Сиротинский Сергей Аркадьевич

Путь Арсения

л

С.А. СИРОТИНСКИИ

•0tt> АРС

БИОГРАФИЧЕСКИЙ.

ОЧЕРК

о М.В.ФРУНЗ Е

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР

МОСКВА — 1956

Сергей Аркадьевич Сиротинский родился 20 марта 1889 года в г. Юрьев-Польский Владимирской губернии (ныне Ивановской обл.). Он учился во Владимирской духовной семинарии, после окончания которой учительствовал в фабрично-заводской школе местечка Ликино и в воскресной рабочей школе г. Шуи.

В 1916 г. С. А. Сиротинский был призван в армию и направлен в Московское военное пехотное училище. В годы первой мировой империалистической войны (с октября 1916 г. по январь 1918 г.) он находился в действующей армии. Там, на фронте, в апреле 1917 г. С. А. Сиротинский вступил в ряды Коммунистической партии.

С 1918 г. т. Сиротинский был старшим адъютантом (секретарем) Михаила Васильевича Фрунзе. Вместе с М. В. Фрунзе он принимал участие в боевых действиях частей Красной Армии на Восточном, Туркестанском и Южном фронтах, а затем работал в Народном Комиссариате по военным и морским делам, в Реввоенсовете Республики, в Генштабе.

Книга «Путь Арсения» — это биографический очерк, воспоминания о Михаиле Васильевиче Фрунзе.

1. юность

На охоту

Запряженная в тряский, с помятым кузовом, тарантас гнедая лошадка стояла у ворот, на самом выезде. Около тарантаса суетилась Мавра Ефимовна; она укладывала в кузов кульки с провизией.

На приступке крыльца, подперев подбородок ладонью, сидел Миша. Он был угрюмый, насупившийся, неразговорчивый.

Из дому вышел Василий Михайлович. В руках у него — ружье и закопченный чайник. Передав чайник Мавре Ефимовне, он попросил уложить его, а сам осмотрел ружье, спрятал в чехол и положил поверх брезента, чтобы оно было «под рукой».

Ни горячие просьбы, ни настойчивые требования — ничто не похмогло Мише. Его не брали. Сидя на приступке, он искоса хмуро наблюдал за сборами на охоту, ждал, что кто-нибудь обратится к нему, но о нем словно забыли. Отец даже не взглянул на сына. Еще вечером на просьбу Миши взять его на охоту отец решительно заявил: «Не возьму». И кончено. Заступничество матери не помогло.

— Ну, какой он охотник, обуза только. Лучше дома побудет, — добавил Василий Михайлович.

Наконец, собрали все. Кладь, укрытую брезентом, перетянули веревками. Василий Михайлович стал прощаться.

— А где Миша? — удивленно спросил он, не видя сына. —Только что он сидел тут.

— Миша! Миша! Прощаться иди! — крикнула Мавра Ефимовна.

Но Миши не было во дворе. Не оказалось его и в доме. Он незаметно исчез.

— Сердится постреленок,— сказал, улыбаясь, отец.

Ему нравились в Мише настойчивость и упорство.

Василий Михайлович уезжал на дальнюю охоту и ему не хотелось брать с собой сына. Мал, устанет только, и делать там малышу нечего. Сергей, приятель Василия Михайловича, ехавший вместе с ним, тоже не советовал брать Мишу.

— Ну, давай бог удачи! — пожелала на дорогу Мавра Ефимовна.

— Спасибо! Вернется Миша, пригляди за ним да скажи: пусть не сердится. В другой раз — поедем ближе— возьму.

Повозка тронулась. Выехав за ворота, она медленно, поскрипывая колесами, покатилась по пыльным улицам Пишпека. Две собаки бежали далеко впереди. Низкорослая, лохматая лошаденка лениво помахивала куцым хвостом, отгоняя назойливых мух. Василий Михайлович с Сергеем шли по обочине дороги. Они тихо разговаривали. Время было раннее, город только-только просыпался после душной, июньской ночи.

За поворотом улицы навстречу охотникам показался знакомый садовник Керим. Он маленькой палочкой с заостренным концом подгонял бредущего перед ним ишака.

— Кх, кх... це, це! — причмокивал Керим.

Узнав охотников, он улыбнулся, остановил ишака.

— Здрасти, Василь Михалич! Здрасти!

— Здравствуй, Керим! Как дела?

— Тихо дела, тихо,— ответил Керим.

Он сбросил покрывало с навьюченных на ишака корзин, доверху наполненных крупными, точно облитыми блестящей синевой, сливами.

— Возьми, пожалуйста, Василь Михалич, возьми!

Василий Михайлович и Сергей взяли по нескольку

слив.

— Еще возьми, еще! — радушно предлагал Керим.

— Хватит, а то проторгуешься на подарках. Мимо дома поедешь, дай там Мишке...

— Мишке? — заулыбался Керим. — Мишке дам... Хорошо...

Охотники пошли дальше, а Керим постоял немного, смотря им вслед, покачал головой. Он только что встретил Мишу за городом, угощал мальца сливами; Керим любил Василия Михайловича и всю его семью, как может любить бедный, простой человек доброго большого друга. Когда была эпидемия холеры, Василий Михайлович спас не только самого Керима, ко и сына его Нияза.

«Хороший человек Василь Михалич. Удивительный человек. Труда положил много и денег не взял»,— думал Керим. И не только Керим с сыном обязаны ему,— многим людям делал он добро. Керим помнит, как однажды, в лютые зимние морозы, пришли через китайскую границу тысячи голодных, больных дунган. Кто кормил их, кто лечил, кто сказал им доброе слово? Доктор — урус Василий Михайлович! Ежедневно, а часто и по ночам, бывал он в дунганском лагере. С большим сердцем человек. Сам бедный, а денег не берет за лечение. Людей жалеет.

Повозка отъехала далеко. Керим еще раз посмотрел ей вслед, вспомнил, что Миша там, за городом, прячется у дороги. Улыбнулся, ткнул палочкой ишака.

— Кх, кх, це, це!— чмокая губами, понукал он ослика.

Город остался позади. Солнце начало припекать сильнее. Повозка охотников скатилась с холма и выехала на берег Алмединки. Речушка почти пересохла; все же решили ехать берегом.

— Прохладнее будет,— сказал Василий Михайлович.

Прошло около получаса.

— Василий, смотри,— показал вперед Сергей. Там, на большом, скатившемся когда-то с горы камне, сидел мальчишка. Возле него, довольно повизгивая, прыгали собаки. Василий Михайлович, подняв голову, присмотрелся.

— Мишка! — удивленно воскликнул он. — А ну, молодец, иди сюда! Зачем ты здесь?

— Вас жду, папа, давно уж. Боялся, другой дорогой поедете,— сказал Миша.

— Домой, марш!

— Не пойду домой,— упрямо ответил Миша. — Ни за что не пойду.

Василий Михайлович посмотрел ему в лицо и понял, что Миша действительно никуда не уйдет.

— Ну, и характер! — засмеялся он. — Вот, Сергей, и помощничек! Как же ты останешься, ведь твоих вещей мы не взяли? — вновь обратился он к сыну.

— А я их сам уложил. Внизу, на самом дне повозки,— ответил Миша.

— Ну и ну, предусмотрел!—отец провел ладонью по голове сына и добавил: — Надень шапку, а то солнце припечет.

Повозка покатилась дальше. Далеко впереди бежали собаки, рядом с повозкой, держа в руках вожжи, шел Миша.

Василий Михайлович Фрунзе (отец Михаила Васильевича)

Дорога вскоре свернула в сторону от Алмединки и пошла в горы. Она сузилась. Повозка, громыхая колесами, часто съезжала с нее. Миша забрался наверх, то и дело дергая вожжами, понукал лошадь.

«Едем в горы,— думал он. — Может, барса встретим. Вот это будет да! Охота!»

Вдруг он заметил, что шедшие впереди отец с Сергеем остановились. Возле них был всадник. Миша подхлестнул лошадь, и она, подбрасывая на неровной дороге повозку, побежала быстрее. Поровнявшись с охотниками, Миша

G

увидел, что из-за спины всадника торчит винтовка. Она повешена вниз дулом. Всадник говорил с отцом по-киргизски. Многих слов Миша еще не понимал, а других не расслышал. Но одну фразу запомнил.

— Скорее, он может умереть,— сказал всадник.

Отец вернулся к повозке, достал ящичек с медицинскими инструментами и передал его Сергею.

— Ступай, Сергей, я тебя догоню. — Потом повернулся к сыну. — Мишук, ты с повозкой побудь, а мы сходим к логову барса, высмотрим его. Ладно?

— Ладно,— сказал Миша, думая о словах всадника:— «Кто может умереть? Неужели барс?»

После того как отец, догоняя Сергея и незнакомого всадника, скрылся в кустарнике, прошло много времени. Мише надоело сидеть одному. Он спустился с повозки и подбежал к кустарникам, за которыми скрылся отец. Не обнаружив ничего особенного, стал осторожно пробираться глубже. За кустарниками путь мальчику преградила большая черная скала. Миша обогнул ее и вдруг увидел оседланных коней. Немного поодаль толпились люди. Среди них Миша узнал отца. Василий Михайлович стоял на коленях и был чем-то так занят, что даже не поднял головы и не заметил сына. Киргизы, толпившиеся на лужайке, были незнакомы, но они, видимо, узнали сына доктора, приветливо закивали и заулыбались. Вблизи Миша увидел, что отец, закончив бинтовать голову раненого, принялся за его плечо. «Так вот о ком говорил всадник!» — вспомнил Миша. Он подошел к Сергею и тихонько спросил:

— Дядя Сережа, кто это?

Сергей наклонился к самому уху мальчика и прошептал:

— Кадырбай — батыр. Только смотри, Миша, помалкивай. Сболтнешь, отец крепко рассердится на тебя.

Миша не спускал глаз с лежавшего на земле человека. Вот он, защитник угнетенных киргизов, которого боятся царские генералы! У Кадырбая бледное, с желтым отливом, широкое лицо, узкие черные глаза. Тонкие губы плотно сжаты; он крепился, превозмогая боль. Когда отец кончил перевязку, Кадырбай протянул ему руку и по-русски сказал:

— Спасибо, Василь, большое спасибо! Сын это? — и глазами показал на Мишу.

Василий Михайлович оглянулся:

— Мой... Мишка. Увязался за нами.

— Ничего. Мишка молчать будет,— сказал Кадыр-бай. — Настоящий мужчина умеет молчать. — Он улыбнулся Мише, вытащил из-под седла, подложенного под голову, камчу с серебряной насечкой на рукоятке и протянул Мише. — Возьми, Миша, на память! Сам помни, а для остальных забудь друга твоего отца Кадырбая.

Красный от смущения, Миша взял камчу. Он был очень рад дорогому подарку. Когда возвращались к повозке, Василий Михайлович сказал:

— Ну, Мишук, помни: никому ни слова о том, кого видел и что я там делал. Никто не должен об этом знать. А про камчу спросят, скажи, что я тебе ее подарил. Запомнишь?

— На всю жизнь,— ответил Миша.

Отец и Сергей с трудом развернули на узкой дороге повозку и направились обратно. Предварительно они сговорились сделать на Алмединке привал и выкупаться.

— А когда же на охоту? — разочарованно спросил Миша.

— В следующий раз, сынок. На сегодня хватит, поохотились.

Смерть отца

Пишпек (ныне г. Фрунзе — столица Киргизской ССР)—до революции захолустный уездный городок Семиреченской области. В нем насчитывалось около шести тысяч жителей. Кроме кустарных предприятий, в городе не было никакой промышленности. Строился город как попало. Между домами встречались огромные пустыри, у каждого дома сады, огороды. Широкие улицы были только в центре города, на окраинах же так узки, что на некоторых с трудом разъезжались две повозки.

Издали город казался красивым, утопающим в зеленых садах, а вблизи — одноэтажные, редко двухэтажные, дома, пыльные, немощеные улицы; слой пыли доходил чуть ли не до полметра. В дожди улицы затопляла грязь,— не было тогда ни прохода, ни проезда по городу.

Пишпек — один из форпостов царизма в Средней Азии. Большинство жителей его составляли люди, соблазненные возможностью легкой наживы: чиновники, торговцы, отставные военные. Одних привлекало сюда высокое жалованье, другие наживались на обмане и грабеже киргизского населения. Недаром в дореволюционном Пишпеке главным занятием жителей считалась «торговля с киргизами».

Люди жили скучно. На весь город имелся один велосипед, принадлежавший купцу Москвину. Когда Москвин катался по улицам города, толпы мальчишек, разинув от удивления рты, бежали за ним вслед. Да и не только

Дом в г. Пишпеке (ныне г. Фрунзе, столица Киргизской ССР), где родился М. В. Фрунзе

дети — взрослые и те с изумлением поглядывали на сверкающую спицами «самокатную» машину.

В этот-то город, по окончании срока военной службы, и прибыл медицинский фельдшер Василий Михайлович Фрунзе. Занимал он здесь должность помощника городского врача. На окраине города был у него свой одноэтажный деревянный домик и, как водится в Пишпеке, фруктовый сад.

В этом доме 21 января (2 февраля нового стиля) 1885 года у Василия Фрунзе родился сын Михаил.

Семья Фрунзе состояла из семи человек: отца — Василия Михайловича,, матери — Мавры Ефимовны, сыновей —

Константина и Михаила, дочерей — Клавдии, Люши и Лиды.

Жили Фрунзе не богато, скорее даже бедно. Несмотря на возможность быстро и легко заработать, Василию Михайловичу никак не удавалось выбиться из постоянной нужды. Он не принадлежал к тем людям, которые без стыда и совести обогащались, эксплуатируя и обманывая местное население. Это был человек безукоризненно честный и умный, с большим добрым сердцем. Общительный, отзывчивый к людям, он, однако, сторонился местной купеческой и чиновничьей верхушки. Алчность и черствость местных купцов и чиновников претила его независимому, твердому характеру.

Фельдшер по образованию, Василий Михайлович по своему опыту, благодаря обширной практике, чтению специальной литературы, обладал серьезными медицинскими знаниями.

В уезде было два медицинских работника: врач и его помощник. Жители города часто отдавали предпочтение Василию Михайловичу.

Семья существовала на казенное жалованье, которое получал Василий Михайлович. Труднее всего доставалось Мавре Ефимовне. Ей приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы прокормить, одеть, обуть семью. Трудно было, очень трудно. Но ни Василий Михайлович, ни Мавра Ефимовна никогда не жаловались.

Дети подрастали, надо было подумать об их будущем. Василий Михайлович мечтал дать своим сыновьям — Константину и Михаилу — высшее образование, дать образование и дочерям.

После окончания начальной школы Миша готовился перейти в гимназию. Старший брат Константин учился уже в седьмом классе. Через год, по окончании гимназии, он собирался в университет. Нужны были деньги. Несмотря на свою общительную, живую натуру, Василий Михайлович скрывал от людей свои заботы и огорчения. Ни с кем, даже с женой Маврой Ефимовной, не делился он своими затруднениями.

Человек он был физически крепкий, выносливый, смелый охотник и отличный наездник. Но нужда изводила его, подтачивала здоровье. Прежнего удовлетворения не получал он уже ни от верховой езды, ни от охоты. Чувствовал, что силы слабеют. Мысдь о том, что не успеет вывести своих детей на дорогу, все сильнее и сильнее угнетала его.

В 1897 году Василий Михайлович умер. Ему было всего 45 лет от роду. Киргизы, называвшие его «ата-урусом» — «русским отцом», горько оплакивали его

Мавра Ефимовна Фрунзе (мать Михаила Васильевича)

смерть. Для них он был не только врачом, но и защитником от притеснений властей, кулацкого казачества, торговцев и всякого рода авантюристов. Он был другом и советником бедноты.

Смерть Василия Михайловича явилась тяжелым ударом для семьи. Дом с садом, в котором жили раньше Фрунзе, был продан еще при жизни Василия Михайловича. Мавра Ефимовна перебралась с детьми в тесную мазанку.

