Тамара Михеева

Дети дельфинов

Глава I. Осташкины

1

Меня зовут Сережа. Только меня редко кто так называет. Чаще всего зовут Листиком. Это из-за фамилии. У меня фамилия, как у знаменитого композитора — Лист. Только мы не родственники, просто однофамильцы. Мама этого Листа очень любит, а я в музыке ничего не понимаю. Ни слуха у меня нет, ни голоса. Папа говорит: «Ирония судьбы». Наверное…

Но однажды я прославился. Я пробрался в кабинет Степанова, хотя он страшно засекреченный, и увидел там контрабас. Конечно, я не удержался и попробовал. Ну неужели у меня с тем Листом, кроме фамилии, ничего общего нет? Я так увлекся, что даже не заметил, как передо мной возник сам Степанов. Он захлопал в ладоши и сказал насмешливо:

— Браво! Для Листа, пожалуй, слабовато, но для Листика — вполне.

Он взял меня под мышки и опустил через окно в сад. Там на скамейке сидели Вероника и Леша Смелый. Они засмеялись. Подумаешь! Весь остров зовет меня Листиком, потому что я младший Лист. А что Степанов меня засек… попробуйте сами в его кабинет пробраться!

Так-то во мне ничего необычного нет. Мне двенадцать лет, я люблю мороженое и орехи, собак люблю, особенно своего Гаврюшу, книжки про рыцарей и пиратов. Люблю плавать, лазить по деревьям и ходить босиком. Любимая моя одежда — это тельняшка и шорты, которые нигде не жмут. В общем, я самый обыкновенный. Необычно во мне только то, что живу я на Лысом острове. Но это не во мне, а вокруг.

Лысый остров назван так, наверное, в насмешку, потому что такой буйной растительности, как у нас, нет нигде в мире. Я смотрел передачу про джунгли Амазонки. Куда им до нашего леса! Конечно, так у нас не везде. В Поселке вполне прилично, как на любом морском побережье. Пальмы, дубы, кипарисы. На востоке от Поселка — густой орешник, спокойная речка Янка, луга с высоченной травой.

Зато в глубине острова непролазная чаща, бурелом такой, что без топора не пройти. Там растут ядовитый цветок ясенец и держи-дерево. И дикие звери, конечно, там тоже есть. Волки, пятнистые олени, косули, рыси… Все это мы знали по рассказам Степанова, он один был в этих джунглях. Заблудиться там проще простого. Да еще ядовитые змеи, их там целые тысячи! Поэтому особым указом Степанова в лес ходить строго-настрого запрещено.

Наш остров, он даже не большой, а просто огромный. Чтобы обойти его по берегу, нужен не один день и не два, а целая неделя. Или две. А может быть, даже месяц. Никто никогда этого не делал, если честно. Поэтому никто не знает, что там, на той стороне острова.

А на этой стороне расположен Научный центр, изучающий дельфинов. В Центре полным-полно кабинетов, лабораторий, бассейнов, аквариумов. Заблудиться можно. Самый главный здесь и на всем острове Андрон Михайлович Степанов. Он хороший, только скрытный. Живет один, почти ни с кем не общается, даже дорогу к своему кабинету засекретил. Все знают, где его кабинет находится, точные координаты указаны в Общей Таблице; если идешь туда со Степановым, все просто, согласно указанному адресу. Но если один сунешься… ни за что не найдешь! Коридоры, лестницы и двери будто нарочно путаются и меняются местами. Можно заблудиться так, что целый день тебя никто не найдет, кричи не кричи. И кажется, будто ты на другой планете. А главное, непонятно, как это получается. Вероника как-то возмутилась:

— Андрон Михайлович! Это невыносимо! А вдруг что-то срочное?

— Для этого телефон есть. Ксения Фаддеевна всегда на месте.

Вероника подумала и сказала:

— Рядом с вами кабинет по ультразвуковым исследованиям, до него тоже не доберешься!

— Не лгите, Вероника. Если бы вы шли в кабинет № 34, у вас бы не возникло никаких трудностей.

Это правда. Если идешь по делу и о кабинете Степанова не думаешь, то вот он, не прячется. Спокойно… проходите мимо, а Андрону Михайловичу, будьте добры, не мешайте работать. А уж если он вам позарез нужен — ни за что не найдете! Может, кому-то это покажется странным, но мы уже привыкли.

И вот на этом самом Лысом острове я единственный ребенок! Я и родился здесь. И учусь самостоятельно. Раз в месяц мы с мамой ездим на Большую землю в школу, к которой я «прикреплен», и я сдаю зачеты по всем предметам. А если я чего-то не знаю, то учителя мне сами объясняют и рассказывают. А потом дают новые задания. Так учиться совсем не трудно, мне все на острове помогают. Маленькому хорошо среди взрослых. И все-таки… ничего мне так сильно не хотелось, как иметь друга! Хоть бы один мой ровесник был на острове! Но самый молодой сотрудник Центра Леша Смелый старше меня на десять лет.

И вот в это лето все изменилось: у нас на Лысом появилось еще двое ребят.

В то утро я, взяв папин бинокль, отправился на Хребет Дракона (так у нас называется груда камней над морем в одной бухте). Я на море могу бесконечно смотреть. Папа иногда даже сердится. Говорит:

— Неужели ты за всю жизнь к нему не привык?

А я не могу привыкнуть. Потому что море всегда разное. Мне кажется, что с ним можно дружить, почти как с человеком. Слушать, как оно разговаривает волнами. Доверять ему свои секреты. Оно ведь никому не расскажет. Смотреть, как оно меняет цвет, будто одежду. Иногда оно делает мне подарки: красивые камешки, ракушки, куски черепицы с не нашими буквами…

Сегодня я смотрел, не приплывут ли дельфины. Но их все не было и не было. Зато занырял среди волн белый катерок метеослужбы с Большой земли. Он причалил к берегу и стал выгружать пассажиров. Это были ребята. Мои ровесники! Девочка и мальчик! Судя по багажу, они приехали надолго.

2

Сейчас я вам подробно опишу Роську. Сделаю я это потому, что она мой самый первый в жизни друг. Понимаете? Самый-самый первый! Если бы вы двенадцать лет прожили на острове, заселенном только взрослыми, вы бы меня поняли.

Роська — это сокращенно от Ярославы, полное имя у нее такое. Лицо у Роськи круглое, как луна, а глаза на пол-лица и как море. Это не поэтический образ, как в книжках, просто ее глаза так же, как море, умеют менять цвет. Вроде бы темно-серые, обычные глаза, но поднесет Роська к лицу сиреневые колокольчики, и глаза тут же станут сиреневыми; заберется в гущу зеленых кипарисов, и глаза позеленеют. Вот какие у Роськи глаза! А ресницы тоненькие, и не черные, а коричневые, с золотистыми кончиками, будто по ним мазнули золотой краской и они засветились. Волосы цвета степной травы она заплетает в две косички. Вот и вся Роська. Я, конечно, не сразу все это рассмотрел, и Роська была просто девчонка. Но она была на Лысом! Я смотрел в бинокль, как они разгружаются, а сердце у меня так и бухало. Я не выдержал и побежал к пристани. За рулем катера был мой знакомый метеоролог, он сказал:

— А, Листик! Принимай гостей.

Значит, всего лишь гостей… Ну и пусть! Лето-то только начинается, а они наверняка на все лето, вон сколько вещей. Катерок отчалил. Девочка смотрела на груду чемоданов, коробок и сумок.

— Как же все это нести, Максим?

— Как раньше несли, так и сейчас понесем, — откликнулся мальчик.

— Раньше с нами была тетя Марина.

Если бы вы двенадцать лет прожили среди взрослых, а сверстников видели только раз в месяц, то и вы бы, наверное, не умели знакомиться. К любому взрослому мне ничего не стоило подойти, но как знакомятся ребята, я понятия не имел. Вернее, имел, по книжкам и фильмам, но у меня бы духу не хватило подойти и сказать: «Привет, меня зовут Сережа Лист, давайте дружить». А эти двое меня будто не замечали (может, они тоже с какого-нибудь острова?). Но в конце концов я решил, что они здорово во мне нуждаются, ведь я здесь вроде хозяина… И подошел.

— Помочь?

Девочка просияла. Мальчишка остался хмурым.

— Ты местный? Ты здесь живешь, да? Такое живописное место! Мы тоже будем теперь здесь жить. — Она покосилась на мальчика. — Скорее всего. Посмотри, сколько у нас вещей! И все это мы везем через всю страну! И самое главное, тетя Марина сломала по пути ногу, можешь представить? Просто стихийное бедствие какое-то! И ее положили в больницу! Она, конечно, сначала погрузила нас в этот катер, но если здесь нас никто не ждет, я даже не представляю, что нам делать!

— А вы к кому приехали?

Девочка приняла очень важный вид, а мальчишка помрачнел еще больше.

— К Веронике Алексеевне Невозможной. Улица Летняя дуга, дом № 2.

— Пойдемте, — вздохнул я. — Да оставьте вещи, никто не тронет, потом тележку у Леши попросим, отвезем.

— Правда? Совсем никто не тронет? Ну… пойдем, если ты уверен.

Я посмотрел на мальчика. Он, наверное, мой ровесник или чуть постарше. Толстоватый, круглолицый, с большими, как у девчонки, глазами. Хмурый он какой-то, будто всем недоволен. Мог бы и поразговорчивее быть! Или он думает, что здесь полным-полно детей? Конечно, я надеялся на него. Что мы подружимся. Будем вместе купаться, «Тома Сойера» читать, можно плот построить и шалаш в лесу. Не с девчонкой же мне дружить!

Хотя она хотела подружиться, это я понял, потому что болтала она без умолку.

— Максим учится в шестом классе, а я в пятом. Здесь, конечно, есть школа?

— Конечно, нет, — усмехнулся я и рассказал, как учусь. Девочка слушала, приоткрыв пухлогубый рот.

— Ничего себе… Наша фамилия — Осташкины.

Брат с сестрой. Так я и подумал. Мы поднялись по Первому Маячному спуску. Девочка всему удивлялась, мальчишка был как каменный.

— Меня зовут Ярослава. А сокращенно Роська. Это Максим. А Вероника Невозможная — наша двоюродная сестра, мамина племянница. Она, наверное, очень занятой человек, да?

— О, да!

— Наверное, это покажется тебе странным, но мы никогда ее не видели.

Так она разговаривала всю дорогу, стараясь быть очень вежливой и то и дело обращаясь к брату, но он отвечал либо односложно, либо вообще отводил глаза в сторону и молчал. Но Роську это не смущало. Она рассказывала, как их тетя Марина сломала ногу, когда выходила из поезда, как они искали больницу, а потом катер, как уговаривали дядю Сашу-метеоролога отвезти их на Лысый, как ехали по морю, видели яхту и стаю дельфинов. Я слушал ее так, вполуха, но смотреть на Роську мне нравилось. На ней было платье с матросским воротником, и вся она была такая тоненькая, веселая.

Уже у самого Вероникиного дома я спросил:

— Вы на все лето приехали? И как вас родители одних отпустили! Мои бы ни за что…

— Видишь ли, — спокойно ответила Роська, — наши родители погибли. Мы остались совершенно одни, а Вероника — наша единственная родственница.

3

Вот так штука! Люди-то без родителей… Получается, что у Осташкиных такая беда случилась, а мне от этого будто бы хорошо — моя заветная мечта сбылась, на Лысый приехали ребята! Но если бы не их горе, где бы они сейчас жили с родителями, с кем бы дружили?

Но обо всем об этом я подумал уже потом, а в тот момент, когда Роська про это сказала, я просто замолчал и даже не знал, что ответить. Максим дернул меня за рукав и спросил медленно:

— Скажи, а наша сестра, Вероника… ты ее знаешь?

— Конечно! Здесь все друг друга знают, а Веронику не знать просто невозможно.

— А какая она? Расскажи, пожалуйста.

Я задумался. Что я мог сказать про Веронику? Во-первых, Невозможная — это ее фамилия. Все считают, что фамилия говорящая. Моя мама ею восхищается. Она говорит:

— Вероника просто необыкновенная! Такая красота, такой ум, такой темперамент — и все в одном человеке! В нее невозможно не влюбиться.

— С ней невозможно работать! — восклицает на это папа. — Она упрямая, дерзкая…

— Красивая, — вставляет мама.

— И что с того? Это не значит, что можно позволять себе все что угодно!

Папа работает с Вероникой в одной лаборатории, и их мнения часто расходятся. К тому же Вероника постоянно нарушает дисциплину. Она вообще всегда делает, что хочет, ни с кем не считаясь.

Позапрошлой весной, например, у нас заболела дельфиниха Стеша, самая замечательная из всех дельфинов. Лечили ее долго, аккуратно, сам Степанов ею занимался. А Вероника настаивала, что Стешу надо отпустить в море. Мол, Стешина болезнь — редкий случай тоски по воле. Мол, стоит только выпустить ее, она сама собой выздоровеет. Никто с Вероникой, конечно, не соглашался (кроме Мераба Романовича), говорили, что это дилетанство, а это слово у нас — самое страшное ругательство. Сколько сил и денег на Стешу было потрачено — не пересказать. Но ей становилось все хуже. И вот однажды ночью Стеша исчезла. Утром Вероника призналась, что это она выпустила ее на волю. Без Леши Смелого и Мераба Романовича тут, конечно, не обошлось. Скандал был грандиозный! Веронику даже хотели уволить, но через два дня наши наблюдатели засекли Стешу в море. Совершенно здоровую. Вероника ходила победительницей. Степанов ограничился строгим выговором, сокращением полномочий и долгим разговором в своем секретном кабинете. Но все это мало подействовало на Веронику, наоборот: зазнаваться она стала еще больше.

Да, характер у нее сложный, но мама права: Вероника очень красивая. Может, поэтому ей многое прощается. Я давно заметил, что красивым людям часто сходит с рук то, за что обыкновенным здорово бы влетело. Вероника высокая и почти на всех смотрит с высоты своего роста. Ходит она так быстро, что ее длинная черная коса летает из стороны в сторону. Она похожа на добрую королеву из сказок. И когда на нее смотришь, как-то тепло внутри делается, будто она погладила тебя своими большими горячими руками, и сразу понимаешь, почему в нее так влюблен Леша Смелый и почему он при ней становится тихим и неразговорчивым. Только вздыхает.

Но что ответить Максиму, я не знал. С уверенностью можно было сказать только, что они будут предоставлены сами себе, потому что единственное, что интересует Веронику по-настоящему, — это ее работа.

— Ну… сами увидите, — промямлил я и нажал кнопку звонка.

4

Я так и не узнал, как встретила ребят Вероника Невозможная. Услышав ее шаги за дверью, я сказал небрежно:

— Ладно, увидимся!

И поспешил уйти. Если честно, мне не хотелось встречаться сейчас с Вероникой. Она обязательно скажет что-нибудь неприятное. Например, поднимет одну свою красивую бровь и усмехнется:

— Наш пострел везде поспел.

И это прозвучит как: «Наш Листик, как всегда, влез не в свои дела». И хотя я совсем никуда не лезу, Осташкины могут подумать про меня всякое.

В общем, поплелся я в полном одиночестве по Поселку. В Кедровом переулке я встретил Онтова. Его звали Илья Аркадьевич, а прозвище было — Ослик ИА. Онтов, высокий, худой и очень грустный, занимался электроникой, прикреплял датчики к дельфинам и вообще был у нас первым мастером по технике. В свободное время ремонтировал телевизоры, магнитофоны и Вероникин компьютер, который постоянно ломался, не выдерживая ее темперамента, как говорили в Поселке. Мне Илья Аркадьевич нравился. Он не задавался, как некоторые, мог остановиться, поболтать. У него была жена — тетя Света. Маленькая, сухонькая и вся седая.

Все в Поселке их жалели. У них был сын Игорь, очень талантливый: он мог суперсложное электронное устройство сделать микроскопического размера. Два года назад он приехал сюда погостить и пропал в лесу. После этого-то Степанов и строго-настрого запретил туда соваться.

Я Игоря хорошо помню, он подарил мне самолетик. Подарил и сказал:

— Всегда носи его с собой, он принесет тебе удачу.

Самолетик был красивый: ярко-красный, с золотыми колесиками, крыльями, пропеллером и прозрачной кабиной. Очень маленький и мог прикрепляться, как значок, к одежде, но я носил его в кармане, потому что был он, если честно, тяжелый. А еще — чтобы ИА и тетю Свету лишний раз не расстраивать. Они как Игоревы игрушки увидят, так сразу… ну, вы понимаете… Игорь многим в Поселке таких игрушек надарил. Кому автомобильчик с мотором, кому паровоз, кому ракету. Моему папе — пароходик, маме — смешного лягушонка, а Петушкову — альпиниста с огромным рюкзаком. Все потом говорили: будто чувствовал он, будто на память…

ИА улыбнулся мне своей печальной улыбкой, спросил:

— Что нового в этом мире, Листик? Ты ведь у нас раньше всех встаешь, все знаешь.

По-моему, он специально говорил мне всякие хорошести, чтобы подружиться. Наверное, очень тосковал по сыну, хотя Игорь большой, а я маленький. Лучше бы с Лешей Смелым подружился, он тут больше подходит.

— Да так… — сказал я как можно равнодушнее. — К Веронике гости приехали. Брат с сестрой, мои ровесники.

— Да? — живо отозвался ИА. — Будет теперь тебе повеселее, да?

И пошел своей дорогой. А я — своей. Я слонялся по Поселку все утро. Проверил беременную дельфиниху Жанну, заглянул к Петушковым, помог тете Свете воды из колонки натаскать, а потом пошел в Холмы.

Холмы — это такое особенное место, самое красивое у нас и самое мое любимое. Ничего в них такого вроде бы нет, но когда сидишь на Зеленом холме долго-долго, то будто в плену оказываешься, только непонятно, что тебя держит. Зеленый холм самый высокий и единственный поросший лесом, после него никакого леса уже нет, и цветов нет, одна желтая трава. Все Холмы поросли ею. Один за другим тянутся они к горизонту, низкие, пологие, с еле видными тропинками и скоплениями гладких камней. И кажется, что этой холмистой пустыне нет ни конца ни края. Я так ни разу и не дошел до границы Холмов, а она есть, ведь мы же на острове. Мне нравится на них смотреть, особенно когда надо подумать о чем-нибудь важном. Тихо трогает ветер макушки трав, проскальзывают между камней юркие ящерицы, у горизонта толпятся низкие облака. Если долго смотреть на эти облака, то начинает казаться, будто это конница собирается в дальний поход. И вот она уже мчится мне навстречу, поднимая степную пыль, подминая траву… Иногда я будто даже слышу грохот копыт и окрики всадников. Но нет, все это только кажется, и здесь я всегда один: ни человек не появится, ни птица не пролетит, ни лоскутный заяц не прошмыгнет. Только ветер да ящерицы. Прямо колдовство какое-то.

Я спрашивал про Холмы у взрослых, но все только плечами пожимали:

— Холмы как холмы, что в них особенного?

А мама вообще обняла меня за плечи и сказала:

— Это, Сережа, у тебя просто воображение богатое.

Ну и ни при чем тут мое воображение! Ведь два года назад на одном холме я нашел наконечник от стрелы. Тяжелый, отлитый из какого-то красного металла и без малейших признаков ржавчины! Я храню его в своем ящике.

Я вернулся с Холмов в Поселок и сразу встретился с Вероникой. Точнее, она налетела на меня как шквал.

— Послушай, Листик, у меня дел по горло, и ты тоже хорош: привел гостей и бросил.

Будто это мои гости!

— Мог бы показать им поселок, Маяк, с дельфинами познакомить… Они сюда надолго, так что контактируй, Листик, контактируй!

Да я-то с радостью!

— Они ждут тебя у моего домика, проведи экскурсию, — крикнула она уже на бегу.

Я даже засмеялся от радости: какая все-таки Вероника замечательная! Я помчался со всех ног к Летней дуге, придумывая на ходу, что сейчас скажу Осташкиным. Но так ничего умного и не придумал, выпалил с ходу:

— Меня Вероника послала вас с поселком познакомить. Пойдемте?

И тут Максим впервые улыбнулся. Такая улыбка у него была хорошая! И сам он весь замечательный! И сестра его тоже, и весь мир!

5

На наш Лысый остров часто приезжают разные делегации, потому что Степанов любит проводить научные конференции. Все взрослые в такие дни ужасно заняты и просят меня провести экскурсию — показать гостям поселок, Научный центр, бассейны и вольеры. Таких экскурсий я провел тысячу и сейчас начал рассказывать Осташкиным как по писаному:

— С высоты птичьего полета очертания Лысого острова напоминают силуэт дельфина. На условно называемом «дельфиньем брюхе» находится Поселок. Всего в Поселке восемнадцать домов. Все жители — сотрудники Научного центра, Пристани или Маяка…

— А что за Маяк? — быстро спросил Максим.

Я сбился, а потом вздохнул с облегчением: ведь им можно показать НАСТОЯЩИЙ МОЙ ОСТРОВ!!! То на острове, что я люблю!

— Потрясающий Маяк! — заторопился я. — Бежим на берег, я покажу! Это и маяк, и метеостанция. Для нас погода знаете как важна? А Маяк знаете какой? По нему все корабли ориентируются, он во всех лоциях есть!

Когда мы подошли к Маяку вплотную, Роська выдохнула:

— Ух ты…

Огромная круглая башня из ноздреватого камня уходила ввысь, в небо, наверху был стеклянный купол со шпилем и флюгером в виде штурвала.

— Он был построен больше тысячи лет назад, представляете? Только купол уже сейчас сделали и шпиль…

— Разве на острове есть местные жители? — удивилась Роська.

— В том-то и загадка, что нет. Неизвестно, кто построил, когда и зачем. Понимаете? Археологи приезжали, искусствоведы. Спорили, искали, но ни к чему не пришли.

— А внутрь не пускают? — спросил серьезный Максим.

— Вообще-то пускают, дядя Фаддей добрый… Сходим как-нибудь, это лучше вечером, когда включают Маяк. Пойдемте лучше я вам нашу гордость покажу, памятник природы.

Мы опять поднялись в Поселок. Маяк стоял на мысу Плавник, и к Поселку от него вели четыре каменные лестницы. Мы прошли по Невскому проспекту и вышли к Чуду-Юду. Так у нас ласково называли огромный кедр. Он был такой высокий, что приходилось отходить к самому Центру, чтобы увидеть его макушку, а обхватить его не мог никто, даже Иван Петушков. Корни у кедра были выворочены наружу так, что я мог спокойно под ними пройти. Казалось, что это великан, у которого много узловатых покореженных ног. Иногда мне представляется, что ночью Чудо-Юдо вылезает из земли и бродит по Поселку, в окна заглядывает, с дельфинами разговаривает, а утром возвращается на свое место. Расправляет зеленые мохнатые ветки как ни в чем не бывало: никуда, мол, я не ходил, стою как стоял.

— Как в пещере, — прошептала Роська, когда мы забрались под корни.

— Я, когда маленький был, всегда здесь прятался, — сказал я.

— От кого?

— Ну, так… просто играл.

Максим понимающе кивнул, а Роська погладила могучие корни.

Я показал Осташкиным площадь Памяти. Площадь была вымощена черными плитами, на ней стоял камень-валун, на котором были высечены слова: «Памятники не заменят людей, но пусть этот камень, поднятый со дна моря, напоминает нам, что жизнь погибших товарищей и близких продолжается в наших делах и совместных начинаниях, в наших жизнях и нашей памяти…»

Мы молча стояли рядом с камнем. Роськины глаза намокли, она смотрела под ноги. Максим сказал строго:

— Хорошо написано. Так и надо.

Я был согласен с Максимом, поэтому и привел их сюда. Я хотел как-то показать, что понимаю их горе. Но как сказать это словами, я не знал.

Мы еще походили по Поселку, посмотрели на огромное здание Центра, а потом пошли к дельфинам. По дороге я рассказывал:

— Все улицы у нас с названиями, чтобы интереснее было, чтобы как будто настоящий город. Целое заседание собирали! На повестке дня — названия улиц в Поселке. И знаете, что Степанов придумал? Люди-то съехались из разных городов, вот и взяли из каждого по улице: есть Арбат из Москвы, Невский проспект из Санкт-Петербурга, Приморский бульвар из Одессы, еще есть Байкальская, потому что Силин из Иркутска; а Пристань называется Графской, как в Севастополе… Просто так, конечно, тоже придумывали. Вот, например, улицы Первого Дельфина ни в одном городе нет, только у нас. Это Мераб Романович Чолария так назвал, у него теория своя. Он доказывает, что китообразные — первые жители планеты, что у них своя цивилизация, своя история, даже фольклор свой, что они раз в сто умнее нас.

— Правда? — распахнула глаза Роська.

Я пожал плечами:

— С ним почти никто не соглашается, если честно.

— А ты? — спросил Максим.

Я растерялся, потому что никогда об этом всерьез не думал. Мне нравился Чолария, хоть все в Поселке над ним посмеивались, считали его чудаком и дилетантом (несмотря на то что он единственный друг Степанова). Я вырос рядом с дельфинами, знал их повадки, иногда мне кажется, что я даже понимаю их язык. Я очень люблю дельфинов, они самые лучшие, самые умные звери на свете! Но принять чолариевскую теорию мне что-то мешало. Может быть, скептическое отношение к ней моего отца. И я сказал Осташкиным честно:

— Я не знаю.

— А я верю, — еле слышно прошептала Роська, стрельнула глазами на Максима и перевела разговор: — А почему названия улиц прямо на асфальте написаны? Все ходят, топчут…

— А где еще писать? Домов мало, а указатели ставить глупо, здесь и так не заблудишься.

— А лестница, по которой мы от маяка поднимались, там тоже что-то написано. Название?

— Это Первый Маячный спуск. Их всего четыре.

— А я думала, просто лестница…

— Да конечно, просто! Это Леша Смелый название придумал и написал, самовольно.

— Потому и Смелый?

Я рассмеялся:

— Это фамилия! У Вероники — Невозможная, а у Леши — Смелый. Весь Поселок мечтает их поженить, чтобы Вероника из Невозможной стала Смелой, хотя она, конечно, и так…

Роська сбила шаг и как-то по-особенному тронула меня за рукав.

— Сережа, скажи, неужели она действительно такая уж невозможная?

Тут я понял, что значит выражение: «Готов был сквозь землю провалиться». Ведь Вероника их двоюродная сестра! «Какая бестактность!» — сказала бы мама. И я сказал запинаясь:

— Да нет, она хорошая, просто… очень непохожа на других. Мама говорит, что она… м-м-м… неординарная личность.

— Неординарная личность легка на помине, — сказал Максим. К нам приближалась Вероника.

— А, вот вы где! Племянники — за мной, вас хочет видеть начальство. Листик — свободен!

Конечно, она невозможная! Невыносимая, непереносимая, даже слов нет! И чего это она Осташкиных племянниками называет, если она им всего-то сестра?! Конечно, для солидности! Тетушка!

Уводя Максима и Роську, Вероника улыбнулась:

— Спасибо, Листик. Приходи к нам сегодня чай пить.

6

Вечером мама пришла ко мне в комнату, погладила по плечу и спросила:

— Рад, что ребята приехали?

Мама всегда понимает меня лучше всех, ей можно даже не говорить всего, а она уже догадается.

— Хорошо, что приехали, — сказала она. — Особенно девочка. Она такая аккуратненькая, такая вежливая и вообще…

— Приличная, — хмыкнул я.

— Да, приличная. И нечего хмыкать. Может быть, хоть она на тебя, обормота, повлияет.

— He-а, не повлияет.

— А жаль! — вздохнула мама. — Ну, а мальчик? Подружились?

Мне захотелось тут же пожаловаться, что он какой-то неразговорчивый, хмурый, будто занят только своими мыслями, а с нами ходит из вежливости, но вместо этого я сказал:

— Мам, у них родители умерли.

— Да, я знаю.

Мы помолчали. А потом я быстро ее обнял, потому что… ну, просто так обнял. И мама меня поняла.

Когда она ушла, я еще долго лежал, смотрел в потолок и думал о разном. О маленьком дельфиненке, который скоро родится у афалины Жанны. О том, что над холмами весь день висели тучи, хотя над всем островом было ясное небо. О том, что тетя Света опять сегодня заплакала, когда я помог ей ведро с водой донести до дома, а я даже не знал, что сказать. Что тут скажешь? Думал я о лесе, в котором остался их Игорь. И об Осташкиных думал.

На потолке у меня — тени от сосен, что растут возле дома. Они складываются в рисунки. Я рассматриваю их и думаю, что Максим, наверное, только с виду такой мрачный, а потом, когда мы подружимся, все будет по-другому. Надо же, как в один день изменилась моя жизнь! Был я на острове один, и вдруг нас стало трое! Будет веселее в школу ездить и вообще… А еще теперь можно будет бывать у Вероники дома, у нее столько всего интересного! А еще я успел улыбнуться: как здорово смеется Роська! А потом сразу уснул.

7

Мы с Роськой и Гаврюшей сидели на последнем камне Хребта Дракона, прямо над морем, и ели белую черешню. Роська рассказывала, я слушал.

— Пришли двое: мужчина и женщина. Говорят: «Это квартира Осташкиных? Ты Ярослава? Твои родители погибли, брат в больнице № 10. Никуда не уходи, скоро за тобой приедут». Я сначала не поверила, рассердилась даже: что за дурацкий розыгрыш? Но потом… их час нет, два… Никто не приезжает, но и родителей нет. Не могут же люди весь день по магазинам ходить. Я телевизор включила, а там новости — взрыв в супермаркете. Я в справочнике нашла телефон той больницы. Мне и говорят: да, мол, есть такой мальчик, три часа назад поступил. Шансы, что выживет, равны нулю. Есть одна крохотная надежда.

Рассказывала Роська спокойно, но от этого было еще страшнее. Будто дальше будет еще хуже.

— Я сразу к нему поехала. Одеяло взяла и молока зачем-то купила. В голове стучит: лишь бы Максим выжил. Знаешь, если бы не это, я бы просто легла на пол и умерла, когда мне про маму с папой сказали. А так во мне все отключилось, только одно осталось — Максим.

Врачи Роську не прогоняли, и она просиживала в больничном коридоре дни и ночи. Медсестры то и дело уговаривали ее поесть и поспать, но Роська не ела и не спала — четыре дня. Наверное, она все же засыпала — тут же на кушетке, сама того не замечая. Приходили папины друзья. Молча посидели рядом, сказали, когда и где похороны. Как-то раз мимо проходили врачи, и один из них бросил:

— Умер.

И Роське показалось, что это про брата. Она кинулась на того врача, стала бить его кулаками, кричать и плакать.

— Я совсем себя не помнила. Мне потом сказали, что это нервное. Так стыдно…

Еле-еле ее успокоили, отвели к главврачу.

— Да жив, жив твой Максим, — сказал тот. — Иди домой, поспи, отдохни, а то ты нам всех врачей перебьешь. А Максима мы скоро переведем в детское отделение.

Но Роська ушла, только когда ее пустили к брату и она убедилась, что он живой. Роська вернулась домой. Вот тут-то тоска ее и скрутила. Тоска и страх: у них не было никаких родственников, они с Максимом остались одни на всем белом свете.

— После больницы нас к себе дядя Марк забрал. Это папин научный руководитель. И тетя Марина, его жена. Они старенькие совсем. У них хорошо было. Но мы с ними не могли остаться, они документы подали, чтобы в Израиль уехать. А нас не получалось взять. Мы же им никто. И опеку не давали, говорили, что возраст, что они тоже скоро умрут, а мы опять одни останемся.

Роська вроде бы простыми словами рассказывала, как раньше, но я вдруг ясно ощутил все звуки, запахи, все Максимовы чувства и переживания, все мысли, будто бы я раздвоился: один «я» сидел на берегу моря и слушал красивую девочку Роську, а другой «я» стал Максимом Осташкиным год назад.

Степанов придумал этому явлению огромное нерусское название, а Вероника, а вслед за ней и весь Поселок, говорила проще — «раздвижка сознания». Потому что границы твоего сознания как бы раздвигаются, и ты впускаешь в себя еще одно сознание, чужое. Вероника владела этим искусством в совершенстве и утверждала, что умеет «раздвигаться» до сознания дельфинов. У меня же раздвижка ни разу не получалась. А тут, слушая Роську и глядя на море, я ясно представил веселого мальчика Максима, у которого в один день рушится все. И что-то сдвинулось в воздухе, и вообще везде, и я… даже перестал слышать Роську…

8

Максим шел по бесконечным улицам. Серым, ветреным, стылым. Ему хотелось бежать, чтобы услышать стук своего сердца, удостовериться, что сердце есть, что бьется. Но бегать пока нельзя. Врачи говорят, что нельзя. Максим закусил губу и побежал. Ему наплевать! Ему все равно! Он будет бегать! И прыгать будет! Он не просил вытаскивать его с того света! Ведь теперь что, детский дом? Он не хочет! Он не сможет там! Без своего дома, без своей комнаты, без своего компьютера и всех вещей! Без родителей…

Максим резко остановился, закрыл глаза. Как, почему и за что это случилось? Они ведь никому не делали зла, просто жили и жили, даже ссорились редко, мама говорила всегда, что, если есть обида, надо разговаривать, в разговоре все можно обсудить, помириться, простить. Потому что злиться и ненавидеть непродуктивно. Это мама так говорила — «непродуктивно». Роська однажды спросила, что это значит, а мама посмеялась и сказала: «Это значит, что ничего хорошего придумать не можешь, когда злишься, ничего умного».

Но как простить тех, кто взрывает супермаркеты?

Максим шел, не думая, куда идет. Ему казалось, что мир его замер, застрял в одной точке в тот самый момент, когда он очнулся в белой палате и увидел склоненные над ним головы врачей. И узнал, что мамы с папой больше нет. Все, что было потом: Роська, разговоры с психологом, дядя Марк и его жена тетя Марина, их хлопоты, поездки на кладбище — все это он видел будто сквозь пелену, мутную пленку. Все это проходило мимо, не задевая, не трогая, не оставляя следа. Он не хотел разговаривать, даже с Роськой не хотел. Он уходил из дома, слонялся по улицам, мок под весенним дождиком, кормил голубей семечками. Он находил незнакомые улицы и переулки в родном, казалось бы давно изученном, городе, а однажды забрел в Порт.

Никто не знал, почему это место называли Портом. Рядом не было ни моря, ни реки. Был вокзал с путаницей путей, тяжелыми и бесконечными товарными поездами, с худыми собаками, с грязными нищими, которые селились в заброшенных бараках и под высокими платформами. На вокзале были свои законы. И в Порту тоже. Портовых боялись. Они не любили чужаков. Во дворах про них рассказывали страшные истории. А уже вечер. И как он сюда забрел?

