснулась золы в очаге, попрощалась с отцом и вышла.

Я совсем не знала, что мне делать. Будучи девой Луноликой, я ни разу не обращалась к ней за помощью. Мне и не падало в голову, что это возможно. Чертог дев не был мне домом, да и все они были сейчас в боях, идти было некуда. Где кочует Камка, я не знала. И тогда единственное, что пришло мне в голову, – это пойти на кручу, где мы принимали обет. Туда и отправилась.

Я ни разу не была на тех тропах с того дня, как мы вернулись с посвящения, но мне мнилось, что я узнаю облик деревьев. Казалось, мы с Учкту ночевали в тех же местах, где останавливались когда-то с девами и Камкой. Все всплывало перед глазами: и дерзкая Очишка, еще не проводившая Зонара к алчным духам, и красивая, гордая своей красой Ильдаза, и Ак-Дирьи, и добрая моя Согдай… Будто бы снова они рядом со мной сидели у огня, еще не воины, но уже не девочки, мечтали о будущем, верили своей доле. И я, такая же наивная, еще не знающая жизни, тоже как будто с ними была.

Лишь на шестой день, когда не появился впереди знакомый перевал, за которым открыться должна была серповидная долина, я поняла, что плутаю. Все же решила проехать еще. Но вскоре послышалось гудение, и я вышла к берегу большой пенно-белой незнакомой реки. Спешившись, села на теплую, нагретую солнцем гальку широкой отмели и задумалась.

Был седьмой день пути, и даже если дорога поначалу была верной, теперь она осталась позади. Русло реки было широкое, берега – лесистые и гористые, на другой стороне в белой меловой стене виднелись пещеры или разломы. Бежала река с юга на север. Все это не говорило мне ни о чем, как только: долина Луноликой осталась в стороне, и Матерь не хочет, чтобы я туда попала. Куда идти теперь, я не знала, да и само движение потеряло смысл. Я вытянулась на солнце и стала звать своего царя, чтоб указал, куда идти дальше. Но барс не пришел. Я увидела, как уходит он горными тропами будто от преследователей – но видение скоро пропало, и я погрузилась в дрему, согретая солнцем и убаюканная шумом реки.

Когда я проснулась, Солнцерог уже скрывался за лесом на другом берегу, и река вскипала рыже-алым. В тени возле берега вода была уже тяжелой, темной, палево-сиреневой – как вечернее небо. Я села, огляделась и позвала Учкту. Я не стреножила ее, не думая, что усну, и, конечно, она ушла к лесу. Я позвала ее снова, но она не откликнулась ржанием, как обычно. Я встала и пошла ее искать.

Недалеко была поляна, где она паслась и терлась мордой о деревья, – я нашла волосы с ее гривы, застрявшие в коре. Я позвала ее снова, она опять не откликнулась, а следы вели дальше. Скоро я вышла к небольшому бурному ручью со сладкой звенящей водой. Луга вдоль таких ручьев всегда хороши для выпасов. Моя лошадь отправилась вверх.

Я поднималась, постоянно ее окликая. Стало темнеть, луна еще не появилась, но я знала, что сегодня она будет полной, и это ободряло меня. Учкту не откликалась. Горит хлопал по бедру и мешал на крутом подъеме, да и отвыкла я ходить пешком и скоро запыхалась. Лужайки кончились, пошла тайга. Мне показалось, что я потеряла след, пришлось спуститься и вновь забираться наверх. Куда шла теперь моя лошадь, я не понимала. Она была сообразительна и всегда помнила, откуда пришла, чтобы вернуться, но я замечала ее волосы на коре снова и снова и шла вперед. Пока, наконец, по сдвоенному следу в мягкой земле рядом с палым мшистым стволом не догадалась: она не паслась, а убегала от хищника.

Сердце у меня забилось, я побежала со всех ног. Лес поредел и расступился: я выскочила в открытую болотистую елань, тонкие лиственницы и кедры, обросшие лишайниками, точно в лентах, росли на этой сырой земле, покрытой ягодным кустарником и желтянкой. Обвязок у меня не было, идти в болото не хотелось. Я остановилась на границе елани, прислушиваясь к себе и к лесу.

Небо было еще алое от недогоревшего заката, и на отрытом месте глаз многое различал. Ветра не было, пели вечерние птицы в кедраче на западном склоне, и журчал на болоте ручей. И тут в этой тишине я ясно поняла, от кого бежала моя Учкту: она спасалась от барса.

Я не услышала его, но все мое существо осознало его присутствие. Царь редко спускается со своих неприступных высот, где всегда имеет и добычу, и дом. Когда же такое случается, охотники говорят, даже волки уходят из леса. Бывает еще, что так же пустынно и тихо становится в тайге, когда забредает в наши края редкий гость, жадный охотник – полосатый тигр. Но я вспомнила свое видение, и сомнений во мне не осталось: в тайге гулял именно барс, он уходил от преследователей, как в моей дреме. Но кто же решился охотиться на него?

Я опять позвала Учкту и, к своей радости, услышала ее приглушенное ржание. Скоро она выскочила ко мне, ломая ветки. Хитрая лошадь нашла, где спрятаться – на болоте. Я тут же оседала ее, и мы отправились вверх по склону, забирая к восточной, почти отвесной стене.

Охотники говорят: на тропе барса никогда не знаешь, кто за кем идет по следу. Мне не хотелось столкнуться с царем в ночном лесу. Мой горит был открыт, я вынула лук, хотя знала, что не решусь стрелять. Но чувство иное, нежели охотничье чутье, толкало меня вперед: это было предчувствие большой битвы, безошибочное знание воина, которому я научилась за лето. Мое тело уже все напряглось от него. Я стала вновь взывать к своему духу, и на сей раз он ответил, как если бы Учкту заговорила со мной:

– Атсур преследует барса. Он думает, что люди из Степи смелее пойдут в бой, если на его плечах будет барсова шкура. А вы устрашитесь, – услышала я, и сильнее сжала Учкту бока, так что она стала скачками карабкаться вверх по крутой стене.

Мы поднялись на хребет, обогнув елань, и пошли по прекрасному сухому лесу, по лиственничному склону, оставляя внизу долину той реки, у которой я дремала днем. Лик луны показался наконец на востоке, и все озарилось. Я не знала, куда мы едем, но Учкту и мой дух вели меня, и скоро ветер донес запах дыма.

Зная, что степские выставляют на ночь дозорных, я спешилась, привязала Учкту поближе к скале, а сама вывернула свою светлую шубу черной подкладкой кверху и осторожно прилегла в тени. Скоро я стала различать голоса степских, лающие, как бы собачьи, и принялась карабкаться вверх, ожидая, что их лагерь разбит у подножия.

Так и оказалось. По скале бежал родник, к боку ее была пристроена закута для овец – пастухи ходили этой тропой и держали в закуте скот на перегоне. Степские поставили там коней, а сами расположились на вытоптанной площадке, развели костры и валялись вокруг на чепраках. Лишь один небольшой шатер стоял в стороне, не освещенный огнем, и я догадалась, что это шатер Атсура.

Закута позволила мне подобраться близко к их стану, я легла на камнях возле нее и наблюдала сверху. Но лагерь жил обычной ночной жизнью. Большинство воинов спало, завернувшись в конские войлоки, другие жарили мясо, пили из бурдюков. Я не понимала их речи, но их жизнь была мне понятна. Атсура среди этих людей не было.

Это был самый большой отряд степских, который до сих пор я видела: не меньше полусотни человек. Их кормовые кони, не вставшие в закуте, храпели в темноте рядом с лагерем. Я стала думать, как мне теперь поступить, как дать знать в царский стан об этом отряде, чтобы не упустить его. Как вдруг раздались голоса, все повскакивали на ноги, встречая двух соратников. Те спрыгнули с коней и швырнули к огню мешок. Он тут же зашевелился, оттуда послышалось рычание, шипение, злой кашель. Возбужденные воины заговорили, казалось, все сразу, а кто-то бросился к шатру. Но из него уже выходил сам Атсур, и все тут же примолкли.

Он был хмур и, казалось, давно не спал. Я вглядывалась в него со странным новым чувством: вот враг, чье лицо мне знакомо, чье лицо я могу читать, и это было так непривычно. И хотя он изменился, я узнавала его так, словно что-то до сих пор нас соединяло. Он отпустил длинные усы, которых не было зимой. Вся разнеженность, притворная услужливость покинули его. Это был хмурый, недобрый царь, знающий свою силу, держащий в страхе людей, хитрый и жестокий.

Он приблизился – все расступились. Он что-то коротко рыкнул – ему указали на мешок. Он сделал шаг и слегка поддел сверток своим загнутым сапогом. Тот прыгнул и громко заурчал. Тогда Атсур сказал что-то, трое воинов вытянули из-за поясов веревки, схватили извивающийся мешок, разрезали его, и под лунным светом оказался полувзрослый котенок барса. Люди Атсура стали скручивать его веревками, хотя он и так был опутан сетью, которой его поймали. Котенок яростно рычал и кусал врагов. Люди выли, громко ругались. Атсур смотрел на это спокойно и хмуро.

Наконец связанного зверя положили к его ногам. Атсур глухо и коротко что-то сказал. Воины, доставившие котенка, принялись отвечать быстро, наперебой, и руками показывали что-то – как я поняла, длину и высоту зверя. Я догадалась, что они оправдываются, что не смогли добыть его мать-царицу. Атсур молчал, воины говорили все сбивчивее. Тогда он сказал только одно слово. Оба воина бросились к котенку, склонились над ним, а когда поднялись с колен, зверь уже не рычал и не двигался – он был задушен. Атсур кивнул, снял кольцо с пальца и бросил на землю, а сам вернулся в шатер.

Двое принялись ругаться из-за кольца, остальные стали расходиться, кто-то склонился с ножом над мертвым котенком, готовясь его освежевать. А у меня сдавило горло, и от глухой ярости заболело в груди. Мое тело тряслось, мышцы сводила судорога, голова шла кругом, и зрение изменяло. Я перестала чуять себя. Злой, ужасный смех, будто смеюсь не я, а алчные духи, стал вырываться из меня. Мое сознание было уже не в моей власти, и я больше была не я, во мне была вся сила нашего люда, пришедшего из древних времен и далеких земель. Вся сила, потревоженная убийством истинного царя.

Я увидала вдруг, как дева, схожая со мной обликом, поднялась на ноги, схватила камень, бросила его в голову степняка и тут же с криком «Айя!» – прыгнула вниз, вынимая чекан. Другая побежала по крыше закуты с обнаженным кинжалом, сверху обрушилась на врага и перерезала ему горло. Третья, четвертая, пятая – множество моих чолов с оружием в руках, с боевым кличем стали кидаться на врагов, и я сама уже была с ними. Безумие воина, то, о чем я знала до этого лишь со слов Камки, овладело мной, и мир пустился круговертью напуганных лиц, запахом страха и крови. Мои чолы метали камни и чеканы, убивали кинжалом и стрелами, они прыгали на врагов, они могли кинуть мужчину за пять шагов так, чтобы тот больше не поднялся, они были неуязвимы.

Степские сначала пытались сопротивляться, но скоро меж них пробежало, как искра, одно слово – кшиха, – и ужас овладел ими. Они хватали коней и улетали с криками вниз по склону. Атсур, выскочив из шатра, закричал, пытаясь остановить бегство, но, услышав его голос, все мои чолы обернулись к нему и устремились во всей своей ярости. Лицо у Атсура пропало, когда он увидал это. Я расхохоталась. Я видела, как он прыгнул на бегущего мимо коня, сошвырнул сидящего на нем воина и пустился наутек, поливая лошадь плеткой. «Кшиха! Кшиха!» – слышалось вокруг, и каким-то чутьем я поняла, что это значит: злой дух. Мое существо опять раскололось от смеха, мои чолы стали вскакивать на спины оставшихся степских коньков и преследовать убегавших, посылая стрелы без промаха.

Погоня кончилась слишком рано: в горите не осталось ни одной стрелы. Я выскочила к берегу и остановилась на яру. У самой воды толкались степские, Атсур кричал на них и бил плеткой, один воин, обвязанный веревкой, никак не решался загнать в воду коня. На другом берегу никого не было – либо еще не перебрались, либо кого-то уже унесла река. Мой воинский дух засмеялся и крикнул громко, чтобы перекрыть шум:

– Атсур!

От этого крика даже мертвые, оставшиеся по склону, должны были в страхе забиться под коряги. Воины дрожали, кто-то пустил коня к лесу. Атсур нашел в себе мужество обернуться и посмотреть на меня.

– Атсур! Ты труслив как косуля! Ты совершил преступление! Хватит прятаться по кустам, как заяц. Если в тебе сохранилось мужество хоть на волос, собирай своих людей и выходи на открытую битву. Я хочу увидеть тебя своим противником, а не дичью, слишком мало чести убивать труса. С началом новой луны мои воины будут ждать тебя у Зубцовых гор. Если же мужества в тебе не осталось, уходи в Степь и забудь само имя ачжунов. Но помни: ты жертва барса! Кшиха найдет тебя!

С этим я развернула конька и погнала его вверх по склону, нисколько не заботясь об оставшихся внизу лучниках.

А вернувшись на место, развела большой огонь. Встав на колени, обернулась к Луне. Ее лик ярко висел в зените неба.

– Матерь, – сказала я. – Никогда ни о чем не просила тебя, а нынче – благодарю. Будь же и впредь милосердна ко мне, даруй силы и победу нашему люду. И твой маленький воин найдет дорогу к тебе.

После чего возложила на погребальный огонь котенка. Костер охнул, не понимая такой жертвы, а потом охватил его мохнатое тельце, с треском стал пожирать шкурку.

Я проводила маленького царя с почестями воина и отправилась собирать разбежавшихся степских лошадей. Получилось чуть больше трех десятков седловых и кормовых. Я поставила их в закуте, а сама вернулась к Учкту, и мы схоронились подальше от этого места. Степских я не боялась, но присутствие барса все еще ощущалось в лесу. Атсур убил котенка, но гнал его мать, и теперь она бродила в тайге, напоенной запахом крови, и благоразумно было держаться подальше.

Она привиделась мне во сне – прозрачная хищная тень, луч Луны, царица.

Я отдыхала все утро, и лишь к полудню осторожно вернулась. В брошенном шатре Атсура было не много вещей – посуда и оружие. Войлоки на поляне были еще менее ценны. Взяв все, что имело смысл брать, я отправилась с конями через перевал в стан. На третий день мне повстречалась семья – мать и трое детей до посвящения, один еще не отпустивший грудь, – они перегоняли стадо. Старший мальчик вызвался помочь мне с лошадьми, он знал близкую дорогу. Вместе мы довели табун до стана, и я подарила ему за это ходкого конька.

Отца не было, когда я пришла, он вернулся к вечеру и уже знал от людей, что я одна привела табун степских коней. Когда он вошел в дом, я сидела у огня и строгала бойкие стрелы, готовясь набить ими горит. Отец приблизился и вдруг опустился передо мной на колено и склонил голову. От неожиданности я вскочила и уронила работу.

– Что ты, царь!

– Я припадаю не к дочери, а к посланнику Луноликой.

– Отец, я не дошла до ее чертога, она не пустила меня.

– Мне известно, что ты привела добычу, достойную линии воинов.

– Матерь помогла мне.

– Матерь милостива к тебе и через тебя дарует милость всему люду. С тобой люди пойдут в любую битву.

– То же в других девах, давших обет. Ты слишком добр ко мне, царь.

– Слова старой Камки сбываются. Я вижу это. И мне известно теперь, что ждет всех нас. Потому и припадаю к тебе – как к воину Луноликой и как к царице.

Я не знала, что ответить. Мне не было открыто то, что знал он. Но смутное чувство, перейдя от него, коснулось и меня. Я опустилась на колени и обняла руками его склоненную голову, прижав к груди.

Я впервые обнимала отца с тех пор, как была ребенком. Я гладила его по жестким, будто конская грива, волосам, собранным в косы, и целовала в макушку. Мне казалось, что он пахнет пряным полынным ветром и теплым кобыльим молоком. Свобода и вольный дух – все это было в нем, но ему предстояло стать последним царем кочевого люда, люда Золотой реки. Так навеки запомнила я его: запах полыни и молока, теплой, прогретой и ввечеру остывающей пыльной земли. Запах моего счастья.

Я рассказала ему, что случилось со мной, и как билась, и как назначила Атсуру день и место открытого боя.

– Я уверена, он придет. Он не сможет теперь не прий-ти. Он до кишок напуган.

Отец был серьезен, хотя я пыталась веселить его рассказом. Он кивнул.

– Придет. Для него нет иной дороги. Он зажат теперь меж двух скал, и открытая битва будет единственным выходом. Но я уже чую чад поминальных костров. Начнем же собирать людей, и пусть все помнят, куда пролегает их путь.

Наутро он созвал конных, кто еще оставался в стане, и велел скакать вестниками к главам родов, к линиям воинов, передавать от плеча к плечу, от костра к костру: бой со степскими случится в начале луны, пусть сбираются все, в ком есть сила держать чекан и натягивать лук, это будет война со Степью, война со всеми волками ее бескрайних просторов.

Как на праздник весны, потянулись люди к Зубцовым горам. Мужчины, женщины, юные и зрелые, старики, не снявшие пояс, и крепкие воины, сутками не покидающие конской спины. Лишь детей до посвящения и некоторых женщин оставили со стадами, и они уходили дальше в леса и в горы или же на Оуйхог.

Кони, повозки и люди двигались на восток, к Степи, словно вновь потекло великое, вечное наше кочевье. Придя на место, в лесистой долине неподалеку от Зубцовых гор стали большим лагерем, живым потоком растеклись по округе.

Люди стали не семьями, не родами, а по-военному: линиями воинов. И в одной линии могли быть воины от торговцев в ярких одеждах, в шапках с золочеными зверьками, в шубах с лентами, и пастухи в самых простых тулупах и войлочных накидках. Но для войны все были едины, все на свой лишь могли полагаться чекан. Кузнецы выставили походные кузни и ковали волчьи зубы и клевцы. Люди обновляли узду и подпруги, женщины латали одежду всем, кто просил, и нигде не шло разговоров о плате – все понимали, ради чего трудятся. Вечерами горели общие костры и кипели котлы, любой мог взять мяса и похлебки, хлеба или молока от чужой кобылы. Коней пасли сообща, а конники-лекари шли всюду, куда их звали, и не просили за это ничего.

Девы Луноликой стояли хоть и поодаль, но вместе со всеми. Люди, мужчины и женщины, приходили к ним в лагерь, говорили с девами, просили помощи или подсказки – и всем они помогали, учили и были ближе к людям, чем когда бы то ни было. Я жила с ними, но каждый день навещала отца и братьев, каждый день видела Талая, и ни одна из них ни словом, ни взглядом не упрекнула меня. Единство всего люда, общая доля – вот что было у нас в те дни.

Вечерами сказители ходили меж огней и пели о победах. Как один воины молчали или же принимались подтягивать за певцом как один. Сколько нового открылось в те дни о жизни нашего люда и о вечном скитании!

Только Камка не явилась на зов, и мальчишки, в тот год принявшие посвящение, не пришли. Нам странно то было, но мы могли понять, отчего Камка их бережет: все-таки дети, хоть и принявшие имя, еще неумелые воины. Через год они станут крепкими, вот тогда-то и смогут воевать. Так мы думали и Камку уже не ждали.

Но когда подошло время и отец велел всем сняться и идти к Зубцовым горам – вот тогда неожиданно явился из леса воин, одетый в кожаные одежды, и с ним целый выводок воронят – мальчишки только после посвящения. И если бы не глаза и не губы, я, верно, не узнала бы Камку. «Это великий кам и великий воин», – вспомнились мне некогда услышанные слова.

До новой луны оставалось пять дней, и мы долго гоняли коней на новом месте, строились и перебегали. Мы заняли лучшие логи, где пастись коням, расположили дозоры на высотах. Зубцовые горы виднелись в лете двух стрел, а по степи протекала мутная холодная река. Где разливалась она, были луга и болота, росли кустарники и даже редкое дерево. В других же местах – спокойное, неглубокое русло. Оно и стало границей: на западной стороне мы стояли, с восточной Атсурову ждали силу.

Глава 14

Битва

На третий вечер отец припал ухом к земле, а поднявшись, сказал одно слово:

– Идут.

И оно облетело все наши линии, все костры и шатры: люди обернулись к реке, готовые вот-вот увидеть врагов. Потом и дозор сообщил, что поднялась пыль на горизонте. Однако никто не явился, солнце село, а восточный берег был пуст. Только когда ночь перевалила за середину, загорелась первая красная точка в степи, потом еще и еще, и скоро правый берег так же светился, как наш, словно был его отражением.

Когда солнце разогнало туман, вся степь и ближайшие склоны, и дальше-дальше – все было полно людьми. И еще на горизонте пылили, верно, не все войско сошлось. Отец, я и мои братья, а также главы родов с младшими сыновьями подъехали к берегу и ждали. Но ни Атсур, ни его вожди не явились. День разгорался, день шел к полудню, воины с обеих сторон подходили к реке за водой, они были так близко, что могли потрогать друг друга руками, но ничего не менялось, и степь как будто застыла. К вечеру вдоль всего берега в десяти шагах друг от друга были выставлены дозорные, они должны были сменяться всю ночь, но степские спали, никто даже не смотрел на наш берег.

Весь следующий день прошел так же. Первую четверть ночи я сама пошла в дозор, и в десяти шагах от меня встал Талай. Степские бродили без дела, а мы смотрели на вечернюю жизнь их лагеря. Солнце догорало за нашими спинами, тени мешались в сгущающихся сумерках. Наши люди тоже расслабились, кто-то сел, кто-то переговаривался. Словно бы в глубине каждого жило чувство, что войны не будет, что все обойдется вот так, только лишь постоим.

– Талай! – окликнули из ряда.

– Что? – отозвался он.

– Талай, седло скатай, – сказал шутник и сам рассмеялся. Другие воины засмеялись тоже, лениво, лишь бы над чем. Талай ухмыльнулся.

– Атрис? – продолжали в линии. – Атрис, повернись!

И снова негромко пересмеивались. Вдруг ко мне подбежал воин.

– Царевна, пять всадников едут вдоль берега, – сказал он, и я тут же обернулась к шутникам.

– Оро, оро! – затвердила тревожно. – Стихнуть. Собраться. Дозор!

– Шеш, тихо, – зашипели по ряду, и все встрепенулись, вытянулись, только кто-то один все никак не мог остановиться:

– Аксалапай…

Но ему уже не отвечали. Скоро в тишине стал слышен конский шаг, и приблизились пятеро конных. Впереди ехал Атсур. Увидев меня, он изменился в лице, поднял руку, и все остановились.

– Царевна! – сказал он, справившись с собой, но не слезая с коня и глядя на меня сверху вниз. Его голос был прежним, он хотел оставаться хозяином. Но в глазах прятался страх, я отчетливо видела это в сумерках. – А вы собрались как на праздник. Кто эти воины? Они не нас ли встречают? Или это тот первый ряд, что ляжет на наши копья?

Он засмеялся, и его люди смеялись вместе с ним, хотя не понимали ни слова.

– Кто ты такой? – крикнули из линии. – Говоришь складно, а под шапкой неладно!

Они как будто продолжали игру, и теперь расхохотались все, весело и дружно. Люди Атсура потянулись к мечам. Я заметила, что у них рукояти украшены каменьями и глазурью, и подумала, что ему удалось-таки подкормить своих людей. Но он опять поднял руку, и они не шевельнулись. Они были послушны как псы.

– Я вижу, вы не скучаете, – сказал Атсур. – И кто же здесь такой весельчак? – Он поехал вперед, вглядываясь в лица дозорных, и вдруг узнал Талая. – А, я смотрю, царевна не скучает тоже: верного пса всюду берет с собой. Что ж, буду знать, где скоро возникнет брешь в этом заборе: как стемнеет, вас найти можно будет только в кустах.

Стрелы и чеканы с шумом взметнулись в воздух, и я еле успела остановить своих воинов.

– Не смейте! Это он пришел к нам с войной! Она не начнется с нашего берега.

– Царевна, эта собака очернить тебя хочет! – кричали люди. Они были как тугие луки, во мне тоже дрожали жилы, стоило больших сил сдерживать себя.

– Или я сама не могу ответить? Но я молчу! Уберите оружие!

Атсур потешался:

– Я вижу, в твоей своре много псов. Добрая выйдет завтра охота.

– Ты не увидишь ее, пав от первой стрелы.

– Огонь из твоих уст – мед, царевна, – ответил на это Атсур и улыбнулся, как бывало при жизни в отцовом доме. Потом расхохотался, протянул коня плеткой и ускакал.

Это был последний раз, когда мне суждено было его увидеть.

Мои воины стояли теперь молча, и когда истекла наша четверть ночи и явилась смена, разошлись так же тихо и, слышала я, осекали пришедших, кто шутками хотел рассеять сонливость. Уверенность в неизбежности войны явилась как народившийся месяц.

Тихо было по лагерю, когда мы уходили, только сказители допевали затянувшиеся сказы у редких огней.

– Ты столько раз не дала ему умереть, – сказал Талай, до того молча шедший рядом.

– Это не я, а Бело-Синий. Его время придет.

– Он – раздор и заноза. Он погубит больше людей, чем сто полных горитов стрел. Почему ты не даешь убить его?

– Его смерть не в моей власти, ты зря говоришь так. Завтра я буду искать его и вспомню все, что он должен мне и нашему люду.

– Завтра многие станут его искать. Я давно берегу для него стрелу.

– Не береги, Талай. Завтра все стрелы будут подсчитаны.

Мы остановились. Огни костров остались в стороне, и только звезды освещали ночь. Холодный степной воздух превращался от дыхания в дымку. Ветер сползал с холма, струился у земли, овевал тело. Мне хотелось вобрать и запомнить все, что было в тот миг, что жило в моем сердце. Но страшное спокойствие, тяжелое, равнодушное, заполнило меня. Где мое безумие воина? Где решимость и ярость? Все спало в степи, спали и мои чувства.

Талай, верно, видел, что творится во мне, и сам чуял так же. Мы молча стояли и даже не смотрели друг на друга. Вот мы прощаемся, текли во мне мысли, и может, завтра кто-то из нас шагнет в Бело-Синее, но нет сил сказать то, что знает и ждет каждый из нас. Отчего так? Или не сто́ит ничего говорить? Свободным в битве легче, а слова ничего не изменят.

– Спи крепко, царевна, – сказал наконец Талай и сжал мою руку у локтя.

Теплой волной обдало меня с головы до ног от его прикосновения, этот жар родился внизу живота и разлился по всему телу. Все мускулы подтянулись, и я глубоко вздохнула, не в силах сдержать себя.

– Доброго ветра, конник, – только и смогла вымолвить.

Талай отпустил мою руку, развернулся и ушел к своему шатру.

О той битве, что случилась на следующий день, многого не скажу. Отец учил не говорить о бое, который прошел. Доброму воину сказать о нем нечего – его руки рубились, а сердце оставалось холодным. А худой воин скажет много, но все соврет: его руки дрожали, и все казалось страшнее. Мои руки рубились, мое сердце забыло себя. Но как рассказать о тех страданиях, что я видела, о победах тех воинов, кто лег у подножия Зубцовых гор и уже о себе не скажет ни доброго, ни дурного? Мое сердце плачет, мое сердце сжимается от любви к моему народу, но многого я не скажу.

Утро занялось теплым. Степь пахла пряно, кобылки сухо трещали, разлетаясь из-под ног. До света отец построил воинов, и, когда сошла муть, войско предстало в боевом порядке. Солнце сияло на золоте зверьков на шапках. Солнце играло на сбруе коней. Как на праздник одеты были воины, начистили упряжь, обновили щиты. Как на праздник весны легко и весело смотрели.

Степские тяжелой бурой волной поднялись разом и двинулись к нашему берегу. Отец выехал вперед и стал вызывать Атсура. Если выходит битва люд к люду, сначала один на один бьются вожди. Но Атсур не явился. На холме гарцевал, вдали от берега. Это видели и наши воины, видели и его люди. Трижды вызывал его отец, но он не спустился. В теплеющем воздухе тяжелым было молчание людского моря, как гудит натянутый конский волос на ветру, так, казалось, гудел сам воздух и со звоном готов был порваться.

Первая стрела, тяжелая, будто сонная, полетела со стороны степских, шаркнув, упала плашмя к конским ногам. Ни движения, ни звука не последовало за ней. Степские не хотели воевать, мы видели. Наши люди не хотели нападать.

И тогда отец в последний раз позвал Атсура, а после вернулся в линию и занял свое место. С десяток стрел вылетело в тихом безветрии с правого берега. Крик «Айа!» сотряс воздух, и все линии двинулись, а лучники из первых рядов пустили стрелы.

Я не участвовала в первом бою. Моя линия стояла в стороне на холме, она была отведена для подмоги. Мы стояли на холме и наблюдали бой, но не двигались с места. Наши гориты горели от жажды битвы, наши кони рыли в нетерпении землю, но мы ждали и не двигались с места, не получив от отца сигнал.

Время было мучительно, время тянуло болью в желудке, солнце будто застыло в небе. Мы ждали сигнала, от нетерпения темнело в глазах. Линии проходили мимо, вливаясь в бурое море, вливаясь в битву, а мы стояли и провожали их глазами.

– Люд Золотой реки! В бою все вы – на ее берегу!..

Я плохо помню весь день, но невыносимое ожидание запомнилось навсегда. Духи моего люда, духи воинов клубились и летали. От напряжения границы миров стали для меня прозрачны. Я становилась стрелой, готовой пронзить луковицу.

Не помню, где замерло солнце, когда мимо нас с криком и гиканьем промчались мальчишки-воины, а Кам, гнавший их ряд, вдруг осек передо мною коня. Конь взвился на дыбы и заходил. Глаза Кама были страшны, облик грозен, он прокричал, глядя мне в самое сердце:

– Что стоишь, царевна? Или не видишь ты алчных духов, что летят на пир? Или не открыто тебе больше?

– Я жду сигнала! Сигнала не было от отца.

– Твой отец не видит солнца в битве, а ты ждешь знака?! Сердце твое спит!

И Кам-воин умчался, а я ощутила боль в сердце, и словно бы из самого моего нутра раздался зов к бою:

– Айая!!!

Учкту сама понесла вперед, я не держала поводья, а топот копыт боевых коней, настигавших меня, говорил, что вся линия сорвалась и несется к реке.

– Бейтесь, воины, бейтесь! Кровь солнцу подобна, и солнце в вас!

Если есть в мире сила большая, чем сила огня, то это единство люда в ярости. Я ощутила это как бурную воду, в которую пускалась в половодье, и вновь безумие воина Луноликой охватило меня. Мои руки разили, но я не чуяла их, мой лук стрелял, но словно не я держала его.

Люди и кони мелькали передо мной, духи, алчные духи заполнили воздух. Мне казалось – или я видела, – Таргатай металась среди степских, ее чекан был бур от крови, алчные духи, подвластные ей, окружали ее, и тем страшнее был ее удар, тем яростнее взор. Шапки на ней не было, темная кровь стекала по виску из раны, но она не чуяла того.

Я стремилась к холму, где гарцевал Атсур. Прорывалась туда через ряды, и моя линия шла за мной. Я чуяла помощь своих воинов и тем сильнее, яростнее билась. Я найти хотела Атсура, убить хотела его, лишь тогда обретут отмщение все воины, павшие в этот день.

– Вперед, конники, мчитесь! Земля бесконечна, и это ваша земля!

Но мне не суждено было добраться до холма. Степские сдавили нас, и мы увидели, что отрезаны. Я дала сигнал, и мы собрались клином, мы встали в оборону, но степские сжимали. Я видела, как один воин соскочил с коня и с криком кинулся вперед. Это был кузнец, огромный, сильный, его голые плечи и грудь походили на молоты, которыми он ковал железо, и защищал его лишь малый щит на спине. Ловким ножом он вспарывал брюхо степским коням, чеканом клал всадников. Это был пеший бой, которому некогда учил меня старый Бара-Атой.

Вдруг свет в моих глазах померк, а когда я пришла в себя, то лежала меж камнями, и степской на полном скаку занес надо мной копье. Я перевернулась, оно воткнулось за моей спиной. С одного рывка он не выдрал его и задержал коня. Я развернулась, с силой дернула на себя древко, и воин рухнул наземь, всем телом обрушился на меня – прямо на выпростанный мой кинжал. Он тут же обмяк, выпустил жизнь вместе с дурным дыханием мне в лицо, а глаза его, вмиг потерявшие ясность, остановились с удивлением на моих глазах. Не чувствуя ничего, кроме омерзения, я столкнула с себя эту мертвую тушу, поднялась на ноги, обтерла клинок о его одежду и продолжила битву. Верный чекан и меч стали мне помощниками, когда горит был пуст, а Учкту пала, чуть не погубив и меня.

Кони были вокруг, духи, крики и запах смерти…

И я увидела брата, любимого светлого Санталая в тот миг, когда копье вонзилось ему меж лопаток и тело его, прогнувшись в последней судороге дыхания, замерло на коне. Для того лишь расступились воины, для того лишь разошлась тьма битвы, чтобы мне увидеть его убитым. Я услышала крик, исходящий из глубины моего естества. Я стала прорываться к нему, и враги были как камни, попавшие под ноги.

Я успела в тот миг, когда он скатился с седла. Уложив его на бок, я обняла его голову. Мое тело чуяло судороги его мышц, мое сердце вбирало последние токи его жизни. Когда я взглянула ему в лицо, глаза его уже были пусты, но он улыбался как всегда светло, беззаботно, открыто – лишь он один так умел улыбаться из всех моих братьев. Жизнь излетела из его приоткрытого рта.

Воин не может лежать лицом вниз. Я освободила его тело от копья, положила на спину, и трава вокруг вмиг стала алой. Смотри в небо, брат, иди в чертог Бело-Синего, я провожу тебя. Дай кончиться бою, дай обтереть клинки.

Как когда-то в дни посвящения я разрезала себе ладонь и призвала алчных духов. Теперь они направляли мое оружие, пожирали разум врагов и получали их жизни. Взяв копье, я направила его на врага, лишившего Санталая света жизни. Своим же копьем был он убит, и духи пожрали его вмиг. В вихре тьмы, в вихре смерти я продолжала бой.

– Айа, воины, айа! Путь в Бело-Синее вам открыт.

О той битве не скажу более. Честный воин молчит, а верный воин – погиб. И тот, кто остался жив, должен молчать в память о павших.

Глава 15

Имена войны

– Аракспай!

– Торуг!

– Талай!

– Ситор!

– Илисай!

– Аксай!

– Интик! Интик! Интик!

В сумерках ходили по степи люди, звали близких, окликали воинов по именам. Я, упав от бессилия, лежала на теплой земле. Голоса летали птицами, я слушала, и мне слышалось – теплым ветром, сухим шелестом выжженной травы, мирными шутками отзывались воины, уходя в вышний чертог:

– Аксай, коня дай…

Но люди не слышали того. Одни искавшие откликались другим, и обнимались, и роднились тут же, в разбитой степи. Даже если не тот был, кого звали, найдя друг друга, родными становились навеки – таков обычай.

Я собралась с духом и села. Тело горело, раны жгло болью, но всего сильнее была усталость не тела, а сердца. Степские были разбиты и бежали. Мы собирали павших, а Степь бросила своих. Весть о гибели Атсура остановила и развернула их. Без царя кто даст обещанное? И Степь бежала, оставив нам своих мертвых, оставив нам свою скорбь.

Кто убил Атсура, я не знаю. Не я, не отец, не Талай. Как случилось это, тоже не знаю. Верно, чья-то стрела пронзила его с дальнего лета, случайная, и мы не узнаем имя того, кто послал ее, никогда. Барс настиг свою жертву.

Качаясь, я дошла до реки, упала в нее лицом и пила как лошадь – долго и тяжело. Лишь после этого разум мой прояснился, и голоса воинов, отходящих в вышний чертог, отдалились. Только живых слышала я теперь. Тогда поднялась и стала вместе с ними ходить и окликать по именам всех, кого могла вспомнить.

– Санталай!

– Бортай!

– Велехор!

– Истай!

– Стибор!

– Астарай!

Все мои братья были мертвы, никто не откликнулся мне.

– Талай!

Мы встретились и не узнали друг друга. Я плакала, глядя в его почерневшее лицо. Он опустился на колено и коснулся моих ног.

– Мы живы, царевна. Отчего ты плачешь по живым, но не плачешь по мертвым?

Я опустилась рядом с ним и взяла его за руки, не зная, что отвечать.

Тогда мы пошли вместе, и звали родных, собирали павших, относя их к стану, за реку.

У самой воды на коленях, спокойно и прямо, сидел степской юноша. Сидел и смотрел на наш берег. Вокруг него бродили люди, летали имена живых и погибших, а его лицо и все его тело оставалось недвижным, точно вырезанное из дерева. Он был красив красотой юной, только начавшейся жизни. Он не был ранен, рядом с ним лежал пустой колчан и сломанный лук. Он не был пленником, люди обходили его, словно не видели, словно он был духом. Его бесстрастные глаза, глаза потерявшего все бесприютного существа были полны кочевого зова, и что-то сжалось во мне: между Степью и нами общего больше, чем между братьями. Так в чем же тогда наша победа? Я стояла и смотрела, пока Талай не увел меня.

– Царь мой!

Отец был жив. Он сидел, укрывшись теплой шубой, у своего шатра. Всех братьев мы принесли к нему. Мне было страшно взглянуть в его сухое, постаревшее лицо. Мне стыдно было, что не я, а Санталай, наследник, пал в этой битве.

– Очи!

– Согдай!

– Ак-Дирьи!

– Ильдаза!

– Таргатай!

Старшая дева была жива, и тяжелая рана в голову не остановила ее. Девы залечат эту рану, я знала. Но из всего чертога осталось, кроме нее, только одиннадцать дев.

– Их доля прекрасна, – скажет мне потом Таргатай. – Их доля светла и завидна. Я же не знаю, зачем оставил меня Бело-Синий. Я не хочу жить и стареть.

Согдай я нашла среди мертвых, но глаза ее еще были живы. Я заглянула в них – она меня не узнала. Земля под ней пропиталась кровью, но сердце билось. Талай, склонившийся над сестрой, поднялся и сказал:

– Ей не жить. Отпусти ее, царевна. Она не имеет вины перед тобой.

– Она никогда не имела вины, конник. Только любовь к ней живет в моем сердце, только свет – в памяти.

Я наклонилась и положила ладонь на ее теплые, еще живые глаза. Мягкая улыбка коснулась прекрасных губ моей доброй сестры-воина, так улыбаются, когда видят хорошие сны. С ней она и ушла в Бело-Синее.

Очи оказалась среди живых. Она была с Камкой. Из всех только они никого не искали по полю, не собирали имен. Камка сидела на земле, закрыв глаза и запрокинув тяжелую голову. Ее уши полны были голосов и криков, а сердце – печали, она провожала павших и не обернулась, когда я подошла. Я не стала тревожить ее.

Еще долго ходили мы, собирали мертвых, находили живых. Уже и растущий месяц нырнул за гору, и теплая наступила ночь, а голоса все не молкли, имена летали над степью. Потом один за другим стали вспыхивать прощальные костры, и поплыл дым. Один за другим уходили воины в Бело-Синее, и мы отпускали с миром, без слез провожали их, павших в бою. Лишь те, у кого оставались в стане родные, с кем проститься еще не успели, были сложены в повозки и отправлены домой.

Шестеро братьев было у меня. Шестеро старших братьев. Все ушли в Бело-Синее, поймав смерть на конце стрелы.

Двенадцать родов было у моего люда, и полны были горы человеческим говором, а долины – ревом скота. Опустели горы. Чертог Бело-Синего полон теперь, и в счастье, на спокойных пастбищах там проводят дни мои люди.

Люди не хотели медлить, не хотели оставаться в этом месте. Степские ушли, и наши уходили тоже. Где же тогда победа? В чем она, спрашивала я себя. И сердце не знало ответа. В памяти все стоял степской юноша на берегу, на границе миров, и я понимала с отчаянием, что никогда еще не видала таких глаз, такой кочевой тоски. Враг канул в зеркало, а с ним погрузилось в пучины и то, что делало нас ближе, чем братья.

Всю ночь мы провели с отцом без сна, в молчании, а наутро сложили костры. Только среднего, Велехора, с кем поднимала я красных оленей на зимние пастбища, увезли в стан, там были его жена и дети. Родные других братьев согласились проводить их здесь, не возвращаясь домой. Они зарезали трех молодых кобыл, принесли красных петухов и пустили ходить на войлоке, кидая им крошки. На костры положили боевых коней, оружие, вареное мясо и хлеб на блюдах, сосуды с хмельным молоком, – все то немногое, что мы могли дать им в походе. Лица братьев были спокойны, они спали, они уже видели сны о вышнем пастбище и молочной реке с туманными берегами.

Все прощались молча, одна лишь жена Бортая рыдала и бесновалась. На нее было тяжело глядеть, и отец велел ее увести, когда пришло время зажигать костры. Когда ее, упирающуюся, проводили мимо меня, она обернулась и закричала неистово:

– Ты! Это все ты! Ты! Ты! Лучше б тебе было мертвой родиться!

Я не ответила, только закрыла глаза, а сердце заныло тяжелой болью.

Отец последним обошел сыновей, заглядывая каждому в лицо. Возле Санталая он стоял дольше, чем возле других, словно говорил ему в сердце прощальное слово, и мне страшно было от его молчания, от его взгляда. Мне хотелось самой лечь на костер.

По сухим веткам пламя побежало быстро, затрещало лапами смолистого кедрача, и скоро тел уже не стало видно: улетали в вышнее мои братья и духом, и телом – с дымом, с пеплом.

– Санталай!

– Бортай!

– Стибор!

– Истай!

– Астарай!

Я закрыла глаза и молча глотала слезы.

В тот же день я нашла Ак-Дирьи.

Стан еще был полон людьми, но все больше обозов тянулись к домам. Отец занялся дележом добытого. Мы с Очи взялись объехать стоянки и созвать воинов и вождей линий. Мы уже возвращались, как вдруг Очи присвистнула:

– Смотри-ка!

Я обернулась и увидела Ак-Дирьи в женской одежде, в огромной юбке, она выходила из шатра. Увидела нас и вдруг вприпрыжку, подхватив юбку, кинулась наутек. Мы хлестнули коней и вмиг догнали ее.

– Куда ты бежишь, сестричка! – засмеялась Очи недобрым смехом. – Те, смотри-ка, какое брюхо! А где же твой муж? Оставалась бы в стане, матушка, зачем ты нужна здесь добрым воинам? Даже за ляжку не пощипать!

Она хохотала и издевалась грязно, гарцуя вокруг сраженной страхом Ак-Дирьи. Мне же было не до шуток. Я видела труса перед собой, труса из дев Луноликой, и мне хотелось плюнуть ей в лицо, растоптать конем. Я достала нож и полоснула по ее круглому животу – из подложенной под юбку подушки вывернулась сухая трава. Ак-Дирьи завизжала истошно, будто ее и вправду зарезали.

– Вырядилась беременной! Тварь! Мерзавка! Блевотина! Вместо твоей жирной спины стрела нашла честного воина. Зачем ты осталась жива?! Зачем не легла сама на свой меч?

Она завыла по-песьи и повалилась наземь, стала орать и кататься. Наши кони шарахались и не желали стоять рядом с ней.

Я хотела убить ее тут же, но Очи остановила.

– Пусть Камка судит.

Мы подняли ее с земли и плетками заставили идти.

Нам не пришлось ничего объяснять Камке. Ак-Дирьи застыла под ее взглядом, вся жизнь, казалось, оборвалась в ней. А та закинула голову и стала спрашивать духов, после чего произнесла одно только слово, направив его как удар в грудь предательницы. Это было ее тайное имя, и, услышав его, она завизжала, закричала, упала на землю, стала кататься в пыли, выть и царапать себе лицо ногтями – духи принялись пожирать ее, лишенную имени.

Орущую безумную девицу отвели за стан и разорвали конями. Ее останки не предали огню, не проводили в Бело-Синее.

Еще несколько дней мы жили у Зубцовых гор, завершая все, расставляя дозорные стойбища по границе со Степью, деля добро между людьми, одаряя героев, занимаясь ранеными. Все это время шатер Камки стоял рядом с нашим, и часто они беседовали с глазу на глаз: царь, вождь люда, и Кам, вождь духа. Когда же все было завершено, так же вместе двинулись мы в стан, и в нашем доме не я, а Камка зажгла очаг от походной чаши-Табити.

Наутро отец отправил вестников за главами родов, чтобы собрать их для совета, а после отпустил всех служанок, кроме мамушки, велел не пускать просителей, которых много съехалось в стан, ожидая отца, подозвал меня, и Очи, и Камку, и стал говорить так:

– Мое время подошло, и время тех, кого мой отец привел в эти горы, кончается тоже. После этой войны люд не останется прежним. Много лет назад нам сказали об этом духи, и вот это сбылось. Из всех моих детей Бело-Синий оставил мне лишь дочерей. Я повинуюсь его воле, я оставляю Ал-Аштару наследницей.

– Царь, зачем ты говоришь это, зачем прощаешься? – перебила я его. – Твои силы еще с тобой, твои люди ждут от тебя решений и благодарят за то, что остался жив.

– Я остался, чтобы не было споров между наследниками. Силы мои ушли в Бело-Синее вместе с моими сынами. Пустой бочонок мертвым грузом лежит за домом, кому это надо, дочь?

– Скажи им все, царь, – сказала вдруг Камка. – Она не понимает.

Отец кивнул.

– Тебя последней, Ал-Аштара, послал мне Бело-Синий прежде, чем умерла твоя мать. Я не стал брать в дом новую женщину и решил уже не иметь больше детей. Но скоро после этого пришла она, – он указал рукой на Камку, с закрытыми глазами слушавшую его. – Она – настоящая мать люда, потому что дает имя, а другие женщины – только жизнь. И она сказала то, что ей стало известно от духов и что свершается сейчас: она сказала о великой силе, идущей со Степи, о страшном ветре, который унесет в Бело-Синее не только моих сынов, но и большую часть люда, а другую изменит так, что прежними им не быть.

– Эта сила только зреет, – промолвила Камка. – Та битва, что случилась сегодня, лишь ненадолго остановит ее. Наступит день, и река, переполнившись, покинет свои берега, и тогда понесется на запад, сметая люд, неся перед собой, точно плавни, осколки народов. Все перемешаются в этой реке, и, когда отступит вода, осядут новые люди на новых землях. Но это будет нескоро. Наших потомков в то время уже давно поглотит Бело-Синий.