Все материальные заботы легли теперь на плечи старшего сына Константина. Будучи гимназистом, он давал уроки, зарабатывая несколько рублей в месяц. На эти средства и жила семья. Часто по вечерам не горел свет в мазанке — не было денег на керосин. Если дети не успевали сделать уроки днем, то им приходилось делать это при тусклом свете «ночника».

Но никто не сдавался, не уступал. Мавра Ефимовна героически переносила все лишения. Она воспитывала в детях стойкость, бодрость, упорство.

— Учитесь, — говорила она, — учитесь! Ученье свет, а неученье тьма. — Это была ее любимая поговорка, которую она часто повторяла детям.

Фаланговая горка

Выбежав из училища, Миша чуть отпустил поясной ремень и сунул за него книги. Дойдя до угла улицы, он остановился. Минут через пять двери школы широко распахнулись, и на улицу вылетела толпа ребятишек. Они расходились во все стороны, наполняя городок веселым смехом. Мимо Миши проходили двое. Заметив его, они остановились.

— Ты кого караулишь, Мишка? — спросил один.

— Иди, иди, не тебя,— хмуро ответил Миша.

— Ишь ты, занозистый!

— Сказал тебе иди, ну и иди! — рассердился Миша, сжав кулаки.

Мальчик подался в сторону:

— Спросить нельзя, сразу драться.

Ребята ускорили шаги. Удалившись на безопасное расстояние, они вдруг хором закричали:

— Мишка Чижик! Мишка Чижик!

Было такое дело. Однажды учительница показывала ребятам раскрашенный альбом птиц. Первого вызвала «к доске» хМишу. Раскрыв альбом и показав на рисунок, учительница спросила:

— Как называется эта птичка?

— Эта птичка... — начал Миша и запнулся.

Учительница улыбнулась. Засмеялись и ребята. Миша

смутился и покраснел.

— Конечно, птичка,— сказала учительница. — Но как она называется?

В классе начался шум. Миша сконфузился еще больше. Вообще-то он знал многих птиц. Изображенная же на картинке не жила в этих краях, она лишь изредка залетала сюда из далекой России.

— Подумай,— сказала учительница.

— Я думаю,— ответил Миша.

В это время с самой последней парты донеслось? «жик». Миша догадался.

— Ну, чижик, — сказал он.

— Не чижик, а чиж,— поправила его учительница.

С тех пор ребята и прозвали его Чижиком. В прозвище этом не было ничего обидного, и Миша не очень-то огорчался, когда его так называли. И сейчас, когда ребята, отбежав, прокричали ему «чижика», он только равнодушно погрозил им кулаком.

Показалась новая группа ребят. Остановившись на площадке, мальчики начали озираться по сторонам. Миша из-за угла молча делал им рукой знаки: идите, мол, сюда. Ребята заметили его и пошли к углу. Их было семеро. Первым, скороговоркой, заговорил Васька Репейник:

— Они сказали, чтобы мы больше на Фаланговую горку не ходили. Говорят, что это ихняя гора, и если мы придем, то нас изобьют. А я сказал, что мы придем и что горка наша, а не их. Мы еще посмотрим, кто кого побьет. Еще я сказал, что Мишка Чижик... — Тут Вася запнулся, но, быстро поправясь, продолжал: — ...что наш Миша любому из них набьет!

Миша поднял руку, остановив приятеля. Он знал: если не остановить, то Вася будет болтать ровно час без передышки. За это его и прозвали Репейником. Привяжется с разговором, так уж не отвяжется.

— Ну, что ж, пойдем. Наши все здесь? — спросил Миша.

— Все.

Они пошли за город. Было далеко за полдень, но октябрьское солнце в Пишпеке печет жарко. Шли цепочкой, стараясь держаться около домов, в тени. Наконец, вышли за город. Начались огромные, поросшие бурьяном пустыри, огороженные заборами. Вскоре показалась и Фаланговая горка.

Это приземистая и невысокая гора с ребристыми выступами по склонам. Со стороны она напоминала распластанную толстую фалангу [1]. Кто-то и назвал ее — Фаланговая горка. Говорили даже, что гору эту велел насыпать Александр Македонский в знак того, что здесь одержали победу его несокрушимые фаланги [2]. Правда, Вася Репейник утверждал, что горку насыпал не Александр Македонский, а Тамерлан. И при этом Вася каждый раз добавлял:

— Знаете, ребята, Тамерлан... он был хромой.

Фаланговая горка — излюбленное место детских игр

и забав. Здесь играли в «казаки-разбойники», в «войну»; здесь же частенько происходили драки за обладание горкой.

Горка, когда ребята пришли сюда, оказалась занятой. На ней играли в лапту. Кто занял горку — ни Миша, ни его товарищи издали рассмотреть не могли.

— А я говорю, что это они. Вот увидите, они, — начал Вася.

— Конечно, они. Вот там Колька Петух, — поддержал Васю Сеня Голубев.

Ребята остановились. Надо было обсудить положение и выработать план действий. На горке тоже заметили приближение «противника». Игра там прекратилась. Ребята, часто наклоняясь к земле, разбрелись по горке. Ясно, что они собирали камни.

Предстоял жестокий бой.

Ребята на горке и те, что пришли с Мишей, одного возраста, только Колька Петух, сын хлебного торговца Петухова, был старше и выделялся своим ростом. Он предводительствовал ребятами на горке,— их там человек тринадцать. В большинстве — дети купцов и городских чиновников. Только Боря Вахрушев — сын сапожника— ввязался в чужую компанию. Боря—отчаянно смелый мальчик, но и он уступал Кольке Петуху годами и физической силой.

Война между отрядами Миши Фрунзе и Кольки Петуха велась давно. Первые столкновения происходили на городских улицах, но после того, как жители, оберегая стекла своих окон от града камней, стали жаловаться родителям виновных, «военные действия» передвинулись за город, сюда, на Фаланговую горку.

Мишу не смущало численное превосходство противника. Страстное увлечение историей, чтение книг о военных походах знаменитых полководцев открыли ему много военных хитростей. В борьбе он ловко применял тактические приемы, не известные еще противнику. Сейчас он разделил свой отряд на две части. Сеня и Вася остались с Мишей, остальные четверо, во главе с Митей Твердо-вым, должны были обойти горку, нависнуть над левым флангом неприятеля. Задача четверки: встречать отступающих и забирать их в плен.

— Вот что, Вася,— сказал Миша. — Сбегай на горку и скажи там: пускай сдаются, уйдут с горки и больше чтобы никогда сюда не являлись.

— Так они и послушаются. Вон их сколько!

— А ты иди! Ты вроде парламентера, тебя не тронут,— сказал Сеня.

Вася побежал на горку. Там его встретили Колька Петух и Боря Вахрушев.

— Сдавайтесь, а то побьем,— сказал Вася.

— Еще что,— засмеялся Колька. — Если сейчас же не уберетесь, плохо вам будет. А Чижику скажи, что мы ему все перья выдергаем.

— Скажу. Только вам несладко будет.

Вася вернулся и доложил результаты переговоров. Миша ничего не сказал. Он извлек из кармана клубок веревок, распутал их. То же сделали Сеня и Вася. В руках ребят оказались барковилы, по своим действиям напоминающие пращу. Устройство их несложно. Кусок кожи величиною в ладонь взрослого человека прихватывается с двух сторон веревками, длиною каждая около метра. Камень кладется на кожу, концы веревок накручиваются на большой и указательный пальцы. Потом надо быстро крутить барковилу над головой. В момент броска движением указательного пальца один конец веревки отпускается, освобожденный камень с резким свистом летит вперед. При навыке полет камня бывает очень меток.

Противник, занимавший горку, не знал еще, что готовит ему Мишка Чижик.

— Вы бросаете оба вместе, — сказал Миша Сене и Васе, — потом я. И так — все время.

Набив камнями карманы, ребята двинулись вперед на горку. Навстречу им полетели камни. Но друзья

Кольки Петуха бросали руками; камни их не долетали до Миши и его товарищей.

— Эй, вы, купецкая армия, сдавайся! — крикнул Сеня и, раскрутив барковилу, швырнул камень.

Следом за ним швырнул Вася. Потом, спустя несколько секунд, бросил свой камень Миша.

Ребята на горке опешили, но продолжали борьбу. Попаданий не было. Схватка становилась все горячее. Колька Петух перешел в контрнаступление. Положение Миши стало отчаянным. Если отряд Кольки спустится вниз, то вблизи преимущество окажется на его стороне. Мише придется «отступать».

Камни, пущенные из барковил, перелетали далеко через головы противника, не причиняя вреда. Тогда Миша, зарядив барковилу, припал на колено и, прицелившись в Кольку Петуха, метнул свой снаряд. Камень попал Кольке в плечо. Удар был так силен, что потерпевший даже присел от боли и завыл.

В его отряде началось замешательство. Неожиданно откуда-то появился Боря Вахрушев и закричал:

— Я с вами!—и перебежал на сторону Миши.

Потеряв вожака и самого храброго бойца, отряд

Кольки Петуха начал отступать, но внизу его встретила засада Мити Твердого.

Разгром был полный. Кольку Петуха захватили в плен. К нему подошел Миша и спокойно сказал:

— Горка эта наша навсегда. Больше не ходи сюда. И ребят наших в городе не лови, а то плохо тебе будет.

Колька молчал. Так они постояли друг против друга с минуту. Высокий, здоровенный Колька Петух и худощавый, ниже его на целую голову Миша Фрунзе. Потом Колька Петух повернулся и быстро сбежал с горки. Он ни разу не оглянулся.

Отъезд в Верный

Константин учился в гимназии в городе Верном (ныне г. Алма-Ата). Он перешел в восьмой, последний класс. Учился Константин отлично. Как и раньше, все свободное время он посвящал урокам с отстающими учениками — детьми богатых чиновников и купцов; заработанные деньги посылал матери. В минуты отдыха он играл на скрипке, играл хорошо, всей душой отдаваясь музыке.

Мише пошел тринадцатый год, учился он в Пишпек-ском городском училище. Мавра Ефимовна и Константин решили перевести Мишу в верненскую гимназию.

Мавра Ефимовна возбудила ходатайство перед «Пишпекским городским обществом» о предоставлении Мише ежегодного пособия на учение. После долгих трудов и унизительных просьб пособие было получено. Мише определили 120 рублей в год при обязательном условии: ежегодно переходить из класса в класс с отличными отметками.

Миша и сам понимал трудное материальное положение, в котором жила семья. Поэтому, когда, выхлопотав пособие, Мавра Ефимовна позвала сына и сказала ему об условиях, поставленных Обществом, Миша, решительно заявил:

— Мама, я даю тебе самое честное слово, что никогда ты за меня краснеть не будешь. Я буду стараться учиться только на отлично.

— Ну, не забывай, сынок, слово свое, помни, — сказала Мавра Ефимовна.

За последний год Миша заметно вытянулся, но был худощав и казался слабым и болезненным мальчиком. Но так только казалось. В действительности он был здоров и крепок.

Он стал серьезнее, задумчивее, но это не мешало ему принимать деятельное участие в играх и шалостях. Любил он повозиться со своей маленькой сестренкой Клавой: купал ее в арыках, бегал с ней на пустыри, где они выискивали «кандыки» (луковицы цветов, похожих на тюльпаны), лакомились ими. Мать радовалась, наблюдая сердечные отношения между братом и сестрой. Ей была приятна крепкая дружба детей, которую она всегда старалась привить им.

С приближением осени начались хлопоты: нужно

было снарядить Мишу в гимназию. Требовались форменный костюм, пальто, фуражка и многие другие вещи.

Наконец, все готово, вещи сложены и упакованы. Константин советовал брату приехать раньше, чтобы до начала занятий Миша немного обжился в Верном, привык к городу.

В последние дни перед отъездом Миша прощался с Пишпеком, где прошло его детство. Он ходил по улицам, внимательно присматриваясь ко всему, любуясь высокими тополями, вытянувшимися шпалерами вдоль улиц. Вернется ли он когда-нибудь сюда, увидит ли снова своих верных товарищей? Не хотелось уезжать. Все здесь знакомо: каждая улица, каждый дом. Вот тут жил отец. Вспоминалось, как ездили с ним на охоту, катались верхом на быстрых лошадях.

Однажды Миша выбрался за город, миновал пустыри, и перед его глазами, в надвигавшихся вечерних сумерках, возникло большое черное тело Фаланговой горки. В неверном свете вечера она казалась живой.

Миша пошел к ней. Сзади его окликнули:

— Миша, подожди!

Миша остановился у подножья горы. К нему подбежал Боря Вахрушев. Они сдружились после памятной «схватки» с Колькой Петухом.

Запыхавшись, Боря с трудом вымолвил:

— Едва догнал тебя...

— Пойдем вместе, поднимемся на горку, — предложил Миша.

Они молча ходили по горе. Па уступах ссохшаяся земля осыпалась под их ногами и с глухим шумом катилась вниз. Кончается, исчезает горка — память походов полководцев древности — Александра Македонского и Тамерлана. Ветер и дождевые воды разрушают ее; этому помогают люди, которые немало порылись в ее склонах, привлеченные легендами о старых кладах.

Уже стемнело, когда Миша с Борей пошли обратно к городу. Впереди в окнах домов показались огни, зажигались редкие фонари.

— Ты приезжай, Миша, летом, ладно? — сказал Боря.

— Приеду, обязательно приеду, — обещал Миша.

Они опять умолкли и так шли до самых пустырей,

натыкаясь в темноте на широкие арыки, на камни. Возле забора, окружавшего пустырь, навстречу Мише и Боре выступило несколько человек.

— Вот он! Да и Колодка с ним, — произнес знакомый голос.

Это были Колька Петух и его сверстники. Все они вооружены палками. Встреча неожиданная. Много было схваток после памятной на Фаланговой горке, победа оставалась за Мишей. Колька Петух не унимался, таил злобу и ждал только удобного случая расправиться с Мишей. Сегодня,- выследив Мишу и Борю, он собрал друзей и устроил засаду.

— Теперь рассчитаемся, — сказал он.

Миша побледнел. Матери он обещал прийти домой рано, нигде не задерживаться, а тут предстоит драка. Нет, не драка. Сколько их? Раз, два, три, четыре... восемь человек. Будет избиение.

— Л за что рассчитываться? — спросил Миша.

Он старался говорить спокойно и боя не страшился, но стыдно возвращаться домой избитым, в разорванной рубахе. За спиной у Миши и Бори высокий забор. Перескочить через него и убежать на пустырь трудно и... тоже стыдно. Надо пробиться вперед, сквозь строй врагов.

— За го, чтобы отродье коновала знало свое место, — сказал Колька и двинулся на Мишу.

Он замахнулся палкой.

Мише не хватало воздуха. Он задыхался. Гнев, ярость душили его. Оскорбить память отца не смеет никто. Опередив Кольку, Миша что есть силы ударил его в подбородок. Кулак соскользнул с подбородка, и удар пришелся’в горло. Верзила Колька повалился на землю и захрипел.

— Боря, за мной! — крикнул Миша и стремительно побежал в темноту.

— Нет, не уйдешь! Ответишь теперь за Кольку.

Миша отбежал уже далеко. И только теперь, успо-

коясь немного, заметил отсутствие Бори.

«Там... Схватили его», — сообразил он и немедленно вернулся, чтобы выручить товарища.

К забору подошел тихо. Вот и Колькина ватага. Двое, вывернув Борины руки назад, держали его, остальные били по щекам ладонями.

— Колодка вонючая! — ругался кто-то. — Сапожная мазь!

Боря не подавал голоса. Колька в избиении не участвовал. Он стоял в стороне, прислонясь к забору, и рычал:

— Бейте палками! Палками!

Миша подошел еще ближе. Сумеет ли он спасти Борю? Не лучше ли бежать за ребятами? Сейчас, если схватят его, истерзают вместе с Борей, — проносилось у него в голове. И тут же возник план. Из темноты неожи-

Данне кинулся он на избивающих Борю, нанося удары обеими руками.

— Беги! — крикнул он.

И Боря побежал.

Следом за ним рванулся и Миша. Но кто-то ухватил его за рубаху, задержал на секунду; послышался треск. Рубаха разорвалась, и Миша, вырвавшись, исчез в темноте. Сзади раздавался топот преследователей. Нет, не догнать теперь. Лови ветер в поле!