Кто-то тронул его за плечо.

— Эй ты!

Максим обернулся. Перед ним стояла шеренга босяков. В прямом смысле — обуви не было ни у кого. Ноги черные, пятки затвердевшие.

— Что за птичка к нам тут залетела? — спросил упитанный лысый парень.

— Отстаньте от меня, — попросил Максим.

Интересно, что с ним сделают за это безобидное сопротивление?

— Смертник, — спокойно оценил лысый.

Он был здесь главный, это ясно. И кличка у него — Лысый. А у тощего светлоглазого — Нытик. А смуглого в грязном взрослом пиджаке все называли Платоном. Конечно, никто не представлялся Максиму. Все это он понял, пока его тащили вдоль стены из красного кирпича. Он начал было сопротивляться, но Нытик дал ему кулаком в живот.

Наконец остановились в каком-то тупичке: стена и дощатый забор с двух сторон. Поставили у стены, выстроились напротив.

— Доставай, — коротко приказал Лысый двухметровому.

Тот коротко зевнул и вытащил из рукава мешковатой куртки обрез. Максим вжался в стену, голой спиной почувствовал шершавую поверхность камней, и ему очень, очень захотелось жить.

— Ну, пли, — тихо скомандовал Лысый.

Неужели всё? Вот сейчас — и всё?

Максим точно знал, что смерть — это не конец. Он не верил ни в ад ни в рай. Точнее, верил, но по-своему. Верил, что если человек жил честно, был добрый, ни над кем не издевался, даже если он не был героем, а просто не делал подлостей, то после смерти он попадает в такое место, где встретится со всеми, кого любил здесь, в этой жизни, и там уже нет смерти, и голода нет, и болезней. И, наверное, там всегда лето. И живет его любимая собака Джемка, которая умерла два года назад от чумки. В Максимовом аду чертей и огня не было, просто человек там всегда один. Может, там те же райские кущи, но зачем они, если ты один?

Максим Осташкин за собой особых грехов не помнил и верил, что, когда умрет (вот уже через секунду), встретится с родителями. И они снова счастливо заживут вместе. Вчетвером. Ведь не важно, что Роська еще здесь, она все равно в его сердце, живая или мертвая.

Максим не выдержал и крикнул:

— Ну, стреляй, гад! Чего тянешь!

Мама, мама, я не боюсь, но за что они меня? Почему они все думают, что могут нас убивать?

— Подожди, Сява, — сказал Лысый. — Ну-ка…

Они подошли к Максиму почти вплотную. Максим увидел их глаза. Разные — темные, с прищуром, совсем светлые, узкие, азиатские, серые, карие… Не было в этих глазах злости. И жестокости не было.

— Как тебя зовут-то, Смертник? — спросил Лысый.

— Тебе-то что? — огрызнулся Максим.

— Так… — равнодушно пожал плечами Лысый. — Тебе, как приговоренному к казни за проникновение на нашу территорию, полагается последнее желание.

Ну какое у Максима могло быть желание? «Верните маму с папой»? Даже Господь Бог этого уже не сможет сделать. Чтобы Роське сообщили? Они даже не знают, что она есть. Босяки ждали терпеливо. Смотрели сурово, но как-то спокойно. И появилась у Максима крохотная надежда, что все это — нелепая и жестокая игра. Он сказал сипло:

— Не бросайте меня мертвого здесь. Похороните на Денисовском кладбище, я объясню, где именно.

— У тебя что там, местечко куплено? — усмехнулся Платон.

— Нет, — в тон ему ответил Максим и добавил тихо: — У меня там родители похоронены.

— Так ты что же, — дернулся Лысый, — сирота?

Потом Максиму сказали, что никакого расстрела, конечно, не было бы. Это проверка. Если человек ведет себя «достойно» («как ты»), не дергается, не унижается, его отпускают. Если же начинает ныть или (еще хуже) угрожать, берут с него выкуп: все ценное, что есть в сумке, карманах, надо оставить им.

— Иногда неплохой улов получается. Телефончики, кошелечки, часики…

— Попадетесь вы как-нибудь, — сказал Максим. — Неужели ни разу не пытались вас поймать?

Босяки засмеялись.

— Да разве нас поймаешь? И кто докажет? — засмеялся Барин.

Портовые жили на заброшенном складе. Они развели костер, угостили Максима чаем из мятой железной кружки. Максим пил, обжигая губы о ее края. И рассказывал про родителей. Впервые. Совсем незнакомым. Психологи в больнице больше говорили сами, а он тогда мог только плакать. С портовыми плакать не будешь. Здесь у каждого была своя история, одна страшнее другой.

Максим просидел с мальчишками до вечера, а когда совсем стемнело, сказал:

— Я пойду, ребята, — поднялся Максим. — Вы меня отпустите.

— Чего там… — махнул рукой Лысый. — Только не болтай про нашу житуху никому. И это… держись. Сестра ведь у тебя.

Когда он пришел домой, Роська перебирала мамины письма. Тетя Марина набросилась на него с упреками, что он где-то шатается до поздней ночи, а они с ума тут сходят. Раньше бы он промолчал, но сегодня в нем будто что-то переключилось там, у стены.

— Простите, теть Марин… я в последний раз, правда.

Роська сидела на полу, стопки конвертов рядом с ней были похожи на Китайскую стену.

— Читать чужие письма — подло, — сказал Максим.

Роська тут же покраснела.

— Тетя Марина сказала, что если… если человек умер, то можно.

— Нельзя.

Роська вскинула жалобные глаза. Максим вдруг увидел, какая она еще маленькая.

— Я знаю. Но надо найти каких-то родственников. Хоть каких-то! Я не хочу в детдом.

Максим сел рядом. Он тоже не хотел. Но и письма читать не мог. Открыл один конверт, достал письмо. Письмо было от тети Лены, маминой однокурсницы, она называла маму «милый Жан-Жак» и «дружочек». Максиму показалось, что он подглядывает в замочную скважину. С первых же строк тетя Лена жаловалась на тяжелую жизнь и троих сыновей. Они никого не смогут найти. Он не будет читать.

— А я буду, — упрямо сказала Роська. — Хоть что про меня думай! Я все равно найду кого-нибудь! Я знаю, мама не была бы против.

Максиму захотелось ее стукнуть. Но тут на старый конверт закапали частые слезы. И он просто ушел из комнаты.

Роська нашла. Веронику Невозможную.

— Кого?! Ну и фамилия!

— У мамы была такая же, пока она за папу замуж не вышла, — тихо сказала Роська и закусила губу.

Максиму стало стыдно. Он быстро сказал:

— Ну ладно. Поедем, если хочешь.

Адрес Вероники был на открытке с ежиком. Она поздравляла «Жасю» с Новым годом и передавала привет «малышам».

— Кто она нам?

— Она мамина двоюродная племянница. Значит, нам какая-то сестра.

— Седьмая вода на киселе, — проворчал Максим.

Дядя Марк и тетя Марина тоже беспокоились. Они отправили письмо на адрес с открытки, но оказалось, что Вероника там больше не живет. А живет на неведомом Лысом острове.

«Лысый остров» звучало как «у черта на куличках» или «на кудыкиной горе». Тетя Марина, когда это услышала, заплакала и сказала:

— Марик, сделай что-нибудь, ты же волшебник.

Она часто его волшебником называла. И дядя Марк сказал, что подключит «своих людей». Максим не знал, что это значит, и ему было все равно. Если бы он мог выбирать, то остался бы тут, с дядей Марком и тетей Мариной. Они хоть не пилили их и не сильно воспитывали. А что за человек эта мамина племянница, еще неизвестно. Да и зачем они ей?

«Свои люди» нашли Веронику только через месяц. Она стала им звонить, разговаривать то с тетей Мариной, то с дядей Марком, то с Роськой. Максим разговаривать не хотел. Он не знал, о чем говорить. В конце мая тетя Марина повезла их на Лысый остров.

В поезде Максим все думал о портовых мальчишках. О том, что судьба обошлась с ними не менее жестоко, чем с ним. Но у него есть хотя бы тетя Марина, которая везет их сейчас к Веронике. Есть Вероника, которая, несмотря ни на что, все-таки берет их к себе, они будут жить на острове у моря, а не в Порту или детском доме. У него есть Роська. И воспоминания о родителях. Хорошие. Но он не мог удержаться и еще не раз мучил Роську сомнениями:

— А почему она сама за нами не приехала? Если так уж хочет, чтобы мы жили с ней?

— Максим, она не то чтобы «так уж» хочет, но она одна, и мы одни.

— Может, у нее муж и детей целый десяток.

— Ну, может быть, я не знаю. Она согласилась взять над нами опеку. Чего тебе еще?

— Могла бы приехать за нами… Познакомиться.

— Она занятой человек. Какой-то профессор, кажется… — мягко настаивала Роська. — А она и так много времени потратила на оформление опекунства. Зачем ты кочевряжишься? Ведь мы уже в пути.

— Просто я боюсь, как бы не пришлось ехать обратно…

Им не пришлось. И сейчас мы сидели с Роськой на последнем камне Хребта Дракона и перед нами было такое синее море, над нами — безоблачное, тихое небо, а вокруг — яркий радостный день. И все это так отличалось от пережитого Роськой и Максимом! Раздвижка кончилась, я снова был Сережей-Листиком, выросшим на Лысом острове, среди заботливых взрослых и ненастоящих проблем, связанных с наукой.

Но где-то глубоко в сердце, как заноза, застряло у меня видение Максимкиной жизни после взрыва. Я перестал на него злиться и обижаться. Я просто не имел на это права.

— Все, — сказала Роська. — Черешня кончилась. Куда это?

Она протянула мне бумажный кулек. Я смастерил из него самолетик хитрой конструкции (Иван Петушков научил) и запустил над морем. Такой самолетик летит долго, не падает. Мы смотрели вслед удаляющейся белой точке.

— Смотри, Рось, дельфины.

— Где?! — вскочила Роська. — Ой, где? — Листик, покажи где!

Я взял ее голову и повернул в нужную сторону, туда, где замелькали над волнами темные спины. Роська замерла и не дышала. А я дышал, только осторожно. Роськины волосы щекотали мне нос.

Глава II. Максимкино открытие

1

В первые же дни Роська перетащила домой чуть ли не полберега. То и дело она подбирала камешки, ракушки, какие-то веточки, шишки от кипарисов. Когда мы бродили по берегу, она через каждые два шага вскрикивала, поднимала с песка какой-нибудь камень и говорила восторженно:

— Смотри, Листик, какой гладкий! На нем рисовать можно.

— Можно, — соглашался я. — Леша Смелый их разрисовывает. У нас этих камней видимо-невидимо.

— А откуда они берутся? — удивилась Роська. — Мы вчера здесь с тобой ходили, не было столько.

Я пожал плечами. Мераб Романович говорит, что у камней своя жизнь; что они рождаются, взрослеют, размножаются, умирают… Что у них тоже живая цивилизация, нам непонятная. Вообще-то Чолария был геологом раньше. И еще, наверное, поэтом. Поэты тоже все оживляют. Я рассказал это Роське.

— Сережа, — сказала она очень серьезно. — Ты должен познакомить меня с этим человеком. Это ведь он про дельфинов говорил, что у них все, как у людей? И язык, и история, да?

— Да, у него все теории такие… м-м-м… недоказуемые.

— Да? — как-то погрустнела Роська. — А я ему очень верю. Я так же думаю, как он, Листик. Понимаешь, мне кажется, что раньше все было по-другому, раньше люди знали и язык птиц, и деревьев, и зверей — всех-всех! А потом что-то случилось, и они — ну, то есть мы — всё забыли.

— Ну, может быть, — согласился я, хотя сам не очень в это верил.

Если бы так на самом деле и было, то ученые давно бы обнаружили это и доказали. Но спорить с Роськой мне не хотелось. Она хорошая. А когда говорит о чем-нибудь таком, то так воодушевляется, что не согласиться с ней, ну… все равно что сказку у человека отобрать.

Мне же она поверила, когда я рассказал про Холмы! Это было вчера. Мы втроем по маминой просьбе пропалывали морковку в нашем огороде. Я думал: начну рассказывать про Холмы, и все само собой расскажется, но оказалось не так-то просто всё рассказать, все странности, все свои догадки — многое просто не укладывается в слова. Дрожащий воздух, например. Как про него расскажешь? Я боялся, что они не поймут. Поэтому хихикал, как дурак, сам над собой и заикался от неловкости. Но Осташкины слушали внимательно, Максим, правда, так ничего и не сказал, а Роська сказала. Она помолчала, подумала, потом тряхнула косичками.

— Я абсолютно уверена, что ты прав, Листик. Конечно, там кто-то есть. Это те, которые построили Маяк, да?

Максим ходил с нами редко. Вечно у него находились дела: то вещи распаковать, то школьную программу просмотреть и начать нагонять, то Фонд библиотеки изучить, то Веронике помочь… Иногда мы видели, что он один уходит к морю или сидит у Чуда-Юда. Часто бывал Максим и у дяди Фаддея на Маяке. Мы не обижались. Роська говорила:

— Он всегда такой задумчивый. Думает, думает о чем-то, даже и не дозовешься.

А я понял, что можно дружить и с девчонкой, если она такая, как Роська. Роська не хуже меня лазила по деревьям и скалам; нашла брод в речке Янке, мы построили там на берегу шалаш и подолгу сидели в нем, говорили обо всем на свете. А ныряла Роська лучше нас с Максимом вместе взятых. С разбега и с места, с любой высоты, солдатиком и ласточкой. И в воду входила почти без брызг. Я только завистливо вздыхал — мне так никогда не научиться.

Однажды мы втроем купались в Слюдяной бухте, и Роська прыгнула прямо с Хребта Дракона. Мы с Максимом смотрели, как она летит к нам, в воду, и у меня даже сердце остановилось. Роська вынырнула рядом, тряхнула мокрой головой и крикнула:

— Смотрите, что я нашла! Со дна достала…

На Роськиной тонкой руке болталось железное погнутое кольцо. На нем синими искрами сверкали четыре крупные приплюснутые бусины.

— Ух ты… — выдохнул Максим. — Здорово! Дашь одну?

— Только надо кольцо распилить, — кивнула Роська.

— У нас есть ножовка по металлу, — сказал я, мне тоже хотелось бусину, но попросить я не решался.

Роська посмотрела сквозь бусину на солнце и воскликнула:

— Ой, смотрите, внутри дельфин!

И правда, в каждой бусине был силуэт дельфина. Как так сделали? И откуда здесь эти бусины? Что это? Украшение, талисман древнего народа? А что, если этот народ и вправду есть?

2

Дельфины как люди. Они добрые и всё понимают. А когда их гладишь, кажется, что это мокрая надувная лодка, только не резиновая, а будто из шелка, теплая, нагретая солнцем. И они совсем не опасные. Афалине Насте я постоянно язык чешу, ей нравится. Дельфин никогда не обидит человека.

Все это я говорил Роське, потому что она стояла у бассейна и боялась. А ведь я еле упросил Ивана Петушкова пустить нас ненадолго поплавать: Роська меня замучила — так ей хотелось поближе пообщаться с дельфинами. Но теперь застыла на дощатом мостике, опустила глаза и сказала:

— Листик, я боюсь… их.

Максим чуть-чуть улыбнулся и сел на край бассейна, опустив ноги в воду. К нему тут же подплыл могучий Гермес. Чуть поодаль резвились Елка и Настя. Они делали вид, что не замечают меня, хотя раньше, стоило мне появиться у бортика, они высовывали морды из воды и пытались стащить меня в воду.

Роська не сводила с Максима глаз.

— Видишь, Максим не боится, — сказал я Роське.

— Максим храбрый.

— А ты нет?

— А я — нет.

Гермес ткнулся рострумом[1] в коленки Максиму. Максим ойкнул и посмотрел на меня веселыми глазами. Подошел Иван и сказал ему:

— Спустись, он хочет поиграть.

Максим засмеялся и плюхнулся в воду. Роська еле заметно вздохнула.

— Давай, на «три-четыре» — прыгаем, — предложил я.

— Ну… давай…

— Три-четыре!

— Нет! — взвизгнула Роська и отступила.

— Ну, Ро-оська… Чего ты трусишь?

Я резко дернул ее за руку. Мы с шумом упали в воду в полуметре от Максима и Гермеса. Роська шутку не оценила. Она наглоталась воды и еще полчаса на меня дулась. Только когда ласковый и глупый Вавилон позволил ей себя оседлать и провез два круга по бассейну, Роська крикнула:

— Листик, какие они хорошие!

Вот! А я что говорил?!

Мы стали частыми гостями в Зеленом бассейне. В Зеленом, потому что Иван Петушков пускал нас всегда и без нотаций. Не то что остальные! Да и «зеленые» дельфины нравились нам больше других. Иван обучал их всяким фокусам, иногда они показывали целые представления.

— Он дрессировщик? — спросила как-то Роська про Ивана.

— Ну… нет. Он диссертацию по дельфинам пишет.

Но подопечные Ивана были настоящими артистами.

Особенно Настя и Елка. Настя лучше всех прыгала через обруч, а Елка обожала всевозможные украшения. Мы бросали в воду обручи, банты, связанные кегли. Елка подцепляла все рострумом или хвостом и могла целый день носиться с этим по бассейну. Больше всего дельфины полюбили Роську. Наверное, потому, что она лучше нас плавала и могла подолгу выдерживать их игры.

Однажды мы, как обычно, играли с дельфинами, и я вдруг услышал испуганный Роськин голос:

— Максим! Что с тобой?

Я обернулся к Максиму. Он застыл в воде, ухватившись за плавник терпеливого Вавилона, и как-то тупо смотрел перед собой. Я бросил возню с Настей и подплыл к нему.

— Ты чего?

Максим помотал головой и опять уставился перед собой. Мы с Роськой переглянулись.

— Слышите? — шепотом спросил Максим.

Мы прислушались. Где-то рядом раздался шорох, похожий на шуршание полиэтиленовых пакетов.

— А, — махнул я рукой, — это шуршунчики.

— Кто?! — в один голос воскликнули Осташкины. Пришлось объяснять, что звук этот появляется на Лысом очень часто. То в Поселке, то в лесу, то около бассейнов и вольеров, у камней на пристани и даже в домах, а уж в Исследовательском центре от него просто деваться некуда. Источник звука никто найти не смог. Решили, что это какие-то микроскопические жучки или что-то в этом роде.

— Если микроскопические, почему звук такой громкий? — удивился Максим.

— Ну… я не знаю, Максим. Никто этим не занимался, энтомологов у нас нет. Жуки так жуки. Назвали шуршунчиками и перестали обращать внимание. Вроде стрекота кузнечиков. Никому это не интересно.

— Мне интересно, — твердо сказал Максим и ушел под воду: Вавилону надоело бездействие.

Мы поплыли к лесенке.

— Что может быть интересного в жуках, — пожала плечами Роська. — Пойдемте лучше посмотрим Холмы, про которые Листик рассказывал. Пойдем, Максим?

— М-м-м, — помычал Максим, — идите одни, я лучше почитаю.

— Ну Макси-и-им… — умоляюще протянула Роська. А я молчал. Бесполезно Максима упрашивать, даже пытаться не стоит.

3

С этого дня с Максимом что-то случилось. Целыми днями он бродил по Поселку с блокнотом и ручкой, исследовал Камни в Заливе и Слюдяной бухте, доски, из которых сложен причал, даже в Центр пробрался и ходил там с лупой.

— Что он ищет? — спрашивали все.

— Шуршунчиков, — всерьез отвечали мы с Роськой.

Взрослые в ответ ухмылялись или качали головой.

Я тоже не очень-то верил в эту затею. Но вот настал день, когда Максим, запинаясь и смущаясь, поведал нам тайну шуршунчиков. Едва дослушав до конца, мы помчались к Веронике.

— Подождите, подождите, так вы утверждаете…

— Максим утверждает.

— Ах, Максим! — Вероника стала мерить большими шагами комнату. — Итак, Максим, ты считаешь, что этот шуршащий звук издают… животные?

— Да. Обыкновенные млекопитающие.

— Они такие маленькие, что мы их не видим, а только слышим? — предположила Вероника, подняв черные широкие брови. — Что-то вроде микробов? Млекопитающие микробы?

Максим густо покраснел и уставился в окно. Да, не научился он еще разговаривать со своей «невозможной» тетушкой.

— Вероника! Дай ты человеку сказать! Никогда до конца не дослушаешь, что за манера…

— Листик, без нотаций, будь добр. Извини, Максим, продолжай.

— Ну… вот, — глаза Максима потеплели, а я перевел дыхание. — Я долго за этим звуком наблюдал и понял: существа, которые шуршат, они… они невидимые…

— Ну и Максим!.. Ну-ну, продолжай! — сверкнула на меня прекрасными глазами Вероника.

— Чего тут продолжать? — удивился Максим. — Шуршуны невидимые, и это у них так инстинкт самосохранения работает. Наверное. Я еще не понял. Но я их видел. Когда все спокойно, они…

— Стоп! Идем! — Вероника схватила Максима за руку и потащила из комнаты.

— Куда вы?! — крикнула Роська.

Но Вероника не удостоила ее ответом. Мы переглянулись и бросились к окну. Через минуту на дорожке, ведущей к Центру, показались Красивая и Невозможная Вероника и Максим, который ей что-то втолковывал.

— Кажется, она наконец-то сообразила, что он гений, — сказала Роська.

4

Заседание по поводу открытия Максима Осташкина назначили через два дня. Максим был мрачнее тучи. Это от волнения. Я, когда волнуюсь, тоже на всех сержусь.

— Ничего, — сказала Роська, желая подбодрить брата. — Первый раз всегда сложно выступать, зато потом — только представь, Максим! — ты станешь настоящим ученым и будешь каждую неделю доклады делать. Да для тебя это будет как семечки!

Максим слабо улыбнулся.

Раньше меня на заседания никогда не пускали: не мое, мол, дело научные споры. Но в этот раз мы с Роськой уселись в первом ряду, и никто нам даже слова не сказал.

Степанов, правда, сдвинул брови, но промолчал.

— Я так волнуюсь за него, — прошептала Роська. — Вдруг он собьется? Они с Вероникой весь вечер репетировали, и он постоянно сбивался.

— Ничего, — успокоил я ее. — У него же текст с собой. Все хорошо будет.

Но Роська покачала головой, будто мало в это верила.

Но Максим не сбился. И доклад получился хороший. По крайней мере понятный, а то обычно такими словами рассказывают, что будто и не по-русски. Конференц-зал был полон. Пришли даже те, кто к науке никакого отношения не имел: братья Казариновы (они отвечали за лодки и катера), моя мама, которая работала в библиотеке, дядя Фаддей, тетя Света… И все слушали внимательно.

Но вот Максим закончил читать, и со всех сторон полетели вопросы, вопросы. А он стоял и не знал, что отвечать. Не то чтобы он растерялся, нет, но ведь никаких наблюдений за шуршунчиками проведено еще не было. Откуда он может знать, как они размножаются, что едят и какими группами живут.

— Какой ужас, — прошептала Роська, — Листик, он сейчас разревется.

Роська сама готова была разреветься. Да и мне было обидно: всем лишь бы критиковать! Попробовали бы сами хоть одного шуршунчика отыскать! Неужели никто не вступится? Но Вероника уставилась огненным взглядом в Степанова, папа о чем-то яростно спорил с Чоларией-старшим, а Смелый вообще куда-то исчез. Наконец поднялся Степанов. Он вышел на кафедру, пожал Максиму руку и что-то сказал. Максим кивнул и направился к выходу. Мы бросились за ним. У дверей конференц-зала стоял Леша Смелый. Увидев нас, он сказал Максиму:

— Слушай, старик, ты молодец, я готов поддерживать тебя до конца. — И он ринулся в конференц-зал — поддерживать.

— Что сейчас будет, Листик? — заглянула мне в глаза Роська. — Обсуждать будут, да?

Я пожал плечами:

— Вообще-то всегда при докладчике обсуждают.

— Они решили не травмировать мою психику, — мрачно пошутил Максим.

— Это нечестно, — нахмурилась Роська. — Я умру от расстройства и переживаний.

Не умрешь, — пообещал ей я. — Пойдемте!

5

Я повел ребят в свой кубрик — так я называл маленькую кладовку на самом последнем этаже. Двери у кладовки не было, но дверной проем загораживал тяжеленный шкаф на ножках. Я по-пластунски пролезал под ним и оказывался у себя, внутри. В кладовке было два окошечка, маленьких и узких, но выходящих прямо в конференц-зал. Я часто здесь сидел и слушал заседания, на которые меня не пускали. Окошки были прямо под потолком, над кафедрой, и поэтому я видел и слышал все.

— Ну, что там? Максим, подвинься, чего ты толкаешься?

— Я не толкаюсь.

— Ты мне плечо отдавил!

— Да тише вы! Роська, иди сюда…

В конференц-зале тоже была полная неразбериха.

— Уважаемые коллеги! — Степанов наконец перекрыл рев голосов своим басом. — Я призываю вас к спокойствию!

— Сколько шума наделал один мальчик! — хихикнула Роська.

— Тише, — шикнул Максим.

Мы притихли, притихли и в зале. Степанов заговорил:

— Бесспорно, открытие Максима Осташкина пока м-м-м… бездоказательно, на уровне гипотезы. Но мы не можем не согласиться, что, если эта гипотеза подтвердится, она совершит переворот в науке. Открытие нового вида! Да еще такого… своеобразного! Это не детские игры.

— А по-моему, как раз игры! — выкрикнул из зала Силин. До чего он противный! — У мальчика богатое воображение, и, учитывая обстоятельства его… в общем, вы понимаете, стресс и так далее… Может и не такое привидеться.

— Не путайте бабочку с навозной кучей! При чем тут обстоятельства, если он их видел?!

— Вероника Алексеевна! Я попросил бы без столь ярких сравнений.

— И все равно! — кричала Вероника. — У сотен детей на планете случаются… обстоятельства, но что-то никто до Максима не открыл шуршунов!

— Вот мне и интересно, — поднялся высоченный Георгий Чолария, сын Мераба Романовича. — Мы с вами спорим, шкуры рвем, ученые мужи с дипломами, со степенями, а ничего не увидели такого за этими звуками. А тут приезжает мальчик, живет меньше месяца, и вот вам — невидимые млекопитающие.

— Плохо смотрим вокруг себя, мало слушаем, — проронил его отец.

— Нельзя же отрицать очевидное! — вскочил Леша Смелый. — Каждый день мы сталкиваемся с этим звуком, и если Максимка прав… то мы просто чурбаны слепые!

— Алексей Дмитриевич! Это переходит все границы! — повысил голос Степанов. — Еще одно высказывание в подобном духе, и я попрошу вас покинуть зал. Вместе с Вероникой Алексеевной.

— Я уже пятнадцать минут молчу!

Я украдкой смотрел на Максима. Он сидел чуть-чуть отвернувшись от нас и сильно наклонив голову. Я подумал: наверное, не выдержал, плачет. Еще бы! Я бы уже там разревелся.

Но, оказалось, Максим и не думал реветь. Он водил по воздуху рукой, будто гладил кого-то, сидящего перед ним. А потом сказал нам:

— Пустите-ка, — и высунул руки в окно.

— Увидят! — дернулась Роська.

Я смотрел на папу и с высоты просил его глазами: «Ну заступись за него! Ну поверь!» — хотя я, может быть, и сам до конца не верил. Но мне очень хотелось, чтобы они были, эти невидимые шуршуны. И папа будто услышал меня! Он поднял руку, прося слова.

— Пожалуйста, Алексей Михайлович.

— Уважаемые коллеги, — сказал папа. — Я много думал об этом, и… знаете, что мне кажется? У нас два варианта: либо дать Максиму возможность доказать существование шуршунов, либо забыть раз и навсегда о самой теме сегодняшнего заседания.

— Да нет никаких шуршунов! — это опять Силин. Не буду с ним больше здороваться!

— Это еще что такое? — изумился Степанов.

Прямо перед ним, на кафедре, сидел зверек. Небольшой такой, серый, похожий то ли на белку, то ли на тушканчика, сверху не очень разглядишь. Раздался знакомый шорох-шуршание. Зверек почесал быстрыми лапками ушки и… исчез! На глазах у всех!

— Максим! — выдохнула Роська. — Как ты это сделал?

Максим отозвался весело:

— Да я тут… приручил одного шуршунчика, выдрессировал, пока вы гуляли, бродяжничали… Он у меня знаете какой умный? Ого-го! Репейник зовут.

— Репейник? Почему Репейник?

— Да привязался ко мне как репей, — засмеялся Максим. — С первых же дней по пятам за мной ходит. Даже ночью в кровать пробирался, уляжется в ногах и…

— А я-то думала, что у нас так шуршит в комнате! — возмутилась Роська.

— Подумаешь, — сказал Максим, — не так уж сильно он шуршит.

Глава III. «Ласточка»

1

Чтобы Максим мог спокойно изучать своих шуршунов, Степанов выделил ему ангар за седьмым бассейном. Ангар был старый, щелястый, не очень большой. Половина его оказалась завалена разным хламом. То есть это мы подумали, что там хлам, а когда разгребли мусор, увидели тюки. Максим разорвал утлую обшивку, и оказалось, что в тюках ткань, очень плотная и тяжелая.

— Ой, мамочки! — вздохнула Роська. — Какая красота! Откуда столько?

Ткани было очень много. Темно-синие и белые полотнища, целые рулоны, как в магазине «Ткани», куда мы заходили с мамой, приезжая в школу на Большую землю. И откуда? Неужели наш экономный Степанов позволил такое расточительство?

— Это паруса, — со знанием дела сказал Максим. — У вас есть яхты?

— Н-нет… И не было никогда. Да нет, Максим, какие это паруса, просто куча материала, даже формы никакой нет…

— Ха! А думаешь, на больших кораблях не такие полотнища? Еще больше!

Потом мы под чутким Роськиным руководством выметали всю грязь, мыли пол и стены. Притащили из библиотеки стол, который нам отдала мама.

— Максим, ты будешь писать за ним свои научные работы! «Жизнь шуршуна обыкновенного, его размножение на природе и в неволе», «Маленькие шуршунчики, их способности к невидимости»…

Роська разошлась не на шутку. Радость и гордость за брата булькали в ней, и она не могла усидеть на месте.

— Сюда надо полки прибить. Я Лешу попрошу, он нам выстругает. На полки мы будем ставить твои труды! Здорово, да? А тут можно поставить ящики, цветы посадить, они ведь любят, да, Максим?

Мы с Максимом только улыбались и переглядывались. Вокруг сновали туда-сюда шуршунчики, задевая нас мохнатыми невидимыми ушами. Или хвостами. Я то и дело ойкал. Все-таки непривычно, когда что-то невидимое шныряет рядом с тобой.

— Ты их как намагнитил, — сказал я Максиму. — Они же дикие!

— Да нет, просто вы их не знаете! Они добрые и очень быстро приручаются, просто пугливые. Всего боятся. И обижаться умеют.

— Совсем как люди… только невидимые. Не выяснил почему?

— Ну… — Максим в смущении почесал нос, — есть у меня одно предположение… то есть почти наверняка, надо только проверить.

— Расскажи! — потребовала Роська.

— Да я толком еще не понял… ну, вы же видели одного, заметили, какой у него мех?

— Какой? Обычный мех.

— Ну да, но один раз я наблюдал за Репейником и увидел, что, если он чего-то боится, его мех начинает топорщиться, как иголки у ежика, и вот тогда шуршунчик исчезает. Я думаю, что это защитная реакция, как у скунсов или хамелеонов.

— Они что, тоже меняют цвет? Сливаются с окружающим?

— Да нет! Просто их мех, то есть иголки, ой, ну, в общем, что-то среднее… когда мех встает торчком, в волосках преломляется свет и делает шуршунчика невидимым.

— Да ну, это сказки какие-то, — засомневался я.

— Совсем нет. Есть же у американцев самолет-невидимка.

— Так там разве такой принцип? Мне папа про это рассказывал, там по-другому совсем.

— Да? Ну, не знаю тогда, с чем сравнить… Я, если честно, еще не до конца это изучил. — Максим усмехнулся. — Люди думают, что изобретают что-то новенькое, а на самом деле в природе все давно есть.

Движение у наших ног остановилось, будто все шуршуны замерли, услышав слова Максима.

И тут я увидел его! Настоящего живого шуршунчика!!! Серого, ушастого, с темными полосками на спине и коротким пушистым хвостом. Я завопил от радости.

— Тише! — прикрикнул Максим, но было поздно: шуршунчик опять исчез.

— Не надо кричать, — объяснил Максим. — А то они думают, что мы кричим, потому что они страшные или уродливые.

По всему ангару одобрительно зашуршали.

— Ну, они прямо как люди, — развела руками Роська.

— Не исключено, — заметил Максим.

2

Весь следующий месяц Максим занимался шуршунами, целыми днями пропадая в ангаре. Иногда он даже засыпал там, забывал обедать и ужинать. Роська его ругала и стращала всякими ужасами. Но он все равно забывал. Как-то раз Вероника снисходительно сказала нам:

— Вам, милые дети, не понять его рвения. Ведь в вас не горит пламень научных открытий. А если ты, Ярослава Андреевна, так уж беспокоишься, то носи ему еду в лабораторию.

Так мы и стали делать. Роська наливала суп в банку, делала целую гору бутербродов, заливала в термос чай с лимоном, и мы несли все это в ангар.

Максим смущенно говорил:

— Ну что вы… зачем?

Но на еду налегал. В общем, вел себя как типичный ученый, в котором горит этот… «пламень».

Сидели мы у Максима недолго. Шуршунчики оказались очень беспокойными зверьками. Нас они давно уже не стеснялись, становились видимыми, сновали под ногами, забирались на колени, прыгали на плечи, а шум от них стоял такой, что через десять минут Роська начинала стонать:

— Как ты их выдерживаешь? Не мог открыть что-нибудь поспокойнее?

Максим улыбался, а мы спешили уйти. У нас были свои открытия.

На берегу Каменных Крокодилов мы однажды увидели лису. Она тревожно понюхала воздух и ускользнула куда-то в камни. Мы бросились за ней и нашли нору, где было пять пушистых рыжих лисят. Мы не стали их трогать, просто посмотрели и все. Роська тут же захотела себе ручного лисенка.

В одной из бухт мы отыскали грот и играли в пиратов. Роська учила меня нырять с высоты, но у меня ничего не получалось: я не мог перебороть страх. Роська насмешливо щурила свои морские глаза и качала головой. Но я ее не стеснялся: что такого? Она тоже много чего боится.

А однажды… Однажды мы нашли Запретную зону.