– Ты видишь дальше, чем доступно уму, – сказал отец. – Мой же разум теперь притупился.

– Продолжай, царь.

– Я не мог не верить ей тогда так же, как и сейчас. Она сказала, что моя дочь станет царем после меня, а ее дочь будет после нее камом. Она попросила у меня эту дочь, и я дал ей то, что она хотела. Нынче сбывается все, и вам наследовать.

Мы молчали с Очи. А Камка поднялась и сказала:

– Как сменяются звери в лесу, никто не замечает. Вам объявлять обо всем людям, а нам раствориться в горах. Осенью Камка снова придет за девочками.

И она вышла с Очи из дому. Дверь хлопнула, мы остались с отцом вдвоем.

Когда уходит кам, никто об этом не знает. Он улетает с духами. Без оружия и коня уходит в тайгу, и след его скоро теряется: он исчезает.

Мы же с отцом жили еще три дня, ни на миг не оставляя друг друга. Я не верила, что он скоро покинет меня. Он об этом молчал. За эти дни он успел передать мне все, чего еще не было в моей голове, и успел решить просьбы, с которыми его ждали люди. В каждом его слове, в каждом решении была особая забота и мудрость.

Когда же собрались главы, он объявил им о своем решении. Почти все они сменились тоже: кто погиб в бою, кто лежал с ранами, вместо них пришли младшие сыновья или средние, если и младших не стало. Талай занял место своего отца, скончавшегося от тяжелых ран. Все эти мужчины молча слушали царя и глядели на меня так, что я испугалась: зачем дает мне власть Бело-Синий? Отчего не оставит меня простым воином? Как буду я, недавно еще девочка, править взрослыми людьми? Что стану им говорить?

Отец снял царскую шапку, на которой барс выпускает изо рта оленя, и надел мне на голову.

– Вот новый царь, – сказал он, положив руку мне на плечо. – С ним кочевать вам к Золотой реке.

Я ощутила тяжесть этой старой огромной шапки, и жаром загорелось мое лицо. А отец поднялся и пересел к главам. Поколебавшись, я села на его место, и тогда все стали подходить ко мне и припадать на колено, приветствуя нового царя.

– С тобой кочевать к Золотой реке, – тек шепот их клятвы, словно ручей, у моих ног. – С тобой – к Золотой реке. С тобой кочевать…

Талай отвел глаза, когда я посмотрела на него сквозь пелену, окутавшую меня. Отец подошел последним.

Служанки принесли молока и конской крови, и все мы по очереди отпили из сосуда. А когда ушли главы, отец попрощался со мной, развязал пояс, вслух произнес свое имя и перестал носить в себе свет жизни. Мое сердце рыдало, когда он уходил.

Те, кто распустил пояс, уходят неслышно. По ним не устроят поминки, не заплачут дети. Они растворяются в мире, оставив по себе только память.

А вечером, когда не стало отца и я сидела в доме одна, подавленная тяжестью царской шапки и пустой тишиной, вошел Талай. Я поднялась, хотела подбежать к нему, но он вошел так нерешительно, так странно на меня глянул, что я замерла на месте.

– Легок ли ветер, царь?

– Легок ли ветер, конник Талай?

Он приблизился, поклонился огню и сел, глядя на меня по-прежнему странно.

– Я не знаю, как говорить с тобой, – сказал он. – Я шел не к царю, а к его дочери, но я опоздал.

– Для тебя я всегда останусь другом, а не царем, Талай. Я Ал-Аштара для тебя, девочка, которую ты обучал скачкам.

Он закрыл глаза и счастливо улыбнулся:

– Как хорошо, что ты это сказала! Ту девочку я мечтал взять женой в свой дом, и так больно мне было видеть на ней сияние пояса Луноликой.

Он посмотрел мне в глаза – я не знала, что ответить.

– Мой отец умер, и я стал главой нашего рода. Мне надо брать жену, но я пришел, чтобы взглянуть на тебя. То, что живет во мне, сильнее меня.

– Это живет во мне тоже, Талай, ты знаешь. Но сильнее меня пояс и вот эта шапка, – сказала я как можно спокойнее, но что-то во мне задрожало. – Талай, скажи, что же мне делать? Это доля, это не я, не я! Но где я?

Я знала, что не стоило говорить так – из дружбы к нему, из любви. Но никогда я не чуяла большей тяги к нему, больше слабости, жалости, нежности. Мне хотелось обнять его как любимого, брата, как того родного, кто остался у меня после войны. Я понимала, что готова отдать все, лишь бы снять сейчас с головы царскую шапку, снять свой пояс, спуститься к нему и утолить свое горе. Но ничего у меня не было, кроме этой шапки, нечего было отдать Бело-Синему вместо себя.

Мы сидели застывшие, оцепеневшие, и не двигались. Немой вопрос, который он боялся произнести, висел между нами. Ответ, которого я желала больше всего в жизни, замерз у меня на языке.

– Найди себе добрую жену, – молвила я наконец чужим голосом. – Нам нужны хорошие воины.

Он закрыл глаза, как если бы я ударила его по лицу, сидел и качался, словно превозмогал боль. А после взял мою руку и поцеловал в ладонь, в ту самую рану, кровью из которой я вызывала алчных духов. Так делает лишь жених на свадьбе, но я не посмела его остановить, вся кровь отхлынула от лица, и холод, и счастье, и пустоту чуяла я в груди.

– Кадын, прощай, – сказал он после и вышел.

Как девица, как несчастный ребенок, я рыдала в ту ночь, захлебываясь, – по всему, по всему, по всему. А наутро поднялась другим человеком, владыкой, царем. И с того дня сердце мое сухо. Все истекло из меня, все горе, какое могло, тогда и случилось.

Наутро я объявила праздник по случаю победы и смены царя. Людям надо было забыть невзгоды, забыть запах поминальных костров. К полнолунию я узнала о свадьбе Талая и послала ему отрез золотого шелка и лучшего, саврасого, самого дорогого жеребца.

Часть 3

Царь

Глава 1

Новое сердце

Облака плыли неторопливо, причудливые и большие. Они то застилали солнце, то вновь открывали его, и становилось то холодно, то томительно жарко. Алатай лежал на большом сером камне, успокоенный и тихий, чего не случалось с ним давно. Он отдыхал. Он позволил телу расслабиться, а голове не думать. Он знал, что заслужил эту минуту, ибо все уроки Кама были выполнены, а то, что ждало его впереди, потребует всех сил и смелости, и перед этим стоило отдохнуть. Но оно уже не уйдет от него, оно уже с ним, как с человеком всегда его доля, и можно просто так вот лежать, нежиться под солнцем и следить за облаками.

Алатаю давно не было так хорошо. Вот уже две луны с того дня, как ушли мальчики на посвящение вслед за Камом, он жил, словно охваченный лихорадкой. Сперва было учение, и Алатай старался, рвал жилы и больше всего боялся, что не сумеет, не справится, окажется хуже других. А потом, когда начались уроки, его охватил еще больший страх – что не выполнит, не найдет то, что требует Кам, не привлечет ээ и не получит доли.

Теперь ему казалось это смешным – чего он боялся? Он лежал на камне и блаженно улыбался облакам. Последний урок был самым трудным, надо было выследить самку горного козла, годовалую, еще не ягнившуюся самочку, поймать ее живьем и срезать с холки клок шерсти. Когда Кам велел такое, Алатай решил, что пропал, он не верил, что выполнить это возможно, но вот он спускался с гольцов, и клок шерсти лежал в мешочке у него на поясе. И удивительное спокойствие вдруг снизошло на него. Словно бы кто-то шепнул, что это все, больше уроков не будет, он выдержал, выполнил, дух уже ждет его, и торопиться больше не надо – Кам сам его ныне найдет.

Всякий раз так и случалось после выполненных уроков, Кам всегда находил его, появлялся, стоило только все закончить. Других мальчиков Алатай не видал за это время. Все они растворились в тайге, разошлись по своим заданиям, каждый сам готовил себя к встрече с духом. Всю луну Алатай был один, рыскал по тайге как волк, спал в камнях и валежнике и мечтал, чтобы волком явился к нему его ээ.

– Греешься? – услышал он резкий и хриплый голос Кама. Тот стоял внизу под камнем, на котором лежал Алатай. – Те, грейся, пока светло. Видишь ту лиственницу? Согреешься – приходи к ней.

Алатай обернулся – Кама уже не было. Он улыбнулся – можно не спешить. Можно еще полежать и понежиться. Самое тяжелое позади. Самое страшное – впереди. А сейчас были облака, из-за которых смотрел на него единственным глазом Бело-Синий.

Он пришел к Каму, когда сумерки заполнили тайгу. У ручья под раздвоенной лиственницей стоял шалаш, и Кам сидел возле, готовил над огнем мясо. Алатай даже забыл все, что с ним было, учуяв запах.

– Пришел, – усмехнулся Кам. – Иди же. Я чаю, голоден. Луна минула, как мясо ты ел.

И верно, минула луна, как Алатай вообще ел досыта. Это во время учений Кам кормил их как воинов – крепко и сытно. В дни уроков еды стало мало. Алатай не охотился и мяса не видел. Кам поил его горячими взварами из таких трав, что много дней еще Алатай не чуял голода, все тело было легким и как будто полно дурманного дыма, а движения становились плавными, как в воде. Зато голод, который настигал после, был столь силен, что приходилось грызть кору и выкапывать корни, чтобы его заглушить.

Кам протянул мясо, и Алатай впился, чувствуя себя волком.

– Принес? – спросил Кам, щуря из-под шапки хитрый глаз. Алатай кивнул и отцепил мешочек. Подал ему. Кам встал, тяжелой стариковской походкой, западая на правую ногу, отошел к лиственнице. Алатай следил за ним и дивился, как может Кам быстро сбрасывать годы, когда это нужно. Был он старик, говорили, помнил еще, как пришли их деды с Золотой реки. Ходил тяжко, опирался на толстую палку. Но ему ничего не стоило вдруг словно забыть об этом, оборотиться воином, легче, быстрее и сильнее которого Алатаю видеть не доводилось. Никогда он не понимал Кама, и сердце его снова забилось от ощущения близкой тайны.

Кам вернулся с кожаным сосудом, положил его у огня и сказал:

– Здесь все, что ты добыл. Ешь и готовься. Нынче буду духов сзывать. Посмотрим, кто польстится на этакие дары, – усмехнулся он и добавил: – Пришло время скормить твое сердце.

Алатай поперхнулась и закашлялся. Хоть и ждал и знал сам, что сегодня это случится, но слишком уж долго, слишком страстно желал он этого дня, чтобы поверить в него. «Волка, – твердил про себя. – Пусть дары привлекут ээ волка!» – молил он. Но Каму, конечно, нельзя было такое сказать. «Все решит Бело-Синий», – был бы ответ. Кое-как, давясь и не чувствуя вкуса, Алатай доел, вытер губы руками и сел, глядя на Кама во все глаза.

– Сыт? – усмехнулся Кам. – А придется еще подождать. Ты готов, но доля твоя не готова. Доля твоя еще не вызрела в этом мешке. Сядь в стороне.

Алатай послушно отошел и сел на корень. Смотрел, как Кам готовит взвар: кидает в кожаный бурдюк с водой травы. Потом тянется к сосуду с его подношениями, с его долей, которую целую луну по крупице собирал Алатай по тайге – травинку, песчинку, перо из гнезда, где вырос кукушонок, помет из логова лисицы, кости суслика, орехи из схрона белки, сухой белый цветок с мохнатыми лепестками, который растет только высоко в горах, целое яичко из обгоревшего в пожаре гнезда… Все это теперь Кам доставал, подносил к носу, словно нюхал, оценивал, оглядывал и кидал – или в бурдюк, или в костер, будто то был мусор, ради которого не стоило мокнуть, мерзнуть и норовить сорваться с обрыва.

– Раздевайся, – бросил Кам, когда бурдюк был завязан и закопан в углях. – И трижды окунись с головой. Запахов на тебе много. Запахов твоих страхов, что урока не выдержишь. – И опять хрипло засмеялся.

Алатай послушно стянул одежду, подошел к потоку и вошел в него. Ручей обжог кожу, но был слишком мелок, едва выше колена. Пришлось лечь на живот и трижды поднырнуть в поток с головой. Его обдало огнем. Но он вышел неторопливо, будто ему все было нипочем, и остановился в стороне от огня, не желая подойти ближе, чтобы не показать, что ему холодно.

Стало совсем темно. Кам словно забыл о нем. Сидел у огня, держа над ним большой боевой клинок, но клинок был белый и сделан из камня. Кам крутил его над огнем, не сводя глаз, будто ничего не существовало больше, кроме блестящего, красивого, остро наточенного камня. Потом разгреб угли, достал бурдюк, налил в чашу и протянул Алатаю взвар.

– Выпей, будущий воин. Это прогонит страх. И не позволяй ему рождаться в сердце, что бы ты ни увидел.

Он говорил это, а Алатай чуял, что страх уже сковывает тело сильнее, чем холод. Даже не страх, нет, это был настоящий ужас, такого он еще не знал – ужас перед будущим, перед тем, что откроется ему сейчас, что его уже ждет. Но он сумел скрепить сердце, взял чашу и залпом выпил горький, терпкий взвар. Жар разлился по телу.

– Ложись, – приказал Кам, и Алатай повиновался, лег, где стоял, на колкие иглы. – Лежи и смотри. Не смей закрывать глаза. И не бойся смерти, воин. Не бойся боли. Боящийся смерти уже мертв. Воин Золотой реки не ведает смерти, потому и уходит на пастбища Бело-Синего.

С этими словами Кам занес над ним кинжал и со всей силы обрушил Алатаю в грудь. Дыхание вышибло, Алатай задохнулся, оглушающей болью пронзило тело – а Кам уже поднял над ним руку, и в его ладонях билось, светясь сумрачным алым светом, живое, кровавое Алатаево сердце.

Поднялся ветер, и стало ослепительно темно. Что-то загудело, как гудят кедры на ветру, но то были не кедры – это выли и свистели в тайге духи, со всех сторон слетаясь к поляне. Алатай смотрел во все глаза, не в силах вздохнуть, руками схватился за разверстую грудь. Ужас, какого он не знал еще, охватил его. Он понимал, что умирает, что, верно, уже мертв, и боялся закрыть глаза, боялся умереть сразу, как только закроет.

Ветер усилился, и тьма, казалось, сгустилась, хотя нельзя было бы больше. Алатай задыхался, силясь перехватить воздух раскрытым ртом. Вокруг стали рождаться вихри, более лютые, чем сама тьма. Алатай заметил их, и тут понял, что они вылетают из раскрытого бурдюка. Они приближались, кружились, норовили все ближе подобраться к кругу света, а вернее – к тому страшному, что Кам держал в руках, куда Алатай запрещал себе бросить взгляд. Будто живые, будто жадные, но боязливые звери, вихри крутились, приближались и не приближались, толкались, сцеплялись, гоняли друг друга от страшного кровавого дара, который подносил им Кам. Но в тот самый миг, когда стало их столь много, что уже ничего больше не было видно, и в тот самый миг, когда Алатай понял, что это не ветер, что это и есть ээ, – один самый юркий метнулся из гущи, выхватил живое, трепещущее сердце и канул в тайгу.

Алатай рывком поднялся и сел, но тут же страшная боль ударила его, он снова схватился за грудь. Уши его словно отверзлись, он понял, что миг назад не слышал ничего, словно был оглушен, – но вот шум, свист, шипение, вой, стоявшие вокруг, все обрушилось на него. И над этим поднялся властный голос Кама:

– За ним! Догони! Верни! Ты должен найти свое сердце!

Не чуя сил, не владея собственным телом, слабея от боли и совсем ошалев от ужаса, Алатай все-таки поднялся и зашагал в тайгу. Его качало, казалось, он вот-вот упадет. Руки все еще боялся оторвать от раны, пальцы слиплись от крови. Куда идти, он не ведал, его охватило отчаяние, вихри-духи метались вокруг, и от каждого их толчка он норовил упасть. «Пропал, – понял он. – Пропал. Не стать взрослым. Не стать мне воином». И вместе с этим он понял, что уходит и его мечта, ради которой торопил посвящение, – только будучи взрослым мог бы исполнить ее. И образ царя, как запомнил его, – в доме, на сборе глав, с лицом строгим, но прекрасным, – возник в его памяти.

Он закрыл глаза, втянул воздух полной грудью, так что от боли зазвенело в голове, встряхнулся и зорче вгляделся во тьму.

Ничего нельзя было разглядеть. Ночь стояла густая, какой и не бывает. Но тут в стороне мелькнула алая вспышка, будто искры вылетели из костра. Алатай сжал зубы и рванулся туда.

Ему казалось, что он движется ужасно медленно. Преодолевая себя, преодолевая завалы веток и ветер, он достиг наконец места, где видел этот свет, – его сердце, живое, трепещущее, лежало на корнях лиственницы. Алатай даже остановился, опешив, казалось, ничто не мешает нагнуться и забрать его. Но почему-то в это не верилось. Он сделал шаг. Потом еще. Наконец, успокоив себя, подошел близко, потянулся – и в этот миг нечто обрушилось на него сбоку, опрокинуло навзничь, закрутило, стало бить о камни. Алатай не видел ничего, но отчаянно отбивался – однако ээ не желал бороться, он отпрянул, бросив его, метнулся к сердцу, подхватил – и только алая вспышка мелькнула, удаляясь в тайгу.

Алатая взяла досада. Он бросился следом, совершенно забыв обо всем, кроме своей цели, и чуя, как каждый шаг дается все легче, будто он отбрасывал наваждение.

Далее все понеслось как во сне или в бреду лихорадки. Дух-ээ водил его, манил, подпускал и не давался. Вокруг все менялось, словно бы тоже старалось обмануть и запутать Алатая: то тайга была, то распадки, горы и камни, то высокие тропы, где бродят одни лишь козы, то ущелья, полные гула реки, то все наполнилось вдруг светом, и плавали странные, туманные, пронизанные искрами шары, то деревья становились такими высокими, что заслоняли собой все небо, и они неслись по стволам, как белки, и Алатай сам не мог понять, как делает такое. То вдруг все оборачивалось водой, то огнем, то становилось так странно, что и слова не смог бы найти Алатай для тех мест и видений. Но всюду было одно – алая точка и дух, укравший сердце.

Временами его брала злость, временами – отчаяние, вдруг он чуял смертельную усталость или тоску, но не позволял себе отдаться этому. И вдруг, когда погоня стала уже казаться ему вечной, – вдруг Алатаю стало смешно: он понял, что поймать беглеца – неизбежность, что дух так же мечтает быть пойманным, как и сам он – догнать его, ибо это уже его дух, связанный кровью его живого сердца, дух-помощник, он сам выбрал его и навсегда будет с ним. И в этот миг весь окружающий мир наполнился одним звуком, одним словом, его кричало, шептало, выло все кругом на разные лады. Это слово было обращено к нему одному, оно звало его, и Алатай догадался, что это его новое, взрослое имя, – и тут же увидел, как выходит обратно на поляну, где у костра сидит Кам и монотонно поет, а за костром лежит он сам, окоченевшее, бледное тело, укрытое шкурой, тело без сердца и жизни.

Тихо, удивленно Алатай приблизился. Кам будто его и не заметил. Алатай обошел костер и остановился над собой, глядя на неживое лицо. Он был уже мертв. Ничто не говорило в этом лице о жизни. Алатай изумленно стоял и смотрел, как вдруг увидел, что рядом на камне появилась маленькая серая мышка. Обычная мышка, и только умные черные глазки выдавали в ней ээ. Мышка глянула на него, отвернулась и стала что-то грызть, держа передними лапками. Все еще как во сне, не понимая, что видит, Алатай обошел камень и глянул: мышка ела сердце. Алатай отпрянул: это и был его ээ. Не волк, не барс, даже не лесной кот – ээ-мышка, он выбрал его и отныне будет с ним до смерти…

Алатай еще не мог полностью осознать, что это значит. Он чувствовал себя обманутым, как ребенок, и слезы, как в детстве, закипали у него на глазах. Тут Кам поднялся и подошел к лежащему телу. Откинул шкуру, поднял с земли камень, вложил в рану и стянул кожу руками.

– Воином, будь воином, вот ты становишься воином, мальчиком был – становишься ты мужчиной, воином люда Золотой реки, – напевно заговорил Кам, и Алатай ощутил – сильнее досады и разочарования – снова боль в груди. Плача, давясь болью и обидой, задыхаясь, он опустил глаза и увидел, как рана стягивается и зарастает, – и тут же понял, что это он, он сам лежит на камнях, с распахнутыми глазами, с мокрыми и липкими от слез щеками, а над ним летит вскачь звездное, черное, сияющее, холодное ночное небо.

– Воином, воином мальчик стал, мужчиной и воином, – пропел Кам, а потом склонился к самому лицу и подставил ухо к губам Алатая. – Как твое имя?

Глава 2

Брат из дальних земель

– Конь под ней – золотой масти, а волчья шкура на плечах – белая. Серебряная шкура в лунном луче. И все тело ее словно из камня, из нагретого на солнце речного камня: блестящее, гладкое, жаркое.

– Те! Говори: жаркое! Мороз же стоял, деревья трещали, – перебил рассказчика плечистый чернявый молодой охотник. – Или скажешь, ты ее коснулся?

Мужчины у костра засмеялись.

– Нет, – спокойно ответил сказитель. – Но разве тебе надо касаться солнца, чтобы знать, что оно горячо?

– Те!.. – протянул было снова парень, но его перебили:

– Не слушай, Ашкопай. Что дальше было?

– Да известно, что дальше было, – усмехнулся кто-то вне света костра. – Вывела его Дева-Охотница, вот теперь он с нами сидит.

– Сидит и брешет! – отмахнулся другой. – Лучше бы ты сказки сказывал, Ашкопай, сказки твои лучше выходят.

– Отчего же сейчас мне не веришь, а сказкам веришь? – спокойно обернулся в ту сторону сказитель.

– Сказки твои духами навеяны, а духи не умеют врать. А эту ты зря рассказываешь. Сразу видно, что не охотник.

– Отчего же? – снова спросил сказитель мягко. – Ведь так все и было. И Дева дорогу мне показала, и я не замерз в тайге. Если не нравится слушать, не слушай, но отчего же не веришь?

– Те! Не охотник ты, – проговорил снова тот человек и ничего не добавил больше. Алатай не видел его лица, но по голосу показалось, что тот немолод.

– Да потому и не верят тебе, Ашкопай, что Деву-Охотницу кто видел, того уже в нашем мире нет, – сказал снова тот же плечистый парень. – Всякий, кто пропадает зимой в тайге, знает об этом: если уж явилась, и манит, и обещает, такая прекрасная и желанная, как тысяча тысяч невест, – это конец. Кто уходил за ней, не возвращался. Те лишь и выжили, в ком страх сильнее вожделения был.

Он говорил торопливо и старался сделать голос насмешливым, но Алатаю казалось, что больше звучало в нем обиды, что не видел он сам никогда этой сказочной девы и даже мечтать об этом не смеет – не хватит ему страсти к жизни, чтобы увидеть ее, и сам он знает об этом, потому-то и стремится очернить сказителя: что он перед ним, если тот деву не только видел, но и жив остался?

– Алатай! – послышалось в стороне, и тот вздрогнул. Хотел было улизнуть в темноту, но Стиркс уже заметил его. – Алатай! Знал, что найду тебя здесь. Следуй за мной. Ты нужен в нашем шатре, не все дела еще завершили.

Алатай поднялся, уязвленный, чуя, как все глаза обратились на него. Но ничего не сказал, развернулся и пошагал быстро, стараясь не думать о том, что подумают о нем люди. Мальчишка, птенец – конечно, так и решат. И не было у Стиркса никакого дела в шатре, это он хорошо знал, и не было причины уводить его от костра, где так сладко кружилась голова от каждого слова сказителя. Не было причины, кроме самого Стиркса, считавшего, что сказки не для взрослого воина. Но перечить ему сейчас при всех значило бы показать себя совсем желторотым. Алатай был уверен, что тому, кто уже посвятился, это не к лицу.

– Те, припустил, как заяц, – усмехнулся Стиркс, догоняя Алатая. – Или ноги затекли сидеть у огня? О чем нынче там говорили? Про говорящую сороку? Про собаку с пятой ногой? А про царя не рассказывали больше? Про то, как был голод, а она выехала на золотом жеребце, ударила трижды плеткой в скалу, и скала разверзлась. И оттуда стада вышли и обозы с хлебом выехали, не рассказывали, а?

Алатай почуял, как кровь бросилась в голову – Стиркс знал, куда больнее можно ударить, и бил туда, не жалея.

– Дурная память у сказителей. Они-то не так юны годами, как ты, должны помнить, как царевы воины после войны съезжались по станам и отбирали у кого что: у кого коня, у кого овцу, у кого хлеб. А зимой, в голод, все это и поделили. Велико чудо! Велика царская сила! Лучше бы рассказал чего смешного про царя и конника Талая. Или вот еще мог бы поведать, что поделывает царь с плешивой желтолицей образиной, запершись каждую ночь в шатре. Это, я чаю, повеселее будет, чем вранье о небывалой деве!

Стиркс был настолько зол и весел, что сам не сумел бы уже остановиться. Алатаю до зуда захотелось ударить его, он замер на месте и даже закрыл глаза, чтобы сдержаться. Хорошо, в темноте Стиркс не мог заметить его злости.

– Те, чего встал, или земля кончилась? – тот наскочил на него сзади. Алатай сглотнул гнев и пошагал дальше. Он мечтал раз и навсегда запретить Стирксу чернить царя, чернить дев Луноликой, но понимал, что еще не время, только две луны, как посвятился, и для воспитателя он еще мальчишка. Ничего, говорил он себе, время настанет, настанет, и Стиркс не посмеет уже никогда…

– Те, глянь, – услышал он в этот миг. – А вот и мои сказки сбываются. Смотри: и царь, и старая образина. Верно, снова идут в шатер, чтобы там всю ночь таким заниматься, что только для дев Луноликой одних дозволено.

Он засмеялся зло, а Алатай обернулся и сразу увидел все: и царя, и желтолицего толмача, приезжавшего с караванами на ярмарки, и еще верных царевых воинов, братьев Каспая и Аратспая. Они стояли у входа в царский шатер, наверху, на склоне холма, из-под которого выходили сейчас Алатай со Стирксом. Воины держали факелы, и Алатаю было видно лицо царя, ее строгие, без улыбки глаза. Как всегда, от этого лица он ощутил себя так, будто ему перехватило горло.

Было видно, как царь отдает какое-то распоряжение толмачу. Тот поклонился с почтением, сложив перед грудью ладони, и отправился вниз с холма к жилым шатрам. Царь же с воинами пошли в другую сторону, и их не стало видно, лишь отблеск огня на деревьях указывал, что они спускаются в урочище.

– Хе, что-то изменилось сегодня, – сказал Стиркс, – или с другими назначена у царя ночь?

– Ты говорил, у тебя есть ко мне дело. – Алатай обернулся и посмотрел ему в глаза. Стиркс не ожидал такого тона от воспитанника, так что в первый миг растерялся. – Или у тебя нет других разговоров, как про царя?

– Надо назначить завтрашний торг и цену, – сказал Стиркс. – Ты должен привыкать…

– Хорошо же, – перебил его Алатай. – Иди вперед, – приказал он, и Стиркс послушался, обошел его и двинулся по тропе первым. Алатай ступал следом по-охотничьи неслышно и молчал. Стиркс тоже молчал, но чуял себя уязвленным, а потому скоро заговорил снова:

– Завтра последний день торга. Пойдешь к царю сам? Лучшее время, чтобы попасть к ней на глаза и представиться уже без отцова наставника, как взрослый.

Алатай не ответил, бесшумно ступая сзади.

– Что молчишь? Скоро уже тебе одному на сборы ездить, а меня оставишь в стане. Так сейчас лучший, говорю, день, чтобы взглянуть в ее бесстыжие глаза, показать, что вызрело Зонталово семя, как бы его ни выпалывали. Может, что отзовется в ее сердце. Вспомнит расправу над братьями. Может, увидит, что есть сила, способная стать ей супротив. Или нет. Лучше пока затаиться. Верно. Ты последи, ко всему приглядись. Как начнешь сам ездить на сборы. Многие там на нашей стороне, но ты еще себя показать должен, пусть проникнутся уважением к тебе, пусть поймут, кто лучшим может быть царем, ты или эта заноза. А там и управу найдем. Верно же? Те, чего ты молчишь?

Стиркс обернулся. Алатая за спиной не было.

Он быстро поднялся на холм за царским шатром, огляделся и пустился в урочище. Алатай умел ходить по лесу совершенно бесшумно, умел видеть в темноте как зверь, даже не задумываясь, как ему это удается. Он научился этому в детстве, когда подолгу пропадал в тайге у родного стана. Тогда ему казалось, что он станет великим охотником, так нравилось ему растворяться в лесу, сливаться с ним, становясь незаметным. Он даже сам будто становился зверем, и все мысли исчезали из головы. Теперь же он понимал, что охотника из него бы не получилось: в сердце он не чуял ни азарта, ни жадности, которые встречал в глазах у зверовиков, бьющих зимой пушнину, ни хотя бы деловитой рассудительности, знакомой ему у простых становых охотников, добывающих мясо в тайге и тем кормящих семью. Нет, той притягательности и тайны, что видел Алатай в тайге, что звучала в рассказах о Деве-Охотнице, в этой доле он не находил. Как, впрочем, и в любой другой, и не потому ли ту долю, что достали ему духи, не смог даже Кам угадать, что же это такое – ни в чем не видел себя Алатай.

Но не время было об этом думать, хотя с посвящения и не думалось о другом. Он уже спускался в урочище, как вдруг налетел на всю линию царских воинов: в полном оружии, при факелах, боевым клином, пешие, они бегом спускались с холма. Алатай обомлел и отпрянул обратно в чащу: на плече первого, великана Каспая, сидела сама Кадын, легкая и маленькая, точно ээ. Воины прошли мимо, Алатай припустил следом, избегая выходить на тропу из-под деревьев, чтобы не попасть на глаза.

Сердце его забилось от предчувствия: что-то сейчас будет, что-то необычное, такое, где он обязан быть. Куда направлялись воины, он уже догадался: внизу стоял лагерь желтых, неторговый хвост каравана, а совсем уж на отшибе, охраняемый, был маленький загон, как для котящихся ярок, в котором сидели, связанные как преступники, двадцать четыре иноземца странного вида – дары царю желтолицых от царя из далеких земель. Это были пленники, взятые на войне, и выражали они величие царя-победителя, поработившего многие народы. Теперь их вели через все земли в дар, дабы царь желтых завел дружбу с этим новым могущественным, объявившимся далеко на западе царем.

Алатай знал это, потому что уже был у загона, хоть желтые никого к нему не подпускали. Но в первый же день, как остановился караван, мальчишки бегали туда, и Алатай не утерпел, увязался с ними, позабыв о недавнем посвящении. Были там люди разного облика, но все одинаково удивляли: длинноволосые кудрявые мужчины с глазами, большими как у оленей, мужчины с медного цвета кожей, с бритой головой и рисунком глаза на голых плечах, мужчины с белой кожей, обветренной в дороге, воспаленной, с гнедыми кудрями и светлыми глазами… Но больше других поразили Алатая двое совсем черных, один темнее другого. Первый, с медно-красным отливом кожи, был высок, худ, жилист, с волдырями по груди и плечам, они составляли узоры. Другой был совсем черен. Его кожа даже блестела от черноты – так казалось в свете огня. Он был ниже ростом, но широк в плечах, очень силен, с буграми мышц на груди. Даже жалкая одежда и трудности перехода не сделали его жалким. Он смотрел угрюмо, как пойманный зверь.

Алатай всякий раз, отправляясь на ярмарку, мечтал об одном: вдохнуть воздуха иных земель, заглянуть далеко за горы хотя бы одним глазком – через желтых купцов, через чудные иноземные товары. Как завидовал он сироте Апаю, которого в прошлом году, сразу после посвящения, отдали в учение меднолицему толмачу! Как завидовал Алатай, как мечтал оказаться на его месте! И как искал его в этом году среди людей и верблюдов, но того не было нигде, не следовал он за медным толмачом, и что с ним случилось, сглотнула ли его дорога, Алатаю не удалось разузнать. Однако любопытство его было вознаграждено: один раз увидеть всех этих странных людей было интереснее, чем долго выпытывать что-то у Апая.

Второй раз он был у загона вчера, тоже увязавшись за царем. Он следил за ней всякий раз, как выпадал случай, следовал неотступно. Вчера она ходила сюда одна, лишь с верным толмачом. Они обнесли хмельным молоком и напоили всех пленников, и Кадын подолгу останавливалась у каждого, заглядывала в глаза, изучала лица и что-то прозревала. Черный со шрамами страшно выпучил глаза и оскалил зубы, когда она приблизилась, так что Алатаю померещилось на миг, что сейчас он набросится на царя. И тогда он мог бы выскочить и убить черного. Он даже успел помечтать об этом, но ничего не случилось. Он слышал, как толмач объясняет царю, что в тех землях мужчины ведут себя так на смотринах: у них невеста выбирает себе жениха.

Дольше всего стояла Кадын над больным чужеземцем, связанным в паре с другим пленником под лиственницей. Первый, здоровый, был крепкий, медного цвета и с черной головой. Второго было почти не видно, кроме светлых волос, казавшихся золотыми в отсветах огня. Он лежал на земле, прикрытый куском шерстяного плаща, и метался. Кадын спросила, что с ним, и толмач перевел вопрос сидящему рядом с ним человеку. Тот начал рассказывать, желтый – переводить, и Алатай все услышал. Одна из женщин, что следует с караваном, воспылала страстью к этому пленнику и явилась, желая совокупиться с ним. Но ему стало противно делать это при всех, как собаки, и он оттолкнул женщину. Тогда она ударила его кинжалом. Юноша увернулся, но она ранила его, а острие было отравлено. Теперь он медленно умирал.

Кадын стояла над ним так долго и смотрела так печально, что Алатай почувствовал ревность. Потом так же долго она выспрашивала толмача, как можно выкупить у желтых этого человека, но тот уверял, что это невозможно: это дар владыке, и его довезут даже мертвым. Алатай почувствовал радость от такого ответа.

«Ты мягкосердечна, как дева, – говорил царю толмач, когда они возвращались к шатру. – Зачем тебе этот раб? Он все равно умрет. Или он тебе полюбился?»

«Он воин, – ответила царь. – А воин не должен умирать как собака, от руки девицы, которую купцы возят по свету себе на усладу. Кроме того, – добавила она после, – он напомнил мне брата».

Толмач больше ничего не сказал.

Короткой дорогой линия воинов быстро достигла загона. Они уже входили, шумные, веселые, будто пьяные, и поили хмелем охрану и пленников. Запыхавшись, Алатай затаился в двух шагах от загона и видел, как мечутся желтые, пытаясь понять, что это, как кричат на своем языке и стараются воинов выгнать, но те только смеются, и Кадын смеется со всеми, заливается, сидя на плече у Каспая, и кричит звонким голосом: «Пои их, пои всех, пусть веселятся с нами!»

– Праздник у нас, понимаешь, праздник, – внушал громадный Аратспай, нависая над желтолицым охранником. – Праздник, видишь, царь поит. – И смеялся сам оттого, что желтый его не понимает.

– Какой праздник? – со смехом спросил его кто-то из воинов.

– Удачная мена – всегда праздник! – как ни в чем не бывало отвечал Аратспай.

Алатай уже догадался, что веселье их выдуманное и что пьяным никто не был. Предчувствие билось в нем: сейчас что-то будет, сейчас случится что-то такое важное, чего никак нельзя пропустить. Было колко и весело. Он видел, как неестественно быстро пьянела охрана, как падали, сморенные сном, напоенные пленники, хотя от обычного хмеля такого не могло бы случиться. Воины пели и кричали, Кадын веселилась словно бы беззаботно, и это веселье передавалось Алатаю, хотя сердце его сжималось, как перед боем.

Наконец Каспай с царем на плече приблизились к лиственнице, где оставались двое не обнесенных хмелем пленных.

– Те, что смотришь, голый человек? И откуда ты здесь явился? Пей, хоть забудешь себя. Пей, говорю тебе, – гремел Каспай на всю поляну, а Аратспай поил черноголового чужеземца из бурдюка. Тот подставлял руки и глотал жадно – похоже было, что их в тот день не кормили. Царь в этот момент соскользнула с плеча Каспая и склонилась над больным. Тот уже не стонал и не метался, а откинулся навзничь и тяжело, прерывисто дышал. Лицо Каспая стало горьким, когда он увидел его.

– Те! – протянул он и прищелкнул языком. – Но не обдели и его, брат Аратспай. Пусть глотнет сладкого перед смертью.

Воин склонился над больным. Алатай видел, как Кадын сама приоткрыла ему губы и разжала зубы. Дальше он не понял, что случилось, хотя смотрел во все глаза: Аратспай сделал вид, что поит чужеземца, но еще ни капли не попало тому в рот из бурдюка, а они с Кадын уже отпрянули и замерли, внимательно на него глядя.

Все произошло очень быстро. Кадын с Аратспаем еще не успели подняться с колен, как чужеземец принялся биться и корчиться, будто в последних судорогах. Крупный пот выступил у него на лбу, лицо исказилось, мышцы скрутило. Его друг, оттолкнув Каспая, припал к нему. Но он не кричал, не звал на помощь, он молча и зло обернулся на Кадын, будто проклиная от всего сердца. Алатай понял, что он догадался тоже, что она отравила больного.

Тот уже стонал в голос. Охрана, преодолевая вялость от хмеля, подходила с разных сторон.

– Те, похоже, не увидеть ему больше рассвета, – сказал Каспай громко. Охрана уже собралась и что-то выкрикивала, но было видно, что они плохо соображают, что творится.

– Мертвый в кочевье – лишний груз, – как бы объясняя им, сказал Аратспай.

– И то верно, брат, – подхватил Каспай. В этот момент чужеземец простонал совсем уже слабо, вывернулся всем телом и застыл. Даже дыхание, казалось, не колыхало больше его грудь.

– Унесите его, – сказала Кадын холодным голосом, будто не она только что убила этого человека. – Отрубите голову и верните желтолицым. Они должны довезти ее своему государю. – Она показывала руками, что надо делать, чтобы и желтые поняли. Те уже были под чарами отвара и только вяло залепетали что-то, когда Каспай одним движением разорвал веревку, связывающую чужеземцев, взвалил на плечо легкое тело и быстро вышел из ограды, скрывшись в темноте. Рабы взирали на все молча и тяжело. Что они видели и понимали, одурманенные, нельзя было узнать. Только черноголовый друг иноземца глядел на царя с болью и ненавистью.

Как только Каспай с безжизненным телом скрылся в темноте, Алатай выпрямился и стал бесшумно, пятясь, уходить за деревья, а затем, развернувшись, пустился через лес, огибая загон, вниз, к ручью. Тревога, бившая его все это время, достигла такой силы, что сидеть на месте он не мог. Ни одной мысли в его голове не было, но он чуял всем сердцем, где должен сейчас быть.

Он не добежал до ручья, а наткнулся на Каспая в двадцати шагах от тропы. Выскочил к нему с шумом, топотом, сбитым дыханием, будто за ним гнались, и замер, уставившись на безжизненное тело чужеземца, лежащее на земле. Каспай как раз поднимался с колен и тоже замер, сурово глядя на юного воина. В руках у него был мешок, в каких хранят соль, даже в темноте Алатай видел, что мешок пропитан кровью, и невольно зажмурился: он понял все, догадался, что было в мешке, и ему до тошноты не хотелось видеть обезглавленное тело.

– Ты кто? – спросил Каспай.

– Алатай, – ответил тот и открыл глаза, коря себя за слабоволие.

– Духи послали тебя. Я не могу оставить его, – сказал Каспай. – Возьми это, беги, отдай царю.

Царю?! – охнуло в сердце у Алатая. Но он только кивнул, взял мешок и припустил к загону со всех ног, стараясь не дышать глубоко, чтобы не чуять запах свежей человеческой крови.

Уже у загона, входя в свет факелов, он догадался затянуть на лице уши шапки. Ему подумалось, что царь может его узнать, и он испугался одной этой мысли.

В загоне все оставалось так же, как он видел из леса, даже как будто все сидели в тех же позах и с тем же выражением пьяного тупого недоумения на лицах. Стоило Алатаю войти, как все повернулись к нему, невесть откуда взявшемуся человеку, и цепче других смотрела Кадын. Алатай, тоже не сводя с нее глаз, подошел и протянул мешок. Он хотел бы сказать что-то равнодушное, но не сумел – глаза снова зацепились за темное пятно крови, и его замутило.

Кадын взяла мешок, развязала, заглянула внутрь хладнокровно, потом опустила руку и потянула голову за светлые волосы. Алатай приказал себе не жмуриться и не отворачиваться – вот сейчас появится мертвое лицо, страшное, искаженное лицо иноземца, миг назад бывшего живым, и до чего же спокоен царь, до чего ж ее сердце равнодушно к жизни и смерти, что так легко достает руками отрубленную голову человека, которого сама только что отравила! Она удовлетворенно кивнула, стянула мешок и отдала в руки ошалевшему охраннику:

– Передашь это своему царю. И не смей говорить, как ты не сберег раба, если хочешь сберечь свою жизнь. – А потом крикнула боевым голосом: – Уходим, воины! Праздник еще не закончился!

Аратспай подхватил ее на свои широкие плечи, и вся линия с гиканьем и пьяными песнями вышла из загона и двинулась по тропе к ярмарочной поляне. Алатай, растерянный, чувствуя себя забытым, стоял и смотрел, как они уходят. Но уже удаляясь, царь обернулась и бросила на него взгляд, и он тут же сорвался с места, следуя за ними.

Они отошли от загона, и вдруг Алатай заметил, что царя нет на плечах поющего Аратспая. Так же шумно линия продолжала путь, а он свернул в сторону и снова пустился к ручью.

Он и правда нашел их там – Кадын, Каспая и мертвого чужеземца. Тот лежал у самой воды, и Кадын, опустившись на одно колено, поила его из крошечного сосуда. Алатай так растерялся, что не сразу понял, что голова у чужеземца на месте.

– Он умер, умер, – с печалью и жалостью бормотал добросердечный Каспай. – Отпусти его, царь. Пусть идет в Бело-Синее. Мы опоздали.

Больной и правда был столь слаб, что не мог даже глотать, царь поддерживала его голову, чтобы он не захлебнулся. Жидкость вытекала у него изо рта, стекала по щекам и капала на траву. Но все же что-то попало ему в желудок – вдруг тело его снова стала бить судорога, потом он закашлялся, и только Кадын успела перевернуть его на живот, как его вырвало.

Когда она опять положила чужеземца на спину, он глубоко и тяжело дышал, а потом открыл глаза и обвел всех затуманенным, но сознающим взором. Царь черпнула воды из ручья, омыла ему лицо и дала напиться.

– Где плащ, Каспай? – спросила Кадын. – Ему надо тепло.

– Ему надо в чертог дев, царь, – отозвался Каспай. Казалось, он сам стал соображать плохо от всего, что увидел. Алатай же почти не чуял себя и не понимал, что творится. – Только там могут помочь. В чертоге…

– Он не доедет, – сказала Кадын, вглядываясь в лицо чужеземца. Тот все еще смотрел кругом большими глазами, и недоумение в них было близко к безумию. – Ему нужен брат, залог его жизни. Ты можешь стать ему братом, Каспай?

– Те! Уже трижды я резал руку с верными друзьями, царь! – отозвался тот с горечью. – Четвертого быть не может.

– Четвертого быть не может, – повторила царь, не сводя глаз с чужеземца, и эти слова прозвучали прощанием. – Воин! – вдруг обернулась она к Алатаю. – Воин, кто ты? Давно ли ты посвятился?

– Две луны назад, – ответил он глухо, с трудом разжимая губы и чувствуя, как шерстяные уши шапки намокли от дыхания.

– У тебя уже есть побратимы?

– Нет, царь.

– Воин, подойди сюда. Дай свою руку. Духи привели тебя в этот час.

Как завороженный, Алатай приблизился и протянул правую ладонь. Быстро, одним движением царь рассекла кожу повыше запястья сперва ему, потом чужеземцу, и стала сцеживать кровь в подставленную чашу.

– Молока нет, будет вода, но от этого ваш союз не станет слабее, – сказала она, потом передала чашу Алатаю, и тот сделал глоток с замиранием сердца, чуя вкус крови. Остальное она отдала чужеземцу, тот откинулся навзничь, лишь пригубив, и забылся.

– Воин, ты теперь отвечаешь за чужую жизнь своей жизнью, – сказала Кадын, глядя Алатаю в сердце. – Скачи в чертог дев, отвези больного. Надо успеть за два дня. Дольше ему не продержаться. Это далеко, но ты успеешь. Возвращайся потом, я тебя награжу.

– У меня нет коня, – молвил Алатай. Он чуял себя так, будто глотнул хмеля, а не крови.

– Возьмешь коня Каспая. Мы думали, ему ехать. Но видно, это твоя доля. Ступай.

Алатай кивнул, и царь тут же поднялась с колен и канула в темноте леса. Было слышно только, как шумит ручей.

– Те, времени мало, воин, – отвлек Алатая Каспай. – Пошли.

Вместе они подняли чужеземца на плаще и стали закреплять на спине коня. Все случившееся еще не осело в сердце Алатая.

– Скачи же, – сказал Каспай. – Конь добрый, умный, поможет. Но торопись, не поторапливаясь. Иначе весь яд перемешается у него с кровью.

Алатай уже сидел в седле и готов был крикнуть «йерра». Он чуял уже, что жизнь его изменилась. Еще раз предстало перед ним все, что только что произошло, и чудо, несомненное чудо, которым царь вернула жизнь чужеземцу, вдруг так поразило его, что он развернул коня.

– Друг! – крикнул в спину уходящего Каспая. – Послушай, друг! Но как же голова? Я ведь сам видел в мешке голову, светловолосую человеческую голову!

– Хе! Ты видел то, что хотела показать Кадын. Думаешь, ей сложно сделать так, чтобы все видели, что она хочет? – усмехнулся Каспай. – В мешке была голова, да. Овечья, белорунная голова. Я сам отрубил ее сегодня утром.

И он зашагал к торговой поляне.

Глава 3

Счастливый мир

Стоял темный час ночи. В маленьком походном шатре, где умещалось только три человека, было душно от огня и красно от светильников. Меднолицый толмач сидел, склонившись над разложенным на коленях свитком, и быстро писал расщепленной на конце палочкой. Похожие на хворост знаки ложились ровно, сверху вниз. Толмач поднимал глаза, взглядывал на царя и снова продолжал работу.