Мавра Ефимовна от ужаса опустилась на табурет.

— Миша! — укоризненно прошептала она.

Он стоял перед ней с окровавленным носом и ртом. Кто-то ударил его палкой по лицу. В ожесточении боя он даже не почувствовал боли. Рубаха висела на нем клочьями.

— Мама, не сердись. Я не виноват...

И он рассказал ей, как было.

— Разве мог я оставить товарища на расправу и бежать?

Мавра Ефимовна расплакалась. Первый раз Миша видел ее плачущей. Она привлекла его к себе и поцеловала в лоб.

— В беде никого нельзя оставлять, сынок.

Аттестат зрелости

Константин окончил гимназию с золотой медалью и уехал в Казань, где поступил в университет, на медицинский факультет. Ему удалось получить стипендию. Учась в университете, он, как и в Верном, давал уроки, продолжал играть на скрипке. Уроками он зарабатывал себе на жизнь, а стипендию регулярно посылал матери.

Миша перешел в седьмой класс. Он давно привык к жизни в Верном. Этот город, как раньше Пишпек, полюбился ему. Он знал все его улицы, любил гулять возле крепости. Друзей у него было много, и свободное время проходило весело. Учился Миша отлично. Никогда он не откладывал «на завтра» то, что можно сделать сегодня. Особенно увлекался историей и литературой.

Жил Миша у своего приятеля-одноклассника Сенчи-ковского. Сеичиковский отставал по некоторым предметам, и Миша был его репетитором. Занимался молодой Фрунзе серьезно, без дружеских поблажек. Уроками зарабатывал несколько рублей в месяц и так же, как брат Константин, регулярно помогал семье.

Сам он жил очень скромно. Давно, еще с четвертого класса, Миша установил твердый распорядок: каждое утро заниматься гимнастикой и обтираться холодной водой. Это правило стало для него железным законом и никогда не нарушалось.

Как и в Пишпеке, среди верненских друзей он своей решительностью и способностями быстро завоевал положение вожака. Честный и прямой, всегда готовый прийти на помощь товарищу, — этими чертами он резко выделялся среди гимназической молодежи.

В верненской гимназии, как и во многих других, преподавание ставилось на казенный лад. Большинство учителей были типичными чиновниками. Всячески опекая сынков богатых родителей, они не церемонились с детьми бедноты: унижали их достоинство, оскорбляли и издевались. Особенно отличались нетерпимым поведением учитель латинского языка Бенько, греческого — Крамер и поп Янковский. На уроках они доводили своих учеников до слез. Выслеживали их по вечерам. И если кто-либо из гимназистов оказывался на улице позже положенного часа, о нем немедленно доносилось инспектору. Этих преподавателей ненавидела и боялась вся гимназия.

Миша был в числе руководителей недовольных, хотя сам он никогда не подвергался нападкам нелюбимых учителей. Учился Миша хорошо, ни Бенько, ни Крамер, ни Янковский не имели повода придраться к нему.

Мишу особенно возмущало отношение Крамера и Бенько к Косте Суконкину. С Костей он дружил. Преподаватели в классе под смех своих подпевал презрительно искажали фамилию Кости, называя его Тряпичкиным. Миша протестовал. Он требовал прекратить оскорбления. Немало пришлось положить упорства Мише и его товарищам, но в конце концов они добились того, что Крамер и Бенько прекратили свои издевательства над учениками.

Были среди учителей и хорошие педагоги. Особенно большим уважением пользовался М. А. Стратилатоз, преподававший в последних классах русскую литературу.

Уроки русской литературы были самыми интересными, часто превращались в дружеские беседы. Ученики так хорошо знали литературу, что на экзаменах весь класс получал хорошие и отличные оценки. Говоря о литературе, Стратилатов, как бы между прочим, знакомил учеников с революционным движением в стране, с ужасами царской тирании. Ученики слушали жадно. На Мишу уроки Стратилатова оказали большое влияние. Он пристрастился к чтению и на всю жизнь сохранил любовь к книгам.

По воскресеньям Миша с друзьями любили ходить на прогулки, далеко за город. Уходили за речку Алма-Атинку, пели там песни, пекли картошку. Друзья забредали в глухие горы, к самым снежным вершинам, охотились из дробовиков на диких коз.

Миша уговаривал своих друзей совершить во время каникул экскурсию на озеро Иссык-Куль. Однажды он рассказал увлекательную легенду об этом озере, слышанную им в детстве от отца.

Некогда, в древние времена, на том месте, где теперь было озеро Иссык-Куль стоял цветущий китайский город. На сотни верст кругом не было воды.

Огненное солнце иссушило все реки. И только в этом городе имелся единственный глубокий колодец — с прекрасной родниковой водой, холодной, как снег на вершинах Ала-Тау, вкусной, как зрелый персик.

Колодец этот всегда наглухо закрывался, так как боялись, чтобы не вытекла из него вода. Как-то пришла за водой к этому колодцу влюбленная девушка. Набрав в кувшин воду, она задумалась о своем милом и храбром женихе, который ушел на войну в дальние страны. Она так замечталась, что забыла закрыть на замок крышку колодца. А вода в колодце прибывала и прибывала. Она перелилась через края и потекла но земле. Никто не сумел остановить могучие потоки освобожденной воды.

Началось небывалое наводнение, длившееся несколько лет. Вода затопила город вместе с людьми. Так возникло озеро Иссык-Куль. А девушка, забывшая запереть колодец, в отчаянии бросилась в него. Но в светлые лунные ночи она всплывает на поверхность, стонет и плачет горячими, солеными слезами. Поэтому и озеро стало теперь соленым и горячим. В ясные дни в прозрачной воде будто видны на дне оз.ера каменные дворцы утонувшего города. [3]

Рассказывая, Миша сам увлекся поэтической легендой. Он решил во что бы то ни стало побывать на Иссык-Куле.

Миша не верил ни во что «сверхъестественное». В то время много говорили о спиритизме. Некоторые товарищи Миши тоже увлекались спиритизмом, верили в магическую силу сношений с потусторонним миром. Миша принял деятельное участие в организации сеанса. Собрались в квартире Сенчиковского. Во время сеанса все происходило так, как и полагалось. Слышались вздохи, подпрыгивал и постукивал стол. Вызванный «дух» даже удивительно точно назвал по именам всех присутствующих. Сеанс произвел огромное впечатление. Но каково же было изумление ребят, когда из-под стола вылез смеющийся Миша Фрунзе и при свете воспроизвел все то, что он проделал во время сеанса.

Истинную страсть и серьезные способности проявил Миша в шахматной игре. В России шахматы только входили в моду, игра в них считалась весьма трудной. Учась в шестом классе, Миша организовал шахматный турнир, вызвав на соревнование восьмой класс. После упорных шахматных боев восьмиклассники потерпели поражение. За шестой класс играли Миша Фрунзе, Эраст Поярков и Коля Сенчиковский. По условиям турнира, проигравшие должны были купить бочонок вина. В один из воскресных дней этот бочонок был куплен и торжественно, с песнями, распит на берегу речки Алма-Лтинки.

Миша хорошо знал киргизский язык. Летом 1903 года он совершил большое путешествие по Средней Азии. После Костя Суконкин, который перевелся из Верного в семипалатинскую гимназию, получил от Миши восторженное письмо.

«Ну, как ты там устроился? — писал Миша. — Напиши мне все подробно. К старикам твоим захожу довольно часто. Повидимому, сильно скучают по тебе, особенно мать, но в то же время и довольны тем, что ты принят и все обошлось благополучно. Новостей у нас здесь немного. В вашем классе все перешли, так что нас опять 23 человека. С Бенько произошла громадная перемена, теперь ты бы его и не узнал, такой ласковый и любезный.

...Эх, жаль, что ты уехал, а то славно бы теперь было учиться. Время провожу довольно скучно: 5 часов — на уроках с Игнатьевским, Кочко, с Мишей Ивановым...

Совсем не так проводил каникулы, что за веселое время-то было! Мы объехали, во 1-х, громадное пространство, были в Пржевальске, объехали озеро Иссык-Куль, затем перевалили Тянь-Шань, спустились к китайской границе, оттуда воротились в Нарын, из Нарына поехали на Сункуль —тоже озеро... а с Иссык-Куля в долину Джунгал. С Джунгала на Сусамырь, с Сусамыря в Фергану к Андижану. Не доехав немного до Андижана, повернули в обратный путь. Ты, может быть, удивляешься тому, что я пишу «все объехали», между тем, как мы отправились пешком. Но мы именно ехали, т. к. возле Костяка, по предписанию, нам дали лошадей и мы с тех пор постоянно ехали верхом на переменных. В заключение несколько цифр. Мы проехали около 3-х тысяч верст; ехали 68 дней; сделали 16 перевалов, в том числе 9 снеговых; из снеговых самый большой Тодор в Тянь-Шане, затем Ойчаны, Качены и Устор в Александровском хребте, и потом Курумдинский перевал... Алатау и Алма-атинский на Верный, а затем еще несколько почти таких же, как Алма-атинский. Экспедиция наша увенчалась полным успехом. Мы собрали 1200 листов растений, 3000 насекомых; при этом заметь, что растения собирал я один... Коллекции мы уже отправили в Императорское географическое общество и Ботанический сад. А что за местности-то мы видели! Одна прелесть.

Куле, вот где охота-то! Дичи гибель! Видал много волков, кабанов и всяких козлов. Вообще я очень доволен тем, как провел каникулы...

В следующем письме напишу, как проводил время в Пржевальске. Отвечай скорее.

Твой друг М. Фрунзе».

Страсть к экскурсиям, к охоте уживалась с непреодолимым влечением к книгам. Миша читал запоем. Произведения Толстого, Горького и Чехова он уже знал все, читал, их по многу раз и рекомендовал товарищам. Выписал «Домашний университет», читать который собирались группами.

Так организовался тесный товарищеский кружок. В этом кружке Миша познакомился с нелегальной литературой, которую удавалось доставать от приезжавших на каникулы в Верный студентов. Там Миша впервые прочитал «Что делать?» Ленина. Эта книга произвела на него неизгладимое впечатление. Он много думал, стараясь разобраться во многих непонятных ему вопросах.

В 1904 году Миша Фрунзе блестяще, с золотой медалью, закончил курс верненской гимназии. Получив «Аттестат зрелости», в котором отмечались «отличные

М. В. Фрунзе в год окончания гимназии

успехи в науках, в особенности историко-филологических», Миша уехал в Петербург, где в том же году поступил в Политехнический институт.

«Жребий брошен!»

Быстро промелькнули первые дни пребывания студента Михаила Фрунзе в Петербурге. Город камня, гранита, мрамора. Великолепные дворцы, широкие проспекты, спокойная и величественная Нева, Петропавловская крепость, о которой Миша знал так много страшного, — все это предстало теперь перед ним наяву.

В первые дни все изумляло Михаила. Новые друзья, новые настроения, бурные споры. Михаил быстро втянулся в водоворот студенческой жизни. Днем занятия в институте, беседы и споры с товарищами; вечера, а часто и ночи Михаил посвящал чтению книг. Институт находился в Лесном, на окраине города. Там мало что напоминало пышный, нарядный Петербург. Собрания, сходки захватывали молодого студента. Друзья познакомили его с новыми людьми. Постепенно он стал разбираться в сложном политическом словаре тех лет: социал-демократ, большевики и меньшевики, анархисты, эсеры. Он с головой окунулся в активную общественную жизнь.

Сохранились два письма, которые ярко показывают настроения и увлечения Михаила Фрунзе. Одно из них помечено октябрем 1904 года. Вот что Фрунзе пишет своему другу Косте Суконкину:

«Дорогой Константин!

На днях получил твое письмо, которое меня страшно обрадовало. Спасибо тебе, что не забываешь меня... Прости, что пишу на открытке, нет ни копейки денег, а открытки есть у Матвеева — поклон от него... Своим выбором я очень доволен. На политэкономическом отделении нужно только читать, что и делаю. Профессора у нас прекрасные, среди них есть такие знаменитости, как Ка-реев, Менделеев, Иванюк и др. Из наук мне особенно нравятся: химия, политическая экономия и история. По экономии и истории пишу сейчас рефераты, которые буду защищать на диспуте. Очень нравится мне тоже энциклопедия права, это в высшей степени интересная наука. Читать приходится массу по всем отраслям знаний. Советую тебе заняться чтением, но только не пустяков, а серьезных книг, это тебе потом очень и очень пригодится... Еще раз повторяю: читай, читай и читай. Здесь без чтения никуда. Хорошо разве тебе будет потом в университете, когда сразу же придется применить к делу свои познания, а у тебя их нет. Ну, пока довольно. Отвечай скорее. Когда получу от тебя письмо, напишу обстоятельно про мою жизнь, институт и студенчество...»

Второе письмо Михаила резко отличается от первого, хотя оно написано всего лишь через месяц, 15 ноября 1904 года. Здесь уже ярко сказываются его настроения и политические взгляды:

«...Ты не поверишь, что у меня положительно нет времени писать письма; сейчас у нас идет сильное брожение, да не только у нас, но и во всех слоях общества... Везде предъявляются к правительству требования конституции, отмены самодержавия; движение очень сильно...

6-го ноября в Петербурге было назначено заседание представителей от всех земств; это заседание, хотя и не было разрешено правительством, все-таки состоялось и выработало программу, исполнения которой потребует у правительства. Между прочим, § 11-й этой программы заключает требование созыва Учредительного собрания для выработки им конституции. Сейчас среди студенчества и рабочих, а также и среди частных лиц идут оживленные приготовления к грандиозной манифестации; ряд частичных демонстраций уже был как у нас в Питере, так и в других городах; но это только не что иное, как прелюдия к самому главному, которое имеет быть в начале декабря. Вчера у нас был устроен вечер в здании института, была масса народу: профессоров, студентов, .курсисток и вообще всякой публики; после вечера собралась сходка, на которой присутствовало свыше 2-х тысяч человек. На этой сходке было решено вверить руководство главному комитету социал-демократической партии. От него в нужный момент и пойдут приказания. Я принялся за устройство Семиреченского землячества; дело идет на лад. Через неделю у нас соберутся все верненцы, которые только имеются в Питере, курсистки и студенты. Тогда окончательно обсудим и вырешим все...

...Я тебе вкратце намечу, что было бы для тебя особенно полезно: возьми и прочитай прежде всего какое-нибудь введение в философию, напр. Иерузалема или Кюльпе, Вундт будет слишком труден; затем познакомься с историей философии... Дальше познакомься с развитием социализма, так как первенствующая сейчас партия социал-демократов вся основана на социализме...

...Ну, до свидания. Пиши чаще, не обижайся, если иногда не получишь ответа, сам видишь, что я занят».

Начавшаяся в январе 1904 года русско-японская война все еще продолжалась. Царская армия, руководимая бездарными и продажными генералами, несмотря на мужество и героизм русских солдат, терпела одно поражение за другим. Царь хотел войной задушить назревавшую в России революцию, подавить и разгромить нараставшее революционное рабочее движение, но война повернулась Против царизма,— она ускорила приближение революции.

И до войны рабочие и крестьяне в России страдали от капиталистического гнета, эксплуатации и каторжного труда. Они не имели политических прав. Во время войны страдания их безмерно увеличились. Царизм беспощадно грабил и истреблял народ. Поражения, которые несло в войне царское правительство, усиливали в рабочих и крестьянских массах ненависть к царизму. Народному терпению подходил конец, революционное движение в массах крепло и нарастало с каждым днем.

В декабре 1904 года вспыхнула хорошо организованная забастовка в Баку, в центре нефтяной промышленности. Забастовкой рукозодил Бакинский комитет большевиков. Она окончилась крупной победой рабочих. Бакинские рабочие добились заключения коллективного договора с нефтепромышленниками. Это был первый коллективный договор рабочих с предпринимателями в истории рабочего движения России.