В тот день мы с Роськой решили углубиться в Холмы — может быть, удастся разгадать их тайну? Мы шли от Зеленого холма по еле заметной тропинке. В траве шуршали змеи, но на тропинку не выползали, и страшно не было. Ветер гнал легкие облака в высоком небе. Один я никогда не уходил в Холмы так далеко.

— Смотри, — сказала Роська, — тропинка стала шире.

И правда: раньше мы шли гуськом, а теперь могли пойти рядом взявшись за руки. Скоро тропинка переросла в дорогу, по которой не только ходили, но и ездили: огромные колеи темнели с обеих сторон.

— Рось, откуда это здесь?

В траве вдоль дороги лежали в метре друг от друга телеграфные столбы. Мы ожидали увидеть что угодно: второй маяк, старинный замок, потухший вулкан, лошадиные черепа. Но откуда здесь телеграфные столбы?!

— Может быть, Поселок хотели расширять? — предположила Роська.

— Почему тогда так далеко? Поселка-то уже и не видно. И почему следы машин только тут появляются? Будто с воздуха приземлились…

— Инопланетяне? — распахнула Роська желтые от степной травы глаза.

— Ага, пришельцы, — мрачно усмехнулся я, потому что в пришельцев не верил. И тут я увидел ЭТО.

Между Холмов росли деревья. Издалека было не разглядеть, какие именно, но большие, настоящие. Подойдя поближе, мы увидели заросли кустарника и высокую некошеную траву. Зеленый оазис в степной пустыне, обнесенный высоченным забором. Я крепче сжал Роськину руку:

— Пойдем, Рось. Надо разведать.

Роська сдержанно кивнула, и на секунду мне показалось, что я слышу, как стучит ее сердце. Ну и что? Мне самому было страшно.

На распахнутых воротах висела покосившаяся табличка с облупившейся краской: «Не входить! Запретная зона!»

Мы, конечно, вошли. Раньше здесь было, наверное, что-то вроде парка: белели в разросшихся кустах акации две скульптуры (мальчик-рыбак с удочкой и ведром и девушка с караваем), стоял покосившийся турник, в щелях дорожек, выложенных плитками, виднелись остатки клумб, росла трава. Тишина стояла такая, что мурашки по коже бегали.

В гуще деревьев виднелись два дома — бараки, длинные, одноэтажные. Мы с Роськой переглянулись. Вообще-то я бы с удовольствием рванул отсюда и вернулся потом… с Петушковым и Лешей Смелым. Но, во-первых, неизвестно, что скажет (а еще хуже, что подумает) по этому поводу Роська. А во-вторых… ну неужели я правда такой трус? Трусливее девчонки? И ведь в самом деле надо разведать. Потому что в Поселке ничегошеньки об этом не знают, иначе были бы слухи и разговоры. Может быть, мы тоже сделаем открытие не хуже Максима? И для нас соберут конференцию, будут спорить…

Вдруг протяжно завыла… Нет, не собака. Голос был пронзительней, тоньше, совсем одичалый какой-то, жуткий. У меня волосы встали дыбом. В общем, одно мы с Роськой поняли: бегать мы умеем.

Больше мы никогда не углублялись в Холмы и про Запретную зону никому не говорили, как по уговору. Иногда только вспоминали между собой. Раньше там, наверное, проводили испытания. Может, даже ядерное оружие здесь придумывали. Короче, мы с Роськой решили пока туда не соваться. Я попытался осторожно выяснить у папы, что это могло быть, но он совсем не понимал, о чем речь. И в конце концов раздраженно посоветовал поменьше смотреть телевизор. Будто я его смотрю!

3

Так мы и жили целый месяц. Максим — в ангаре-лаборатории со своими шуршунами, мы с Роськой — на вольной воле. Закончилось все в тот день, когда Максим показал нам «Ласточку».

После двенадцати в понедельник мы принесли ему обед и, открыв двери ангара, застыли как вкопанные. Почти весь ангар занимал самолет. Он был маленький, но совсем настоящий, только не железный. Каркас — из дерева и обтянут той самой парусиной: фюзеляж синей, а крылья белой. На носу самолета блестел настоящий пропеллер, между верхними и нижними крыльями примостились два кресла.

— Что это такое?!

— Самолет, — невозмутимо отозвался Максим. — Биплан. Раньше такие были. «Ласточка», — добавил он дрогнувшим голосом.

— Ласточка… — растроганно прошептала Роська. Из ее рассказов я знал, что Ласточкой их отец любя называл свою машину.

— Где ты его взял?

— Ну… тут, знаете, столько всего было… Материал этот не парусина, а перкаль, оказывается, специально для самолетов… а потом я еще мотор нашел, и чертежи, и все остальное… детали, крепления. Как будто кто-то собирался строить самолет, все приготовил, но передумал. Чертежи такие… подробные, четкие… Дядя Фаддей как посмотрел…

— Дядя Фаддей?!

— Ну да… — смутился Максим. — Он же бывший летчик, вы разве не знали? Я к нему часто захожу. Ксюша все время на работе, ему скучно одному. Он мне много чего про самолеты рассказывал и про то, как летал. А тут эти чертежи… Я ему показал, он и говорит: «Грех не построить». А у самого аж глаза загорелись. Он ведь и авиаконструктором работал. Я сначала не хотел даже показывать чертежи, но потом…

— Вожжа под хвост, — откомментировала Роська.

— Сама такая, — все так же невозмутимо отозвался Максим, и я первый раз услышал, что он может ругаться, да еще на Роську. — Дядя Фаддей начал мне помогать. Он все рассказывает, как самолетом управлять и где что у него находится, а сам каждый раз: «Обещай, что летать не будешь. Это опасно». Я молчу. Что я, ненормальный, такое обещать? — Максим рассмеялся. — А дядя Фаддей тоже: чем дальше, тем горестнее вздыхает: «Такой мотор, такая конструкция, тебе бы в небо… Максим! Обещай, что никогда! Ах, бедная ты моя „Ласточка“… Мало ли что мы с тобой тут напортачили…» А уж когда построили, он стряс с меня клятву, что я один не полечу. Я и не один, верно? Тебе же, Листик, Холмы разведать надо…

— Мы что, всерьез полетим? — с большим сомнением в голосе спросила Роська.

И я сказал недоверчиво:

— Неужели вы сами его построили? Вот так просто взяли и построили?

— Ну, не просто. Дядя Фаддей ведь опытный.

— Все равно. Это же настоящий самолет!

— Но ведь и мы настоящие, — улыбнулся Максим.

— Ну, все-таки сами — самолет…

— Все на свете делается чьими-нибудь руками, от посуды до паровозов…

— А где он раньше стоял? Ну, пока вы строили?

— Здесь и стоял. Вы же сто лет уже сюда не заходили…

— И мы полетим?! — прервала нас Роська.

— Полетим мы с Листиком, а ты останешься на земле. Будешь нам платочком махать.

Это прозвучало как-то… жестоко. И вообще, что-то Максим сегодня на нее рычит. Может, они с утра поссорились? И тут я понял, что Максим с ней так разговаривает специально, чтобы Роська обиделась и не просилась с нами, потому что он за нее волнуется. Так Роська и сделала.

— Очень нужен ваш самолет!

Она отвернулась, и темные глаза ее заблестели. И я почувствовал, что если полечу сейчас с Максимом, а Роська останется, то мне потом будет страшно неловко и в дружбе нашей что-то нарушится. Поэтому я все-таки сказал:

— А почему Роське нельзя лететь?

— Нельзя, — строго ответил Максим. — Это опасно.

— Я не боюсь! — встрепенулась Роська.

— Ежику понятно, что не боишься, — начал раздражаться Максим, — но самолет рассчитан максимум на двух человек. На двух! Понятно?

С этим, конечно, не поспоришь, но Роська робко возразила:

— Так ведь это, наверное, на взрослых, а мы-то маленькие.

— Там всего два места. Ты считать умеешь?

— Да чего там, — буркнул я. — Потеснимся. Мы с ней на одно сядем.

Максим смерил нас обоих долгим взглядом и вдруг рассмеялся:

— Ну вы даете! Водой не разольешь!

4

Испытания «Ласточки» были назначены на следующий день. Дядя Фаддей сказал, что сначала полетит один, а потом нас покатает.

Утром, пока в Центре шла планерка, мы выкатили «Ласточку» из ангара и кое-как дотащили до Холмов. По дороге нас встретил Леша Смелый, который, как всегда, опаздывал. Он не очень удивился. Сказал только:

— Ничего себе игрушка! Где вы такую откопали?

— Максим сделал, — как можно спокойнее ответила Роська.

— Ну-ну, — усмехнулся Леша и потрогал пропеллер. — Надо же, совсем как настоящий!

И пошел дальше.

Дядя Фаддей догнал нас у Зеленого холма. Он старый, глаза у него всегда уставшие, и на лице глубокие морщины. Но сейчас мне казалось, что он помолодел лет на двадцать: так ловко он совсем управлялся, говорил без умолку и то и дело улыбался.

— Ох, волнуюсь я, — сказал он, надевая пилотский шлем с «ушами», который принес с собой. — Сто лет не летал.

— Ничего, все получится, — уверил Максим. — Вы же сами говорили, что руки помнят.

— Да… Где-то уже голова не помнит, а руки… руки-то еще не забыли.

Он забрался на первое сиденье, что-то включил там, пощелкал рычажками и кнопочками. И наконец сказал:

— Отойдите подальше. И… скрестите пальцы!

Мы тут же скрестили. До самой последней минуты мне не верилось, что «Ласточка» возьмет и полетит, все казалось, как и Леше, что это игрушка, только очень похожая на настоящий самолет.

Но «Ласточка» взлетела!

Загудело что-то у нее внутри, заработал пропеллер, она двинулась с места, сначала по прямой, подминая траву, потом потихоньку вниз и почти у самого подножья Зеленого холма полетела ровно и низко, вздрагивая чуткими крыльями. Как жалко, что я ничего не понимаю в самолетах! Ни в устройстве, ни в том, как они работают. Вот дядя Фаддей и Максим понимают, и они остались довольны. Мы ликовали: самолет — это вам не просто так, это лучше шалаша на берегу Янки, лучше грота, даже лучше плота с парусом!

— Ну, вот и хорошо! Только смотри, Максим, чтобы без меня никаких полетов! — сказал дядя Фаддей. — И вот еще… чтобы никто про это не знал. А то попадет и мне, и вам по первое число. Будем летать помаленьку… Горючее у меня есть, так что иногда…

Потом дядя Фаддей покатал нас по одному. Я орал от восторга, как петух на рассвете. Это совсем не то, что летать на больших самолетах, здесь небо близко, а ветер можно потрогать руками. Максим уговорил дядю Фаддея научить его управлять самолетом.

— Это еще зачем? Без меня все равно нельзя летать.

— На будущее, — серьезно сказал Максим. — С машиной ведь тоже… чем раньше сядешь за руль, тем лучше будешь водить. Меня папа с восьми лет сажал.

Дядя Фаддей сдался. Он долго обучал Максима, а мы с Роськой сидели на вершине Зеленого холма, ели сочную землянику и обсуждали будущие приключения.

Обратно в ангар мы «Ласточку», конечно, не потащили. Соорудили в лесу на Зеленом холме шалаш и спрятали ее там. Со стороны совсем незаметно.

С этих пор мы стали ходить за дядей Фаддеем хвостиком. Но он, как назло, все время был занят — то одно, то другое! За всю неделю только один раз нас покатал. А потом Степанов отправил его на какие-то курсы. Аж на две недели! И тогда Максим сказал, что можем и без дяди Фаддея полетать. Если недалеко. Ведь он уже управлял самолетом сам. Да и вообще, это несложно. Не сложнее машины, если подумать. Мы еще немного поспорили, но в небо хотелось так сильно, что сдалась даже Роська!

Максим направил самолет в сторону леса. Под наше молчаливое согласие он пересек желто-зеленую границу Холмов — Леса, — и вот под нами простирается море деревьев. Наверное, это кедры. Или платаны. Сверху непонятно. Вдруг среди сплошного зеленого пространства мелькнул просвет. Поляна?

— Что, что там? — закричала мне в ухо Роська, захлебываясь ветром.

Кажется, там какие-то постройки. Хотя нет, показалось, конечно. Просто каменные глыбы. Вон и горная гряда недалеко… Но поляна, на которой они беспорядочно разбросаны, какая-то ровная, правильная, будто ее специально расчистили. И если среди Холмов могут лежать телеграфные столбы, то почему бы и в лесу не быть чему-нибудь загадочному?

Радости от первых полетов нам хватило на целую неделю. Мы всё обсуждали, как здорово, что есть «Ласточка», какой молодец Максим и дядя Фаддей и что там было в лесу, что за поляна. Максим даже про своих шуршунчиков забыл, и они обиженно и невидимо притихли по углам.

Глава IV. Лойко

1

Поляна в лесу и непонятные камни на ней, похожие на постройки, не давали нам покоя. Мы только это и обсуждали. Что за постройки, откуда? И поляна такая неестественно круглая. Ясно, что ее расчищали от леса человеческие руки. Роська еще успела заметить, что поляна окружена каменным забором. Может быть, все это связано с Холмами и Маяком? Загадки мучили нас, и мы решили разведать. Мы хорошо подготовились к этой экспедиции: стащили у дяди Фаддея в сарае две запасные фляги с топливом; Роська наделала маленьких сухариков, прихватила одеяло и теплую одежду. Мы, конечно, не собирались там задерживаться, но мало ли что может случиться…

Вылетать надо было на рассвете, чтобы к обеду вернуться, а то еще хватятся. Мы сказали, что будем ночевать в ангаре: Максиму, мол, надо провести наблюдения за ночной жизнью шуршунов.

— Ну а вы здесь при чем? — смерила нас с Роськой удивленным взглядом Вероника.

— Мы будем помогать.

— Я боюсь один ночевать, — соврал (а может, и не соврал) Максим.

Вероника дернула бровью, но отпустила, — правда, заметила, что ученый должен быть смелым.

Мне мама сказала:

— Ты там всех шуршунов распугаешь. Такое чучело…

Пусть чучело, лишь бы меня сейчас отпустили.

— Иди уж, искатель приключений, — сказал отец. — Зубную щетку не забудь.

Мама дала нам термос с какао и целую гору пирожков. Я бежал к ангару, тяжелая сумка била меня по боку. Лучше нет на свете профессии, чем искатель приключений!

И вот под нами опять лес, в ушах ветер, а вокруг только небо. Когда сквозь густую сочную зелень забелели камни-валуны, Максим повел «Ласточку» на снижение. Он сделал круг над поляной, наверное, примериваясь, где лучше сесть, и через минуту стал приземляться на круглую каменную площадку. «Ласточка» дрогнула и замерла, стих мотор, замедлил верчение пропеллер.

— Приехали, — сказал Максим.

— Бр-р-р! — потрясла головой Роська, будто вытряхивая ветер, и сняла шапку.

Мы выбрались из самолета. Вокруг стояла ровная, глубокая тишина. Пели цикады, но тишина от них только крепла.

— Как в Холмах. Похоже, Листик, правда? — сказала Роська и поежилась. Вспомнила, наверное, Запретную зону.

— Похоже, — согласился я.

Максим обошел площадку и сказал удивленно:

— Будто специально для самолета. На возвышенности и взлетная полоса есть, как раз метров сто…

— Смотрите, — сказала Роська, — в камнях дырки, как двери… Я знаю! Это дома, в них люди жили!

И вдруг меня осенило!

— Это не для самолета! Это для костра! А по этой дороге каменной они шли из домов… а может, и нет. Но это точно для костра. Вот тут по центру, видите, еще один круг выложен? Это костровище, точно вам говорю. А на этих каменных бордюрах они сидели, смотрели на… жертвоприношения…

— Думаешь, они людоеды?

Готов поспорить, что Роське захотелось домой.

— Да нет, вряд ли, — возразил Максим. — Иначе бы они давно до Поселка добрались в поисках… обеда. У древних славян похожие жертвенники были. Тоже круглые и на возвышенности.

Какая-то тень мелькнула между домами. Или мне показалось? Может, это волки? Или рысь?

— Пойдемте, обследуем постройки.

Сразу стало ясно, что мы в древнем городе. Каменная дорога, ведущая от костровища, разрезала его надвое. По одну сторону стояли в нестрогом шахматном порядке камни-валуны с дырами-входами. Это были дома из того же камня, что и маяк в Поселке: серых, ноздреватых глыб. Значит, народ, который жил раньше на побережье, через Холмы ушел вглубь острова. Но почему они покинули это обжитое место?

— Может быть, они всегда странствуют, — предположила Роська.

— Кочевники? Странно… Негде тут особо странствовать, — не согласился Максим, — мы же на острове.

Я молчал. У кочевого народа была какая-то тайна. Не хотелось мне, чтобы это было людоедство…

Каменные дома оказались почти целыми. Каждый был украшен орнаментом. Мы не нашли и двух одинаковых: большими выдумщиками были строители. Диковинные цветы переплетались с облаками, облака — с деревьями, деревья — с волнами и силуэтами животных. Будто таинственные художники хотели показать, что все в мире взаимосвязано. Чаще всего встречалось изображение дельфинов. Над входом в каждый дом был знак: в выпуклом треугольнике дельфин с дельфиненком и какая-то надпись по нижнему краю, а за треугольником — восходящее солнце.

— Красиво, — улыбнулась Роська.

— Какие странные буквы… — сказал Максим. — Смотрите…

— На иероглифы похоже…

— Нет, нисколько! Наоборот, на нашу древнюю азбуку, на кириллицу, только буквы не в ряд, а столбиком и соединены друг с другом!

— Эх, зря мы фотоаппарат не взяли! — сказала Роська.

— В следующий раз возьмем, не беда, — утешил ее Максим, достал блокнот с ручкой и стал старательно срисовывать знак и надписи, а мы с Роськой вошли внутрь. Там было холодно и сумрачно. Пол был выложен плитами все из того же камня. Маленькие окна под самым потолком, похожие на бойницы, пропускали слабые струйки света.

— Осторожней! — крикнул Максим. — Там могут быть ядовитые змеи!

Роська оглянулась и передернула плечами: то ли представила змей, то ли замерзла. Дом был чистый и абсолютно пустой, даже никакой живности, обещанной Максимом. Только на стыках камней прорастала трава.

Не найдя ничего интересного, мы вышли на солнышко. Максим все еще трудился над буквами. Все-таки он настоящий ученый, мне бы и в голову не пришло перерисовывать надпись. Мы с Роськой осмотрели еще несколько домов. Они были так же богато украшены снаружи и сдержанно, скромно устроены внутри. По другую сторону дороги была утрамбована большая земляная площадь. Может, там проходили ритуальные танцы. Или был базар. В зарослях шиповника под большими платанами мы нашли разрушенную беседку. Почти около каждого дома был колодец. Значит, здесь много родников. За рядами домов шли каменные площадки. Практически все они были завалены бревнами, ветками, листьями. Мы полазили по ним и нашли стрелу с таким же наконечником, как у меня, деревянную лопатку, темную от времени, и осколок какой-то глиняной посуды. Наверное, тут были мастерские.

— Такое странное чувство, — вдруг сказала Роська, нахмурясь, — будто кто-то на нас смотрит.

Я пожал плечами. У меня не было такого чувства, но… уже не раз казалось, что между домов мелькала быстрая тень. Не успел я сказать об этом Роське, как Максим закричал:

— Держите его! — и сам рванул куда-то в лес.

Мы бросились следом, перепрыгивая невысокие каменные ограждения.

— Слева! — крикнула Роська, сильно меня толкнув, и через секунду я врезался во что-то лбом. Охнув, упал на землю. Вот это удар — искры из глаз! Рядом со мной упал мальчишка. Смешно так упал — на четвереньки. Тут же подскочили Осташкины.

— У-у, ворюга! — Максим вырвал у мальчишки свой блокнот. Мальчишка стрельнул глазами в Максима и поднялся, а я досадливо подумал, что мирного контакта с племенем, которое я давно ищу, уже не получится.

2

Но контакт получился. Мальчишка хитро улыбнулся и сказал Максиму:

— Я не ворюка, ты — шатина.

Он был смешной и странный. Маленький, лысый, тощий и весь вымазанный черной краской или гримом, даже голова. Будто захотел поиграть в негритенка. Краска частично стерлась, особенно на коленках.

Одет мальчишка был вполне прилично — в вельветовые шорты с фабричной нашивкой. Ну и ну! Говорил он ласково, с легкой шепелявостью: «ж» заменял на «ш», «г» — на «к», «д» — на «т»… И при этом улыбался пухлогубым ртом.

Роська рассмеялась на его заявление про жадину и спросила:

— Ты кто?

— Лойко, — рассмеялся он в ответ. — А ты кто?

— Роська.

Мальчик притих. Я тоже хотел представиться, но он повелительным жестом меня остановил. А потом спросил:

— Роська — это Роса… Ты с непа?

И он низко ей поклонился. Роська смутилась и хотела было возразить, но Максим покачал головой: не стоит, мол, с неба так с неба.

Все в этом Лойко было странно: зачем красить кожу (всю!) в черный цвет? Да еще в такую жару! Ну, ладно, может у них обычай такой. Но откуда тогда у этого дикаря такие шорты? И почему он здесь один?

Максим решил не церемониться и спросил Лойко в лоб:

— А зачем ты в черный цвет покрасился?

Лойко вытаращил глаза, потом крепко задумался, потом сказал:

— Итем.

Он направился вглубь развалин, мы двинулись за ним. Лойко привел нас к одной из хижин. Прежде чем войти, он накрыл ладонью треугольник над дверью и что-то прошептал. Я прислушался: слова были непонятные, какая-то тарабарщина. Наверное, это на древнем языке.

— Сайти, Роса, — сказал Лойко почтительно, а потом небрежно кивнул нам, — и вы.

И сам тут же скрылся в сумраке. Мы переступили порог. Внутри дом был так же пуст, как и остальные.

Но вот Лойко отодвинул какой-то камень и достал карманное зеркальце и коробку с обувным кремом. Он посмотрел на нас хитро и весело и, глядя в зеркало, стал втирать этот гуталин в щеки, локти и колени.

— Лойко! — крикнула Роська. — Зачем ты это делаешь?!

— Так нато, Роса. Я тольшен пыл умереть, а человек польшой, хороший спас, просил помочь. Я помокаю. Он хороший. Ветет нас к морю.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я Осташкиных.

— Я расскашу, — улыбнулся Лойко.

Из кармана шорт Лойко достал гладкую кору дерева. На ней, будто тушью, был нарисован пузатый карапуз: волосы его развевались на ветру, он сидел верхом на дельфине. Хорошая была картинка, подробная и четкая, как в детских книжках.

Лойко начал рассказывать. Сначала слушать было трудно — из-за его шепелявости мы не всё понимали. Но потом привыкли и перестали это замечать.

— Это мама рисовала. Ее звали Зое. Она хорошо рисовала, лучше всех мужчин. На дельфине — это я. — Лойко засмеялся и смолк. — А мама умерла. Давно. И я живу с дедом. Мама меня любила. Она рисовала — для меня… и для него. Он пришел издалека. Из другой страны. Устал, болел. Дед его приютил, мама вылечила. Она Киро позвала, Киро вылечил. Киро был ведун. Он все травы знал и всех лечил. А мама была самой красивой. И Киро любил мою маму. Он выбрал ее в ведуньи. Только… мама не любила Киро, мама любила того, кто ушел, но обещал вернуться. Он оставил маме меня. Мама так и сказала Отцам. И они сказали: пусть. Но потом Киро умер. — Лойко погрустнел. — В тот день, когда я родился, ведун Киро пошел на охоту, наступил на подлую змею. А ведун не может наступать на змей, он их всегда чувствует. Тогда сказали, что это моя энко превратилась в змею, чтобы я отобрал жизнь у доброго Киро. А я не брал! Роса, я не брал!

— Конечно, не брал, Лойко…

— Но все решили, что я. Отцы за мной строго смотрели. Думали, я кедон.

— Кто?

— Злой человек, плохой. Им нельзя жить в Городе. Но многие думали, что я ведун. Что я не отобрал жизнь Киро, а освободил его энко от болезни: он любил Зое и был болен. А потом Солнце прогневалось, Дождь прогневался. Все наши козы умерли, все зайцы в лесу, все олени и кабаны. Не было еды. Долго. Люди сказали: надо послать кого-то к Богам, пусть вымолит прощение и вернет зверей в лес…

Не знаю, как это опять получилось. Я сидел рядом с Роськой, смотрел на картинку на гладкой коре, которую она держала в руках, слушал рассказ Лойко и вдруг почувствовал, что вокруг меня все совсем другое. Воздух другой, деревья другие, дома. И я совсем не удивлялся, что сижу не рядом с друзьями, а иду по городу из белых домов, вижу женщин, высоких и смуглых, которые отрываются от дел и смотрят мне вслед. Я вижу мужчин в холщовых рубахах ниже колен, подпоясанных красивыми поясами из кожи; детей с выгоревшими на солнце волосами. И вдруг я понял, что я — это уже не я, а светловолосый Лойко из племени анулейцев, сын чужеземца и Зое, которая рисовала так хорошо, что ей завидовали мужчины. У меня, Сережи Листа, опять случилась раздвижка сознания.

Совет Отцов всегда собирался в одном и том же месте. За домом вождя была специальная круглая беседка, вся увитая плющом и диким виноградом, так что сидящих в ней не было видно. Но слышно-то все равно было. Особенно если Отцы начинали спорить.

Конечно, подходить к этому месту нельзя никому, кроме Вождя, ведуна и Отцов. Но Лойко нарушил запрет. Когда тихо и печально протрубил рожок, возвещая о начале Совета и прося тишины в городе, Лойко уже сидел позади беседки, прислонившись спиной к платану. Со всех сторон его скрывали кусты акации и заросли хмеля. Эти заросли вплотную подходят к беседке Совета. Лойко все слышно. Будто он сам сидит на Совете, только глаза закрыл.

Лойко и сам не знал, зачем пришел сюда. Зачем ему непременно нужно было первым узнать, кого пошлют Отцы к Богам? Может быть, оттого что злой шепот за его спиной («Если бы Лойко не забрал жизнь Киро, тот спас бы нас от мора!») незаметно сменился тихим перешептыванием:

— Лойко — новый ведун, он пойдет к Богам и спасет нас. Недаром он, едва успев родиться, спас страдающую энко Киро, которого околдовали Зое и чужеземец!

Но за десять лет, что Лойко прожил на свете, слишком много всего раздавалось за его спиной, и он перестал замечать эти слова. Нет, не из-за людской молвы нарушил Лойко запрет и пробрался в тайник у беседки.

Всему причиной был его дед. Он у Лойко еще не старый, он веселый и сильный. Свой гончарный круг дедушка крутит так ловко, что Лойко давно решил тоже стать гончаром. Вот как раз недавно исполнилось Лойко десять лет — пришло время выбирать ремесло, которое станет его на всю жизнь. Конечно, из-за голода дед, как и все, ослабел, но все равно не поддавался болезням и напастям. «Все, — говорил, — образуется. Солнце и Дождь не оставят нас». А вчера вдруг уронил на пол свой новый горшок. И даже поднимать осколки не стал, отвернулся, но Лойко успел увидеть, что дед плачет.

— Чувствую я, сынок, — сказал он хрипло, — тебя отправят к Богам за милостью.

И за весь день дедушка не проронил больше ни слова.

Конечно, это большая честь, если отправят его, Лойко. Это значит, что Отцы и все племя признает, что он ведун, ведь только ведуны говорят с Богами. И он, Лойко, сын Зое, самый достойный из всех. С плохим человеком Солнце и Дождь не будут разговаривать, даже на порог своего Небесного Дома не пустят! Он спасет свой народ, о нем сложат песню и будут петь ее детям.

Но вместе с чувством гордости навалилась на Лойко черная тоска. Уйдя к Богам, он никогда, никогда больше не прикоснется к жестким дедовым рукам, не сможет больше замешивать для него теплую красно-коричневую глину. Лойко больше не будет играть со своей маленькой Танкой, не увидит, как из котенка она вырастет в настоящую взрослую рысь — священное животное анулейцев. Он больше никогда, никогда, никогда не почувствует на своей лохматой голове тяжелую, горячую руку деда, а свою уже никогда не запустит в густую Танкину шерсть. Не прикоснется к огромным гладким валунам в старом городе. Не поймает на себе быстрый взгляд черноглазой соседки Олы. Не увидит, как отражается в капле росы паутинка. Не пробежится босиком по священной дороге. Не научится у своего друга Ботко делать свистульки из стручков акаций. Не полежит больше на бугорке с особенной шелковой травой — маминой могиле. Не увидит быстрый ход облаков в ветреный день. А ему еще надо успеть достроить город из разноцветных камней и отыскать в лесу цветок папоротника… Но самое главное — мама. Ведь если он уйдет сейчас к Богам, вместе с ним умрет и мамина энко. Как Киро умер, не оставив детей. Его одного, его, Лойко, оставила на земле красавица Зое, а если он уйдет к Богам, у него уже не будет детей, и мамина энко не сможет возродиться в следующих поколениях. Конечно, тело ее дало жизнь цветам и травам, что растут на могиле, но энко, душа Зое, умрет без Лойко навсегда. И энко дедушки тоже, ведь, кроме Лойко, у него никого нет.

Нет, не может быть, чтобы Отцы выбрали его. Ничего такого Лойко не совершил, чтобы быть достойным, наоборот! Да и не умеет он говорить с Богами, он обыкновенный мальчик. Дед просто наслушался дурацких разговоров на улице!

«Пусть я нарушу запрет, — думал Лойко, прячась в зарослях, — зато узнаю, что решат отцы и успокою дедушку, а то он все горшки перебьет».

Страх, что вдруг выберут его, Лойко старательно заглушал. Наконец Вождь заговорил, и Лойко весь обратился в слух.

— Старейшины родов, Отцы семейств, вы все знаете, что от нашего решения зависят судьбы ваших детей. Солнце и Дождь вашим мыслям. Говори ты, Фед.

Фед… У него волосы, как серебро, из которого его род век за веком делает наконечники для стрел и украшения для женщин. У него лучистые глаза и улыбчивый рот. У него чудесная внучка Ола, соседка Лойко.

— Что я скажу вам, дети Дельфина… Чем прогневили мы Богов, уже не узнать, но наше промедление только приближает голодную смерть наших детей. Нужен ведун, но его нет.

— Все говорят, что Лойко, сын Зое, новый ведун.

Это Дот. Он молодой, но самый старший из мужчин в своем роду. Он брат Киро.

— Сын Зое и чужеземца, — поправил Вождь. — Ты не должен забывать этого, Дот.

Лойко представил, как Вождь, говоря это, поглаживает свою густую русую бороду. Глаза у Вождя строгие и грустные. Все слушаются человека с такими глазами.

— Говори ты, Tax.

— Мне нечего сказать вам, братья, кроме того, что вам и так ясно. Дот говорит, что мальчика Лойко считают ведуном, но он не сказал, что многие из нашего народа уверены, что он кедон. Я не знаю, кого нам посылать к Богам, но знаю, из-за кого начался этот мор.

У Таха много детей. И язык у него хороший, может долго, красиво говорить. Если он уговорит совет, что Лойко — кедон, Лойко убьют. После него, его мамы и дедушки ничего не останется, даже песни, ведь имена кедонов не хранят в памяти. А после Таха останется много детей.

— Лойко недавно исполнилось десять лет, — будто только что поняв что-то важное, сказал Веш, самый улыбчивый из Отцов. — Я знаю, он ровесник моего племянника Ботко… Пришло его время выбирать ремесло…

— А тут мор, — вкрадчиво продолжал Tax. — Будто сами Боги говорят нам, что Лойко предназначено идти к ним.

— То есть что он ведун? — насмешливо уточнил Дот. Tax промолчал, и Лойко показалось, что он пожал плечами: думайте что хотите, я сказал, как есть.

— Но Лойко не проявляет себя как ведун, — возразил Ино, самый старший из Совета, отец семейства Лойко. — Ведунов видно сразу, они не похожи на остальных.

— Лойко тоже не похож!

— Чем? Тем, что кожа у него была белее нашей, когда он родился? Не забывайте, что его отец был из чужой земли и белокож. Солнце же приняло мальчика в свою семью, сейчас его не отличишь от других анулейцев.

— У Лойко очень громкий голос, Ино, громче всех.

— Мы не знаем, какими голосами обладают люди из племени его отца. Может, голос тоже достался ему по наследству?

— Кажется, старый Ино жалеет сына своей семьи и не хочет спасти других, — заметил Онго.

Онго можно понять: в его семье больше всего голодных смертей. Онго огромного роста. Молодые деревья он с корнем вырывает из земли, хотя лет ему уже немало. Но его силу никто не принимает за дар ведуна.

— Конечно, — спокойно согласился Ино. — Разве отец не должен жалеть своих детей? Если мы выберем Лойко, а его дед скоро умрет от горя и старости, одной семьей в нашем роду будет меньше. Мы потеряем искусных гончаров. Не забывайте еще, что Хвосты сильно виноваты перед гончаром Хотой: они убили его единственную дочь.

— Она сама лезла под стрелы, будто разум оставил ее! — вспылил Фед, чей сын был одним из тех Хвостов.

— Зое хотела спасти отца своего ребенка, мы не можем ее осуждать, — возразил ему Вождь. — Зое убила случайная стрела, никто не хотел ее смерти. Но мы виноваты перед Хотой. Хотя и он, и его дочь Зое тоже виноваты перед нами: не надо было пускать чужеземца в свой дом.

— Разве бы ты или любой из нас оставил умирать в лесу раненного зверем человека? — спросил Ино. — Нет, за Хотой и Зое нет вины.

— Не время разбирать дела давних лет, — перебил всех Онго. — Каждая минута приближает смерть к нашему порогу. Надо решить, кто пойдет к Богам.

— Надо отправить Лойко.

— Нельзя его отправлять.

— Если он ведун, это его обязанность, его предназначение!

— А если кедон… тем лучше для народа, если он уйдет. Может, мор и разразился из-за того, что он кедон.

— Хота не переживет.

— Лойко будет оплакивать один Хота. У него нет матери, нет жены, нет детей. Лучше пусть горюет один Хота.

— Ты говоришь жестокие слова, Tax.

— Если Лойко оставить, мы всегда будем мучиться вопросом, не кедон ли он.

— Пусть уходит сейчас. Так будет лучше для всех.

— Жизнь ребенка священна!

— Он же не умрет, Дот, он отправится к Богам!

— И он спасет свой народ.

— Все будут думать, что он ведун.

— Скорее всего, он и есть ведун.

— Это большая честь — в столь юном возрасте отправиться в Небесный Дом, чтобы спасти свой народ.