Кадын дремала, отвалившись на седельные подушки, пахнущие сухой травой и конским потом. В этом шатре не было ничего для удобства, даже простых подушек или постели. Кадын спала, чуть смежив глаза, и, верно, сама не знала, что спит. Ей казалось, что она все еще слушает наставления учителя, что мудрость, которую вынес он с Шелковой дороги, все еще звенит в шатре. Но она спала. Лицо ее было усталым, тревога проступала на нем, и было это лицо брошенной девочки, а не грозного царя, управляющего людом. Вглядываясь желтыми глазами, острыми, точно жало подземной осы, толмач разбирал эти черты как письмена и снова писал.

Вдруг по ее телу пробежала судорога, и она очнулась.

– Ты все пишешь, учитель. О чем?

– Познавая соседей, мы познаем самих себя. Я описываю юного царя соседствующих с нашим народом варваров, – улыбнулся Го, не поднимая глаз. – Эти люди носят штаны, застегивают одежду на левую сторону и не умеют писать своей истории и законов, поэтому мы зовем их так.

– И каков же их царь? Я хочу тоже узнать о нем.

– Он силен и крепок, мужествен и статен. В нем видна кровь его предков-барсов. Его глаза – сияние горных вершин, его руки – вековые деревья. На его плечах табунам пастись, на его спине – отарам отдыхать. Его ум и хитрость страшат врагов, и все народы из дальних земель едут к нему на поклон. Только мне одному известна его тайна, но я никому не скажу, а иные не догадаются: что этот молодой, грозный царь на самом деле – юная дева-воин.

Кадын тихонько засмеялась:

– Ты сам учил меня не слушать лесть, Го. И кому нужна ложь в твоих записях?

– Что ты, царь, это не ложь, это я слышал, как описывают великих воинов прошлого ваши сказители, – отвечал он, и она опять рассмеялась.

– Как ты хитер и гибок! Но зачем ты это пишешь, старый учитель?

– Я сохраняю историю. Пройдет много лет, быть может, никто не сможет вспомнить ни о нашем, ни о вашем народе, но найдут мои записи, прочтут и вспомнят.

– Кому тогда мы будем нужны, Го?

– Тот, кто умер, но не забыт, бессмертен. Так говорят мудрейшие.

– Это пустое, – поморщилась Кадын. – Бессмертия нет. Тело смертно, а памяти достойно лишь то, что рождает боевой дух в сердцах. Если ни нашего, ни вашего люда не станет, в ком будет память рождать боевой дух, кто сможет гордиться тем, что помнит о нас?

– Ваш люд не имеет письма, ему достаточно преданий, но и это он легко оставляет и идет дальше. Наш народ бережет память, складывает ее в кладовую и готов всегда обратиться к ней, чтобы узнать, как жили в прошлом и правильно ли живем мы теперь. Ваш люд устремлен в будущее, наш народ смотрит в прошлое, чтобы удержать настоящее. Я не знаю, что лучше, такова разность наших путей.

– Я тоже не знаю, что лучше, Го. Как и не знаю, есть ли будущее у люда, забывшего прошлое и меняющего свое настоящее, как шапку, в зависимости от направления ветра.

– Не стоит думать так о своем люде, Кадын. Думая дурно о породившем нас дереве, мы гнием сами.

Она сжала губы, глядя в огонь, не в силах ни ответить, ни согласиться.

– Ты мудр, как сорока, Го. Скажи мне, что ты прозреваешь в нашем люде? – спросила наконец. – Столько забот окружает меня, что мне тяжело оглянуться вокруг, чтобы что-то понять.

– Свой Путь есть равно у человека и у люда, царь. Я говорил тебе это. Путь бесконечен и непостоянен. Он определяет облик люда, все его наклонности, обычаи, но он меняется, и это залог долгой жизни люда. Если Путь застынет, люд исчезнет. Мудрость правителя – позволить Пути течь своим чередом. Так говорят мудрейшие: если, управляя, правитель отдалится и встанет позади, народ будет любить такого правителя. И сам сделает все так, как будет для его блага, а значит, и для блага правителя.

– Эта мудрость слишком глубока для меня, Го. Мне приходится пока самой скакать по землям и налаживать жизнь. Скажи лучше, каким ты видишь будущее моего люда, пока глашатай не объявил о начале торгов.

Старый Го погладил плешивый подбородок. Он думал так долго, что Кадын поднялась и стала раздувать огонь в очаге. Когда он разгорелся, она повесила котел с водой, и тогда Го сказал:

– Я вижу смену народов, царь. Когда Путь меняется, один народ порождает другой, изменяя при этом обличье. Я вижу, что ты правишь уже другим людом, не тем, что был у твоего отца, и ни ты, ни я еще не знаем его.

Кадын села и закрыла глаза, словно слова эти причинили ей боль, и она терпела. Толмач сказал:

– Расскажи, царь, что угнетает тебя. Год за годом я нахожу на твоем лице новую думу, но, рассказывая мне о жизни люда, ты говоришь только о войнах и набегах, о скотине, конях, золоте и торговле, но никогда – о том, что по-настоящему тревожит тебя. Ты хороший царь, я знаю, выстроить жизнь люда тебе не сложно. Но тяготит тебя другое, то, на что не хватает одной воли.

– Я долго не знала сама, что это, – нехотя заговорила она. – Сердце чуяло, но глаза были слепы. Я была занята другим и не знала своих людей, не знала, к чему прирастает их сердце. Нынче, видя все, я теряюсь.

– Расскажи, Кадын. Быть может, старая обезьяна еще пригодится тебе.

Она снова закрыла глаза, готовясь говорить долго, а когда открыла, взгляд ее стал холодным.

– Ты говорил, Го, что, когда Путь народа меняется, один народ порождает другой и так происходит испокон веков. Я тоже вижу, что правлю другим людом, не тем, что был у моего отца и деда. Я не знаю этот люд. И боюсь узнать его. Дед мой помнил кочевье. Он привел наш люд в эти горы, и здесь остались мы, потому что были они хороши. Отец мой помнил кочевье от деда и в любой миг готов был сняться, если позовут духи-братья к Золотой реке. Мне тяга в кочевье досталась с кровью, и голос ээ-торзы, грифа, я слышу с детства. Но долгие годы он молчал о кочевье. Молчал, но пробудился с того дня, как отец отдал мне царскую шапку. Я ждала, не торопила людей. Дорога вызреть должна, ты сам говорил. Я укрепляла люд, боролась с голодом, ходила в набеги сама и отбивала набеги степских. Но вот все стихло, люд размножился и окреп. Скоро нам станет тесно в горах. Я уже слышала о бедных семьях, кто снимается и уходит искать счастья. Я не хочу дробить роды и терять люд. Я стала спрашивать глав о кочевье. Но те тупили глаза и молчали. И тогда я прозрела. Они не хотят кочевья. Они вросли в эти горы. Лесные люди сидят нынче передо мной на сборах. Их сердца поросли мхом, точно лиственницы в тесном лесу. Они привыкли к оседлости. За их домами уже не телеги, а тяжелые лари, набитые скарбом, и это приковало их к земле. И еще другое их приковало.

– Что же это, царь? – спросил Го, видя, что она замолчала, силясь подавить в себе проснувшийся гнев.

– Чем больше я настаивала на кочевье, тем мрачнее они становились, – сказала она. – И потом признались, что не хотят покидать эту землю, она их, потому как родичи похоронены в ней. Сердце мое зашлось гневом: испокон веков люд Золотой реки отправлял своих предков на пастбища Бело-Синего. И вот нынче все изменилось: люди кладут своих родных в землю, лишая их вышнего пастбища. Как могло такое случиться? Вот то, чего я не могу понять. Бурые лэмо изменили Путь моего люда.

– Расскажи про них, Кадын. Ты никогда о них не говорила.

– Я не рассказывала, потому что не видела зла в этой заразе, живущей среди моих людей. Я узнала их в первую осень своего царства, сразу после войны. Я со своей линией воинов возвращалась с осенних торгов. Только ушли караваны, мы проезжали по одному из станов рода торговцев. Трубный звук и звон медных тарелок слышались где-то в дальнем конце, но не привлек моего внимания, как вдруг истошные, безумные женские крики и рев младенца поднялись за этим. Женщина голосила не поминально, а со смертным ужасом. Я развернула коня и поскакала на крики.

Мы подлетели в тот миг, когда женщину повалили на землю, и четверо мужчин в бурых отрепьях хотели накинуть ей на шею удавку. Она сопротивлялась как могла, но не то от слабости после родов – совсем крошечного младенца держали поодаль, – только справиться не могла.

Мы налетели на бурых лэмо, остановили плетками, отстранили от женщины конями. Они отскочили к своей повозке, те, кто звенел и трубил, смолкли и стали смотреть на нас – без страха, тупо и молча, как телята, которых отгоняешь от свежего сена, дожидаются, пока ты уйдешь, чтобы вернутся. Впервые я видела тогда лэмо близко. Они были худые, обмазанные красной глиной, без волос, плоские и гладкие были их головы, лишь белки глаз светились на лицах. Лица же эти не были ни раскосы, ни плосконосы, ни такие, как у нас, широкие большие уши на бритой голове, безволосые лица, гладкие, словно из дерева вырезанные статуи, а не люди. Странно схожи все. И одежда дурная, рванье, а на ногах – одни лишь подошвы, перевязанные кожаными ремешками. И вонь шла от них или от той глины, в которой они были перемазаны. У меня от омерзения мурашки пошли по коже. И взгляд их тупой, недоверчивый, как у сиротелых детей, не понравился мне.

А та женщина, что отбили мы, пришла в себя и кинулась к моей лошади, принялась обнимать мне колено и рыдать, захлебываясь: «Кадын! Царь, спаси, спаси меня! Убить хотят, убить меня все они хотя-ааат! И Анука моего, мальчика моего, моего! Отдайте! – взвизгнула она вдруг, как кошка бросилась к ребенку, вырвала из рук и прижала к себе. Он заверещал еще пуще, а она принялась причитать, опять подбежала ко мне. – Ал-Аштара! Защити!»

Она заглядывала мне в глаза, размазывая грязь по зареванному лицу, и я с трудом узнала Ильдазу. Прежней красы совсем не осталось. Была передо мной до смерти перепуганная толстая баба. Я не ожидала увидеть ее и не думала увидеть такой, и от всего этого, от памяти моей, в которой совсем другая Ильдаза жила, сжалось сердце.

«Замолчи, сорока! Голова от тебя кругом! – вскрикнула я, и она замолчала, только все жалась к моему коню и плакала в его шкуру. – Толком скажите, что тут происходит».

Люди не отвечали. А лэмо даже не изменились в лицах, словно ничего не происходило.

«Что же замолкли все? Царя испугались? Вот, нашлась на вас правда! – завопила опять Ильдаза, торжествуя. – Говорите, чего уж скрывать. Мужа моего здесь хоронят, так, чтобы живым в земле лежал. И меня, меня с ним хотят положить. Потому что вторая ему я жена, а сына родить сумела! Младшего сына!»

«Тебя хотели убить?» – не поняла я.

«Да, убить, удавить как собаку! Посмотри, Кадын, вот собаки похуже степских! Те хоть только жизни лишают, а эти еще и спокойствия после смерти!»

Тут все заволновались, зашевелились и принялись кричать: «Неверно это! Не понимает она! Бестолочь! Мерзавка! Для жены счастье мужа повсюду сопровождать!»

«Вот и ложилась бы с ним сама, старуха! Тебя он и живой уже не хотел, может, мертвой захочет!» – отвечала Ильдаза первой жене со злым смехом, совсем избавившись от страха.

«Замолчите все! – крикнула я и щелкнула плеткой в воздухе. Мои воины защелкали тоже, пошли на людей конями. – Один пусть говорит. А ты молчи, Ильдазка, тебя я услышала».

«Урушан, скажи ты! – закричал кто-то из толпы, обращаясь к лэмо. – Скажи, царь ничего не знает!»

Я обернулась к бурым людям. Один из них сделал вперед шаг и заговорил неожиданно высоко для взрослого мужчины.

«Ты царь? Новый царь?» – спросил он меня, глядя прозрачными глазами.

«Я царь. Ты кто?»

«Я вестник счастливого мира», – ответил он своим писклявым, таким же гладким и скользким голосом.

«И где же такой мир?»

«Он рядом, о царь. Он здесь. Но мы не можем ни видеть его, ни осязать, пока маемся в теле. Лишь после смерти способны мы попасть в этот мир. Тогда вечное наступит блаженство».

«Я лучше маяться еще лет тридцать буду, собака!» – прокричала Ильдаза. Урушан даже не взглянул на нее.

«Зачем тебе эта женщина?» – спросила я.

«Мы даем человеку в счастливый мир все, что он любил при жизни. Чтобы все его радовало и ничто не огорчало».

«И жену для того надо убить?»

«Смерти нет, о царь. Ты находишься в неведении, если считаешь верным существование смерти. Жена идет с мужем в жизни, спуститься с ним в счастливый мир для нее и удача, и радость».

«Я не знаю, откуда ты явился со своими людьми, но у нас здесь другие мысли о смерти».

«Царь живет далеко, – отвечал лэмо спокойно. – Ты не знаешь уже, что думают о счастье люди, живущие под тобой».

«Не ты ли переубедил их?»

«Мы пришли рассказать о счастье, которого все желают. Вечное счастье и покой. Люди видят нашу правду, о царь».

«Я не вижу правду, если лишить хотите человека жизни!»

«Такова была воля семьи этого мужа, который терпеливо ждет своего счастья».

Он махнул рукой, лэмо расступились, и я увидала двухколесную повозку, в которой сидел высохший, почерневший, но отчего-то целый, без тления, труп мужа Ильдазы. Он был одет, сидел в повозке прямо, свесив ноги, и выглядел бы как живой. Но вся безвольность фигуры, неестественный излом шеи, отчего он как бы косился в бело-синюю высь, пустые глазницы и пук сухой травы, торчащий меж черных губ, – все это говорило о смерти яснее, чем тлен или запах. Меня передернуло, подо мной заржал конь, кто-то из воинов плюнул и тихо выругался.

«Я не знаю, что передо мной, но это не человек», – сказала я.

«Мы привыкли к нашим телам, и для счастья они нужны нам в том мире», – ответил лэмо.

«Вы можете делать, что хотите с этой куклой, но женщину отпустите», – сказала я.

«Ты обидишь этим и воина, который был тебе верен, и его семью».

«Мой воин ушел в Бело-Синее, а этой кукле все равно».

«Ты ошибаешься, царь, – сказал лэмо и покачал головой. – Но это лишь от незнания. Пойдем с нами, и ты увидишь уход человека в счастье. Ты будешь знать больше, и, кто знает, может, захочешь сама пойти по этому пути».

Я задумалась. Царь должен знать, чем живет его люд, – решила я и ответила:

«Я пойду с вами. – Потом обернулась к своим воинам: – Возьмите ее и везите в мой стан, – указала им на Ильдазу. – Оставьте в моем доме, пусть сидит пока там, после с ней все решим».

«Кадын, – подъехал ко мне Каспай. – Не ходи с этими людьми».

«Мне ли бояться их, друг? – ответила я и кивнула лэмо. – Поехали».

«Люди ходят пешком в тот мир, – сказал Урушан. – Тебе надо спешиться, как и всем».

Я соскочила с коня.

«Царь! – Каспай хотел что-то сказать, но смолчал. – Разреши ехать с тобой», – сказал только.

«Возьми моего коня и будь близко», – ответила я.

Ильдаза с чадом села сзади Аратспая, и я отпустила их. Люди проводили ее тяжелыми взглядами, но не сказали ни слова. Все выстроились вновь за повозкой и медленно потянулись из стана. Впереди шли лэмо, трубили и ударяли в медь. На музыку этот грохот не походил, мне было неприятно, я пошла последней.

Так неспешно мы дошли до конца стана и тропой отправились в гору. Дорога была крутая, люди шли тяжело и неспешно. Кукла дважды падала с повозки, ее сажали снова. Я запыхалась не столько от долгой ходьбы, сколько от неспешности. Одна я давно была бы на месте и даже не сбила бы дыхания, но все шли неторопливо, и я чуяла себя так, словно толкаю вверх непосильный камень.

Наконец мы вышли на поляну, большую, ровную как стол, окруженную лиственницами. Она нависала над высотой, снизу которой мы поднимались. С нее открывался далекий и прекрасный вид: тайга разливалась как бесконечное море, а вдали белели головы горных хребтов. Это было тихое место, несколько каменных насыпей, одна больше другой.

Мы подошли к малой, уже раскопанной. Небольшой четырехугловой сруб стоял рядом с ней, в стороне, связанные, топтались шесть коней в полной сбруе, два прекрасных, солнечно-желтых подседельных коня, а другие похуже и помельче, но тоже боевые, не кормовые. Там же валялся тес, много нарубленных кустов желтянки, лиственничная кора, собраны были войлоки и шкуры.

К стене была приставлена лесенка, и лэмо, подхватив куклу, ловко залезли с ней в дом, а Урушан встал рядом и, точно гостеприимный хозяин, стал приглашать внутрь. Люди забирались по лесенке и спускались внутрь сруба. Я залезла последней, за мной – Урушан, он сел верхом на стене и затащил лесенку внутрь.

Это был как бы дом, узкий и тесный, но без крыши и двери. А еще – всего в четыре стены, знак смерти. Мне было жутко находиться в том доме, пусть даже огонь горел в центре и войлоки лежали на полу, а стены были укрыты прекрасными коврами. Мне захотелось уйти, но я сдержала себя и осталась.

Все было готово к трапезе. На искусно сделанных блюдах лежало мясо, хлеб, была вода для рук, в костяных сосудах – хмельное молоко. Все расселись на войлоках, куклу усадили на большую колоду у южной стены этого жуткого дома.

«Вы в гостях у счастливого человека, – сказал Урушан своим пронзительным голосом. – Вы в последний раз видите его, и он смотрит в последний раз на тех, кого любил. Но он будет счастлив в мире, куда уходит сегодня, и будет ждать вас. Время ожидания покажется ему малым, и ничто не омрачит его счастья. Давайте же радостно простимся с уходящим и пообещаем встречу».

И все стали пить и есть, при этом разговаривали весело, с семейными шутками и обращались к мертвой кукле, как если бы то был живой человек. Меня тошнило за таким столом, ничего более мерзкого я не видала. А люди словно ничего не понимали. Первая жена, старуха, села рядом с куклой, как с мужем, и несколько раз поцеловала его в плечо и щеку, словно и правда провожала в дорогу.

Рядом со мной был молодой воин, верно сын. Он один был мрачен и смотрел на меня с неприязнью. Я поняла, что это из-за ребенка Ильдазы, который остался жив и был младше него, а значит, получал все наследство. Вернее, не он сам, а Ильдаза, пока сын ее мал и не принял посвящения. Но он был единственный, с кем я могла говорить, и я обратилась к нему:

«Мне странно видеть то, что здесь происходит. Или правда верите вы, что кукла будет счастлива под землей?»

Юноша глянул на меня резко и, верно, отвернулся бы, не будь на мне царской гривны.

«Ты, царь, мало знаешь. Потому так говоришь. Лэмо не простые места выбирают, куда людей провожать. Эти холмы из камней – дома древних людей, древних и сильных. Те уже давно ушли в мир, где только счастье, и проложили туда дорогу. Если этой дорогой идти, то туда попадешь, это верно, как иначе».

«Наши воины в Бело-Синее идут, зачем им Чу?» – сказала я с изумлением, поняв, о чем говорит юноша.

«Шеш, царь! – зашипел он на меня, и глаза отразили испуг. – Не называй имени древних, когда мы к ним так близко. – И он оглянулся, чтобы не услыхали лэмо. Юный воин боялся их. – На вышнем пастбище никто не обещал счастье, – заговорил он потом. – Что там, кто знает? Никто не спускался оттуда и не рассказывал. А вдруг там так же война и надо отбивать стада, сражаясь с врагами? Вдруг все лучшие земли уже поделены, ведь сколько ушло туда люда? Нет, в этот мир уйти вернее, там немного еще наших, можно успеть хорошо устроиться и семью подождать».

Я смотрела на него с изумлением. Откуда такие дикие мысли в этом юнце, немногим меня старше? Давно ли и многие ли думают так же? И как это случилось? Я смотрела на него и не находила ответа.

В те ранние годы власти я хотела еще быть мягкой, старалась понять свой люд. Сейчас, окажись я там, разгромила бы этот нечестивый праздник, ногами раскидала бы огонь, чтобы не очернили его священное пламя в этом безумии. Расстреляла бы лэмо, а людей гнала бы плетками в стан, а потом расселила, рассеяла, запретив жить вместе с родичами… Отняла бы у них детей, чтобы не засеяли их умы сорными мыслями, как дурной травой. Я бы сил не пожалела, чтобы истребить эту порчу и мор в духе моего люда. Но это теперь. Тогда же я только сказала:

«Кто же знает о подземном мире? Или кто-то явился оттуда?»

«Лэмо оттуда», – ответил воин.

«Лэмо? – я засмеялась, не заботясь, что они слышат и уже смотрят на меня. – Воин, да ты веришь ли в это сам?»

«Зачем верить, ведь это ясно, царь. Если б это было не так, из каких земель были бы они? И где живут зимой и летом? Домов их в лесах нет, уж это мы точно знаем, эти леса я сам изъездил с детства. Нет, они поднимаются из-под земли, они вестники и жители счастливого мира».

Я опешила, не находя слов. Эти нищие в бурых одеждах были люди, а не духи, чтобы жить без дома. Но и правда не имели домов. А в этих тряпках, без оружия, как бы выжили они в наших суровых зимах? Это не укладывалось у меня в голове, и сердце было в сомнении. Я только и сказала: «Хорошее же будет соседство с этими безволосыми уродцами!»

А воин уже продолжал, не заботясь о том, как я оцениваю его слова: «Они говорят, что разные места, где стоят холмы древних, разное имеют счастье. Вот эти, на нашей поляне, принадлежат их царям. Здесь быть очень почетно. Но их все уже поделили».

«Как так?»

«Мать отдала лэмо много золота и шкур, чтобы получить место хотя бы в этом, малом холме. Другие давали гораздо больше. Но самый большой уже отдан Зонтале, туда он после смерти ляжет».

Воин рассказывал мне это с гордостью, как о богатстве семьи. Я же услышала то, что он и сам не понимал: лэмо не могли быть духами из-под земли, духи ничего не имеют.

«Как они сделали эту куклу? – спросила я. – Когда успели, если недавно вышли из-под земли? Ведь твой отец погиб в эту войну, прошло две луны, от него остался бы только смрад, если б его не сделали куклой».

«Отец не умер в ту битву, – ответил юноша, и взгляд его стал вдруг странный – и хрупкий, и холодный, точно весенний лед, и высокомерие в нем появилось. – Отец не умер и не умрет вообще, только тот, кто не знает, так думает. Он уходит в счастливый мир сейчас, а до этого жил с нами как живой, ел за столом, спал за занавесью с женами».

Меня продрал озноб. «Как это возможно? Что говоришь ты, воин?»

«Это так, – отвечал он, словно бредил. – И мы были счастливы. Смерти нет. Когда вы рыдали и кидали своих близких в огонь как бревна, мы жили с отцом, будто не было войны. С ним можно было поговорить, выпить. Мы были счастливы, и он тоже», – повторил воин.

Меня мутило. Мое собственное горе, еще близкое, еще живое, всколыхнулось, и жуткое смятение поднялось: вдруг, вдруг, вдруг – в этом правда? и смерти нет? и все – ошибка?.. Я как живых вспомнила отца и братьев, и больно мне было думать о них: а если ошиблись мы, и если нет ни вышнего пастбища, ни бездумного блаженства росы на его бесконечных полях, а вот здесь, в этой безжизненной, бессмертной вечности мертвого тела и есть избавление от смерти… Голова у меня шла кругом. Я представила, как мертвец сидит в доме за столом, с семьей и гостями, как его поят, кормят, желают легкого ветра, одевают и раздевают, кладут за занавес с женами… А если бы так делала я сама с теми, кого любила, если бы так же сидели в доме отец и Санталай, была бы счастлива я рядом с ними, считала бы их живыми, несмотря на безжизненность тел? И думала бы, верила, что смерти нет?..

Мое сердце возмутилось, и я поднялась, негодуя. Страшная ложь была в этом. Смерть неизживаема из мира, ложь не заставит ее исчезнуть. Но именно в этом и заложена нескончаемость жизни. Барс пожирает козу, и жизнь козы переходит в барса. Жизнь козы кончается, жизнь вообще – нет. Коза не боится барса. Но это сейчас я могу спокойно произнести это. Тогда же я была смущена всем, что видела, и не могла сказать ясно и просто эту короткую правду, которую все они старались забыть. Одного желала я – поскорее уйти из этого злого дома. И пошла к лестнице.

«Царь уходит? – окликнул меня Урушан. – Царь не дождется конца пира? Он хочет оскорбить нашего друга и его семью?»

«Царь имеет больше забот, чем закапывать кукол в суслячьи норы», – ответила я и вылезла наружу.

Мне показалось, что я и правда вылезла из норы. Еще четверо лэмо копошились рядом со срубом, перетаскивали в яму кусты желтянки. Все кони были заколоты и лежали мертвой кучей, мухи уже вились над ними. Мне стало жаль этих красивых, здоровых животных, убитых даже не ради еды, и я бегом пустилась вниз.

– Скажи мне, Го, тебе известно, кто такие лэмо? Духи ли они или люди из плоти и крови? – спросила Кадын, завершив рассказ и позволив учителю подумать.

Го молчал. Потом пожевал сухими губами и молвил:

– Перемены всегда болезненны царь. Не пытайся противиться естественному: кто попробует встать на пути у реки, тот утонет. Другое тревожит меня. И другой вопрос задал бы я, случись мне говорить о лэмо.

– Какой же, учитель?

– Отчего твои люди поверили им? Чего не нашли они вокруг себя, но встретили в их словах, что привлекло их?

– Что же это?

– Твои люди верят им, потому что боятся смерти. Мудрейшие считают, что мы все умираем только потому, что боимся. Они говорят: из десяти трое идут к смерти, трое к жизни, а трое умирают от своих же деяний, – усмехнулся он.

– Что это значит?

– У людей слишком велика тяга к жизни. Мудрейшие говорят, что тот, кто овладел своей жизнью, не боится ни зверей, ни людей: зверь не найдет места, чтоб вонзить в него когти, а человек – чтобы поразить мечом. Но тот, кто боится смерти, не владеет собственной жизнью. Я помню, как впервые, когда ты рассказала мне о девах Луноликой, я подумал: вот, я нашел люд, который владеет жизнью и умирает шутя.

– Но все равно умирает. Не бывает человека без смерти.

– Не бывает, царь, – согласился Го. – Но тот, кто боится, не видит дальше своего носа. Потому ложь приятна твоим людям, если она говорит, что смерти возможно избегнуть. Вот так переменился Путь твоего люда: в них поселился страх. Страх смерти. Потому и закапывают они в землю мертвецов: лэмо обещают им бессмертие.

– Я не понимаю этой лжи, не понимаю этого страха. – Кадын поморщилась и мотнула головой, словно отгоняя муху. За стенами шатра стали слышны голоса людей и скота.

– Наступает утро, царь, – сказал Го и стал сворачивать свой свиток. – Твой день будет полон забот, начни его раньше и оставь беседу со старой обезьяной до следующего раза. Словами сейчас уже ничего не решить. Все настоящие перемены не видны глазу и происходят раньше, чем мы того хотим. Все настоящие перемены случаются сами по себе, а человеческой волей возникают лишь катастрофы и смуты. Когда перемены видны, они необратимы. Когда нам кажется, что все как обычно, тогда зарождается новое. Я вижу, что скоро ты столкнешься лицом к лицу с тем, что вызрело в сердце твоего люда. Будь спокойна при новом ветре, Кадын.

Глава 4

Трясогузка

Ярмарка завершилась, и караваны уходили один за другим. За все эти дни никто не вспомнил и не поднял тревогу об украденном пленнике. Или не прознали еще, или охрана берегла свои жизни и скрывала овечью голову.

Завершив торги, царь тоже отправилась к своему стану, окруженная линией воинов. Они не торопились. Оставался один переход, как вдруг их настиг всадник. На взмыленном коне, разгорячив себя быстрой скачкой, подлетел он к линии и остановился, конь взрыл копытами землю.

– Царь! – крикнул он, будто хотел остановить ее, хотя все и так уже удержали коней и с ожиданием смотрели на него. Всадник смутился и замолчал, только не сводил с Кадын глаз, тяжело сдерживая дыхание.

– Те! Что за шалые духи! – выдохнул Каспай, удерживая встрепенувшуюся лошадь. – Э, да это никак наш посланец, что отвозил дар от желтых купцов! – сказал он, признав под всадником собственного коня. – Все ли спокойно? Посланная стрела от цели не возвращается.

Кадын тоже внимательно вгляделась в воина и спросила:

– Жив ли чужеземец? Что сказали тебе девы?

– Я не говорил с ними, царь, – отвечал тот. – Пленник был жив, когда я приехал. Я оставил его у стен чертога. Девы приняли его.

– Остальное только его доля, – сказала Кадын. – Благодарю тебя за службу, воин. Аратспай, дай ему три стрелы.

– Царь! – крикнул тут Алатай с каким-то отчаянием. – Это не все, царь! Я ехал к тебе. У меня к тебе дело!

Он чуял на себе взгляды царевых воинов, этих больших взрослых мужчин, и смущался и злился на себя от этого. Как можно более решительно он обвел всех глазами.

– Говори же, – сказала Кадын. – Если с делом ехал, к чему тянуть?

Алатай набрал в грудь воздуха и вдруг залился краской, но все же выпалил:

– Я хочу вызвать тебя на поединок, царь! Я хочу биться с тобой, испытать хочу, сколь крепки Луноликой матери девы…

Его слова потонули в смехе. Воины хохотали, не сдерживая себя. Царь тоже смеялась, хотя глаза ее оставались внимательными и строгими, отчего Алатай робел еще больше. Конь под ним заплясал, запрядал ушами, шалея от гогота, и стал наскакивать на царского коня. Кадын натянула удила, пятясь. Конь ее захрапел, косясь недобро.

– Шеш, что же ты такой ярый. И зачем тебе этот бой? Или любопытство одно? – сказала она.

– Не любопытство, – тряхнул Алатай головой, с трудом сдерживая коня. – Много я слышал о силе дев Луноликой, хочу узнать на себе. Да вот еще что я слышал. – Он запнулся, смутился, но отступать было некуда, и он бросился, как в омут: – Слышал я, что тот, кто победит Луноликой матери деву, взять ее сможет в жены.

Теперь вокруг смеялись так, будто разгулялись шальные духи. Воины чуть не сползали с седел, хватались за конскую гриву. Кони храпели и ржали, шарахались в стороны. Алатай озирался, пытаясь делать высокомерное лицо, но глаза были испуганные.

– Трясогузка! – крикнул кто-то, взвизгивая от смеха. Алатай вспыхнул: однажды, говорят, поспорила трясогузка с орлом, что будет драться с хозяином реки и победит его, полетела на берег, ходит, хорохорится, хозяина реки зовет, а тот не идет, только смеется: куда тебе, слабой, я тебя раздавлю – не замечу, лети домой. Но та не улетает, все больше себя распаляет и уже от гордости и нетерпения хвостом трясет, думает, что боится ее хозяин реки, потому не выходит.

– Шутник! – крикнул Алатай. – И с тобой я сражусь, если успею! Лучше не задирай меня, не ради тебя я приехал!

– А не думал ли ты, что дева и убить такого жениха может? – сказала Кадын, отсмеявшись. – Не боишься?

– Я своему клевцу верю, – гордо вскинул голову Алатай.

– Шеш! – крикнула тогда царь, и все сразу притихли, послушные ее голосу. – Хорошо же, воин. Будем биться. Здесь хочешь или доедем до стана?

– Здесь, – сказал Алатай и спешился, за узду подвел Каспаю его коня. – Благодарю тебя, – сказал как можно спокойнее, но получилось плохо, сам услышал это и поспешил отвернуться. Но никто уже не смеялся над ним. Все смотрели серьезно, будто знали, что ждет его сейчас. Алатай старался забыть обо всех. Отстегнул накидку, снял с пояса кинжал, перехватил удобнее рукоятку и обернулся к царю.

– Добрые все вещи, новые, – слышал он, как переговаривались воины за спиной. – Домашний мальчик. – Но в этих словах ему мерещилась теперь не насмешка, а жалость.

Кадын уже ждала, готовая к бою. Ее поза дышала спокойствием и силой, и Алатай вдруг понял, что видит ее впервые: не деву, которую привык он встречать на сборах глав и чей облик томил его сердце, а воина, имеющего власть над жизнью и смертью. Его жизнью и его смертью. Алатай почувствовал это где-то в желудке, но некуда было уже отступать.

Он начал первым. Двигался осторожно, пытаясь вызвать нападение, пытаясь как можно ближе зайти с левой руки. Царь тоже не торопилась, тоже кружила и приглядывалась, приняла два выпада на рукоять, сама сделала ловкий, но ложный шаг и затаилась. Алатай видел, что она не верит, будто на одну свою силу надеется он в битве. Дух ли подсказывал ей, он ли сам себя выдал чем-то. Но Алатай уже не мог ничего изменить.

Они кружили, не подпуская друг друга, и воины стали недоумевать.

– Не жалей его, госпожа! – кричали кругом. – Те! Зачем жалеть сосунка! Ать! Ать! Трясогузка! Накажи его, царь!

От криков этих сердце в нем колотилось. Все вот-вот должно было разрешиться, и жизнь его, и вся доля. Пусть, решил он. И как раз тут после двух его выпадов Кадын отвела руку в сторону, неожиданно открываясь слева, чего он и ждал. Он тут же рванулся к ее лицу, будто стрелу выпустили. Но в тот же миг понял, что царя там нет, она выскользнула с такой скоростью, как человек и не мог бы, Алатай не успел даже заметить движения – а уже взвыл от боли в заломленной левой руке и упал на колени.

Вокруг закричали. Аратспай кувырнулся из седла и придавил его шею к земле коленом. Кулак левой руки ему разжали так, что пальцы хрустнули. Все увидели налипший в ладони едкий красный порошок, очень дорогой и ценный, какой кладут в еду для придания жгучего вкуса. Воины вокруг заревели как звери.

– Я отрублю ему руку! – услышал Алатай голос Аратспая и звон вылетевшего из ножен клинка.

– Нет! Отпусти его.

– Но царь! Он нечестно бился! Он недостоин быть воином!

– Отпусти, – повторила Кадын, и Алатая отпустили. Он поднялся на ноги, но глаз поднять не мог. – Те, трясогузка, – сказала она с улыбкой, хотя глаза не улыбались, они смотрели серьезно, в самое сердце его смотрели. – Осмеять меня вздумал? Зачем же при всех? Или решил, воины дали бы тебе уйти живым?

Он не отвечал. Кадын усмехнулась.

– А ты добрый воин. Ты правильно все рассчитал, только я быстрее. Хочешь ко мне в линию? Поставлю тебя младшим, ты быстро всему обучишься. А пеший бой тебе известен, как я погляжу. Так что, будешь моим воином?

Алатай молчал. Мужчины вокруг гудели, но открыто никто не решался высказать недовольство.

– Те, думай, – сказала Кадын. – Пока же езжай с нами, вечером скажешь свое слово.

И она отвернулась, чтобы сесть на коня, но тут же отпрыгнула, услышав сзади шум: Аратспай снова придавил Алатая к земле, а Каспай уже выкручивал клевец у него из рук.

– Что такое? – воскликнула царь гневно. – Или сзади убить меня вздумал?

– Не в тебя, в себя метил, – процедил Каспай. – Уж больно резв.

– Те, да что же ты такое, трясогузка! – Она подошла и смотрела на него сверху, а он не мог пошевелиться, задавленный коленом. Все в нем клокотало от отчаяния и стыда.

– Зачем… зачем мне теперь… жить… без тебя, царь… – выдавил он с хрипом и закрыл глаза.

– Те, какая странная ты птица, – проговорила Кадын недоуменно. – Свяжите его, – бросила потом воинам. – Сажайте на коня, да так, чтобы не думал убиться о камни. И везите с собой. Не здесь же бросать этакого птенца.

Ночь сгустилась холодная и тихая. Воздух был легок, звезды сияли резкие, лучистые. Алатай смотрел на них не мигая и не чувствовал ничего. Руки у него были связаны, он лежал на седельных подушках в стороне от общего костра. Воины царской линии, кто не жил в ее стане, разбили поодаль лагерь прежде чем отправиться по домам: на зиму Кадын распускала линию.

Время не двигалось, и звезды застыли. За весь день с Алатаем никто не заговорил, и сейчас воины только изредка оборачивались к нему: видели, что лежит неподвижно, хоть и не спит, и снова забывали о нем. Они предлагали ему похлебки, но он отказался, только выпил воды после перехода и сразу отошел в сторону.

Он вообще уже ни о чем не думал, и ничто не могло бы его сейчас тронуть. Он твердо знал одно: жизнь его кончилась, главное, чего он ждал и к чему готовил себя так долго, он упустил – и теперь не имело смысла ни о чем беспокоиться. Лишь только его отпустят, лишь только развяжут руки, он убьет себя, – он это уже для себя решил.

Сверху, с холма, от царского дома в тишине послышались шаги. Это шел Каспай, тяжелый и могучий, он позволял себе топать, как бык, даже в тишине ночи.

– Шеш, – окликнул он воинов. – Спит ли трясогузка, что сегодня изловили? Царь зовет.

Алатай сперва и не понял, что речь о нем.

– Не спит, звезды считает, – отозвались от костра.

– Трясогузка, слышишь? Иди, царь зовет, – обернулись к нему. Алатай поднялся и подошел к Каспаю.

– Хе, все же спит, – усмехнулся тот, глядя сверху вниз. – Или ээ тебя водят? Где обитаешь, трясогузка? Пойдем же к царю.

Он говорил насмешливо, потом повернулся и потопал на холм. Алатай пошел следом. Пахло влажной землей, засыпающей к зиме, и Алатаю было столь же спокойно. Сердце его прощалось. Он не надеялся дожить до утра.

Наклонившись при входе, чтобы не задеть притолоку, Каспай вошел в дом царя первым. Приветствовав очаг, отошел в сторону. В доме, большом, но пустом, освещенном скудно, кроме царя была лишь старая служанка, хранительница огня. Алатай опустился к очагу на колено и коснулся пепла. Он чувствовал на себе взгляд царя, сам же не смел взглянуть на нее.

– Развяжи ему руки, Каспай, – сказала она. – Он не пленник.

Воин послушно выполнил это и снова встал в стороне.

– Иди, – сказала царь.

Каспай стоял на месте.

– Иди же, – повторила Кадын. – Или думаешь, я не справлюсь с этой птицей? Легкого ветра.

– Легкого ветра, – ответил воин с неохотой и вышел. Алатай остался стоять один посреди дома, не глядя никуда и чувствуя себя пустым, как сосуд без воды. Он понимал, что сейчас будет допрос, что он на суде у царя, но ему было все равно: сам себя он уже осудил. Просто стоял и ждал вопроса. Но царь молчала, лишь смотрела на него – он чуял на себе этот взгляд, он был для него тяжел.

– Ты голоден? От трапезы осталось мясо, – молвила она наконец. Голос прозвучал тихо в большом доме. Алатай не ожидал таких слов, ненароком поднял глаза, увидел ее на царском месте, и кровь ухнула, как он ни крепился: вспомнилось, как приезжал сюда вместе со Стирксом, как сидел на сборах глав в углу на правах младшего, как смотрел, не смея вздохнуть, на царя, и обмирал, если она случайно бросала на него взгляд, и жаждал этого, и этого боялся. Но она редко смотрела на него, похоже, даже не замечала и вряд ли могла запомнить: все главы таскают с собой младших сыновей, еще мальчишек, он был лишь одним из них.

– Ты Алатай, сын старого Зонталы, главы рода торговцев, – сказала Кадын, и Алатай вздрогнул, но тут же смирился: да, она умеет слышать чужие мысли, что ж этому дивиться, он всегда догадывался о том. – Скажи, ты хотел отомстить мне за братьев, казненных моим отцом?

– Нет, царь, – сказал он, опуская глаза. – Меня готовили к этому с детства, отец только это мне и внушал. Но я всегда знал, что не смогу. Я не за этим ехал сегодня, царь.

– И ты открыто говоришь мне такое о своем отце? Ты – мне? Подумай, что ты делаешь, воин.

– Ты читаешь в сердцах, царь. Я уверен, что уже все знаешь, к чему же мне скрываться?

– Хорошо. И все же я хочу от тебя услышать, для чего ты приехал.

Алатай только ниже опустил голову и молчал.

– Или правда! – вдруг сказала она и даже ударила себя по коленям. – Или правда думал взять меня в жены? – Алатай почуял, как кровь ударила ему в лицо. – Мальчик! – воскликнула она, и он встрепенулся от этого обидного слова. – Мальчик, ты наслушался костровых сказок! Луноликой матери дева никому не будет женой. Кто сумеет ее победить, убить ее только может.

Ее голос звучал ласково. Он же чувствовал, как спокойствие, вся твердость духа, взлелеянная им за день, уходят из него, и поднимаются обида и тоска.

– Неправда! – Слова прорвались сами, как он ни крепился. – Я ждал! Я готовился к этому несколько лет: как посвящусь, как вызову тебя на поединок! Сказки? Неужто все – сказки? А традиция? Ее нет? – В нем все словно бы помутилось, он сам не понимал, что говорит.

– Нет, мальчик.

– Но как же! Я посвятился две луны назад, я готовил себя к этому бою, я купил жгучий порошок у желтых, я же не знал!..

– Зачем ты хотел вести нечестный бой? Обман никогда не приносит добра.

– Приносит! – крикнул он от сердца. – Приносит, если сам желаешь добра!

– И кому же ты желал этим добра?

– Тебе! И… и себе. Но – нет: тебе, тебе! Ведь ты же, царь, ты же совсем, совсем… одинока! Нет сил смотреть на тебя, видеть твою печаль. Ты же – такая! И я, и я – я всем сердцем хотел!.. – Но он вовремя закрыл себе рот руками. Нельзя, такого нельзя говорить – царю ли, деве ли из воинства Луноликой, – никому, никогда.

Однако этого хватило. Он видел, что она обо всем догадалась. Смотрела на него, не сводя глаз, и глаза эти были такие, каких он никогда не видал: словно бы что-то очистилось на дне их, и кроме удивления, сильного, жгучего, светилась в них сейчас жизнь. Она вспыхнула как будто помимо воли Кадын, и Алатай, опустив ото рта руку, вдруг почуял себя взрослым. Теперь ничего не страшно, подумал он. После этих глаз. Быть может, ради них все и было.

– Отпусти меня, царь, – сказал он тихо. – Я убью себя, я уже решил. К чему мне жить и знать, что я не могу ничего изменить? Приезжать к тебе зимой на сборы, смотреть на тебя и мучиться, зная, что ничего не могу для тебя сделать, что все, во что я верил с детства, – сказки зимние у огня? Это невозможно, царь!

Он не думал уже, что говорит, не выбирал слова. Она видела его насквозь, а значит, не имело смысла ничего скрывать.

Она поднялась со своего места, подошла к нему и коснулась его ладони. Он не отдернул руку, он словно и не почувствовал.

– Трясогузка, – сказала с улыбкой. – Те, все-таки ты трясогузка. Что ж, если зовешь меня своим царем, вот тебе мое царское слово: живи и не думай о смерти. Служи мне, но не как царю, а как деве Луноликой, если к тому склоняет тебя сердце. А о смерти забудь. Такие мысли ни к чему взрослому воину.

– Но царь! – воскликнул он, но она перебила:

– Молчи, трясогузка, ты и так слишком много наговорил сегодня. Мое слово ты слышал. Это приказ. Ты смел и чист сердцем. Я вижу наперед, что ты можешь мне пригодиться. И ты мне нравишься.

Кровь снова омыла сердце Алатая, глаза Кадын смеялись, но в них не было насмешки. Он силился что-то сказать, но слова покинули его голову – только ветер гулял там, и кружил, и пьянил его. Она улыбнулась, отошла на царское место и пригласила его жестом к очагу, как хозяйка дома:

– Мясо будешь? Голодный воин и коня не поборет.

– Да, царь, – кивнул он и смущенно улыбнулся.

Глава 5

Бурые лэмо

Началась новая жизнь, и Алатай ухнул в нее с головой. Ему нравилось все: и походный лагерь воинов без шатров и кибиток, и утренние занятия с оружием в зябких сумерках, в тумане и непогоде. Нравились выезды с царем – ехать с ней плечом к плечу, слушать ее негромкий голос и отвечать на вопросы. Ему нравились и воины ее линии, все казались могучими богатырями, он с благоговением замирал, когда видел, как управляется с мечом огромный Каспай, и выдыхал с шумом всякий раз, когда меткий Аратспай посылал стрелу в цель с трехсот шагов.

Хотя дни шли, Кадын отчего-то не распускала линию, и Алатай жил с ними как младший, чистил коней и следил за огнем, сказывал вечерами сказки, которых знал великое множество. Воины еще приглядывались к нему и не все ему доверяли, они еще помнили, как явился он к ним. Он мечтал заслужить дружбу этих сильных мужчин – и Кадын, конечно, Кадын, о ней он думал постоянно.

Он понимал, что его жизнь в линии еще не решена и места своего он пока не нашел. У него не было даже коня, лишь то оружие, с которым он явился. Он рад бы был поехать к отцу и забрать все, что нужно для службы, но Кадын его не пускала.

– Каспай дал тебе своего коня, на нем и езди, – говорила она, и Каспай только кривил губы под усами. – Я же пока не хочу, чтобы ты возвращался в свой дом. Из одной воды в другую не так легко перейти, как тебе кажется.

Алатай понимал ее и был согласен: порой он обмирал, представляя, что сделает с ним отец, когда узнает, что он попал на службу к царю. Пусть лучше не знает до поры, а если уж узнает, так когда все совершится окончательно. Пока же, Алатай чуял это, его ветер только начал меняться.

Хотя и то еще не ускользало от него, что царь ему пока до конца не верит. Не хочет отпускать потому, что не верит. Он был для нее из рода Зонталы, и хоть он сам знал, что уже оставил отца и все, что тот внушал ему, она испытывала его, присматривалась. Он вспыхивал, когда замечал это, но старался не держать обиды: она права, он Зонталов, хоть и сменил дорогу, но на шапке его всегда будут зверьки рода. Надо было как-то показать, что он сам пришел сюда, а не род привел его на этот путь. Он искал удобного случая, чтобы доказать свою верность, и скоро такой представился.