Успех бакинской забастовки оказал огромное влияние на дальнейшее развитие революционного движения в стране. В Петербурге в январе 1905 года забастовали рабочие Путиловского завода. Стачка быстро разрослась. К путиловцам вскоре присоединились рабочие других фабрик и заводов Петербурга. Забастовка стала всеобщей. Царское правительство, до смерти напуганное грозным размахом революционного движения, решило подавить его любыми средствами. Оно призвало на помощь полицейскую организацию — так называемое «Собрание русских фабрично-заводских рабочих», — созданную еще в 1904 году, до стачки путиловцев, провокатором-душегубом попом Гапоном. Когда стачка в Петербурге приняла всеобщий характер, поп Гапон предложил провокаторский план и уговорил рабочих с иконами и хоругвями, с царскими портретами пойти ко дворцу, просить царя о милости. Царь, мол, сжалится над народом, выйдет к нему, примет петицию и исполнит просьбу народа. Вот что было написано в петиции петербургских рабочих:

«Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга разных сословий, наши жены, и дети, и беспомощные старцы — родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей... Мы и терпели, но нас толкают все дальше в омут

Вищеты, бесправия и невежества, нас душат деспотизм и произвол... Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук...»

Эта петиция, слова которой дышат безысходностью и трагизмом, обсуждалась на рабочих собраниях. На этих собраниях выступали большевики. Они говорили, что свободу нельзя добыть просьбами, ее надо завоевывать водруженной рукой. Большевики предостерегали рабочих, говорили, что призыв идти к царю — это чудовищная провокация, что в народ будут стрелять. Но переубедить, развеять иллюзию, созданную провокаторами, будто царь поможет народу, было очень трудно. Все же, под влиянием большевиков, в петицию были включены политические требования, в частности требования свободы слова и печати, свободы рабочих союзов, изменения государственного строя России, установления 8-часового рабочего дня, передачи земли крестьянам и другие.

9 января 1905 года. На площадь к Зимнему дворцу, где в это время находился царь, пошли рабочие с женами и детьми. Они пели молитвы, несли в руках иконы и портреты царя. Всего собралось тогда более 140 тысяч человек. Царь приказал стрелять в безоружный народ. В тот день было убито больше тысячи рабочих и две тысячи ранены. Эти кровавые события явились началом первой русской революции.

Михаил шел вместе с народом. Он получил ранение в руку. Все его существо было потрясено событиями, очевидцем и участником которых он оказался. Незадолго перед тем, в конце 1904 года, Михаил вступил в РСДРП, твердо и последовательно проводил линию большевиков. День 9 января навсегда остался в его памяти, изменил всю его жизнь. Он всего себя отдал великому делу служения трудовому народу, борьбе за освобождение народа от ига самодержавия.

К вечеру в рабочих районах столицы начали строить баррикады. Там, на баррикадах, Михаил Фрунзе услышал песенку, которую пели рабочие:

Топоры кузнец кует,

А сам песенку поет:

В день девятый января Шли проведать мы царя;

Не гулять к нему, не пить,—

Шли мы милости просить.

А уж он нас угостил Да на землю положил,

Белым снегом накормил,

Нашей кровью напоил.

С того пира тысяч пять На погост стащили спать.

Ой, ты, батюшка наш царь,

Ты надежда-государь,

Не забудем мы вовек,

Сколь ты добрый человек!

Гой вы, звонки топоры,

Полежите до поры!

Михаил ушел с головой в [революционную работу. Домой он давно не писал. Наконец, измученная тревогами Мавра Ефимовна получила от него письмо. В это же время до нее дошли слухи о том, что Константин, взятый на русско-японскую войну, якобы погиб. Михаил этого не знал. Он думал, что Костя вернулся домой, к матери.

«Жребий брошен. Рубикон перейден,- - писал Михаил,— у тебя есть сын Костя, который не оставит тебя, а я...»

2. «АРСЕНИЙ»

Иваново-Вознесенск

После событий 9 января Михаил Фрунзе попал под негласный надзор полиции. Вскоре он был арестован и выслан из столицы «за неблагонадежность». Он побывал в Ливнах, Петровске, Москве. Затем партия направила его в Иваново-Вознесенск на подпольную работу.

Кровавая бойня, учиненная царем 9 января в Петербурге, всколыхнула всю Россию. Неудачи на фронтах войны на Дальнем Востоке еще больше усиливали ненависть к царизму. По всей стране начались забастовки. Стачки принимали политический характер. Бастующие рабочие не ограничивались экономическими требованиями, выходили на улицы с боевым лозунгом: «Долой самодержавие!»

Владимир Ильич Ленин с радостью отмечал огромный рост политического развития рабочего класса России. Своими успехами революционное движение было полностью обязано работе партии большевиков. В то время как буржуазные партии, вкупе с меньшевиками, удерживали рабочий класс от политической борьбы, большевики неустанно вели агитацию среди рабочих и крестьян, повышая политическое сознание масс, поддерживая активные политические лозунги, призывая к вооруженному восстанию против царизма. Забастовки в Петербурге, Москве, Варшаве, Риге, Лодзи, Баку и других городах показывали, на какую огромную высоту поднялось рабочее движение, что в стране назревают условия для вооруженного народного восстания.

Такова была в общих чертах политическая обстановка в то время, когда партия послала в Иваново-Вознесенск Михаила Фрунзе.

Иваново-Вознесенск [4] в те годы на приезжего человека производил исключительное впечатление. Это был город резких контрастов. Рядом с роскошными особняками фабрикантов и купцов ютились жалкие, деревянные хибарки. Великолепные господские сады соседствовали с мусорными свалками. Безумная роскошь миллионеров и рядом — ужасающая нищета рабочих.

Иваново-Вознесенск был в то время одним из крупнейших в России центров текстильной промышленности. Ткани, вырабатываемые в этом городе, расходились по всей стране и за ее пределами. Фабриканты горделиво называли Иваново-Вознесенск «русским Манчестером», по имени английского текстильного центра — города Манчестера. Ивановские текстильщики, выпускавшие много миллионов метров тканей, сами ходили в лохмотьях, работали по 12—13 часов в сутки. Нищенского заработка едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду.

Дикие, произвольные штрафы, гнусные издевательства, непосильно тяжелый труд — вот из чего складывалась жизнь ивановского текстильщика. Поэтому страстные, убеждающие слова большевистской агитации находили дорогу к сердцам ивановских пролетариев. В Иванове большевикам удалось быстро завоевать доверие рабочих. Большевики говорили правду, не создавали иллюзий, не обещали «мирным», «семейным» путем разрешить противоречия между рабочим классом и капиталистами. Большевики указывали единственно правильный путь к победе — организацию рабочих, объединение их вокруг партии большевиков, партии рабочего класса; большевики разоблачали преступную соглашательскую политику мелкобуржуазных партий меньшевиков и эсеров, призывали массы к вооруженному восстанию. Это трудный, тяжелый путь, но только он может обеспечить победу.

Фрунзе благодаря своему открытому, прямому характеру, сердечной подкупающей простоте быстро снискал любовь и доверие рабочих. Он с головой окунулся в работу революционера-профессионала; он агитатор, организатор митингов, демонстраций. Весь свой юношеский пыл, энергию, упорство и мужество вкладывал он в свою работу. Старые, потомственные пролетарии не только прислушивались к его словам, но и советовались с ним. Этот успех был успехом большевика, отдавшего всего себя Делу рабочего класса, последовательного и непримиримого борца за интересы пролетариата.

Вскоре Северный комитет РСДРП направил Михаила Фрунзе, как партийного организатора и агитатора, в город Шую, расположенный неподалеку от Иваново-Вознесенска. В Шуе предстояло не только укрепить партийную организацию, сплотить вокруг нее рабочих, но и повести решительную борьбу с окопавшимися там эсерами, меньшевиками, анархистами. Это было чрезвычайно важное задание. К тому времени иваново-вознесенские рабочие готовились к крупной политической забастовке. Для ее успеха нужно было укрепить связи с рабочими других городов. Находясь в Шуе и работая там, Фрунзе не порывал связи и с Ивановом. Он часто, иногда по нескольку раз в неделю, бывал в Иванове, выступал на собраниях, вел беседы с рабочими. Говорил Фрунзе образно, задушевно. Жизнь рабочих он знал, как свою собственную, умел затронуть самые заветные чаяния угнетенного рабочего человека. Это очень нравилось рабочим.

Приближался день начала забастовки, в связи с этим Михаил надолго задержался в Иванове. Опытный агитатор, которого хорошо знали рабочие, он был здесь необходим и незаменим. Партия готовилась к тому, чтобы перевести экономическую забастовку во всеобщую стачку, то есть, кроме требования увеличения зарплаты и уменьшения рабочего дня, выставить требования политических прав: свободы слова, организации, митингов, собраний и т. д. Чтобы выполнить эту задачу, от большевиков-аги-таторов требовались большой такт, осторожность, умение ясно изложить перед массами рабочих важнейшие задачи предстоящей борьбы.

Михаил не знал отдыха. Он успевал бывать на многих фабриках, в казармах и общежитиях, в ближайших деревнях, где жили многие рабочие. Он проникал в цехи, вел агитацию у станков, раздавая прокламации. По ночам, на пустырях и за городом, собирал сходки активных рабочих, выступал на этих сходках с яркими, взволнованными речами. Это была самоотверженная, вдохновенная работа болыиевика-подполыцика.

12 мая 1905 года в Иваново-Вознесенске вспыхнула прогремевшая на всю Россию знаменитая ивановская забастовка текстильщиков. В первый же день прекратили работу 45 тысяч рабочих. Через несколько дней бастовало уже около 70 тысяч человек.

Город замер. Испуганная, растерявшаяся полиция притихла. Владимирский губернатор одну за другой слал в Петербург истерические депеши, требуя присылки войск. Фабриканты, купцы, крупные чиновники в панике бросали свои особняки и покидали город.

Бастующие предъявили властям и фабрикантам следующие требования: установление 8-часового рабочего

дня, свобода слова, собраний, стачек, немедленный созыв Учредительного собрания на основе прямого, равного и тайного голосования, увеличение заработной платы, введение отпусков роженицам, ликвидация фабричной полиции и фабричных тюрем-кутузок, прекращение произвола, издевательств и оскорблений со стороны администрации. Один из пунктов гласил: «Начальство и войска не должны вмешиваться в дела рабочих, иначе за последствия не ручаемся».

Рабочие вышли на улицы. На площади около городской управы состоялись грандиозные митинги с участием десятков тысяч человек. С «трибуны», огромной бочки из-под сахара, один за другим выступали ораторы. Тут были старый ткач, революционер-большевик Федор Афанасьев («Отец») и Михаил Фрунзе. Небывалое явление — на трибуне появляются «женки». На этих митингах работницы, жены и сестры рабочих, впервые в Иванове, выступают с политическими речами. День подходит к концу. Последним говорит рабочий с фабрики Грязнова Михаил Лакин. Взволнованный, громким голосом он читает стихотворение Некрасова:

Где народ, там и стон. Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил...

Притаившись во дворе управы, тупой и невежественный полицейский торопливо пишет донесение начальству: «Смутьян, читал недозволенные стихи».

Пять дней продолжались митинги на площади. Здесь же для руководства забастовкой от каждой фабрики были избраны «уполномоченные», объединившиеся в «Совет уполномоченных». Этот «Совет уполномоченных» фактически был одним из первых Советов рабочих депутатов в России, прообразом будущих органов Советской власти. Стачкой руководил Северный комитет большевиков. Поздними ночами, после митингов, собирались уполномоченные. Они обсуждали планы дальнейших действий.

17 мая митинги на площади были запрещены. Тогда, по решению Совета, их перенесли на берег речки Талки. Михаилу Фрунзе пришла в голову идея использовать это место для политического просвещения рабочих масс. Так был создан знаменитый «Университет на Талке». Здесь рабочие слушали лекции по истории классовой борьбы, изучали политическую экономию. Безостановочно работал печатный станок, дававший до 3 тысяч листовок в день. Фрунзе читал лекции в «Университете», вел индивидуальные беседы с рабочими, посещал заседания «Совета уполномоченных», писал прокламации и учил рабочих печатать их на станке. 3 июня, по приказу владимирского губернатора Сазонова, отряды пьяных казаков, полиции и черносотенцев напали на бастующих, находившихся на берегу Талки. В результате — много убитых и искалеченных рабочих. Безоружные, они не могли дать должного отпора казакам. Но и это злодеяние, учиненное полицией и казаками, не сломило боевого духа бастующих. На Талке состоялся огромный митинг. Кто-то из выступавших ораторов предложил просить губернатора, чтобы он разрешил бастующим рабочим собираться на Талке. Но этому оратору не дали договорить:

— Не просить надо!

— Милости не хотим!

— Требовать!

На трибуну поднялся Фрунзе. Большинство собравшихся рабочих знало его в лицо. Раздались приветственные возгласы:

— Арсений!

— Давай, говори!

Громко, так, что слышали и в дальних рядах, Фрунзе прочитал составленный им протест-ультиматум:

— «Протест на приказ начальника губернии.

Совет рабочих депутатов города Иваново-Вознесенска протестует против вашего запрещения сбора рабочих на Талке. Вы потворствуете фабрикантам в стачечной борьбе, оказывая им всякую помощь, чтобы сломить решимость рабочих. До сих пор ни одно законное требование не удовлетворено. Рабочие голодают вот уже месяц. Вы расстреляли рабочих на реке Талке, залили ее берега кровью. Но знайте, кровь рабочих, слезы женщин и детей перенесутся на улицы города, и там все будет поставлено на карту борьбы.

Мы заявляем, что от своих требований не отступим.

Вот воля рабочих города Иваново-Вознесенска. Ждем немедленного ответа по телеграфу.

Совет рабочих депутатов».

Когда Фрунзе кончил читать, толпа заволновалась, зашумела.

— Правильно! Правильно!

Ультиматум был передан властям, и они приняли его. Рабочие стали собираться на Талке беспрепятственно. Попрежнему работал «Университет». Но силы бастующих истощались. Забастовка длилась уже два месяца. Средств для поддержки семей рабочих не было. Начался голод. Совет депутатов отправил к фабрикантам делегацию с тем, чтобы фабриканты согласились немедленно принять требования рабочих. Хозяева отказались. Возмущенные и голодные рабочие направились в город.

Напуганные власти и фабриканты пошли на некоторые уступки. Часть требований была принята. После двух с лишним месяцев борьбы забастовка закончилась. Она не увенчалась полной победой, но зато показала, какой грозной силой является рабочий класс, когда ом выступает организованно, когда во главе его стоят большевики. Эта забастовка многому научила рабочих.

Активная деятельность Фрунзе во время забастовки не ускользнула от внимания полиции. За ним и за другими руководителями стачки и «Совета уполномоченных» началась полицейская слежка. Полиция преследовала Фрунзе буквально по пятам, но выследить и арестовать его ей долго не удавалось. Любимец шуйских и ивановских рабочих, Михаил Фрунзе в любое время дня и ночи находил у них приют. Рабочие не только прятали его, но и предупреждали о слежке, о полицейских засадах.

В Шуе назревали серьезные события. Власти тайком отправляли в район Шуи войска. Михаилу Фрунзе нужно было немедленно вернуться туда. О проезде по железной дороге нельзя было и мечтать. Там повсюду были шпики. Тогда Михаил выбрался за город и пешком, прошагав 25 верст, явился в Шую и прямо с дороги оказался на нелегальном собрании большевиков. Товарищи, узнав его, встретили радостными возгласами:

— Трифоныч! Арсений!

У Фрунзе, как у всех профессионалов-революционеров, были подпольные клички. Сперва его называли «Трифо-нычем», потом, когда полиция разнюхала, кто скрывается под кличкой «Трифоныч», он получил новую — «Арсений». Последнюю кличку дали Фрунзе сами рабочие. Сохранилась она за ним на все время его подпольной работы. Но в Иванове и Шуе еще долгое время многие одновременно называли Фрунзе и «Трифонычем» и «Арсением».

С прибытием Фрунзе работа шуйской организации большевиков заметно оживилась. Среди рабочих ежедневно распространялись листовки, на стенах домов расклеивались большевистские прокламации. В город прибыли казачьи части. Отдельные рабочие испугались: памятны были казачьи расправы с рабочими Иванова и других городов. Товарищи, работавшие партийными про-пагандистами-агитаторами, обратились к Фрунзе:

— Как быть? В город прибыли казаки.