— Пока мор не унес сотни детских жизней, которые священны…

— Хорошо, — сказал Вождь, — пусть будет так. Tax и Онго, вы пойдете к Хоте и сообщите ему и мальчику. Ино, приготовьте Лойко одежду и рысь. Дот, Веш и Фед, сообщите народу. Да не оставит нас милость Дождя и Солнца…

Я вздрогнул — это Роська сильно сжала мне руку. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Что с тобой? — прошептала Роська. — У тебя такое лицо…

— А дальше? — спросил Максим, сердито глянув на нас.

Лойко тихо улыбнулся:

— Меня подготовили. Надели золотую одежду, дали рысь. А я… плохо сделал, совсем плохо, но я не хотел к Богам. Ведь оттуда не возвращаются, а я не хотел без деда. Он и так ночами стонал и плакал, когда думал, что я сплю. Меня поставили в золотой круг, позвали огонь. А потом… я почти не помню. Больно было. — Он прижал руки к голой груди, к тому месту, где торчали вымазанные гуталином ребра. — И пятки жгло. Я подумал: это Солнце. Может, уже попросить его и вернуться к деду? А потом я провалился.

— Куда?

Лойко торжественно сказал:

— Меня спас Посланник. Не помню как. Я уже здесь проснулся. Он меня поил какой-то травой, как ведун. Радовался, что я ожил. Он сказал: «Теперь твое имя будет Ньюлибон. На другом языке это „заново рожденный“. Ты должен был умереть, но не умер. Я спас тебя. Так велели Боги». И он меня просил. Говорил: «Твой народ столько плутает в лесах и не может выйти к морю, а я знаю дорогу. Я помогу. Только мне никто не поверит, надо, чтобы ты помог». Он прогнал мои волосы. Велел красить руки, ноги, живот — всё! Чтобы всегда было черное. И одежду дал. А одежду сам сделал. Как наши женщины. Я вернулся к деду, но как будто не Лойко, а другой мальчик. Посланник Богов пришел со мной в город. Он сказал всем, что Боги взяли Лойко, плохого и злого, сына народа крыс, а взамен дали меня — Ньюлибона, ведуна и проводника для него, Посланника Богов. И что я такой черный, потому что взял на себя всю копоть и грязь сердца Лойко, когда тот горел в огне. Все поверили. Никто не узнал Лойко. А я все про всех знал. Я все делал, как велел Посланник. Я подходил к каждому дому, клал руку на знак рода над входом и говорил, кто в доме живет, кто ссорится, кто нет, потому что нельзя ссориться, живя под одной крышей. И говорил, у кого какое ремесло и сколько детей. Все поняли, что я ведун, которого послали Боги. И мор прекратился, охотники стали приносить еду. Я сказал, что сам выберу дом. Я поселился у деда. Посланник Богов сказал, что будет жить среди нас и посмотрит, достойны ли анулейцы вернуться к морю. Теперь говорит всем, что, как только сойдет с меня копоть Лойко, сына народа крыс, так он и поведет нас к морю. А сам велит мне красить себя чернотой. Зачем? Посланники Богов такие странные. Может, он не понял еще, что мы достойны найти свое море? Он со мной о разном говорит. Говорит, что надо многое изменить, чтобы к морю вернуться. Говорит, что Отцы ссорятся между собой и поэтому толку от них нет. Пусть правит один Отец. И ведун тоже не нужен. Он сам, Посланник, будет говорить с Богами и лечить людей. Но люди не хотят, чтобы не было Отцов и ведуна. Посланник говорит: «Надо что-то придумать, Лойко, чтобы уговорить их…» Но я не знаю, как мы будем без Отцов и ведуна. Может, он что-то напутал?

— И давно вы так живете? — спросил Максим резко.

Лойко задумался, подсчитывая или вспоминая:

— Природа сделала свой круг. Потом еще пришла сестра Весна, а потом отдала нас брату.

Мы переглянулись.

— А-а, — понял я. — Весна ушла, пришло лето, а природа сделала свой круг… Это, наверное, все времена года прошли, то есть год.

— Да, скорее всего.

— Год и еще весна — лето… Полтора года, — задумчиво проговорил Максим. — Ты что же, Лойко, все это время красишь себя этой гадостью?

— Надо. Посланник прогоняет Лойко волосы, и Лойко никто не узнаёт. Даже дед, — грустно закончил он.

— Лойко, — распахнула глаза Роська. — Он что же, живет с тобой под одной крышей и не знает, что это ты? Что ты не погиб?

Лойко отчаянно замотал головой:

— Никто не погибал! Если бы не Посланник, Лойко ушел бы на небо к Солнцу и Дождю! В меня ведь не попала стрела, я не наступал на подлую змею, меня не растерзал зверь — я бы не умер! — Лойко помолчал. — Но с дедом мы никогда бы уже не встретились, ведь те, кто уходит к Богам, не возвращаются…

— Ты бы умер, — жестко сказал Максим. — Ты бы умер, как твоя мама.

— Нет, — твердо сказал Лойко. — Я бы не умер. — Потом он сник и заговорил как-то глухо. — Деда очень жалко. Он любил Лойко, жалел. У него никого нет, только чужой черный мальчик. Он теперь его тоже любит. Говорит «сынок», как Лойко говорил. И разговаривает со мной. Мне больно. Я слышу, как он скучает по Лойко. — Лойко опустил голову. — Но я не могу сказать ему, что я Лойко. Я должен помочь Посланнику. Народ ждет, когда он поведет нас к морю. Все этого хотят. В море живет энко анулейцев.

Вдруг что-то пискнуло у Лойко в кармане. Будто электронный будильник. Лойко ойкнул и вскочил.

— Посланник зовет меня. Надо уходить. Приходите еще сюда. Я знаю: вы из племени того, кого любила моя мать.

— Твоего отца? — в упор спросила Роська.

Лойко опустил пушистые ресницы и неловко сказал:

— Да, моего отца. Скажите ему, что я его жду. Вместо мамы.

Через секунду он уже выскочил из дома. Когда мы выбежали следом, над всей поляной стояла тишина, будто и не было никакого мальчика Лойко. Даже в лесу не было слышно его шагов. Наверное, он умеет ходить бесшумно.

3

— Боже мой! Ну какая ерунда! Этот Посланник просто издевается над Лойко! И обманывает весь народ!

— Ну почему же обманывает, Роса? — усмехнулся Максим. — Может, он в самом деле поведет их к морю…

Мы сидели в ангаре. После того как Лойко убежал, мы походили еще немного по брошенному городу, пожалели, что не спросили, почему люди отсюда ушли, а потом спохватились: время обеда давно прошло, пора возвращаться. В самолете не поговоришь, но только мы приземлились, как Роська с Максимом начали спорить. И сейчас, когда уже спрятали «Ласточку» и пришли в ангар, всё не могли успокоиться. Хотя о чем тут спорить? Максим просто дразнил Роську. Я давно заметил, что он, когда говорит ей наперекор, быстрее додумывается до правильного. Наверное, папа прав: «В споре рождается истина».

— В конце концов, он мог сделать это в целях безопасности: вдруг анулейцы чужеземцев убивают. А уж Посланника Богов точно не убьют.

— Почему бы тогда просто не вернуть Лойко таким, какой он был? — возразила Роська. — Вот я, Посланник, и вот мое доказательство, ведь вы отправили Лойко к Богам. Зачем весь этот маскарад дурацкий? Да и не убивают они никого. Отца Лойко ведь не убили, дали уйти.

— С отцом вообще не очень понятно, — пробормотал Максим и вдруг засмеялся: — А заметили, как он смешно говорит? Все звонкие согласные заменяет на глухие.

Я сидел на полу молча, поджав колени. Во-первых, я страшно устал, а во-вторых, что-то у меня не состыковывалось. Будто не могла решиться какая-то головоломка из всяких случайностей и мелочей.

— Листик, а ты чего молчишь? — ни с того ни с сего обрушилась на меня Роська.

— Думаю, — протянул я.

— Думает он! — обиделась Роська и села рядом со мной. Сердитыми глазами посмотрела на меня и на брата. — По-моему, анулейцев надо спасать. От этого Посланника. Сколько примеров в истории, когда какой-нибудь подлец обманывает такой народ… Ну, не совсем цивилизованный. Ради наживы.

— Думаешь, племя Лойко богатое? — спросил Максим. — Вряд ли. Ведь золота здесь нет, Листик?

— М-м-м… Наверное, нет. Но что-то в этой истории не так, — вздохнул я. — Только я пока не могу понять что.

— Он хочет захватить власть, это понятно, — сказал Максим.

— Почему? — удивилась Роська, идея с наживой ей нравилась больше.

— Ну не даром же он хочет лишить власти этих… Отцов. И чтобы ведуна не было. Пусть, мол, один Вождь правит. А потом сам займет место Вождя — и баста!

— Ну и зачем ему какие-то анулейцы? О них даже никто не знает! — возразила Роська. — Пойдемте по домам, а? У меня голова гудит и ноги отваливаются.

Прощаясь на Летней дуге, Роська сказала:

— Я бы так никогда не смогла: жить рядом с родным человеком, видеть, как он тебя оплакивает, и не сказать ему…

И она зябко передернула плечами.

Я думал о Лойко и его истории весь вечер и все следующие дни. Как-то неуютно мне было. Почему вертолет, который иногда пролетает над лесом, ни разу не заметил поселение анулейцев? Почему анулейцы бросили старое, такое хорошее на вид?

Впрочем, все это не главное. Главное вот что: у Лойко на плече болтается кожаная сумка с орнаментом как на домах. Точно такую же я видел в секретном кабинете Степанова, она висит на стене, рядом с кинжалом в красивых ножнах, тоже с анулейским орнаментом. Откуда у Степанова анулейская сумка? Может, Лесин Посланник послан вовсе не Богами, а Степановым? Но зачем Степанову все это? Ведь он может отправить в лес целую экспедицию и вывести анулейцев к морю без всяких хитростей, если уж ему так хочется! И почему он не расскажет всем про анулейцев? Почему скрывает, что рядом с нами живет целый народ? Пользуется тем, что никто, кроме него, в лесу не был!

Но день шел за днем, а мы сами тоже никому не рассказывали про анулейцев. Ведь тогда пришлось бы рассказать и про «Ласточку»! Думаете, нам разрешили бы на ней летать? Да ни за что! Посовещавшись, мы решили, что слетаем к Лойко еще раз. Может быть, даже получится отыскать город, в котором живут анулейцы сейчас. И Посланника Богов.

Посланник Богов. Я думал о нем не переставая. Природа сделала круг, весна сменилась летом… Полтора года. А два года назад пропал в лесу Игорь Онтов. Может, он погиб для своих родных так же, как Лойко — для своего деда?

Глава V. Возвращение Стеши

1

Наконец я решил поделиться своими догадками с Роськой. Сначала только с ней, тем более что Максим опять углубился в своих шуршунов — его торопили с докладом.

Мы с Роськой пошли гулять по каменным бухтам.

— Спустимся к воде? — предложила Роська. В тот день она была задумчивая, притихшая. Может, размышляла о чем-то своем, а может, затосковала по родителям.

Я кивнул. Спуск был нелегкий, мелкие острые камешки летели из-под ног, подошвы скользили. Скорость получалась приличная, даже если хвататься руками за стебли сухой травы. Остановились мы только у самой кромки воды. И Роська тут же вскрикнула. Я повернулся и увидел, что в пяти метрах от берега наполовину в воде лежит дельфин, крупная афалина.

Мы бросились в воду. Я увидел, что дельфин еще жив, и тут же понял: это Стеша. Глаза у нее уже мутнели. Я начал лить на нее из ладоней воду, гладить ее и хлопать по бокам.

— Стеша, милая, держись, не умирай. Роська, беги к Веронике! Нет! Стой! — крикнул я. Что-то кольнуло мне руку — остро, как током ударило.

Я нащупал у Стеши под левым плавником странный бугорок. Что это? Похоже на круглый датчик, который прикрепляют к дельфинам для наблюдения за ними в море. Но такие дельфины все на учете, в специальных списках, Стеши там нет, я точно знаю! После Вероникиной выходки она у нас на особом положении. Я отодвинул плавник. Правда, датчик. Видимо, он был вшит Стеше под кожу, а теперь прорвал ее: проводки торчат, тонкие, разноцветные… Рана кровоточит. Что бы там ни было, надо освободить Стешу от этой железяки. Но как… Как я это сделаю?

— Прости, Стеша, сейчас будет больно.

Я зажмурился и дернул. Стеша издала не то стон, не то вздох и замерла. Странная штука, испачканная Стешиной кровью, болталась у меня в руках. Внутри нее жил какой-то механизм, в правом углу пульсировала крохотная красная лампочка.

Как капелька крови.

И я понял: это не датчик.

Надо бежать к Ивану Петушкову.

— Роська, — крикнул я на бегу. — Стереги ее, постоянно поливай водой. Никуда не уходи-и-и!!!

2

Плавать меня научил не папа, а Иван Петушков. Он был великаном. Рыжим великаном, с огненной шевелюрой и бородой. Плавал он не хуже дельфинов. Когда мне исполнилось три года, он сказал:

— Ты, дружище, живешь в таком месте, где не плавать все равно что не дышать. Так что пойдем.

Я оробел, но пошел.

На острове тогда был всего один бассейн с двумя дельфинами: Чучелом и Хангом. Вот они-то вместе с Иваном и научили меня плавать. Иван жил на площади, напротив нас, и мы дружили. Я забегал к нему по утрам, будил на работу. Забирался в окно, которое Иван оставлял для меня открытым, ставил чайник на плиту и звонил в большой корабельный колокол, висящий посреди комнаты. Минуты через две со второго этажа спускался огромный заспанный Иван. Он здоровался со мной за руку, улыбался синими глазами. Мы вместе пили чай, и я провожал его до Центра.

В общем, Иван стал моим взрослым другом. Правда, он был все время занят, но что уж теперь…

Все изменилось прошлой весной. Иван неожиданно взял отпуск и уехал. Вернулся через месяц с молодой девушкой. Девушку звали Варя, она едва доставала Ивану до плеча, была светленькая и какая-то неприметная. Я слышал, как Вероника прокомментировала Варино появление:

— Ну почему самые красивые мужчины всегда достаются вот таким вот невзрачным мышкам?

Но Вероника не права. Потому что у Вари были замечательные зеленые глаза, а когда она смеялась, то во всем Поселке будто звенели серебряные колокольчики. Варино лицо расцветало и — честное слово! — становилось красивее Вероникиного.

Через месяц после Вариного прибытия мама сказала:

— В жизни не встречала такой чудесной девушки, как Варя.

— Всегда считал Ивана умным человеком, — ответил ей папа.

Я был с ними согласен (и про Варю, и про Ивана, только связи не уловил), но будить Ивана я перестал. Не сразу, конечно. Просто однажды пришел, а Варя на кухне уже варит кофе, Иван выходит из ванной. Они, конечно, были мне рады, усадили за стол…

Пришел в другой раз, ударил в колокол, а вместо Ивана ко мне слетела со второго этажа Варя в такой короткой маечке, что я не знал, куда глаза деть.

— Листик, милый, пусть он еще немного поспит, а? Он так устает.

Потом мне стали забывать оставлять открытым окно, а вскоре Петушковы начали бегать по утрам и вставать раньше меня. Конечно, было немного обидно, но я не показывал, и мы оставались друзьями.

В общем, именно к Петушкову я побежал со странным механизмом, извлеченным из Стеши. Варя в это лето ждала малыша, и весь Поселок носился с ней не меньше, чем с беременной дельфинихой Жанной. Конечно, ведь это будет второй ребенок, рожденный на Лысом. Варя стала толстенькой и неуклюжей, но смеялась так же. У меня от ее смеха в животе делалось щекотно, будто там распускались цветы и щекотали своими лепестками.

— Варя! Где Иван?

— А поздороваться? Он в Зеленом бассейне, а… что с тобой?

— Пока, Варь!

— Привет, явление, — весело поздоровался Петушков, вороша мокрую рыжую шевелюру. — Ты бы слышал, какую перепалку тут затеяли Настя с Елкой! Как две сварливые бабы на базаре… Что это у тебя?!

— А ты как думаешь? — Я протянул ему устройство.

Лицо у Ивана вытянулось и побелело. Но ответил он спокойно, своим самым обычным голосом:

— Тут и думать нечего. Это бомба.

— Чего?!

Нашел время шутить!

Но Иван не шутил. Наоборот. Бледный и серьезный, он тряхнул меня за плечо:

— Ты где это взял? Ну?

— Ты можешь сказать, что это?

— Я же говорю — бомба! Спокойно, Листик. Откуда?

Язык у меня заплетался, а мысли прыгали, как кузнечики в жаркий день.

— Мы с Роськой спустились в Драконью бухту…

— Так.

— Там у берега один дельфин. Смотрю, а это Стеша.

— Так…

— У нее бок поранен под плавником, и штуковина болтается.

— Бомба?

— Ну… проводки какие-то. Я вырвал. Я ее поранил, Иван.

— Не реви, Листик.

— Я не реву!

— Ревешь.

— Ну и пусть!

— Пусть. А потом?

— Роська там осталась, а я к тебе. Что делать-то?

— Так… Пойдем поможем Стеше, если не поздно. А потом будет видно. Не реви.

— А ее-то куда? С собой носить?!

Миниатюрную бомбу я все еще держал в руках. На ней все так же пульсировала красная лампочка. Иван подумал с минуту, забрал бомбу и сказал:

— Беги к Георгию, расскажи про Стешу.

— Может, лучше к Нине?

— К Георгию. А я попробую что-нибудь с этим сделать.

— Что ты сделаешь? Выбросишь в море? А если она от удара?..

— Да нет. — Иван устало закрыл ладонью глаза. — Я видел такие. Она с дистанционным управлением. Понимаешь, сидит за тридевять земель какой-то урод и на кнопочки нажимает, анаши дельфины… — Иван замолчал. Я понял, что от бешенства ему трудно дышать.

— Иди к Георгию, — повторил он через минуту.

— А ты?

— Я… слушай, наверное, надо ее в Холмы, там же нет никого, я возьму велосипед, увезу подальше.

На миг меня обдало горячим степным воздухом, будто промчались мимо всадники с Холмов. Я даже подумал, не рассказать ли Ивану… Но не стал. Скорее всего, это моя выдумка. А вот Стеша не выдумка. И бомба не выдумка. Лежит в большой Ивановой ладони и кажется игрушкой. Только это такая же игрушка, как наша «Ласточка».

— А если она по дороге?.. — спросил я.

— Ну что-то же надо делать, Листик, — очень уж ласково сказал Иван. — Не здесь же ее оставлять!

— Давай я поеду, — сдавленно попросил я, понимая, что мне ответят.

— Так, все, слишком долго разговариваем…

— У тебя скоро ребенок родится, а ты…

— А что я твоим скажу?

— А что я скажу Варе?!

— Листик, я взрослый человек. И вообще, ничего не взорвется. Бегом! Кто будет Стешу спасать, ведь я даже не знаю, где она лежит.

На этом мы и расстались. Я помчался к Георгию Чоларии, а Иван повез бомбу в Холмы.

Стешу успели спасти. Ей наложили швы и пустили в Красный — медицинский — бассейн.

В Поселке бурно обсуждали событие. Правда, про бомбу мы не сказали. Не специально. Как-то само получилось. И я, и Петушков промолчали о главном, будто решили разобраться сами. А через два дня у Вари начались какие-то осложнения, и Иван повез ее на Большую землю. Перед отъездом он спросил:

— Слушай, Листик, а почему ты ко мне с этой штукой пришел?

— А к кому еще? — сумрачно ответил я. — Не к родителям же… «Здравствуйте, мама, папа, я тут бомбу нашел!»

— Ну… к Степанову, все-таки начальство.

Я промолчал. Нет, к Степанову нельзя. После того как я увидел сумку Лойко, очень подозрительным кажется мне Степанов. Но Ивану я ничего не сказал. Он хоть и свой человек, но все-таки взрослый, запросто может запретить летать на «Ласточке», и тут уж не поспоришь.

— Или к Максиму, — продолжал Иван. — Вы же друзья, а он парень умный.

Я только вздохнул. И к Максиму нельзя. Хоть и муторно мне от этого, но ведь он брат Вероники. А Вероника настаивала, чтобы выпустить Стешу на волю, и даже сама — тайком! — ее выпустила. Вероника имеет доступ во все лаборатории Центра. И она, кажется, очень дружна с И А, нашим главным специалистом по электронике! Да еще его сын Игорь, пропавший в лесу незадолго до того, как у анулейцев, по рассказам Лойко, появился Посланник Богов… Нет, нельзя говорить Максиму. Я и от Роськи скрыл, что именно выудил из Стеши. Сказал, просто датчик. Придется мне самому в этом деле разбираться, пока не приедет Иван.

Но как разбираться, я не знал. Тяжело было от мысли, что Вероника может быть во всем этом замешана и что у меня появилась тайна от друзей.

Глава VI. В плену

1

Прошла неделя, потом другая. Максим сделал доклад о шуршунчиках, и все ему аплодировали. Хотя придирались, конечно, и вопросы задавали, особенно Силин. Но Максим уже знал, что ответить. Роська от радости за брата бросилась мне на шею и звонко поцеловала в щеку.

— Ой, извини! — тут же отпрянула она, испугавшись. Наверное, потому, что я стал красным как помидор.

А чего на меня бросаться, я-то вообще здесь при чем?!

Вечером, после заседания, папа спросил:

— За что ты так Силина не любишь?

— А чего он придирается?

— Он задает вопросы, Сергей.

— Он придирается! Даже Степанов ему сегодня замечание сделал.

— Я заметил, что ты и Степанова в последнее время не очень-то жалуешь. Что с тобой? Переходный возраст?

Я молчал. Не рассказывать же обо всех своих подозрениях и догадках! Они и так меня замучили! Мне, если честно, было совсем невесело от этой детективной истории, я не хотел играть в Шерлока Холмса и разоблачать каких-то там преступников. Но мне очень не хотелось, чтобы взрывались дельфины.

К Стеше я заходил каждый день. Чувствовала она себя плохо, и Георгий все безнадежнее качал головой. А Иван никак не возвращался с Большой земли.

Мы всё так же гуляли по острову, купались, играли с дельфинами в вольерах, сидели у Максима в ангаре, ходили ночью к дяде Фаддею, но уже нечасто: надо было готовиться к школе.

И вот как-то раз мы сидели решали алгебру, а Роська вдруг бросила ручку и сказала:

— Мальчики, надо проведать Лойко. У меня сердце не на месте.

Почему женщины всегда сердцем чувствуют всякие неприятности? Мама тоже чуть что: «сердцем чувствую», «сердце подсказывает»… Почему же Роськино сердце не подсказало ей, что не надо нам больше соваться к анулейцам? Я не знаю. Но как только она это сказала, мне смертельно захотелось бросить алгебру и снова забраться на горячее сиденье «Ласточки», подняться в небо, лететь над лесом, где все зеленое и голубое, только брошенное поселение анулейцев желтеет ровным кругом… И Лойко проведать захотелось. Неужели он до сих пор мажет себя гуталином?

— Хорошо, — спокойно сказал Максим. — Завтра утром можно. Ладно, Листик?

Все шло как по маслу. Мои родители на весь день уехали на Большую землю.

— Хочешь с нами? — спросила мама. — Варю проведаем.

— Н-нет, мам… Мы с Осташкиными договорились. Нас Роська будет учить нырять.

— Смотрите осторожнее там.

— Не волнуйся, Роса у нас мастер спорта. Варе привет.

«Ласточка» завелась так быстро, будто хотела нам показать, как она соскучилась и рада везти нас куда угодно. И даже солнце палило не так нещадно, как в прошлые дни. По небу шли пышные белоснежные облака. И посадка на каменной дороге в оставленном городе была мягкой.

— Умница, — ласково погладил «Ласточку» Максим.

Не успел он опустить руку, как я почувствовал, что в затылок мне упирается что-то острое и холодное. В этот же миг ойкнула Роська, а за спиной у Максима вырос огромный человек. Его длинные светлые волосы были собраны в высокий хвост, могучими руками он растянул лук, и наконечник стрелы ткнулся в затылок Максима. У меня запрыгало сердце, когда я понял, что Максим, глядя на меня, видит то же самое. Это были Хвосты, я сразу их узнал. Не зря же у меня была раздвижка на рассказ Лойко. Они у анулейцев вроде полиции и частной охраны. Я вспомнил, как Вождь в моей раздвижке говорил, что Хвосты убили Зое. Такие, пожалуй, разговаривать не станут!

Едва я подумал об этом, раздался пронзительный крик, и я почувствовал, как стрела, упирающаяся в мой затылок, дрогнула и опустилась. Кричал Лойко. Да, это он! Он выскочил из-за дома и в два прыжка оказался перед нами. Глаза его сердито сверкали.

— Не трогать! — гневно и повелительно крикнул он. — Это мои друзья!

От крика все буквы у него стали будто тверже, мягкость исчезла.

— Ну что ты, ведун Ньюлибон, какие они тебе друзья, — раздался тут же спокойный, насмешливый голос.

К нам приближался человек. Он шел против солнца, и лица его не было видно. Он был в просторной белой блузе, шортах до колен и широкополой соломенной шляпе. Этакий пижон с большеземельских пляжей. Он шел медленно и говорил медленно:

— Они не могут быть друзьями ведуна… Это заблудшие души того народа, что отнял у анулейцев море и выжег лес, где жил ваш народ. Свяжите их, — приказал он Хвостам, подойдя к нам вплотную и с усмешкой глядя мне в глаза.

Я почти не удивился: перед нами стоял Игорь Онтов.

2

Везли нас долго, а куда — неизвестно. Игорь велел Хвостам завязать нам глаза и сунул в рот каждому из нас по ложке какого-то приторного питья. Тут же навалилась вязкая дрема. Сквозь нее я еще успел услышать, как что-то лопочет Лойко и как Игорь спокойно отвечает ему, что тот, мол, ничего не понял, но не беда: на то Боги и отправили его, Посланника, на землю, чтобы просветлять умы. Он все объяснит. Не только Лойко, но и всему анулейскому народу. Вот только доберутся до Города. На этом я уснул. А очнулся от качки. Хвосты несли нас на высоких носилках с балдахинами, каждого персонально, как индийских царей. Слишком много чести для пленников! Может, Лойко убедил Игоря? Игорь!!!

Значит, я был прав: он не погиб! Я так разозлился на него, просто слов нет. Но потом подумал: а может, у него амнезия? Может, Игорь не помнит, кто он и откуда? А может, он, ну… в уме повредился? Заблудился в лесу, сошел с ума и впрямь возомнил себя Посланником Богов?

Но нет, никакой амнезии у Игоря не было, и сумасшествия тоже. В этом мы вскоре убедились.

Нас несли по лесу, по зарослям. Тропы под ногами не было. И как только Хвостам удавалось пробираться не сбивая шаг, да еще неся нас на носилках?

Я отодвинул занавеску из мешковины и увидел, как занавеска первых носилок тоже дрогнула. Оттуда показалась голова Максима. Глаза у него были совершенно круглые. «Вот это приключение!» — читалось в его взгляде.

Наконец вышли на тропу. Уже через минуту показался низкий каменный заборчик, не выше меня: он отделял лес от поселения анулейцев. Сразу за заборчиком начиналась дорога, выложенная большими серыми плитами. По левую сторону от дороги врассыпную стояли дома.

В общем, этот город был точно такой же, как тот, который мы покинули, только без следов разрушений. Нас несли к костровищу, точно такому же, на котором мы оставили «Ласточку», а из домов выходили и выходили люди. Они специально оторвались от дел — у мужчин руки были в глине или саже, у женщин — в тесте или мыле. Они толпились у своих дверей, придерживая детей… В полном молчании. Даже жутко…

Я смотрел на них во все глаза. Живые анулейцы! Они были высокие, почти как Иван, светловолосые и смуглые. Мужчины — в закрывающих колени холщовых рубахах без рукавов. Мешок с дырками… Зато пояса красивые: из кожи, с замысловатым плетением, украшенные разноцветными камешками и металлическими монетками. Почти у всех были волосы до плеч и бороды. Женщины носили такие же рубахи, только без поясов, — с вышивкой на груди и у подола. Светлые длинные волосы они заплетали в косы. А сколько было детей! Я-то двенадцать лет воображал себя единственным ребенком на Лысом острове! Ребята были разные: и большие, и маленькие, все смотрели с любопытством и без злобы. Никакие они не людоеды.

Плавно опустились носилки, Хвосты встали полукругом. На площадку перед костровищем поднялся Игорь. Он крепко держал за плечо растерянного Лойко. Игорь поднял руки, призывая анулейцев к молчанию.

— Дети Дельфина! Слушайте меня, Посланника Дождя и Солнца! Не прошло и семи восходов, как исполнилось то, о чем я говорил вам. От Дождя и Солнца я узнал, что к нам приедут чужеземцы. Это не просто чужеземцы, это шпионы… м-м-м… лазутчики… ну, то есть они пришли, чтобы выведать тайны вашего народа, вашего мастерства. Да! Они передадут ваши тайны своему народу, который придет и уничтожит мирных анулейцев! Посмотрите же, как бесчеловечны, как вероломны ваши враги, кого послали они!..

Балдахины упали с наших носилок. Я вскочил, Максим тоже. Толпа ахнула.

— Да! — крикнул Игорь — Они прислали детей! Зная, что жизнь ребенка священна у анулейцев, они решили, что вы не обидите этих шпионов! То есть… этих лазутчиков… Дети Дельфина! Дождь и Солнце не оставили нас, они предупредили меня, и я взял лазутчиков в плен. Вам решать, что делать теперь. Идите по домам, обсудите в каждой семье, какой участи достойны те, что отняли энко вашего народа. Завтра мы соберемся здесь и решим, как поступить.

— Последнее слово всегда было и будет за Советом Отцов, Посланник Неба.

Это сказал шагнувший из толпы на дорогу высокий бородач. На его рубахе была вышита та же эмблема, что украшала вход в каждый дом: дельфиниха с дельфиненком в треугольнике. Это был Вождь, я узнал его. Голос у него был спокойный и твердый, несмотря на такую же мягкую шепелявость, как у Лойко. Игорь пожал плечами, лицо его скривилось, и он сказал:

— Боги не очень довольны, что важные дела решает не весь народ, а только избранные, Вождь.

— Эти избранные — Отцы семи семейств. На их плечах — бремя ответственности. Ты говоришь много непонятных слов, Посланник Неба, сам же остаешься глух к нашим словам.

— Я всего лишь выполняю волю Богов, — смиренно склонил голову Игорь и сильно сжал плечо Лойко, — не правда ли, ведун Ньюлибон?

— Да… — тихо и потерянно сказал Лойко.

Я и Максим посмотрели друг на друга, потом — на Роську.

Она мирно спала, свернувшись калачиком на носилках.

3

Нас поселили в шалаше за беседкой, где проходил Совет Отцов. Кипарисовые и сосновые ветки были сверху накрыты мешковиной, пол сделан из переплетенных веток — будто распластанная корзинка, вместо двери — прочная дерюга. Видно было, что сделан шалаш не наспех. Один из Хвостов принес охапку сена и три домотканых одеяла. Бросил под ноги и вышел, не сказав ни слова.

— Неплохо, — сказала Роська.

Она уже проснулась, выслушала наш рассказ про речь Игоря перед анулейцами, покачала головой и надолго задумалась. Потом сказала:

— Надо обязательно встретиться с Лойко и убедить его, что мы не враги, что этот его Посланник — враг. Боже мой, сын ИА! Как он может так поступать?

— С Игорем же ничего не ясно, — пробормотал я. — Может, он сам не помнит, кто он? Вдруг он и вправду заблудился в лесу, сошел с ума и возомнил себя Посланником Богов.

— Ага, — усмехнулся Максим, — а палатку зачем с собой притащил?

Палатка, ярко-красная, из легкого материала, на полусферических дугах, стояла недалеко от нашего шалаша. Над ней развевался флаг: на темно-синем фоне золотой круг солнца, а в нем улыбчивая морда дельфина.

— Да, и глаза у него абсолютно нормальные, — согласился я. — Очень спокойные глаза.

Лойко пришел после того, как все тот же немой Хвост принес нам целую тарелку дымящихся лепешек. От них исходил такой аромат, что голова кружилась. Ведь мы весь день ничего не ели. Обжигаясь, я взял одну. Лепешка пахла сливочным маслом и какими-то травами.

— Подожди, — сказал Максим. — А вдруг они отравленные?

Тут появился Лойко. Он услышал Максимовы слова и отчаянно замахал руками.

— Нет, нет, нет! Никто не будет травить! Женщины пекли, они говорят: не могут дети нести зло. Надо кормить детей, даже если они чужие, чтобы не было смерти. Ешьте. — Лойко подвинул к нам чашку.

Я подумал-подумал и взял лепешку. Если бы Игорь захотел нас убить, он сделал бы это еще в Старом городе. Только все это чушь. Не может Игорь Онтов, сын ИА, быть убийцей. Ну, мошенником, может быть, но убивать… Да и за что?!

Лепешка была вкусная, что и говорить. Я, наверное, сразу штук десять съел.

— Просто объеденье! — вздохнула Роська.

Лойко рассмеялся и тоже взял лепешку. Вчетвером мы быстро с ними управились. Лойко вдруг стал серьезным и сказал торжественно, подняв руку:

— Те, кто ели из одной чаши, никогда не станут врагами. Это старый обычай моря. Я никогда не предам вас. Через три дня Совет Отцов соберется и будет решать, что делать. Я тоже теперь в Совете, потому что ведун. Я скажу им, что вы мои друзья.

Речь Лойко нас растрогала. Я крепко пожал ему руку, а Роська так вообще обняла его и поцеловала в щеку, как меня тогда в конференц-зале. Ну и правильно! Лойко сильно смутился и, наверное, покраснел, только сквозь гуталин не было видно.

— Ох, Лойко, — сказала Роська, вытирая губы, — как можно так жить? Красишь себя постоянно этой гадостью! Какой-то обманщик заморочил тебе мозги…

— Роса! — остановил ее Лойко и укоризненно покачал головой. — Я не знаю, что значит «заморочил мозги», но я чувствую: тебе не нравится Посланник Богов. Значит, тебе не нравится моя жизнь? Ведь он спас меня!

— Он тебя использует! И весь анулейский народ. Он хочет погубить вас! — вспылила Роська.

— Рося, подожди, — сказал Максим. Он задумчиво посмотрел на Лойко. Долго смотрел, Лойко даже заерзал.

— Лойко, — сказал он наконец, — а у тебя кожа не болит? Ну, не чешется, болячек нет?

Лойко быстро глянул на Максима и отвел глаза.