Был день без учения, пустой и серый. Воины праздно ходили по лагерю, многие уехали в стан, Алатай бродил меж палаток один, не зная, чем занять себя. Кадын не появлялась, старших воинов тоже не было с утра. Серые тучи низко ползли над урочищем, дальних гор не было видно вовсе. Смутное предчувствие тянуло Алатаю сердце от вида этих сонных, полных дождя туч. Пытаясь унять сердце, он вышел на край лагеря, взглянул в сторону стана – и увидел, как летит оттуда всадник, приближается к лагерю, придерживая на голове шапку. Это был Аратспай, и чутье подсказало Алатаю, что скачет он за ним, позвать его хочет к царю.

Тревога и ожидание бились в груди, когда он вошел следом за старшим в царский дом, приветствовал очаг. Вокруг огня, кроме Кадын, сидел Каспай и неизвестный воин, по знакам на шапке – из кузнецкого стана. Алатай недоверчиво покосился на него: подумалось в первый миг, что это отец ищет его через соседей и речь идет о нем.

– Алатай, ты вырос в земле торговцев, где люди давно стали отдавать своих мертвецов лэмо, – заговорила Кадын, и голос ее был холодный и чужой, голос царя. Алатай подтянулся, чуя серьезность этого разговора. – Скажи, что ты знаешь о лэмо? Известно ли у вас в станах, кто это и где они живут?

– Нет, царь, – помотал головой Алатай. Он был удивлен вопросом: ему не приходило в голову узнать что-либо про труповозцев, они всегда были ему неприятны.

– Хорошо, но откуда они приходят?

– Я не знаю, царь. Они выходят из тайги, если в каком-то доме случается смерть. Они чуют покойника как собаки. Они говорят, что приходят из счастливого мира, но никто никогда не разузнавал, где это.

– Как это странно, – пробормотала Кадын. – Как удалось им сделать так, чтобы никто никогда не задался простым вопросом: где они живут? Где проводят зиму? Как обходятся без домов?

– Говорю тебе, царь, это не люди! – сказал вестник с раздражением. Он слушал все это так нетерпеливо, что Алатай догадался: он уже донес царю и сказал то же, и его злило, что царь хочет услышать все это еще и от сосунка. – Выследить их не удается. Они уходят в тайгу ночью и двигаются словно хищники, в темноте они видят как лисы. И как бы внимательно за ними ни следить, они исчезают. Доходят до горы или каменистого распадка – и нет их, канули под землю.

По спине Алатая прошел холодок от этих слов – и тут словно кто-то толкнул в спину: вот оно, тот случай, чтобы заслужить доверие Кадын!

– Царь, ты хочешь выследить лэмо? О, царь, позволь это сделать мне! Я сумею, я знаю. Я уже ходил следом за ними и доводил их далеко.

– Ты следил за ними? – удивилась Кадын. – Зачем?

– Я хотел проверить себя, свой дар следопыта. Мне это нравилось. Я сумею и сейчас. Я все узнаю про них. Только вели мне, царь! Но надо торопиться: скоро сменится луна, а они лишь сейчас бродят среди людей в станах, а после канут в свой мир и будут выходить, лишь когда кто-то умрет. Выйдут, сделают из трупа куклу, набитую сеном, и уйдут до весны, когда можно будет похоронить куклу в землю.

Он заметил уже, какими злыми глазами глядит на него вестник, как задумчив стал взгляд у царя. Наверное, ей доносили другое, догадался Алатай. Ей говорили, что лэмо никак нельзя выследить. Те, тем хуже для лживых доносчиков, подумал он про себя.

– Я посылала уже лучших следопытов и охотников, – сказала Кадын. – И никто не смог завершить это. Никто не может даже понять, люди это или бесплотные духи.

– Они не духи, царь! – перебил ее Алатай, и вестник издал горловой звук и со злостью хлопнул себя по коленям. – Они не могут быть духами, их тела плотны, их видно глазами, а не иным зрением, каким мы видим бестелых.

– А еда! Ты видел, чтобы они питались? И есть ли у них запах? А следы? Они не оставляют следов на земле, тебе это известно? – крикнул вестник, и Алатай прикусил губу: ничего из этого он не помнил и не обращал никогда на это внимания.

– Шеш! – сказала Кадын. – Не место розни. Я услышала вас обоих. Духи бывают разной природы, и мы слишком мало знаем, чтобы понять правду о лэмо. Я не могу сейчас дать приказа, что делать.

– Но царь! – воскликнул Алатай. – Позволь! Позволь мне все узнать! Я смогу, я знаю!

– Хе, трясогузка, – усмехнулся Каспай в рукав. Аратспай покачал головой.

– Я не могу отпустить тебя, Алатай. Забудь, – сказала царь строго. – Идите все.

– Но луна сменится. Они уйдут, царь! – Алатай еще не верил, что она не послушала его.

– Ничего, доживешь до весны. К тому времени и у тебя над губой пух появится, – зло бросил вестник, проходя мимо него. Алатай зарделся, но ничего не ответил. Воины потянулись к выходу.

Заснуть не удавалось. Решение жгло грудь и зудело во всем теле. Мысли мелькали в голове, точно кони на скачках, и Алатаю стоило большой выдержки не показать волнения, спокойно закончить вечернюю трапезу, неспешно удалиться и лечь. Коня он заранее привязал с краю, чтобы можно было взять его, не потревожив остальных. На чепрак и седельную подушку лег сам, чтобы не искать. Он думал сперва отправиться вовсе без седла, но дорога могла быть долгой, а сбить чужому коню спину не хотелось.

Он решил выехать ночью, чтобы уже к следующему вечеру, если поедет горами, быть в стане отца. Это было бы лучше всего: он знал, что лэмо покидают станы в сумерках, а встретить кого-либо, кто мог бы его узнать, вечером он не боялся.

Весь день после разговора с царем он чувствовал себя так, словно его приподняли над землей. Сердце колотилось, хотелось сразу же сорваться, но он видел, как чутко следят за ним Каспай с Аратспаем: похоже, царь прочла его сердце и велела не спускать глаз. Он притворялся равнодушным, шутил со всеми и сделал вид, что о разговоре забыл, хотя все в нем кричало: вот то, чего ждет от тебя царь, и если не приказывает прямо, так только потому, что жалеет тебя.

Весь день Кадын не звала его к себе, а на закате он увидел, как уезжает она из дома в соседний стан. Лицо ее было бледно и хмуро, взгляд сумрачен и тяжел, она не отрывала глаз от холки коня и почти не правила. Казалось, она напрягает все силы, чтобы удержаться в седле. Алатай сжался.

– Она поехала к коннику Талаю, главе соседнего стана, – сказал Каспай, оказавшийся рядом.

– К Талаю? – удивился Алатай и зарделся: вспомнились непристойные шутки о коннике и царе, которыми кормил его Стиркс, и смутился оттого, что Каспай так просто говорит об этом.

– Когда была большая война, она упала с коня, и с тех пор ее мучают боли в голове и спине. Боль она умеет терпеть, сам видел, с какими ранами выезжала она из битвы, будто и не было этих ран, – сказал Каспай. – И если эта боль мучает ее, значит, она и правда непереносима. Из всех лекарей один Талай знает, как ее унять.

– Она ездит к нему лечиться? – невольно воскликнул Алатай. Его поразило, как просто разрешались дурные слухи.

– Талай умеет вправить кости, боль проходит и возвращается нескоро. Но царь посещает лекаря, только если становится совсем худо. Так что это верно: раз она едет к нему, значит, ей сильно стянуло голову.

Алатай провожал глазами понурого всадника, чуя, как сжимается сердце от сострадания и сильнее жжет желание послужить ей. Сделав вид, что подкармливает огонь в костре, он незаметно коснулся походного сосуда с углями.

– Помоги мне, мать Табити, – прошептал, быстро натирая маслом темный бок чаши. – Я не для себя – для нее. Не для себя – только для нее одной. Помоги.

После трапезы заснуть он так и не смог, лежал, словно обмерев, боясь неровным дыханием выдать себя. А потом вдруг увидел перед собой чудесную арфу, на которой было множество золотых струн, и она звенела и трепетала на ветру, будто легкие волосы. И уже когда совсем взяла его радость и нега от видения и стал уплывать он в таинственную даль, почудилось вдруг, что бок его грызет мышь, – и он тут же проснулся.

Было совсем темно и холодно. Высь говорила о том, что едва перевалило за половину ночи. Голова его была еще полна сонного тумана, но глаза не слипались. Рядом храпели воины, даже у костра не оставалось уже никого.

И тут метнулась от него в сторону мышка – его ээ – и покатилась шариком туда, где стояли кони. Миг Алатай смотрел на нее, не соображая, но вдруг кольнуло: значит, то был не сон, дух будил его, и пора, пора уже ехать. Как можно тише поднялся он, подхватил чепрак и подушку и бесшумно, как умел, пошел к коновязи.

Кони не всхрапнули, ничто не нарушило тишины. Сердце успокоилось, он двигался ладно и быстро. Ээ все время, пока он седлал Каспаева коня, прятался у того в гриве между ушами, сверкая внимательными глазками. Но как только он спустился с пригорка и готов был уже двинуться к торговому стану, дух слетел с лошади и метнулся в другую сторону. Алатай осадил коня и обернулся. Ээ сидел и ждал его в двадцати шагах. Алатая это озадачило.

– Туда! – махнул он рукой. – Туда, к перевалу.

Ээ не шелохнулся, будто не слышал. Ждал, что Алатай послушается. Того взяла досада.

– Я еду искать лэмо. Мне надо туда! Слышишь ты? Ты со мной должен быть! Слышишь?

Ээ не двигался. Сидел и ждал. Алатай понял, что упрямиться бесполезно. А может, лэмо живут здесь, совсем рядом? – упала мысль в голову. Он развернул коня и пустился следом за ээ.

Все было как в призрачных блужданиях на посвящении у Кама: конь мягко летел по влажной, пропитанной осенними дождями земле, ээ катился вперед, и Алатай не успевал замечать дорогу. Но вот ээ замедлил бег, и Алатаю стало казаться, что он бывал уже в этих местах: его вели к чертогу дев Луноликой.

Он удивился, когда понял это. Тут дух его метнулся обратно в гриву коню, и Алатай увидел, что выехал прямиком к шатру для больного, стоящему под склоном у чертога.

Земля вокруг была утоптана, в стороне, у ручья он заметил шесты – остатки бани. Спешившись, Алатай откинул полог и вошел. Отчего-то он был уверен, что его здесь ждут.

И тут ему показалось, что он сейчас ослепнет: так ярко после темноты горел огонь в шатре. Но еще ярче горели золотые волосы, легкая копна на голове статного воина, который сидел у очага. Одет он был в простую пастушью одежду, шапку держал на коленях. Но все же не чудной облик незнакомца, не светлый цвет его кожи и глаз, а именно волосы изумили Алатая. Он так растерялся, что не сразу узнал, что перед ним тот самый умиравший чужеземец, которого два дня вез он в чертог Луноликой и боялся за его жизнь больше, чем за свою.

Пока он стоял так, хлопая глазами, сбоку кто-то пошевелился, и Алатай заметил сидящую на месте хозяйки фигуру. Это была грузная старуха в драной шубе, порыжевшей и свалявшейся от времени шапке. Лицо ее под спутанными космами и лохматой шапкой разобрать было нельзя, да Алатаю было это и неприятно, его передернуло от брезгливости, как заметил он эту древнюю, как Табити, хранительницу очага.

– Те, вот и ты, – проскрипела она, пошевелившись на своем месте, будто только проснулась. – Приехал. Узнаешь брата? Забирай, будет как новенький.

– Он мне не брат, – сказал Алатай. – Это воин из далеких…

– Не брат? – перебила его старуха. Голос у нее был на удивление крепкий. – Отчего же? Воробей и журавль – все птицы, – она заскрипела, засмеявшись. – Что ж ты, воин, от сродства отказываешься? А с кем ты братался? Я чаю, шрам на руке еще не успел зарасти.

Откуда знает? – изумился Алатай и хотел было наклониться, вглядеться старухе в лицо, но она тут вся заскрипела и закряхтела, поднимаясь, а как ей это удалось, медленно, заваливаясь на левую ногу, отправилась к чужеземцу.

– Шеш, воин. Нажился ты здесь, хватит. Пора конной жизнью жить. Вот брат твой в нашем люде. С ним ступай, – говорила она, слегка подталкивая чужеземца в плечо и побуждая его подняться. Тот смотрел на нее, не вникая в слова, а Алатай только в этот момент начал понимать смысл того, что происходило: он кровно связан с этим человеком, чужим ему всем, и обликом, и языком, в нем нет ничего, что Алатай мог бы понять и назвать родным, лишь капля крови, самая малая капелька, запах, след – и кровь эта связывает их крепче смерти. Так сделал царь – но зачем, к чему ему этакий сродник? Алатай стоял пораженный и глядел на чужеземца во все глаза.

– Шеш, погоди! – вырвалось у него, едва он все понял. – Я не могу увести его сейчас, старая! Мне некуда его увезти!

Но старуха была глухая, она продолжала бормотать и его не слушала. И все подталкивала чужеземца, пока тот не понял, не поднялся и не шагнул к Алатаю. Тот испугался еще больше и взволнованно воскликнул:

– Старая, ты меня слышишь? Я не могу! У меня нет в этом стане ничего, даже коня! Что я буду с ним делать? Он и слов-то не понимает!

– Это уж ваша доля – его и твоя. А девы свое дело сделали, пора шатер освобождать. Или думаешь, легко было душу вернуть тому, у кого имени нет? Духи не видели его, духи не могли помочь. Те, да ты сам взгляни на него, глупая ты трясогузка! Это же дитя до посвящения, рослый ребенок! Ээ своего у него нет, имени нет. Как и живут-то чужеземцы, что полые деревья, без имени и защиты? Любой ээ его сломит. Гляди! – Она не смущаясь откинула шубу на груди чужеземца и показала висящий на ней золотой диск. – Это девы брешь его прикрыли. Видишь, бывает как.

Чужеземец смотрел на нее сверху вниз и вдруг понял ее по-своему и попытался диск снять.

– Шеш, что творишь! – зашипела она и стала прижимать диск к его груди. Руки у нее оказались неожиданно сильные, чужеземец растерялся. – Носи, носи, имени нет пока, вот и носи. И ты, трясогузка, следи, чтобы он его не снимал, – обернулась она к Алатаю. – Что с ним без имени станет, любой дух заберет!

– Но имя… – Алатай чуял, что горло у него пересохло, он не понимал, что ему теперь делать. – Откуда возьмет он имя? Или он должен пройти посвящение?

– Я сказала тебе: как переступишь порог, то ваша уже доля. Останется здесь и посвятится, не останется, уйдет, сгинет или поборют его ээ, замерзнет ли он зимой – то ведает один Бело-Синий. Он же твой брат. Младший. И пока имени у него нет, ты за него отвечаешь. Те! Что и говорить – наговорились. Идите отсюда оба, у меня очаг стынет, – оборвала она разговор и похромала к огню. Стала править угли и класть поленья, бормоча что-то недовольно и уже не оборачиваясь. Алатай смотрел на ее широкую согбенную спину и чуял себя обманутым.

– Шеш, и верно, чего болтать. Пойдем! – прикрикнул он на чужеземца, словно это он не закрывал рта, и вышел сам из шатра.

Моросил дождь, мокрый конь стоял понуро, поджимая заднюю ногу, и Алатай вдруг растерялся, не понимая, что теперь делать. Вернуться в стан, оставить чужеземца там? Но он знал, что тогда убежать не удастся, а там время уйдет, сменится луна, канут бурые лэмо. Что же делать? Брать с собой? Его взяло зло и досада, что так не вовремя, сбивая ему дорогу, выздоровел чужеземец.

– Те! И куда теперь тебя? – обернулся он к нему. Тот стоял спокойно, смотрел на него сверху вниз, и лицо его не выражало ничего. Казалось, он спит, или же уверен, что спит и все ему снится: эта ночь, этот дождь, чужая земля и странный мальчик, говорящий слова, которых он не может понять. Лицо чужеземца выражало покорность доле и даже любопытство, что ждет его в таком причудливом сне. – Умеешь сидеть на коне? – спросил Алатай, чуя, что гнев проходит. Ему не хотелось жалеть чужеземца, но ему уже было жалко его. Вдруг на какой-то миг он представил, что сам видит такой же сон, будто это он в чужой земле и не понимает ни слова. Холодом обдало сердце: это было страшно и дико.

– Алатай, – сказал он тогда и положил руку себе на грудь. – Меня зовут Алатай. – Он говорил медленно, и чужеземец его понял.

– Эвмей, – ответил он, указывая на себя. Голос и слова звучали непривычно. Алатай вскочил на коня и указал позади.

– Давай. Едем вместе. Сможешь?

Чужеземец промолчал, но сел на коня. Вышло это у него не сразу, сил было еще мало. Алатай в досаде прищелкнул языком.

– Те, воин! Держись за пояс. Крепче. И что за чудная у меня доля? – сказал он и тронул удила, правя к перевалу.

Алатай уже знавал иноземца, кто не понимал ни слова, но кому доля велела жить среди люда Золотой реки: то была желтая царевна, его мачеха. До сих пор, думая о ней, он чуял жалость к этой выброшенной, забытой кукле, попавшей к ним в дом. Лишь кончился траур по братьям, отец назвал ее женой и отгородил кровать пологом. Алатаю было тогда это и жутко, и любопытно, он изо всех сил старался не заснуть и слушать, как отец и желтая девочка станут звать в род новые души. Но дрема одолевала, и сквозь полусон мерещились ему только тоскливые вздохи. А после, когда все стихало и проходило время звенящей тишины, такой напряженной, что он просыпался и уже не мог уснуть, – начинал храпеть отец, а вслед за ним – прерывисто, сдавленно плакать желтая девочка. Алатай еще ничего не знал и не понимал, почему она плачет. Он думал, что она расстроена, что вот опять не пришла душа: детей у них с отцом так и не было. А еще думалось ему, что мачеха станет своей, научится жить в их люде, выучит их язык и полюбит его. И по утрам он всякий раз пытливо вглядывался ей в лицо, ловил перемены в глазах, но она оставалась все так же напугана, и ничего не менялось.

Стало меняться потом, когда год за годом хрупкая девочка превращалась в жестокую и злую хозяйку дома. Язык, казалось, она выучила только за тем, чтобы ругать слуг, с жизнью своей свыклась лишь ради того, чтобы требовать себе дорогих мехов и богато расшитых сапожек, как носили другие женщины. Не поняв хорошего в их люде, она не смогла принести хорошего из своего племени. В приданом у нее были чудная лютня, флейта и большой барабан. Алатай ждал от нее песен и сказок. Но она ничего не умела и не хотела уметь. Наконец Алатай перестал жалеть ее, и тогда понял, что она уже человек их люда, всю тайну свою потерявший совсем.

Он думал о ней всю ночь, пока качались они вдвоем с чужеземцем на коне, поднимаясь к перевалу. Моросил дождь. Утро наступило такое же промозглое. Мир стоял серый, горы были укутаны туманом, на хвое висели капли, ни звука не издавала тайга. У Алатая была плотная, пропитанная жиром войлочная накидка, но и она уже впитала воду, а как промок чужеземец в своей шубе на голое тело, лучше было и не думать. Промок и продрог, но по-прежнему крепко держался за пояс и не издал за всю дорогу ни звука. Стойкий воин, думал Алатай. Как мог, он торопил коня, выбирая самую короткую дорогу, и все же понимал, что придется сделать привал, дать отдых еще слабому чужеземцу.

Они перевалили через гору около полудня, и скоро Алатай свернул с тропы к знакомому ручью. Здесь отдыхали они со Стирксом, когда ездили на сборы глав в царский стан. На небольшой поляне остановился, спешились. Эвмей не сводил с него глаз.

– Отдых, – сказал Алатай как можно внятнее и громче, будто чужеземец был глухой. – Отдыхай! – и показал, будто откидывается навзничь, запрокинув лицо. Эвмей поднял голову, решив, что Алатай показывает что-то в Бело-Синем. На лицо ему падал дождь. – Те! – махнул Алатай рукой, снял с коня седло и чепрак, кинул на сухую плешь под кедром. – Ложись, спи. Спать! – Он показал, как кладет руку под щеку. – А я – огонь. Тепло! Понял?

Он тыкал во все стороны, то на себя, то вокруг. Эвмей честно следил за его жестами, не произнося ни звука. Алатай махнул наконец рукой и стал собирать хворост. Все было мокрое, капли с веток неприятно падали за шиворот, стоило пройти под деревом. Он срезал ножом кусок сухого мха. Скоро получить огонь не надеялся.

Собирая хворост, он двигался быстро, краем глаза отмечая, что чужеземец по-прежнему стоит и наблюдает за ним. Поэтому продолжал отрывисто называть все, что делал.

– Хворост, – говорил он. – Огонь. Тепло. Дождь – плохо. Огонь – тепло, хорошо. Конь. Ехать. Долго ехать.

В этот момент над тайгой поплыл полный призыва и силы олений осенний крик. Алатай замер, поднял глаза и прислушался. Этот зов всегда рождал в нем такую же тревогу и сладчайшую тягу к чему-то неведомому, как и клекот журавлей, летящих клином.

– Марал, – сказал он, когда звук иссяк, оглянулся и увидел, что чужеземца на месте нет. Он замер, как если бы рядом был хищник, и стал осторожно, не сходя с места, оглядываться, подмечая каждую мелочь. Как удалось ему, больному и слабому, уйти так тихо, что Алатай и не услышал, было непонятно и тревожно. До этого мига он и правда смотрел на чужеземца как на дитя, но дети так не могут. Теперь он не знал, чего от него ожидать.

Эвмей появился рядом так же тихо, но Алатай успел заметить его на мгновение раньше. Тот нес в руках два больших сухих полена.

– Дерево, – сказал он, протягивая Алатаю. – Огонь.

– Огонь, – повторил Алатай, приходя в себя. Кивнул, сбрасывая наваждение. – Будет огонь. – Он взял поленья и стал укладывать получше, пристраивать трут, высекать искру.

– Люди, – сказал Эвмей. – Люди, – и махнул куда-то в сторону. Алатай проследил за жестом, но ничего не увидел. – Я смотреть, – сказал Эвмей и показал себе на глаза. – Люди, – повторил он опять, а после провел по голове, будто приглаживал волосы.

И в этот момент Алатай каким-то чутьем понял, будто увидел собственными глазами: там, в тайге люди, Эвмей успел их заметить, и это странные люди, что-то у них с головой – они лысые.

Алатай вскочил на ноги, сердце у него колотилось.

– Где? Где – там? – Эвмей снова показал рукой. – Друг. Я – за ними. Мне нужны эти люди. Ты – здесь. Вот, – он стал совать ему в руки огниво. – Огонь. Грейся. Я – туда.

И он припустил в тайгу что было сил.

Лэмо не оставляют следов, – вспомнились ему слова вестника. Сам он никогда не обращал на это внимания, а сейчас подумал: вдруг и правда не оставляют и что тогда? Как удастся выследить их? Но он бежал, имея только одну заботу в сердце.

Лес был хвойный, плотный. Алатай двигался вдоль ручья, только тут можно было бежать быстро. Вдруг он по звуку догадался, что ручей сейчас оборвется водопадом, и подскочил к обрыву.

Лес лежал внизу тихий, пустой и холодный. Вода, срываясь с камней, наполняла распадок шепотом и гулом. Других же звуков не было. Алатай стоял, усмиряя дыхание и сердце, и оглядывался. Лес был пуст. Куда бежать дальше, он не знал. И вдруг слегка заметное движение, будто шевельнулся на ветру бурый лист, привлекло его – и он увидел уходящих лэмо.

Уже собирались сумерки, и внизу воздух густел. И все же он заметил их – сперва одного, потом второго, третьего, и больше, больше, многое множество фигур, странных, лишь внешне схожих с людьми. Раньше, когда Алатаю приходилось встречать лэмо при свете дня, он никогда не замечал, как мало общего у этих существ с человеком, теперь же дивился, как можно было вообще принимать их за людей. Они двигались как звери или даже как насекомые, как быстрые рыжие муравьи: пригнув голову, наклонившись вперед всем телом, они не шли, а текли, совершенно бесшумно, и даже сухие листья не шуршали у них под ногой.

Сердце у Алатая забилось, как перед боем, как в тех мутных, жутких видениях со множеством врагов, какие насылал Кам во время посвящения. Но это было не видение – десятки лэмо были такой же явью как то, что вода срывалась из-под ног и устремлялась в урочище. Тут тихонько пищухой свистнул его ээ в камнях, и Алатай приник к земле, притаился. Лэмо, на миг оглянувшись, двинулись дальше той же жуткой волной.

Они шли вдоль кряжа и поднимались с другой его стороны, где Алатай не мог их видеть. Убедившись, что все движутся в одном направлении, он начал так же тихо и осторожно, стараясь не мелькнуть над камнями, пригнувшись, как зверь, отходить туда же. Его ээ катился впереди, то мелькая между камней, то исчезая, и это ободряло. Мысль о чужеземце вспыхнула, но потухла – не помощник он, хоть и кажется взрослым воином, да и не объяснишь ему ничего. Нет, сам, сам выследишь, иди за ними, как пес по следу. А если далеко, а если несколько дней? Те, пустое! Сколько ни потребуется, лишь бы выследить их.

Он успел заметить лэмо всего за несколько шагов и замер в камнях, боясь шевельнуться. Все так же стремительно и беззвучно как тени они выходили из-под обрыва и шли в тайгу. Не сбив дыхания, не сбавив шага, они словно вырастали под-под земли с нижней тропы – и текли дальше. И тут, как бы ни было темно, Алатай заметил, как странны лэмо: почти все были не в буром рванье, слегка прикрывающем тело, а в обычной одежде, в шубах и шапках, но без зверьков рода и доли, без знаков и духов, отличающих человека, – безликие, украденные, снятые с мертвецов были на них шапки. Снятые с мертвецов – сверкнуло у Алатая в голове, будто бы кто-то шепнул, на миг показалось даже – ээ, его безмолвный ээ шепнул. Но нет, дух был рядом и как всегда молчал, только глядел так, словно соглашался с тем, что упало в голову Алатаю.

И тут он увидел лодку. Большую, охотничью, легкую, обшитую кожей, прекрасную лодку, которая не подведет на бурной реке, – ее внесли на гору пятеро лэмо, и Алатай ясно видел, что она полна скарбом, одеждой, посудой, вещами. Это все, что люди дают с собой любимым своим мертвецам. Мертвецам, из которых лэмо делают куклы. Куклу, которую отправляют в счастливый мир. С конями и одеждой, с утварью, оружием, едой, со всем, что ценил и любил человек в мире этом, – чтобы ни в чем не нуждался он в мире том… Вот где это оказывается после. Мерзкие твари, не люди, не духи, обворовывают мертвецов. А что же тогда их счастливый мир? Есть ли он тогда – тот счастливый мир?..

Алатай даже зажмурил глаза, так больно поразила его догадка. Обида за свой обманутый люд и злость охватили его. По тропе больше никто не поднимался. Последние лэмо с лодкой уже скрылись в вечернем лесу. Поднявшись из-за камней, Алатай пустился следом.

Но бежать пришлось недолго – уже скоро он снова притаился в кустах, потому что нагнал их. Перед ним была гора, огромные камни выкатились из склона, словно гора отрыгнула их. Лэмо ловко двигались среди них, пробираясь к провалу выше по склону, и скрывались, исчезали там. Алатай не видел провала, он уже смутно различал и фигуры самих лэмо, но точно знал, что скрывает в себе эта гора – старые, очень старые рудокопные лазы. Кузнецы говорили, что отсюда брали руду люди, жившие задолго до прихода люда Золотой реки. Кто это был, никто не знал, ясно только, что не темные: те не плавили железа и делали лишь бронзовые ножи. Древние неведомые люди оставили после себя глубочайшие и сложные лазы в горах, уже пустые, все руды изъяты были в их время. Алатай знал это место потому, что мальчишкой спустился однажды в этот лаз сам. Они возвращались зимой со Стирксом со сбора глав. У ручья сделали привал, а он отошел и нашел эту гору. Он помнил, как спустился, как искрился в свете факела звездчатый иней на потолке, как странно и таинственно изгибались бесчисленные повороты… Стиркс отыскал его, когда он совсем выбился из сил и решил уже, что пропал и не видать ему больше света. Он ругал его и ударил, и велел никогда не отходить далеко, и кричал, что это лазы духов, и конца им в горе нет, и Алатаю повезло, что факел потух у него, и он его выкинул. Иначе Стирксу никогда не удалось бы найти его в подземном мире. И вот теперь он узнал, что за духи живут там.

Нашел! – шепнул тот же неведомый голос у него в голове. Верно: нашел, где зимуют лэмо! Вот куда уходят они со станов, вот где хранят добро, украденное у мертвецов, вот где их лживый счастливый мир, в который так сладко верить скрягам из стана торговцев! Обида за люд все еще жгла сердце, но теперь Алатай знал, что лэмо не уйдут от него, он знал о них больше, чем кто бы то ни было. Оставалось только вернуться, рассказать все Кадын – а она донесет людям, чтобы перестали верить…

Быстрое движение привлекло его. Он метнул взгляд и успел заметить, как из кустов стрельнул крупный заяц, уже начавший линять к зиме. Верно, он так же таился, но не вынес и сорвался с места. Высокий резкий свист испустил кто-то из лэмо – будто выпущенная стрела вскрикнула в воздухе, – и тут же другой, кто был ближе к зайцу, рванулся следом за ним так стремительно и тихо, что глаз Алатая не успел различить это движение в темноте, – а он уже схватил зайца и вцепился в него зубами. Зверек не успел дернуться – лэмо разорвал его пополам и начал пожирать.

Алатай почуял, что его мутит, даже зажмурил глаза, но тот же голос, бесстрастный и тихий, шепнул опять в голове: «Смотри. Смотри цепко!» – и он распахнул глаза, изо всех сил уставился в темноту, и то, что увидел, не смог ни понять, ни назвать про себя в первый миг: лэмо жрал зайца, запихивая в рот куски, не жуя, а заяц в его руках светился, как будто был из белесого огня, и голова лэмо, рот его – все светилось тем же светом, и тело его начинало освещаться изнутри, словно он был сосуд тонкой глины, и в него бросили горящие угли – бурые стенки вспыхивали по мере того, как он пожирал зайца. И тут Алатай увидел, как и остальные лэмо, все, кто был на поляне, застывшие без движения, молча взиравшие на трапезу, – и они вдруг начали зажигаться изнутри. Будто многое множество сосудов стояли на поляне, и свет был общий для всех.

«Теперь ты знаешь ответ? – спросил голос. – Кто это: люди или духи?»

«Духи, – шепнул Алатай одними губами. – Мрачные темные духи».

И тут резкий высокий свист снова разрезал воздух, и Алатай успел заметить, как все сосуды погасли вмиг, и все лэмо, как по одному слову, повернули головы в его сторону, и тот, что жрал зайца, выронил остатки.

Алатай успел ощутить силу этого общего взгляда из тьмы, словно что-то ударило его в грудь. Кровь ухнула. А голос крикнул:

– Беги!

И Алатай сорвался с места.

Он несся со всех ног, чуя катящую следом волну, готовую вот-вот ударить в спину. Он помнил их движения, их нечеловеческую скорость, он не сомневался, что погиб, но ноги несли его со всей мочи. Высокий оглушающий свист, будто стрелы режут воздух, звенел над головой, рвал уши, терпеть его было невыносимо. Свист приближался, Алатай уже ничего не различал перед собой, он бежал как во сне и вдруг услышал другой крик, человеческий, – и сердце его охнуло надеждой: сверху, с распадка летел к нему всадник, сияющий, будто сказочный воин, рожденный из луча солнца: в руках у него была горящая ветка. Алатай вильнул в сторону, бросившись к всаднику, ветка полетела куда-то за спину – лопатками он почуял, что там, совсем близко, лэмо, – чужеземец протянул руку и на ходу втянул его на коня. Сильный, добрый Каспаев конь развернулся и сорвался с места без понуканий, дробно клацая копытами по камням. Алатай еле успел ухватиться за Эвмея, утонул лицом в вороте его мокрой шубы. Он не стеснялся уже своей трусости, он боялся одного – оглянуться, снова увидеть жутких подземных тварей, отвратительных вестников счастливого мира, чьи крики все еще резали ночь, – или это голосил, понукая коня, отважный чужеземец.

Глава 6

Гадание Кама

– Царь! – послышалось за дверью, от коновязи. – Царь! Кадын! – высокий мальчишечий голос, и все, кто был в доме, обернулись. – Царь! – ворвался Алатай и бросился с порога к очагу, взрыл руками пепел, утонул носом в ладонях, но слишком был рад, слишком билось сердце, чтобы соблюдать правила. – Царь, я нашел! Я выполнил твой приказ, я выследил, где зимуют лэмо! – выдохнул он и только тут, избавившись от своей вести, вгляделся в лица перед собой.

Кадын смотрела исподлобья, склонив голову. Взгляд ее был мрачен, и не на него был даже устремлен этот взгляд – она глядела на очаг, не поднимая головы. Алатай осекся и замолчал. Он потерялся так, что не мог бы сейчас вымолвить и слова. Справа от царя у очага сидели приближенные воины, и Аратспай смотрел так же сурово, один лишь Каспай улыбался, как всегда, приветливо. Но тут пошевелился человек, сидящий на месте гостя, которого Алатай сразу не заметил. Он перевел взгляд – и лицом к лицу столкнулся со Стирксом, с насмешливым его и злым взглядом, и похолодел. И тут же понял, как не вовремя был он со своей вестью, и, как во сне, захотелось провалиться сквозь землю, или стать невидимым, и чтобы все это кончилось. Но ничего изменить уже было нельзя – Алатай сидел, как замерзший, и боялся пошевелиться.

– Вестник, выйди и дождись, тебя позовут, – сказала Кадын, поднимая на него глаза.

– Да, царь. – Алатай смиренно поднялся, но тут Стиркс подал голос:

– Нет, царь. Вижу и я, да и ты видишь, наш разговор завершен. Я нашел то, ради чего сюда ехал, и отныне сердце мое спокойно. Теперь тебе осталось сказать свое слово, которое я передам старому больному отцу: привезу ли я ему радость для сердца или же весть, что царь наш – вор и крадет птенцов из гнезда прежде, чем те станут на крыло.

Воины встрепенулись, и Алатай тоже дернулся всем телом от такой дерзости. Только Кадын молчала, и никто не отважился сказать ни слова, так тяжело было мрачное ее молчание. Сердце Алатая ныло, он смущенно и жалко бросал взгляды на царя и ждал, что она ответит.

– Гость, ты желаешь испытать мое сердце, но тебе не удастся это, – сказала она наконец. – Ваше дело с этим воином – только твое и его отца, царь не в силе ни держать, ни отпустить его. Свободный человек свободен во всем. И того, кому служить, воин выбирает собственным сердцем. Теперь уходи. Оставим наш разговор и вернемся к нему, когда придет время. Оставайся в моем стане, живи в гостевом доме. Тебя позовут ко мне.

Стиркс поднялся, не теряя насмешливого выражения на лице, и вышел из дома, кинув на Алатая высокомерный взгляд. Тот сжался и вздохнул свободно, только когда дядя вышел.

– Те, теперь и поесть можно, как долго сидела здесь эта лиса, что живот подвело, – сказал Каспай и потянулся за лежащим на блюде мясом. – Не ко времени тебя духи пригнали, воин, – добавил он с набитым ртом. – Тебя столько не было, мы уж решили, ты оборвал удила и утек в отцовый стан. А нет: отцовый стан сам пришел искать тебя здесь. Всех удалось тебе обвести!

Он смеялся, и Алатай усмехнулся тоже, хотя было ему не весело.

– Ничего, – сказал и Аратспай, тоже беря кусок конины. – Теперь лиса знает, что мы не съели их стригунка и даже силком не держим у своей коновязи.

– Убежденного кто убедит? – возразил Каспай. – Он не поверил ни одному слову царя.

– Словам не поверил – так поверил глазам, – ответил Аратспай.

– Шеш, – прервала их Кадын. – Бело-Синий показал ему то, что было нужно. Не стоит на то слова тратить. Говори, Алатай, с чем приехал.

Он поднял несмело глаза и всмотрелся в лицо царя, силясь понять, не держит ли она гнев в сердце. Но ничего нельзя было прочесть в этом лице.

– Я нашел, – сказал он тихо. – Я выследил, куда уходят на зиму лэмо.

– Те! Это новость так новость! – ударил Каспай по коленям.

– Да верно ли? Лучшие следопыты не смогли этого сделать, а ты, мальчишка!.. – усомнился Аратспай.

Алатай метнул было в него взгляд, но не посмел ничего возразить. Кадын сама вдруг вступилась за него:

– Шеш, воин! Бело-Синий тому открывает, кто видеть умеет. Алатаю это дано, знаете сами. Рассказывай же, Алатай. Все, что ты принес, сейчас очень важно.

Ободренный, он принялся говорить. Начал с того, как пустился в дождь через перевал, и как их застал вечер, и как чужеземец встретил лэмо… Он волновался и говорил сбивчиво, но Кадын слушала внимательно, задавала вопросы и смотрела серьезно, и Алатая охватил восторг под ее взглядом, он вскочил на ноги, рассказывал и показывал, размахивая руками. Воины перестали есть, следили за ним, не отрывая глаз, и он дошел уже до того, как заметили его лэмо, и чуть было не сказал, что это он спас чужеземца, даже уже язык завернул на эту дорогу, как его перебил Каспай:

– Шеш, трясогузка, шумишь, как град! Дай хоть слово ввернуть. Кто же тот воин, что с тобой был? Думал я сперва, ты про ээ своего говоришь, но вижу теперь…

– Это Эвмей! – перебил его Алатай в нетерпении. – Чужеземец! Его девы отпустили.

– Те! И что же ты молчишь, трясогузка? С этого начинать стоило, – прищелкнул языком Аратспай. – И где же он сейчас?

– Верно, с конем у коновязи. Позвать?

– Зови!

Кадын едва заметно кивнула, и Алатай метнулся к двери. Эвмей и правда сидел у дома.

– Царь! Царь зовет! – замахал Алатай руками и потянул его внутрь. – Царь, она тебя спасла! – Он показывал то на дверь, то на самого Эвмея. Тот встал и послушно пошел за ним. В доме он сделал шаг к очагу, остановился напротив Кадын и смиренно опустился на одно колено.

– Хе! Я-то думал, мы спасли воробья, а он журавлем обернулся! – присвистнул Каспай.

Алатай стоял у двери и вдруг увидел своего чужеземца, как видели его воины и царь. Увидел – и удивился. Перед ним был крепкий и рослый воин, сильный и спокойный духом. Золотые волосы, казалось, светились, как солнце. Лицо его было полно достоинства. Настоящий воин. Какое счастье, что не успел Алатай соврать, будто это он спас чужеземца от лэмо. Где ему! Одного взгляда было бы достаточно, чтобы понять, какая это ложь.

– Царь? – спросил Эвмей, и слово прозвучало странно, округло и мягко. Кадын кивнула.

– Я – царь. Кто ты? – Она указала рукой.

– Я – Эвмей. Я вещь твой. Ты владелец меня, – сказал он и наклонил голову. Кадын отрицательно повела рукой.

– Нет. Ты свободный. Ты – воин. Сам владелец себя.

Эвмей внимательно слушал, стараясь считывать с губ. Потом растерянно обернулся на Алатая, будто просил объяснить.

– У нас нет рабов, зачем они нам? – загремел тут Каспай. – Их, говорят, кормить надо. Нет, брат, рабом ты был у желтых. А здесь ты сам себе хозяин. Хочешь – иди, куда сердце зовет, хочешь – с нами живи. Будешь служить царю, заслужишь хорошего коня. Дом тебе поможем поставить. А там и жену найдешь. Девы у нас знаешь какие…

– Он не понимает тебя, Каспай, – остановила его Кадын. – Ты пролил много слов, но они протекли мимо: смотри, какие у него глаза. Алатай, ты говорил с ним? Он достаточно уже знает слов, чтобы рассказать о себе?

– Нет, царь. Я понял только, что его зовут Эвмей и он жил в далекой стране за горами.

– Мне бы очень хотелось знать, как живут люди в землях за горами, – проговорила она и вгляделась в лицо чужеземца так, что Алатай почуял, как засвербело в горле. Такими глазами она никогда не смотрела на него. – Учи его, – сказала она, обернувшись к нему. – Пусть он будет тебе младшим братом. А на праздник весны скажет, чего желает его сердце – уйти или остаться с нами.

– Хорошо, царь. – Алатай наклонил голову. Он сам подивился, что на сей раз ему не хотелось спорить, когда чужеземца назвали его младшим братом. Напротив, он готов был прямо сейчас начать обучать его и словам, и жизни в их люде.

– Ешьте теперь, – улыбнулась она как добрая хозяйка. – С дороги мясо в сладость.

Дважды просить не было нужды – они принялись за печеное мясо. Эвмей, не зная обычая, брал обеими руками, и никто из воинов не указал ему на это, а Алатай был так голоден, что не стал поправлять: успеется, решил он, начну учить его завтра.

Кадын не ела, молча смотрела на них и что-то обдумывала. Потом сказала, глядя тепло:

– Ты очень смел, юный воин. То, что ты узнал, очень важно. И как не побоялся только пойти один за этими тварями, не людьми и не духами.

– Я для тебя только, царь. Откуда было страху взяться? – ответил он и тут же смутился до алого цвета. Она только улыбнулась, а воины сделали вид, что ничего не слышали.

– Хорошо же. Раз ты так смел, приходи ко мне завтра на рассвете, – сказала потом. – Поедем с тобой к Камке. Ей все то же расскажешь.

– К Камке? – поразился Алатай и поперхнулся. – К Каму? – проговорил сквозь кашель. – Но царь! Кам сейчас дает посвящение девчонкам, разве я могу – к ним?

Воины грохнули. Эвмей перестал есть и озирался на них, не понимая. Кадын тоже улыбнулась:

– Те! Да разве я возьму в овчарню такого лисенка? Вот еще забава! Нет, ради нас отвлечется Кам от посвящения. Но ты отдыхай, завтра отправимся до света.

Весь день они блуждали в тайге. По горам летал верховой ветер, гудел в кедрах, рвал легкую хвою с лиственниц. Дождь лупил со всех сторон, затекал под накидку, и Алатай вновь чувствовал себя как в тот день, когда убежал с чужеземцем. Но теперь перед ним ехала сама Кадын, и он не смел впадать в уныние.

Сперва, только выехав, она много расспрашивала и была весела. Потом притихла, кричать друг другу в тайге через дождь и ветер было утомительно и дурно. Алатай видел, что бродят они без цели и словно бы в одном месте. Он замечал, что несколько раз уже Кадын отправляла своего ээ на поиски Кама, но тот возвращался пустым. Алатай не верил, что она не знает, где дает посвящение девочкам Кам, но понимал, что царь ищет иного места для встречи.

День уже катился к закату, когда прекратился дождь, и кони вошли в плотный туман, точно в облако. Лес серебрился, стало очень тихо, не было ни ветра, ни звука. Копыта чавкали в пропитанной водой лесной подстилке. Все кругом стояло зачарованное, оцепеневшее, и Алатай заметил, как подтянулась, подобралась в седле Кадын, и сам подобрался тоже – казалось, невидимые глаза наблюдают за ними из-за лишаистых деревьев.

– Искать в тайге Кама – все равно, что гоняться за собственной долей, – сказала вдруг Кадын, и слова ее прозвучали слишком громко в тишине леса. – Пока бегаешь за ней, она неуловима, как отвернешься – настигнет тебя сама. Верно ли говорю, Алатай?

– Я не знаю, царь, – ответил он и хлюпнул носом. Было холодно, но он крепился изо всех сил.

– Ты еще слишком юн, но и ты скоро узнаешь об этом, – сказала она. – Скажи мне, Алатай, известен ли тебе конник Талай? – спросила она вдруг, и он вздрогнул: это имя до сих пор больно задевало его.

– Нет, царь, я только слышал о нем. Много слышал.

– А слышал ли ты, как мы нашли земли Оуйхога? – спросила Кадын все так же громко, будто хотела, чтобы ее было слышно далеко.

– Сказители сказывают, я слышал.

– Сказители, – усмехнулась она. – Я расскажу тебе, как это было. Стояла засуха, и царь, мой отец, велел искать новые пастбища, опасаясь голода и войны. Все искали. Искал и Талай. Духи вывели его к той земле, и решил он показать ее мне. Отправились мы вместе. Издалека шли, с выпасов оленей спускаясь. Ехали той же дорогой, как сейчас скот от охотничьих станов туда гоняют. И вдруг слышим – хохот в лесу…

– Духи? – спросил Алатай, чуя приятное покалывание, как от зачина сказки. И тут правда захохотало где-то в стороне громко и жутко, так что он подпрыгнул в седле. – Что это, царь?

– А мы ничего, едем дальше, – продолжала она, словно не слыша. – Не прошли десяти шагов – опять хохот, да громче, ближе прежнего. И снова мы не повели бровью.

И тут же снова послышался хохот из тайги. Алатай так сжал бока Каспаеву коню, что тот прыгнул и наскочил на круп коня Кадын.

– Царь, духи смеются, разве не слышишь? Не пускают меня туда, где девочек посвящают. Повернем, царь!

– Тебе ли бояться духов? – строго обернулась она, толкая морду Каспаева коня. – Запомни, воин: нет ээ, страшнее тех, что встретить ты можешь в собственном сердце – духов страха, страсти и слабости. Победив их, ты победишь любого. Да и где ты их видишь сейчас? Ээ-борзы еще не спустились в тайгу, лес тих по-осеннему.

И тут снова раздался громкий нечеловеческий хохот, совсем близко, будто с ближайшей лиственницы.

– Но царь! – успел крикнуть Алатай, и в этот момент что-то ударило его сбоку и вышибло из седла. Он покатился на землю, но тут же вскочил на ноги, выхватил клевец – и увидел на своем коне лохматую Камку, дающую имя, с сияющим поясом Луноликой матери девы. Кадын хохотала вместе с ней от души. Алатай понял, что они посмеялись над ним, и стоял в сердцах, весь красный.

– Не плачь, воин! – сказала Камка чистым девичьим голосом. – Не такие духи явиться могут в тайге. На все надо иметь глаз.