— Ничего. Не страшно. Казаки тоже люди,— ободрял Фрунзе. Он предложил во что бы то ни стало установить связь с казаками. Вскоре удалось познакомиться с казачьим вахмистром Воротинцевым. Через него установили связь еще с пятью — шестью казаками. Все они были люди малограмотные, отсталые, но интересующиеся политическими вопросами. Пропагандист предложил им для чтения листовки и попросил дать почитать эти листовки другим казакам.

Через несколько дней, на очередной встрече, казаки подняли много острых, злободневных вопросов, ответы на которые следовало дать осторожно и умело. Договорились, что в следующий раз Воротинцев приведет для беседы не пять, а двадцать пять казаков. Идти на это казачье собрание было очень рискованно, но Фрунзе решил встретиться с казаками сам.

Собрались на кладбище. Момент был очень опасный. Казаки могли прикинуться сочувствующими и, заманив Фрунзе в ловушку, захватить его.

Михаил пришел на кладбище один. Беседа началась туго, но потом вдруг развязались языки. Казаки высказывали свои жалобы. Михаил говорил тихо, вполголоса, но, как всегда, ясно и четко, так, чтобы все слышали. Он говорил долго, казаки слушали его внимательно. Под конец беседы казаки попросили Михаила написать письмо командиру их сотни с требованием, чтобы тот обращался с рядовыми казаками вежливо, по-человечески. Когда расходились, Фрунзе неожиданно, в упор, задал вопрос:

— Товарищи казаки, что сделаете, если вас пошлют разгонять рабочих?

— Поедем, но пороть рабочих не будем, — был единодушный ответ.

Постепенно связь с казаками укрепилась. Теперь казаки не только сочувствовали рабочим, но часто предупреждали большевиков о готовящихся налетах, засадах, провокациях.

Надо было готовиться к отпору. Нельзя было допустить, чтобы войска или полиция безнаказанно расправлялись с рабочими. Михаил Фрунзе взялся за организацию боевой дружины. Такие дружины были созданы и в Шуе, и в Иванове. Записывались в них многие, но Михаил отбирал только самых надежных, верных людей. Не хватало оружия. Чтобы добыть его, решили напасть на склад при управлении шуйского воинского начальника.

Сперва установили связь с караульной командой. Но намеченный план провалился. Либо власти догадались о подготовке дружинников к захвату склада, либо кто-нибудь выдал этот план. Караульная команда при управлении воинского начальника была заменена другой. Вывели из города и знакомых казаков.

Дружина все же вооружилась. Некоторое количество револьверов получили из Иваново-Вознесенска, кое-что добыли на месте. Друг Михаила рабочий Павел Гусев начал изготовлять порох.

Слух о существовании боевой дружины, видимо, дошел до полиции. Как она ни злобствовала, но расправляться с рабочими так, как это делала раньше, побаивалась.

Однажды на большом митинге, на который собралось около 500 рабочих, выступал Михаил Фрунзе. Во время речи ему сообщили, что район собрания оцепляют казаки и полиция. Михаил продолжал речь, как будто ничего не произошло. Он приказал группе дружинников задержать казаков до фабричных гудков (до конца работы оставалось минут 15—20).

Митинг продолжался. Когда раздались гудки, Михаил предложил собравшимся небольшими группами выходить на дорогу и там, смешавшись с рабочими, идти домой. Для того, чтобы отвлечь внимание казаков, сам он с группой товарищей громко запел революционную песню.

Вся эта операция была проделана так быстро, что, когда казаки окружили сараи, где происходило собрание, там уже никого не было.

Полиции стало известно, что «Трифоныч», «Арсений» и Михаил Фрунзе — одно и то же лицо. Полиция и жандармы принимали все меры к аресту «бунтовщика» и «подстрекателя». Особенно усердствовал полицейский урядник Перлов. Он поклялся, что изловит «Арсения».

— Накрою,— хвастал он.— Живым от меня не уйдет!

Не доверяя шпикам, Перлов сам выслеживал Михаила, но тот был неуловим. Рабочие как в Шуе, так и в Иванове охраняли и оберегали своего «Арсения»: прятали его, предупреждали о полицейских облавах.

Фрунзе не имел постоянного жительства. Чаще всего спал в рабочих бараках, на нарах, и очень редко ночевал дважды в одном и том же месте. Чтобы запутать шпиков, Михаил каждую ночь приискивал себе новую «квартиру».

Как-то заночевал он у шуйского рабочего Личаева, на 2-й Нагорной улице. Для безопасности лег вместе с детьми, под большим обеденным столом. Неожиданно ночью ворвалась полиция. Осмотрев взрослых, полицейские покрутились немного и ушли. Они разыскивали петербургского студента Фрунзе, важного «государственного преступника». Им не пришло в голову, что он может спать вместе с детьми, на полу, да еще под столом!

Спустя три недели Фрунзе, преследуемый шпиками, вновь оказался в районе 2-й Нагорной улицы. На этот раз опять у рабочего Личаева. По одежде Михаил был похож на приказчика: в жилете, надетом поверх рубахи, с толстой часовой цепочкой из фальшивого золота, но без часов. Паспорт у него был на чужое имя.

Легли спать. Перед рассветом в квартиру нагрянула полиция.

— Кто таков? Откуда! Зачем прибыл?

— К родственнику вот приехал, проведать, — спокойно ртветил Фрунзе.

Проверили паспорт — в порядке. Разговаривая с полицейскими, Михаил вежливо улыбался. И по одежде, и по обхождению он был так похож на приказчика, что полицейские поверили. Они ушли, а следом за ними ушел и Михаил.

Обстановка в стране, особенно в рабочих центрах, все больше накалялась. Революционное движение охватило самые широкие массы трудящихся. В Иванове было введено осадное положение. Полиция и войска получили строгие инструкции беспощадно подавлять волнения рабочих, арестовывать и физически уничтожать «подстрекателей» и активных участников рабочего движения. Нужно было всеми силами укреплять боевые дружины, отряды самозащиты рабочего класса.

Много времени и энергии отдает Фрунзе этому делу. Далеко от Шуи, в глухих лесах, а в Иваново-Вознесенске— за рекой Талкой, он обучает боевиков стрельбе из винчестеров и револьверов. Без устали учится сам и добивается того, что стал стрелять без промаха.

Но попрежнему не хватало оружия и патронов. Тогда по предложению Фрунзе дружинники решили разоружать полицию. Делалось это так. Поздно ночью к постовому городовому внезапно подходили три — четыре человека и, пригрозив ему револьвером, отнимали оружие, которое было при нем: револьвер, патроны, шашку. После нескольких таких случаев полиция в Шуе до того растерялась и была так напугана, что полицейские отказывались выходить на ночные дежурства. Разоружение полиции значительно обогатило боевиков оружием.

В сентябре 1905 года в Москве забастовали печатники; забастовка перекинулась в Петербург и в другие города. В Москве к печатникам присоединились рабочие других заводов и фабрик. Забастовка превратилась в мощную политическую стачку.

В начале октября забастовали рабочие Московско-Казанской железной дороги. Вскоре забастовкой оказались охвачены все железные дороги страны. Забастовали почта и телеграф, заводы и фабрики, служащие, учащиеся, адвокаты, инженеры, врачи. Началась всероссийская политическая забастовка. В ней участвовало около миллиона промышленных рабочих.

Северный комитет большевиков призвал ивановских текстильщиков выразить свою солидарность с рабочим классом России. Всероссийская политическая забастовка охватила все предприятия Иванова и Шуи. Казаки и солдаты разгоняли нагайками и прикладами собиравшихся на улицах рабочих, но это не помогало. В городе и на Талке ежедневно происходили митинги и демонстрации. Начавшись днем, митинги не прекращались и ночью — при свете костров и факелов.

Всюду, даже в самых глухих уголках страны, нашли отклик призывы большевиков к массовой политической стачке. Революционное движение всколыхнуло и крестьянство. По поручению комитета большевиков рабочие-агитаторы выступали на крестьянских собраниях. Летом 1905 года в Шуйском уезде было сожжено около десяти помещичьих усадеб.

Всеобщая политическая стачка показала несокрушимую мощь рабочего класса. Перепуганный насмерть, царь 17 октября 1905 года издал манифест, в котором обещал народу «незыблемые основы гражданской свободы». Это был обман народных масс, уловка для того, чтобы выиграть время.

Фрунзе, находившийся в Иванове, на митингах и в беседах с рабочими разъяснял подлинную суть манифеста.

На митинге у клуба приказчиков 21 октября он говорил:

— Манифест — это уловка царизма. Задача пролетариата в данный момент — свержение самодержавия, этой крепости произвола и бесправия трудящихся.

Он призывал рабочих крепко держать оружие.

На другой день на митинге, неожиданно для всех, выступил помощник ивановского полицмейстера. Этот царский слуга говорил о том, что власти удивлены неблагодарностью рабочих. «По милости царя русскому народу дарованы гражданские свободы, — кричал он, — и мы ждали, что граждане Иваново-Вознесенска выразят благодарность и верноподданнические чувства своему монарху... Но на флагах ваших видим надписи: «Долой самодержавие». От имени властей предупреждаю и даю срок: если к трем часам не разойдетесь, будут приняты решительные меры».

В ответ чей-то молодой голос выкрикнул из толпы слова народной песенки, успевшей уже долететь до Иваново-Вознесенска:

Царь испугался, издал манифест:

Мертвым — свобода, живых — под арест.

Полицмейстер побагровел и сошел с трибуны, уступив место новому оратору. Этим новым оратором был Фрунзе. Он произнес пламенную речь, в которой дал резкую отповедь полицмейстеру, а на его угрозы ответил:

— Мы вам заявляем от имени революционного народа: за всякое насилие, за каждую каплю пролитой крови ответственность падет на ваши головы!

Прямо с митинга рабочие устремились к «Красной тюрьме» и освободили всех находившихся в ней политических заключенных.

Потом пошли на реку Талку. Шли двумя колоннами и разными путями.

Но царские власти, только что «даровавшие» в манифесте «гражданские свободы», решили привести в исполнение свои угрозы. Спешно были собраны казаки, солдаты, полиция, шайки черносотенцев, уголовников. Щедро раздавалась водка. Вооруженная, пьяная банда черносотенных громил и головорезов напала на отставшую от демонстрации часть рабочих. Началось зверское избиение. Было избито и искалечено много людей. Тогда же, на берегу Талки, погиб один из видных руководителей ивановской организации большевиков Федор Афанасьев («Отец»), который был буквально растерзан черносотенцами и казаками.

Начались погромы. Город был отдан на расправу пьяным казакам, полицейским и черносотенцам. Все, кто был на митинге, нещадно избивались; квартиры этих рабочих были разрушены и разграблены. На улицах валялись подушки, матрацы, сломанная мебель. Лежали раненые. Озверевшие слуги царизма искали рабочих депутатов, руководителей большевистской организации. Был отдан приказ: в случае поимки красных вожаков живыми их не оставлять.

В таких условиях маленькая, плохо вооруженная дружина боевиков не могла выступить против войск, казаков и полиции. Партийные связи были нарушены. Фрунзе, оставшемуся в городе, удалось предупредить близки^ товарищей о новой конспиративной явке.

Петля на шее

Жалобно воет осенний ветер в сосновом бору. Стонут, поскрипывают деревья, сухие листья шуршат — не то человек бродит, не то зверь.

Поздней ночью, когда все вокруг окутано тьмой, страшно одному в лесу. То ветка нечаянно коснется лица, то вдруг словно вздохнет кто-то рядом... Где-то недалеко река Талка. Ее не видно. Только редкие всплески воды напоминают о ней.

Осторожно крадется от дерева к дереву человек. Постоит немного, послушает и опять крадется от дерева к дереву, чутьем угадывая дорогу. Вдруг впереди вспыхнула спичка, над самым ухом суровый голос спросил:

— Стой! Кто идет?

— Свои, Трифоныч.

— Давай скорее, заждались! —торопливо прозвучало из темноты.

На полянке, вокруг тускло мигающего фонаря, сидело человек шестьдесят. Не разобрать ни лиц, ни фигур. «Трифоныч» пробрался на середину и негромко сказал:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравствуй! Здорово! — послышалось в ответ.

Фрунзе начал говорить. Он говорил долго, и голос его

звенел.

— Не падать духом, товарищи! Это главное. Сейчас это все. Нет такой силы, которая сломила бы рабочий класс, когда он организован, когда он един. Борьба не прекращается ни на одну секунду...

На полянке тишина. Все жадно слушают страстные слова «Трифоныча».

— То, что мы испытали, это первые удары реакции. Мы должны готовиться к отпору, собирать силы для наступления, для самой жестокой и беспощадной борьбы. Только тот доведет ее до конца, до победы, кто беззаветно решил отдать свою жизнь делу революции.

Фрунзе умолк. По напряженному молчанию чувствовалось, что слова достигли цели и глубоко запали в души людей. Михаил Васильевич улыбнулся в темноте и мягким голосом произнес:

— Не теряйте бодрости, товарищи! Мы должны победить, и мы победим!

Фрунзе кончил говорить и отошел от фонаря. Он прислонился спиной к дереву и глубоко вздохнул. Вокруг все еще молчали. Наконец, кто-то прошуршал бумагой, свернул папироску и чиркнул спичкой. К «Трифонычу» подошло несколько человек; крепко жали ему руку. Фрунзе говорил отрывисто и резко:

— Оружие припрятать, но так, чтобы оно всегда было наготове. Расходитесь отсюда по два — три человека.

Тайное собрание боевой дружины иваново-вознесен-ских ткачей закончилось. Когда ушла последняя группа, Фрунзе объявил:

— Ну, теперь и мы пойдем.

— Можно и нам, — ответил ему товарищ.

Они уходили так же осторожно, как и пришли. Миновали городские пустыри; впереди черной громадой вырастал фабричный корпус. Здесь решили расстаться и пойти в разные стороны.

— Ну, бывай, Трифоныч, чуть что —дай знать...

Товарищ, провожавший Фрунзе, не успел договорить,

как из-за поворота вылетел казачий разъезд.

— Михаил, беги! — крикнул товарищ.

Но бежать уже было некуда. Их окружили казаки.

— Стой! Кто идет? Руки вверх! — послышались возгласы. Один из казаков, подъехав на коне к Михаилу, занес над его головой шашку. Другой спрыгнул с седла и стал проворно обыскивать Фрунзе; влез в карман и вытащил револьвер.

— Вашбродь! — крикнул он в темноту. — Есть оружие.

— Отобрать! Тащите его арканом! — раздался из темноты сиплый, пропитой голос.

На шею Фрунзе набросили петлю аркана, прикрученного к седлу. Лошадь взяла с места крупной рысью.

Фрунзе упал, схватился за веревку руками. Протащившись по земле несколько метров, он с трудом вскочил на ноги и побежал за конем, держа веревку и не давая петле затянуться на шее. Сзади кто-то наехал на него. Лошадь ударила его мордой в спину. Фрунзе опять упал.

— Не поспеваешь, сволочь! — раздался тот же пропитой голос. — А ну, быстрей! — и казак стегнул нагайкой сперва арестованного, потом лошадь.

Арестованный задыхался, руки его слабели, петля затягивалась все туже и туже. Он уже не бежал. Тело его волочилось по земле, ударяясь о камни, подскакивая на выбоинах. Михаил потерял сознание.

Очнулся он возле какого-то плетня. Казачий урядник ткнул его сапогом в бок и крикнул:

— Вставай, что разлегся! Залезай на плетень, подвезем.

Фрунзе поднялся с земли и полез на плетень. Только он было приготовился встать, чтобы сесть на лошадь, послышался смех. Казаки пустили коней рысью. Фрунзе едва успел ухватиться руками за веревку; он ожидал, что теперь петля наверняка задушит его. На беду нога его застряла в плетне. Лошадь рванула, плетень накренился, затрещал и сломался. В колене что-то хрустнуло, ногу обожгла сильная боль. Арестованный вновь потерял сознание.