— Ты смотришь в глаза долго, как Вождь, — сказал он глухо. — Ты поэтому узнал, что я болен? Скоро болезнь совсем заберет меня. Я весь в болячках, красных и больших. Они рвут мою кожу. Я умру. И все зря.

Лойко уронил голову.

— Пусть, — услышали мы. — Зато мой народ вернется к морю. Раз болезнь не остановить…

— Ее можно остановить, — сказал Максим спокойно.

Я сразу понял, чего добивается Максим. Ведь кожа Лойко, постоянно покрытая гуталином, не дышит. Как тут болячкам не появиться! Он и чувствует себя, наверное, плохо. Я читал, что кожа обязательно должна дышать. Если Максим убедит его смыть краску, все откроется, Игоря разоблачат, и мы будем спасены.

— Да, — сказал я, и Максим посмотрел удивленно-обрадованно. А я торопился рассказать, что придумал. Главное — не спугнуть Лойко, не говорить про Игоря, а то он перестанет нам верить.

— Лойко, недалеко от города есть река, да?

— Не река, озеро. Откуда ты знаешь?

— Твой отец нам сказал, ведь мы из его племени. Это не простое озеро, в нем целебная вода. Ведун Киро знал об этом. Иди на это озеро. Искупайся там три раза. Так, чтобы вся чернота с тебя сошла. Потом найди на берегу старое дерево, сорви его лист и три все свои болячки…

— Тогда лучше траву-заживлятку, она все раны затягивает…

— Сначала лист старого дерева, а потом заживлятку свою… И делать так надо каждый день.

— Три дня, — вставил Максим.

— Да. Но есть два условия.

— Какие?

— Во-первых, эти три дня ты не должен носить одежду, чтобы болезнь покинула тебя без преград. А второе…

— Никто не должен знать, куда ты идешь, — сурово сказал Максим. — Ни Вождь, ни твой дедушка, ни Посланник.

— Посланник все равно узнает, ему скажут Боги.

— Не скажут, — уверил его Максим. — После этого, Лойко, после лечения…

— Обряда, — поправил я.

— Да, после обряда, Лойко, ты уже не должен красить себя той краской.

— Но я же не могу!

— Тогда ты умрешь, — сказала Роська и вдруг расплакалась. — Лойко, миленький, пожалуйста, сделай, как тебе говорят! Подумай о своей маме, о дедушке…

— Не плачь, Роса, не плачь, — беспомощно сказал Лойко. — Хорошо, я пойду. Я сделаю, как вы говорите. Потому что в ваших глазах я вижу, что вы любите меня, а у Посланника — нет, ничего не вижу… А вы правда знаете моего отца?

— Да, — не моргнув соврали мы хором.

— Он очень любит тебя, Лойко, — всхлипнула, успокаиваясь, Роська. — Он не хочет, чтобы ты умирал.

Лойко кивнул и поднялся.

— Хорошо. Я пойду, потому что Посланник соврал народу: это не Боги, это я сказал ему про вас. Я виноват, поэтому сделаю, как вы просили. Скажу, что пошел собирать целебные травы. Я попрошу деда, чтобы он навещал вас. И Олу попрошу, и Ботко.

Когда Лойко вышел, Максим спросил меня:

— Откуда ты знаешь, что рядом есть озеро?

— Я не знал про озеро, но ведь люди всегда селятся у воды — я по истории читал. Вот и подумал, что здесь тоже есть река или какой-нибудь другой водоем.

— Главное, что сработало!

Роська легла на пол и сказала:

— Дождь и Солнце, помогите нам.

В эту ночь было полнолуние. Я лежал на животе, уткнувшись подбородком в скрещенные ладони. Смотрел на лес и на город. От луны было светло. Странный серебряный свет. Я никогда такого не видел. На дорогу ложились длинные тени деревьев и густые — домов. Лунный свет делал лес и город похожими на другую планету, тихую и печальную. Что творится сейчас в Поселке? Папа с Лешей Смелым, наверное, прочесывают скалы и Холмы, Степанов на катере — море. А дядя Фаддей? Он наверняка сбегал уже к тому месту, где мы прячем «Ласточку», и не знает, что и думать теперь. А мама?

— Ты не спишь? — услышал я шепот Максима.

Я покачал головой.

— Думаешь, нас уже ищут?

— Конечно.

— Может, они нас спасут…

Нет, не стоит даже надеяться на это. Ни у кого и в мыслях не будет искать нас в лесу. Если, конечно, дядя Фаддей не расскажет про «Ласточку».

— Бедный дядя Фаддей, — вздохнул Максим. — А твои родители, Листик? Они, наверное, с ума сходят?

Я кивнул. Что тут скажешь? Зачем вообще об этом говорить?

Максим придвинулся ко мне вплотную.

— Надо бежать отсюда, — сказал он мне прямо в ухо.

— Интересно как?

— Тише… Можем попробовать, если Лойко нам поможет. Тебе — в первую очередь.

Я оторопел: почему это мне?

— Ты что, не понимаешь? Ты один знаешь Игоря, ты один можешь его разоблачить. Ты для него главная опасность.

Да, это верно. Хотя кто мне поверит? Мне стало страшно. Если Совет решит, что мы враги, меня первым отправят к праотцам…

4

Уже третий день мы жили у анулейцев. Лойко не показывался. Ушел на озеро исцеляться. Мы ждали его и тысячу раз прокручивали сцену его появления перед племенем. Мы проделали в задней стене шалаша лазейку и иногда по одному выбирались из нашей тюрьмы — подглядеть, что делается в Поселке. Это было и страшно, и весело, будто играешь в прятки.

Нам разрешали гулять по всему городу, но убежать было невозможно. За нами следили, сменяя друг друга, трое Хвостов. Сначала было жутко от их молчаливого сопровождения, но сегодня я вдруг понял, что даже не замечаю их. Наверное, потому, что анулейцы относились к нам совсем не так враждебно, как хотел Игорь. Когда мы проходили мимо, женщины, не обращая внимания на Хвостов, совали нам в руки всякие вкусности: то душистые лепешки, то тягучие сладкие ириски в виде животных, то дикие яблоки, то маленькие пирожки с щавелем или черемухой. Женщины улыбались, но заговорить не пытались. Только бусами позвякивали. Бусы были из таких же приплюснутых крупных бусин, что нашла однажды Роська в заливе.

Ребята, те вообще делали всё, чтобы с нами подружиться. Сначала к нам пришел Ботко. Мы видели, как, скрестив руки на груди, к шалашу подошел рыжий мальчишка с носом-картофелиной и серьезными глазами. Он что-то показал Хвосту, и тот пропустил его, почтительно приподняв дверь-занавеску. Забравшись в шалаш, мальчишка преобразился: глаза стали веселыми, рот растянулся в щербатой улыбке.

— Меня ведун Ньюлибон прислал, — сказал он и показал большую ракушку. Это была раковина рапана — таких много у нас на берегу, — только очень большая. Откуда она здесь?

— Это древний знак ведуна, — объяснил Ботко, — он остался еще с тех времен, когда наш народ жил у моря. Она волшебная. Вот, приложи ее к уху! Если ты хороший человек и не желаешь никому зла, то услышишь шум далекого моря. Я слышу, — добавил он поспешно.

— Можно посмотреть? — попросила Роська. Она взяла в ладони раковину, погладила ее бугорки, потом улыбнулась и приложила ее к уху.

У меня даже в глазах защипало, так захотелось домой. Я вспомнил, как в один из первых дней Роська собирала такие же ракушки на берегу и как потом Вероника ее ругала. Весь дом, мол, захламила, ступить некуда.

— Откуда она у тебя? — спросил Максим.

— Ведун Ньюлибон дал. Он ушел в лес за травами и с Богами поговорить… про вас… — Ботко смутился, но тут же весело улыбнулся. — Попросил вас навещать. Он почему-то всегда так со мной разговаривает, будто давно меня знает.

— Ботко, — дернулся Максим, — а тебе не кажется, что ваш ведун на кого-то похож?

— Ну-у… — рассмеялся Ботко. — У нас таких черных нет. И чтобы без волос. А у вас?

— Похожие люди живут далеко отсюда. В Африке, — сказал Максим, — там всегда жарко.

— Здорово! — восхитился Ботко.

Потом мы отправились с ним гулять. Один из Хвостов шел следом. Но по пути какая-то женщина попросила его донести до дома тяжелую кадку с мелко порубленным щавелем, и он от нас отстал. Мы переглянулись. Нет, все равно не сбежишь, даже если Хвоста нет рядом. Они охраняют город по периметру, да и Лойко… его ведь теперь не бросишь.

Ботко показывал нам достопримечательности и все рассказывал: как разжигают священный костер на круглой площадке, которая называется «коло», как строят дома, как Вождь и ведун выбирают себе невест на празднике Солнца. Ботко важничал. Максим хихикнул:

— Совсем как Листик в день нашего приезда.

— Ну конечно! — возмутился я и покраснел.

— Конечно, конечно, — рассмеялась Роська. — Один в один!

— Да ну вас, — отмахнулся я и стал слушать Ботко. Он рассказывал, кто где живет и чем занимается. Потом Ботко повел нас к Человеку-со — так они называли каменный хребет, разрезающий в этом месте лес. Огромные серые глыбы, нагроможденные друг на друга, были какие-то сглаженные, без острых углов. Будто великаны тысячи лет назад долго шлифовали их своими ладонями. Я таких скал никогда не видел. Они были похожи — честное слово! — на морских коров, как в справочнике у папы. То и дело в глыбах встречались неглубокие пещеры и сквозные дыры. Дыры были удивительно правильной формы.

— Наверное, это какая-то мягкая порода и ветер с дождем выдолбили здесь такие «узоры», — предположил Максим.

Мы забрались на самую высокую вершину хребта. Отсюда дома анулейцев казались просто огромными камнями, звеньями хребта, разбросанными по лесу. Теперь понятно, почему вертолет Центра ни разу не заметил это поселение. Я вспомнил, что и мы разглядели Старый город не сразу, только когда спустились ниже. Так что, если Степанов и отправит вертолет, он увидит лишь каменную гряду и огромные валуны, раскиданные по поляне рядом с ней. Все анулейцы наверняка попрячутся, услышав стрекот невиданной птицы.

5

Потом пришел Игорь. Он сделал знак сторожившему нас Хвосту, и тот удалился. Игорь присел на корточки перед нами и посмотрел веселыми и — честное слово! — ласковыми глазами. А потом сказал:

— Как же я ждал вас, ребята!

Вообще-то, еще когда он жил в Поселке, я замечал, что Игорь Онтов странный, а теперь, похоже, он окончательно сбрендил. Увидев наши лица, он заговорил насмешливо, но как будто искренне:

— Удивлены? Ну конечно! Меня же считают погибшим! — Он презрительно скривился. — Как там, кстати, мама с папой поживают? Все еще скорбят? Ну, ничего, придется им потерпеть. — Говоря это, он осматривал свои ногти, потом будто спохватился и уставился на нас. — Да, вы мне очень помогли, что появились здесь. Даже представить не мог, что судьба преподнесет мне такой подарок. Я имею в виду тебя, Максим. Да-да! Подумать только! Открыть шуршунов! Я восхищен! Ты еще сам не понимаешь, какое это великое открытие. Я слышал твои доклады — ерунда, конечно, детсадовский бред, но сами наблюдения! Шуршуны, вероятно, поддаются дрессировке быстрее и легче, чем дельфины! Но самое главное — они невидимы!

Мы с Роськой переглянулись.

— Хорошо, что Максим появился, а то пришлось бы мне начинать свой гениальный проект без вас. Только что это за название дурацкое у самолета? «Ласточка»! Розовые пузыри и слюни. Фу! И девчонку зря взяли. Хотя… Может, вы мне и пригодитесь, Ярослава Андреевна, посмотрим. Скоро Совет Отцов, но вы не бойтесь. Конечно, я вас спасу. У меня большие планы на вас! Прежде всего на тебя, Максим, конечно. Ну, еще Листик, по старой дружбе… Да и дельфинов ты лучше всех нас знаешь.

— Что вам надо?! — не выдержала Роська.

— Что, обиделась? — рассмеялся Игорь. — Не обижайся, я шучу. Я знаю, как ты плаваешь и ныряешь.

Представляю, какое это произведет впечатление на анулейцев, когда я выведу их к морю!

— Скажи, что тебе от нас нужно? — я специально назвал его на «ты», как раньше. Пусть не думает, что мы очень уж боимся.

— Деньги. Всего лишь деньги, мой дорогой, что же еще? Вот единственная сила, которая движет миром. Ну, вы же не дураки, фильмы смотрите, книжки читаете, сами должны понимать.

— Откуда у нас деньги?

— Тьфу ты! — разозлился Игорь. — Не у вас! Вы мне нужны как посредники!

Он распрямил спину, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто проверяя, стоит говорить или нет. Потом все-таки сказал:

— Я нашел уникальный источник энергии. Сам по себе он безобидный, но если поместить немного этого вещества в тело млекопитающего… Не важно, человек это, дельфин или шуршунчик… В общем, я разработал уникальный проект. В моих руках будет мощнейшее оружие, тем более теперь, с открытием шуршунов. Поэтому вы мне и нужны, хотя вообще-то я привык работать в одиночку. — Он странно хмыкнул, и мне стало по-настоящему страшно. Он не сумасшедший — вот что я вдруг четко понял. Он все это говорит всерьез.

— Подумайте сами, что ждало бы меня, если бы я остался в Центре, с мамочкой и папочкой? Тихая жизнь ученого, еле-еле сводишь концы с концами, гнешь спину на родную науку, а она тебя все больше по голове, да тяжелой палкой… Прозябаешь в безвестности, какой-нибудь гениальный доклад на очередном симпозиуме возносит тебя до небес, но только до следующего симпозиума. И так всю жизнь? Нет уж, увольте! Насмотрелся я на родителей! Отдали себя науке, а что она им дала? У меня все будет иначе!

— И как?

— Ага, заинтересовались! — сказал Игорь, будто уличил нас в чем-то. — Я долго работал. С первого дня на острове, изо дня в день я наблюдал, записывал, изучал. Я сблизился с вашей незабвенной тетушкой Вероникой, она даже влюбилась в меня…

— Неправда! — вспыхнула Роська.

— Правда, правда. Да бог с ней. Строит из себя невесть что… Я столько узнал о дельфинах! Мало того, я сумел проникнуть в Запретную зону. Да-да, ту самую, которую вы видели в Холмах и так испугались… правильно сделали, кстати, нечего вам там делать. Этот секретный объект разрабатывали еще до того, как остров отдали биологам. Удивительный объект! Его так же трудно найти, как кабинет Степанова. На свете много таких мест, куда не всем дано проникнуть… А вот у тебя, Листик, видимо, есть этот дар. И ты мне тоже пригодишься…

— А что там, в Запретной зоне? Откуда она?

— Откуда — не знаю. Знаю только, что о ней неизвестно даже Степанову. А мне известно. И я, в отличие от вас, не струсил, пробрался туда и нашел поразительное вещество! Вещество, которое обладает неимоверной, колоссальной мощью! Оно может быть источником любой энергии, а находясь в теле млекопитающего, дает страшную взрывную силу…

Я вскочил.

— Так… так это ты! Ты — Стешу! — Я даже задохнулся от ярости и вспомнил, как затягивался мутной пленкой темный Стешин глаз, каким неподвижным был взгляд Ивана Петушкова, когда он уходил в Холмы, и как я потом всю неделю ждал, что вот-вот раздастся взрыв.

А Игорь, он только самодовольно улыбался!

— Не правда ли, гениальное изобретение? Я нажимаю на кнопочку, и ваша раскрасавица Стеша (она ведь сейчас как раз в Красном бассейне?) взлетает на воздух, да так, что вместе с ней взлетает и половина Поселка.

Я с кулаками бросился на Игоря. Он перехватил меня за пояс и откинул далеко на солому. Острый сук расцарапал мне коленку, закапала кровь. Лицо Игоря сразу стало холодным и жестоким.

— Не надо бросаться на меня, Листик. Вы ведь в моей власти сейчас. Даже дурак Лойко вас не спасет. Что ты переживаешь? Я не собираюсь взрывать Поселок, у меня там все-таки мама с папой живут.

— Тебе и не удастся! — выкрикнул я. — Мы с Иваном нашли твою бомбу и увезли ее в Холмы.

— Да? — Игорь задумался. — Ты меня расстроил. Эксперимент сорвался. Ну, да ладно. Придумаю что-нибудь. Дельфинов много.

Игорь направился к выходу.

— Подождите! — сказал Максим, и я вдруг испугался, что он встанет и уйдет с Игорем изобретать страшные бомбы.

Игорь обернулся.

— Мне просто хочется понять, как вы узнали про анулейцев и зачем вы их обманываете.

— Ну что ты, Максим, разве я их обманываю? Я веду их к морю. Это давняя мечта дикого народа. Я их, можно сказать, спасаю. Они нужны мне. Как бесплатная рабочая сила, к тому же весьма искусная. И армия, хотя вояки они плохие, все, кроме Хвостов. Но самое главное, как оболочка для бомб. Надо же на ком-то проводить эксперименты, пока я не добрался до дельфинов. Про них в целом мире не знает никто, кроме меня, вас и… еще одного человека, который сам не уверен, что знает о них.

— Но как узнали вы?

Игорь хмыкнул:

— Маленький мальчик, забравшись в секретный кабинет, будет играть на контрабасе. А взрослый мужчина найдет тетрадь, из которой узнает много полезного.

Игорь развернулся и пошел к выходу. Уже на пороге он сказал:

— Я надеюсь на сотрудничество, поэтому рассказываю все так откровенно. Только поэтому! Если сотрудничества не будет, мне ни к чему оставлять вас живыми и невредимыми, вы же понимаете. Листик… Извини, что сделал тебе больно, я не специально. — Он словно хотел, чтобы я поверил, что он еще человек, что испытывает нормальные чувства. После всего, что он только что нам тут сказал! — Попроси Хвоста, он даст тебе лист заживлятки. Приложишь — и все пройдет.

Он ушел. Мы молчали. Ненависть во мне была такая, что я даже головой потряс, чтобы хоть немножко начать думать. Я вспомнил, что родители Осташкиных погибли от бомбы в супермаркете. Террористический акт. Я посмотрел на Максима. Он должен ненавидеть бомбы в сто раз больше, чем я. Но Максим выглядел спокойным. Он смотрел вслед Игорю, а потом сказал серьезно, будто клятву давал:

— Не надо отчаиваться. Мы будем бороться. Он изучал, и мы изучим. Он наблюдал, и мы будем наблюдать. Мы все равно победим, потому что мы правы, а не он.

Роська шмыгнула носом и сказала:

— Я только не понимаю, мальчики: откуда, ну откуда он может знать про все? Про то, что мы приехали, про шуршунчиков, про «Ласточку»? Как он мог слышать Максимов доклад?

6

— Роська — голова! Я даже не подумал об этом!

— Ну… — сказал Максим, — вот он какой… изобретательный. Придумал что-нибудь.

— Может, отсюда до Поселка есть тайный ход? — с надеждой предположил я.

— Вот бы найти! — размечталась Роська. — Прийти в Поселок, все рассказать…

— Нет, это не может быть подземный ход. Тут что-то другое. Думайте, думайте, — сказал Максим, и мне вдруг показалось, что он гораздо старше нас с Роськой, что он уже почти совсем взрослый и чем-то похож на Ивана Петушкова и немножко на Степанова.

— Очень даже может, — заспорил я, так мне понравилась идея с ходом. — Помните, Лойко рассказывал, что он на костре провалился куда-то? Может, как раз в такой вот ход?

— Да, но…

— Такое ощущение, — перебила брата Роська, — что он сразу в нескольких местах, будто знает и что мы делаем, и что в Центре творится, и что на Маяке… Будто в каждом доме у него по шпиону…

И тут меня осенило! Я порылся в кармане и вытащил игрушечный красный самолетик с золотыми крыльями, тот самый, который подарил мне Игорь, перед тем как уйти в лес.

— И много таких игрушек в Поселке? — спросил Максим, после того как мы разобрали самолетик и нашли там крохотный микрофончик.

— Почти у каждого, — подавленно ответил я.

Два года я ношу с собой этот самолет, два года Игорь прослушивает меня и всех в Поселке! Он слышит, как я разговариваю с Гаврюшей, когда мне скучно, как я пою песни, когда моюсь в душе — я люблю петь, но у меня ни слуха ни голоса. Он слышал, как я недавно сказал дельфинихе Жанне, что буду рад, если она родит крепкого симпатичного дельфиненка, и что Роська красивая. Он слышал, как я рассказывал Осташкиным про Холмы, и стихотворение, которое я недавно сам сочинил (первый раз получилось) тоже слышал, потому что я от радости скакал по Хребту Дракона и вопил его на все море. Он слышал, что я боюсь прыгать с Хребта Дракона, хотя даже Роська прыгает. Он про всех все знает.

Он ведь слышит, как папа ругается с Вероникой, как Вероника отчитывает Лешу Смелого, а тот признается ей в любви.

Слышит, как Мераб Романович спорит со Степановым о дельфинах. Как плачет по нему тетя Света. Как дядя Фаддей, гладя дочку Ксюшу по голове, говорит: «Девочка моя ненаглядная». И историю Осташкиных он тоже знает, ведь Роська рассказывала ее мне…

Он знает все наши тайны, все наши игры, все дела.

Максим и Роська молчали. Потом Максим сгреб в ладонь детальки от самолета и вышел из шалаша. Наверное, закопал где-нибудь недалеко. А когда вернулся, сказал:

— Надо пробраться к нему в палатку, вырубить эту систему. Или… Может, есть обратная связь с Поселком?

Но я помотал головой: зачем ему обратная связь? Неужели кто-то в Поселке будет ему помогать? Или все-таки Степанов? Но если он с Игорем заодно, то помогать нам не станет.

— Все просто, — сказала Роська, — кто-то его отвлечет, а кто-то заберется к нему в палатку и посмотрит, что там.

— Интересно, кто сможет его отвлечь, — усмехнулся Максим, — уж не ты ли?

— Я, — невозмутимо сказала Роська, и глаза ее недобро сверкнули. — Устрою ему проверочку, пусть расскажет нам истории из жизни Богов. А вы с Листиком все разузнайте. Только осторожно.

— Это ты будь осторожна, — сказал я.

— Нет, это пусть Игорь будет осторожен, — улыбнулся Максим.

Когда через десять минут мы выглянули из шалаша, то увидели Игоря, сидящего рядом с Роськой на камне у коло, а вокруг них — плотное кольцо анулейских ребят. Игорь что-то увлеченно рассказывал.

Мы с Максимом осторожно, чтобы Хвост, стороживший нас, не услышал, выбрались через лазейку, проделанную в стене шалаша. Гуськом перебежали полянку. У-уф! Кажется, никто не заметил. Опять я подумал, что мы играем. В какой-нибудь суперквест, только не на компьютере, а по-настоящему. Я быстро застегнул замок-молнию на палатке. Внутри было светло, тесно, уютно. Сколоченный из досок топчан, коврик на полу, высокий кругляш сосны вместо стола, а на нем…

— Ух, ты! — выдохнул Максим.

Там среди коробочек, микросхем, проводов и разных инструментов стоял новенький ноутбук. Тоненький, серебристый, такой красивый, что у меня даже дыхание перехватило. Я таких никогда не видел. Мечта! Он мерцал экраном, будто приглашал поиграть. Рядом с ним стояла странная конструкция. Похожая на колесо, в которое сажают белок, только вместо белки в колесе крутилось несколько синих шаров разных размеров. Они светились изнутри, освещая палатку.

— Как они крутятся? — Максим посмотрел на вход в палатку и осторожно достал один крупный шар. — За счет чего?

Шар был как будто из стекла, а внутри — ярко-синяя светящаяся жидкость. Тяжелый. У Максима сразу напряглись руки. Я испугался, что он выронит шар и Игорь услышит. Страшно подумать, что он с нами тогда сделает.

— Может, у них внутри мощная энергия, которая их двигает? — предположил Максим и тут же сообразил: — Помнишь, он говорил про вещество, которое нашел в Холмах? Что оно обладает такой неимоверной силой, что может и взрывать, и освещать…

— …и быть аккумулятором, — подхватил я. — Значит, это шары дают питание компьютеру.

Мы положили шар на место и посмотрели на экран. Я сразу узнал картинку.

— Это Поселок, — уверенно сказал я, план Поселка я видел много раз. — Смотри, вот Центр, это Маяк, четвертый вольер…

Максим поводил мышкой по экрану, чуть-чуть задержался на своем доме, на моем… Я шикнул, что нам нельзя тут засиживаться. Максим кликнул на квадратик Центра. Квадратик приблизился: схематично нарисованный сад, площадка перед главным входом, антенны и дорожки, ведущие к вольерам. Максим приблизил крылечко главного входа. Загорелись две зеленые точки, и тут же из невидимого динамика послышалось:

— …Завтра обещали прислать.

— А к Фаддею заходил?

— Заходил… Очень плох. То есть могло быть еще хуже, но состояние пока стабильно плохое. Он, конечно, в уме и в памяти, но ни поговорить, ни спросить невозможно. Парализовало полностью… Знаешь, мне показалось, будто он что-то знает, особенно когда я сказал, что еще не нашли.

— Говорят, он на Зеленом холме был?

— Да. Петушков видел, как он бежал из леса, что-то кричал, руками размахивал. Петушков уж подумал, что он их нашел. А Фаддей Матвеевич вдруг упал, будто споткнулся. Когда Иван подбежал, он только ртом воздух ловил. Сказать уже ничего не мог.

— Да, сердце у него всегда было…

— Кто это? — глухо спросил меня Максим.

— Силин и Георгий Чолария, — ответил я, узнав голоса.

Силин и дядя Жора там, в далеком Поселке, молча стояли рядом. Наверное, курили. Потом дядя Жора сказал:

— Говорят, Фаддей Матвеевич очень привязан был к Максиму. Любил, как родного внука.

Максим дернулся к выходу, но я схватил его за руку:

— Надо же что-то сделать со всем этим, Максим. Чтобы Игорь больше не подслушивал.

Максим подошел к столу и с размаху сбросил ноутбук на пол, а я еще и прыгнул на него. Экран вспыхнул и погас, что-то треснуло, запищало — и все стихло. Только синие шарики в клетке засветились и закрутились сильнее. Видимо, компьютер отнимал у них много энергии. Все, теперь Игорь нас точно убьет. Задушит голыми руками, начинит бомбами или сожжет на костре. Мне еще никогда не было так страшно.

— Ненавижу его, — процедил Максим.

— Пойдем, — я схватил его за руку. Не вечно же Роська будет Игоря отвлекать.

Но тут послышался гул голосов, и Игорь рядом — совсем рядом! — с палаткой сказал радушно:

— Подходите, ребята, спрашивайте, Боги любят любопытных.

Мы с Максимом чуть не подскочили! Сейчас он зайдет, увидит, что мы сделали! Где Роська? Почему она его не отвлекает? Или думает, что мы уже вернулись в шалаш? Игорь начал расстегивать молнию на палатке. У меня скрутило живот, а рука Максима стала липкой от пота.

— Посланник Богов! — услышали мы отчаянный Роськин голос. — Ну, а Лойко?

Рука Игоря замерла.

— Лойко?

— Да, знаете, тут жил мальчик, Лойко, его отправили к Богам, когда был мор… Встречали вы его там, в Небесном Доме?

— А-а-а… — облегченно протянул Игорь. — Лойко, внук Хоты… Конечно, конечно, встречал. Ведь это вместо него Боги послали нам Ньюлибона…

Сквозь гул голосов послышался звонкий голос Ботко:

— Как ему там живется, Посланник Богов?

— Ну как может житься в Доме Богов? Прекрасно.

— Ты говорил, он был кедоном…

— Боги милостивы к тем, кто раскаивается, — усмехнулся Игорь.

Снова гул голосов. Долго они будут стоять у палатки? Не выбраться нам, ни за что не выбраться…

— Посланник Богов!

— Что, Ярослава? — Кажется, Игорю надоела эта болтовня. Или он что-то заподозрил? Услышал наше дыхание?

— Тогда, — сказала Роська, — может, сходим к Хоте? Он так страдает! Он очень любил своего внука и очень скучает по нему. Вы скажете, что видели Лойко в Небесном Доме, что у него все хорошо, и Хота утешится.

— Хм… я схожу, Ярослава, я схожу потом. Сам.

— Игорь-Посланник, — твердо сказала Роська, — пойдемте сейчас. Нам тоже интересно послушать. Все знали и любили Лойко. Правда, Ботко? Правда, Ола?

Игорь вздохнул.

— Ладно. Будь по-вашему. Мой долг — утешать скорбящих.

Они пошумели еще и ушли. Я посмотрел на Максима. Пока я трясся от страха, он разглядывал толстую тетрадь на столе.

— Маленький мальчик играет на контрабасе, — пробормотал он, — а мужчина… глупый мужчина оставляет на виду тетрадь, в которой много полезного.

И Максим сунул тетрадь за пояс. Прикрыл футболкой. Потом мы выбрались из Игоревой палатки. У дома Хоты толпились ребята со всего города. Мы незаметно присоединились к ним, будто всегда были здесь. Пока Игорь расписывал жизнь Лойко (Хота смотрел на него суровыми глазами и молчал), Роська прокралась к нам.

— Ну что? — спросила она шепотом.

Мы молчали.

— Ну что?

— Рось, — твердо сказал Максим, — когда мы вернемся, напомни мне, что я хотел утопить в море мотор от «Ласточки».

7

В тот же день, в сумерках, мы сидели на камне у мастерских, ели землянику, смотрели, как пастухи с рысями гонят из леса коз. Рядом, с копьем наперевес, застыл Хвост, поэтому сидели мы молча. Не обсуждать же при нем наши дела! Он немой, но не глухой.

— Ой, мальчики, вон Игорь идет… — сказала Роська испуганно, — он в бешенстве. Может, удерем?

— Вот еще! — хором сказали мы с Максимом.

Игорь и правда был в бешенстве. Глаза его, казалось, вот-вот выскочат из орбит, рот скривился. Он сдернул Роську за руку с камня и прошипел:

— Паршивка! Думаешь, провела меня? Никому этого не удавалось безнаказанно! Значит, тебе интересно, как живут Боги? Скоро ты к ним отправишься!

— Не смей ее трогать! — соскочил я с парапета и встал рядом с Роськой.

— Убью! — процедил Максим.

— А вы! — взвизгнул Игорь. — Бездари и тупицы! Да вы хоть представляете, что наделали?! Вы представляете, сколько стоит эта техника?! И чего мне стоило доставить ее сюда?!

— А ты знаешь, чего стоило дяде Фаддею наше исчезновение? — закричал Максим. — Может, жизни!

— Плевать я хотел на вашего дядю Фаддея! — заорал на него Игорь и так сжал Роськину руку, что она вскрикнула.

Может быть, мы бы даже подрались. А что? Втроем мы бы его точно завалили. Но тут подошел Дот, один из Семи Отцов. Он мягко высвободил Роськину руку (на ней заалели отпечатки Игоревых пальцев) и сказал с укоризной:

— В нашем городе нельзя обижать детей, тем более причинять им боль. Разве Солнце и Дождь не предупредили тебя об этом, Посланник Богов?

Что-то такое было в голосе Дота, что мне показалось, будто он не верит во всю эту чушь с Посланником. А Игорь сразу успокоился, только в глазах поблескивало еле сдерживаемое бешенство.

— Конечно, Дот, — сказал он, — просто некоторых детей иногда приходится воспитывать…

— Не кулаками! — возмутился Дот. — Дети мудрее нас, они понимают и слова.

Сказал и пошел своей дорогой. Игорь посмотрел ему вслед, потом усмехнулся и сказал:

— Что ж… Я сделал вам честное и выгодное предложение. Но вы, видно, так глупы, что никакого сотрудничества не получится. Пусть ваша глупость будет видна всем. Или вы возомнили, что я не найду и не приручу шуршунов? Да и дельфины есть не только в вашем Центре. Тетрадку! — крикнул он резко.

— Какую тетрадку? — изумилась Роська.

— Ярослава Андреевна, не стройте из себя дурочку: вам это не идет, а меня выводит из себя. Так и до греха недалеко. Верните тетрадку, и я… постараюсь, чтобы ваше отправление к праотцам затянулось.

— Да какую тетрадку?! Листик, ты что-нибудь понимаешь?

— Не-а, — глядя в небо, отозвался я. — А ты, Максим?

— Первый раз слышу!

Игорь взревел как бешеный. Он бы кинулся на нас, точно. Но тут как раз вернулся Дот, с ним был Онго. Они очень удивились, увидев, как Посланник Богов, нервно подпрыгивая, бежит к шалашу пленников, выбрасывает оттуда одеяла и сено…

Но мы не стали на это смотреть. Рассмеялись и побежали к каменной гряде. Там под одной плитой было углубление, не видное со стороны. Настоящий тайник! Там мы и спрятали тетрадь еще утром. И сейчас были очень довольны собой. Радуясь, что Дот отправил нашего стража Хвоста усмирять Посланника Богов, мы уселись на вершине, открыли тетрадь и начали читать.

Глава VII. Что было в тетради

«…Уже пятый день, как я пришел в сознание. Лежу в постели, курю, хоть врач и ругается. Перевирая мое имя, он ласково ворчит:

— Ну что это такое, дорогой мой, Андрей Михайлович… От табака только слабость да воздух плохой.

Он старый, вернее любит казаться старым, то есть мудрым и много повидавшим. Наверное, хороший врач. Все говорят, что он вытащил меня с того света. Даже не знаю, как отблагодарить. Зовут его Павел Сергеевич.

Он вдруг замолкает, присаживается рядом со мной и говорит, похлопывая меня по руке:

— Что вы, голубчик… Радуйтесь — ведь живы. Уж сколько вы там пробыли, это же счастье, что живы! А рассказы ваши… вы уж не обижайтесь, я как врач говорю, — привиделось вам, такое бывает: лес, голод, такая рана глубокая… Ну, ничего, поправитесь окончательно — все забудется. Перемелется — мука будет.

Он улыбнулся сочувственно и ласково и вышел. Я долго лежал и думал. Потом попросил у Светы толстую тетрадь и ручку. Вот теперь пишу. Может быть, Павел Сергеевич и прав, может, и привиделось, бред все, и только! Может, и правда пройдет, когда выздоровею, перестанет мучить. Но если ничего не было, почему даже во сне встает передо мной Зое как живая? Ладно, может, еще Зое — бред, мои мечты. Но не мог же я в самом деле придумать целый народ!