Но Алатаю не удавалось сглотнуть обиду, так и стоял, не убирая клевца. Кадын поняла его и сказала:

– Легкого ветра, сестра. Ты знаешь Алатая? Не смотри, что быстро из седла его вытряхнула, он ловкий и хитрый воин, он выследил бурых лэмо, как скрывались они на зиму в свои норы.

Тут же смех сошел с лица Камки. Она взглянула на царя пристально.

– Так ли говоришь, сестра?

– Это верно. Я моим воинам верю.

– И за тем вы спешите ко мне?

– Да, Кам. Духов хочу вместе с тобой расспросить, кто же эти лэмо, люди они или такие же духи, и как с ними поступать.

– Духи плоти не имеют.

– Сама знаешь, что разное случается в мире. Пока наверняка не пойму, ничего говорить не буду.

Камка помолчала, задумавшись, а после сказала:

– Те, быть может, и верны твои слова. Но что за спешка сейчас?

– Я долго откладывала, Кам, а нынче вижу: лэмо держат мой люд, сердца их и мысли. Если не сдвину этот камень с дороги, не будет у нас пути. Давай же вопрошать духов.

– Хорошо, – согласилась она, правда не сразу. – Вот только куда нам за этим отправиться? Моя землянка далеко, не к девам же такого волчонка вести, – и она усмехнулась. – Нет. Спускайтесь этой тропой до реки. Там елань с севера, но вы не поворачивайте туда. Река потечет меж гор дальше, а вы на том месте встаньте, там шалаш найдете, охотники в нем ночуют на маральей охоте. Если он пуст, ждите меня. Найдете и котел, должно быть. Завтра с первой звездой я приду, огонь держите и камней нагрейте. Те, ты, царь, и сама знаешь, что делать.

Сказав так, она соскользнула с коня и растворилась в сумерках. Ничто не дрогнуло в тайге, словно никто и не шел там – ни человек, ни дух. Царь кивнула Алатаю, тот забрался в седло и тронулся вслед за ней.

Как говорила Камка, все так и было. Шалаш стоял на берегу под лиственницами, а у самой воды были сложены голыши – охотники делали баню, очищаясь после большой охоты прежде, чем вернуться в стан. В шалаше был котел, помятый, но целый, и даже кувшин с отбитым горлом. Они пустили коней к реке, Алатай развел огонь, они согрелись и поели взятых с собой припасов. Все делали молча и по возможности тише. В тайге тоже было тихо, даже маралы оттрубили. Уже засыпая, Алатай подумал, что из такой тишины всегда рождается спокойная, снежная зима.

Так и вышло: утром горы были засыпаны снегом. Воздух был морозный и искристый, небо светлое, чистое, и солнце било в глаза.

На ночь Алатай ставил петлю на зайца, но она оказалась пуста. Он только снял с дерева белку.

– Те, охотник! – засмеялась Кадын, увидев ее. – Что же мы, белку есть станем?

– Близко ходила, жаль было не взять, – ответил он смущенно, потом снял шкурку, повесил сушиться, а тушку не выкинул. Есть хотелось очень. Мяса они не брали, а сыр и лепешку съели еще вчера. Сглотнув, Алатай сказал:

– Как после войны голод был, мы и сусликов, и белок – все ели. В наших горах голодным не будешь, был бы лук.

– Мяса ты хочешь, я погляжу, – улыбнулась Кадын.

– Где мясо? Это же так – белка! – воскликнул Алатай и смутился. Тут же сказал: – Но хочешь, царь, научу тебя и ее вкусно испечь. Надо прямо над углями держать и так вот, со всех сторон, поворачивать.

– Ешь, а я не буду. Тут и одному мало, – посмеялась она. Алатай не знал, как себя повести. Но Кадын, казалось, забыла уже и о нем, и о белке. Она озиралась с радостным, светлым лицом, а после поднялась от костра и пошла в тайгу. Алатай помялся, а потом принялся жарить белку над углями.

Вернулась царь нескоро – уже начинались сумерки, похолодало. В петлю попался-таки заяц, Алатай успел приготовить и его, и ждал царя. Она усмехнулась, увидев это, и принялась за трапезу. Алатай молчал, вглядываясь в ее лицо и стараясь почуять, с чем вернулась она из тайги. Посидев над огнем, Кадын сказала:

– Как давно не бывало у меня такого. Просто дышать лесом – это свобода.

– Разве ты не свободна, Кадын? – удивился Алатай.

– Царь не свободен. Он предан своему люду. Но сегодня я счастлива, как до посвящения. Я видела следы кабанов – в ста шагах от шалаша. Ты видел ли их? – Но Алатай не успел ответить, как она бросила взгляд в темнеющее небо и сказала: – Те, нет времени на разговоры. Надо натаскать камней покрупней и нагреть в костре. Скоро явится Кам.

Звезд не было, высь заволокло, а потом поднялся ветер, и тогда пришла Камка. Как ночь сама, из темного воздуха появилась. Мокрый снег стал сыпать хлопьями и тяжело крутиться на ветру. Не вымолвив ни слова, Камка скользнула в шатер. Кадын кивнула Алатаю на ее коня, чтоб связал и к остальным отвел, а сама перекидала камни в котел и затащила в шалаш.

Когда Алатай вошел, там было обморочно душно и пахло дурманными травами. Но стоило ему сделать шаг, как его с силой дернули за руку и втащили внутрь. Он упал на землю, а Камка так плотно прикрыла лаз, что и слабый отблеск костра снаружи не попадал. Стало темно, как в утробе, а потом густой сладковатый дым поплыл в воздухе. Он услышал, как где-то сбоку закашляла Кадын, у самого тоже потекли слезы и стало сыро в носу. Камка заговорила громко и грозно:

– Рассказывай все, что ты видел и знаешь о существах, зарывающих трупы в курганы, – приказала она. Дым душил Алатая, на грудь что-то словно давило. Кашляя и сбиваясь, он принялся рассказывать все, что уже поведал Кадын. Камка выслушала и повелела опять: – Скажи теперь, как явились они в вашем стане. Что говорили людям. Как учили чучела делать. Скажи теперь больше, чем ты сам видел.

– Я не могу, – хрипло ответил Алатай. – Я не знаю. Я… был ребенком…

– Пусть то в тебе говорит, что знает. Твой род ближе других к этим тварям. Говори все.

Алатай больше не мог дышать и упал. Его скрутило.

– Царь… – прохрипел он. – Дурно… Выпусти…

– Говори, – приказала Камка, и голос ее обращался уже не к нему – он приказывал его ээ, Алатай почуял это, стало еще хуже – и тут, помимо своей воли, он заговорил.

Как во сне, слабо и неверно, стал он рассказывать, как явились бурые лэмо, как их слушали, сначала с недоверием, а потом веря все больше. Говорили они, будто под землей есть мир счастья, о чем не рассказывают цари и камы, чтобы самим уйти туда. Что их послали древние жители этих гор, чтобы взять к себе тех, кто захочет. Лишь дважды в год открываются двери в счастливый мир древних: осенью и весной, когда на лето или на зиму устремляется Солнцерог.

– Как лишают они тела тления? – спросила Камка, и Алатай изумился, слыша собственный голос.

– Они говорили: все мягкое в человеке гниет, а кости прочнее камня и долго сохранятся, если не будет гнили вокруг них. И научили людей, как удалять мясо и внутренности, мозг из головы, все, что заполняет человека, слить кровь, а потом зашить все дыры, забить полости сухой травой с семенами полыни, чтобы не было запаха. Кожу покрыть специальной пастой, а кто сможет достать много воска, еще натереть и воском. Состава пасты я не знаю, лишь немногим открыли ее секрет. Одно знаю: нужен наш красный цветок,[3] которым золото добываем.

– Хорошо, – сказала Камка. – Выходи вон, пока дух твой жив.

Алатай на животе выполз из шалаша, и его вырвало. Тут же стало легче, он смог дышать полной грудью, но ноги держали еще слабо. Качаясь, он дошел до воды, чтобы попить, но оступился и упал в реку. Тут же вылез и решил больше не пробовать наклоняться к воде, проковылял к костру, стал прыгать вокруг огня, чтобы высохла одежда. Туман еще заполнял голову. Сквозь стены шалаша долетало до него смутное, странное пение – там Кам призывал сильнейших духов.

Слов не было в этой песне, лишь протяжное, словно ветер, завывание и постанывание. Алатай остановился, невольно сел и прислушался. Звуки уносили его в мутные, темные глубины, как будто в пещеру. Потом стали долетать крики, и всхлипы, и вздохи – и у него опять закружилась голова и перехватило дыхание. Перед глазами стало красно, ум заполнился образами, странными, жуткими, но различить, понять их Алатай не успевал: плыли, плыли ээ через голову, плыли, толкались, пока не вынесли дух из тела, выше и тела, и шатра, и темных, склоненных деревьев, а потом его откинуло навзничь и, как дым, растянуло над землей. Пошевелиться он уже не мог. Ему вдруг стало казаться, что он сидит под шкурой в камнях, и рядом с ним, бок о бок, другой человек, Камка, но Камка-девочка, еще неумелая и слабая. Он мог бы почуять, как она дышит. Ветер дует над ними, ветер гонит ночь и снег над головой, и вместе они – на суде у барса-царя, и ни судьбы своей, ни будущего еще не знают. Придет барс – и растерзает или отпустит, один Бело-Синий ведает. Но вдруг остановился поток видений, все еще плывший через его голову, и стало черно и пусто, и шалаш пропал, а потом со всех сторон явились черные тени и стали налезать, огромные, липкие, и он понял, что это Чу, и показалось даже, что он видел их уже, и побежал, потому что больше ничего не мог в этот миг сделать. Но тут кончилась земля, и он полетел с обрыва, кувыркаясь, крича, и упал, но не разбился, а уже сам глядел на все сверху, и видел внизу прекрасную, светло-чалую лошадь – мертвой лежала она на камнях, закинув голову и набок отбросив ноги… Жалость и боль переполнили Алатая, так что он силился закричать, но его закрутило опять, и он ощутил вдруг, что это он сам лежит на боку, согнув ноги, сложив руки на животе, а кругом – чернота беспросветная, земляная, глубинная чернота – чрево земли, могила глухая под курганом. И в то же время он продолжал оставаться сверху, и смотрел по-прежнему вниз, и видел там в этой позе – на боку, согнув ноги и сложив руки на животе, – лежащую свою невесту, прекрасную, манящую невесту в невестиной одежде и высоком парике с золотыми птичками. Она лежала, как будто спала, но он понимал уже, что она мертва, мертва, никогда не проснется, что сделали из нее прекрасную куклу. И тут же с ужасом таким, что похолодело все тело, в невесте этой узнал он Кадын…

Когда раскрыл глаза, над головой была бело-синяя высь, светлая, звездная, и прямо из нее, чистой, медленно-медленно летел снег. Лишь когда перестал, Алатай понял, что это ветер качал ветку и сбрасывал снежинки на лицо.

Он поднялся. У костра сидела Камка. Кадын лежала рядом, прикрытая плащом. Камка обернулась и протянула Алатаю чашу с теплым отваром.

– Выпей, воин. Ты много сил потерял вчера.

– Что ответили духи? – спросил он, пригубив.

– Ты не можешь не знать. Ты все время был с нами.

Он удивился, но не посмел подать вида. Спросил по-другому:

– Так кто же лэмо? Люди или духи?

– Я не знаю таких существ. Души человеческой нет у них, а значит, не назову их живым. Духами тоже не назову – они имеют плоть. В них алчность, как в ээ-борзы, алчность до чужой жизни, но это не ээ-борзы. Ночь на исходе, – сказала она потом. – Меня ждут девы. Легкого ветра, воин. Не покидай своего царя до конца.

С этим она поднялась и ушла, лишь топот коня отозвался в лесу. Алатай остался, подавленный и смущенный ее словами. Воздух начинал сереть. Кадын мирно спала на боку, свернувшись. Алатай смотрел на ее лицо и вспоминал жуткие видения этой ночи, и вдруг понял, что видел то, что приходило ей самой – это были ее видения. Он почуял, как от этой догадки на ладонях выступил пот. Он почуял себя так, как если б невольно подсмотрел за закрытые двери царского дома. В этом было что-то еще более жуткое, чем в самих видениях, и что хотел тем сказать Бело-Синий, он не мог уразуметь.

Глава 7

Зонтала

– Хо-рош, хо-рош! – нараспев говорил Стиркс, качаясь в седле позади Алатая. – Хорош воин! То-то отец порадуется! То-то рад будет, как сын в родной дом вернется. Мало ли: такой стал воин. И верного слугу имеет. Лишь у доблестных богатырей слуги были. Так ведь, да?

Алатай морщился, но молчал. Отвечать Стирксу не имело смысла – только раздувать огонь, который и без того славно горит. Два дня, как они тронулись из царского стана через перевал, дядя как будто позабыл, что умеет молчать. Он не переставая пенял Алатаю на его поступок, насмехался над ним и над Эвмеем, не упускал любого повода напомнить, как учил его все эти годы и какой благодарностью отплатил он и ему, и отцу, уйдя на службу к царю. А когда вдруг смолкал, утомившись, язвительный, злой взгляд его жег Алатаю спину, он чуял это даже поверх плеча Эвмея, который сидел сзади на его коне. Покоя не было. Но Алатай решил твердо стерпеть все и молчал, кусая губу.

Было холодно. На перевале уже лег снег, и в тайге в стылом воздухе крутились снежинки. Алатай продрог в своей летней одежде, только со спины грелся от Эвмея. На Эвмее была зимняя ладная шуба, подаренная царем – шуба младшего из братьев Кадын, Санталая. Верно, в одних летах и в одном теле был Эвмей с погибшим братом, шуба сидела на нем как влитая. Алатай начинал уже мечтать о собственной, в доме оставленной зимней шубе, теплой и большой, так что зимой в тайге можно в ней и ночевать как в шалаше, с головой укрывшись. Ради нее стоило вернуться домой. Ради нее, а еще коня и оружия. Царь сказала: ты воин, негоже воину с одним ножом, точно мальчишке, бегать. И на чужом коне. Алатай и сам знал это, но все же, не вели царь отправиться вместе со Стирксом, он бы не поехал. Попадаться на глаза отцу не хотелось. Но Кадын сказала: «Раньше я сама не отпускала тебя. Но ты становишься воином, твердым в своих поступках. Нельзя больше бегать от того, что смутить может сердце. Рано или поздно с этим надо встречаться». «Но я хочу быть с тобой, царь, тебе служить хочу!» – ответил он тогда. Дело было сразу после гадания, только уехал Кам, и дух Алатая еще не очнулся от смутных видений той ночи. Но царь сказала: «Если в том твоя доля, ты вернешься. Ветер коня не поборет, чужое слово с доли не свернет. Но ты должен явиться к отцу, чтоб не говорили люди, будто я ворую детей себе на службу», – усмехнулась она.

– А что за груз с собой тащишь? – продолжал насмехаться Стиркс. – Какой прок от такой обузы? Работать не может, слов не понимает. Тупой бычок в дороге ценнее будет – того хоть съесть можно. А этот на что?

– Это брат мой, – не выдержал Алатай. – Сродник. И относиться к нему ты должен как к родному моему брату.

– Хорош брат, уж так хорош! И немой, и глухой! А всем в царской линии таких выдают? А если я пойду, мне дадут такого или еще заслужить надо? Ты чем заслужил, Алатай? Тем, что царю вовремя красными подвязками чулки на ногах подвязал?

И неприятно захохотал. Алатай закусил губу, сжал коню бока, и тот резко рванулся вперед.

– Те, ладно! – послышался через некоторое время голос дяди. Он нагнал и снова поехал сзади – шаг в шаг. – Повеселил ты меня, да хватит. Вон уже дымы родного стана видны. Узнаешь хоть дом свой, царский воин? Ты смотри, отцу только про сродника такого не говори. Он гнева своего скрывать не будет. Да и так-то, я чаю… – Он вдруг запнулся. Это было так странно для Стиркса, что Алатай невольно прислушался. – Я чаю, говорить отцу не надо всего. Вернулся – и будет. Он только рад станет. А что было с тобой до этого – и не стоит ему знать. Дурной сон утро смывает.

Алатай подивился – Стиркс так и не понял, что он не насовсем уехал из царского стана. Верно, думал, что удалось ему забрать его с царской службы.

– Я знаю, что скажу отцу, – ответил Алатай как можно безразличнее, хотя ничего и в помине не знал. Неприятная трусость кольнула сердце.

– Хе, да куда мне! Ты ж теперь взрослый, дядина помощь уже не нужна. Вырос сосунок, оборвал постромки. Я и не удивлен, – начал он опять насмехаться. – Да только я, будь на твоем месте, десять раз бы подумал, прежде чем отцу открываться. Поостерегся бы. Или забыл его нрав?

Алатай промолчал. Нрав отцовский был ему хорошо известен. Но и юлить, врать, изворачиваться было противно.

– Я знаю сам, что мне делать, – повторил он упрямо.

– Те, ладно, – сказал Стиркс недовольно и до самого дома уже молчал.

У порога их никто не встретил. Никто не знал, что они приедут. Они спешились у коновязи и прошли к дому.

– Заходи же, – сказал Стиркс у дверей, и рот его исказился странной улыбкой.

– И ты, – ответил Алатай, вглядываясь и пытаясь это разгадать. Но Стиркс подался назад.

– Нет. Ты сам, сам, – проговорил он, и улыбка стала еще более тугой, точно натянутая на барабан кожа. Алатай не стал спорить, наклонился к двери. – А ты здесь жди, – увидел он, как Стиркс перехватил за локоть Эвмея. – Нечего тебе там. Это только его дело. Сыновье.

Алатай толкнул двери, вошел в дом, и в этот момент, когда тепло и запах дома, где он вырос, коснулось его, он понял вдруг улыбку Стиркса: тот просто боялся, боялся Зонталы и его гнева.

В доме было жарко и душно, пахло овчиной и травами. Мачеха сидела у огня на месте хозяйки и чернила брови, поглядывая на себя в маленькое зеркальце. Она была обнажена по пояс, и распущенные черные косы лежали по спине и груди. Алатай сперва опешил, уставившись на ее белое, гладкое, с костяным отливом тело. Он, конечно, сразу вспомнил, что она не стеснялась его, когда в доме было слишком жарко или когда служанки натирали ее тело, но тогда он был мальчишкой, и ее нагота не трогала его, хотя и тянула болезненным любопытством. Но он слишком давно не был дома и успел позабыть все это, и теперь, увидев обнаженную мачеху, вдруг как никогда почуял себя мужчиной.

Она встрепенулась, заметив его, а из углов, точно мыши, стали сбегаться служанки, одевая ее, и почти скрыли за собой. Но она уже признала его, и испуг сменился на ее лице равнодушием. Она даже капризно прикрикнула на служанок, коря за излишнюю суетливость.

– А, пришел! – раздался тут голос, и Алатай вспомнил, где он и зачем. – Жеребенок к коновязи вернулся! С посвящения отпустил Кам. Долго же шло оно. А мы уж думали посылать к Каму, пытать, где сокрыли тебя духи. Хе, что и говорить: я рад. Подойди ближе, плохо тебя вижу.

Кровать у стены заскрипела, отец поднялся, откинув шкуры, которыми был прикрыт, – он мерз даже в такой духоте, хотя Алатаю тяжело было дышать. Он успел стянуть шапку и распустил шубу, но это не помогло.

– Подойди же, – бормотал отец, спуская с кровати одутловатые ноги, не дававшие ему ходить. – Дай погляжу. Хе. Повернись. Те, хорош. Хорош. До братьев еще далеко, но уже все на месте. Шу! – крикнул он мачехе. – Шуйка! Гони служанок, вели жеребенка резать! Праздник у нас: сын вернулся, воином вернулся! Узнаешь ли, а, Шуйка? Гляди глазами: вот он, мой мальчик, мой Алатай. Каков стал! Возмужал! Те, не держать мне больше гнева на Бело-Синего: дал он мне снова сына увидеть воином на коне. Дал.

Зонтала говорил, не в силах остановиться. Алатай молчал и чуял, как сжимается в нем сердце: после такой радости гнев отца будет еще жарче. Он готовил себя к этому. Мачеха тоже молчала и как-то неприятно, липко смотрела на Алатая – то бросит взгляд, то вдруг быстро потупит, только заметив, что он тоже глядит на нее. От этого его бросало в пот, столько было в ее глазах животного, зовущего, чего он раньше не замечал или не умел видеть. Стоять так было неприятно, но и спрятаться некуда. Ему становилось тоскливо и гадко, хотелось побыстрее покончить со своим делом и выйти на воздух.

– Те, ладно. Расскажи, сын, кем сделал тебя Кам, что так долго держал в тайге? Что за дух тебя выбрал? Кем ты стал? – начал отец задавать вопросы, и Алатай вдруг понял: он не знает ничего. Стиркс не рассказал, как встретил его на ярмарке. На какой-то миг в душе мелькнула подлая мысль, что можно ничего не сказать и уехать, выдумав какой-нибудь повод для отлучки. Алатай ясно видел сейчас, что старость уже заполнила отцу голову туманом, а Стиркс, верно, давно знал про это и умело пользовался. И, конечно же, дядя, а не отец давно уже управлял жизнью их рода, их дома и его самого. И все же он боялся Зонталы, его гнева, его неукротимого нрава. Потому и призывал поостеречься, не говорить лишнего и подумать, решить все иначе. О, Стиркс хитер и осторожен. И, возможно, он прав. Но все в Алатае противилось лжи и осторожности. Нет, Кадын говорила, что надо делать все как велит сердце. Алатай ясно сейчас понимал, что это значило.

– Ты знаешь, сын, ты знаешь, Алатай, на тебя одного теперь надежда, – говорил тем временем отец, усадив его рядом с кроватью и склонившись к его уху, понизив голос до звенящего старческого шепота. – На тебя. Не одного меня надежда. Я собой давно не живу. Рода нашего надежда и всего люда. Нас окружили враги, – выдохнул он в самое лицо Алатаю зловонным дыханием, так что тот невольно отстранился. – Враги. Ты помнишь ли, кто вырезал твоих братьев и добрую треть твоего рода? Помнишь, сын? А они все еще живы и живут в царском стане. Это гнилая кровь! Ты же знаешь, чего они хотят. Ты не забыл, чего они хотят, Алатай? Весь наш род уничтожить. Тебя, меня – всех вырезать, всех! – Он тяжело дышал и плевался слюной при каждом слове. – А знаешь ли, отчего? Не забывай никогда, сын. Во век свой не забывай об этом. Дух кочевья сожрал сердце их предков и всех разметает по свету, никому не будет покоя. Не знают добра, не умеют работать. Все пожрал в них этот дух беспокойства, гонит их по свету, а мы, как скотина, следом за ними бредем. И куда придем? Не останется никого, все вымрем. Надо на месте жить, запомни, Алатай. Если меня не станет… А меня скоро не станет, так ты крепко запомни: род свой держи здесь, в этих горах. Здесь наша доля себя нашла. Здесь она стала… Те, ладно. Ты чего молчишь как неживой? Хоть слово скажи. Кем сделали тебя духи? Ты царем должен стать, мой мальчик, запомни! – вдруг перебил он сам себя. – Ты должен вернуть в наш род царскую шапку!

Его лицо, обрюзгшее, с тяжелым двойным подбородком, по-женски гладкое, пошло неприятными пятнами, губы отвисли и дергались, глаза горели злым и ядовитым огнем. Сердце у Алатая сжалось: отец был как безумный, и все же надо быть честным с ним. Надо признаться. Надо все ему рассказать. Он набрал в грудь воздуха.

– Я не от Кама сейчас, – сказал он и сразу почуял себя лучше. – Кам давно отпустил мальчиков с посвящения. Меня ничем не одарили духи, чтобы до холодов в тайге держать.

Зонтала слушал, пристально прищурив один глаз, и по лицу его будто гуляли волны, словно он силился понять, что ему говорят. Слышалось его сиплое, сдавленное дыхание. Наконец он почуял, что ничего доброго сейчас не услышит, и брови его сдвинулись:

– Откуда же ты? И где все это время жил? Стиркс говорил…

– Стиркс ничего не знал, – поспешил вставить Алатай и почуял, что сказанная раз неправда может привести к дальнейшей лжи. – Стиркс всего не знал, – поправился он. – Я служу, отец. И живу в другом стане. Я вернулся за оружием и боевым конем. И шубой к зиме.

Он старался говорить небрежно, но отца уже била дрожь.

– Кому служишь? – прогромыхал он. – Кому служишь? – повторил он еще громче. Алатай невольно прикрыл глаза и ответил на выдохе, словно с головой пускался в холодную воду:

– Царю. Я в царской линии воинов. Я там сам… – Но договорить отец не дал. И без того красный, он покраснел еще больше, горло его сжалось, он начал хрипеть и плеваться, будто в огонь попало смолистое полено, и наконец вместе с хрипом прорвались слова:

– Царю! Царским стал мальчишкой! – Он попытался подняться на ноги, но Алатай, в другое время поспешивший бы подставить ему плечо, невольно попятился и остановился у очага, под защитой Табити на стороне гостя. – Гаденыш! Саранча злая! – бушевал отец. – Мокрица! И чем она тебя заманила? Чем – тебя, сына Зонталы, эта девка с дурной кровью? То-то говорят, ей спать не с кем, берет мальчиков в линию. И что, как оно, хорошо пахнет в царской постельке?

Алатай онемел и оцепенел. У него словно язык отнялся, он не мог отвечать ни на оскорбления, ни на хулу, как бы ни жаждал этого. Служанка кинулась, сунула Зонтале в руки палку и поскорей отскочила, чтобы не получить ею же по спине. Отец тяжело оперся, дрожа всем своим грузным телом, стал подниматься на ноги. Он был велик и когда-то силен, словно бурый, но от тучности тело его давно ослабело, стало как студень из бараньей башки. Алатай в оцепенении смотрел, как вырастает отец.

– Повтори! Повтори еще раз! – гремел отец. – Повтори, кем ты стал? Кому продался? Блевотина ты! Говори, кому служишь?

– Ты не смеешь! – вдруг взвизгнул Алатай, как будто слова прорвались сами. Его тоже трясло как в лихорадке, хотя он и не замечал этого – Не смеешь! Она чистая, светлая! Это дева Луноликой! Ты не смеешь о ней – так! Ты – так!

– Я не смею? А ты ступать сюда больше не смеешь! Ходить в этот дом! Ты! Ааа! – Он вдруг взревел как раненый марал и, замахнувшись всем телом, метнул в Алатая, как копье, тяжелую свою палку. Алатай пригнулся к земле – клюка прорычала над головой и с такой силой ударила в стену, что отлетела назад, крутясь, и расшибла старый толстостенный сосуд Табити с прахом родни, хранительницу очага, – расшибла в щепки, разметала. Мачеха и служанки завизжали как кошки, а Алатай метнулся к двери, не выпрямляясь. Дурное, дурное, дурное знамение – разбитая Табити, – колотилось у него в голове, а отец, словно бурый, продолжал реветь, так что казалось, стены дома сотрясались. Алатай выскочил и плотнее прикрыл за собой дверь.

Ночью прихватило морозом. За домом, недалеко, у ручья стояла лиственница, на которой хранили сено. Алатай пришел туда ночевать вместе с Эвмеем. Развели костер, сели к огню. В большой шубе чужеземец совсем не чуял холода. Алатай же натаскал себе сена с лиственницы, затолкал как мог больше, за пазуху и в рукава и сел, нахохлившись, затянув уши у шапки, стараясь дышать за ворот.

Пока носил сено, ходил туда-сюда, согреваясь, думал о братьях Кадын и своих братьях, так бесславно погибших за предательство, о том, как сложится теперь у него с отцом и отчего не смог он уехать в царский стан сегодня же, сразу, как только выскочил из дома, почему сидит здесь, будто привязан. Каспаев конь, стоящий поодаль, храпел в тишине, чуя душистое сено. Алатай думал и о коне, и о том, что ничего не имеет, все придется добывать самому, работой и службой, он не готов был к этому, его никогда такому не учили, но сердце его не отзывалось ни досадой, ни обидой – он уже принял решение, он уже понимал, где хочет быть, и иначе складывать свою жизнь было поздно. Ни память о братьях, ни гнев отца, который он ощущал сейчас как груз на плечах, не могли изменить его доли, он чуял это, и в груди становилось прохладно и просторно, будто заполнял ее благой ветер.

И все же слова о кочевье задели его. Он никогда не думал об этом раньше и вдруг понял, что не знает, никто никогда не говорил ему, куда и зачем идет люд Золотой реки. Ему и в голову не приходило, что можно жить где-то, а не в этих горах, что можно в дороге, в кибитке, под скрип колес и конское ржание провести жизнь. Раздумывая об этом, он не понимал своих предков, своих дедов. Куда брели они, зачем, ради чего? Хотя нет, своих-то предков он понимал, тех, кто всегда был против кочевья, и это неожиданное совпадение, эта наследственность, говорившая о том, что он все же поросль от своего корня, что он Зонталов, хотя и казалось ему сейчас, что выброшен из рода и вовсе на него не похож, – эта наследственность удивила его и удручила. Он понимал, что ничего еще не знает о себе, и в сердце рождалось отчаяние. Как спасение, твердил себе одно, будто лечебную траву жевал: надо следовать за сердцем, надо слушать то, чего оно хочет. И, твердя, понимал, что, спроси его сейчас Кадын, хочет ли он в кочевье, он не знал бы, что и ответить.

– Есть? – сказал Эвмей и протянул тонкий ломтик вяленой конины. Сам он уже грел мясо над огнем. – Есть, не думать, – прибавил он и улыбнулся, когда Алатай сел рядом. – Отец не пустил?

– Не пустил, – ответил Алатай тихо. Эвмей кивнул.

– Я тоже не пустил. Мой отец, – сказал он и указал рукой на себя.

– Я? Тебя? – догадался Алатай.

– Я, – кивнул Эвмей.

– Меня, – поправил Алатай.

– Меня, – спокойно согласился Эвмей и принялся жевать мясо.

– Куда не пустил? – спросил Алатай. Ему стало интересно. Он еще ничего не знал про чужеземца.

– Не пустил сделать, как хочу. Я хотел учиться. Он хотел меня быть торговцем.

– Хотел, чтобы я был торговцем, – снова поправил Алатай, и Эвмей послушно повторил. – А ты не хотел? – удивился Алатай, вдруг поняв смысл этих слов. – Чему же ты хотел учиться?

– Думать. Говорить. Считать. – Он медленно подбирал слова. – Много, – смирился наконец. – В полисе был лицей. Я хотел учиться. Отец был богатым, мог платить. У отца были оливки и много рабов.

– Лицей? Оливки? – не понял Алатай.

– Деревья. Из ягод – масло. Дорого.

– А, – подивился Алатай.

– Отец торговал.

– Хе, так ты из рода торговцев! Как я.

– Да, – кивнул Эвмей. – Отец хотел меня… Хотел я быть торговцем. А я хотел учиться писать и говорить. Говоруны у нас есть… Как объяснить? Они стоят в центре полиса и говорят. Обо всем. О жизни. Быть говоруном очень почетно.

– Что за почет – много говорить?

– Это не объяснить. Они хорошо говорят. Как поют.

– Так это сказители! – догадался Алатай. – Так и говори. Быть сказителем у нас тоже очень почетно. Мне бы достали духи на посвящении арфу, я был бы сказителем и был бы счастлив.

– Да, – кивнул Эвмей. – Пусть сказитель. Но не о том, что было. О том, что сейчас. Но отец не хотел. Объявили войну, и я ушел из дома. Я стать воином. Но меня ранили. Быстро, очень быстро. И стать раб.

– Рабом, – снова поправил Алатай, почти не задумываясь.

– Рабом, – безропотно согласился Эвмей. – И потом здесь. У нас есть сказание о далеких северных морях, где край мертвых. Но я не думать, что попаду еще дальше. Дальше, чем земли мертвых.

Он замолчал, а в сердце Алатая стало рождаться что-то, доселе неведомое. Он вдруг понял, что далекие земли, о которых слышал от купцов, так же полны людьми, и люди там тоже мечтают о чем-то, ссорятся с отцами, уходят из дома… А мог бы он сам вдруг уйти и оказаться там, среди этих непонятных людей? Так же, как Эвмей? Ему стало не по себе. Это было настолько жутко, что не хотелось и представлять такое.

– Расскажи еще о себе, – попросил он. – Расскажи о своей земле. Мы здесь ничего не знаем.

– Как? – улыбнулся Эвмей растерянно. – Сложно. Сложно рассказать.

– Ничего. Я пойму, ты начни. Как воюют ваши воины? Правда, что вы не носите штанов? Правда, что у вас не падает снег и круглый год плодоносят деревья, а вы питаетесь рыбой и режете скот, только когда приносите жертвы богам? Мне рассказывали люди, кто говорил с желтыми купцами. Мне очень хочется знать!

Эвмей закрыл глаза, как делают сказители перед долгим рассказом, собираясь с духом и созывая своих ээ. Потом открыл и медленно, подбирая слова, то и дело оборачиваясь к Алатаю, чтобы тот ему помогал, начал. Иногда брал палочку и рисовал на земле. Неведомые, полные чужими запахами и ветрами земли вставали перед глазами Алатая. Они были гористы, поросли лесом, в лесах бродили звери, похожие и не похожие на тех, которых знал Алатай. Снег там падал только на самых вершинах гор, но там живут только боги, а люди никогда не бывают. Пятки этим горам лизало синее море. В той земле жили златокудрые, как Эвмей, люди, мореходы, воины и сказители. Дух кочевья так же мучил их, но они пускались в дальние странствия морем и всегда возвращались к родным берегам. В бою они защищали тела медными пластинами. Земля у них плодородна, и они едят плодов и хлеба больше, чем мяса, а из скота держат коз, овец и быков, а конину не едят вовсе. У них делают тонкие глиняные сосуды с красочными рисунками, и ценят их выше, чем жизнь пленного, а женщины могут не вступать в брак, жить в отдельном доме и за плату пускать к себе мужчин… Алатай дивился всему, о чем говорил Эвмей, как чудесной сказке, и пытался представить себя там, среди этих людей, но не мог. Сказка оставалась сказкой. Оказаться в ней было нельзя, Алатай слишком крепко был привязан к родным горам и родной тайге.

Он не понял, уснул или нет, но вдруг увидел своего ээ-мышку в двух шагах от себя. Костер уже тлел. Эвмей пригрелся в шубе и спал сидя. Мышка покрутилась, будто звала Алатая за собой, а потом покатилась вверх по тропе к отцовскому дому. Алатай сперва смотрел, как она удаляется, но потом решил пойти следом, и стоило ему подняться и сделать шаг, как он уже увидел себя в доме.

Подобно бесплотному духу висел он под потолочными балками у дымохода, висел и мог видеть все под собой. Отец спал, на другом ложе спала мачеха. Осколки сосуда Табити, грозный знак разбитого рода, лежали сметенные в кучку возле очага. Огонь еле тлел, никто не следил за углями. Дом казался бездушным и брошенным.

Вдруг Алатай увидел у дверей самого себя. Он стоял, будто только что вошел, и смотрел на ложе отца. Алатай из-под потолка с удивлением разглядывал самого себя и не понимал, как это возможно. Тут он заметил, что его дух-мышка забирается к отцу на грудь и начинает бегать по голове и плечам, путаясь в волосах. Отец стал недовольно морщиться и наконец проснулся, рывком сел в постели, да так ловко, как не сумел бы сделать днем.

И сразу увидел Алатая у двери.

– Сын, – сказал он тепло. – Сынок мой. Вернулся.

Алатай увидел, как ээ вскарабкался отцу на плечо и зашептал в ухо. И тут же стал слышать каждое слово, как если бы он ему самому шептал:

– Отпусти его, Зонтала. Отпусти, не держи. Если хочешь хорошего коня иметь, не ставь его в стойло. Если хочешь сына царем увидеть, не держи у родной коновязи. Отпусти его.

– Сын, – сказал Зонтала, и голос его дрогнул. – Сынок мой. Мой, мой сынок. – Слезы потекли у старика по щекам.

Алатай почуял, как у него сжимается сердце. Никогда еще он не испытывал к отцу жалости. Он и подумать не мог, что отец, большой, могучий, властный, жестокий отец, может быть слаб и жалок. И из-за кого? Из-за него? Что он для него, он, мальчишка? Но он видел, как этот огромный мужчина плакал, глядя на его духа в дверях дома. И вдруг понял, что для Зонталы все, вся жизнь его, все, что не сбылось, что рухнуло, пропало, – все собралось в нем, в Алатае. И даже сама жизнь, за которую он так цеплялся, была ради него, ведь недаром не снимал отец до сих пор пояса, жил, чтобы ничто не стряслось с Алатаем до посвящения, хоть давно уже не мужчина и не воин. Алатай всегда презирал за это отца, считая за малодушие, но вот сейчас видел, что отец все сносил ради него – и сам готов был заплакать. Но дух его стоял у дверей, как каменное изваяние в безводной степи. И тогда Зонтала, выплакавшись, всхлипнув в последний раз как ребенок, сказал:

– Те. Ладно. По-твоему пусть будет. Видно, тебя не переупрямишь. Отпускаю. Иди. Служи, кому хочешь, Алатай из рода Зонталы.

И в тот же миг видение пропало – Алатай вновь сидел под лиственницей с Эвмеем, коченея на утреннем морозе.

Глава 8

Зов кочевья

Зима спустилась с белых гор и легла в долинах уже до весны. Дни сразу стали злобно морозные и насмешливо солнечные. Жизнь замерла, переменилась, как полинявший зверек, и стала течь по-другому.

Алатай тоже чувствовал себя изменившимся, когда возвращался к царю из отцовского стана. Шуба на нем была другая, и конь был свой, и тюки с одеждой и скарбом приторочены были к седлу, и оружие – все свое, новое. Ничего не пожалел для сына Зонтала. Но главное было не это: он ехал не мальчиком, сбежавшим от отцовского гнева, бесприютным бродягой, а воином, получившим и оружие, и коня, и, что самое важное, отцовскую милость на службу в чужом стане.

Легко было теперь возвращаться и говорить с чужеземцем, следовавшим на шаг позади на Каспаевом коне. Глядя на него, на то спокойствие, с каким озирался чужеземец по сторонам, Алатай все больше дивился, как в этой одежде и со знакомыми словами на языке с каждым днем все больше походит Эвмей на человека Золотой реки. И неясно было, не то доля занесла его сюда, потому что был он изначально чем-то им близок, не то духи люда так сильно меняли чужеземца. Подметив это, Алатай начал рассказывать ему о жизни в их землях. О родах, о родовых угодьях на охоту и выпасы, о роде кузнецов и роде торговцев, особенных среди остальных. Надо было рассказать и о кочевье, нельзя было обойтись без этого, но Алатаю как будто что-то мешало – то и дело, принимаясь говорить о Золотой реке, он сбивался на что-то другое.

– Весной пойдешь к Каму в тайгу? – говорил он.

– Для чего? – не понял Эвмей.

– Чтобы получить имя.

– Мое имя Эвмей.

– Это не то, нужно другое! – отмахнулся Алатай. – Это имя, по которому тебя всякий зовет. Всякий, кто в теле ходит. А должно быть иное. Которое только тебе и Бело-Синему ведомо. Оно защищает от духов.

– От духов? – не понял Эвмей.

– Те, как мало еще ты знаешь, – улыбнулся Алатай как ребенку. – Ты духов еще не видишь. Пойми, ты как дитя для нас, без имени и без своего ээ. Дитя среди взрослых. Не смотри, что воин. Тебе нужно имя, если хочешь быть взрослым и жить среди нас.

– Имя, – проговорил Эвмей, задумавшись. Видно было, что он еще не до конца понимает, но и Алатай не знал, как объяснить простыми словами, которыми уже владел чужеземец.

– Потом поймешь. Ты только смотри. Когда поедешь с Камом в тайгу, гляди в оба. У нас в лесу есть Дева-Охотница.

– Дева?

– Да, Дева. Охотников подстерегает. Говорят, тому будет верный след, кто с ней проведет ночь на хвойной подстилке. Но еще никто из живых похвастать этим не мог, только всех к ней тянет, как к медовой колоде. – Алатай говорил насмешливо, хотя сам очень любил эту сказку, и у него самого, хоть и не был охотником, обмирало сердце при мысли о ней. – Является она зимой, конь у нее золотой, сама голая, только белая волчья шкура на плечах. И начинает манить за собой. Только, говорят, такой страх берет, что ясно сразу: живым от нее не уйти.

– Она убивает? – вдруг спросил Эвмей. Он был взволнован этим рассказом.

– Убивает? – опешил Алатай. – Пожалуй, и убивает. Обычно не находят охотников после встречи с Девой.

– Я знаю ее! – воскликнул вдруг чужеземец, и Алатай крутанулся в седле. – Я ее имя знаю! В моей земле ее зовут Артемис!

– Артемис? – повторил Алатай. – Красивое имя. Но откуда она у вас?

– У нас живет, в лесу, в горах, у нас! Охотница! Луна! Артемис! Если охотник увидит ее охоту, она убьет того.

– Луна? – удивился Алатай. – Те, а вдруг! У нас есть Луноликая матерь. Может, она?

– Она, она! – в волнении повторял Эвмей, хотя и неясно было, понимает ли он слова Алатая. – Она, Луна, Артемис. Здесь ее земля? – воскликнул он вдруг, будто новая мысль упала ему в голову.

– Ее? Я не знаю. Луноликая – это наша Мать. Она… это та… – Но Алатай понимал, что не может об этом говорить, что не знает, как, нет у него таких слов. – Это Кадын знает, – вымолвил он наконец. Разговор и смущал, и волновал его чем-то неясным, манящим, как холодная, глубокая вода в озере в томительно летний день, когда тайга гудит от жары и кедры плачут тягучей смолой. Он хотел еще что-то сказать, еще что-то спросить, но не находил слов.

И в этот самый миг случилось что-то странное – гора, по которой они спускались к царскому стану, вдруг зашевелилась под копытами коней. Как живая, как спящий великан, она поднялась и опустилась, будто вздохнула полной грудью, повела плечами, разминая затекшие кости. Что-то гулко и тяжело ухнуло, отозвалось и продолжилось долгим нарастающим гулом, сошли камни в ущелье, посыпались, ломая деревья. Тайга ожила и зашевелилась, закричала, задышала, и глубинным холодным ужасом вдруг накатило из недр, охватило и коней, и людей – без понуканий припустили испуганные кони, а земля ходила под ними, и качались над головой деревья.

Они вылетели из тайги и с трудом остановили коней. Стан перед ними кипел как ручей в паводок: все высыпали из домов, и те шатались, будто собраны были из веток, голосили дети, до хрипа лаяли и выли собаки, лошади, сорвавшиеся с коновязей, носились, обезумев, а тяжелые лари со скарбом прыгали за домами, точно сайгаки. Земля не унималась. Кони переступали ногами и ржали, хотя уже не бесились, чуя сильную руку на удилах.

Тут заметил Алатай, что Эвмей, бледный и испуганный, что-то быстро шепчет на своем языке.

– Что? Что ты говоришь? – Алатай очень старался скрыть свой страх, но выходило плохо. Эвмей же не стеснялся своего испуга.

– Посейдон, – вымолвил чужеземец. – Нашел меня.

Алатай не понял, но отчего-то эти слова вдруг его успокоили. Только что он не мог понять, что происходит, ни в собственной памяти, ни в рассказах старших он не находил подобного. Но вот рядом был человек, который знал это, он дал этому имя, и оно придало Алатаю сил.

– К царю! – схватил Эвмей его за руку. – Едем к царю! Я скажу – я вина этому. Я причина. Царь Посейдон нашел меня. Он нашел меня за пределами Аида. Я сбежал из Аида!

– Да, едем к царю, – кивнул Алатай, хотя и не понял чужеземца. Но это было сейчас единственное, что и ему пришло в голову.

Огибая стан, они поскакали к царскому дому. Туда уже подтягивались люди, там уже были все воины линии. Но толпились в стороне, никто не подходил близко к опасно трещавшему от толчков горы, большому, об одиннадцати углах дому. Кадын Алатай не увидел, и это его встревожило, он стал проталкиваться конем сквозь толпу и выехал к коновязи. Там, на тропе сидела старуха – царская мамушка, пустым кулем, как шла, так и опустилась в снег без сил. А в стороне увидел он и Кадын. Как каменное изваяние стояла она, словно прислушивалась, стояла с закрытыми глазами и слышала что-то такое, что не слышали остальные, – не гул и треск, не ужас обезумевшей тайги, а иное, что говорили ей сейчас из-под земли старшие братья Торзы, духи гор. Алатай понял это, как только увидел лицо царя, – понял, кому она внимала.

Вдруг все стихло так же неожиданно, как и началось. Только скот еще ревел и метался по стану. Ропот толпы унялся, как унимается испуганный детский плач. Кадын открыла глаза, обвела всех нездешним взглядом и сказала ясно, громко, голосом царя и закона:

– Созывайте гонцов, готовьте сани. Мы уходим в кочевье. Ээ-торзы гонят нас к Золотой реке.

Пошли дни как в лихорадке. Весть о скором кочевье облетела станы, как лесной пожар. Люд гудел, роптал, но собираться не торопился, скот с дальних пастбищ не снимали. На полную луну назначен был сбор глав всех родов, и люди ждали, что скажут, как решат главы. Однако треснувшие, точно сосуды, дома не латали, жили как есть. Без решения будто зависли меж двух миров, ждали, но в зимнее кочевье мало кто верил. Однако земля тряслась опять и опять. Охотники вернулись из тайги, в горах стало опасно.

Алатай был в эти дни сам не свой. Никак не мог поверить, что то, о чем задумался только что, сбывается с такой точностью. Вот пришел знак кочевья, такой очевидный и неотвратимый, и Кадын велит сниматься. Сколько поколений еще могли бы прожить в этих горах, но духи решили иначе. Закрыть глаза на это уже нельзя. И все же, заглядывая в сердце, Алатай не мог сказать, хочет ли кочевья и что он сам ответит царю, когда тот спросит его как наследника рода. Он не мог себе представить долгой дороги, как бы ни манили его дали, как бы ни завораживали сказки о далеких землях, каким бы ветром ни веяло от рассказов Эвмея. Мысль о кочевье его пугала. Да и куда идти? Все земли обжиты, везде, где прошел Эвмей с желтым караваном, встречались люди. «Оставив земли тучные, встретим ли что лучше?» – так говорили и люди по станам, и страх звучал в этих словах. Алатай ловил себя на тех же мыслях, и сам злился на себя.