В полицию привезли его полуживого, втащили в сырую тесную конуру и бросили на пол. Через несколько минут пришел надзиратель, вылил на голову арестованного ведро холодной воды. Михаил очнулся и застонал.

— У, тварь, стюдент! — выругался надзиратель и крикнул кому-то в коридор: —Жив еще, вашбродь!

В камеру вошел жандармский офицер, за ним еще двое. Офицер приблизился к лежавшему на полу человеку и хлестнул его нагайкой по голове.

— Плеткой не больно, не почувствуется, — засмеялся один из пришедших. — Поленом его.

После первого же удара арестованный потерял сознание и на этот раз надолго.

Следы этих пыток остались у Фрунзе на всю жизнь: вывернутая коленная чашечка, рубцы и шрамы на теле и голове. Помимо того, что его не узнали сразу, Михаила Фрунзе спасло от смерти и другое не менее важное обстоятельство. После октябрьских погромов в Иванове начало бурно нарастать негодование рабочих. Власти получали десятки предостережений, в которых рабочие требовали немедленно освободить «Трифоныча».

Михаила выслали в Казань под надзор полиции. В Казань его доставили двое полицейских. Начальник казанской полиции зарегистрировал приезд арестованного и начал его «совестить»:

— Дурно ведете себя, молодой человек! Вы еще очень молоды, а уже второй раз высылаетесь. У меня чтобы вести себя тихо, смирно. Точно являться в полицию для отметки. Дайте подписку о невыезде из Казани.

Михаил молча подписал обязательство не выезжать из Казани и в тот же день... выехал в Шую.

На баррикадах

7(20) декабря 1905 года, по призыву Московского Совета рабочих депутатов, руководимого большевиками, в Москве началась всеобщая политическая стачка.

Постановление о забастовке, напечатанное в вышедших в этот день Известиях Московского Совета, гласило:

«Объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 час. дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание».

В первый же день забастовали почти все предприятия города. 9(22) декабря отряды вооруженных рабочих вышли на улицы. В рабочих районах появились баррикады. В тот же день произошло первое столкновение восставших рабочих с войсками и полицией. После перестрелки с драгунами на площади у Страстного монастыря (ныне площадь Пушкина) отряды боевых дружин заставили противника отступить. Произошли столкновения с войсками и полицией на баррикаде у «Аквариума» (на Садовой улице) и возле училища Фидлера (в районе Чистых прудов). У театра «Аквариум» и у дома Фидлера войска пустили в ход артиллерию.

Едва весть о вооруженном восстании в Москве достигла Иваново-Вознесенска, Ивановский комитет большевиков решил немедленно послать в Москву отряд боевой дружины во главе с Михаилом Фрунзе. В этот отряд вошли ивановские и шуйские боевики.

В Москве отряд Фрунзе прямо с поезда вышел на баррикады. Он сражался у Николаевского (ныне Ленинградского) вокзала, после — на Триумфальной площади (ныне площадь Маяковского), на Бронной и, наконец, на Пресне.

В особенно трудном положении оказался отряд в бою на Триумфальной площади. Царские войска вели по баррикаде убийственный огонь из винтовок и пулеметов. В рабочих отрядах было много убитых и раненых. Ряды бойцов редели. Следовало бы отступать к Пресне, но все пути оказались отрезанными. Садовая обстреливалась из пулемета. Тогда Михаил с двумя шуйскими боевиками прополз в расположение врага и не только подавил огонь пулемета, но и захватил его.

Бой продолжался. И только когда царские войска начали обстреливать баррикаду артиллерийским огнем, рабочие отступили.

Девять дней в Москве шли кровопролитные бои. Особенно упорно и ожесточенно сражались восставшие в районе Пресни. Но силы были неравные. Отряды плохо вооруженных дружинников сопротивлялись огромному количеству регулярных царских войск. Царское правительство перебросило в Москву полки из Петербурга, из Твери, из Западного края, пустило в ход артиллерию.

Московский генерал-губернатор адмирал Дубасов, прославившийся своей жестокостью при подавлении восстания, цинично доносил царю: «К пресненскому участку отряд войск прибыл к вечеру 16 числа. С утра 17 числа войска приступили к исполнению поставленной задачи, а к вечеру этого дня как казарма Прохоровской мануфактуры, так и фабрика Шмидта были уничтожены».

Действиями царских войск на Пресне руководил полковник Мин, командир прибывшего из Петербурга Семеновского полка; тот самый Мин, который расстреливал рабочих в Петербурге 9 января. В Москве он отдал приказ карателям: «Арестованных не иметь и действовать беспощадно».

Царю удалось подавить восстание. Восставшие рассчитывали на поддержку части гарнизона (в некоторых полках Московского гарнизона происходили серьезные волнения), на одновременное восстание в Петербурге и других городах. Но соглашательская и провокационная политика меньшевиков, находившихся в руководстве Петербургского Совета рабочих депутатов, привела к тому, что вооруженное восстание рабочих в Москве не было своевременно поддержано. В самой Москве накануне боев были арестованы и изолированы руководящие органы восстания, арестован Московский комитет большевиков. Лишенные общего руководства и общего плана борьбы в городе, рабочие Москвы вели борьбу разрозненно, в отдельных районах, обороняясь от численно превосходивших царских войск. Но и в этих условиях восставшие рабочие показали образцы героизма и мужества.

Москва была залита кровью, на рабочих окраинах пылали пожары, зажженные огнем артиллерии. С такой же бесчеловечной жестокостью были подавлены царизмом восстания в Красноярске, Перми, Новороссийске, Сормове, Севастополе, Кронштадте, в городах Донбасса и в ряде других городов. Царизму впервые пришлось столкнуться с организованной силой рабочего класса, с его бесстрашием и беспредельным мужеством в вооруженной борьбе.

В своей борьбе против революции царское правительство не ограничивалось кровавыми репрессиями, тюрьмами, ссылкой. Оно стремилось отвлечь трудящиеся массы от революции, обмануть их новым маневром. В декабре был издан закон о созыве так называемой законодательной думы. Созывая думу, царь хотел использовать веру части крестьянства в то, что с помощью «законодательной» думы оно получит землю. Кадеты, меньшевики и эсеры поддерживали царизм. Они обманывали рабочих и крестьян, утверждая, что вооруженная борьба не нужна, что без революции, без восстания, через созываемую думу можно добиться своих прав и установления порядков, нужных народу. Большевики немедленно начали борьбу с этим обманом. Они разъясняли рабочим и крестьянам истинные цели, преследуемые царизмом. «Освобождения от гнета самодержавия и установления новых, нужных народу порядков можно добиться только путем революции, путем бесстрашной и беспощадной вооруженной борьбы», — говорили большевики.

Отряд ивановских и шуйских боевиков до последнего дня сражался на баррикадах Пресни. Агентам царизма после подавления восстания не удалось захватить Фрунзе. Северный комитет большевиков направил его в Шую. И снова Михаил окунулся с головой в организационную и агитационную работу. Он продолжал разъяснять рабочим попытки царизма обмануть народ, отвлечь его от революции законом о созыве думы; разоблачал антинародные, контрреволюционные действия кадетов, меньшевиков и эсеров.

Михаил выступал на нелегальных рабочих собраниях и митингах, писал листовки и прокламации. Но чтобы распространять листовки, их нужно сперва напечатать. Как? Где? Фрунзе нашел простой выход. Он предложил устроить налет на типографию и там напечатать приготовленные к распространению листовки и прокламации. Предложение было принято.

17 января 1906 года, в 6 часов вечера, в типографию Лимонова, помещавшуюся в центре города Шуи, вошла группа рабочих. Это были боевики из отряда Фрунзе. Они быстро заняли все выходы и входы в помещение. Явившись в наборную, Михаил обратился к рабочим с просьбой набрать и напечатать 2 тысячи прокламаций. Рабочие охотно согласились и с воодушевлением принялись за работу.

Чтобы никто не мог помешать, владельца типографии Лимонова и служащих собрали в контору, где за ними строго присматривали боевики. Неожиданно прибыла в типографию жена Лимонова. Она оставила у подъезда коляску и пошла в помещение. Боевики беспрепятственно пропустили ее, провели к мужу и вежливо попросили подождать.

Постовой полицейский Шишко заметил непорядок на улице: оставленная без присмотра лошадь Лимоновой выбралась на тротуар и загородила собою проход. Подкрутив усы и оправив шашку, предвкушая крупные чаевые, «блюститель порядка» направился в типографию.

Едва он успел ступить в помещение, рядом точно бомба разорвалась:

— Руки вверх!

От неожиданности Шишко сел на пол. От страха у него одеревенел язык; полицейский не смог вымолвить ни одного слова, только что-то мычал. Пришлось оттащить его в погреб и запереть там.

Ровно в 8 часов вечера прокламации были набраны и напечатаны; боевики, забрав их с собой, исчезли.

В сентябре 1905 года война с Японией кончилась поражением царизма. Царское правительство все свое внимание теперь обратило на разгром революционного движения в стране. С невероятной жестокостью подавляло оно рабочие восстания, волнения крестьян, солдатские и матросские бунты. Повсюду фабриканты и заводчики начали резко снижать заработную плату рабочих. Помещики взвинтили цены на зерно и муку, а городские торговцы вдвое увеличили цену на хлеб. Трудовой народ стал голодать. Начались «голодные бунты», которые подавлялись войсками.

Не миновала эта беда и шуйских рабочих. В Шуе, как и всюду, фабриканты снизили заработную плату, а цены на хлеб поднялись до небывалых размеров. Тысячные толпы — жены и дети рабочих—собирались около булочных и пекарен. Они требовали, чтобы хлеб продавался по прежней цене. В конце концов рабочие, доведенные голодом до отчаяния, единодушно забастовали.

Опять в городе появились казачьи сотни и отряды пехоты.

Забастовкой руководил «Арсений» (Михаил Фрунзе). Он попрежнему был неуловим для полиции. Днем и ночью проводил он собрания, сходки, митинги, демонстрации. Однажды огромные толпы рабочих собрались на Ильинской площади. Сюда пришли почти все рабочие города — больше 15 тысяч человек. На этом митинге обсуждались требования рабочих о снижении цен на хлеб. Площадь была окружена казаками и конными стражниками. После выступления нескольких рабочих на трибуну поднялся Фрунзе.

Появление его было настолько внезапным и неожиданным для полицейских, что они растерялись. Своим выступлением перед рабочими Фрунзе бросил бесстрашный и дерзкий вызов палачам.

Командир казачьей сотни подскакал к полицмейстеру, присутствовавшему на площади, и услужливо предложил:

— Разрешите, я его сниму. Одним выстрелом...

Эти слова услыхал стоявший неподалеку рабочий. Он кинулся через толпу к Михаилу и предупредил его об опасности. Фрунзе резко повернулся в сторону казаков и полицмейстера, громко, так, чтобы слышали все, кто был на площади, крикнул:

— Стреляйте, негодяи! Вы можете меня убить, но идею революции вы не убьете!

И продолжал речь. Начальник полиции наклонился к своему помощнику:

— Взять живьем! Без шуму, чтобы никто не видел.

Но и на этот раз полицейским не удалось взять Михаила. Рабочие тут же, в толпе, переодели его, загримировали, и Фрунзе ушел с митинга неузнанный шпиками.

«Голодная забастовка» увенчалась успехом. Цены на хлеб были снижены.

Первая встреча

Фрунзе чувствовал себя неловко в непривычном для него хорошо сшитом костюме. Его крепкая, сильная фигура привлекала внимание прохожих. Михаил впервые видел этот северный, несколько суровый, красивый город. Прямые и чистые улицы, каменные строгие дома, медлительное движение прохожих — все было ново и непривычно. По мысли о цели приезда вскоре заглушили чувство неловкости. Михаил больше не думал о Стокгольме, где он очутился. Им все больше овладевало волнение и беспокойство. Сейчас он увидит людей, о встрече с которыми давно мечтал, чьи имена знал, которых любил и которым верил. Михаил вспомнил напутствие шуйских и иваново-вознесенских большевиков:

— Ну, Арсений, не подкачай там! Огромное доверие оказала тебе партия.

Старый шуйский рабочий Степан Степанович, прощаясь, сказал:

— Главное, с пути не сходи, Арсений! Сойдешь — голову потеряешь. Держись за народ! Где народ, там и правда, а где правда, там и народ.

Никогда еще Михаил не испытывал столь глубокого и искреннего волнения, какое переживал сейчас в этом чужом городе. На московских баррикадах, в памятные дни на Талке, в самые тяжелые минуты он всегда был спокоен. А теперь, когда должен был переступить порог дома, перед которым остановился, ему стало не по себе.

В отдельной комнате его долго и пытливо спрашивали. Старик в никелевых очках сидел, положив огромные кулаки на стол. По всему видно было, что это рабочий. Он не спускал с Михаила глаз. Казалось, его взгляд жжет, пытает. И вдруг он сказал:

— Лицо ваше, молодой человек, мне знакомо. Не были ли вы в прошлом декабре в гостях где?

Михаил покраснел, посмотрел прямо в глаза старику и ответил:

— Был, как всегда, на работе... Заезжал в Москву.

— Не Арсений ли?

— Да.

Старик оживился, встал, подошел к Михаилу.

— Не узнаешь? А я, брат, тебя тогда приметил. Вот, думал, молодой, а уже командует.

4*

51

Михаил пристальнее всмотрелся в лицо старика. Перед его глазами поплыли запорошенные первым снегом улицы Москвы, Триумфальная площадь, Пресня и вот он... начальник боевой дружины, отход которой пришлось прикрывать ивановским и шуйским боевикам в то время, когда была оставлена баррикада у «Аквариума».

— Дед Тарас?!

— Он самый и есть.

Они обнялись. После этого формальности были быстро закончены: старик показал на дверь залы и сказал:

— Ну, ступай туда! Делегаты собираются.

В зале было несколько десятков человек. Заседание еще не началось. Люди сидели, ходили, разговаривали, некоторые, столпившись небольшими группами, о чем-то горячо спорили. Михаил осмотрелся, облюбовал себе местечко и сел. Справа от него опустился на стул молодой коренастый человек с веселыми серыми глазами. Время шло. Люди в зале все еще спорили, шуршали газетами, бродили но узким проходам меж рядов. Сидевший до того молча сосед повернулся к Фрунзе:

— Давайте познакомимся!

— Давайте, — с радостью согласился Михаил. — Я — Арсений, из Иваново-Вознесенска.

— А я — Володя, из Луганска... Впрочем, настоящее-то мое имя Клим.

— А мое Михаил.

Они поговорили о Стокгольме, о том, как добирались сюда.

— Пришел и думаю: должно быть, я самый молодой делегат, — сказал Клим.—А оказывается, вы еще моложе.

— Выходит, что так,— улыбнулся Михаил. — Хотя мне уже двадцать второй год.

— Ну, я тогда старик... Мне двадцать пять.

Клим оказался очень простым, говорил он с подкупающей искренностью и сердечностью. Михаилу он понравился. Влечение это было, очевидно, взаимным. Разговаривая с Михаилом, Клим весело улыбался, внимательно слушал его рассказы о шуйских и ивановских делах.

— Бой будет на съезде, — говорил Клим. — Меньшевиков, главным образом эмигрантов, прибыло больше, чем наших, большевиков. Языками болтать меньшевики умеют. Постараются протащить свои резолюции. А на местах партийные массы не доверяют им. Я говорю о Донбассе.

— То же и у нас, в Иванове и в Шуе. Рабочие против меньшевиков.

— Об этом говорят все представители низовых организаций, — подтвердил Клим. — А здесь, на съезде, наши большевистские резолюции отстоять будет нелегко, особенно об отношении к Государственной думе и по аграрной программе.

Клим, прибывший на съезд несколькими днями раньше и успевший уже познакомиться с положением дел, рассказал Михаилу о соотношении сил большевиков и меньшевиков, о том, как сложилось оно сейчас, перед открытием съезда, и в заключение добавил:

— Съезд называется Объединительным. Но мне кажется, что объединение с меньшевиками невозможно. Если не мы, то организации на местах никогда не согласятся на объединение. В этом, по крайней мере за Донбасс, я ручаюсь.