Разобраться у меня нет ни сил, ни возможности. Никто не хочет выслушать до конца (Мумука бы выслушал, но его ко мне не пускают). А сам чуть напряжешься — у Павла Сергеевича запикает что-то там на пульте: пациент нервничает. А пациенту нервничать нельзя, у пациента что-то такое в мозгу, что вот-вот черепную коробку разорвет. А этого никак нельзя допустить. Очень уж важная я птица — „главный специалист в стране по дельфинам“, так называет меня Жорка.

Ладно, не буду я нервничать. Лучше запишу все, что было, точнее все, что еще помню. А потом разберусь. До сих пор ругаю себя, что не вел заметки там, у анулейцев, не записывал все на месте. Будто ученый во мне умер, когда я встретил Зое… Если, конечно, анулейцы и Зое были, а не привиделись мне.

Нет, я соврал сам себе. Я хочу записать не для того, чтобы разобраться, вернее не только для этого. Главное — чтобы не забыть.

Я уже многого не помню, все ускользает, теряется (может, мне какое-нибудь специальное лекарство дают?). Я хочу записать, потому что боюсь забыть. Не хочется мне забывать.

Итак. Я приехал на Лысый остров 23 мая. Строительство Поселка началось без меня, за главного был Паша Силин. Хороший мужик, порядочный, но въедливый до невозможности. Я разбирал документы, знакомился с островом и сотрудниками, наслаждался тишиной и удаленностью от всех и вся. Потом приехал Мумука, друг моего детства, которого я втянул в это дело, и привез четырнадцатилетнего сына Жорку. Стало совсем хорошо.

Мы вчетвером (я, Мумука, Жорка и Силин) проектировали здание Центра. Мумука, конечно, не утерпел, наколдовал так, что я собственный кабинет до сих пор по полдня ищу. „Теория скрытых пространств! Школа относительных координат!“ В общем, чувство юмора у моего друга своеобразное. Жорка мастерил флажки и обозначал ими места, где будут вольеры и бассейны.

Первое время жизнь нам сильно портили археологи. Это все из-за Башни. Конечно, их интерес можно понять: стоит на берегу острова этакая махина из непонятного камня, неизвестно, для чего и кем выстроена. Выяснили только, что лет ей больше тысячи. Ну ладно, может быть, это действительно ценно для истории и археологии, но где вы, господа, раньше-то были? Остров ведь не вчера открыли! Но только мы начали обустраиваться здесь, как… Так, стоп, стоп. Что-то там у Павла Сергеевича запикало. Чего это я разнервничался? Ну копают что-то там в Холмах и у Башни, так и пусть копают. Тоже ведь делом люди занимаются. Да и интересно все-таки: что за Башня? А вдруг правда докопаются?

На Большой земле среди местных жителей ходит легенда, что раньше на острове жил народ — дельфиняне. Тотемом у них был дельфин. Будто бы это они построили Башню, были искусными мореплавателями и рыбаками. Куда народ делся, непонятно. Кто говорит, что их истребили в одной из войн, а кто — что правительство давным-давно выселило их в Сибирь за язычество; а еще закоренелые сказочники, вроде Мумуки, говорят, что море сжалилось над ними (все, мол, их обижали), послало дельфинов, дельфиняне оседлали их и уплыли в море. Еще есть интересная версия, что остров внутри полый, изрыт ходами, пещерами и переходами и что дельфиняне прячутся именно в них. Мумука все эти сказки записывал (восторженно, как всегда, всему веря), надо уточнить у него.

Так вот, Башня. Она огромная. Сложена из серых массивных плит, внизу метров тридцать в диаметре, кверху сужается. В прошлом веке сделали в ней маяк и метеостанцию. Маячник Фаддей Матвеевич с умненькой дочерью Ксюшей (как она похожа на мою школьную любовь, просто невероятно!), метеорологи братья Казариновы (которых, конечно же, сразу прозвали Карамазовыми), Андрей Томских и Кирилл Конаков — вот и все жители острова Лысый. Очень остроумный человек дал острову такое название. Хотя, может быть, это из-за Холмов? Среди леса и буйной прибрежной растительности они и впрямь напоминают лысину.

Но я отвлекся.

В первых числах июня приехал наконец Лист. Я давно ждал его, но он не привез ничего хорошего. Управление, вместо того чтобы выделить деньги на полноценную экспедицию в островной лес, очень мило пошутило: вы, мол, Андрон Михайлович, человек бывалый, разведайте сами, не джунгли же там у вас, просто лес. Да и пустой к тому же.

Собирался с мыслями дня три. Звонил в Управление, ругался, но их ничем не проймешь. Даже топлива для вертолета не выделили. Ух и зол я был на них! Ладно, делать было нечего, идти все равно надо. Ведь я отвечаю за все, что происходит на острове.

Почему я пошел один, никого с собой не взял? Вообще-то брать было некого: у Силина и строителей дел по горло, у Казариновых тоже. Лист увяз в бумагах. Я звал Мумуку, но он так увлекся выходами в море и общением с дельфинами на вольной воле, что только отмахнулся. Жорка, правда, просился со мной. Умолял и сердился. Но все-таки лес, а я не такой опытный турист, как это придумали себе в Управлении. Не мог я взять на себя такую ответственность. Сейчас думаю: слава богу!

Снарядившись по полной и оставив целую тетрадь ЦУ, 15 июня я отправился в путь.

Ксюша напекла мне штук сто оладий, таких вкусных, что я съел их на первом же привале.

Сейчас мне трудно описать этот путь, потому что все последующие мои скитания по лесу наложились одно на другое, перемешались и спутались. Бурелом там, конечно, страшный. Совершенно непроходимая чаща, все деревья обвиты плющом и связаны между собой стеной из хмеля и разных там вьющихся… Приходилось Мумукиным мачете прорубать лаз и протискиваться. Сколько шел, не помню, хотя точно знаю, что за временем следил строго.

Зато помню отчетливо: мелькнула тень, и тут же что-то тяжелое, горячее и пружинистое упало мне на плечи. Думал, медведь. Но оказалось, крупная рысь. Боролись долго. Хорошо, что нож из рук не выпускал. Наконец рысь ослабла, пружины в ней растянулись, и вот, еще теплая, но уже не опасная, она лежит рядом. Со страшным оскалом и мутным глазом. Помню, как ее горячая кровь пролилась мне на ботинок. И я начал медленно терять сознание. Цеплялся как мог, понимал, что обморок равен смерти. Через час на запах крови сюда соберутся все хищники леса. Я попытался перебинтовать плечо, которое поранила мне эта бестия, но в конце концов рухнул рядом с побежденным зверем.

…Очнулся я от прохлады. Кто-то был рядом. Человеческий шепот и прикосновения ко лбу легких рук. С трудом разлепил глаза. Голова гудела, но мысли не путались: я помнил и Лысый остров, и свой путь в чаще, и схватку с рысью. Но где я?

— Лежи, лежи! — услышал я шепот, и все те же руки потянули меня за шею, чтобы снова уложить на подушку. Потом крик: „Киро! Он открыл класа!“

Голос был молодой и чуть-чуть шепелявил. Но это было даже приятно. В этом была какая-то мягкость. Я подумал, что это голос девочки-подростка, такой он был звонкий, даже острый какой-то. Я не успел оглянуться, чтобы подтвердить свои догадки, не успел даже удивиться происходящему, как в комнате стало темнее — это вошел человек огромного роста. Он заслонил собой дверной проем и сказал, тоже мягко шепелявя, как рукой по бархату провел:

— Открыл класа? Ну, теперь можно не бояться…

Это и был Киро. Он подошел ко мне, нахмурил густые брови, и легкие руки тут же соскользнули с моих плеч. Киро был необыкновенно красив, будто ожившая статуя древнегреческих мастеров. Идеально прямой нос, широкий умный лоб, резко очерченный рот, золотые кудри до плеч. А глаза на удивление кроткие. Твердость черт и кротость глаз, детскость улыбки.

— Где я? — спросил я, и самому от себя стало противно, неудобно перед этим сильным человеком за свою слабость.

— Кто ты? — спросил из-за спины звонкий голос. Я хотел повернуться и посмотреть, но Киро сказал строго:

— Подожди, Зое. Ему нельзя много говорить.

С улицы зашел еще какой-то мужчина лет пятидесяти.

— Киро, Вождь совет тебя. Ити, я посмотрю.

— Отец, он открыл класа!

— Ну и славно…

Киро улыбнулся мне и ушел, как-то особенно долго посмотрев на обладательницу звонкого голоса; видимо, опасался, что она будет приставать ко мне с расспросами. Мужчина стал возиться в углу, гремя посудой и покашливая. А я наконец-то увидел ее.

Мне трудно описать Зое. Могу только сказать: как ей не подходил этот голос! Казалось, что говорит девочка, ровесница Ксюши, угловатая, резкая, неуклюжая даже… А на самом деле Зое было двадцать лет, и она была красавица. Смуглая, высокая, со светлой косой ниже пояса и васильковыми глазами. Все движения — легкие, плавные. Я смотрел на нее и думал: боже мой, куда я попал? У них что, все такие красивые, как Зое и Киро? Может быть, я умер и все это — другая жизнь?

Впрочем, бред, конечно, я так не думал. Я ученый, не верю я ни в загробную жизнь, ни в параллельные миры. Я на Лысом острове — это совершенно очевидно. И скорее всего, недалеко от места схватки с рысью. Неужели… Неужели Лысый остров обитаем, здесь есть коренное население?! Может быть, это даже дельфиняне, и рыбацкие легенды не врут, такой народ действительно существует? Как же им удается скрываться ото всех столько лет? Это непостижимо, тут пахнет величайшим открытием: целый народ! Вот о чем я думал тогда. И это так меня потрясло, что даже голова пошла кругом и страшно заныло плечо. Видимо, рана…

Приблизилась Зое:

— Польно? Посвать Киро?

— Киро — твой брат? — спросил я. Зое тихо улыбнулась и покачала головой: нет.

— Муж? — И голос мой предательски дрогнул.

Зое испуганно глянула на дверь и нахмурилась.

— Нет. Киро — ведун. Он вылечит тебя, с помощью Дождя и Солнца.

Говоря это, Зое колдовала над моим плечом, пальцы ее двигались быстро-быстро, а лицо было так близко, что я мог слышать ее дыхание. Не глядя на меня, она улыбнулась:

— Потерпи…

Совсем рядом, у моих глаз, качалась прядка ее светлых волос, выбившаяся из косы… Она задевала мою щеку.

Я пролежал у старика Хоты и его дочери Зое целую неделю. Итак, я попал к анулейцам. Видимо, это те самые дельфиняне. Они и поклоняются Солнцу и Дождю, но считают, что произошли от дельфинов. Раньше они жили у моря. Занимались рыболовством, разводили овец и коз.

Вот как Зое рассказывала мне об этом: „Далеко-далеко… за дремучими лесами…“ Нет, сначала оговорюсь: у анулейцев есть одна особенность, они оглушают звонкие согласные. Не сильно, всё, в общем-то, понятно и быстро перестает царапать слух. Но вот странно: в некоторых словах, особенно значимых, звонкие остаются звонкими — „Дождь“, „Солнце“, „Боги“, „дельфины“, „Вождь“, „ведун“, все имена. Я очень скоро привык к такому произношению, поэтому запишу нормально, без всяких там „диалектных особенностей“».

«…В начале мира было только море и Солнце. Далеко-далеко за дремучими лесами и высокими горами лежит без границ и берегов глубокое синее море. Водится в том море рыба золотая и рыба серебряная, живут в том море Отец Дельфин, Мать Дельфиниха и много-много их детей. Однажды разбушевалось море и бушевало целый год. В этот год родила Дельфиниха-мать семь детей с руками и ногами. Дети не могли дышать в воде, и, чтобы они не погибли, Мать Дельфиниха стала землею, а Отец-Дельфин — ясным небом. Стали дети дельфинов жить на земле, строить лодки, ходить в море, рыбу ловить и крабов. Если же попадался в сети дельфин, люди всегда отпускали своего брата.

А если тонул в неспокойном море человек, дельфины из морских глубин мчались ему на помощь.

Вот так и появился на свете анулейский народ. А было это так давно, когда светило два Солнца: и днем и ночью было светло. Потом одно Солнце погасло, и пришли темные времена. С другого берега приплыли слуги крыс, страшный и сильный народ. Море не пускало их, но они были злые и жадные, и их злость и жадность оказались сильнее моря. Дети дельфинов хотели жить в мире, но слуги крыс жгли и убивали; они забирали все, что анулейцы добыли своим трудом и любовью; они разрушали дома, жгли деревья и ели дельфинов.

Анулейцы не умеют убивать, поэтому их так легко убить! Когда их осталось очень мало, Вождь Торо увел свой народ в леса. Они долго блуждали между деревьями, и душа деревьев была сокрыта от них, им неведома. Анулейцы еще не знали леса, не умели ловить зверей, они знали только рыбу, но вся рыба осталась далеко в море. Люди страдали и умирали. И тогда ведун Ло — да не забудет его Время! — стал просить деревья разрешить анулейцам жить здесь, в лесу, потому что у них нет другой земли. Ведун Ло подходил к каждому дереву и разговаривал с ним, гладил его ствол, рассказывал нашу беду. И когда он обошел все деревья в лесу, лес послал нам рысь, которая привела анулейский народ к Дому-со. Мы увидели каменное тело Человека-со, озеро около него и поблагодарили рысь и лес. Здесь была вода и можно было жить.

Анулейцы ушли далеко от моря, чтобы спастись. Они потеряли энко — душу своего народа. За это Боги наказали анулейцев — вот уже много лет мы не можем найти дорогу к морю. Слуги крыс жгли лес, думали, мы умрем. Лес горел, и ничего не оставалось после огня, только царство желтой травы. Был огонь, и Дельфиниха-мать стонала от боли и проклинала крысиных слуг. Дельфин-Отец, слыша ее стоны, горько плакал. Его слезы потушили огонь, и много деревьев спаслось. Здесь мы и остались. Но до сих пор ищем дорогу к морю, потому что без своего энко народ не может жить. Наши дети забыли вкус соли и рыбы, они не видели волн и широкого горизонта…»

Вот что рассказала мне Зое. Я спросил ее:

— А ты видела море, Зое?

— Ну что ты! — грустно улыбнулась она. — Даже мой отец не видел. Мы так давно здесь живем!

— Но, Зое… на твоих рисунках — и дельфины, и море. Очень похоже.

— Откуда ты знаешь? — встревоженно, даже резко спросила Зое. — Ты видел море?

— Я живу у моря.

Зое вскочила. Глаза ее сверкали.

— Ты… ты — слуга крыс! Ты из тех, кто прогнал нас!

— Нет, Зое, нет!

Она бросилась бежать. Но я удержал Зое, притянул к себе, погладил ее сильную руку, а потом поцеловал прямо в середину раскрытой, пахнущей глиной ладони. Гнев в глазах Зое погас. Я прижал ее ладонь к своей груди. Зое смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Зое… слуг крыс давно не существует. Они… ну, вымерли. Очень, очень давно. Видишь, Боги все-таки на вашей стороне. Пусть без энко, но твой народ жив, про крысиных же слуг даже никто не вспоминает. Я… я совсем из другого народа. Да, я живу у моря, я изучаю дельфинов, я ученый.

— Изучаешь?

— Ну… как тебе объяснить? Дельфины живут в таких специальных домах, и я наблюдаю за ними, я…

— Дельфины у тебя дома? Так не бывает. Ты обманываешь.

— Нет! Просто я из такого народа!

— И дельфины слушаются тебя?!

— Мы друзья. Мы помогаем друг другу жить.

Зое долго смотрела на меня, склонив голову, потом сказала серьезно:

— Это я понимаю.

Я отпустил было ее руку, но она подняла на меня свои васильковые глаза и сказала:

— Нет, подержи еще.

…Собак у анулейцев нет. Вместо собак у них прирученные рыси. Они прекрасные охотники и пастухи. И так же верны хозяевам. По-моему, это феномен. Странно видеть домашними своенравных и гордых животных, свободно гуляющих по городу и играющих с детьми. Это при том, что в лесу вокруг полно диких рысей, и одна из таких чуть не убила меня. Прирученные и дикие рыси — это примерно как наши собаки и волки, но анулеец никогда не убьет рысь. Он относится к ней с почтением и благодарностью, помня, что именно рысь помогла ему освоиться в лесу.

Впрочем, скоро я перестал удивляться: анулейцы казались мне уникальным народом. Они строят дома из каменных глыб без всяких приспособлений. Они искусные ремесленники — я нигде не встречал таких изящных украшений, утвари. А врачебная практика Киро и его знания, накопленные поколениями, не имеют равных даже в современной медицине. Про Киро, конечно, надо рассказать подробно. Он был ведуном, то есть ведал тайны жизни и смерти, умел разговаривать с травами целебными и ядовитыми, знал, как заставить их служить людям; он был советником Вождя, то есть входил в Совет Старейшин (Совет Семи Отцов). И он был влюблен в Зое. Понял я это не сразу, потому что более тактичного и сдержанного человека я еще не встречал, хоть и повидал за свою жизнь немало. Только Хота, кажется, знал все. Хота — мудрый, добрый Хота! — видел всех насквозь: и Киро, и меня, и Зое. Зое прятала глаза и от меня, и от отца, и только на Киро смотрела открыто, с вызовом. Она знала о его чувствах, но ничего ему не обещала, потому что не любила его — хотя не могла не думать о том, что быть женой ведуна очень почетно.

Какая она, моя Зое? Такая, что я влюбился сразу, хотя до этого всерьез любил только дельфинов. Ее волосы пахли медом, полынью, сухим деревом, а руки — красной глиной, из которой Хота делал посуду.

Зое умела рисовать. Так здорово, совсем… м-м-м… цивилизованно. Совсем не похоже на витиеватые узоры, которыми украшали дома и одежду. Узоры рисовали мужчины, а Зое — людей и животных, деревья, дома. Очень любила разные сюжеты: вот пастухи выгоняют коз из загонов, вот спорят соседки, вот мальчишки играют в игру, похожую на наши городки, вот Хота за гончарным кругом, у его ног их домашняя рысь Нин, а за его спиной столпились ребятишки — смотрят. Зое бы книжки иллюстрировать или мультики делать! Но анулейцы ее не понимали. Их женщины никогда не пробовали рисовать, да еще так непохоже на традиционную живопись. Поэтому Зое не показывала свои рисунки никому, кроме Хоты, который безумно ее любил.

Я Зоины рисунки увидел случайно. Пришел в восторг. Она смутилась, быстро все спрятала и убежала, закрыв пунцовое лицо руками. Я ее догнал, отнял руки от лица и сказал, что это здорово, это чудесно, надо гордиться своим талантом. Я держал ее за кончики пальцев, а она смотрела на меня счастливыми и испуганными глазами.

Я вдруг заметил, что мы стоим посреди города, на Белой дороге, и вокруг нас уже стали собираться люди. Зое оглянулась, глаза ее наполнились веселым ужасом, она вырвала руки и опять убежала. Я растерянно посмотрел на людей, окруживших меня, и внезапно со всей силой понял про нас с Зое, понял, что уже ничего нельзя остановить. И тут же увидел в толпе Киро. Лицо его было бледным, глаза горели…

…Мы разговаривали с Зое обо всем. У нее был пытливый ум и чуткое сердце. Ей было интересно все! В каком доме я живу, какие деревья растут рядом с домом, в какие игры я играл в детстве, как я разговариваю с дельфинами, почему ростом я меньше анулейских мужчин, а голос у меня такой громкий (она имела в виду отсутствие анулейской шепелявости, как я понял), откуда у меня шрам на руке и как я смог победить рысь.

Сначала мне казалось странным, что ни Зое, ни старика Хоту не интересуют мои вещи, все те мелочи цивилизации, которые, судя по книгам, так нравятся диким племенам. Я показывал им компас, термос, зеркало, фонарик, но не встречал с их стороны восторга.

— Хорошие вещи, помогают человеку, — говорил Хота и возвращался к гончарному кругу.

Зое смотрела терпеливо и вежливо, тихо улыбалась и вела меня смотреть на гнездо ласточек, на маленькие водопады, на логово рыси с новорожденными котятами. Но больше всего нам нравилось бывать у Человека-со. Так анулейцы называли скальную гряду, которая тянулась вдоль города. Это было хаотичное нагромождение гигантских камней, таких же, из которых построены все дома в городе. Будто великаны играли в кубики разной формы и размера. Похожая каменная гряда была недалеко от Поселка, мы называли ее Хребет Дракона, Жорка любил с нее нырять. Интересно, сколько еще таких «Людей-co» разбросано по острову? Если верить легендам анулейцев, Мать Дельфиниха родила семерых детей.

Зое взбиралась с глыбы на глыбу с ловкостью горной козы, мне было стыдно отставать от нее. Пришлось преодолевать страх и инстинкт самосохранения. Мы забирались на вершину, садились на горячий от солнца белый камень и смотрели на город внизу и лес, лес без края. Только где-то правее горизонта желтела тоненькая полоска. Видимо, это Холмы. Если добраться до них, то Поселок найти нетрудно. Но когда мы сидели с Зое здесь, на носу Человека-со, было ощущение, что мы с ней далеко-далеко от всего мира, на другой планете. Что нет рядом ни молчаливого Хоты, ни красивого Киро, ни Центра и моих дельфинов. Никогда в жизни никого я так не любил, как Зое. Может быть, только маму.

Еще одна анулейская легенда про Людей-co. Это первые люди на земле, те, которых родила Дельфиниха-мать. Они были огромного роста, выше деревьев, такие большие, что лбами доставали до Дома Богов. Люди-co были мудры и терпеливы.

Они быстро научились слушать ветер и понимать море, языки трав, птиц и деревьев. Они нашли огонь и заставили служить себе. Они знали, как делать из букв слова. Трудна была жизнь первых людей на земле, но они никогда не враждовали, не ссорились и во всем помогали друг другу. Они жили так дружно, что темные силы, позавидовав им, наложили заклятье на их детей, и дети их стали малы ростом, и каждые новые рождались все меньше и меньше. Люди-co с высоты своего роста уже не могли разглядеть их. Одно движение Человека-со могло раздавить около десятка его детей и внуков. Чтобы избежать этого, Люди-co замерли. Они так долго лежали и сидели без движения, что в конце концов окаменели. Их тела превратились в камень, камень много веков терпел ветер и воду, порастал мхом и кустарником, покрывался снегом, обливался дождем. Сейчас уже трудно увидеть в очертаниях каменной гряды гигантского человека.

Семерых детей родила Дельфиниха-мать, семь каменных хребтов на Лысом острове. Да, то, что мы называем Хребтом Дракона, тот самый, что висит над морем недалеко от Поселка, — это тоже скелет Человека-со, только поменьше. Когда мы впервые летели над островом на вертолете, то видели разбросанные повсюду каменные нагромождения, хребты, разрезающие лес. С высоты они и впрямь напоминают великана, который лежит на земле, раскинув руки и подогнув колени…

…Я сильно путаюсь и сбиваюсь. Память стирает даже то, что дорого человеку и что он не хочет забывать. И видимо, все-таки милейший Павел Сергеевич колет мне что-то, от чего мозг тупеет и не хочет работать. Отдыхайте, мол, Андрон Михайлович, не тревожьтесь…

Забыл вот рассказать. Прошло недели две, как я покинул Поселок (я уже совсем окреп и мог ходить), и вдруг однажды утром послышался стрекот и шум, еще далекий, странный и знакомый. Он волной надвигался на Город, и в Городе началась паника. Матери хватали детей, уводили в дома, запирали окна и двери, тушили костры и печи. Не прошло и десяти минут, как Город опустел, словно вымер. Я рванулся было на гору убедиться, что не ошибся, что это действительно вертолет, но Зое, прибежавшая с улицы, втолкнула меня в дом, стремительно захлопнув дверь.

— Тушите огонь, громкая птица!

Хота уже потушил огонь в печи и был сейчас невозмутим. Он обнял испуганную Зое и поцеловал ее в макушку, будто с поцелуем желал передать дочери часть своей твердости и спокойствия.

— Это за мной, — растерянно сказал я, понимая, что Лист и Мумука волнуются. Я растерялся, потому что не предполагал, какой переполох поднимет в городе обычный вертолет. Я хотел выйти, но Зое вцепилась мне в руку. В глазах — сплошной ужас. Она лепетала что-то так быстро и взволнованно, что я даже не мог разобрать слов.

В общем, те минуты, за которые летчик мог заметить меня, окажись я на улице, были потеряны, гул мотора утих…

Я стряхнул руку Зое, потому что был зол, но она так смотрела на меня, что стало стыдно.

Город скоро снова ожил, но анулейцы ходили настороженные, притихшие, детей из домов не выпускали, не разводили костров, ничего не обсуждали. Весь день было непривычно тихо, тревожно и как-то грустно. Я понял, что с вертолетом, который здесь называли громкой птицей, связана у анулейцев какая-то давняя беда, переосмысленная и умноженная поколениями, но говорить о нем было нельзя. Я пытался расспросить Зое, но она отмалчивалась. Тогда я пристал к Хоте, и он сказал:

— Не надо вспоминать плохое и говорить об этом вслух, тем более к ночи. Даже если это было давно.

Я не смог добиться от него ни слова. Вертолет еще несколько раз тревожил анулейцев. Чем дольше я здесь жил, тем чаще меня искали. Меня мучила совесть: обо мне волновались в Поселке, и я сильно нарушал покой анулейцев.

Зое как-то после очередного «налета» спросила:

— Ты сказал тогда, что птица прилетает за тобой?

— Да. За мной.

— Она хочет тебя убить?

— Нет, Зое, нет! — Я поцеловал ее. — Это не совсем птица, это… Ну как же объяснить? Это такая машина, вроде той, на которой твой отец делает горшки, только она умеет летать…

— Нет! Ты не знаешь! Она убивает! Она сеет смертоносный туман! Мать моего отца умерла от этого тумана, и ее братья, и ее отец! И много людей, хороших и честных! Громкая птица убивает без разбора, как подлая змея, как голод!

Какая-то страшная страница истории была связана у них с вертолетами. Но кто мог объяснить мне, что произошло на самом деле, если даже упоминание о «громкой птице» заставляло анулейцев дрожать от страха?

— Зое… когда-то давно, может быть, такие птицы принесли вам много горя, но эта птица другая… Ну вот, смотри! У тебя в доме живет рысь, она добрая, ты можешь ее погладить, она ест с руки и помогает вам пасти коз. А в лесу живут злые рыси, одна из них чуть не убила меня! Рыси разные, и птицы разные. Понимаешь?

— Да… — не сразу ответила Зое. — Ты приручил эту громкую птицу?

— Не я… мои друзья. Они волнуются за меня. Думают, что я погиб в лесу, и вот ищут.

— Зачем искать, если погиб?

— Ну… вдруг не погиб. Они надеются.

Зое как-то отодвинулась.

— Они любят тебя.

— Да. Наверное.

— А… там есть женщина, которая тебя любит?

— Нет, Зое, нет. Там никого нет. Только друзья и дельфины…

…Много узнал и увидел я, живя у анулейцев. Хота научил меня лепить горшки. Оказалось, что это очень непросто, и Зое посмеивалась над моей неловкостью и кривобокими кувшинами. Зато, когда получилась более или менее приличная посудина, Зое бережно взяла ее и сказала:

— Оставь это мне. Ты уйдешь, я буду гладить и целовать кувшин, ведь его сделали твои руки.

И тогда я вспоминал, что надо возвращаться.

Еще помню два случайно подслушанных разговора. Первый — Хоты с молодым Вождем.

— Хота, — сказал Вождь сурово, — зачем ты хочешь, чтобы люди считали тебя слепым? Зачем ты притворяешься, что видишь хуже, чем на самом деле?

— О чем ты, мой Вождь?

— Ты знаешь, не лукавь. Твоя дочь и чужеземец.

Хота долго молчал, потом заговорил спокойно и вдумчиво:

— Мы не властны в своем сердце, мой Вождь. Даже ты, даже я. Что уж говорить о юной девушке, души которой впервые коснулась любовь. Разве я своей властью отца или ты, властью закона, сможем остановить движение солнца или ветра? Никогда. Их сердца — как солнце, как ветер. С самого начала я видел, что происходит, но только и смог, что наблюдать за движением их сердец.

— Но он из другой земли! Он, может быть, даже из крысиного народа!

— Чужеземец говорит, что крысиного народа давно не существует. Боги наказали их за злость, и они вымерли. Их теперь даже никто не помнит.

— Радостная весть, но все-таки… — голос Вождя смягчился. — Зое красавица, она может найти себе лучшего мужа среди своего народа, зачем ей чужеземец?

— Зачем ночь сменяется днем, а день — ночью? Ты задаешь не те вопросы, Вождь. Скажи лучше: что мне делать, если он уйдет и заберет с собой мою единственную дочь? Как я буду жить один?

Вождь помолчал, а потом сказал, и его голос был похож на голос размечтавшегося мальчишки:

— А как было бы хорошо, если бы Зое полюбила Киро!

Киро! Это имя прозвучало, как выстрел.

С тех пор как я окончательно поправился и красавец ведун перестал ежедневно меня навещать, я успел (на фоне своего счастья от первой взаимной любви) забыть о нем. Иногда мы встречались в Городе, улыбались, прикладывали правую ладонь к сердцу, в знак уважения, изредка он спрашивал, как я себя чувствую, не гнетут ли меня злые духи. Но все это время я был так по-детски счастлив с Зое, что совсем не думал, что ее и Киро может что-то связывать. Но вот Вождь упомянул его имя, я вспомнил глаза Киро, когда он смотрел на Зое, и как однажды Хота сказал грустно:

— Киро — лучший человек нашего народа… Они дружат с Зое с детства, растут вместе.

Зое вспыхнула и шепнула мне:

— Не слушай!

Но теперь не слушать и не думать я не мог.

Потом я случайно услышал еще один разговор. Я сидел за домом Хоты, в зарослях дикого шиповника, и вдруг увидел сквозь ветки Зое. Она не видела меня, шла к лесу. Я хотел было уже выйти навстречу, как внезапно услышал:

— Зое!

Из-за деревьев вышел Киро. Он подошел и протянул ей руку, но Зое спрятала руки за спину.

— Зое, — укоризненно и вместе с тем жалобно сказал Киро. — Ты убегаешь от меня, прячешься, проходишь мимо, даже глаз не поднимаешь.

— Я просто не видела тебя, Киро, — в смятении сказала Зое.

— Нет, Зое, неправда. Ты чувствуешь себя виноватой за что-то… ты… ты знаешь, что я люблю тебя!

— Нет, нет, Киро, молчи! — Зое зажала уши. — Я не хочу ничего слушать, не хочу знать!

— Зое!

— Нет, Киро! — Голос Зое вдруг стал строгим, сердитым. — Мы выросли вместе, да, это правда. Ты брат мне, и как брат ты сделал лучшее для меня: ты увел от смерти человека, которого Боги послали той женщине, что живет во мне…

Я заметил, как испугался Киро. Видимо, то, что сказала Зое, значило по-анулейски очень много. Может быть, то, что мы с Зое теперь как муж и жена. Я хотел выйти, но понял, что поздно. Невозможно было выйти сейчас и прервать их разговор. Киро вдруг сжал кулаки, глаза его были страшны.

— Зое, ты не можешь! Он уйдет в свою землю, он оставит тебя!

— Замолчи! Ты ничего не понимаешь, — в бешенстве закричала Зое. — Ничего не знаешь! Он никогда не оставит меня!

Она сорвалась с места и убежала. Я сидел в укрытии, боясь дышать. Мне было стыдно, тепло и горько.

Стыдно, что подслушал чужой, такой личный разговор. Тепло, потому что Зое любит меня. Горько, потому что Киро прав: мне в самом деле придется когда-нибудь уйти. Киро спас мне жизнь, а я забрал его невесту — вот что еще мучило меня. В полном смятении я пошел искать Зое, мне было необходимо увидеть, почувствовать ее. Я побродил по лесу и вернулся в дом, и Зое тут же встретила меня улыбкой.

— Зое, — сказал я и замолчал, не зная, что сказать. — Зое!

— Что? — улыбнулась она.

Я прижал ее к себе, повторяя:

— Зое, Зое!

Я видел, что она тоже еще под впечатлением от разговора с Киро, и я звал ее, хотел вернуть, боялся потерять — боялся, что она поверит Киро.

— Ну что, что? — рассмеялась Зое, потом посмотрела мне в глаза, и ее глаза потемнели в ответ. — Что с тобой?

— Зое… ты любишь меня?

Зое замерла, растерялась, опустила глаза.

— Ты задаешь вопросы, которые мужчина не должен задавать женщине.

— Почему?

— У слов большая сила. Если я скажу «да» и ты скажешь «да», мы совершим клятвенный обряд, мы станем мужем и женой и будем принадлежать друг другу всю жизнь.

— Разве мы уже не муж и жена? Зое… ты любишь меня?

— Да.

— Да. Я люблю тебя, Зое. На всю жизнь.

Я поцеловал ее глаза.

— Ты скоро уйдешь, — уверенно сказала Зое.

— Почему ты так думаешь?

— Твои дельфины… Ты сказал, что вы помогаете друг другу жить, значит, без тебя они умрут.

— Дельфины… они очень сильные, Зое.

— А я слабая, — вдруг всхлипнула Зое. — Я умру без тебя!

— Уйдем со мной! Уйдем к морю! Это далекий путь, тяжелый, но я вижу: ты умеешь ходить по лесу, как рысь. Мы справимся.

— А мой отец? Он умрет один, ведь у нас никого нет… Ты не можешь забрать нас всех? Вывести к морю?

И я понял, что именно это я и должен сделать, что в этом весь смысл моей жизни: вывести анулейцев к морю, вернуть прекрасному народу его энко! Но я не мог решить это один. Я тут же представил, как в Поселок выходит около сотни лесных людей, высоких, красивых, странных, как они видят Башню, свою древнюю святыню, море, дельфинов в вольерах. Я представил, что будет с Силиным и Листом, с Мумукой, когда я скажу им, что эти люди будут жить здесь, потому что имеют больше прав на Побережье, чем мы. Я представил, что скажут в Управлении. Надо будет где-то разместить их всех, построить хижины, дать пропитание…

— Я не могу решить это один, Зое. Мне нужно встретиться со своими… со своими Вождями.

— У вас тоже есть Совет Отцов? — удивилась Зое.

— Ну, вроде того, — посмеялся я над Управлением.

— Я думала, ты самый главный, — не смогла скрыть разочарования Зое, — ты ведешь себя, как Вождь.

В тот миг я решил бесповоротно: я выведу анулейцев к морю. В конце концов, я обязан им жизнью!

— Но для этого нам нужно ненадолго расстаться.

— А если твои Отцы не позволят нам вернуться к морю?