Все эти дни Кадын его не звала и не говорила с ним. Словно чуяла в нем эти мысли. Будто опять видела в нем отпрыска Зонталы и потому заранее знала, что скажет он на сборе. Алатая это и обижало, и злило, потому что сам он еще не мог понять себя и не мог знать своего ответа. Лишь один раз приняла она его – вместе с Эвмеем. Тот долго рассказывал о Посейдоне, грозном духе, живущем в море и двигающем землю. У них с Эвмеем была давняя вражда, но отчего – он не смог объяснить, да и про духа этого рассказал очень плохо. Кадын выслушала молча, но, видно было, думала о другом.

– Мне сердце говорит, что Посейдоном ты называешь ээ-торзы своего моря, – сказала потом. – Но я знаю твердо, что ты не можешь быть причиной нашей беды. Ээ-торзы не обладают злым умыслом и мстительностью. Они действуют из иных побуждений, нам неведомых. Они могут смести наши станы с лица горы, как человек водой смывает с лица усталость. Нет, гость. То, что у нас случилось, – предупреждение, которого нам надо слушаться. А ты здесь ни при чем.

Эвмей хотел было спорить, снова пустившись рассказывать о Посейдоне как злом и коварном существе, но Кадын улыбнулась и перебила его:

– Приходи на сбор глав. Я хочу, чтобы ты рассказал нам о землях на западе.

Накануне сбора Алатай встретил в стане Стиркса и почти не удивился ему.

– Зря коню ноги пылил, – сказал он. – Мне в этот раз быть у царя. Или отец прислал тебя?

– Сам приехал. Ты не живешь в наших станах и не знаешь воли рода. Как тебе говорить за нас?

– И что же говорят в станах?

– Хе, видишь, ты и не знаешь. Прижился с пустоголовыми, кому ветер весь ум выдул.

Алатай понял, что не сможет поговорить со Стирксом, досадливо махнул рукой и отъехал от него, недослушав. И на следующий день лишь коротко взглянул на него, когда увидел в дверях царского дома.

На сбор приехали все двенадцать глав двенадцати родов с младшими сыновьями. Одетые пышно, как на праздник, ступая неторопливо, важно, они прошли в дом и расселись вокруг очага. Преодолевая робость, Алатай старался держаться с тем же достоинством, когда садился с ними и приветствовал огонь. Впервые сидел он так, старший со старшими, чьи сыновья жались у стены, где и Алатай все эти годы сидел. Сейчас его место занял Стиркс. Каково ему это? – думал Алатай, но гнал от себя эти мысли.

Кадын пришла последней, все уже сидели, переговариваясь, пуская по кругу чашу с благовонной водой и смачивая в ней руки как перед трапезой. Она прошла на хозяйское место, приветствовала очаг и омыла руки в знак чистоты помыслов, а потом стала приветствовать глав, называя по именам и призванию. Алатай подобрался, цепко ловя ее слова и пытаясь каждого запомнить в лицо.

– Приветствую и тебя, Алатай, сын Зонталы из рода торговцев, – сказал она, и он не сразу понял, что речь о нем, замешкался с ответным поклоном. А Кадын уже шла дальше. – Тебя приветствую, Аной, сын Бара-Атоя из рода кузнецов. Тебя, Агатирск, сын Оскоропая из рода охотников. И тебя, Талай, сын Осварая из рода конников…

– Легкого ветра, царь. Легкого ветра, – отзывались вполголоса мужчины.

Закончив, Кадын в полной тишине обвела всех взглядом слегка прикрытых глаз и сказала:

– Не мне сейчас быть надо на этом месте, главы. Не мне, а сказителю, который историю нашего люда, историю великого кочевья нам бы напомнил. Как предки наши шли от моря до моря, от степи до скалистых гор. Как в сердцах своих несли они великий дух и великое беспокойство. Как для всех других народов были они всегда и бичом, и связью земель. Бело-Синий один знает, какую кому долю давать. И наша доля – в дороге, в дороге и вечном поиске Золотой реки. И вот я позвала вас, главы, потому что наша счастливая жизнь в этих горах кончилась. Братья дали знак к кочевью. Сколько раз, вспомните, после большой войны, когда многих мы не дозвались по именам, я призывала вас сняться и отправиться в путь. Но вы не слышали такого зова в сердцах, и люд наш был ослаблен войной, он не вынес бы похода. Я не торопила вас, я ждала. Но вот это лето стояло тучное, наш скот расплодился, наш народ ходит довольный. Не потому ли говорят сейчас братья: собирайтесь, палите дома – ваше время пришло? Все мы слышим голос Торзы, а не слушаться их опасно. Потому и позвала я вас. Вы вправе меня упрекнуть, что в столь важное время, когда готовить надо люд к кочевью, отрываю вас от станов, и все же надо нам сперва решить, куда направить коней. В какую сторону продолжить кочевье. Те, хватит. Много говорить – тяжело слушать. Вы теперь скажите, главы, что принесли вы в своих сердцах.

Но главы молчали. Все ниже и ниже опускались их головы. Все тяжелее становились их лица. И в себе Алатай ощущал эту общую тяжесть, как немое упрямство. Но Кадын словно не была удивлена этому. Помолчав, она сказала:

– Хорошо. Пусть тогда будет, как должно. Позовите сказителя! – крикнула она служанкам у дверей.

Вошел сказитель, Алатай узнал Ашкопая, которого видел на торгах осенью. Он приветствовал огонь, сел подле царя, ни на кого не глядя. Настроил арфу, прикрыл глаза, став вдруг строгим, и запел, нанизывая на звенящие струны слова, идущие из далеких времен:

О-о, собирайтесь все, послушайте.

Кто помнит и видел, помогут мне.

О старых временах буду сказывать,

Память наших предков стану будить.

Как взрастили два брата великий народ,

От золотой кобылицы – большой табун.

Как снялись они и в путь потекли,

От головного до крайнего – три дня идти.

О-о, Золотая река, золотые ее берега.

Хоть руками бери, не оскудеет златом она.

Все реки им сестры были, а та была матерью,

Все реки им жены были, а та дыханье дала.

О-о, кочевье вольное!

Нет пристанища, кроме родного костра.

Нет сокровища, чтоб с собой нести.

Под тележный скрип рожали воинов,

А вечный огонь их в себя принимал.

Шли по землям они, где не знает зима рассвета,

Где вьюга и ночь – две сестры неразлучные.

Там попал народ в ледяную степь.

Гляди – не гляди не узришь долю лучшую.

Конь ноги ломает,

Люд горько стенает,

И чтоб дальше идти,

Уже воли нет.

О-о, подходите, слушайте,

Как народ наш в холодной земле пропадал.

Тогда царь за помощью духов сзывал.

Повелели они, чтобы лед рубили,

Подо льдом они дар для людей сохранили.

Взяв чекан боевой, рубит царь под собой,

Как до сердца земли достучаться желает.

И открылась ему чаша златая,

Как гора тяжела, как котел велика,

А достав, царь слышит духов слова:

Ты пусти по шатрам, сколько есть у тебя,

Пускай каждый по капле кровь сцедит сюда,

А как будет полна, эта кровь закипит,

Золотою рекою она забурлит.

Тогда по глотку отпейте все вы,

И огнем запылает кровь в жилах живых.

Как сказали духи, так все и стало,

Чистым золотом кровь в той чаше сияла.

А как каждый из этой чаши отпил,

В себе новую силу вмиг ощутил.

Поднялись люди и дальше пошли,

И кочевье то длится по наши дни.

Сказитель закончил, и среди слушателей прошел выдох, как первая волна проходит по озеру на рассвете. Из забытья и видений стали возвращаться главы, смотреть по сторонам и что-то новое, свежее находили теперь в своих сердцах. Оглядывались, пытаясь понять, что же это.

– Да где же наша Золотая река? – воскликнул вдруг кто-то, и в этом вопросе была общая растерянность.

– Коней куда направим? Лучшую долю где мы найдем? – стали говорить люди.

– На востоке степняки, а на западе – степи. Конникам и пастухам там привольно, а охотники траву начнут есть. На севере тайга. Охотникам отрада, а скот заскучает. На юге – непроходимые горы. Куда идти? Где Золотая река?

– Да здесь она! Здесь искатели золото по берегам руками берут! – выкрикнул кто-то, и эта мысль поразила всех. Зароптали, боясь обратить глаза на царя. Один лишь конник сидел молча с тяжелым и мрачным лицом, а Алатай совсем растерялся. Во все глаза глядел он на Кадын. Сбор шел неверной дорогой, Алатай понимал это по ее лицу, терялся и не знал, что теперь делать.

Вдруг поднялся с места конник, большой и красивый человек, смуглый от ветра и солнца даже зимой.

– Не о том вы речь ведете, главы, – сказал он твердым голосом, и все вмиг притихли, обернулись к нему. – Вы ищете причину, чтобы остаться. Нам же такого пути не дают ээ-братья. И должно решить, куда уходить. Скажи, царь, – обернулся он, и Кадын подняла лицо, – ты, верно, мысли эти уже гоняла: куда нам направить людей, что говорят духи?

Алатай видел, какой благодарностью озарилось лицо царя, и ему жгуче захотелось оказаться в тот миг на месте Талая. Вот как нужно служить! Вот как нужно прекращать глупые разговоры! Но вокруг только на миг примолкли, снова возобновился ропот, шепот и недовольство.

– Духов не отправляла я искать землю, признаюсь, – сказала Кадын. – Но есть у меня глаза не хуже. Живет в нашем стане чужой человек, пришедший к нам с желтыми караванами. Он видел все земли от теплых морей до наших гор. Он расскажет. Алатай, – обратилась она, и он вздрогнул. – Позови Эвмея.

Алатай почуял себя так, будто и правда введет сейчас в собрание младшего брата. Чужеземец стоял за дверью вместе с людьми, сопровождавшими глав. Они вошли вместе, и Эвмей сел по левую руку от царя, где недавно был сказитель. Алатай не мог унять волнение, замечая, как дивятся его странному облику люди.

– Это житель далекого моря, – сказала Кадын. – Друг, расскажи нам о землях, которые ты видел.

Эвмей обратил свои спокойные прозрачные глаза на собравшихся и начал говорить. Он рассказывал все, что Алатай уже слышал, о бесконечных степях, о лесах и каменистых горах, о племенах людей, населяющих эти земли, – скотоводах, охотниках, людях по берегам рек, питающихся рыбой, и людях, питающихся только соком растений, лысых людях и тех, кто выкалывает рабам глаза, чтобы те не сбежали. Он коротко рассказал о своей родине, о том, что их люди живут и в других землях, и о большой войне, поразившей всех на западе. Главы внимательно вникали в непонятную речь, хмурились, переспрашивали друг друга. А когда он закончил, все вполголоса зароптали. Не глядя на царя, будто бы сами с собой, говорили они, что всюду есть люди и нет свободной земли. Но открыто никто не решался сказать этого. Кадын смотрела исподлобья.

И в этот момент из угла поднялся Стиркс.

– Если никто не желает молвить, дай сказать мне, царь. Я Стиркс от рода Зонталы. Сын Зонталы еще юн, я всегда был при нем опекуном, позволь и в этот раз говорить мне за него и за людей нашего рода.

– Говори от рода Зонталы, раз ты от него послан, а Алатай сам за себя скажет, – ответила Кадын.

– Хорошо, царь, – наклонил голову Стиркс и продолжил: – Наш род не желает сниматься, вот что послали меня сказать, царь. Наш род в этих горах обрел свою долю. Где еще встретим мы караваны желтых? Где еще горы будут столь богаты камнями и золотом? И где еще всякий род нашего люда себя найти сможет? Посмотри сама, царь: кузнецы здесь берут руды, охотники бьют зверя, конникам здесь привольно, пастухам есть, где пасти, и хлебопашцам хорошо, и резчикам – здесь все находят дело по своей доле. Ты мудра, царь. Не отнимай у люда долю, и он всегда будет тебе благодарен.

– Ты неверно сказал сейчас, Стиркс, – возразила на это Кадын, и Алатай увидел, как изменилось ее лицо. – Я не желаю отбирать долю и землю у люда. И так же не я хочу навязать свою волю вам, главы. Вы, верно, забыли, отчего мы собрались здесь. Страх забыли свой и своих жен, когда ночевали снаружи домов, когда камни плясали по тайге и звери выходили к станам в поисках спасения. Забыли – так сходите в тайгу. Отчего не ушли на зиму охотники? Отчего, разбуженные, бродят голодные бурые по горам? Или вы думаете, что я сотворила все это, чтобы согнать вас с земли, чтобы хуже сделать своему люду? Опомнитесь, главы! Духи, а не мой вздорный нрав гонят нас в путь. Надо только решить, когда и куда уходить.

Но главы молчали. Один Талай сказал снова:

– Мои кони всегда готовы к кочевью. Как сойдет снег, по свежей траве можем сняться, куда велишь, царь.

В этот миг кто-то от стены крикнул:

– Мы не хотим уходить, царь! Наши отцы и братья лежат в этой земле! Она наша!

И тут Кадын пришла в бешенство. Алатай даже отшатнулся от круга, никогда не видел он ее в таком гневе.

– Верблюды! Трусливые вы маралухи, а не воины! О каких братьях вы говорите? Не о тех ли сухих куклах, которых бурые лэмо закапывают в суслячьи норы? Так поступали отступники!

– Ты сама брата положила! – крикнули ей в ответ.

– Мои братья с ветром кочуют! – прогремела Кадын как бешеная камка.

– Ты не знаешь, царь! Велехора положили в сухой степи.

Алатаю показалось, что ее ударили наотмашь – царь обмерла и побледнела.

– Наговор, – проговорила она потом тихо, глухо. – Ложь.

Все молчали. Никто не посмел на это отвечать.

– Идите, главы, – сказала Кадын, когда сумела совладать со своим сердцем. – Мы все решим завтра. Завтра же дадите последнее слово.

Весь день Алатай ходил сам не свой. Сердце было не на месте. Главы, выйдя из дома царя, остановились у коновязи и шумно обсуждали, и Стиркс стоял среди них как равный, а на Алатая, когда тот приблизился, посмотрел насмешливо и небрежно. Один конник уехал сразу и не обронил ни слова, когда кто-то попытался было бросить ему вслед: «Царев мальчик». Алатай вздрогнул, будто это ему сказали, а потом проследил взглядом за отъезжающим Талаем: гордо сидел тот на коне, легко и прямо, и было в нем столько уверенности, столько спокойной, притягательной силы, сколько Алатай и не мечтал видеть в себе самом.

В смятении побрел он прочь от царского дома. Чувство, что он один, как всегда один, чужой в собственном роде, сдавило ему сердце. С этим чувством он рос, с этим чувством вернулся от Кама, получив на посвящении такое от духов, что ни Кам, ни он сам не могли разгадать, но почти забыл это, прибившись к Кадын и ощутив вдруг себя на месте. И вот все вернулось: он был чужой для своего рода, потому что служил царю, он был чужой для царя, потому что был от корня своего рода. Единственного человека, на которого он мечтал быть похожим, все ненавидели и трусливо, по-песьи над ним насмехались. Алатай видел, что нет коновязи, к которой он мог бы привязать свое сердце, и его разрывало от отчаяния. Он убежал на холм за станом, сел на снег и стал смотреть, как ходят в загоне подседельные царские кони.

«Выбирать. Надо выбирать сердцем», – твердило внутри него, но он не знал, как это делать. Было ясно, что верхом на двух конях никуда не уедешь. Он мог быть или сыном Зонталы, будущим главой рода, или служить царю и пойти против рода. Иначе нельзя. Иначе не поймет род, не поймет царь, не поймет его сердце. Но что значит служить? Значит ли это, что, если царь зовет в кочевье, которого ты не хочешь и боишься, как все вокруг, ты смиряешь свое сердце и делаешь так, как хочет царь?

И тут вдруг Алатаю представилось, что Кадын уходит. Вот уже собрана поклажа и кибитки, вот кочевье стоит на границе стана, вот запалили первые дома, и уже крыши охватило веселое прощальное пламя, вот и царский дом горит как гигантский костер. Тронулось кочевье, потекло к неведомой, таинственной Золотой реке. Кадын одна еще гарцует на кауром коне, залитом светом пожарища, смотрит на оставляемые места. Но вот и она повернула и пустилась вперед, опережая кибитки. Тронулось кочевье, потекло в неведомые дали за своей долей как издревле, как всегда было. А он остался. С горечью в сердце. С чувством утраты. С чувством предательства, с которым воин не проживет и полдня.

Его передернуло, будто ужалила подземная оса. Он вскочил на ноги и припустил вниз с холма. Ему казалось, что она уже уехала, собрала род и линию, оставила его одного – и ушла за перевалы, как уходили их предки. Но как будет он жить тогда? Один, без нее?..

В царском доме никого не было. Только мамушка, старая как гора, сидела у очага. Повела слепой головой и снова уставилась в огонь. Хозяйки не было дома, служанки не готовили еду, но Кадын не ушла, она была еще здесь. Алатай стал ее дожидаться.

До сумерек бродил он вокруг дома, чтобы не пропустить, когда она вернется. Обдумывал, как скажет: он все решил, сам решил, навсегда – он не с родом, он с ней, и если она захочет сняться, собрать весь скот свой, весь люд и дом, он снимется с нею вместе, куда бы ни погнала она коней, пусть даже сердце его рвется, рвется…

Уже в сумерках он различил сизый дым из царского дома – хозяин вернулся. К этому времени весь пыл его вышел из головы и из сердца, все стало глухо, и сам себя он чуял как тихий древесный дух. Неслышно он приблизился к дому, отворил дверь и остановился на пороге, – даже мамушка не повела головой.

– Я была там, – услышал он голос Кадын, хотя никого еще не успел различить в теплой полутьме дома. – Ездила к вдове Велехора. Все верно: в сухой степи, на берегу реки Чу, с конем и оружием положили лэмо моего брата.

Алатай обвел дом взглядом и вздрогнул: не на царском месте, а у дальней стены, где было бы детское ложе, будь дети в доме, на циновке сидела Кадын, а рядом с ней, спиной к двери – конник Талай. Алатай не мог не узнать его.

– Глупая куропатка! – продолжала Кадын со злобой. – Эта вдова Велехора. Как она причитала: богато его положили, богато, все, что могла, собрала ему в счастливый мир! Головешка! Как она извивалась и заглядывала мне в лицо. Хотелось плюнуть в него. Я сказала, что могу сей же час велеть закопать ее в землю, если верит она, что среди червей ждет ее счастье. Стоило видеть, как она побледнела, как задрожали у нее губы!

Алатай не знал, что делать: уйти ли сейчас или сказать слово, чтоб его заметили. Он продолжал стоять. Лицо Кадын было тонким и бледным, сдерживаемая ярость светилась в глазах, и вместе с тем столько муки было в них, с такой болью звучал ее голос, что сжималось сердце. Алатай потерялся. Он еще не видел царя такой, не думал даже, что увидеть ее такой может. Стоял и молчал. И Талай не отвечал ей ни слова. Она продолжала:

– Эта глупая женщина мечтает об одном: чтобы стал царем ее сын, этот сенной тюфяк. Он младший в нашем роду, нет других наследников у меня по братьям. Она ездит ко мне, подсовывает его мне на глаза. И кто же станет царем – эта подушка? Сын, чей отец лежит под каменной горой древних Чу?! Что происходит с моим людом, Талай? В их сердцах больше нет ветра. Таежные люди, таежные глядят на меня глаза, сердца их поросли мхом, как гнилые лиственницы в теснине. Они хоронят покойников в землю и говорят, что это отныне их земля. Но где же тогда люд Золотой реки? Когда мы с отцом потеряли его?

Талай молчал, а Алатай стоял, будто донага раздетый, и каждое слово било по нему, как языкастая, с железными когтями плетка. Все это было о нем, он знал это и чувствовал дурноту.

– Уйдем с нами, царь, – сказал тут Талай. Алатай увидел, как он коснулся ее локтя, и кровь в нем похолодела. – Мой род снимется, как стают снега, и уйдет на юг, как ходят желтые. Духи давно говорили мне о тучных пастбищах для коней в тех краях. Уйдем со мной. Возьми людей, кто еще не растерял кочевого духа, и уйдем.

– Нет, Талай, – покачала Кадын головой. – Отец говорил, что царь – пленник своего люда. Во все времена, чтобы умилостивить духов, в жертву им отдавали царя. Я царь люда, а не рода. Род – ветка, люд – дерево. Как я спасу дерево, спасая одну только ветвь?

– Но царь! Ты сама говорила, что люд изменился. Какому же люду ты царь, а какому – пленник? Своему ли или тому, что не слышит голоса духов? От моего рода пойдет новый люд, и нам ты будешь царем. В нас будет ветер кочевий, мы будем чутки к голосу духов. Возьми дев Луноликой, и с нами будет сила Золотой реки. Уйдем с нами, пойдем к ней, ты же всегда лишь этого желала, Ал-Аштара!

Алатай видел, как царь слегка улыбнулась. Она подняла глаза на Талая, коснулась его руки, – и в этот миг ее взгляд скользнул к двери. Алатай вздрогнул, когда взгляд этот налетел на него – таким теплом, такой нежностью был полон он, какого и не могло быть у царя, но лишь у юной, прекрасной, любимой девы. И тут же увидел, как взгляд этот тухнет, будто вылетевший из костра уголек.

– Что ты, воин? – спросила Кадын.

– Я к тебе, царь, – проговорил Алатай непослушным языком, будто рот его был полон овечьей шерсти. – Я сказать… – И замолчал, не зная, как вымолвить то, с чем шел. «Я пойду за тобой. Куда позовешь – я всюду пойду за тобой. И мой род вместе со мною», – хотел он сказать так же, как Талай, подарить хотел ей – и себя самого, и весь род, но не мог. – Каспай говорит, рыжая кобыла засекла ногу, – вымолвил он наконец и не понял, как не разверзлась под ним земля. Талай обернулся на эти слова, и Алатай не нашел в себе сил посмотреть ему в глаза.

– Хорошо, ступай, – кивнула Кадын. – Я возьму завтра каурого. Благодари Каспая. Легкого ветра.

– Легкого ветра, царь, – проговорил Алатай, шевеля языком в мокрой овчине, и вышел.

И на следующий день, когда собрала Кадын глав и спросила: «Когда уходим, братья?» – все молчали так же, будто наелись шерсти. И Алатай молчал. Один Талай сказал снова:

– Мой род готов сняться, как стают снега и по свежей траве можно будет гнать скот.

Тогда поднялся из угла Стиркс – в тот день он сел гораздо ближе к огню, будто получил на это право.

– Люд не желает уходить, царь, – сказал он уверенно. – Люд желает знать, что хочет ээ-торзы, хозяин гор, за то, чтобы навеки оставить нас на этой земле.

– Верблюды дурные! – вскочил тут Талай на ноги. – Где потеряли вы дух свой? Где ваши сердца? Или совсем ушла Золотая река из вашей крови?

– Нет никакой реки! – крикнул Стиркс, и лицо его перекосилось. – Костровые сказки! Тысячу лет нас водили за ложью! Люд против!

Поднялся крик. Алатаю казалось, что снова дрожит земля. Он метался взглядом от одного лица к другому, и все шло перед ним кругом. Талай чуть не бросился на Стиркса, но их остановил голос царя.

– Опомнитесь, главы! Вас помутили духи! – И мужчины замерли на месте. – Я не знаю, кого я вижу перед собой, – заговорила Кадын тише, но в доме стала такая тишина, что было слышно шипение дров в очаге. – Это ли люд Золотой реки? Нет, я не знаю вас, люди. Сердца ваши как мягкое тесто. Страх перемен гнетет вас больше, чем трепет перед волей хозяина. Вы продали свой род подземным Чу, отдав им своих мертвецов. Вы продали дух люда, как старый сосуд для хмеля. Но пусть вас судит Бело-Синий. Я принимаю волю люда, какой бы она ни была.

Она сидела белая, с лицом, словно окаменевшим. Алатай боялся дохнуть.

– Царь, опомнись! – воскликнул Талай. – Это гибель! Если духи гонят, они не оставят в покое!

– Волей люда говорит Бело-Синий. Если он оглушил глав, что те не слышат голоса духов, значит, в том наша доля, – сказала Кадын, не глядя на него.

– Но ты же слышишь, царь! Так уходи! Уйдем вместе с моим родом, как только сойдут снега. Царь!

Он шагнул к ней и остановился как потерянный. Он хотел говорить по-другому, Алатай видел и будто знал, как бы хотел конник говорить с ней сейчас, но не смел: при всех, на людях, он не мог говорить иначе. Кадын не двигалась тоже, будто замерзла. И голос ее был тих, когда ответила ему:

– Царь защищает люд перед духами и врагами, Талай. Царь пленник своего люда. Иного пути нет у меня.

Талай стоял, будто не веря, что слышит такое. Потом опустился на колено и коснулся ее ступни.

– Я не хочу держать тебя пленником, царь. Отпусти меня. Мой род уйдет, как стают снега.

Алатай почуял, как кругом пошла его голова – он словно опять слышал вчерашний их разговор, и будто опять никого не было в доме, и даже его самого не было на сей раз. Они говорили один на один. И вся их жизнь, прошедшая до этого дня, о которой Алатай ничего не знал, звучала сейчас, исходила от лиц их – и растворялась вокруг навеки.

– Я отпускаю тебя, конник Талай, – проговорила Кадын еле слышно. Но Алатай услышал. Не хотел бы – а все же услышал. – Иди со своей долей. Легкого ветра.

– Легкого ветра, моя госпожа, – ответил Талай, поднялся с колен и вышел.

Весной, лишь только запоют долины голосами скота, снимется род Талая, легкий, многоконный, и уйдет за белые перевалы, откуда приходят по осени караваны желтых. Люди займут землю, где стояли их дома, поделят их выпасы, черные проплешины от пожарищ быстро затянутся травой, как зарастают раны. Это будет только весной, но и сейчас Алатаю показалось, будто пахнуло гарью, когда Талай прошел мимо. Как старик, развязавший пояс, словно бы уже не живет, пусть даже и не покинул еще дом, так и конник, порвав с людом, словно бы перестал быть. Он еще жил, но уже не жил, он еще ходил здесь, – но уже словно бы откочевал за белые перевалы. Его даже можно было еще догнать, остановить, сказать, что забыл он здесь свою плетку. Алатаю вдруг жгуче захотелось так сделать, лишь глаза уткнулись в эту плеть, захотелось выбежать, догнать Талая, заглянуть ему в глаза – чтобы понять, что у того на сердце, каково это – быть и вместе с тем уже словно не быть. Но он продолжал сидеть, словно опоенный дурманом. Прошло время прежде, чем сердце его оттаяло, уши раскрылись, будто из них вытекла вода, – и он вдруг понял, что главы обсуждают как ни в чем не бывало, что же отдать хозяину Торзы, дабы оставил он их на этой земле.

– Золото, – говорили одни. – Это богатство, что мы имеем.

– Умелых мастериц, – предлагали другие. – Ни один люд не делает то, что у нас.

– Скот, – кричали третьи. – Эти земли тучные дают нам стада. Поделимся с хозяином!

Кадын молчала, но после, тоже словно очнувшись, произнесла негромко:

– Братья! То, что имеем мы ценного, – наш вольный дух. Его как отдать? Давайте подарим старшему брату лучших наших коней. Их растит он на лучших травах, в спокойных долинах. За ними и желтые через горы приходят. Золото дают горы, скот есть везде, а мастерицы ээ-торзы не нужны.

Главы одобрительно заговорили, впервые соглашаясь с царем.

В тот же день отобрали из царского табуна трех молодых кобылиц самой светлой, солнечной масти, с самыми гибкими шеями, тонкими ногами, летучих, как ветер, узды не знавших. Обрядили их в маски оленей-солнцерогов. Гривы убрали, перевязав тонкими нитями, хвосты заплели, и отвели на три белые вершины, где любит отдыхать ээ-торзы. В полнолуние скинули всех трех в ущелье.

Алатай вместе с царем был на одной из вершин. Как кричала кобылица – эхо стояло в горах. Но на сердце сразу стало темно: что-то шепнуло ему, что не того хотел ээ-торзы, а другого, но чего именно, он боялся и подумать. Кадын же, вернувшись, отправилась в чертог дев и пробыла там несколько дней, а когда снова вернулась в царский дом, Алатай заметил у нее на руке новый рисунок: лошадь в маске Солнцерога с растрепанной гривой и сплетенным хвостом, закрученная, изломленная в смертельном полете – в падении к хозяину гор.

Глава 9

Серые камни

Или ошибся Алатай и принял хозяин дар от люда, только земля не плясала больше, и зима прошла спокойно. Люди залатали дома, Эвмей забыл, что хотел принести своему грозному духу черного быка, обсыпав ему рога мукой. Род конников ушел однажды ночью по голодной весне, а жизнь текла дальше, словно ничего и не было.

Праздник весны духи назначили в урочище серых камней неподалеку от одного из станов рода кузнецов. Царские воины отправились туда раньше, чтобы поставить царю шатер. Весна была ранняя, и долины уже жили, люди готовились к выпасам, перегоняли скот, собирали скарб, чтобы на лето уйти в горы. А по станам уже вовсю трубили лэмо: земля оттаяла, можно провожать мертвецов в лучший мир. Алатай, до того и не думавший о них, всякий раз теперь морщился при этом звуке.

Наконец весь люд стянулся в долину. В ночь перед новолунием, последнюю ночь в году, люди проводили у костров постную трапезу. Царь собрала глав одиннадцати родов, выслушивала, как перезимовали и кто куда на лето кочует. Алатай был там же, хоть и мало мог рассказать о своем роде. Когда все разошлись, отправился искать Эвмея. Он вспомнил, что тому предстояло уйти на посвящение уже с этого праздника, и радостная тревога за брата вдруг охватила сердце. Он чуял себя так, словно сам снова стоит на пороге посвящения и что-то новое вот-вот откроется ему.

Недалеко от царского шатра Алатай увидел костер, вкруг которого сидели люди, и приметил там пустую шапку Эвмея. Тихо подошел и сел рядом с ним, но Эвмей с таким вниманием слушал костровой рассказ, что даже не обернулся. Алатай не удивился, когда увидел у огня того же сказителя, что был в доме царя, – Ашкопая. Он снова рассказывал о Деве-Охотнице, о светящемся в лунном свете ее коне, о волчьей шкуре на плечах. Рассказывал об этом так же, как осенью, и опять у Алатая от его слов мурашки бегали по коже.

– Алчные найдут тебя за эти сказки, сказитель, – раздался вдруг чей-то голос. Человек сказал, будто плюнул в огонь, и все разом обернулись к нему. А тот стоял мрачной тенью, и голос его был тяжел, словно камень.

– Время алчных прошло, – спокойно отвечал Ашкопай. – Как ты можешь говорить за них? Или сам с ними дело имеешь? Или поселились они в твоем сердце, что к розне подстрекают, не гнушаясь кануном праздника?

– Верно, поселились, – отвечал незнакомец мрачно. – Был у меня брат-отражение. В эту зиму забрала его твоя Дева в тайге. Забрала и скормила алчным. Вот тебе и вся сказка о ней.

Люди у костра зашептались, зашевелились.

– Что сказало тебе о том? – спросил Алатай с тревогой.

– Тайга сказала. Тайга и следы на снегу, – ответил человек из тени. Видно, он не хотел рассказывать много. Но люди уже взволновались.

– Раз сумел оскорбить сказителя, говори все! – крикнул кто-то. – Рассказывай!

– Нечего мне рассказывать, – отвечал человек нехотя. – Всю луну искал я брата. Мы вместе с ним зверовали, но поделили деляны с прошлой зимы. Его земля мне хорошо известна. Верно, потому и нашел его. Так и лежал он, даже звери не тронули. Не было только глаз. Ээ-борзы сожрали его изнутри.

– Те, пустое! – стали кричать люди. – Видано ли: чтобы целую луну, в голодную весну – целую луну не тронули звери тела!

– Верно все говорит, – вдруг остановил их сказитель. – Кого пожрали ээ-борзы, того звери не тронут. Зверям нечего брать там, пусть даже видим мы, словно бы тело цело.

– А следы? – стали спрашивать снова. – Что за следы ты видел?

– Видел, – отвечал человек из тени, хоть и не желал, а все же продолжал отвечать. – Шагах в двадцати. Там Дева стояла, за ней шел брат до самой смерти. Схватился там наст, и не исчезли следы: босая девичья ступня, постояла она там, а потом двинулась в тайгу и через тридцать шагов обернулась волком, – волчий след пошел дальше и канул.

Люди сидели как оглушенные. Даже сказать: «Пустое!» – не решался никто. Потом стали смотреть на сказителя, но тот сидел спокойно и ничего не говорил. Смотрел на огонь, и лицо его озарялось таким светом, будто снова видел он перед собой волшебную Деву, преследующую охотников, сияющую в лунном свете обнаженным телом, прекрасную и опасную, как смерть.

– Все верно про Деву, – вдруг раздался голос, и Алатай не сразу понял, что заговорил его Эвмей. Раньше он никогда не решался вставить слово в кругу. – И у нас знают о ней. Твой брат застал ее за охотой. Она не терпит такого. Потому и убила. Хорошо, легко убила. Ты благодарить должен. У нас рассказывают, один муж превращен был ею в оленя. Свои же собаки разорвали его.

– Те! Везде она есть! – хлопнул кто-то по коленям от этих слов. – Э, верно же, дух, а не дева: духи одни в любой земле, говорят, обитают.

– Хе, и что ж в том чудного? – вдруг раздался насмешливый девический голос. Это было так неожиданно, что все подскочили и обернулись. – Мужчины в любой земле одинаковы: все и в тайге о девах мечтают. А дух ли она или человек из кожи и плоти – то им и не важно.

Три невысокие хрупкие фигурки вырисовывались в темноте. Алатай видел, как тихонько подошли они, но решил, что это мальчики пришли послушать взрослых.

– Что за ночные птицы? – стали говорить мужчины. – Чего это вы слушаете, что женщинам нельзя?

– Дома говори это, – с гордым вызовом отвечали ему. – Жене своей, привязанной к очагу. Она у тебя, верно, с первого дня свадьбы, как надела юбку, так и забыла, как держать боевой чекан!

– Это кто же тут распищался? Братья, видите ли вы кого?

– Нет, верно, мыши! – хохотали мужчины. – Мыши, мыши! Пи! Пи!

– Да хоть выйдете на свет! Дайте поглядеть, что не духи вы! – крикнули им, и тут круг зашевелился, и девы вышли, спокойно и с достоинством озираясь. Алатай впился глазами в их лица, ничего не упуская, и другие мужчины, только что растревоженные разговорами о Деве-Охотнице, смотрели с жарким любопытством. Юные девы, еще только посвятившиеся и не снявшие мужской одежды, терпели эти взгляды, будто и не было вокруг мужчин. Алатаю больше других бросилась в глаза первая, она была ниже подруг ростом, но смотрела более задиристо. Ему вдруг упало в голову, что именно ей давала посвящение Камка в эту осень, когда они с Кадын ездили спрашивать духов про лэмо, и от неожиданного чувства таинственной, сокровенной связи с этим смелым воином у него по всему телу хлынула жаркая кровь.

– Хе, и верно мыши! – продолжали мужчины. – Ваше место на посиделках. Не тем ветром вас сюда занесло.

– И верно не тем, – спокойно отвечали девы. – Шли мы к царю, думали встретить здесь ее воинов, а попали, верно, на сторожевых собак.

– Языкастые попались мыши! – с удовольствием хохотали мужчины.

– Заладили: мыши, мыши, – фыркнула другая дева. – Мы ровня тебе, как не заметил, что с такими же воинами говоришь?

– Воины! – покатились мужчины со смеху. – Вы воины, пока никто на вас юбку не надел!

– Те, и не думай, с нами такого не будет, – сказала с усмешкой третья. – Мы в воинство Луноликой проситься идем. У нас другая жизнь будет, сидите сами у очага.

Алатай аж вздрогнул от этих слов.

– Что вы говорите, девы? – удивился сказитель. – Слышал я, много лет уже не зовет Луноликая к себе. Верно, не нужно ей больше земное воинство.

– О том мы знаем, – ответила снова первая, – только мы иначе решили: стали девы бояться такой жизни, а Луноликая добра и их жалеет. Мы же сами доли себе такой хотим.

– Хе, и что за глупые перепелки! Иди ко мне, девочка! Пока не стала ты воином Луноликой, я тебя другим битвам научу! – засмеялся кто-то еще пуще. Но девы только поморщились, будто съели кислого, развернулись и пошли от костра.

Алатая словно кто-то толкнул в спину. Он поднялся и пустился следом, сам не понимая для чего. Девы уходили быстро, а он шел, не приближаясь, боясь только их упустить.

– А это еще что за провожатый? – спросила вдруг одна, обернувшись. Все остановились. Алатай тоже замер и стоял, не зная, что сказать.

– Это бездомный дух, девы, – усмехнулась другая. – Видишь, говорить не умеет.

– Что ты хотел? – спросила тогда меньшая. Она держалась среди них главной.

– Я воин из царской линии. Ты говорила, что шла к царю. Я могу передать…

– То, что я царю сказать хочу, только ее ушей коснуться может, другим знать не надо, – оборвала она его.

– Хорошо, – поспешно согласился Алатай. – Я проведу тебя к ее шатру, хочешь?

– Мы были там, – ответила другая. – Она не приняла нас.

– Велела прийти завтра, сегодня духи снедают ее, – сказала третья.

Алатай не знал, что еще добавить. Девы поняли это, развернулись и пошли дальше, но он опять ощутил странное жгучее чувство, так что крикнул им в спины:

– Приходите завтра! Я проведу вас к царю!

– Ха! – обернулась меньшая. – Думаешь, мы сами не пройдем к ней? Царь принимает всех. А мои вести о лэмо, она не сможет их не принять.

– О лэмо? – изумился Алатай, и снова чувство таинственной, сокровенной связи с этой девочкой, чьего лица он и не разглядел, поразило его. – Я знаю лэмо, – выпалил он. – Я видел, как осенью уходят они зимовать в норы.

Они обернулись и посмотрели с удивлением.

– Так ты мне не скажешь? – спросил Алатай.

– Нет, – сказала меньшая. – Почему я должна тебе сказать? Однако, – она задумалась. – Если верно ты так смел, что выследил лэмо, приходи завтра в сумерках на верхний край урочища. Там будет три серых камня. Если не испугаешься, сам увидишь, что хочу я сказать царю.

Алатай заметил, что другие девы с недоумением посмотрели на нее. Но больше не стал их окликать. Сердце его прыгало, и радость рвалась из груди, когда бегом пустился он обратно к костру.

Праздник покатил как ручей с горы, как всегда, каждый год приходил он таинственно быстро, обновлял и вдруг преображал все вокруг. С рассвета вся поляна казалось другой, и люди были не те, что накануне, и радостны, по-детски просты были все их дела и игры. Алатай любил это и дивился такой перемене, и нынче он тоже бродил с Эвмеем по поляне, показывая ему все и объясняя, и сам себе казался иным. Одна лишь мысль о вечерней встрече с юной девой не отпускала его и держала подтянутыми все мышцы, как перед боем.

– В ваших землях есть такое? – спрашивал Алатай, указывая на состязание борцов.

– Есть, – кивал Эвмей. – Большие игры. Для всех городов. Но они нечасто.

– Отчего?

– Через четыре года. По ним измеряют время. И тогда прекращается всякая война, когда идет игра.

– Ради игры прекращается война? – удивился Алатай.

– Да. Благое время. Время для богов.

– Боги всем управляют в вашей жизни, даже войнами?

– Боги играют людьми, как мальчики в кости, – сказал Эвмей, указав на ребятню, плеткой сбивающую бараньи бабки.

– Тяжело жить в ваших землях.

– У вас то же, – пожал плечами Эвмей. – Все мы во власти богов. Вы тоже говорите: «Так решил Бело-Синий».

– Бело-Синий не бог, – удивился таким словам Алатай.

– Не бог? Кто же?

– Бело-Синий? Этого я сказать не могу. Он – все. – Алатай показал рукой в вышнюю высь. – Его имя нельзя говорить, о нем и помыслить нельзя, но он есть все, он растворен во всем, и он единый. Я не смогу тебе объяснить. К Каму пойдешь – Кам расскажет. И Бело-Синий не правит человеком как конем. Он дает долю.

– Нет разницы, – сказал Эвмей.

– Есть, – ответил Алатай. Он еще сам не понимал ее, но очень не хотел соглашаться. – Твои боги капризны, как дети. Хочу – помогу, хочу – покалечу. А доля – это не случайно, это навсегда. Она один раз дается, и принять ее – это как… как понять, кто ты таков и что должен в жизни делать. Ты же не пустишь коня пастись с овцами и не станешь на баране ездить? Вот и для человека доля – это понять, кто ты и что тебе лучше. Но делаешь ты сам. Никто за тебя не решит, что тебе делать.

– Но разве ты можешь сам что-то делать? Сам, вне доли?

– Нет, это не так. – Алатай даже закрыл глаза, чувствуя, как сложно это все объяснить. – Все, что ты делаешь, ты делаешь сам. Выбираешь сам, решаешь сам. Но вся твоя жизнь течет, как река в своем русле, в русле доли. А если в сердце ты слышишь Бело-Синего и поступаешь, как слышишь, по доле, то… То очень счастлив должен быть такой человек.

Он говорил и сам как будто бы только теперь понимал это. И его собственная, неясная ему с посвящения доля, снова представилась ему. А что если он-то ее как раз и предал, и оттого до сих пор не знает, кто он? С детства его убеждали, что быть ему конем, а на самом деле он – круторогий баран, и конем ему никогда не стать, пусть даже сам на себя седло наденет.

Алатай так удивился своему открытию, что не сразу понял, что Эвмей спрашивает его о чем-то. Поднял глаза, только когда чужеземец коснулся его плеча. «Кам. Кам!» – глухо катило по поляне от человека к человеку, и мальчишки уже бросили бабки, помчались со всех ног куда-то, и взрослые тянулись в ту же сторону. Эвмей стоял бледный, а Алатай, напротив, ощутил вдруг радость, дернул его за полу и сказал:

– Быстрее! Кам спустился к людям! – и они побежал вместе со всеми, но, как толпа стала уплотняться, пришлось сдержать шаг и толкаться.

Кам стоял, окруженный людьми, старый и скорченный как пень. Он опирался на узловатую клюку и смотрел вокруг злобными сверкающими глазами. За спиной его толпились мальчишки, галдя, показывая языки тем, кто стоял впереди, а эти, не принятые на посвящение, совсем обезумели, прыгали, как козлята, кричали, просили, хватали Кама за шубу и тут же отскакивали в сторону, лишь замахивался он своей клюкой. Кто-то пытался проскользнуть мимо Кама и встать к дальней кучке, но этим крепко доставалось меж лопаток.

Мальчишек всегда забирали с праздника. Но никогда – в разгар, с начала. Это удивило и встревожило Алатая: рассказывали ему, что накануне большой войны со Степью Кам увел мальчиков на посвящение еще голодной весной. Вдруг и теперь Кам знал что-то, что ждало их, ради чего стоило так спешить? И все, видно, были растревожены этим.

– Очумел, старый? – голосили вокруг мамки. – День попутал? Дай детям доиграть!

– Те, курица! – ворчливо отвечал на это Кам. – Все хочешь видеть ребенка на юбке. У этих свои дети уже в род просятся!

Мальчишки согнулись в три погибели от натужного смеха, а возмущенная, вся красная мамка даже кинула в Кама какой-то тряпкой, но не попала.

– Праздник пришел нам портить, плешивая ты собака! – кричала другая. – Ирмей! Ирмей, сейчас же назад! Что ты там стоишь, тебе в лес рано! Мы и не думали о таком…

– Духи за тебя думают, – отвечал Кам. – Гордилась бы, что рано сын станет воином. А праздник тебе только праздник, с подругами языком чесать. Те, что и говорить. Поговорили. Хватит тайге корму. Остальные идите. Ты только, журавль, сюда шагай. Да, ты, чужеземец.

Кам тыкал своей клюкой выше Алатаева плеча, и тот, обернувшись, увидел окаменевшее, белое лицо Эвмея.

– Он не решил еще… – попытался было вступиться за него Алатай как мамки, но Кам перебил его:

– Молчи, трясогузка! Или все хочешь, чтобы ходил он без имени, открытый духам как брошенный дом? Хороша же твоя о брате забота! – И тяжелая клюка больно опустилась Алатаю на плечо.

От удара с ним что-то случилось, зрение вдруг изменило ему, и он увидел больше, чем видел обычно: увидел он собственного ээ у себя на плече и людей всех тоже с их чудными духами, они были рядом или почти сливались, накладывались на людей, а сами были прозрачны как вода, и было видно, что человек неуловимо схож со своим ээ и внешне, и в сути, и это было так странно, что Алатай забыл обо всем, только с изумлением озирался. А потом он увидел Эвмея, и тот был пустым, неприятно пустым, с глубокой щелью в груди, где смерть оставила рану. Мальчики до посвящения были круглые и целые, точно обструганные деревяшки, а подростки, готовые принять имя, показались ему треснувшими на солнце камнями, и не было никакого сомнения, что им пора уходить в тайгу. Но чуднее всех был сам Кам – сонм духов толпился за ним, их было так много, что Алатай боялся туда смотреть, а самого Кама было два: через мужское лицо проступало женское, и Алатай узнал его – это с ней он вопрошал осенью духов о лэмо.

И это лицо напомнило ему вчерашнюю деву, юного, дерзкого воина, хоть и не разглядел он ее в темноте.

Кам уже развернулся и потопал в тайгу, а свора мальчишек кинулась следом, бутузя друг друга, чтобы пробиться поближе к нему.

– Легкого ветра, брат, – сказал Эвмей, тронув Алатая за плечо. Тот вздрогнул и тоже припустил за ними.

– Кам! Кам, скажи: живо ли еще воинство Луноликой? Нужно ли оно на земле? Я знаю, ты ведаешь.

– Что за собака тебя укусила? – проскрипел Кам. – Тебе ли, мужчине, надобно знать про то?

– Не мне надобно, Кам, но я хочу знать: примет ли Луноликая новых дев в свою линию?

– Разве я вестник от Луноликой? Она одна знает, кого принимать к себе.

– А как она это решает?

– Те, привязался теленок. Иди в свое стадо!

– Кам, скажи! Мне нужно!

Кам вдруг остановился, и мальчишки, бежавшие следом, налетели один на другого. Не оборачиваясь к Алатаю, Кам сказал:

– Гнать бы тебя, трясогузка, как овода. Но вижу: к тебе самому хуже овода это пристало. Так знай: не зовет больше дев Луноликая. Или нет достойных, или не нужны более. И против воли ее никому не пойти. Синице своей, как встретишь, так и скажи, – добавил он после, и Алатаю почудился смех из-под косматой его бороды.