— Такие же настроения и у нас, — заметил Михаил.

— Да? Это хорошо. Значит, будем держаться крепко. Ты видел Ленина?

— Нет, не успел, — немного смутившись, ответил Михаил. Он не сказал, что до сих пор с Лениным ему не приходилось встречаться, что он даже не знает, как подойти к Ленину, вождю и создателю партии.

— Бой будет, крепкий бой будет,— взглянув на Михаила, еще раз подтвердил свое мнение Клим.

— Теперь я понимаю это, и, если жалею, то лишь...

— Чего?

— При входе меня назвали юношей... Я и в самом деле молод. Боюсь, что это помешает...

— Не помешает, — перебил Михаила подошедший к ним дед Тарас. — Молод, а стреляный, — усмехнулся он. —'Под пулями полковника Мина стоял и не кланялся, помню.

И старик рассказал Климу о декабрьском восстании в Москве, о пулемете, который отбил у противника Михаил, о том, как дрался молодой Фрунзе с царскими войсками на баррикадах Пресни. Разговаривая, они не заметили, как в зале наступила тишина. Человек, стоявший за столом президиума, громко произнес:

— Первое заседание делегатов четвертого съезда Российской социал-демократической рабочей партии объявляю открытым.

Владимир Ильич полусидел на подоконнике, упершись одной ногой в пол. Фрунзе стоял рядом. Голосом, в котором чувствовались смущение и что-то похожее на робость, он рассказывал Ленину о забастовке текстильщиков в Иваново-Вознесенске в мае — июне 1905 года, о массовых и многотысячных митингах на Талке, о полицейских провокациях, о зверских расправах с рабочими; рассказал об участии ивановских и шуйских боевиков в баррикадных боях в Москве, о «голодном бунте» в Шуе, о настроениях рабочих и крестьян. Владимир Ильич слушал внимательно, иногда одобрительно кивал головой, иногда хмурился. Но чаще всего на губах его играла легкая, едва заметная улыбка. Когда он улыбался, к глазам собирались морщинки.

— Так, так, — одобрительно говорил он. — Повторите, пожалуйста, еще раз ваши мысли в связи с декабрьскими боями в Москве.

— У дружинников, да и у руководителей дружин и отрядов боевиков, мало было военного опыта, знаний. Баррикады лишь заграждали движение, их легко пробивали винтовочные пули. У рабочих отрядов много было боевого энтузиазма и не было умения вести бой. Царские офицеры в военном отношении были, конечно, более подготовленными, тактически правильнее располагали силы.

— Да, это верно. Очень верно. Большевикам надо знать военное дело, иметь своих офицеров, которые военными знаниями превосходили бы слуг царизма. Вы читали «Анти-Дюринг»?

— Да, — удивился Михаил неожиданности вопроса.

— Там, у Энгельса, есть прямое указание на необходимость для революционеров овладения военными знаниями. Революции нужны свои офицеры. Помнить об этом надо особенно вам, молодым людям. Вот вы сказали, что руководили отрядом боевой дружины ивановских ткачей, учились метко стрелять и стреляли, вероятно, успешно?

— Без промаха, Владимир Ильич,

— Это хорошо. Но в бою одного этого мало. Там надо уметь руководить, командовать, принимать решения, тактике врага противопоставлять свою, более совершенную тактику, побеждать врага. Согласны?

— Безусловно! — искренне вырвалось у Фрунзе.

— А рабочие интересуются военным делом?

— Когда в Иванове и в Шуе организовалась боевая дружина, многим приходилось отказывать в приеме. Принимали только самых надежных. Провалов не было. Полиция знала силу боевиков.

Михаил не чувствовал больше робости перед Лениным. Казалось, беседует он со своим старшим, опытным и строгим другом. Хотелось так много сказать Владимиру Ильичу, посоветоваться с ним, но Михаил боялся, что и без того уже задержал Ленина своим разговором.

Отвечая на вопросы Владимира Ильича, Фрунзе говорил кратко, стараясь как можно проще и яснее высказать то, о чем думал.

— Ну, как, понравился вам Стокгольм?

— Не успел еще рассмотреть город, Владимир Ильич, — ответил Фрунзе. — И не до того было... Волновался я, когда шел сюда, па съезд...

— Почему? Что вас беспокоило?

— Молод я. Приехал на партийный съезд, а ведь я еще...

— Юности надо не стесняться, товарищ Арсений, а гордиться ею, — быстро перебил Михаила Владимир Ильич. — А на них не обращайте внимания, — он показал на проходившего мимо меньшевика Дана. — У них революционного опыта гораздо меньше, чем у вас. Городом займитесь обязательно. Есть здесь хорошие музеи,театры. Обязательно побывайте! Вы ведь подпольщик, а это значит, что в театры, музеи, на концерты не ходили. Опасно было. Вот и постарайтесь провести с пользой свободное время.

К окну подошли Ворошилов и незнакомый Фрунзе товарищ. Подойдя к окну, этот товарищ улыбнулся Ленину и сказал:

— А я ищу вас, Владимир Ильич. Там ждут...

— Иду, иду.

Ленин быстро, по-юношески, вскочил. Собираясь уйти, он повернулся к Михаилу:

— Я не прощаюсь с вами, мы еще увидимся.

Он пошел по коридору рядом с позвавшим его товарищем. Михаил смотрел им вслед, слышал их разговор, но слов разобрать не мог.

— Как все неожиданно! — проговорил он. — Только что я говорил с Лениным, просто так, по-товарищески.

— И рассказывал ему о своих ивановских ткачах? — улыбнулся Клим.

— Да.

Мечта

Хорошо на Талке жарким летом. Быстрая, холодная вода освежает тело. В будни здесь безлюдно и тихо.

Михаилу редко удавалось побывать на Талке. Но сейчас и он не устоял, поддался уговорам товарищей. Пошли к реке прямо из лесу, после собрания.

У опушки леса, на холме, поставили двух «часовых». Третьего отправили на другой берег и, весело покрикивая, побежали к воде, сбрасывая на ходу одежду. Первым окунулся Фрунзе. Вынырнув, он глубоко, с наслаждением вздохнул:

— Ух... Давно не купался.

— Благодать, — весело ответил «Сизый». — Не вода, а бархат. Всю бы жизнь сидел в ней.

И он на самом деле сел на дно. Только голова торчала из воды.

— За границей, Арсений, небось, нет таких удовольствий, — сказал старый Еремыч.

Михаил не успел ответить: от опушки донесся свист. Свистнули первый раз долго и мягко, второй коротко и резко. Купающиеся замолкли, выскочили на берег, кинулись к одежде. Быстро принялись натягивать рубахи. И вдруг — новый сигнал: три долгих, мягких, как соловьиная трель, успокаивающих свиста.

— «Чортов дачник», наверное, пасется поблизости, — недовольно промолвил «Челнок». — Ушел, — добавил он прислушиваясь.

— Когда хоть выкупаться можно будет спокойно, — проворчал «Сизый».

— Не скоро. Но уж зато вволю накупаемся, — сказал Михаил.

Через некоторое время, выйдя на берег и выбрав местечко, легли греться на солнце. Все молчали. Тихо на

Талке. Только чуть слышно струилась вода. Еремыч достал кисет, свернул цыгарку и закурил.

— И есть же люди, — начал снова «Сизый», — для которых природа — первый враг. Нет того, чтобы потерпеть. Как ты думаешь? — «Сизый» повернулся к Михаилу. — При социализме будет издан закон, запрещающий курить табак?

— Обязательно будет,— улыбнулся Михаил.

— И еще один будет закон, — сказал Еремыч. — Конфект чтобы никто в рот не брал. Ты, «Сизый», небось, за день фунтик — не меньше — иссосешь. Доход от тебя купчишкам.

— И вот, товарищи,— мечтательно начал «Челнок».— Представляется иногда, что мы победили, настал социализм. Иду я по улице свободно, ничего не опасаюсь, хочу в театр иду, смотрю представление, хочу поехать в Петербург — еду, делаю, что хочу. На улицах нигде ни одного городового, ни одного шпика! Люди идут веселые, свободные. Это душой надо почувствовать.

— А у меня есть вопросик к Арсению, — сказал Еремыч. — Вот мы победили. Вся власть стала наша, рабочая, крестьянская, в общем народная. Так ведь и нам нужно будет иметь аппарат власти. В губернии, скажем, вроде губернатора, в каждом городе и деревне — везде нужна будет какая-то власть. Вот я и думаю, откуда мы людей наберем? Грамотных людей надо, умелых. Ведь такого, кто «так себе», не поставишь губернатором.

— Справедливый вопрос, — улыбнувшись, ответил Михаил. — Об этом уже сейчас полезно нам думать, товарищи, готовиться. Мы знаем, что не сегодня, так завтра революция победит. А чтобы победа рабочих и всего трудового народа была полной, мы должны удержать власть, удержать завоевания революции, не кланяться буржуазии: придите, мол, и владейте! Мир с буржуазией нужен меньшевикам. А как нам строить свою власть? Где искать людей? Подлинная народная революция потребует революционных действий. Вот, к примеру, ты, Еремыч. Жизнь рабочую и крестьянскую знаешь?

— Положим, знаю.

— Нужду народную знаешь?

— Вроде бы так. Сам ее испытал, нужду-то.

— Если бы тебя поставить владимирским губе|рнато-ром, что бы сделал прежде всего?

— Я? Я бы раньше всего выгнал, а кто стал бы противиться, то и в тюрьму посадил, царских чиновников, фабрикантов, купцов. Полицию бы осудил на каторгу, без разговоров, рабочих переселил бы в хорошие дома, что от богатых освободятся. В общем придумал бы что-нибудь. Да и не один бы я стал губернатором, мне помогли бы рабочие, партия.

— За тобой партия, это правильно, Еремыч. Партия-сила, эту силу не сломишь, — сказал Михаил. — Еще один вопрос к тебе. Ты как считаешь себя, откровенно, без обиды... Умным себя считаешь?

Еремыч потер ладонью небритую щеку, подумал.

— Дураком не был, так полагаю, — ответил он.— Да ведь и другие... есть поумнее меня. Только на нашей фабрике приглядись к людям, такие найдутся головы, что хоть в министры.

— Ну вот, а ты беспокоишься, откуда взять людей в аппарат народной власти. Людей у нас много. Ты вот, скажем, будешь народным губернатором, другой управляющим фабрикой, третий судьей, а вот Сизый... городским головой. Трудно даже сказать, сколько народных талантов откроет революция. А высшая власть над вами — Совет рабочих уполномоченных, как в прошлом году; душой и руководящей силой Совета будет наша партия.

Отдыхавшие после купанья рабочие внимательно слушали Михаила. Разговор, начавшийся как бы в шутку, превратился вдруг в серьезный, затрагивающий важные вопросы рабочего движения. Когда Михаил замолчал, «Челнок», сидевший немного поодаль, на самом берегу Талки, сказал:

— Я так думаю, товарищи, что сама собой жизнь, о которой мы говорим, не придет. Попробуй пойди к царскому губернатору, да и скажи: я пришел тебя сменить, меня народ послал. За такой разговор прямо на каторгу, если не на виселицу, дорога. Губернатор даст тебе ход.

— И дурак будет, если не сделает этого,— рассмеялся «Сизый». — Разве помещики и капиталисты добровольно отдадут власть?

— Да, просить милости — все равно, что лбом стену бить. Тот, кто говорит о «мирном» изменении порядка в стране, о какой-то «справедливости» эксплуататоров, тот обманывает народ. Заранее хможно сказать, что это или кадет, или октябрист, или услужающие из передней буржуазных партий, вроде меньшевиков и эсеров. На словах они стелют мягко, а ляжешь — наткнешься на полицейский кулак да жандармский застенок. Исполосуют тебя, раба божьего, так, что никогда не забудешь о «царской милости», — сказал Еремыч и сердито сунул в траву погашенную цыгарку.

— Силу царизма можно уничтожить только рабочей, народной силой, — промолвил Михаил. — Да. Только силой. Только победоносная революция сметет царизм и передаст власть в руки рабочего класса, самого передового и революционного класса. Надо готовить рабочих и крестьян к вооруженному восстанию — к этому зовет нас партия.

— Дождемся ли мы того времени, когда победит революция? — вздохнув, сказал «Челнок».

— Дождемся. Революция близка. Она — не пустая мечта. Когда я был на съезде в Стокгольме и слушал Ленина, я чувствовал в каждом слове его не только правду, но веру, глубокую веру в наше будущее, в победу революции. Каждое слово его проникало в сердце. Его голос — голос величайшего теоретика, могучего борца за дело рабочего класса, голос непревзойденного организатора масс. И как фальшиво звучали речи меньшевиков. Говорили они иногда, кажется, красивее, чем Ленин, но за их словами была пустота, незнание того, чем живет русский рабочий класс, чего он ищет и за что борется. Незначительное большинство, которое имели на съезде меньшевики, большинство за счет эмигрантов-интеллиген-тов, помогло им протащить свои резолюции по ряду вопросов, в том числе по аграрной программе партии и по вопросу об отношении к царской думе. Но делегаты рабочих организаций партии, прибывшие на съезд из России, почти все, поголовно, следовали за Лениным.

Михаил говорил сдержанно, не стараясь подбирать «красивые» слова, но слушавшим его казалось, что слова Фрунзе вырываются из сердца.

— Как же теперь быть, Арсений? — после речи Михаила нарушил молчание Еремыч. — Меньшевистские-то резолюции съезда, стало быть, обязательны?

— А ты как думаешь? — откликнулся Михаил, взглянув на Еремыча.

— Я думаю, по-рабочему, по-простому, — не обязательны. Отменить их надо.

— Отменить? Эго правда, но отменить надо организованно. Будем требовать нового съезда партии, на котором были бы полнее представлены низовые партийные организации. Будем крепко стоять за Ленина, за его программу. Согласны, товарищи? Не отступим?

— Куда? Нет, Арсений. Мы верим Ленину. Были и останемся большевиками.

3. СУРОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ Арест

Михаил вышел из дому в полдень. Внимательно оглядев занесенную снегом улицу и редких прохожих, он торопливо направился по условленному адресу, где должно состояться конспиративное собрание. Он почти добрался до места, когда заметил, что за ним следует шпик. Михаил стал кружить по улицам города, уводя шпика все дальше и дальше от места явки. Он завел его на рабочую окраину, прошел в рощицу. Шпик не отставал, Михаил спрятался в кустах. Когда шпик поровнялся с ним, Фрунзе выскочил из засады и закричал страшным, не своим голосом. Смертельно испуганный преследователь, проваливаясь в глубокий снег, бросился бежать. Михаил крикнул вдогонку:

— Стой! Держи! Лови его!

Слежка за Михаилом с каждым днем становилась невыносимее. В Шуе, где жил тогда Фрунзе, шпики сопровождали его всюду, часто не в одиночку, а по двое и по трое. Надо было исчезнуть на время из города. Но не хотелось терять хорошо налаженные связи с рабочими. Михаил оставался на своем боевом посту руководителя шуйских и иваново-вознесенских большевиков. Работы было по горло, он не мог бросить ее из-за полицейских угроз.

— Чего же вы хотите? — говорил он, отвечая товарищам, уговаривавшим его уехать на время из Шуи и Иваново-Вознесенска. — Это естественно, что револю* ционера-большевика преследуют агенты царизма. Не бежать надо, а продолжать борьбу.

Однажды Фрунзе условился встретиться со своим товарищем Павлом Гусевым на окраине города, чтобы

пойти вместе на явку дружинников. На улице опытный глаз Фрунзе заметил шпика. На этот раз шпик оказался ловкий, провести его было не легко. Михаил прибавил шагу. Идти быстро трудно — выскакивала коленная чашечка на поврежденной ноге.

Наклоняясь на ходу, он вправлял чашечку и шел дальше. Шпик не отставал. Тогда Фрунзе внезапно повернулся и пошел прямо на сыщика, опустив руки в карманы.

Полиция знала, что «Арсений» — большевистский вожак, отчаянный боевик. Заметив, что он идет, положив руки в карманы, сыщик перетрусил, побежал к углу улицы, где скрылся в толпе гуляющих. Михаил улыбнулся и продолжал свой путь.