— Я уговорю их, я докажу, что вы достойны этого, что вы заслужили.

Зое вдруг выскользнула из моих рук, метнулась вглубь дома, зашумела там, будто что-то искала. Это что-то она спрятала за спиной, когда подошла ко мне. Она старалась быть серьезной и торжественной, но не могла скрыть лукавого блеска в глазах. Как ребенок, который придумал что-то замечательное и не может удержаться и не рассказать.

— Муж мой! — сказала Зое, и я вздрогнул. — Ибо теперь ты муж мне, ведь мы любим друг друга. Я знаю, тебя ждет дорога, трудная дорога через лес. И ты прав, что уходишь. — Глаза ее померкли, она продолжала уже грустно-трогательно. — Я бы считала тебя злым человеком, если бы ты оставил дельфинов, которые привязались к тебе. Я бы считала тебя глупым человеком, если бы ты принял такое важное решение, не спросив совета своих Отцов. Я… я бы считала себя недостойной дочерью своего народа, если бы удерживала тебя, ибо, пока ты здесь, громкая птица не перестанет летать под солнцем, и наши дети будут плохо спать ночами, а матери — бояться за них. Я была бы недостойной и слабой, если бы ушла с тобой, как ты просишь, оставив отца и свой народ. Нет! Я останусь с ними. А ты пойдешь к своему народу, поговоришь со своими Отцами и вернешься (ведь ты вернешься?), чтобы отвести наш народ к морю, а меня — в свой дом. Любимый мой! Твой путь тяжел и долог, но ты придешь назад. Я знаю. Я дам тебе Ханжалик. Он поможет тебе вернуться. Он поможет тебе найти меня, где бы я ни была…

И Зое подала мне на вытянутых руках нож невиданной красоты.

Я всегда спокойно относился к холодному оружию (несмотря на дружбу с Мумукой), но сейчас, честно признаюсь, у меня даже дыхание перехватило.

Вытянутый обоюдоострый клинок серебряно мерцал в ее ладонях. Рукоятка служила продолжением клинка, была обтянута берестой и кожей. Весь нож, длиной в две мои ладони, излучал такую благородную, древнюю, полную достоинства силу, что я сразу понял: он не раз бывал в схватках, он принадлежал настоящим героям и с ним ничего не страшно.

— Мои предки со стороны матери были лучшими оружейниками, — сказала Зое. — Они умели делать такие ножи и топоры, которые сами рвались в бой и защищали хозяина, как самая верная и бесстрашная рысь. За это ножам давали имена, как людям и рысям. Этот нож — последний нож моего деда, маминого отца. Он достался ему от его отца, но никто не знает, кто его сделал, может быть, сами Люди-co. Этот нож зовут Ханжалик. Все умерли из той семьи, я одна, но я не мужчина и не могу ковать оружие и владеть им. Возьми Ханжалик, он поможет тебе вернуться, найти дорогу и защитит от любого врага.

— Зое…

Я хотел сказать, что это очень ценная вещь, что это семейная реликвия, что Хота будет ругать ее, но ничего не сказал. Все слова были бессмысленны. Зое не станет их слушать. Ведь мы муж и жена, и, отдавая нож мне, она не уносит его из семьи.

Я взял с рук Зое Ханжалик. Я не могу забрать Зое с собой, раз она не хочет идти. Я знаю: я вернусь в Поселок, на меня навалится куча дел. Я знаю: Управление не поймет меня, не отпустит, может быть, даже отстранит от должности, но за последние дни я понял и решил для себя: ни дельфины, ни наука, ни карьера — ничто не дорого мне так, как Зое. Я хотел прожить с ней всю жизнь. С анулейцами так с анулейцами. За два месяца жизни у них я увидел, насколько их общество разумнее и гуманнее нашего; насколько честнее и логичнее построена вся их жизнь; насколько каждый из них добрее, смелее, чище нас. Будто они сохранили в сердцах огонь Людей-co, данный Солнцем. А блага цивилизации никогда для меня много не значили, я и приехал-то на Лысый, потому что устал от городов. Но я не могу позволить друзьям и родным оплакивать меня. Это было бы жестоко и нечестно.

Я вернусь, потому что никого никогда не любил так, как Зое. Потому что, когда она смотрит на меня своими синими глазами, весь мир вокруг звенит, а сердце мое сжимается до точки. Потому что ни с кем я не чувствовал такого единения. Потому что, если я не вернусь, каждый дельфин будет напоминать мне о ней. Потому что мне тридцать лет, я хочу семью, я хочу сына, такого же красивого и сильного, как Зое.

…Я ушел рано утром. Зое провожала меня. Я был уверен, что если найду в лесу то место, где меня ранила рысь, то найду и дорогу в Поселок. Наверное, тропинка, вырубленная Мумукиным мачете в чаще, еще не совсем заросла, да и зарубки на деревьях я делал добросовестно. Зое шла первая, я смотрел ей в затылок. Мне не было грустно, я знал, что вернусь, вернусь скоро, что бы там ни решили в Управлении.

…Больше года я вел войну с Управлением. Сначала (по возвращении) мне устроили пышную встречу (ведь они меня почти похоронили), потом дали крепкий нагоняй. За выдумки и сказки. Нет такого народа в этнической карте мира, нет, и все тут. Никто мне не поверил, да и слушать не стал. А Мумука, как назло, уехал домой, ведь началась осень, Жорке надо было идти в школу. Меня отправили к врачу, тот выписал успокоительные.

На меня свалилось столько забот — я как-никак оставался директором научного центра! — что ой-ой-ой!

Я и работал, и решал проблемы, и даже написал две статьи в научный журнал. Поселок расширялся, строился, приезжали новые люди, интересные, молодые. У Листов даже сын здесь родился (так стремительно родился, что не успели на Большую землю). Славный такой мальчишка, глазастый. Сережка. Я смотрел, как Надя с ним гуляет, как встрепанный и невыспавшийся Лист вдруг во время серьезного опыта расплывается в улыбке, как малыш меняется день за днем, и все думал и думал о Зое.

Так прошло больше года. Центр работал стабильно, отлаженно. Нет, проблем, конечно, хватало, особенно с финансированием, но это были проблемы привычные и решаемые. Хуже было у меня внутри, в сердце. Пора было садиться за книгу: я давно заключил контракт с одним научно-популярным издательством, и времени оставалось все меньше. Я ушел в творческий отпуск (Управление расщедрилось, дало целых два месяца!). Я написал первые две главы. А потом собрал рюкзак, сдал полномочия Силину и уехал якобы к маме, в деревню. Там, мол, спокойнее.

Я ушел в лес.

Никто не бывал в этом диком лесу, кроме меня. Никто не знает, что я здесь. Никто не будет меня искать. Если я не сумею убедить Зое пойти со мной, я останусь у анулейцев. И даже совесть меня не мучила (надо будет только маме сообщить).

Это был тяжелый путь. Гораздо тяжелее, чем в первый раз. То ли рюкзак был большой, то ли лес в этом году разросся гуще, то ли теперь я просто очень боялся сбиться с пути. Лишь на пятый день вышел я к Городу.

Здесь и ждало меня самое ужасное. Сначала я даже не понял: может, идет Совет Отцов? Тогда и мне надо переждать, обычай запрещает ходить по Городу, пока Отцы совещаются. А потом подумал: уж не вертолет ли испугал анулейцев? Но я не слышал никаких звуков, кроме лесных. Недоумевая, я перелез через каменную стену и пошел по священной дороге.

Вокруг не было никого. Ни человека, ни костра, ни рыси, ни одной козы. Абсолютно пустой город. Ничего не разрушено, все дома целы, и дорога, и коло — место священного костра. Но было очевидно, что люди ушли отсюда, и случилось это не вчера. Они покинули город не в спешке, а тщательно собравшись. Они ничего не оставили после себя, кроме пустых домов, похожих на каменные глыбы.

В растерянности я обходил Город. Здесь мы с Зое первый раз поцеловались, а здесь жил Киро, вот беседка Отцов, вот обменная площадь. Господи, да что же случилось?

Я зашел в дом Хоты и Зое. В мой дом. Два месяца, что я здесь прожил, стали важнее всей прежней жизни. Тихо и чисто. Зое тщательно убрала дом, прежде чем покинуть его. Ничего не осталось, только мебель да забытая чашечка — маленькая, разукрашенная, будто для ребенка, одиноко стоящая на полке.

Я сел на кровать, на которой спал, когда болел, кровать Хоты. Напротив — кровать Зое. Когда мы ложились спать, то долго смотрели друг на друга, уже лежа, в темноте, почти ничего не видя — все равно смотрели.

Я вздрогнул. Со стены напротив на меня смотрел… я. Зое (кто же еще?) нарисовала меня. Прямо на стене над своей кроватью. Было очень похоже, я как в зеркало смотрелся. Серьезный такой. Ох, Зое, Зое! Где тебя теперь искать? Я подошел к своему портрету поближе и поразился еще больше. Это был не рисунок! Мое лицо было выбито в каменной стене. Барельеф. Так тонко, ювелирно, даже не понять издалека. Каким бы скульптором она стала!

Я пробыл в Городе около суток. Переночевал в доме Хоты, а утром опять вышел в лес. Конечно, надо было вернуться в Поселок. И если бы не мой портрет на стене и не отточенный Ханжалик, что болтался у пояса, я бы, наверное, так и сделал. Где искать теперь анулейцев, я не знал. Они не кочевники — это очевидно. Может быть, они ушли искать море? Тогда, раз я не встретил их по дороге и они не вышли к Поселку, нужно идти на дальнюю сторону острова и искать их на том берегу. Я постоял немного рядом с коло. Может быть, круг священного костра даст мне силы отыскать мою жену. Так вот и превратишься из ученого в язычника.

Нет смысла писать о поисках в лесу. Лес и лес. Деревья, заросли, трава с мой рост. Костры, чтобы отпугивать хищников. Однажды чуть не наступил на гадюку. Ненавижу змей.

…Только что приходил Павел Сергеевич, интересовался, что это пишу все время.

— Да вот… Обещал одному издательству книжку для детей. Про дельфинов.

Он одобрительно потряс седенькой бородкой.

— Вы пишите, пишите. Быстрее поднимитесь.

А в глазах: быстрее забудете ваши бредни.

— Только прошу: не перенапрягайтесь. Вам сейчас это крайне вредно.

— Ладно…

В общем, проблуждал я в лесу порядочно, теперь уже не знаю сколько. Вышел однажды на тропу. Был, кажется, уже сильно измучен. Еда кончилась, вода, правда, была (я нашел в лесу озеро и два родника!). Тропа теперь означала не только встречу с Зое, но и жизнь. Я знал анулейцев, они не дадут мне умереть, хотя и не уверен, что будут мне очень рады. Относились ко мне настороженно, чужеземец все-таки. А Зое? Ждет ли она меня? Может, красавец ведун убедил ее…

С такими тяжкими мыслями поплелся я по тропе. Скоро увидел стену, окружавшую Город, такую же невысокую, как там, в брошенном селении. Пошел быстрее. И тут я увидел ее! Она бежала ко мне, моя Зое, мое счастье, бежала по дороге, коса хлестала ее по спине и плечам, лицо ее сияло, но… Она бежала ко мне будто не просто так, а чтобы о чем-то важном предупредить, защитить, уберечь… Хотя, может быть, это сейчас мне так кажется.

В первую секунду я даже не понял, что случилось. От голода и усталости голова моя плохо соображала, все было как в тумане. Я увидел, как из-за стены медленно встают и наводят на меня луки Хвосты (Хвосты у анулейцев — это что-то вроде полиции. Длинные волосы они убирают в высокие хвосты, поэтому их так зовут).

— Не-е-ет! — услышал я крик Зое.

Через секунду она прижалась ко мне, но тут же кто-то (Хота, наверное) стал оттаскивать ее назад.

— Уходи! Уходи!

Зое рвалась ко мне, а я стоял чурбан чурбаном, ничего не соображая. Уже шагнул было к ней, но тут засвистели стрелы, все смешалось, из Города к нам бежал народ, все кричали. Я ничего не понимал — будто анулейцы вдруг стали разговаривать на другом языке. На мгновение Зое высвободилась, схватила меня за руку.

— Уходи, уходи по тропе в Старый город.

— Пойдем со мной!

— Я приду! Я приду ночью! Уходи, а то тебя убьют!

Ее оттащили. Я видел, как Хота схватил ее за талию и поволок к стене, туда, где стрелы не могли их достать.

— Я люблю тебя! — крикнул я и побежал. Было бесполезно что-либо выяснять. Случилось что-то такое, отчего путь к анулейцам мне заказан. Я бежал, задыхаясь, по тропе, уходя все дальше от Города, от стрел, от Зое, и в висках у меня все стучало: что случилось?

Когда я был уже далеко, до меня донесся крик. Мне показалось, что кричала Зое, но все смешалось, спуталось, и я упал…

Очнулся я уже в сумерках. Вспомнил, что сказала Зое: иди по тропе в Старый город, я приду ночью.

О Господи! Скоро ночь. Где искать этот Город? Я встал и шатаясь побрел по тропе. Не прошло и трех часов, как я увидел стену Старого города. Не было сил даже удивиться. Я-то плутал вокруг несколько дней! В доме Зое я выпил свою последнюю воду и провалился в сон.

Спал я очень долго. Проснулся днем от боли: в мочевом пузыре и в ноге. С первым мы быстро разобрались, а с ногой пришлось повозиться: одна из стрел, оказывается, меня задела. Я дошел до колодца, промыл рану, вспомнил, сколько уже не ел, и тут же услышал:

— Здравствуй.

Я обернулся: Хота. Секунду мы смотрели друг на друга, потом Хота прихрамывая пошел в дом. Я заковылял за ним. Из раны снова потекло, но я все равно шел. И удивлялся: как изменился Хота! Вчера я не успел его рассмотреть, но неужели за год можно так постареть? Из бодрого пятидесятилетнего человека превратиться в дряхлого старика? Что же случилось у них за этот год… И тут меня обожгло: почему не пришла Зое?!

— Садись, Арон (так звала меня Зое и все анулейцы). Садись. Зое не пришла… об этом потом. Вот тебе хлеб и мясо, вот молоко нашей козы. Ты голоден, я вижу.

До сих пор стыдно вспомнить, как я набросился на еду. Пока ел, Хота сходил куда-то, вернулся с мясистыми тугими листьями. Велел приложить к ране.

— Это заживлятка, быстро пройдет.

Я вспомнил, что такой же травой лечил меня Киро, и спросил:

— Зое не пришла, потому что она жена Киро?

— Зое не пришла… — медленно проговорил Старик. — Нет, она не жена Киро. Женщина не может быть женою двух мужчин. Она твоя жена. А Киро давно умер. Наступил на подлую змею, когда собирал травы. Видишь, Город-то пустой.

Я не понял связи, Хота терпеливо объяснил:

— Если ведун умирает не от старости, значит, место это проклято и здесь нельзя жить. Мы должны были уйти отсюда. Ты же видел: в том Городе даже домов нет, все в шалашах живут.

Ни черта я не успел увидеть из-за такого «теплого» приема. Так и Хоте сказал.

— Разве ты ждал другого? Киро погиб отчасти из-за тебя, и ты, как и этот город, проклят. Наши охотники следили за тобой.

— То есть как? — возмутился я. — При чем тут я?!

Мне пришла в голову страшная мысль: Киро сам себя убил, потому что Зое не стала его женой.

Хота покачал головой:

— Я не могу тебе этого объяснить. Зое любила тебя, Киро любил Зое. Он любил ее так сильно, что если бы не ты, то она в конце концов стала бы его женой, на радость всем. Ничего не спрашивай, чужеземец, нет у меня ответов.

— Что же делать? — растерянно спросил я. — Ведь я пришел к вам, к Зое. Я хотел…

Вдруг Хота заплакал. По его лицу тихо катились слезы. Но сказал он строго:

— Молчи, чужеземец! Ты больше не увидишь Зое. Или вас обоих убьют. Она передала тебе еду на обратный путь и вот еще…

Он вынул из кожаной сумки три дощечки с рисунками Зое. На одной был Старый город, на другой — Хота, на третьей — младенец под боком у рыси.

— Сказала: на память.

Я взял рисунки. Взял сумку с едой. Чувство обиды и отчаяния раздавило меня. Зое не хочет меня видеть. Но почему? Из-за Киро? Или ей запрещают законы народа? Или сам Хота? Я вспомнил, как она бежала ко мне вчера. Нет-нет, дело не в Киро, не в Хоте, она просто боится за меня. Или тут что-то, чего я не знаю.

— Хота… Позволь мне забрать ее с собой.

— Нет, Арон, уже поздно. Уходи один.

— Я могу вывести вас к морю!

Старик помолчал.

— Да, Зое говорила мне. Но не сейчас. Надо, чтобы все забылось. Прошу тебя, уходи. Так будет лучше для всех.

— И для нее?

— И для нее.

И тогда я, безмозглый дурак, решил уйти. Хота понял это и поднялся. На пороге он обернулся:

— Ты принес мне много горя, чужеземец, но Зое всегда любила тебя, и я тоже буду любить тебя, пока жив. Прощай.

Тогда я ничего не понял. Обида грызла меня. Я! Все бросил! Я пришел к ним! Хотел вывести к морю! Я плюнул на карьеру! На свою привычную жизнь! А они… так… Хотя, конечно, совесть услужливо подсказала: дело еще и в твоем самолюбии, Степанов. Хотел вывести анулейцев к морю и Управлению и всем-всем доказать, что твои рассказы про них не выдумки.

Я перебрал рюкзак, мысленно поблагодарил Зое за еду в удобной кожаной сумке, набрал воды и отправился в обратный путь.

Я быстро сбился с дороги. Почему, сам не знаю, ведь шел здесь уже четвертый раз. Нога болела страшно, заживлятка не очень помогла.

Тогда я понял, отчего хромал Хота: его случайно ранили Хвосты, когда он оттаскивал от меня Зое. И уже позже, когда совсем заблудился, когда съел все запасы и выпил всю воду, когда не шел, а полз, когда лес наконец расступился и засияла бесконечная холмистая степь (а мне показалось — мираж), теряя сознание, я понял, что Зое умерла…

…Меня подобрали археологи — так мне сказали потом. При мне не было ни рюкзака, ни куртки, ни обуви. Только чудесный нож болтался на поясе разорванных штанов с пятнами крови и пустая кожаная сумка лежала рядом. Я бредил и звал кого-то.

Археологи перевезли меня в свой лагерь, потом на Большую землю. Скитался я, как выяснилось, три недели.

…Все уверяют меня, что ничего не было. Все привиделось. А нож? Повезло вам, Андрон Михайлович, такая находка! Мы копаем, копаем, одни черепки да осколки, а тут — законченная работа, и как новенькая, и вязь-то по ножнам такая же, как на черепках и Башне…

На этом записи обрывались.

Мы долго молчали.

— Значит, Степанов — отец Лойко… — сказал наконец Максим.

— Бедная Зое! — дрогнувшим голосом сказала Роська. — И Степанов бедный…

— И Лойко, — сказал Максим.

— И Хота, — добавил я.

— Смотрите, ребята, здесь еще кое-что, — сказал Максим, перелистнув пару чистых страниц.

Страница за страницей шли непонятные формулы — кажется, химические, но я не уверен. Потом — схемы и чертежи. И вдруг Максим воскликнул:

— Это же «Ласточка»!

— Значит, это Степанов хотел построить самолет? Он хотел лететь за Зое!

— Нет, — сказала Роська. — Он бы тогда об этом написал. И смотрите, здесь же совсем другой почерк — и в формулах, и на схемах. Это Игорь.

Да, наверное, это был Игорь. Украв у Степанова тетрадь, он понял, кто кроме дельфинов может стать его оболочкой для бомб. И начал готовиться. На одной странице мы увидели нарисованную карту и узнали дорогу к Запретной зоне. Там же был план Центра. Со всеми домами, вольерами, лабораториями.

— Почему же он не полетел на самолете? — удивился Максим.

— Может, не смог собрать? — предположил я.

— Скорее, передумал, — заметила Роська. — Понял, что анулейцы боятся громкой птицы.

— А скорее всего, он нашел вот это. — И Максим ткнул в еще одну схему.

Мы сразу узнали Маяк. Под ним стоял красный крестик, от которого шла стрелка к Зеленому холму и дальше, через холмы и лес, к Старому городу, где на месте коло стоял еще один крестик. И снова стрелочка, даже две. Одна вела к Новомутороду и дальше, вторая — на восток, к Человеку-со, но не к тому, что был здесь, в городе, а к другому. Вокруг Нового и Старого городов стрелочки — подземные ходы — разветвлялись, пересекая друг друга и путаясь, прерывались, заканчивались вопросительными знаками. Все было прорисовано четко и понятно. Всего на схеме было обозначено четыре Человека-со. Вверху листа стояли три вопросительных знака.

— Он искал другие скалы.

— Получается, все Люди-co связаны вот такими подземными ходами?

— И один из них ведет в Поселок. К Маяку.

Мы не стали оставлять тетрадь в тайнике. Теперь мы боялись с ней расстаться. У Максима на штанах были такие большущие карманы, что, по словам Вероники, в каждом могло поместиться по ведру картошки. В одном Максим всегда носил блокнот с ручкой и пачку ванильных сухариков, которые обожают шуршуны. Во второй карман он положил тетрадку: так надежнее.

— Надо вернуть ее Степанову, — сказал Максим.

— Бедный Степанов, — опять вздохнула Роська…

Глава VIII. Побег

1

Прошло три дня, а Лойко все не появлялся. В городе не беспокоились. Наверное, это было принято, что ведун уходит надолго.

Утром пришел старик Хота, дед Лойко. Он правда был очень стар. Сгорбленный, худой, весь седой. Но что же тут удивительного?

Хота долго не мог заговорить.

— Дедушка Хота, — сказала Роська, подсаживаясь к нему. — Вы что-то хотели сказать нам, да?

Хота положил руку на Роськину голову — видимо, погладить хотел.

— Наш ведун… — сказал он шепотом, — так давно ушел он и все никак не вернется. Я уже ходил в Старый город, но его там нет. Что мне делать?

— Но он же ведун, — осторожно начал Максим, — что с ним случится?

— Что угодно может случиться с неопытным мальчишкой в лесу. А Лойко такой невнимательный, такой рассеянный!

— Лойко?! — вскричали мы почти хором.

Старик вдруг усмехнулся и весело посмотрел на нас:

— Вы думаете, я не знаю? Лойко тоже думает, что не знаю. Глупый мальчишка! Разве цветом кожи обманешь того, кто тебя вырастил? Я знаю Лойко лучше, чем он сам себя. Не пойму, зачем он обманывает весь народ, и Отцов, и Вождя. И пока не узнаю, буду молчать. Но… его так давно нет! А лес такой страшный!

Тут мы не выдержали и все ему рассказали. Хота слушал, молчал, только седая голова его опускалась все ниже.

— Пойду за Лойко, — сказал Хота и у самого выхода добавил: — Сегодня Совет. Может, у вас хватит смелости рассказать все Отцам, если вы не верите, что этот человек — Посланник Богов?

Когда Хота ушел, мы вдруг услышали отдаленный гул. Тут же в Городе поднялась страшная суета, все прятались по домам, гул нарастал.

— Это… это вертолет! — закричала Роська. — Мальчики, это нас ищут!

Мы рванулись к выходу, но тут два Хвоста вбежали к нам в шалаш. Они были очень напуганы. На их обычно невозмутимых лицах был написан ужас.

— Громкая птица! — крикнул один, другой сгреб рвущуюся Роську и меня и повалил на пол. Он ладонями прижал наши головы к земле так, что мы чуть не задохнулись!

Гул вертолета было слышно еще какое-то время, потом все стихло. Хвосты отпустили нас и безмолвно вышли.

У нас не было сил ни плакать, ни возмущаться.

— Теперь нас никогда не найдут, — сказала Роська.

— Значит, надо выбираться самим, — сказал Максим.

Легко сказать! После вертолета нам запретили гулять. Один раз мы услышали, как пришли Ботко и Ола, как они требуют пустить их к нам, но их не пустили.

Когда начали сгущаться сумерки, к нам в шалаш пришел Игорь.

— Ярослава Андреевна, вас вызывает Совет Отцов. Даже не знаю, почему только вас, — едко усмехнулся он. — Держитесь достойно, дитя мое. И помните: спасти вас может только Посланник Богов, Игорь Онтов будет бессилен.

До чего же противная у него улыбка! А раньше я считал его симпатичным! Роська растерянно оглянулась на нас. Максим пожал ее руку и еле заметно кивнул: держись, мол.

Когда Игорь с Роськой ушли, мы решили пробраться к беседке Отцов и послушать, что там будет происходить, но не тут-то было. Немой Хвост, крепко взяв нас за плечи, вернул в шалаш. Но нам позарез надо было к Роське! Максим молча показал мне на заднюю стенку шалаша, где у нас была лазейка.

Совет Отцов собирался в круглой беседке, совсем не похожей на другие сооружения анулейцев. Семь столбов упирались в деревянную крышу, увитую плющом и вьюном, пол был земляной, а вокруг беседки густо разрослись шиповник, малина, боярышник. Около каждого столба стояла каменная скамейка, украшенная затейливым орнаментом. В беседке даже в самый жаркий день было прохладно и сумеречно.

Хвост довел Роську до входа, почтительно поклонился и ушел. Все Отцы были уже в сборе, Игорь стоял у входа, скрестив руки на груди.

— Кажется, он волнуется, — шепнул Максим.

Мы с ним нашли укромное местечко в зарослях. Отсюда было все отлично видно и слышно. Правда, приходилось лежать на земле и не шевелиться, но нам было не до комфорта. Замерев и почти не дыша, мы смотрели на то, что происходило в беседке.

Роська переступила порог. Все Отцы смотрели на нее, но она смелая, она не испугалась, не растерялась, она смотрела на Вождя не опуская глаз. И правильно! Почему мы должны бояться? Мы пришли к ним с миром. Пусть Игорь боится.

Вождь наконец-то перестал рассматривать Роську, оглядел всех Отцов, вздохнул и сказал:

— Солнце и Дождь вашим словам и мыслям.

Потом повернулся к Роське:

— Мы слышали, тебя зовут Роса?

— Да, — сказала Роська. — Роська, Ярослава.

Вождь досадливо покачал головой, не понимая.

— Ты дочь Дождя?

Все внимательно смотрели на Роську. Мы с Максимом переглянулись. Она была в замешательстве. Ведь от ее ответа сейчас зависит, быть может, что с нами будет. Может, если она скажет «да», нас отпустят? Если, конечно, поверят. Слишком уж много вестников Богов свалилось в последнее время на анулейцев. Роська, наверное, тоже об этом подумала, потому что решительно вскинула голову и сказала правду:

— Нет, я просто девочка. Меня зовут Ярослава Осташкина, я живу в Поселке. Я не хочу вам зла, мы надеялись подружиться с вами. И я не стану обманывать вас, как это делает он!

И она бросила гневный взгляд на Игоря. Он прикрыл глаза и стиснул зубы. Может быть, от злости, а может быть, подумал: «Глупая девчонка, я же тебя предупреждал». Вождь поднял руку, и шепот стих.

— Ты знаешь этого человека? — спросил Роську Вождь.

— Да.

— Кто он?

— Его зовут Игорь Онтов. Его родители тоже живут в Поселке, а он… он специально пробрался к вам, чтобы… чтобы… Я не знаю для чего, но хорошего от него не ждите!

Вождь сдвинул брови, а Игорь вдруг рассмеялся, и мы поняли, что Роська сказала что-то не то.

— Девочка, — вздохнул Вождь. — Этот человек ведет нас к морю, а это главное для анулейского народа. У тебя божественное имя, но, видно, оно досталось тебе по ошибке.

— Нет! — раздался звонкий голос. И на широкие перила беседки вскочил Лойко.

2

Он был совсем тощий, будто ничего не ел целый месяц. На голове — ежик волос непонятного цвета, кожа выскоблена, правда, еще серая от въевшегося гуталина. Одет он был не в шорты, а в анулейскую одежду из мешковины. Он спрыгнул с перил, приложил руку к сердцу и сказал почтительно:

— Да пребудут с вами Дождь и Солнце, мудрые Отцы. Выслушайте меня.

Все всполошились. Они, конечно, понимали, что видят ведуна Ньюлибона, но теперь не могли не узнать в нем Лойко. У Игоря исказилось и побелело лицо, он сделал шаг назад, собираясь уйти, пока все были заняты Лойко. Но за его спиной неслышно выросли два Хвоста, и Игорь замер.

Лойко сказал величественно, как будто сам был Вождем:

— Прошу вас всем сердцем: выслушайте меня. А я приму любое ваше решение.

И Лойко рассказал свою историю, которую мы уже знали. А когда закончил, открыто посмотрел Игорю в глаза:

— Прости, ты спас мою жизнь, но ты хочешь смерти моих друзей и зла моему народу. Я много думал все эти дни, пока отмывал твою черноту, и я понял. Когда ты прервал мой путь в Небесный Дом, ты сказал, что это Боги послали тебя мне на выручку, потому что мне суждено вернуть вместе с тобой энко нашего народа. Ты сказал, что Богам больно смотреть на мои мучения. Я поверил тебе тогда, но теперь знаю, что это не так. Ты, наверное, жил в Старом городе, подкрадывался к нам, как дикий зверь, смотрел на нас, принюхивался. Когда зверь охотится, он осторожен. И ты был очень осторожен. Нет, не Боги пожалели меня. Но и ты не пожалел.

Ты просто увидел, что если спасешь от огня меня, то сможешь сжечь на огне весь мой народ.

Отцы поверили Лойко. Но они почему-то ни о чем не стали спрашивать Игоря. А когда тот хотел заговорить, Вождь жестом велел ему замолчать, приказал Хвостам взять Игоря под стражу и отвести в его палатку. Роське Вождь сказал:

— Ты и твои братья не можете быть гостями в нашем городе, и вы должны нас понять. Лойко, ты будешь наказан, и, надеюсь, не надо объяснять почему. Пусть Ино, отец твоего семейства, придумает наказание, которое будет тебе по силам и послужит во благо народу. Твоих же друзей мы просим уйти завтра к себе и забыть дорогу в наш город. Так будет хорошо всем. А теперь… — и Вождь улыбнулся, — беги к деду, малыш, да смотри, чтобы он не умер от счастья.

3

Вечером на площади разожгли огромный костер. Весь город собрался здесь. Вождь рассказал народу про Лойко и Игоря. Что делать с Игорем, никто не знал. Пока он сидел под стражей в своей палатке. Анулейцы не были злы на него, ведь он не успел сделать ничего плохого, только обманул их.

— Надо отпустить его, пусть уходит, — сказал Вождь. — Но дети из чужой земли и наш Лойко боятся его; говорят, что он хочет сжигать в огне дельфинов. Мне трудно в это поверить, но дети клянутся, что говорят правду. Что ж… завтра Совет Отцов соберется вновь и решит, что делать с этим странным человеком.

Нам не разрешили подойти к священному костру, но мы сидели на камне у Белой дороги и смотрели, как медленные хороводы плывут вокруг костра под звуки тростниковых дудок. Они то распадались на линии и полукруги, то собирались вновь. Это было очень красиво. Похоже на смену узоров в калейдоскопе. Потом дудочки умолкли, большой хоровод замер — весь анулейский народ стоял в одном кругу у костра.

— И-и-и-йо! Ки-и-й-и-о! — вскричал Вождь, и тут же тишина взорвалась бешеным ритмом — это заиграли десятки бубнов и барабанов. Началась невообразимая пляска, и мы еле усидели на месте — ух как хотелось танцевать! Так анулейцы прогоняли обман из своего города.

Когда костер погас и люди стали расходиться по домам, к нам подбежал разгоряченный, счастливый Лойко.

— Какой камень лежал на моей голове и на моем сердце! — сказал он. — Так трудно обманывать людей, которых любишь! А они всё простили, стоило мне вернуться. И за это я люблю их еще сильнее!

Он заглянул каждому из нас в глаза.

— Вы сделали для меня то же, что и Посланник, — спасли мою настоящую жизнь. Что вы попросите взамен?

Мы с Максимом рассмеялись, а Роська рассердилась:

— Нечего сравнивать нас с ним! — и, увидев, как ее гнев огорчил Лойко, смягчилась. — Нам ничего не надо. Только бы домой поскорее.

— Я вас завтра сам провожу! — пообещал счастливый Лойко.

Уснули мы успокоенные и радостные. Утром Хвосты и Лойко проводят нас до Старого города, и скоро мы будем дома! Даже страшно подумать, что там творилось все эти дни.

4

А ночью случилось то, что опять перевернуло все с ног на голову. Сбежал Игорь. Он поджег палатку, взорвал беседку Отцов и часть городской стены и устроил в городе настоящий фейерверк. Видимо, у него был запас взрывчатки, петард и ракетниц, чтобы при случае было чем удивить или напугать анулейцев. А может быть, это взорвались все разом синие шары у него в палатке. От этого заполыхали кусты и деревья, загорелась пожелтевшая на жарком солнце трава. Если бы дома анулейцев были не из камня, то к утру от Города осталось бы одно пепелище. Лес вокруг Города охватил пожар, и много бы его сгорело, если бы не внезапно начавшийся ливень. Этот ливень лил стеной два дня. Трудно, наверное, пришлось Игорю в лесу.

Эти два дня никто не приходил к нам в чудом уцелевший шалаш, даже Лойко. Даже еду не приносили, и от голода сводило желудок. Шалаш стал протекать, и, как мы ни старались найти сухое место, к вечеру второго дня все было мокрое и внутри и снаружи. Впрочем, наружу нас не пускали. У входа опять застыли Хвосты, их поливал дождь, но они даже не переговаривались между собой, стояли как каменные идолы. А когда Максим попытался выйти из шалаша, молча скрестили перед его носом свои здоровенные дубинки. В туалет приходилось выбираться через лазейку, но и о ней прознали Хвосты, и после первой же такой вылазки мы ходили с провожатыми.

Мы ничего не понимали и негодовали.

— Может, они дождя боятся, как вертолета? — предположила Роська.

— Да плевать я хотел! — взорвался всегда спокойный Максим. — Я домой хочу! Помыться, поесть, и вообще, меня шуршуны ждут!

— И научные достижения… — закончил я.

Я тоже хотел поесть и помыться. И мама меня ждала. И папа. И Гаврюша.

Все объяснилось, когда кончился дождь. Пришел Лойко с запавшими, потемневшими глазами. Встал посреди шалаша, опустил голову и уставился куда-то вбок.