Кам, а вместе с ним и вся свора, двинулись дальше, и пустая шапка Эвмея еще долго качалась выше остальных голов. Алатай стоял и провожал их глазами.

Время, взятое в полон ожиданием, тянулось как дурной сон. Как скрылись мальчики с Камом, так и праздник для Алатая потух. То и дело бросал он взгляд на горизонт, ожидая первых лучей Солнцерога-Оленя. Но солнце, казалось, и не думало уходить. Алатай бродил меж людей, точно бездомный дух, а после вдруг почуял, что ноги сами выносят его прочь с праздничной поляны – и тогда он дал им волю и припустил вверх, к выходу из урочища.

Три камня он нашел быстро и сел было ждать. Но решил, что покажется слишком нетерпеливым, если дева, придя, догадается, как долго он здесь сидит. Тогда поднялся и обошел опушку, отходя все дальше по кругу, чтобы не упускать камни из вида. Исследовал все удобные места для схронов, нашел старую лисью нору на взгорке, несколько следов – косули и волка, приметил все гнезда на деревьях и осмотрел урочище сверху, пытаясь заметить расположение стойбищ и родов, как если бы был вражьим следопытом. Но мысли его держались за три серых камня как за конскую узду. Потом он приметил удобный распадок в нескольких шагах от них, сел туда и стал ждать.

Он сидел, как сидят в схронах охотники, не шевелясь и отпустив все мысли, только глаза следили за ходом солнца, и сердце еще гоняло кровь. Тайга быстро забыла о нем. Застрекотали снова пьяные от весны белки, пролетел за кустами заяц, запели птицы. Наконец солнце коснулось края земли, и вместе с сумерками Алатай погрузился в оцепенение, почти сливаясь с серым камнем и даже словно забыв, чего ради он здесь и какую добычу так страстно выслеживает.

И только когда свет вышел из воздуха, так что стволы деревьев стали казаться единой стеной, только когда сердце настолько успокоилось, что перестало мешать голосу предчувствия, Алатай понял, что она не придет. Тогда он поднялся на ноги, слыша гул разгоняющейся крови по жилам, и взглянул в урочище глазами зверя, чуждого людской радости.

И увидел большой костер и собравшихся вкруг него людей. Как вода, как темное озеро, оно плескалось вокруг яркой, блистающей точки, и Алатай отчетливо понял в тот же миг, что там сейчас танцуют танец весны воины Луноликой, и это единственное место, где может быть вчерашняя дева, лица которой он не сумел разглядеть в темноте.

Он пустился бежать вниз, как никогда не бегал. Совершенно спокойный, он бежал, как бегают хищники, вкладывая только свою силу, но не сердце. Однако по мере того, как он приближался к людям, как в воздухе стало больше запаха скота и огня, он почуял, что мысли возвращаются к нему в голову. И подумал, что она нарочно обманула его, и обида омыла его горячим дымом.

Но как ни торопился, он опоздал: под мерные удары Большого бубна вереница дев-воинов уже уходила с поляны, когда Алатай ворвался в толпу. Он толкался, протискивался, расчищал себе дорогу, но люди как раз потянулись к своим шатрам и оттесняли Алатая все дальше, как бы яростно он ни рвался, и ничто не в силах было побороть обратный поток. Алатай только выбился из сил, когда толпа наконец стала редеть, а потом и вовсе увидел себя стоящим в одиночестве, в темноте на краю поляны, а красные огни дев скрывались в тайге.

Он ощутил себя собакой, которую охотник бросил в горах после охоты. «А вдруг они ее приняли? – думал он, глядя вслед уходящим. – Вдруг приняли? У нее смелое и упрямое сердце. Они могли ее принять». Звуки праздника омывали его сзади, но не долетали до сердца, как вода не долетает из-под крутого берега. И тут он услышал шаги. Кто-то шел обратно, медленно шел на звуки человеческого праздника как боязливый, заблудший ээ. Алатай узнал вчерашнюю деву еще до того, как сумел различить ее фигуру.

– Легкого ветра, – окликнул он, когда она подошла ближе, но еще не заметила его. Она шла понуро, будто привязанная. Она не казалась уже ни дерзкой, ни отчаянно смелой, и все же сердце Алатая облилось успокоительной радостью, и одна мысль упала в голову: не взяли, Луноликая не забрала ее к себе.

– Кто ты? – спросила она, всматриваясь в темноту.

– Ты велела мне ждать у серых камней. Я был там, но не нашел тебя.

– А, ты тот воин, что обещал провести меня к царю, – сказала она устало, но ни тени смущения не сквозило в ее голосе. – Ты правда можешь провести меня к ней?

– Могу. Но для чего тебе это?

Она не ответила. Голова ее снова упала, она в задумчивости втаптывала в землю камешек.

– А верно то, что ты вчера сказал? Что ты видел лэмо?

– Верно.

– Ты смелее, чем я думала, – сказала она равнодушно. – И смелее меня. Я не пошла за ними. Верно, поэтому меня и не ждет Луноликая.

– О чем ты, дева?

– Я знаю, что по ночам после того, как положат покойника под насыпь, лэмо возвращаются туда, – сказала она вдруг. – Я не знаю, что они делают, я не решилась пойти следом. Я только видела, как они идут к насыпям в сумерках. И хотела сказать об этом царю. Как думаешь, могла бы она замолвить за меня слово перед Луноликой за эту весть?

Алатая больно кольнули эти слова – вот что ей надо было от царя, вот что ей надо от него! Но между тем другое чувство пробудилось сильнее.

– Ты верно знаешь, о чем говоришь?

– Да. Я видела это своими глазами, как тебя.

– И не пошла дальше?

– Нет. Мой ээ остановил меня.

– Где это? Ты могла бы указать место?

– Здесь. Да, могу указать. Но зачем тебе? Ты пойдешь туда?

– Пойду. Царь хочет знать все о лэмо.

– Хорошо, – сказала она, подумав. – Я укажу тебе место. Но я пойду с тобой.

– Ты не должна, если твой ээ…

– Сейчас он молчит. И я не прощу себе, если открою тебе тайну, а сама все упущу, – ответила она, и в ее голосе была вчерашняя дерзость. – Идем же! – И она припустила обратно через поляну.

Они вновь пересекли урочище и от трех камней углубились в лес. Дева двигалась в темноте легко, у нее было то же чутье охотника, что и у Алатая. Его охватила радость от ночного бега, когда ее легкая фигурка то и дело мелькала между стволов, и это было похоже на игру, он старался не упустить ее, но и не приблизиться слишком, чтобы не прекратить движения, но вот она поднялась до кряжа, свернула в сторону, прошла гребнем и, осторожно ступая, так чтобы и камешек не сорвался из-под ноги, стала спускаться.

Они вышли к поляне, большой, ровной, сокрытой меж деревьев, на ней стояло три дома Чу. Когда поляна открылась сверху, дева пригнулась и совсем стала тенью, скользящей у корней. Подобравшись поближе, она замерла на земле, коротко кивнула Алатаю, чтобы лег рядом.

Молодая луна еще не поднялась над горами, однако вся поляна казалась залита смутным белесым светом. Сперва Алатай лежал, слыша только свое сердце, часто и сильно ударявшее о камни под грудью, свое дыхание и тихое быстрое дыхание девы, ощущая тепло ее тела и жар от ее щеки, которая оказалась так близко, что он чуял, как пахнет ее кожа. От близости ее и дыхания, которое будто передавалось ему через землю, от холода весны и жара на коже, от того, что она совсем не обращала на него внимания, а потому он мог безнаказанно впитывать все, словно бы крал, – от всего этого его тело вдруг обмерло, и он почти позабыл, где сам и для чего пришел сюда, поэтому, когда она кивнула ему – гляди! – он не сразу понял, что увидел на поляне.

Видимо, прошло много времени – все как-то преобразилось, неясный свет оказался белесым туманом и начал сходить, словно бы просачивался меж камней. Алатай еще не мог понять, что происходит, как вдруг заметил движение у основания насыпи: что-то вдруг плеснуло снизу, и он увидел, что там был лаз. Он вцепился в него глазами, и скоро движение повторилось, а после над землей показалась голова, и вылез лэмо, а за ним следующий.

Их появление из-под земли, в такой близости от запретных домов Чу, было столь жутким, что Алатай одеревенел от ужаса. Те же, выбравшись, склонились над лазом, и скоро снизу стали появляться вещи – одежда, оружие, украшенные, одетые в золото деревянные чаши, золотые тонкие пластины, которые отодрали от седел… Кто-то еще был внизу и отдавал наверх скарб из свежей могилы. Лэмо набивали ими мешки, складывая все без разбору, и вели себя как уверенные, неторопливые воры.

И вдруг сильное, жгучее чувство опасности охватило Алатая. Как тогда, на перевале, он ощутил себя животным, скотиной для этих тварей из-под земли. Вмиг он вспомнил, как по-звериному быстро, с нечеловеческой скоростью мчались они по распадку, и тут же упала мысль, что на сей раз он без коня и не один, и так близко к лэмо, как нельзя.

Его охватил ужас, так что стоило труда не вскочить сей же миг и не броситься бежать. Он закрыл глаза, переводя дыхание, а когда открыл, увидел все иначе – как днем, когда ему стало видно два лика Кама: на площадке вместо лэмо бродили большие темные неживые круглые чурки, туман, исходящий из насыпей, почти исчез, а сами насыпи казались теперь огромными отверстыми воротами – но за ними Алатай не видел ничего, кроме тьмы. Чувство надвигающейся опасности усилилось, и тут он ощутил толчок в бок – дева кивнула в сторону, призывая его уходить. Сейчас – из-за изменившегося зрения – он почти не различал ее лица, но чувство грозящей беды коснулось ее тоже – она была темной, будто сокрытой под платом. Как во сне он отметил, что она медленно, очень медленно принялась отползать назад, но все его чувства говорили: лэмо заметят, почуют любое движение и тотчас же нападут, как тогда, в распадке.

Алатай не мог бы потом сказать, успел ли он сам подумать о чем-то или это случилось без его воли. Только вдруг он увидел, как из палой листвы, в которой они лежали, вырвалась и метнулась к курганам маленькая черная мышь – его верный ээ – и другой дух, которого он не замечал раньше, пролетел за ним следом. Они пересекли площадку и слились вместе – Алатай почуял дурноту, увидев такое, – а они уже приобрели образ человека – не то его самого, не то девы, в темноте было не разобрать.

Тут же свистом, высоким, ужасным наполнилась вся поляна – лэмо, вытянув шеи в сторону явившегося ниоткуда человека, сорвались с места и пустились за ним. Алатай не успел даже ничего различить – но ни лэмо, ни духов уже не было на поляне. «Бежим!» – дернула его за руку дева, и они, взлетев на ноги, сорвались в другую сторону, взобрались на кряж, а после припустили вниз, к урочищу, к запахам люда и скота, к спасительному живому свету костров в долине – лишь бы подальше от смертного ужаса курганов и их грабителей.

В этот момент в горах застонало – где-то с грохотом сошли камни. Страшная глупая мысль настигла Алатая, что это лэмо догнали их ээ, и теперь они с девой, оба, лишенные духов, умрут. Но этого не случилось, они продолжали бежать со всех ног и не сразу поняли, что это снова тяжело принялась шевелиться гора – хозяин Торзы пробудился от зимней спячки.

Глава 10

Суд царя

Поляна была взбаламучена точно озеро в бурю. Люди выскакивали из шатров, хватая малых детей, носилась обезумевшая скотина, выли и лаяли собаки. Алатаю казалось, что он видит старый сон – он бежал, не оборачиваясь и не останавливаясь, а вокруг творилось что-то невообразимое. Не сговариваясь с девой, они оба бежали к царскому шатру, но и все стремились туда же. Когда они достигли его, вокруг волновалась толпа, мельтешащая в неверном свете факелов. Но никто не осмеливался войти внутрь. Притихшие, смущенные, люди жались ближе к шатру, будто ища здесь защиты.

Алатай протолкался к входу, ожидая увидеть Кадын, но ошибся: там стояли только Каспай с Аратспаем, да и они будто не охраняли вход, а стояли здесь неясно для чего, в растерянности. Алатай понял, что и они ожидали, что Кадын выйдет из шатра, но она не выходила, а сами они тоже не решались войти к ней.

Алатай заметил, что дева чуть приостановилась, увидев царевых могучих воинов, и тем решительнее направился к шатру сам.

– Нам надо видеть царя, – сказал он. – У нас важные вести.

– Время ли сейчас, трясогузка? – усомнился Каспай.

– Время, – ответил Алатай и шагнул к входу, коротко кивнув оробевшей деве.

– Выходите с царем на волю, – крикнул им вслед Аратспай. – Балки трещат, того и гляди сложится шатер!

Алатай не стал отвечать и шагнул за полог.

Внутри было светло и жарко от яркого огня. Кадын сидела на конских подушках, смотрела в очаг, и лицо ее было мрачным. Она зябко куталась в шубу, и Алатай сам сперва оробел – царь не в духе, а они посмели войти. Но повернуть на глазах девы он не мог, поэтому бросился с порога на колено приветствовать очаг и так же, не поднимаясь, сказал Кадын:

– Царь, легкого ветра. Обрати себя ко мне. Мы видели, как лэмо грабят свежие могилы, как они выходят из-под насыпей древних Чу с добром и скарбом, снятым с покойников. Мы видели своими глазами, как они забирали вещи, которые люди отдают мертвецам. Эта дева – доблестный воин. Она указала мне место, куда пришли в сумерках лэмо.

Сказав так, он обернулся, ожидая увидеть деву рядом так же коленопреклоненной, но та застыла у порога, не сводя глаз с царя и словно забыв все, что надо делать. Алатай ощутил досаду и только сейчас, в свете очага различил ее лицо: круглое, маленькое, у нее были еще совсем по-детски припухшие щеки и губы. Но тут она вышла из оцепенения, сделала шаг к Кадын, опустилась на колено и заговорила неверным голосом:

– Госпожа, ты чистая, светлая, ты мудрая дева, ты говоришь с Луноликой, и та отвечает тебе, ты одна понимаешь все и видишь, ты одна можешь помочь мне и тем девам, кто со мной: проси Матерь за нас.

Досада еще сильнее зашевелилась в груди Алатая: девочка делала все не так, как он задумал, она говорила только о себе. Царь подняла на нее глаза. Сейчас разгневается и прогонит, мелькнула мстительная мысль. Алатай решил молчать.

– Кто ты, воин, и о чем меня просишь? – спросила Кадын.

– Царь, я прошу замолвить слово за нас перед Луноликой. Мы хотим быть в ее воинстве. Мы хотим служить ей, хотим стать хранительницами ее тайн. Хотим быть верными ей и защищать люд, как только воины Луноликой могут, – заговорила дева быстро и исступленно. – Мы просили у Камки, когда принимали посвящение, мы просили у воинов, живущих в чертоге. Они не слушали нас и смеялись над нами, говоря, что лишь Матерь решает, кого призывать к себе. Но я знаю, ты можешь просить ее, тебя она услышит. Мы тебя хотели просить…

– Кто эти мы, о ком твердишь ты, дева? – перебила ее Кадын. – Я никого не вижу, кроме тебя. Уж не моя ли трясогузка решила пополнить девичье воинство? Нет, Алатай, забудь об этом, тебя я не отпущу!

Она смеялась, а Алатаю бросился жар в лицо, и досада стала огромной, как шатер. Но дева как будто не поняла шутки. И все тем же голосом продолжала:

– Это девы, мечтающие о такой доле с посвящения, разные девы из разных станов. А еще вдовы. С самой войны осталось много вдов, у кого нет семьи, куда можно пойти второй женой. Они живут воинами и тоже мечтают служить Луноликой. Это лучшая доля, царь, завидная доля.

– Да, теперь понимаю, – проговорила Кадын. – Но отчего же вы решили, что я могу помочь вам, если ни Камка, ни девы из чертога не сумели ничего сделать?

– Ты тоже воин Луноликой, царь, и ты особый перед ней воин. Люди до сих пор поют, как ты в большую войну ездила к самой Матери просить о защите, и она не отказала тебе. Ты одна тайное слово ведаешь, что призывает ее на помощь и дарит победу в войне.

Лицо Кадын помрачнело, будто тень прежних боев легла на него. Дева заметила это и смолкла. Алатай испугался, что сейчас в гневе метнет царь чекан в голову глупой девы. Но Кадын молвила тихо, и только давнишняя тоска сквозила за ее словами:

– Это все костровые сказки, девочка. Если бы могли люди сосчитать, скольких воинов не дозвались по именам после той войны, не складывали бы их. Я не знаю тайного слова к Луноликой. Но ты дерзкая, смелая духом и сердцем. Такие воины умеют добыть победу без тайного слова и защиты от духов. Собирай свое войско. Нашему люду это нужно. А я попрошу за вас старшую деву из чертога.

Лицо девы озарилось счастьем, она готова была броситься к ее ногам, но Кадын покачала головой:

– Не радуйся, глупая. Я буду просить только, чтобы девы Луноликой учили вас искусству боя. На это они согласятся, могу тебе обещать. О другом же забудь. Таргатай и Камка правы: одна Матерь знает, кого к себе призывать. Человек в этом не властен.

Сердце у девы упало. Она смотрела перед собой, но будто ничего не видела. Кадын усмехнулась:

– Шеш, что ты, воин. Не такие бывают потери. Да и не знаешь ты, что потеряла сейчас. Те, ладно. А ты что, трясогузка? Ты говорил о лэмо. Начни заново, с чем пришел.

Было слышно, как за стенами шатра расходится люд. Земля больше не плясала. Нехотя, вытягивая из-под сердца каждое слово, Алатай стал рассказывать заново все, что видели они на поляне. Но глаза царя разгорались с каждым его словом, и воинский блеск появился в них. Алатай сам от этого распалился, расписывая подробно, а потом и вздорная дева стала добавлять все, что знала, и скоро они уже рассказывали вместе, перебивая друг друга.

Кадын смотрела со сдерживаемой веселой яростью, когда рассказ их был завершен.

– Камка была права! – воскликнула она. – Ты помнишь, Алатай, она сказала: ни живые, ни мертвые – вот каковы эти лэмо.

– Что? – удивился Алатай. Он ничего не понимал. – Лэмо служат древним Чу, мне давно это известно: они отправляют наших воинов к ним, чтобы те пожрали все, что некогда было человеком. Им же самим достается любовь и привязанность близких. – Она поднялась на ноги и расхаживала по шатру будто перед войском. Алатай и дева с восхищением смотрела на нее снизу вверх – в свете огня она была яростна и прекрасна. – Все, что положат они вместе со скарбом, вся их горечь утраты. Все это лэмо собирают с вещей, тем и живут. Они не люди, не духи. Они уходят под землю с нашим скарбом и не высовываются всю зиму и лето, питаясь этой любовью.

– А Чу? – спросила вдруг девочка. – Чу забирают души наших людей? Кадын обернулась и вгляделась в ее лицо. Алатай видел, что она знает ответ, но решает, стоит ли открывать то, что доступно лишь царям и камам. Наконец молвила:

– Нет, девочка. Душу человека никто не может забрать. Наша душа – это наша свобода. Это часть Бело-Синего. Никто не властен над ней, кроме нас и его.

– А после смерти? – не унималась дерзкая синица, и Алатай почувствовал за нее досаду. Но царь не гневалась, так же спокойно отвечала:

– И после смерти. Душа возвращается в Бело-Синее. Больше ей быть негде.

– Но что же тогда получают Чу?

– Они получают другое – свет нашего разума, память, опыт, все то, что человек хранит в теле. Они получают только тела.

– И нет счастливого мира под землей у Чу? – изумилась девочка.

– Об этом спроси трясогузку, – улыбнулась Кадын. – Он провожал лэмо осенью в их кочевье под землю, он знает, где они зимуют и есть ли там счастье. – Алатай почуял, как краснеет. Дева с удивлением обернулась на него, но он решил, что ни за что не станет на нее смотреть. Кадын потешалась, заливаясь негромким смехом. – Те, ладно, – сказала потом, отсмеявшись. – Повеселили вы меня в этот странный праздник. Но и вести принесли важные. Покончить с лэмо давно было нужно, и теперь я знаю, что делать. Сейчас идите. Завтра поедем в стан и станем лэмо судить.

Утром он проснулся от холода. Он лег на ночь у огня, завернувшись в один тонкий плащ. Ложась, думал, не уснет вовсе, так бились в сердце слова Кадын. Но стоило лечь и взглянуть на высокие ясные звезды, как дух его расслабился, и он уснул, не помня себя.

Он проснулся в густом тумане. Всю поляну, лежащую в низине, затянуло белым, молочным, плотным, будто покрыло шапкой. Алатай ночевал на склоне холма, но и сюда забрался туман, лежал вокруг, словно кто-то прял шерсть, и Алатай запутался в тюке. Костер не горел. На плаще, на каждой ворсинке висела круглая капелька росы.

Согреваясь, он обошел потухшее кострище и размялся. Других воинов уже не было рядом, верно, ушли считать коней. Только кто-то один все еще спал, завернувшись в плащ. Алатай не узнал по накидке и подошел ближе, чтобы разглядеть лицо. Воин спал навзничь, уронив голову к левому плечу и слегка приоткрыв рот, и Алатаю пришлось внимательно вглядываться, потому что узнать никак не удавалось. А когда черты наконец заговорили с ним, он был так поражен, что кровь ухнула во всем его теле – перед ним лежала вчерашняя дева, вчерашний дерзкий воин.

Он почуял волнующую радость и страх, и опустился на колени, стал снова разглядывать это лицо. Оно опять показалось ему маленьким и детским. В круглых мягких щеках, в приоткрытых полных губах было что-то, что напомнило ему мачеху, какой пришла она к ним в дом, бледная, зареванная девочка, в одночасье потерявшая и родину, и семью. Но в этом лице не было слабости и несчастья. В румянце показалась Алатаю вчерашняя ее решительность, в тонких, резких черных бровях – твердость и смелость. И только светлая, будто шелковая кожа была столь нежна, что у Алатая закружилась голова. Он закрыл глаза, переводя дух, и подумал, что до сих пор не знает ее имени.

В этот миг она отбросила плащ и села. Алатай открыл глаза и встретил ее резкий и подозрительный взгляд.

– Что ты? – спросила она.

– Думал будить тебя. Но не решался, ты крепко спала, – ответил он.

– Ха! Для такого много смелости не надо. Мог бы и разбудить.

– Как тебя зовут?

– Игдыз, – ответила она, отбрасывая за спину растрепавшуюся за ночь косу и глядя на него с вызовом узкими со сна глазами.

– Что за чудное имя?

– Это имя темных. Оно значит паучья дочь.

– Паучья? – удивился Алатай.

– Да. Это первое имя у темных, детское. У моих родителей дети умирали один за другим, только вносили их в дом. Меня с первого дня отдали темной кормилице. Она и дала мне такое имя, у них первое имя дают дурное, чтобы духи не забрали дитя.

– Помогло? – усомнился Алатай.

– Как видишь, – пожала она плечами и провела ладонью по глазам, снимая остатки сна. Зевнув, сказала: – Кормилица забыла только, что взрослого имени у меня не будет. У них детское мать дает, а взрослое – отец, если дитя прожило первые десять лет. Но меня в родной дом забрали, как на коне смогла усидеть.

– Чудно́е имя – Игдыз, – проговорил Алатай.

– Чудно́е, – согласилась дева. – Зато не как у всех. Те, что ты вздумал говорить так много с утра! Где люди?

Она поднялась на ноги, оглядываясь, потом встряхнула от росы и накинула плащ, и в тот же момент из тумана послышались конские шаги. Алатай тоже вскочил: вся их линия, с головным Каспаем, выезжала на поляну.

– Не спишь, трясогузка? И другой птичке уже не спится! – засмеялся Каспай, осаживая коня. Тот закрутился под ним, не желая терять шага. – Царь едет пощипать подземных лэмо, езжай с нами, мы твоего коня взяли. – Тут он отпустил повод, сжал коню бока, и тот в два прыжка вернулся в голову линии, пошел прежним шагом, раздраженно забирая вперед правым плечом. Линия шла дальше, выходя из тумана и теряясь в нем, готовая к бою, полная веселой воинской ярости, и Алатаю стало тоже задорно от их вида. Воины улыбались и кивали ему, улыбались они и деве, и даже Кадын смягчила глаза, глянув на них. Замыкающий вел под уздцы Алатаева коня. Он вскочил в седло и кивнул деве. Та взлетела вмиг и устроилась сзади, так близко, что Алатаю стало жарко и еще более весело. Они быстро догнали линию и встроились в шаг.

Они налетели на лэмо на краю стана. Те шли, трубили и гремели медью, и везли на повозках несколько кукол, одна была детская – мальчик до посвящения. Люди тянулись сзади. Линия загородила дорогу, и все остановились. В тяжелом молчании смотрели друг на друга конные и пешие. Потом царь тронула коня, выехала вперед и громко спросила:

– Куда вы идете?

Лысые твари защелкали между собой. Алатай тянул шею и жадно всматривался в их лица, надеясь узнать хоть кого-то, но все они были одинаковые, будто струганные одной рукой.

Царю ответил не тот, к которому она обратилась:

– Мы идем к северным воротам в счастливый мир. Хочет ли царь отправиться с нами?

– Нет, царь хочет задать тебе вопросы и узнать правду.

– До северных ворот долго, мы не управимся, если будем стоять. Пусть царь идет с нами и побеседует по дороге.

– Мертвые не торопятся, так и вам некуда гнать коней, – усмехнулась Кадын зло. – Отвечай мне: из каких земель вы пришли и кому служите?

Лэмо опять защелкали и зашипели между собой. Потом подхватили оглобли, затрубили и хотели идти дальше.

– Время гонит нас, царь, – сказал прежний, и процессия двинулась. Но Кадын не дала им ступить, развернув коня боком.

– Ты смеешь перечить мне? Отвечай, или моя плетка с тобой разговор вести станет!

Она щелкнула плетью, и вся линия стала выстраиваться поперек дороги. Алатай тоже тронул коня, и теперь ему стало лучше видно. Лэмо свистнул, и все остановились.

– Царь, мы не твои люди. Отпусти нас. Мы никому не делаем зла, – сказал он.

– Ты живешь на моей земле, хоть ты и другой крови, а должен мне подчиняться, – сказала Кадын. – Отвечай же, я хочу знать, где вы проводите зиму?

– Мы живем в счастливом мире. И это твой люд пришел на землю древних, а не наоборот.

– Ты слуга Чу? – спросила царь, и Алатай увидел, как лица подземных тварей исказились, будто на них плеснули кипятку.

– Молчи! – взвизгнул лэмо. – Никто не смеет вспоминать древних!

– Почему же? Велика часть! Поехали тогда и поговорим с ними.

– Никто не видел их и с ними не говорил!

– Но я видела и говорила.

– Живой не может такого!

– Значит, ты сам не живой, если из их мира вылез, – сказала Кадын, и воины засмеялись точно грубой шутке, и Алатай засмеялся тоже. Лэмо снова защелкали. Люди из процессии взволнованно загудели.

– Царь, не держи нас! У нас долгий путь, – кричали они, но Кадын уже была в ярости, лицо ее стало страшно, конь под ней плясал, плюясь пеной.

– Молчать! – крикнула она, и все примолкли. – Вы никуда не пойдете! Я царь вам и суд, и я здесь, чтобы казнить врагов моего люда, а вместе с ними и предателей, кто от себя отступил! Или вы забыли меня? Или вы свой люд позабыли? Кто эти бурые твари? Кто они вам? Или не видите, что это не люди! Смотрите же: перед вами твари из-под земли, которых вы кормите! Вместо крови у них – золото, которое вы им отдали, вместо сердец – ваша любовь к родным! Пойдите сейчас на холм, где закопали мертвых, раскопайте насыпь и посмотрите, что осталось от того, что вы туда положили, от всего богатства, что вы собрали в дорогу покойникам. Они грабят вас! Забирают у вас все – и ваше добро, и вашу любовь, тепло ваших сердец, а у ваших душ отбирают пастбища Бело-Синего! А вы верите этим собакам!

Люди примолкли, а Алатай почувствовал спиной, как сжалась сзади него дева, приникла к его плечу, будто прячась.

– Люди! – вдруг завизжал лэмо. – Люди, вы слышите? Царь обманывает вас! Она хулит счастливый мир и поминает древних! Она говорит, будто видела их! Но этого не бывает. Ваш царь лжет! Зачем вам такой царь?

– Взять их!

Алатай не понял, кто кричал – царь или Каспай. Но сразу, как и остальные воины, двинул коня на лэмо, отрезая их от людей и замыкая в круг. Защелкали плетки, воины подняли чеканы. Но тут раздался свист, такой неистовый и высокий, что кони заржали, вздыбились и шарахнулись в стороны, а у людей заложило уши. Лэмо бросились врассыпную. Алатай видел, что воины растерялись, но ему уже был знаком этот свист, его руки сами выхватили лук и вложили стрелу.

Острие вошло в тело лэмо, будто был он всего лишь человеком. Алатай аж растерялся, что оказалось так просто. Но тут уже раздался боевой крик царя – «Ай-яй!» – и стрелы полетели со всех сторон.

Через миг все было кончено – лэмо перебили, и свист стих, слышались только крики, люди в смятении бросались на лошадей. Алатай увидел, как несколько мужчин обступили царя, и поспешил к ней. Вместе с Каспаем они оттеснили их. Женщины плакали, мужчины кричали, воины ругались.

– Люд Золотой реки! – раздался вдруг крик царя такой силы, будто на поле боя. Все вмиг стихли и обернулись. И Алатай вздрогнул, увидев ее лицо: серое, страшное, глаза ее не солнце видели, не коней и людей, а бесплотных духов, застилавших все собой. Она еле сидела в седле, держалась за прядь в конской гриве. Алатай чутьем понял, каких сил стоила эта победа над лэмо и отчего так просто далась она – не они со своими стрелами сделали это, а Кадын той силой, что одним только девам Луноликой доступна, той силой, о которой он боялся даже подумать. – Ты ли это, люд Золотой реки? – сказала она тихо и закрыла глаза. Но никто не шелохнулся и не посмел молвить ни слова. В полной тишине голос царя доносился как голос души. – Ты ли, свободный, вольный и чтящий лишь Бело-Синее над головой, что дает вольный дух и ветер? Я не верю тому, что вижу тебя, люд Золотой реки. Не верю, что ты мог так предаться страху. Эти твари грабили вас, но вам легче было платить им, чем оставаться прежними воинами, не ведающими смерти, какими были ваши предки. Слушай же меня, люд Золотой реки: я изгоняю лэмо! – крикнула она так громко, как хватило голоса. – Со всяким из них будет то же. А с предателями, отдающими им свою смерть, станет хуже. Их тела не предадут священному огню. Им будет закрыт путь в Бело-Синее. Всем скажите! Всем!

И она развернула коня и тронулась шагом, но покачнулась и стала заваливаться с седла. Все так оторопели, что никто не пошевелился, только из-за спины Алатая соскользнула легкая дева, подбежала к коню Кадын и не дала ей упасть. Алатай пришел в себя, догнал их и помог уложить царя на своего коня.

– Все слышали? – кричал сзади Каспай. – Царское слово! Кто пойдет против…

Конь под Алатаем захрапел, когда проходил над расстрелянными телами. Алатай покосился в ту сторону и вдруг понял, что на трупах нет крови.

Глава 11

Чу

Лето было тяжелым, лето было шалым. Земля ходила ходуном, и люди уже не латали домов, на дальние стоянки не уходили, боялись обвалов, держали скотину поближе. Зверье спускалось в долины или же уходило вовсе, откочевывало за перевалы, где было спокойнее. Охоты не было, пастьбы не было. Вся жизнь сбилась, точно захромавший конь.

Все лето Алатай провел в седле, ездил из стана в стан. Он видел рухнувшие дома, видел семьи, живущие в кибитках. Люди были беспокойны, ждали помощи и не знали, где ее искать. Кадын не собирала глав и не просила их о кочевье. Она сказала: «Люди сами выбрали жить на этой земле. Если не хотят покинуть ее, покоя им не будет». Люди шли к ней с жалобами каждый день, видел Алатай, и она старалась решить их заботы, но никто из глав, и это тоже видел Алатай, – никто из глав не пришел просить о кочевье.

Еще Алатай видел, как страдает Кадын. Боли в голове уже не отпускали. Она потеряла сон, лицо ее было бледным, а глаза – красными, и тяжелая тоска лежала на дне их. Сердце ее стало мрачным, дух – нетерпимым и резким. Алатай видел, как матери пугали ею малых детей, когда проезжала она по стану: «Не реви! Видишь – царь едет, сейчас тебя заберет!» – и дети замолкали, раскрыв рот, во все глаза глядя на мрачного всадника, чей дух был смущен, а разум нырял на такие глубины, что Алатаю страшно было заглянуть следом.

Но еще видел он, что царя коснулся дар чистой ясности и проницательности. Все ее суды были точны, как клинок в бою, все, что прозревала она о людях, было правдой. У Алатай захватывало дух, когда доводилось ему бывать на судах, – ему казалось, что перед царем открывает Бело-Синий завесу неведомого, и она видит далеко, и видит сердца как собственные клети за домом. Алатай обмирал в благоговении, но вместе с тем дурное предчувствие томило его – говорят, будущее могут предсказывать лишь обреченные.

Только в скачках и воинских играх, казалось, еще находила Кадын покой – не раз видел Алатай, как гоняла она коня в степи за станом и одна играла с оружием на рассвете, подобная сказочному солнечному воину. Теми же играми доводилось тешиться и самому Алатаю, но не в одиночестве, а вместе с Игдыз. Кадын сдержала слово, и Таргатай, старшая дева в чертоге, приняла дев и вдов, желавших стать искусными воинами, и учила их. Боевым лагерем жили они теперь недалеко от чертога. Алатаю нельзя было ходить туда, но каждый вечер они встречались с Игдыз на полпути от стана и вместе гоняли коней или же играли с оружием.

Алатай быстро привык к этим встречам и страдал, если они не случались. Он чуял, как сердце его прикипает к Игдыз, к ее дерзкому голосу и нежному девичьему лицу. Он многому учился у нее и признавал ее сильным воином, в чем-то более искусным, нежели он сам, и все же все в нем дрожало и тянулось к ней, как если бы она была простая дева.

Случалось, они вместе оставались на ночь в тайге, засидевшись у огня и не успев засветло к дому. Тогда Алатая охватывало нестерпимое беспокойство и, ложась по другую сторону кострища, повернувшись к Игдыз спиной, он мучился и не мог уснуть. Лежа, не шелохнувшись, так, что все мышцы превращались в камень, он впитывал звуки тайги, из всех узнавая только один – ровное чистое дыхание девы. Когда же проходило время, и он понимал, что она уснула, он тихо, как умел, поднимался, подкидывал хворост и жадно, неотрывно смотрел через огонь на ее лицо. Она спала ровно, а ему казалось, что он продолжает начатую днем битву. Не в силах оторваться, вновь и вновь пробегая глазами это лицо, запоминая, хватая всякую его черточку, он чуял себя так, будто ворует. Он боялся, что она проснется и заметит его, но вместе с тем хотел этого, – ему казалось, что, если она проснется, значит, тоже думает о нем. Но она не проснулась ни разу.

Но расставшись с Игдыз поутру, он спешил к царскому дому, презирая себя, как предателя. Ему казалось, он совсем позабыл о Кадын. Он был уверен, что она не знает об этих встречах, но стыд не покидал его. И он стал сильнее, когда однажды она спросила:

– А что старый Зонтала? Ты слышал о нем, Алатай?

Он встрепенулся, не зная, не заговорило ли в царе предвидение, но ответил, что ничего об отце не слышал и давно не встречал Стиркса.

– Я рада, что он жив, – сказала Кадын. – И что ты можешь быть здесь, что не надо тебе ехать принимать род и брать жену в дом.

Эти слова так взволновали Алатая, что он не поехал в тот вечер к Игдыз. Но через день, измучившись, все же приехал и получил ворох насмешек и упреков, не зная, чем отвечать.

На исходе лета в стан вернулся Эвмей. Алатай уже ждал его и даже пытался узнать, что с ним. Других мальчиков, кто получал посвящение вместе с ним, он не знал, а спрашивать по стану не хотел – это считалось дурной приметой. Он пытался даже отправлять духа найти чужеземного брата, но дух неизменно возвращался ни с чем – пока мальчики у Кама, до них нельзя дотянуться.

Потому, заметив издали знакомого воина, шагом едущего к стану, Алатай вскочил на коня и пустился ему навстречу. Он летел, радостно махая шапкой, кричал, и видел уже, что воин тоже рад ему, как вдруг мелькнула мысль, что он ошибся, что это вовсе не его брат-чужеземец, – что-то совершенно незнакомое было в посадке, в прямой спине, в том, как держал он голову и смотрел вокруг. Эвмей, пешеход и моряк, никогда не умел так сидеть на коне. Да и откуда бы взялся у него этот блестящей рыжей масти конь, высокий, с широкой грудью и точеной головой, какой достоин ходить в царском табуне? Не доехав, Алатай удержал коня и пустил трусцой, чтобы не было стыдно, если он вдруг перепутал.

– Легкого ветра, брат! – крикнул тут воин, и Алатай встрепенулся: это был прежний чужеземец, хоть и лицо его стало другим, и вся фигура переменилась. Алатаю никогда еще не доводилось видеть, чтобы человек так менялся после посвящения. То, что дети взрослеют сразу, казалось нормально, но чужеземец уходил к Каму взрослым, а взрослые, думал Алатай, не меняются. И все же Эвмей был другим.

Уже подъехав, положив руку ему на плечо и приветствуя, Алатай все вглядывался ему в лицо, не стесняясь, и не мог понять, как это произошло. Одно было ясно: теперь Эвмей был свой, даже глаза его, цвет кожи и волосы перестали казаться чужими.

– Легкого ветра, брат, – сказал Алатай. – Я ждал тебя. Хорошо, что ты вернулся. Пойдем, введу тебя в нашу семью.

Это были слова, какие сказал бы старший брат. Они поехали к лагерю, и воины, кто не уехал по станам, с радостью приветствовали Эвмея как равного, хлопали по плечам, приглашали к огню. Алатай быстро заварил похлебку, принес лепешек и мяса, делал для Эвмея все, что должен был сделать брат, встречая младшего с посвящения – что для него никто не сделал, – и не спускал с него глаз. В перемене его, в том, как чужеземец похудел, какие стали у него глаза – таежные, тихие, как сам он стал будто бы приземистее и сильнее – во всем угадывал Алатай то, что делало его отныне человеком Золотой реки, и с удивлением понимал, что то же видит и в других воинах, и даже в себе самом. Он не мог бы это назвать, но оно было отчетливо заметно как тавро хозяина на крупе коня – тавро хозяина этих гор на лицах людей.

После трапезы, выпив хмеля, воины стали вызывать Эвмея на потешный бой – показать, что он теперь умеет. Однако тот, глянув на небо, не смущаясь сказал, что до первых рогов Солнцерога должен успеть в чертог Луноликой вернуть золотую пластину, которой откупили его у смерти.

Алатай поехал с ним.

– Добрый конь, – похвалил он, когда отъехали от лагеря. Как бы ни хотелось ему расспросить, откуда он у Эвмея, он сдерживал себя – расспрашивать о посвящении нельзя. А в том, что Эвмей получил его на посвящении, он не сомневался.

– Добрый, – согласился тот и похлопал коня по шее. – Но и побегать за ним пришлось, – усмехнулся он и больше ничего не сказал. Ехал и смотрел перед собой, словно бы заново, новыми глазами узнавал места. Совсем наш, подумал Алатай. Где прежний Эвмей, где его бессчетные боги? На плече у него нарисован был лось – его ээ.

– В тайге неспокойно, – сказал Эвмей. – Хозяин продолжает гневаться.

– Да, – кивнул Алатай. – А люди делают вид, будто не замечают.

– В горы ходить опасно. Сойдут камни – сокроют следы. Ээ-борзы раньше времени вышли.

– Уже сейчас? – изумился Алатай.

– Уже сейчас, – кивнул Эвмей. – Не их время, не подходят близко к людям, рыщут по тайге. Кам много велел передать царю. О том, как жить дальше.

– Как? – встревожился Алатай.

– Проведешь меня к царю – услышишь, – улыбнулся Эвмей, и Алатай смутился: так говорят с младшими. – Духи достали мне аркан, – сказал он потом. – Быть мне конником. Новый начну род. Сегодня буду просить об этом у царя. И новый соберу ему табун. Что скажешь, хорошие пойдут лошадки от этого жеребца? – Он с нежностью потрепал рыжего по холке.

– Не хуже прежних, – согласился Алатай.

– Не хуже, – кивнул Эвмей. – Их прямая родня. Тех, что конники увели с собой за перевалы.

И больше ничего не добавил, и Алатай понял, что не младшего брата встретил он с посвящения – друг ехал рядом, надежный и сильный.

Алатай не поехал к чертогу, остался ждать Эвмея у подножия холма. Он видел, как тот поднялся к воротам, стоял там, не зная, как поступить. Потом повесил золотую пластину на дверь и шагом тронулся вниз. Следя за ним, Алатай подумал, что Кадын права, когда говорит, что их люд – это уже не те, кого прадеды привели в эти горы. Что-то стало другим, и Алатай никогда не заметил бы этого, не будь сейчас перед ним Эвмея: того, что поселилось в нем с посвящения, не было ни в Кадын, ни в ушедшем Талае, зато было в нем самом – он твердо понял это. Неуловимое, что отличало его от предков.

Эта мысль вдруг наполнила его беспокойством. Захотелось тут же мчаться в стан, прийти к царю, вглядеться ей в глаза – чтобы успокоить себя и убедить, что она их царь, а не прошлого люда, тех, кто ушел за перевалы вместе с Талаем. И что она никогда не уйдет отсюда. Что всегда будет на этой земле, защищать их будет.

Он еле дождался, пока Эвмей спустится, и тут же поворотил коня.

– Теперь к царю.

Эвмей почуял его тревогу, но ничего не спросил. Они сжали коням бока, и скоро уже слетели с таежного склона и припустили через выпасы к стану. Но странное дело: чем ближе были они, тем сильнее глодала Алатая тревога. Быть может, вновь грядет землетрясение, может, он научился слышать хозяина гор, как Кадын? Но он знал, что это не так. Задыхаясь от тревоги, сжимая коню бока как на скачках, Алатай уже подлетал к стану, как вдруг его взгляд уловил что-то в стороне – и в тот же миг он осадил разгоряченного коня. Тот не сдержал шага, заходил, забирая на левую ногу, и Эвмей, не ожидая этого, пролетел далеко вперед, а Алатай вглядывался в степь, не в силах более совладать с тревогой.

Пеший путник, маленькая точка, одинокая, без коня и поклажи, приближалась к стану. Первые рога солнечного оленя уже окрасили степь в алое и рыжее, и путник тонул в закатном солнце, и оттого еще тревожнее казалась его фигура. Алатай повернул коня и пустил навстречу ему, и Эвмей, слышал он, поехал следом. Но лишь с десяти шагов он с удивлением и страхом признал – разрешил себе признать в этой одинокой фигуре царя.

Эвмей стегнул коня раньше и в два прыжка был рядом с ней.

– Царь! – крикнул он, спешиваясь. – Ты ли это? Откуда?

– Э, чужеземец, – улыбнулась она. – Я вижу, тебя отпустили духи. Легкого ветра.

Она говорила тихо и казалась утомленной, одежда ее была порвана и в пыли, но небывалое смирение лежало на лице, какого Алатай никогда прежде не видел. Все в нем сжалось, ему хотелось помочь, сделать хоть что-то для нее – но он окаменел в седле и только слышал, как расспрашивает ее Эвмей, как предлагает своего коня, будто была она простым человеком, простой девой, а не царем, перед которым он боялся дышать. Она отвечала с улыбкой, не отказалась ни от коня, ни от подставленного плеча и уже в седле обернулась к Алатаю:

– Легкого ветра, воин.

Ему захотелось провалиться сквозь землю, убить себя сей же миг или броситься одному на вражью линию. Но Кадын уже тронула коня, Эвмей пошел рядом, и Алатаю не оставалось ничего, как следовать за ними, изнемогая от стыда.

– Где твой конь? – спрашивал Эвмей в это время.

– Сломал ногу, – отвечала она. – Я вылетела из седла. Пришлось зарезать. Не могла слышать, как он кричит. Добрый был конь.

– Плохо, – сказал Эвмей. – Ты цела?

– Да, друг. Жалко коня, но я сама виновата: хотела обмануть себя, хотела уехать за перевал. Но Бело-Синий не допустил этой слабости. Жалко коня, – повторила она снова и обернулась на Алатая. Тот сидел в седле, будто пронзенный копьем, и не мог поверить в то, что только что услышал.

Медленно они вошли в стан. В наступающем вечере воздух стал будто больше, голоса носились меж домами, звеня как вода в ручье. Дымы тянулись понизу. Ревела скотина. Лаяли собаки. Кадын смотрела вокруг с тихой грустью и, когда свернули на холм к царскому дому, проговорила:

– Все живет, как живется. Никто и не заметил, что меня нет.

Алатай вспыхнул от этих слов, ему захотелось возразить, что это неправда, что он-то заметил и думал о ней, – но он промолчал, вовремя спохватившись: царь поняла бы, что он лукавит.

Они оставили коней у коновязи и вместе вошли в дом. Очаг не горел. Угли лежали в сосуде Табити, будто дом покидали надолго. Дом казался пустым и остывшим, как и очаг. Даже старой мамушки не было на обычном месте. Кадын сама стала разжигать огонь. Алатай решил уже, что никого нет в доме, как вдруг из угла послышался глухой голос:

– Ал-Аштара? Ты ли? – Там лежала старуха, укрытая шкурами.

– Я, старая. Спи.

– Ты? Те, знать, приснилось.

– Что приснилось?

– Отец твой и брат. Помнишь Санталая? Ходили по дому, искали тебя. А я и не знаю, где ты. Что могла им ответить?

Кадын поднялась от очага и сидела, слушая. Потом сказала:

– Ты спала, старая. Нет их давно под солнцем. Светлой росой на полях Бело-Синего они висят.

– Нет-то нет, а здесь все же дом их. Куда им еще возвращаться? – ворчливо ответила старуха. Алатаю стало холодно.

– Или ты смерть чуешь, что видишь такие сны? – спросила Кадын.

– Я не чую, кости мои по ней плачут. Сколько живу, никто не живет. Всех уже проводила, кто со мной жить начинал, и тех, кто родился, когда сама уже давно жила, – и тех тоже. А верно ли говорят, – продолжала она, не зная, что кто-то есть еще в доме, – что у вас после смерти есть вышнее пастбище, иная, заветная земля? Неужто мы с тобой не увидимся там, золотое мое дитя? Знаешь же, как шелковой нитью я к тебе привязана.

– Знаю, старая. Не говори. Спи.

– Те, видно, доля наша такова. Разного мы с тобой племени. Меня в ином месте предки ждут. Спустят меня в каменной лодке к ним в подземный мир. По колодцу, как великаны говорили. Колодцы ведут в места, где живут счастливые души. Там тоже горы, тоже леса. Так великаны говорили… Они хозяева тех мест. Под солнцем дома свои держат, а там сами. «А кто будет охранять наши дома, пока внизу мы живем?» – великаны говорили. А предки отвечали: мы будем, если потом всех нас, и наших детей, и детей их детей, и так без счета в те земли пустите. «Храните же, – великаны сказали. А потом делайте каменную лодку и под землю спускайте…

Она говорила тихо, как бы сама с собой, и Алатай уже плохо понимал, о чем она, как вдруг Кадын ее перебила:

– Подожди, старая. Скажи-ка: а великанов тех не Чу называют?

Мамушка зашевелилась под шкурами.

– Шеш, молчи! Пеплом рот набей. Кто ж имя их вспоминает? Вот разверзнется земля, и здесь они будут! Одно спасает тебя – не наших ты кровей.

– Не злись, старая. – Кадын подошла к ее ложу и взяла сухую ладошку. – Ты лучше расскажи. Ваши люди их дома берегут? А за это они их к себе под землю берут?

– Ты слышала все, дай отдохнуть старой, – захныкала та. – К себе берут за то, что дома их стеречь обещали и никому подходить к домам не даем. За это нас к себе берут.

– А что-то еще они просили от вас?

– Те, измучила! Им много не надо: чтобы жили на этом месте и за домами смотрели.

– Знаешь ли ты, мамушка, что ты старейшая из своих людей? Сколько я с ними ни говорила, никто не знал о домах великанов того, что ты знаешь. И объяснить мне не могли.

– Забывать люди стали. Как вы на землю эту пришли, так мы за вами живем, себя не помним и как будто все, чем мы здесь были, к вам переходит. Вы нами становитесь, а мы исчезаем.

– Да, старая, верно: мы становимся вами. Как вы их хранили, нынче нас своей охраной поставить хотят. А я-то не понимала. Как слепая ходила, и никто мне не мог подсказать. Во все стороны стреляла, да все мимо. Не там искала врагов. – Она поднялась и подошла к ним с Эвмеем, будто вспомнив о чем-то. – Воины, сейчас идите. Завтра будьте здесь до света. Поедем вместе с сухую степь, где мой брат под каменной насыпью лежит.

В стане у подножия холма еще держалась влажная рассветная хмарь, когда Алатай с Эвмеем подъезжали к царскому дому. У коновязи стоял новый конь, уже взнузданный и готовый к дороге. Солнце заливало холм и царский дом, резко выхватывало каждого зверька на крыше-шапке.

У порога стояла старая мамушка. Кланялась в сторону восходящего солнца и гладила седые косы. Она была умыта и причесана, одета как в дорогу. Ноги, давно отвыкшие ходить, не держали ее, и Кадын помогала ей стоять, легкой как травинка. На солнце она казалась прозрачной. Увидев подъехавших воинов, Кадын кивнула служанке, стоящей у двери, передала ей старуху, а потом поцеловала ее в ссохшиеся впалые губы.

– Легкого ветра, старая.

И пошла к коновязи, вскочила на коня. Втроем они направились в сухую степь.

Ехать пришлось долго, остановок не делали. Алатаю не доводилось еще бывать в тех местах, и он с любопытством глядел на степь, когда открылась она с перевала, – почти круглая, будто блюдо меж гор. Белая цепь ледников – во весь окоем – лежала на юге, на севере – таежные лесистые горы и перевал к стану торговцев. Мутная река разделяла степь надвое. На одном берегу жили темные, на другом – Чу: цепь каменных домов протянулась вдоль берега.

Кадын кивнула на тень от столба у тропы: скоро сгустятся сумерки. Они припустили к реке. Темные указали брод, и с молчаливым любопытством проводили глазами, как три всадника отправились к вечеру на запретный берег.

На той стороне высились не только насыпи: три в ряд стояли одинокие невысокие и кряжистые скалы, точно гнилые зубы. Кадын остановила коней возле одного из курганов, посмотрела на серые камни и отправилась к темно-зеленой скале. Стреножив коней, вскарабкались они наверх и огляделись. Оттуда было видно всю степь, цепочка курганов лежала прямо под ногами.

Надо было торопиться, солнце уже ныряло за горы. Кадын велела набрать хвороста и принести воды от речки, которая протекала у подножия скалы.

– Я буду звать Чу и говорить с ними. Вы же держитесь в стороне. Приближаться не смейте: это не ваша битва, вы не для того здесь. В помощь я не вас должна была брать, а Кама, но где его сейчас сыщешь? Будьте в стороне и не допускайте в сердца страха, как если бы были поблизости ээ-борзы. Но это не ээ-борзы, это гораздо сильнее, потому и вы строже держите себя. Если убьют меня, отвезете тело в стан. Но не смейте спускаться со скалы до рассвета. И от огня не отходите. Огонь вас защитит.

Она говорила спокойно и сжато. Она готовилась к бою. Потом села на камни, расстелив плащ, и больше не шевелилась.

Вместе с Эвмеем они натаскали хвороста и принесли воды. Бегать пришлось быстро, но все же до заката успели и сели у огня с первыми рогами Солнцерога.

Солнце опустилось. Месяц был убывающий, и до его восхода нескоро. Только звезды рассыпались по выси, и теплый ветер потянулся наверх с остывающей степи. Одинокий костер было хорошо видно издали. Алатай с Эвмеем сидели, не шевелясь, Кадын застыла каменным изваянием, и только сучья потрескивали в огне.

Это пришло быстро: вдруг появился туман, сначала неясный, потом все плотнее, и скоро вся степь стала словно бы под водой. Тревога охватила Алатая, а потом накатил страх, животный ужас, хотя ничего еще он не видел. И в этот момент послышался голос Кадын, и Алатай вздрогнул. Эвмей положил руку ему на ладонь, посмотрел строго – Алатай поспешил усмирить свое сердце.

– Чу! – говорила она. – Чу, это я, царь люда Золотой реки! Я пришла говорить с вами, я царь и пришла говорить с царями! Ответьте: зачем вам мой люд? Зачем оставили нас на этой земле? Братья гонят нас в кочевье, но вы держите люд. Недостало ли вам еще воинов, что в ваших домах легли? Ими владейте. Отпустите живых, мы уйдем отсюда и не вернемся! Отпустите, или мало еще вам отдали? Или алчность живет даже в сердцах древних царей?!

Ничего не было видно вокруг – только тьма сгустилась у костра, лишь отведешь взгляд от огня – всюду тьма. И тут Алатай понял, что с ней и говорила сейчас Кадын. Ее сердца хватало, чтобы посмотреть в суть тьмы. А тьма смотрела на нее, равнодушная, и молчала; что была она для древних царей, для подземных неведомых жителей, для сути ночи? Корова, овца – жертва, приведенная им на убой. Алатай чуял всем своим существом, всем животным, испуганным, маленьким своим мышиным сердцем, что, если только глянет в сторону от огня – ночь заметит его и пожрет. А каково же было Кадын сидеть одной на краю обрыва, сидеть и кричать в ночь?

– Чу! Вы цари этих земель! Но у вас достаточно слуг! Темные живут с вами давно и вас почитают. Придут и другие, дайте срок, и тоже станут служить вам. Но мы не хотим! Мы были свободны, пока вы не поработили нас! Дайте моим людям сняться. Отпустите! Или сразитесь со мною! Я вызываю вас на бой! Я готова сразиться с вами за свободный дух моего люда!

Голова Алатая наполнилась болью, а уши – неясным гулом. Ветер подул сильнее, и тени вокруг огня как будто заволновались.

– Чу! Чу! Чу! – вновь и вновь взывала Кадын, но все было тщетно. – Чу! Чу! Чу! – будто бы повторяла плотная, глухая ночь. И вдруг резкий крик пронзил степь: – Огня!

И тут же содрогнулась земля, и гул прокатился по степи. Алатай вскочил, но не устоял на ногах. Падая, он увидел, как Эвмей выхватил из костра горящую палку и метнул в сторону царя. Освещая ночь, красный факел с шумом перелетел через скалу и исчез в темноте за обрывом.

– Огня! Огня! – слышался голос Кадын, хотя ничего не было кругом видно. Алатай озирался, и казалось ему, что он ослеп. Эвмей принялся разжигать костер сильнее, но свет будто не мог порвать ночи. Алатай тоже выхватил горящую палку и с ней стал пробираться вперед, где сидела Кадын, пока не смог ее увидеть – медленно, пятясь, она отступала с обрыва. Прыгнув вперед, он схватил ее за руку и втянул в круг света.

Новый толчок потряс землю и прокатился по степи. Тьма разредилась. Тени исчезли. Прозрачная осенняя ночь стояла вокруг скалы. Звезды светили на небе.

Сколько времени они просидели у костра, молча, не шевелясь, Алатай не знал. Он боялся взглянуть на царя. Первым заговорил Эвмей:

– Я слышал, как царь говорила с теми, кого глаза мои не различали. Ответили тебе древние?

– Нет.

– Твое сердце от этого в печали?

– Нет. Зачем грустить над тем, что нельзя изменить? Победа в битве учит смирению, а поражение учит победе.

Она говорила медленно, и голос был полон печали, но только это выдавало, что у нее на сердце.

– Благодарить надо ээ-торзы, – добавила она после. – Если бы он не подвинул горы, не сидеть бы мне сейчас с вами. Это он спугнул древних. – Алатаю показалось, что она слегка улыбнулась.

Опять замолчали. Костер горел ровно.

– Как мне успокоить тебя? – спросил Эвмей, и Алатай понял, что сам хотел бы так спросить, но трепет ли перед царем, робость ли – что-то мешало.

– Спой песню своего люда, друг, – попросила Кадын.

Эвмей задумался. Потом улыбнулся.

– Я знаю, чем порадовать тебя, царь. У нас есть предание о мореходе, двадцать лет искавшем дорогу домой с войны. Я не помню всего сказания, но одну песню помню и спою тебе. Это гневная песня про то, как, вернувшись, мореход нашел в доме множество женихов, неволивших его жену стать им супругой, и убил их всех.

– Один?

– Да. Боги ему помогали. Боги и выросший без него сын. Эта песня про последнюю битву.

Он запел на своем странном, как вода, певучем языке и пел, пока не взошел месяц и не осветил степь предутренним светом. Мир проявлялся из сумерек, неизменный и новый, и Алатай понимал, что не забудет этого утра никогда, пока будет ходить под солнцем.

Когда рассвет осветил степь, они затушили огонь, спустились со скалы, нашли коней и пустились в обратную дорогу.

Глава 12

Легкого ветра

Еще издали они увидели, что царя ждут. У коновязи стояли кони в ярких праздничных чепраках и сбруе, некоторые в масках Солнцерога-Оленя. Люди, тоже в праздничных одеждах, сидели на раскинутом войлоке возле огня. Видно, ждали царя еще накануне. Чем ближе они подъезжали, тем яснее Алатай понимал, кто это: там собрались главы родов. Приметил он и Стиркса – в крытой желтым шелком войлочной одежде, яркий, будто жених, он был заметен издали. Алатай встревожился от таких гостей и бросил взгляд на царя – что она? Но Кадын ехала спокойно, не ускоряя шага, даже напротив, натягивать стала повод, заставляя коня ступать высоко, круто изгибая гордую шею.

Приметив их, главы поднялись на ноги. Кто-то крикнул своих слуг, и те подобострастно кинулись в ноги цареву коню. Но Кадын не позволила так себя встретить, не дала и коня своего принять. Пожелав главам легкого ветра, она проехала к коновязи, спешилась, привязала коня рядом с другими и только тогда вернулась к людям.

– Давно ли ждете меня? Почему не идете в дом?

– Очаг у тебя остыл, царь, – отвечал ей Аной из рода кузнецов. – Твою Табити вчера внуки снесли в каменной лодке. Без хозяев как нам войти?

Кадын спокойно выслушала весть о смерти мамушки, потом отворила дверь настежь, наклонившись, чтобы войти, но вернулась и сказала:

– У холодного очага не к лицу принимать гостей. У вашего огня говорить с вами буду. Что привело вас, главы?

Мужчины замялись. Будто не они приехали к царю, а она сама к ним гостем пришла.

– Ты с дороги, – нашелся охотник. – Садись с нами, поешь. После и поговорим.

Все сразу ожили и стали приглашать Кадын к трапезе, а вместе с ней и Алатая с Эвмеем. Они сели втроем, им налили похлебки. Эвмей выпил все сразу как голодный, Кадын пила не спеша, мелкими глотками, спокойно глядя в лица мужчинам, Алатай же не мог заставить себя есть, все стрелял глазами, особенно на Стиркса. Казалось ему, что это он всех собрал, и ждал, что дальше будет.

Но вместо него снова заговорил Аной, обычно молчаливый на сборах:

– Царь, люди волнуются. Люди боятся, что не переживут зиму. Хозяин не принял наш дар, продолжает гневаться. Ваши станы степные, вы меньше страдаете от него. За перевалами жизнь вовсе встала. Люди бродят, точно скот без присмотра. Не работают кузни, остыли печи. В горы мы не ходим с прошлой зимы, многие лазы обрушены. Мы упускаем жизнь как ветер. Мы за помощью пришли к тебе, царь.

«Хе!» – встрепенулся Алатай и обрадованно взглянул на Кадын. Вот сейчас бы ей все и сказать этим людям. Вот сейчас бы все вспомнить! Но ни тени мстительной радости не заметил он у нее на лице. Она оставалась спокойной.

– Вы потеряли время, – сказала она. – Скоро снег ляжет и закроет дороги для кочевья. Сейчас мы далеко не уйдем.

Аной хотел было молвить снова, но тут заговорил Стиркс:

– Нет, царь, ты неверно услышала кузнеца. Мы не желаем кочевья, как не желали и раньше. К чему нам искать другой земли, если здесь хотим жить, как отцы наши и деды? Но люди устали от земной качки. Они хотят работать, а не ждать, когда рухнет им на головы крыша.

– Чего же вы хотите от меня? О чем просите? Или считаете, что это я горы качаю? – ответила она, и голос ее был едок. – Все, что я могу сделать для своего люда, – увести его с этих мест. Зверь уходит, когда кругом опасно. Сколько зверя ушло уже за перевалы! А вы, люди, что же вы не делаете по чутью, или вы глупее зверей? Я не могу вам помочь.

С этим она поднялась и хотела уйти в дом, но главы закричали:

– Подожди, царь! Позови хозяина! Мы пришли к тебе, чтобы говорить с ним! Ты одна можешь говорить с ним! Пусть скажет, что ему надо! Не угадали мы с даром, пусть сам теперь скажет!

Она остановилась и уже скривила губы в усмешке, готовая ответить что-то резкое, как вдруг топот из-под холма привлек общее внимание: во весь опор снизу мчался всадник с красной перевязью вестника на плече. Люди обернулись, и никто не проронил ни слова, пока не подлетел тот к огню, не скатился с коня. Алатай уже узнал человека из родного стана, узнал его и Стиркс и даже поднялся на ноги, ожидая тревожных вестей о Зонтале, но воин упал на колено перед Кадын и сказал:

– Царь! С гор идут караваны! Иной дорогой, в обход. Прежней дороги нет, говорят. В трех днях пути от торговой поляны встретили его люди.

Главы зашумели, а лицо Кадын озарилось радостью:

– Спасибо тебе, добрый вестник, – сказала она и дала ему три стрелы за службу. – Отдыхай с моими воинами и оставь коня у моей коновязи, о нем позаботятся. Видите, главы, – обратилась она потом. – Бело-Синий иначе решает: не то время сейчас, чтобы тревожить хозяина. Собирайте торги. Я еду встречать караваны. После, на новой луне, будем с ээ-торзы говорить.

Долго они не собирались – уже на следующее утро вся линия отправилась в стан торговцев. Кадын была легка и весела в дороге, шутила с воинами и принималась петь. Будто чего-то хорошего ждала. Алатай радовался, глядя на нее, и ему хотелось веселиться тоже, он позабыл все тревожное, что было недавно.

Караван уже остановился на поляне, когда они приехали. Спускаясь в долину, царь крикнула: «Йерра!» – и пустилась вперед, первой ворвалась в толчею желтых людей. Воины смеялись, на нее глядя, как она забавляется скачкой, будто девчонка.

– Вестей ждет, – сказал Каспай.

– Верно, – ответил Аратспай. – С юга пришел караван. Вдруг есть вести от рода Талая?

Сердце у Алатая упало.

Они ставили шатры и разбивали загоны, за работой Алатай забывал обо всем, но, обернувшись на караванщиков, вглядываясь в толчею странного вида людей, снующих слуг и рабов, покрикивающих господ, ревущих верблюдов и скота, он нет-нет, да примечал высокую красную царскую шапку. Кадын рыскала среди каравана, будто кого-то искала.

Уже сумерки сгустили воздух, так что лица стали узнаваться смутно, когда Кадын вернулась к шатру. Воины ужинали. Тихо как дух подошла она из темноты и села рядом.

– Что слышно, царь? – спросил Каспай, передавая ей чашу.

– Это только голова каравана, – отвечала она. – Хозяев нет с ними. В этом году караван поделился, боятся обвалов в горах. Толмачей еще нет, как с ними и говорить? – усмехнулась она.

Поев со всеми, она взяла огня и ушла в свой шатер. Ночь пришла не холодная, высь была прикрыта тучами как одеялом. Воины стали по одному расходиться от костра. Вдруг приоткрылся полог, выглянула Кадын и позвала звонким шепотом:

– Шеш! Не спишь, трясогузка?

– Нет, царь, – отозвался он, встрепенувшись.

– Войди, хочу тебе слово молвить.

Он вошел в шатер. Внутри было светло, очаг горел жарко, почти не оставляя теней вдоль стен. Царь казалась встревоженной, но улыбалась, будто не хотела о тревоге думать.

– Побудь сегодня в моем шатре, воин, – сказала она. – Сердце мое не на месте. Я могу за себя постоять, но чтобы укрыться от духов ночи, нужен надежный друг. Я хочу поспать, завтра будет день торгов, я хочу быть с ясной головой. Если хочешь, кликни Эвмея и сидите вместе. Дров хватит. Я прошу тебя держать огонь всю ночь.

Алатай почувствовал гордость и кивнул. Звать Эвмея он и не подумал. Кадын села с другой стороны, а Алатай опустился ближе к выходу, где лежали заготовленные дрова. Он готов был сидеть без сна всю ночь, не спуская с нее глаз. Она устроилась на подушках, и только сейчас в свете огня Алатай заметил, какое у нее утомленное лицо.

Он сидел не шевелясь и будто бы не дыша, превращаясь сам в тень в шатре, в хранителя очага. Ночь застыла. Кадын спала, и он не сводил с нее глаз, словно она могла исчезнуть. Потом Алатай заметил, что угли тухнут, надо было подкинуть дров. Он хотел подняться, но отчего-то не мог пошевелиться. И тут заметил, что у стены кто-то стоит.

Тихо как мышь человек вышел к свету и остановился напротив Кадын, сложив сухие ладошки перед грудью в знаке почтения. Алатай узнал желтого толмача. Он хотел окликнуть его, разбудить царя, но не мог раскрыть рта, оцепенение сковало его. В этот миг он заметил, что царь не спит, смотрит на Го и улыбается ему мягкой улыбкой.

– Ты устала, госпожа, – послышался голос желтолицего. – В твоих глазах нет блеска, лицо обветрено от долгой скачки.

– Я ходила к Чу на дальние холмы, – отвечала Кадын. – Я звала их, требовала, чтобы они отпустили мой люд. Я видела их мертвые тени, но они молчали и хотели лишь одного: забрать мою жизнь. Они не отпустят нас.

– Я слышал, ты изгнала из своей земли бурых лэмо. Спокойна ли ты теперь за свой люд?

– Нет, Го. Я опоздала: люди обучились и теперь сами делают куклы и складывают в земляные ямы. Только они боятся Чу и копают для этого новые ямы. Они изменились, ты был прав, Го, и я жалею, что не заметила этого раньше.

– Ты не любишь их, царь?

– Я люблю их, как пастух свое стадо. Но былые кони обернулись овцами, а овцы в загоне выгрызают траву до земли.

– Их Путь изменился, Кадын. Тебе остается это принять.

– Ты говорил это, старый мудрец, я помню. Я стараюсь принять, но сердце не может. Не может простить им того, что моего коня они лишили ног, а меня саму – веры в дорогу. Я не верю, что так просто исчез мой люд. Не было врагов, с кем в бой вступить, не было болезни, которую духами могли бы мы лечить. Просто скрылась в тумане Золотая река. Налетел ветер из пустыни и погреб ее под грудой песка. И тех берегов уже не найти.

– Враг люда – в самом люде, враг человека – в его собственном сердце. Не древние Чу сгубили твой люд, Кадын, а духи ночи, живущие в каждом из нас. Они лишают нас любопытства к жизни и тяги к новому. Они делают человека ленивым и невежественным. Они застилают человеку глаза, как мы закрываем глаза коню, надевая шоры.

– Ты прав, старый Го. И я сейчас вижу их как никогда прежде. Духи печали и ночи окружают меня. Они уже гложут мне сердце. Духи печали, духи тяжкого отчаяния.

– Правда ли, что ты убила просителя без суда, догадавшись, что он клевещет?

– Да, Го. Мое сердце и ээ подсказали мне, что передо мной лжец. Он требовал суда, хотел обвинить соседа в краже, а сам подкинул ему отрезы ткани. Сосед был бы казнен, если бы я поверила. Мое сердце охватил гнев, я метнула клевец и разбила ему голову.

– Гнев не лучший советчик, царь.

– У меня есть и другие, старый Го. Хотя ты прав. Но что же мне делать: бедствия люда, гнев хозяина гор тяготят меня, боль в голове омрачает рассудок, вокруг меня тьма, и так мало верных людей!

– Ты суровый правитель, Кадын. На долгие переходы вокруг говорят об этом. Тебя боятся твои люди, тебя боятся соседи. Но все они твердят о справедливости твоих решений, и сердце твоего старого учителя не может не радоваться.

– Я буду все свои дни благодарить тебя, старый мудрец, за твою дружбу и наши беседы. Я много вижу вокруг того, от чего мрачнеет мое сердце. Но порой вспоминаю тебя, и моя рука замирает, не довершив удара. Об одном я жалею: мне много еще хочется сделать, но все чаще чутье говорит, что времени не хватит.

– Не думай об этом, Кадын. Времени нет у меня. У тебя же его ровно столько, сколько отмерил Бело-Синий, и он же отмерил тебе по нему дел.

При этих словах он, не двигаясь, стал удаляться, а после исчез. Только тогда Алатай понял, что может пошевелиться, и подскочил к царю. Она лежала на подушках, откинувшись навзничь, словно без чувств, и слезы заливали ее лицо.

– Царь! – стал звать Алатай и трясти ее за плечи. – Царь!

Она открыла глаза, и только тут он понял, что она просто спала. Она села, провела ладонью по лицу, убирая слезы. Оглядела шатер.

– Костер потух, Алатай, – сказала потом, слегка улыбнувшись, и он догадался, что Кадын видела то же, что и он.

Прошло пол-луны, как ушли караваны, и главы снова собрались у царского дома просить звать ээ-торзы. Кадын велела всем приехать в недалекое урочище в новолуние, а сама отправилась в тайгу искать Кама. Горы тогда омывались осенними дождями.

В нужный день мужчины на закате съехались в урочище. Быстро поставили шатер для бани, а когда стало темно, забрались внутрь и расселись вокруг висящего на треноге котла с раскаленными камнями. В шатре было не видно ни зги, только по дыханию и движению понимал Алатай, что окружен людьми. Так же по звуку он понял, что Кадын тихо поет, бросая на камни семена дурманной травы. Шатер наполнился терпким дымом, Алатай втянул воздух полной грудью, пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

Мужчины уже расслабились и тоже тихонько напевали, качаясь как озеро под ветром, и Алатай, чуя это, тоже покачивался вместе со всеми. Только глаза не закрывал, и потому, верно, успел заметить, как откинулся полог, и внутрь точно тень скользнула обнаженная Дева-Охотница. Все в нем напряглось до звона тетивы, а полог уже сомкнулся, и снова ничего не было видно. Лишь по легкому движение воздуха Алатай чуял и угадывал, что кто-то пробирается меж мужчинами. Потом показалось ему, что что-то слегка коснулось его щеки – и его обдало жаром, а сердце прыгнуло в голову. Тут же другой, более сильный и сладкий аромат растекся в шатре – это Дева бросила свои травы на камни. Сердце у Алатая колотилось с такой силой, что он ничего не слышал более, запах душил его. Он закашлял, зажмурился, а когда открыл глаза – вдруг понял, что видит все, как если бы шатер был полон неведомого света, исходящего из глубины котла.

Две девы сидели перед ним, и ничего другого он не желал бы видеть всю оставшуюся жизнь. Две девы, две сестры, хоть и разные видом, но все же он ясно почувствовал – они сестры, царь люда и царь духов, разные, как день и ночь, но обе прекрасные как бело-синяя высь. Кадын в праздничном одеянии, и Дева-Охотница, сияющая белой кожей, с рисунками по рукам и бедрам, в одной лишь шкуре серебристого волка, накинутой не плечи. Нега охватила его с ног до головы. То мерещилось, что, играя, завлекая, вдруг начинала ластиться к нему Дева-Камка. То вдруг Кадын поднимала глаза и смотрела жарко, зовуще, и он готов был бы за один этот взгляд пуститься за ней, куда бы ни позвала – хоть в вечное кочевье, хоть на берег Желтого моря в мир алчных ээ-борзы. Только вдруг сестры, видимо, догадавшись, что он видит их, весело рассмеялись и слились воедино, и вот уже смеялась ему в лицо, и жарко смотрела, и грозила кинжалом дерзкая Игдыз и укоряла, что давно не ездит к ней, совсем позабыл. Он в сердце винился, обещал приехать, лишь только отпустит царь, и радовался, что прошло наваждение, – не Кадын и не Камка, а простая дева перед ним.

Но тут Алатай понял, что в шатре нестерпимо душно. Все заполнили духи, и воздух кишел ими, точно масло, кипящее в котле. Они шумели, толкались, лакомясь дымом, и Алатай снова перестал видеть, духи застили ему и свет из котла, и образы дев.

Вдруг послышался визгливый бабий смех Стиркса.

– А! Я вижу, вижу! – закричал он. – Желтый грифон терзает красного волка! Хозяину гор угодно, чтобы мы войной двинулись в Степь. Тогда оставит нам эту землю, если истребим их всех!

Мужчины зашевелились, силясь справиться с оцепенением, а Стиркс продолжал хохотать и повизгивать.

– Видите ли вы то же, главы? – послышался голос Камки, трезвый и чистый.

– Нет, – загудели все в ответ. – Нет, – ответил и Алатай. Он плыл среди духов и не видел более ничего.

– Смотрите лучше, – сказала Камка, и шатер наполнился сухим треском: «Лучше, смотрите лучше», – зашептали духи, и Алатай изо всех сил уставился в темноту, но ничего не видел перед собой. Но тьма стала его успокаивать. Тьма не грозила переменами. Тьма была миром. Только и во тьме Алатай помнил про Кадын, помнил и пытался найти ее.

И вот она появилась. Одинокая хрупкая фигура стояла на краю обрыва, а вокруг была тьма. Но она не боялась. Стояла, гордая и смелая, воин Луноликой, дева, желанная для всех мужчин, как тысяча тысяч невест. И тут из тьмы метнулся на красных крыльях золотой грифон, ээ-торзы, хозяин гор с кошачьими лапами и головой хищной птицы. Он метнулся, будто она была предназначена только ему, будто для него она пришла на эту скалу. Алатай вздрогнул всем телом, едва хищные лапы схватили ее, открыл глаза, ощущая, что та же волна пошла и по всем остальным в шатре.

– Откиньте полог! – раздался тут твердый, будто в бою, голос Камки. – Хозяин сказал свое слово. Чтобы оставить вас здесь, люди, он себе забрать хочет вашего царя.

Прошло две луны. С гор спустилась зима. Алатай не помнил этого времени и будто ничего не замечал вокруг. Он жил, как в бреду или болезни, и все казалось ему таким же – шалым, больным. Царь еще в своем доме жила, хотя все знали, что скоро земные станы она покинет. Три луны оставила она себе, дабы завершить дела и назвать наследника. Три луны, и вот две из них истекли.

Весть как черная птица давно облетела станы, но люди жили, будто ничего не случилось. И Алатай жил, ходил и дышал, встречался на опушке с Игдыз, ездил с другими воинами, засыпал вечером и просыпался до света – и не мог понять, каждый миг не мог понять, как делает это, почему продолжает все это делать. Но и все кругом как-то жили, латали, как могли, худые дома, кормили, чем могли, скот, и ждали, ждали, что придут перемены, что успокоится ээ-торзы. Но ничего не менялось. Последняя пошла луна. Наследника Кадын все не называла.

Был вечер, Алатай чистил в клети коня. Кто-то вошел, но мысли его были столь далеко, что он тогда только и заметил вошедшего, когда тот обратился:

– Ярче клинка уже сияет твой конь, или хочешь шкурой его освещать?

Он обернулся – у двери стояла Игдыз. Алатай смутился и ничего не ответил, опустил руку со щеткой.

– Не сердись, что пришла. Ты не был на нашей поляне три дня. Я ездила в стан за хлебом и решила проведать, что с тобой.

– Благодарю. У меня ничего не случилось.

– Отчего же не приезжал?

Алатай нахмурился, клоня голову. Она подождала, а после сказала:

– Выйдем на свет. Или не можешь оставить своего коня?

Алатай кинул щетку в солому и вышел.

Клеть стояла на склоне холма. Солнце садилось за домом царя, выжигало облик его темным на светлом фоне. Алатай чувствовал, что Игдыз не сводит с него глаз, что сердце ее и правда полно тревоги, и в другое время это порадовало бы его, но не сейчас – три дня назад он твердо решил, что последует за царем, пусть и не зовет она его с собой, и с той минуты запретил себе думать об Игдыз.

Три дня назад он был у царя, присутствовал на суде. Она была легка и спокойна, как все это время с того дня, когда вопрошали хозяина. А Алатай смотрел на нее с тоской и спрашивал себя снова и снова: вот сейчас она есть, а потом – где потом она будет? Он знал, что сама Кадын верит в пастбище Бело-Синего, где в вечной неге не берегах Молочной реки живут их предки. Его отец верил лэмо и давно заплатил им за право лечь вместе с мачехой в самом большом доме Чу, и Алатаю оставил место рядом с собой, но Алатай не мог верить лэмо и в их счастливый мир, да и пастбище Бело-Синего не манило его чистой росой – все было не то, не то, он чуял это, и Кадын уйдет не туда, в железных когтях унесет ее с собою хозяин гор, жестокий ээ-торзы. И где же ее тогда искать?

И вот, думая так, он вдруг почуял с невыразимой, небывалой тоской: уйдет она, и вместе с ней уйдет нечто важное, нечто невыразимое, что было сутью их люда, духом его, живой его душой. И в тот же миг понял, что без этого потеряет смысл и его жизнь, и тогда же решил уйти вслед за ней, пусть и не зовет его царь за собой.

– Скажи, – заговорила снова Игдыз, – какую долю достали тебе на посвящении духи?

Алатай от неожиданности поднял глаза – никто не спрашивал его об этом, никому он и не хотел бы этого говорить.

– Мне достали клевец, мне быть воином, – сказала она. – Это ничего, что не позвала нас к себе Луноликая. Я и тогда воином останусь, когда стану женой и в юбке сяду у очага. А что тебе достали?

– Я не могу тебе сказать, – ответил Алатай. Игдыз, только что с задорной улыбкой смотревшая на него, тут же надулась.

– Те! Что за детская гордость!

– Это не гордость, – опомнился он. – Прости. Не могу сказать, потому что не знаю.

– Как же такое может быть?

– Я не понял, что мне достали. Даже Кам не понял.

– Что же это? – с еще большим любопытством спросила Игдыз.

– Я не могу тебе рассказать.

– Хе! Еще бы: если даже сам Кам не понял!..

– Не сердись.

– Но хотя бы на что это было похоже?

– Это… Это был шар, который мой дух принес в зубах.

– Шар? Просто шар?

– Золотой шар.

– И все?

– Да. Кам думал долго и сказал, что шар может означать только власть. Но я и так должен принять свой род у отца, это не может быть моей долей, это мое право по роду. Поэтому я и не знаю своей доли.

Говоря это, он с каждым словом будто становился бодрее и спокойнее. Каждое слово убеждало его, что его решение – верно, и только так может он поступить. Только рассказать об этом нельзя было никому. Игдыз не поймет. Эвмей отговаривать станет. Алатаю еще было немного жалко отца, но он ничего не мог с этим поделать. Род достанется Стирксу.

– Чудной же ты, трясогузка, – усмехнулась Игдыз. – Даже доля у тебя такая чудная, что о ней и не скажешь. Чем же может быть шар? Шар – это солнце. На шапке у царского рода Солнцерог гарцует на шаре. Но ты из другого рода.

– Из другого, – кивнул Алатай.

– Те! Да только я не для того тебя спросила, чтобы мы сейчас гадали, – сказала она. – Я лишь напомнить хотела, что у каждого своя доля. Чужую не облегчишь и не разделишь.

Алатай внимательно вгляделся ей в глаза.

– Я это знаю. Но почему говоришь мне это сейчас?

– А ты думал, не вижу я, что ты на сердце все эти дни носишь?

Алатай смотрел на нее и не мог понять, верно ли знает она, угадала, или совсем другое имеет в виду, а ему только мнится.

– Что же ношу? – спросил он, но Игдыз не успела ответить – с холма послышался голос:

– Алатай! – кричал во все горло Каспай. – Алатай! Царь зовет!

Алатай встрепенулся.

– Дождешься? Договорим с тобой, – сказал он Игдыз.

– Стоит ли? Еще наговоримся, когда все будет другое. Иди сейчас. – Она махнула рукой. – Постой! – крикнула в спину, и он обернулся. – Постой, трясогузка! – она догнала его, взяла его ладонь – рука у нее оказалась горячая, будто в гору бежала, – и сказала вдруг быстро, жарко, глядя ему в лицо: – Сказать тебе еще хочу, а то после и позабыть могу: если вдруг в какой-то праздник весны решишь ты назвать меня, не другую деву, а меня назвать своей женой – то не смотри, что я воин, я пойду с тобой.

Развернулась и припустила вниз с холма.

В доме были гости, когда Алатай вошел: грузная женщина в одежде вдовы и рыхлый молодой воин, о котором и подумать было нельзя, что он усидит в седле. Женщина льстиво улыбалась, заглядывая царю в лицо, а воин ел мясо и лупил на нее водянистые глаза. Кадын сидела мрачная, но встрепенулась, когда вошел Алатай.

– Иди, женщина, – кинула она вдове. – Мое время еще не наступило, рано волнуешься. Иди сейчас. Завтра тебя позовут.

Гости стали прощаться и делали это так долго, что Кадын пришлось повторить свои слова. Наконец, с явным неудовольствием, они покинули дом. Царь отпустила служанок, а потом поднялась со своего места и сама подошла к Алатаю.

– Легкого ветра, мой юный воин, – сказала она весело, кладя руку ему на плечо. – Как ты возмужал за это время! Те! Да у тебя усы над губой!

Алатай почуял, что краснеет. Она же, отсмеявшись, сказала:

– Скажи мне, трясогузка, помнишь ли ты сказание о Тарисе, о том, как царская шапка покинула твой род?

– Зачем вспоминаешь сейчас об этом, царь? Отец каждый день мне его напоминал, чтобы ненависть поселить к тебе и твоему роду. Но я забыл эту легенду – ради тебя.

– Я знаю, мой воин. Но для того и говорю сейчас, чтобы напомнить, кто ты. А теперь – видишь ли этот сосуд? – она указала на большой прочный и старый роговой сосуд в углу дома. – Он с нами с тех пор, как покинули мы берега Золотой реки. Из него пьют цари, приветствуя нового и провожая старого. Мой дед из него пил, мой отец пил, и я пила, когда царем стала. Сегодня же я с тобой из него пить буду.

– Царь! – воскликнул Алатай. Сердце у него заныло. Или даже не сердце, а нечто иное, что селится в человеке и способно испытывать боль. – Еще не истекли три луны, твое время еще не прошло, к чему ты торопишься прощаться?

– Я не прощаться хочу, я приветствовать хочу…

– Я не смогу проститься с тобой! – Алатай не слушал ее. – Я за тобой следовать решил во всяком кочевье. Хоть на вышнее пастбище, хоть к брату Торзы, – куда ты, туда и я, я за тобой…

– Те, трясогузка, – улыбнулась она. – К чему это? На вышнем пастбище всякий один. Лишь на земле люди могут обнять друг друга. В чертоге Бело-Синего есть только ты и он. Нет, тебе еще жить, Алатай.

– Я не боюсь смерти. Есть то, что страшнее ее. Старость пожирает человека живьем, так что он становится похож на камень или дерево. Смерть милосерднее. Я не боюсь.

– Я знаю, ты воин, Алатай, – сказала Кадын. – И теперь я вижу, что не ошиблась в своем выборе: ты будешь хорошим царем. Бело-Синий лишил меня братьев, детей меня лишила Луноликая. Знаешь ли, кого ты сейчас у меня застал? Это вдова Велехора и его сын, младший отпрыск царского рода. Но я была бы совсем плохим царем, если бы эту росомаху оставила после себя наследником. Ты младше его годами. И сегодня я хочу назвать тебя своим братом. А завтра мои воины назовут тебя царем.

Он почуял, что голова пошла кругом, а в ногах такая слабость, будто пьян он или наелся дурмана. Только о доле говорили с Игдыз, подумал, и вот она – вот она, доля? Но тут же такая навалилась тоска, что задавила, изгнала эту подлую мысль. В пустоте головы и сердца стоял Алатай и молчал, не смея произнести ни слова и не веря в то, что слышит от Кадын. Она же достала нож, рассекла себе руку повыше запястья, взяла его ладонь и тоже разрезала кожу. Потом сцедила немного крови в сосуд. Там оказалось кобылье молоко. Как некогда с Эвмеем, они отпили по глотку. Потом Кадын опустилась к очагу на место гостя, закрыла глаза и долго молчала. А когда заговорила, он не смел ее перебить.

– Сегодня я видела сон, Алатай. Видела так: вот иду на холм, где стоит новая коновязь и новый веселый дом, белым войлоком крытый. У дома гости, и я среди них – будто на праздник пришла. И радуюсь, неясно чему, как все. Но тут расступились люди, и я сама вышла из дома. Я – не я: женщина-мать в высоком праздничном парике вышла с поклоном, чтобы притолоку не задеть. И люди поклонились ей, только я одна не поклонилась. Не отрывая глаз на саму себя смотрела. А вслед за ней – за мной – вышел ребенок в длинной красной рубахе, подпоясанный еще простой свитой веревкой, но уже хмурый и строгий – будущий охотник и воин. Глазами его вся моя та, другая жизнь на меня глядела. И так странно мне показалось: будто жизнь эта столь же настоящей была, как и та, которая сейчас к итогу подходит. Будто так же прожила я ее, сама об этом не зная, где-то в другом урочище, за горами. Прожила – и живу – и останусь жить дальше. Поняла это и увидела, как удаляюсь, хотя не делаю ни шага. Как смотрела, так и смотрю на дом, на мальчика, на саму себя у порога, а они становятся меньше, дальше. С легким сердцем я проснулась.

Все эти дни, как ээ-торзы сказал свое слово, мне хорошо. Сердце спокойно. Голова прозрачна, нет боли, чего давно не бывало. А вчера ко мне приходила сестра. Пришла, чтобы проститься. У нашего люда больше нет Кама, Алатай. Два брата начинали наш люд. Две сестры его завершают. Очи ждет меня на границе чертога ээ-торзы. Она была великим камом, я верю, она меня дождется. Вместе мы будем хранить твою землю.

Очи не оставила после себя наследников, я же так не могу. Я долго ждала знаков от Бело-Синего, однако он молчал. Но три дня назад, когда ты был здесь, я поняла: вот дар от Бело-Синего, который он дал мне в последний год. Новому люду нужен новый царь, а ты суть этого люда. Завтра я позову воинов, завтра соберутся главы. Я назову тебя братом и передам царскую шапку. Вдова Велехора станет плакать, слез не стесняясь, а мужчины по очереди преклонят перед тобой колени. Скажут: «Легкого ветра, царь!» Я же соберу скарб и уйду на Оуйхог.

Ты будешь хорошим царем, Алатай. Ты уже многое знаешь, остальному тебя научит эта шапка, как и меня саму учила. Одного только хочу: чтобы она не обманула тебя, как обманывала род Зонталы. Быть царем – тяжкая доля. Над всяким есть царь, и тот спокойно живет, зная над собой власть и совесть. А над царем ее нет: ты должен сам стать царем над собой. А для этого не жалей себя и овладей своей волей. Ты не царь, а пастух, пока не владеешь волей. Пастух же, овладевший ею, владеет всем миром, и многажды больше его власть, чем власть царя. Запомни это, Алатай! – Она улыбнулась. – Те, что и говорить. Легкого ветра, будущий царь. И пусть радостным будет твое кочевье.

Она замолчала, и Алатай не смел вымолвить ни слова. Время остановилось. Только огонь горел между ними, трещал сухими дровами. А они сидели в молчании, в безмолвном прощании, не отводя друг от друга глаз, и все мерещилось Алатаю, будто слышит он голос, будто Кадын все еще говорит.

Так говорит:

– Меня зовут Ал-Аштара. Это потому, что я родилась на рассвете. Еще по-разному звали люди, кто меткой, кто мудрой, только я не слушаю: отец говорил, от лести человек изнутри гниет, как дерево от воды разбухает.

Завтра соберу свой скарб и уйду на Оуйхог. Там уже стоит дом невесты, там жених с золотой гривой ждет. Свадебный парик стережет меня как страж, вон он, в углу, на деревянную надетый колоду. Я улыбаюсь, представляя его у себя на голове: Ал-Аштара – жена, Ал-Аштара – невеста, мечтала ли я когда-нибудь о таком?

Невеста дурная из меня вышла – что принесу жениху? Пустая иду, сама как есть. Женской одежды никогда не носила, ее и не было у меня. Парик и юбка от матери, столько лет пролежали они в сундуках! Рубаху надену, что подарил Атсур: цвета топленого молока, с красной нитью по горлу и рукавам, нежного шелка, ткут ее в теплых землях из света луны и солнца прекрасные женщины с полными руками, пахнущими медом и молоком.

И парик – не мой, и одежда чужая. Я ли это, мать Табити, или все женщины, что до меня жили? Лишь гривна моя, восемь золоченых барсов на ней: шестеро братьев, я седьмая да старый барс, наш отец. Гривна моя да шуба любимая, старая, черная, – вот и все, в чем перед женихом предстану. Девы придут, лицо мне накрасят: синие сделают глаза, черные брови, кожу покроют белой глиной, будто бледна я, будто робею, выходя к жениху. Только я не робею. Хороша ли невеста? – спрошу, поднимая глаза. Те, хороша…

Кто же я, мать Табити? Я ли дева-воин, оставившая себя ради доли, счастливая тем, что силу люда носила в себе? Или бедная дева, упустившая любимого и идущая замуж по воле родных? Царь ли я с Золотой реки? Или я царь еще неназванного, не имеющего истории и доли люда? Начало я или конец? Одна река пересохла, из нее вытекает другая, а я стою в том месте, где устье стало истоком, не видно мне ни великого прошлого, ни большого будущего – только неясность и мутная вода.

Шеш! Но что это за свет из-под двери? Рассвет наступает – или то грива моего жениха освещает горы и степь? Откроются двери дома невесты, и меня не станет. Он войдет, и я исчезну, но голос мой, весь моей жизни рассказ будет звучать на Оуйхоге, на пастбище, так близко лежащем к вышнему. И кто сможет, тот услышит и разберет. Кто сможет, тот услышит, как я говорила.

Так говорила.

Меня зовут Ал-Аштара. Это потому, что я родилась на рассвете. Еще по-разному люди зовут, только я не слушала, и ты не слушай. Меня зовут Ал-Аштара.

Послесловие

В 165 г. до н. э. по китайским хроникам племя юэчжи было побеждено своими исконными врагами – хунну – и полностью исчезло с лица земли. Существует версия, что часть племени к тому времени успела уйти с Алтайских гор.

Сноски

1

Кохаб в созвездии Малой Медведицы была в то время Полярной звездой.

2

Киноварь – минерал кровавого цвета, из которого добывают ртуть, используется для изготовления тонкой золотой фольги. Иногда залегает поблизости от золотоносных жил.

3

Ртуть.

Content

Ирина Богатырева
Кадын

Часть 1 Воины Луноликой

Глава 1 Выбор духов

Глава 2 Учеба

Глава 3 Суд царя

Глава 4 Гадание

Глава 5 Личины

Глава 6 ЭЭ

Глава 7 ЧОЛ

Глава 8 Мост через желтое море

Глава 9 Мужчины

Глава 10 Чертог дев

Глава 11 Снова учение

Глава 12 Барс-конь

Глава 13 Очи

Глава 14 Весна

Глава 15 Западный ветер

Глава 16 Скачки

Глава 17 Танец Луны

Глава 18 Возвращение охотника

Глава 20 Луковица

Глава 21 Черный козел

Часть 2 Имена войны

Глава 1 Бара-Атой

Глава 2 Калым

Глава 3 Хранитель дороги

Глава 4 Свадьба

Глава 5 Сказки темных

Глава 6 Долина Молочной реки

Глава 7 Мир теней

Глава 8 Талай

Глава 9 Чужие

Глава 10 Враг из зеркала

Глава 11 Жертва барса

Глава 12 Черная вода

Глава 13 Кшиха

Глава 14 Битва

Глава 15 Имена войны

Часть 3 Царь

Глава 1 Новое сердце

Глава 2 Брат из дальних земель

Глава 3 Счастливый мир

Глава 4 Трясогузка

Глава 5 Бурые лэмо

Глава 6 Гадание Кама

Глава 7 Зонтала

Глава 8 Зов кочевья

Глава 9 Серые камни

Глава 10 Суд царя

Глава 11 Чу

Глава 12 Легкого ветра

Послесловие

Сноски