— Все люди были сегодня в доме Вождя. Одни кричат, что Дождь разгневался, что мы так обошлись с его Посланником. Другие кричат еще громче, что Дождь спас нас от злого огня, который отпустили на волю. Но есть те, что кричат громче всех. Говорят, Боги сердятся, что чужеземцы еще в Городе. Вождь не знает, как успокоить народ.

Лойко всхлипнул.

— Вождь сказал: отправим чужих детей к Богам, пусть сами разбираются.

«Отправим к Богам»?! Это… Это как Лойко тогда? На костер! Не может быть!

— Не имеете права! — крикнул я. Роська с Максимом молчали.

— Раньше я думал как все, — сказал Лойко. — Но теперь знаю, что отправиться к Богам — это умереть. От огня умирают так же, как от стрелы или подлой змеи. Ты же сам говорил, Максим.

Но Максим не слушал. Он возился с чем-то у стены шалаша, что-то бурчал себе под нос, а когда развернулся к нам, пустые ладони его словно кого-то держали. И мы услышали знакомое шуршание, похожее на шелест полиэтиленовых пакетов.

Больше всех удивился Лойко. Во все глаза смотрел он на ушастого-пушистого-шуршащего на коленях у Максима. Максим гладил его и мурлыкал:

— Ты мой Репейник, умница! Как же ты меня нашел?

Максим гладил Репейника от носа до хвоста, и шуршание становилось тихим и ласковым, как мурлыканье котенка. Сам Репейник стал видимым, как только очутился у Максима в руках, но, стоило кому-то из нас протянуть руку, он тут же становился невидимым. Это так впечатлило Лойко, что он тут же признал шуршуна божественным зверем, а Максима, конечно же, полубогом, покровителем зверей-невидимок.

— Вождь хочет видеть вас, — прозвучал над нами голос неслышно вошедшего Хвоста.

— Надо же, — проворчал Максим, — ты, оказывается, умеешь говорить!

Он по-прежнему прижимал к себе Репейника, но никто теперь его не видел и даже не слышал.

Нас привели в обвалившуюся беседку Совета, но на этот раз там был один Вождь. Он сказал сурово:

— Мое сердце изнывает от печали, что я вынужден изменить слову, данному мною на последнем Совете, но Вождь не может препятствовать решению народа. Завтра, в час Солнца, на коло разведут священный костер, который проводит вас к Богам. Пусть Боги вас рассудят. Довольно с нас чужаков! От вас одни несчастья! То умирает ведун и самая красивая девушка, то мор, то огонь и дождь! Когда вы оставите нас в покое?

На лице Вождя были и гнев, и боль, и усталость.

Вернувшись от него в свой просохший шалаш, мы даже не обсуждали свалившуюся на нас беду. Это было слишком страшно и неправдоподобно.

5

После захода солнца опять пришел Лойко. Мы слышали, как он спорит с Хвостом, доказывая ему, что ведун может пройти к пленникам, несмотря на то что Вождь приказал никого не пускать.

— Я должен приготовить их к встрече с Богами, — сказал он наконец твердо и, проскользнув под рукой Хвоста, оказался в шалаше. Хвост не посмел его выгнать. Лойко поманил нас к себе и, когда мы сели тесным кругом, сказал шепотом:

— Вечером я дам Хвосту сон-траву, он уснет, но заставу у стен Города всем не пройти. Ночью один из вас сможет нарядиться Ботко, и я его проведу. Но только одного, всем не пройти. Хвосты догадаются. Кто пойдет со мной?

Мы с Максимом переглянулись и дружно сказали:

— Роська.

Роська тряхнула головой:

— Вот еще!

Лойко заулыбался:

— Ты почему всегда говоришь наоборот? Двое сказали — ты. Я тоже говорю — ты. Нас больше. Поведу тебя.

Роськины глаза стремительно намокли:

— А они пусть умирают, да?

— Ну Рося-я… — начал Максим.

— Мы что-нибудь придумаем, — быстро сказал я, а у самого холодок по спине: а если не придумаем?

Роська разозлилась:

— Что вы придумаете? Ну что тут придумаешь? Такая чушь! Никто ничего не придумает. Завтра в полдень костер, и все тут. Боже мой, Средние века какие-то!

— Язычество, — поправил Максим.

— Какая разница! Все равно умирать… Я считаю, должен пойти Максим!

— Ой-ля-ля! — развеселился Максим так, что Лойко приложил палец к губам — «тише!» — Почему это я?

— Ну… — замялась Роська. — Это же ты открыл шуршунов, никто о них не знает столько и никогда не узнает, если… И вообще… ты умный, ты будешь ученым. Нет, Листик, ты тоже умный, конечно, не обижайся, но ведь шуршуны слушаются только Максима. И еще ты единственный мужчина из Осташкиных остался. Будешь род продолжать.

Ну… меня Роськина речь убедила. Но ни на Максима, ни на Лойко она впечатления не произвела. Максим только посмеялся (особенно мысль о продолжении рода его развеселила), а Лойко сказал:

— Я приду в самый темный час, решите сами.

И он ушел. Мы остались втроем. Роська смотрела воинственно. Мы молчали. Не знаю, что думал Максим, а на меня вдруг навалилась такая усталость, что стало все равно. К тому же… выбираем-то из Осташкиных, обо мне даже речи нет. Моя жизнь ценности не представляет…

…Я сам не заметил, как заснул. Разбудил меня Максим. Он крепко тряс меня за плечо.

— Спишь как убитый, — проворчал он.

— Скоро буду.

— Дурак. Слушай, я тут подумал: должен ты уходить. Лойко ведь до Поселка не проводит. Но он может отвести до той стороны Холмов, он говорил, что знает туда дорогу. А ты там лучше всех ориентируешься.

— Ну и что?

— Ты дойдешь до Поселка, а потом прилетите к нам на помощь.

Отходя ото сна, я пробормотал:

— У Степанова есть вертолет. Правда, там вечно нет горючего… Ну, достанет. Да, можно, только… сколько идти по Холмам, я не знаю, Максим. А вдруг целый день или два?

Из Роськиного угла послышалось хихиканье. Роська повернула к нам смеющееся лицо.

— Ой, мальчики, все это как в кино. И разговариваете вы как в кино.

В такой ситуации смеяться могла только Роська. И тут я понял, какие мы глупые! Ведь все гораздо проще!

— Максим! А «Ласточка»! Слушайте, ведь это ближе, чем Холмы, и это… Ну, надежнее, да и быстрее по воздуху. А в Холмах заплутать ничего не стоит, и неизвестно, попаду ли я вообще в Поселок. А тут Лойко выведет тебя к самолету, ты через час в Поселке, отыщешь Степанова и…

Максим нахмурился.

— Как-то все не так получается, — вздохнул он наконец. — Что я скажу Степанову?

— Ничего не скажешь, — рассмеялась Роська, — просто завопишь: «Спасите!».

Теперь можно было смеяться, раз появилась хоть маленькая, но надежда на спасение. А Роська, кажется, радовалась еще и тому, что все вышло, как она хотела. И ночью Лойко увел с собой Максима. Теперь будет кому продолжать род Осташкиных.

С уходом Максима время стало двигаться еле-еле. Мне представилось, что шалаш превратился в огромные песочные часы и песчинки в них тяжелые, большие и еле-еле ворочаются. Роська то и дело говорила:

— Наверное, они уже дошли до Старого города. Листик, ведь с самолетом все будет в порядке? Он столько стоял без присмотра. И под дождем мок…

На рассвете пришел Лойко. Сияющий.

— Взлетел Максим! Сел в птицу и полетел. Наши бы все испугались. Но я понял: это такое устройство, да? Как мельница, да? Одно крутится, толкает другое, и все это взлетает, да? Только немножко похоже на громкую птицу…

Знаете, в эту минуту я никого так не любил, как Лойко.

От Старого города до Поселка лететь примерно час. Если все хорошо будет. Ну, еще час уйдет на то, чтобы найти Степанова или кого-нибудь другого, час будут собираться, топливо искать. Еще час лететь. Это в лучшем случае. В общем, к десяти утра мы ждали появления громкой птицы. Представляли, как она опускается на коло. Ох, что будет!

Максима хватились почти сразу после прихода Лойко. Вождь ничего не сказал, но лицо его было красноречивее слов. Он уже не сомневался, что нас надо отправить к Богам как можно скорее.

Но прошло утро, время неумолимо приближалось к полудню, вот уже пришли Хвосты и поверх нашей одежды натянули холщовые рубашки до колен, все расшитые, яркие. Вот уже люди собираются на священной дороге, но даже отдаленного гула вертолета не слышно. И Лойко не приходит. Застучали и смолкли барабаны. Откинули дерюгу, служившую дверью нашего дома-шалаша. Я посмотрел на Роську: она была очень бледной, губы сжаты, но глаза сухие. Я хотел испугаться, все спрашивал себя, почему мне не страшно. Но никак не мог поверить, что это всерьез. Было чувство, что мы с Роськой участвуем в каком-то представлении, в спектакле.

Нас вывели на коло. Весь город был здесь, даже дети. Стояли молча, смотрели. Вот та женщина, которая нас часто пирожками угощала, мать Олы. Вот Ботко с братьями и отцом, вот Хота, Вождь… А Лойко нет. Неужели все они спокойно будут смотреть, как мы умираем? Этого не может быть. Просто не может быть, и все.

Нас привязали за руки к столбу, в ноги положили хворост, потом дрова. Сердце мое почти остановилось. Еще минута, и поднесут факел.

Как тихо вокруг. Солнце в зените. Даже ветра нет. Глаза у Роськи такие темные… Я подумал, что хотел ей прочитать свое стихотворение, а почему-то не прочитал.

Вождь, окруженный Отцами Семейств, подошел к коло. Стало еще тише. Даже птицы умолкли, и трава перестала расти.

— Дети чужого народа, — сказал он негромко, для нас сказал, не для анулейцев. — Ну зачем вы пришли сюда? Теперь только Боги смогут рассудить ваш поступок. Сердце подсказывает мне, что путь к Богам будет для вас тяжел и труден. Вы дети, и я хочу облегчить вам этот путь.

Вождь повесил на шею Роське и мне по амулету — круглому камешку с продолбленной дырочкой и рисунком: дельфин с дельфиненком в треугольнике на фоне восходящего солнца.

— Передайте Богам, что мы ждем их совета, — сказал он и спустился с коло.

Отцы семейств последовали за ним. Мне показалось, что они прячут глаза.

— Это нечестно, — прошептала Роська.

Вдруг заиграла деревянная флейта. Тонко, жалобно, будто просила пощады. Я понял, что разревусь сейчас самым постыдным образом. Ведь все это — взаправду.

И вдруг… Пожалуй, это самое большое «вдруг» в моей жизни!

Что-то живое, пушистое прыгнуло мне на плечо и спустилось по руке, привязанной к столбу. Я с перепугу подумал — белка. Но тут же радостно понял: это Репейник, Максимкин шуршунчик! Репейник перегрыз мою веревку и, как мне показалось, прыгнул к Роське.

В это время Вождь подал знак, и двое Хвостов подожгли хворост. Но Роська уже тоже освободилась! Теперь мы могли бежать! Пусть коло окружен Хвостами, мы будем драться! Невидимый Репей бросился мне в руки. Пламя забушевало вокруг, еще минута, и будет поздно! Я схватил Роську за руку, но тут земля под нами качнулась, двинулась, стала проваливаться, мы упали, и нас накрыла темнота.

6

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел Лойко с факелом в руке. У него было такое лицо… Ну, будто он совершил преступление и безумно этому рад.

— Я пришел — смотрю, палка в стене. Я повис, все упало, это так… так…

— Это рычаг, — сказал я. — Он открывает люк.

— Лю-ю-юк, — протянул Лойко.

Похоже, его впечатляли всякие механизмы.

— Бежим, что вы стоите! — крикнула Роська, поднимаясь на ноги.

Мы попали под землю, в тайный ход, выложенный плитами: стены, пол, потолок. Мы бежали по нему и обсуждали случившееся, хотя надо было беречь дыхание, но ведь столько всего произошло!

— Как ты узнал про этот ход, Лойко?

— Максим сказал: «Думай». Дед сказал: «Думай». Я думал, думал. Я тоже стоял на коло и ждал огня. Но Посланник Богов ведь не спустился с неба, он ведь обманул, он просто человек. Он бы не смог подойти со стороны. Значит, он спас меня снизу. Я искал, искал тут и в Старом городе, ведь я там очнулся. Я все утро искал и нашел под коло эту подземную дорогу. Я шел, шел, потом увидел это, — он показал на рычаг, — и услышал голоса. И понял, что нашел. Как вы развязали руки? Я думал, упадете со столбом, как я…

— Это Репей, — сказал я и покрепче прижал к себе шуршунчика.

Он хоть и невидимый, а сердце у него стучало от страха посильнее моего.

— Репей?! — даже остановился Лойко. — Максим не взял его в свою птицу, отдал мне, сказал: «Отдай Росе», а я… как я могу держать зверя Богов в руках? Он убежал от меня. Мне было стыдно признаться, Роса.

— Ничего, — утешила его Роська.

По-моему, она еще не совсем пришла в себя.

Мы бежали, бежали, а каменному туннелю конца-края не было. То и дело уходили влево и вправо коридоры. Я вспомнил схему в тетрадке Степанова, нарисованную Игорем. Этот туннель обрывался, значит, даже Игорь не прошел его до конца. Куда он ведет? Где заканчивается? Может, там тупик? Откуда он вообще здесь, кто выстроил его и для чего? Может, тут анулейцы прятались от слуг крыс? Но тогда Вождь должен о нем знать! Или даже вожди не сохранили этого знания? Всё забыли, поколение за поколением? Один из туннелей ведет к Маяку, надо найти, какой именно.

— Стойте, — сказал Лойко. — Мы… О Боги! Мы не туда! — Он схватился за голову, а глаза стали на пол-лица. — Мы не в ту сторону! Старый город — там! — Он показал за спину.

— А что там, впереди?

— Я не знаю.

Где-то далеко раздался гул: погоня. Множество голосов, топот, будто весь анулейский народ гнался за нами.

— Какая разница! — воскликнула Роська, но Лойко остановил ее:

— Роса, нельзя ходить по неизвестному пути, он может привести к… к забвению. Лучше повернуть обратно.

— Вот поэтому вы и не можете выйти к морю, — рассердилась Роська. — Ходите только по протоптанным дорогам, боясь проложить новую! Будто это море должно прийти к вам!

И она побежала вперед. Я бросился за ней, схватил за руку. Я не собирался сдаваться анулейцам, пусть дорога ведет куда угодно! Но Роська забыла о схеме!

— Роська, туннель из Старого города выходит к Маяку!

— Но там погоня!

— Давайте свернем в боковой туннель и подождем, пока они пройдут мимо.

— Нам придется погасить факел, — сказал Лойко, — а зажигать нечем. Надо идти вперед. Ты права, Роса, море не придет к нам само.

И мы побежали вперед. Тени от факела плясали на стенах. Преследователи не отставали. В темноте трудно было понять, насколько они далеко. А тут еще начался подъем, несильный, но заметный для усталых ног.

— Значит, скоро выйдем на поверхность, — сказала Роська. — Давайте передохнем… Хотя бы чуть-чуть, а то я упаду.

Мы отдыхали и снова шли вперед. Погоня за нашими спинами то стихала, то возникала вновь. Мне казалось, что мы идем и идем, много часов подряд, может быть, уже целый день, от спертого воздуха начинала гудеть голова. Факел Лойко давно сгорел, и мы шли на ощупь в темноте. Все вперед и вперед, неизвестно куда.

— Смотрите! — воскликнула вдруг Роська. — Воздух стал светлее! Мы скоро выйдем отсюда!

И мы вышли. В Холмы. Желтой знакомой равниной они встретили нас, обняли стрекотом кузнечиков, шелестом сухой травы. Сильно пахло чабрецом. Я почувствовал себя почти дома, почти в безопасности.

— Не стой, Листик! — приказала Роська. — Где может быть Поселок?

— Откуда я знаю? — удивился я. Холмы тянулись до самого горизонта, только слева что-то синело, может быть… море?

— Туда, — решил я, и мы опять пошли. Я боялся, что Хвосты начнут стрелять, что им стоит? Надо хотя бы уйти на безопасное расстояние, чтобы стрела не долетела.

Я еле передвигал ногами. Если бы Роська и Лойко рядом со мной не шли из последних сил, я бы давно упал — и будь что будет.

— Море! — крикнула Роська. — Листик, море!

Холмы круто обрывались. Море, родное наше, синее, доброе, шумело далеко внизу. Обрыв был такой… В сто раз выше, чем Хребет Дракона. Репей выскользнул у меня из рук. Я оглянулся и увидел, что Лойко отстал, стоит, распахнув глаза, что Хвосты, а за ними Вождь, Отцы Семейств и другие взрослые (полгорода гналось за нами!) замирают, увидев море, открывающийся простор, а потом медленно подходят к Лойко.

— Прыгаем? — спросила Роська.

Я замотал головой. Да я в жизни с такой высоты не прыгну!

— Ну Листик, ты что? Они придут в себя через пять минут. Ты опять на костер хочешь?

Мы стояли на самом краю. Я глянул вниз и решил, что лучше костер.

— Ну Ли-и-истик! — протянула Роська и дернула меня за руку с обрыва.

Ну Рося, ну держись!

Просвистели в ушах метры, Роська вошла в воду ровно, без брызг, я плюхнулся мешком и отбил живот.

7

Мы так увлеклись, спасаясь от погони, что, прыгнув с обрыва, поплыли не к берегу, а от него, в открытое море. Какие мы бестолковые! Самые бестолковые на свете! Об этом я и сообщил Роське.

— Хуже, — сказала она. — Самоубийцы. Могли бы совсем не прыгать. Листик, мы ведь вывели анулейцев к морю! Теперь они точно решат, что мы Посланники Богов.

— А ты дочь Дождя, — улыбнулся я. — Зачем же прыгали? Сама кричала: «Давай! Ты же не хочешь на костер!»…

— Мне было очень страшно, — сказала она, помолчав.

И я понял, что это правда.

Мы повернули к берегу. Но то ли был встречный ветер, то ли кончились силы, только берег не приближался, сколько мы ни мучились.

— Я больше не могу, — упавшим голосом сказала Роська и легла на воду.

И тут случилось еще одно чудо. Из глубины моря поднялся и ткнулся Роське в спину дельфин. Роська завизжала, как молодой поросенок.

— Роська, это дельфины! Они всегда утопающих спасают!

Еще один дельфин прыгнул рядом со мной, ослепляя брызгами. А потом еще и еще. Их мокрые тела блестели от воды. Целое дельфинье стадо окружило нас.

— Листик, но они же дикие, — сказала Роська, подплывая поближе ко мне. — Они… ничего нам не сделают?

— Ты же веришь Мерабу Романовичу, — напомнил ей я. — Вот и верь.

Через минуту-другую Роська так осмелела, что забралась одному дельфину на спину. У меня в глазах еще долго-долго потом стояла картинка: уставшая и испуганная Роська с растрепанными мокрыми волосами, в прилипшей к телу анулейской рубахе, лежит на дельфине, упирается коленями ему в бока, а вокруг летят брызги.

Я ухватил двух дельфинов за спинные плавники, и они, добродушно ухмыляясь, везли меня… Куда?

Плыли мы не к берегу, а вдоль него. Может, дельфины решили обогнуть остров и доставить нас прямо в Поселок? За время этого путешествия я окончательно поверил в чолариевскую теорию. Дельфины вели себя, как группа иностранцев на экскурсии. Болтали без умолку, менялись местами, даже смеялись. Один потрещит-потрещит, будто что-то расскажет, потом все как застрекочут-захрюкают-заскрипят, будто смеются. Роська сказала:

— Интересный, наверное, анекдот рассказал.

И мы с ней тоже наконец засмеялись.

Третья пара дельфинов сменилась, таща меня на буксире. Замерз я страшно, у Роськи посинели уже не только ногти и губы, но, кажется, даже щеки. Был уже вечер, очень хотелось есть. Я вдруг понял, что мы никогда не выберемся. Хорошо сказать Роське: «Верь», но дельфины-то и правда дикие, куда они нас тащат? Один раз я, кажется, уснул или потерял сознание, потому что какой-то провал в памяти, а очнулся оттого, что Роська кричала:

— Громкая птица! Тьфу ты, чтоб вас! Вертолет! Листик, очнись, вертолет!

Над нами завис вертолет.

— Э-эй! Мы здесь! — кричали мы и махали руками.

Но вертолет повисел секунду и плавно ушел в сторону земли.

— Почему? Куда он? — Роська посмотрела на меня так, будто я был пилотом.

А дельфины вдруг сменили курс и понесли нас в открытое море. Стало совсем темно, берега не было видно, он остался где-то далеко. Я устал бояться. Половина меня будто осталась на берегу, исчезнувшем в темноте. Осталась вместе с Лойко, который спас нас от костра, скорее всего рискуя собой. Осталась с анулейцами, которые теперь, наверное, были нам благодарны за море. Осталась там, а тут только дельфины. Может, я и сам уже дельфин. А вокруг только волны и звезды.

И когда я услышал шум, я даже не сразу понял, что это приближается моторная лодка. На лодке был флаг Центра. Дельфины плыли прямо к ней.

Глава IX. Что было потом

Я, Роська и Максим сидели на Хребте Дракона. Рядом со мной развалился Гаврюша. Он теперь не отходил от меня ни на шаг. Около его живота пригрелся видимый Репей, который вернулся в Поселок еще раньше нас. Наверное, он знал какие-то тайные шуршунчиковые тропы.

— Топлива до Поселка бы не хватило, — рассказывал Максим. — Я почти до Зеленого холма дотянул, его уже видно было, а там пешком. Прихожу — тишина, все спят еще, раннее утро все-таки. Я — к Степанову, а у него на двери табличка: «Я на работе». Ну, думаю, всё, где я буду искать его засекреченный кабинет? Метался-метался по Второй линии…

— А тетя Глаша тебе почему не помогла? — удивился я. Тетя Глаша — это сторож. — Вызвала бы его по внутреннему.

— Да спала она. Я думал: чего там, сам найду. С самолетом справился, а какой-то кабинет найти не смогу?! Ну и… как заяц, бегаю по этой Второй линии, а время идет… И такая ярость меня взяла, я как крикну: «Степанов! Спасите!»… Ну, в общем, как ты, Рось, и говорила. Смотрю — вот он, кабинет. Степанов оттуда выскочил, обнял меня и чуть не плачет, честно. «Максимушка, — говорит, — слава богу…» — Максим смущенно потер переносицу.

— Почему же вы так долго? — укоризненно спросила Роська.

— Так не было ничего! И катер, и вертолет — все на поисках. Они нас круглосуточно искали. Степанов пока с ними связался, пока вернулись, пока то да се… тут еще Вероника прибежала. — Максим опять потер переносицу и улыбнулся растерянно. Видимо, без слез и объятий не обошлось, а этого от Вероники Максим никак не ожидал. Потом быстро глянул на меня. — И мама твоя. Я хотел со спасателями на вертолете лететь, но меня не пустили. Велели только всё точно описать, где вас искать.

Потом мы рассказали, что и как было. Максим благодарно погладил Репейника.

— Ребята, я рассказал Степанову об Игоре и анулейцах, но ничего — про «Ласточку». Понимаете… дядю Фаддея просто убьют за это. Я сказал, что мы пришли к анулейцам через Холмы. Согласны?

Конечно, мы были согласны.

Максим сдержал слово: утопил мотор от «Ласточки» в море.

— Лучше бы сделал с ним что-нибудь полезное, — проворчала Роська, глядя мотору вслед.

— Нет, — вздохнул Максим, — Тогда мне всегда будет хотеться поставить его опять и полетать.

«Ласточка» так и осталась в Холмах. Это было не очень далеко от Зеленого холма, и иногда мы приходили туда играть. Мы съездили на Большую землю, навестили дядю Фаддея. Он еще не мог шевелиться и разговаривать, но врачи сказали, что он идет на поправку и пусть не скоро, но сможет вернуться к работе. Мы рассказали ему о наших приключениях. Он слушал, а по щекам текли слезы.

Еще мы зашли к Варе Петушковой. У нее родились близнецы: Соня и Саня. Мы подумали и отдали им анулейские амулеты, которые подарил нам Вождь.

На следующий день после возвращения я сидел под Чудом-Юдом. Мне хотелось посидеть вот так, чтобы никого не было вокруг, и обо всем подумать. А то дома мама меня от себя ни на шаг не отпускает. Подойдет неслышно, обнимет, будто все еще не верит, что я нашелся. И сразу плакать охота. А здесь — тихо, хорошо. Вдруг я увидел Онтовых — ИА и тетю Свету. Я знал: их вызвал Степанов, чтобы рассказать про Игоря. Они шли от него. Медленно шли и глаз не поднимали, смотрели в землю. Когда они проходили мимо Чуда-Юда, я услышал, как ИА сказал:

— Лучше бы он погиб.

А тетя Света заплакала.

Игоря искали в лесу еще целую неделю, но так и не нашли. У братьев Казариновых пропала одна весельная лодка. Возможно, Игорь добрался до Поселка, украл лодку и доплыл на ней до Большой земли. Онтовы уехали с Лысого. Мы больше никогда их не видели.

А Стеша умерла.

— Я обнаружил у нее в крови странное вещество, — сказал Георгий, — голубое, светящееся, и… состав его не имеет аналогов. Мало того: оно не разлагается на известные мне составляющие, а я неплохой химик. Звучит как очередная теория моего отца, но я могу предположить, что у этого вещества внеземное происхождение.

Афалина Жанна родила чудного дельфиненка. Нам разрешили назвать его Лойко.

У нас оставалось еще одно дело, очень важное, но мы просто не знали, как к нему подступиться.

— Ладно, пошли, сколько можно тянуть! — сказал Максим наконец и похлопал по своему карману, где лежала степановская тетрадь.

Через пять минут мы звонили с вахты Центра в приемную Степанова.

— Приемная Степанова, здравствуйте.

— Ксюша, это я, Листик. Нам срочно надо к Андрону Михайловичу.

— Андрон Михайлович занят.

Мы знали, что Степанов готовится к официальному визиту к анулейцам, который назначен на завтра. Тем более мы должны предупредить его. Ведь он ничего не знает! Не знает, что его там ждет сын!

— Ксюша, — сказал я самым проникновенным голосом. — Это очень важно и касается его завтрашней поездки.

Ксюша помедлила.

— Хорошо, я спрошу.

И через минуту:

— Подходите.

— А кабинет не спрячется? — уточнил Максим.

— Нет, — усмехнулась в трубку Ксюша.

Степанов вышел нам навстречу.

— Что у вас? — спросил он недовольно.

Как и мой папа, он терпеть не мог, когда его отвлекают. Но тут он увидел в руках у Максима свою тетрадь.

— Что это… у вас?

— Это ваша. Игорь украл у вас, а мы у него. Возьмите. — И Максим протянул Степанову тетрадь.

Степанов взял. Отрешенно как-то перелистал, сказал «спасибо».

— Андрон Михайлович… — начала Роська, — мы должны сообщить вам кое-что…

— …важное, — добавил я.

Степанов как-то занервничал. Потом я понял: ему было неудобно, что эту тетрадь кто-то читал. Все-таки это он только для себя писал, не для посторонних.

— Ну, зайдите. — Степанов жестом пригласил нас в кабинет.

В кабинете все было, как раньше: стеклянные шкафы с ракушками, морскими звездами и кораллами, контрабас в углу, анулейский нож на стене. Теперь я знал, откуда он у Степанова.

— Садитесь.

Мы сели.

— Ну?

Как же начать? Мы переглянулись, и никто не решался.

— Андрон Михайлович, — сказала наконец Роська, и голос у нее был такой, как будто она говорит со смертельно больным человеком. — Там, у анулейцев, есть мальчик… Лойко.

— Я вам рассказывал, — вставил Максим.

— Он наш друг. И он очень хороший, — продолжала Роська. — Только он… ну, не совсем анулеец.

— У него есть всякие особенности, — сказал я. — Кожа светлее…

— Его мама умерла, когда он был совсем маленький, — подхватила Роська. — Но у него есть дедушка…

— Он ваш сын, — закончил Максим.

Пока мы с Роськой говорили, на лбу Степанова выступал крупный пот. Это было как-то жутко. После слов Максима он закрыл лицо ладонями и сидел так очень долго. Потом посмотрел в окно и сказал шепотом:

— Спасибо, ребята.

Все были взбудоражены нашими рассказами об анулейцах. И, конечно, все хотели поехать. Но Степанов сказал, что возьмет только моего папу и Мераба Романовича. Ну и нас, само собой. К восьми утра катер был готов и ждал всех на пристани. Сначала хотели лететь вертолетом, но мы сказали, что лучше не стоит.

Всю дорогу Мераб Романович мучил нас расспросами, особенно его интересовало наше путешествие с дельфинами. Папа сидел со мной рядом, одной рукой прижимая к себе. Он меня теперь все время обнимал.

Мы искали то место, где спрыгнули с Роськой в воду. Мы надеялись, что кто-нибудь из анулейцев остался там на берегу «сторожить море».

Но оказалось, что уже весь город переместился сюда! Анулейцы разбили новое поселение за тем обрывом, с которого мы прыгнули: здесь начинался лес и был спуск к морю. Мы поднялись на гору и увидели, что анулейцы за эти два дня неплохо обосновались. Домов, конечно, еще не было, жили в шалашах, но уже начали валить деревья для построек, утрамбовали земляную площадку для коло; у шалашей, в сложенных из камней очагах, горели костерки, кое-где на них готовилась еда.

Первой нас увидела крупная рысь. Она подняла кончики ушей, повела чуткими ноздрями и медленно повернула к нам голову с прищуренными глазами. Потом пружиной вскочила и в два прыжка достигла леса. Через минуту вернулась оттуда со своим хозяином — Дотом. Мальчишки уже окружили нас толпой, здоровались, улыбались, кто-то побежал за Лойко и Ботко.

Наконец появился Вождь. Мы застали его за работой, и он шел к нам, вытирая руки расшитым полотенцем. Остановился перед Степановым, серьезный, строгий.

— Я знал, что встретимся вновь, чужеземец, — сказал он и улыбнулся. — Твои дети помогли нам найти море. Анулейский народ не забудет этого.

И Вождь поклонился всем по очереди: Степанову, Максиму, Роське и мне.

А потом был праздник!

Вождь велел бросить все дела, собраться у коло, нести угощение гостям. Началась веселая суета. Пока женщины готовили, а Степанов с папой разговаривали с Вождем и Отцами, мы побежали искать Лойко. Спрашивали у ребят, но они лишь плечами пожимали: только что тут был.

В самом дальнем шалаше мы нашли его и Хоту. Хота мягко выговаривал внуку:

— Ты не о том думаешь, Лойко! Не важно, что у тебя на лице, главное, что у тебя в сердце!

— Лойко!

— Роса! Листик! Максим! — Лойко бросился к нам.

Он был опять обрит налысо («чтобы вернулись мои волосы»), кожа почти приобрела естественный цвет («Я все время сижу в море, и оно меня лечит»), болячки и царапины уже проходили, но оспинки все равно, наверное, останутся.

— Почему ты к нам не вышел? — ревниво спросила Роська. — Весь город на коло.

— Да вот ведь упрямый! — сердито сказал Хота. — Не хочет идти, и все! Говорит: папа увидит меня такого, испугается и не захочет такого сына.

Мы дружно рассмеялись, а Лойко вдруг сорвался с места и побежал к коло. Переглянувшись, мы бросились за ним и увидели, как Лойко с разбега прыгнул на Степанова, обнял его руками за шею, ногами за пояс и весь прижался к нему, как врос. Степанов сжал губы и понес вцепившегося в него Лойко на берег. Никто, конечно, за ними не пошел. Они долго сидели на берегу рядом с катером и разговаривали.

Ух, чего только не было в тот день у анулейцев! Пир горой, танцы-хороводы, потом нам вручили что-то вроде орденов: круглые металлические амулеты с изображением дельфина, потом мы возили на катере Вождя и Отцов по морю, потом катали ребят. Степанов обещал на следующий день привезти анулейцам лодки, сети и удочки, фонари и все, что может пригодиться для жизни на новом месте и освоения цивилизации.

— Составьте список, — привычно сказал он Вождю, смутился и попросил папу это сделать.

Вечером, когда нам пора уже было уезжать, около каждого шалаша зажгли костры — в нашу честь.

— Все видели, как вас унесли дельфины. О вас сложат песни и будут петь их детям, — сказал Лойко. Потом он обнял нас и добавил смущенно: — Папа звал меня к себе жить в его доме, там, где дельфины. Но я не могу оставить дедушку. И Ботко без меня будет скучно. Тогда папа сказал, что я буду приезжать в гости. К нему и к вам. А еще Вождь разрешил мне не быть больше ведуном! Теперь я могу выбрать любое дело! Я буду лепить горшки, как дедушка, и разрисовывать их, как мама. Хорошо?

— Да, Лойко.

— Папа подарил мне нож! Смотрите! — И Лойко показал нам Ханжалик. — Он сказал, что ему подарила его мама, что это старый нож нашего рода и он должен быть у меня.

Потом Лойко куда-то убежал, а вернулся, когда мы уже садились в катер. Он протянул Роське… котенка! Большого, пятнистого, с кисточками на кончиках ушей и раскосыми глазами. Это был маленький рысенок.

— Возьми, пожалуйста, Роса. Это моя Танка родила. Он очень хороший. Зовут Юка.

— Ой, Лойко…

— С ним ты меня не забудешь.

— Я тебя и так не забуду, — прошептала Роська.

Кажется, ей было грустно. А может быть, она просто устала. У меня у самого слипались глаза.

— Вероника тебя в дом не пустит, — предупредил Максим и почесал рысенка за ухом. Рысенок коротко мяукнул и перевернулся на спину.

— Пустит, — не очень уверенно сказала Роська.

Затарахтел, захлюпал мотор. Наш катер отчалил от берега. Вслед нам, как большие светлячки в траве, горели костры, зажженные анулейцами у каждого дома. Пусть горят… Наш катер, огибая Лысый остров, медленно приближался к Поселку.

Февраль 2001 — февраль 2013. Челябинск — Москва — Усть-Катав.

Примечания

1

Рострум — рот у дельфина.

Content

Тамара Михеева
Дети дельфинов

Глава I. Осташкины

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава II. Максимкино открытие

1

2

3

4

5

Глава III. «Ласточка»

1

2

3

4

Глава IV. Лойко

1

2

3

Глава V. Возвращение Стеши

1

2

Глава VI. В плену

1

2

3

4

5

6

7

Глава VII. Что было в тетради

Глава VIII. Побег

1

2

3

4

5

6

7

Глава IX. Что было потом

Примечания