На улицах, ближе к окраине, пустынно. Кое-где на углах стояли городовые. Проходя мимо них, Михаил закрывал один глаз и выворачивал нижнюю губу, искажая лицо. Некоторые из городовых все же узнавали его. Об этом Михаил догадывался по тому, как они отворачивались, когда он проходил мимо, и старались показать, что им нет до него никакого дела.

Одно очень любопытное обстоятельство долгое время делало Михаила неуловимым для полиции и жандармов. Он обладал исключительным умением изменять свою внешность. Достаточно было ему надеть на себя костюм приказчика, инженера или чернорабочего, чтобы превратиться в типичного инженера, чернорабочего или приказчика. Михаил широко пользовался этой своей способностью, обманывая самых опытных полицейских агентов.

Избавившись от одного сыщика, Михаил заметил вскоре, что его преследует другой. Приближалось время свидания с Гусевым, а прийти на место с «хвостом» Михаил не имел права. Поэтому он решил завести шпика за город. Дело происходило зимой, в феврале. Фрунзе ожидал, что холод и быстро наступающая темнота помогут ему.

Сыщик не отставал. Михаил осторожно посматривал на него. Лицо преследователя показалось знакомым. Михаил устал от долгой ходьбы, пропустил время свидания с Гусевым и боевиками-дружинниками. Фрунзе сердился на себя, на своего преследователя.

Ускорив шаги, вышел на загородную дорогу. На ней он увидел сани с запряженной в них лошадью. Оглянулся.

Шпик, который шел за ним, оказался так близко, что Михаил узнал его: урядник Перлов, из команды коннополицейских стражников. Не долго думая, Фрунзе свернул с дороги и бросился в кусты. Где-то здесь должен быть Гусев. Решение пришло сразу. Михаил лег на снег, вынул револьвер и стал ждать, когда снова появится преследователь. Фрунзе был готов к решительной борьбе с врагом.

Сыщик показался на дороге. Он кому-то махнул рукой. Сейчас Михаил хорошо видел его. Одним выстрелом Фрунзе мог бы разделаться со шпионом, но ждал, что будет дальше. Сыщик, видимо, тоже заметил, куда скрылся Михаил. Он поднял револьвер, выстрелил раз, другой. Пули щелкнули о дерево. Фрунзе прицелился. Он готов был спустить курок, когда на дороге послышался шум. Бежали ребятишки. Следом за ними показались еще сани. Это остановило Михаила. В санях сидели два стражника с винтовками. Испуганные ребятишки промчались мимо. Урядник показал стражникам в сторону, где спрятался Михаил, и снова выстрелил. Неизвестно, довелось бы Фрунзе живому уйти из засады, если бы с другой стороны дороги не раздались один за другим два выстрела, потом еще. Полицейские вскочили на сани и, нахлестывая лошадей, понеслись к городу. Когда они скрылись, на дорогу вышел Павел Гусев.

— Упустил палача! — произнес он. — Хорошо, что мы заметили, как он гонится за тобой, Арсений, а то бы... их было трое на одного. И ведь они хотели убить тебя.

— Не удалось, — сказал Михаил, подходя к Гусеву и присоединившимся к нему трем дружинникам.

— Это урядник Перлов со своими стражниками. Гад, хуже мокрицы, — выругался Гусев. — Но ничего, будет помнить. Зацепил я его. Страху ему и стражникам нагнали по девятое число.

Большинство партийных организаций по всей России, недовольных соглашательской политикой меньшевистского ЦК, выбранного четвертым съездом, выступило с требованием созыва нового съезда партии. Большевики решительно поддержали это требование. Началась кампания по выборам делегатов на пятый съезд Российской социал-демократической рабочей партии. Съезд должен был состояться в мае 1907 года в Лондоне. Делегатов надо избрать заранее, чтобы дать им возможность ускользнуть от охранки, выехать из России и добраться до Англии.

23 марта в деревне Панфиловка, неподалеку от Шуи, в квартире рабочего Баранова собрались выборщики большевистской организации. После обсуждения кандидатур делегатом на съезд от ивановских и шуйских большевиков единогласно избрали Михаила Фрунзе.

Когда кончилось собрание, была уже поздняя ночь Собравшиеся начали расходиться. Баранов предложил Фрунзе остаться у него переночевать. Фрунзе отказался: утром его ждало много всяких дел, поэтому ему надо было вернуться в Шую. Фрунзе жил нелегально на Малой Ивановской улице, в семье рабочего Соколова. Вернулся он туда в 3 часа утра. И только успел раздеться и лечь, как в дверь квартиры застучали прикладами.

Фрунзе вскочил и быстро оделся. Вооружась маузером, он решил во что бы то ни стало отбиться от полиции. Соколов выглянул осторожно в окно и увидел: домишко его окружен казаками и конными стражниками. Он сказал об этом Фрунзе.

— Ложитесь все на пол!—велел Фрунзе. — Так низко пули не тронут.

— Арсений, не стреляй!—плача, взмолилась жена Соколова. — Пожалей детишек наших. Ведь изверги всех нас перебьют.

Михаил взглянул на плачущую мать, на детей, спавших на полу... Четверо, мал мала меньше. Вздохнул и глубоко задумался. Дети! Нет, он не имеет права, спасая себя, подвергать их опасности. Михаил молча вернулся в свою клетушку, осторожно открыл окно и выпрыгнул. Притаившись под окнами, с примкнутыми к винтовкам штыками сторожили стражники. Они штыками заставили его прижаться к стене дома. Сопротивляться было бессмысленно. Михаил бросил оружие в снег. Стражники накинулись на него и стали избивать. Михаил стоял молча. Он стиснул зубы от нестерпимой боли. Но ни стона, ни звука не услышали палачи. Били его до тех пор, пока он не потерял сознание. Тогда, обеспамятевшего, скрутили веревками по ногам и рукам, взвалили на лошадь. Так в беспамятстве он и был доставлен в тюрьму.

На другой день, 24 марта, когда рабочие Шуи узнали об аресте и зверском избиении Фрунзе, в городе начались волнения. Прекратилась работа на всех фабриках и заводах. На Ильинской площади состоялся митинг. На митинг пришли не только рабочие, но и крестьяне из окрестных деревень, кустари, жены и дети рабочих. 20 тысяч человек собралось на площади, на устах у всех одно требование: «Освободить Арсения!»

Старые рабочие, не стесняясь, плакали. По окончании митинга его участники отправились к тюрьме. Воинские части и отряды полиции расположились снаружи, вокруг стен тюрьмы, внутри стояла вторая цепь охраны.

Холодные штыки, дула винтовок и блеск казачьих сабель ожесточили толпу. Она стала напирать на войска.

— Освободите Арсения!—раздавались возгласы.— Что вы сделали с ним?

Городские власти отправили телеграмму губернатору:

«...Арестован окружной агитатор Арсений. Все фабрики встали, требуя освобождения. Ожидаю столкновений. Необходимо немедленное подкрепление... не менее двух рот».

Губернатор в свою очередь телеграфировал в Петербург министру внутренних дел об аресте «Арсения» и от себя дополнял: «Шуе — форменный бунт. Дал распоряжение военному начальству послать не менее роты, эскадрон драгун и сотню казаков».

Многотысячная толпа возмущенных рабочих приблизилась вплотную к войскам. В воздухе не прекращались крики:

— Отдайте Арсения!

— Долой палачей!

— Освободить Арсения!

Офицер, командовавший войсками, кричал:

— Назад! Разойдитесь! Будем стрелять!

Но толпа рабочих непоколебима:

— Отдайте Арсения!

Офицер поднял руку: солдаты вскинули винтовки. В это время из ворот выбежал начальник тюрьмы и передал рабочим записку. Михаил слышал, что к тюрьме пришли рабочие. До пего доносились крики, приказ офицера. Превозмогая боль, Фрунзе написал записку, которую и передал через начальника тюрьмы.

«Товарищи рабочие, — писал Михаил, — я понимаю вас, что вы хотите меня освободить, но учтите одно: если вы пустите в ход оружие, все равно вам не удастся меня освободить, так как жандармерия покончит со мной. Вы же понесете много жертв. Я вам советую поберечь свою революционную энергию для дальнейших боев с самодержавием и капиталом, а сейчас разойтись».

Друзья Фрунзе узнали его почерк, и демонстранты возвратились на Ильинскую площадь. Фабрики в этот день не работали. Рабочие единодушно протестовали против ареста своего любимого руководителя.

На другой день Михаил Фрунзе под усиленным конвоем был отправлен в город Владимир в знаменитый «Владимирский централ». По дороге на станцию за конвоем шла огромная толпа рабочих.

— Арсений, мы тебя не забудем. Не падай духом!

— Убийцы, душегубы! — раздавались крики по адресу палачей.

Лицом к лицу

Михаила ввели в большую комнату. Сквозь тяжелую железную решетку единственного окна, в которое виден лишь выступ тюремной стены, чуть-чуть сочится свет. В комнате как бы повис густой серый полумрак.

У окна, спиной к Михаилу, стоял грузный мужчина в военной форме. За небольшим письменным столом сидел еще военный, узкоплечий, с коротко подстриженной бородкой и острыми, колючими глазами; его Михаил сразу признал, хотя и не встречал раньше. Он так много слышал об этом человеке с бородкой от других заключенных, что ошибиться не мог. Это был следователь военной прокуратуры по важнейшим делам.

Следователь не сводил с Михаила колючих глаз. Так прошла минута. Михаил молча, переминаясь с ноги на ногу, ожидал начала допроса.

— Простите, молодой человек, я не предложил вам сесть, — промолвил, наконец, следователь и любезно улыбнулся, * показывая золотые зубы.

Михаил пододвинул стул и сел спиной к окну.

— Пожалуйста, поверните стул и сядьте сюда, — все так же любезно улыбаясь, попросил следователь. Михаил исполнил эту просьбу. Теперь свет из окна падал ему на лицо.

— Вы господин Арсеньев? Кажется, так вы изволили себя назвать на предварительном допросе?

— Борис Тачапский, — сухо ответил Михаил.

— Странно. Однако резрешите, я запишу, — следователь быстро написал строку на чистом листе бумаги.

Стоявший у окна грузный военный не повернулся. Он так внимательно всматривался сквозь решетку в кирпичный выступ стены, точно увидел на нем что-то особенное, привлекшее его внимание.

— Вы образованный, интеллигентный человек, господин Тачапский, — снова начал следователь. — Я думаю, вы поможете нам привести ваше дело к скорому окончанию. Это лучше для вас и для нас, — снова улыбнулся он с таким видом, точно готов был дружески похлопать Михаила по плечу. — Какой смысл вам запутывать следствие и укрывать свое настоящее имя? Это лишь ухудшит ваше положение. Мы знаем о вас все, абсолютно все, — подчеркнул следователь.

— Я не запутываю, а называю себя тем именем, какое ношу, — ответил Михаил, — и предупреждаю, что дальнейшие вопросы оставлю без ответа, если мне не будет предъявлено обвинение. На каком основании я арестован, избит, посажен в тюрьму?

— Мы объяснились бы с вами быстрее, если бы вы сразу же сообщили о себе все, что следует. Однако вы продолжаете запираться, уводите следствие в сторону. Поймите, это бессмысленно. Я еще раз прошу вас сказать о себе все, все,— нарочито подчеркнул следователь,— сказать откровенно, как подобает интеллигентному человеку. Я знаю, что вы случайно попали в ту среду, где вас обнаружили.

Михаил молчал, стиснув зубы. Лицо его начало бледнеть, как всегда, когда его охватывал гнев.

— Итак, вы отказываетесь говорить,— сказал следователь с прежней улыбкой. — Вы меня вынуждаете предъявить вам вот этот документ,— следователь быстро извлек из дела, лежавшего перед ним, фотографию и через стол показал ее Михаилу.

На фотографии был изображен студент Петербургского политехнического института Михаил Фрунзе. Михаил равнодушно взглянул на нее и так же равнодушно перевел взгляд на руку следователя. Тонкие, длинные пальцы следователя мелко дрожали. «Наркоман или алкоголик»,—

б* 67

подумал Михаил. Запомнился перстень с гравированным изображением «адамовой головы» на указательном пальце.

Видимо, довольный тем, что он сделал, следователь выпрямился и откинулся на спинку кресла.

— Теперь вы убедились, что запирательство ваше бесполезно,— сказал он. — Не лучше ли перейти к делу, господин Фрунзе. В ваших интересах говорить мне только правду, это смягчит меру наказания. Скажите, где и когда вы вступили в противоправительственную партию? И прошу иметь в виду: нам известно, что клички «Трифо-ныч», «Арсений» и фамилия Фрунзе принадлежат одному и тому же лицу.

Михаил смотрел на стену за головой следователя и молчал. Он думал о том, что теперь, когда установлено, что Фрунзе и Арсений одно и то же лицо и лицом этим является он, Михаил, то вообще молчать глупо. Выпрямившись на стуле, он сказал:

— Да, я член Российской социал-демократической рабочей партии.

При этих словах военный, стоявший у окна, повернулся к столу и посмотрел на Михаила.

— Извините, что я перебиваю вас,— сказал он. — К какой группе партии вы принадлежите — меньшевиков или большевиков?

— Большевиков,— твердо произнес Михаил.

— Продолжайте, капитан! — кивнул следователю военный и отвернулся.

— Вы обвиняетесь, во-первых, в принадлежности к незаконно существующей партии, цель которой путем вооруженного восстания свергнуть существующий строй,— что скажете на это? — спросил следователь.

— Я, как член партии, — ответил Михаил, — как большевик, ставлю перед собой именно эту задачу и считаю, что наступило время положить конец насилию и угнетению...

— Вы обвиняетесь, во-вторых, в подстрекательстве темных рабочих масс к бунту. Конкретно, в городе Иваново-Вознесенске, летом тысяча девятьсот пятого года, вы призывали рабочих к оружию с целью устроить бунт. Для этого вами была создана боевая дружина. Деятельность ее распространялась как на Иваново-Вознесенск, так и на город Шую.

— Участвуя в забастовке рабочих-текстилыциков, доведенных фабрикантами, при активной помощи властей, до полуголодного существования, я помогал рабочим организоваться, объединить силы. После расстрелов третьего июня и последовавших за ними диких издевательств со стороны войск и полиции над безоружными рабочими, их женами и детьми я призывал рабочих к вооруженному восстанию против царизма — этой крепости кровавого произвола.

— Укажите, господин Фрунзе, источники,— следователь повысил голос,— откуда вы получали оружие?

— Этот вопрос я оставляю без ответа.

— Тем самым вы ставите себя в тяжелое положение. В этом случае я бы назвал ваше положение безвыходным,— обернулся и снова нарушил свое молчание военный.

— Себя я могу поставить в любое положение, надеюсь вы с этим согласны? — иронически усмехнулся Михаил.

— Да, но вы молоды, господин Фрунзе, очень молоды,— продолжал военный. — Однако вы уже высылались из Петербурга, из Иваново-Вознесенска. Вы арестовывались, бежали из Казани, куда были высланы под надзор полиции, бежали, дав подписку о невыезде. Вспомните, у вас мать, пожалейте ее, дайте покой ее старости. Пройдут годы, молодость, и вы сами убедитесь в своих заблуждениях,— военный замолчал и испытующе посмотрел на Михаила. — Я — военный прокурор, — снова начал он. — В мои обязанности входит обвинять, но я хочу вас спасти. Вы только начинаете жизнь. В молодости человек часто поступает необдуманно. В вашей жизни многое еще изменится...

Михаил нетерпеливым движением руки остановил прокурора.

— Убеждения свои, господин прокурор, я не меняю по сезону и не продаю по сходной цене, — сказал он. — Едва ли упоминание о горе матери поможет вам толкнуть меня на предательство. С вами я согласен в одном: пройдут годы, и все изменится. Меня радует то обстоятельство, что даже вы, слуга царя, утверждаете это. Все изменится, все, но изменится в результате победы революции...

— Скажите, пожалуйста,— перебил Михаила следователь. — Принимали ли вы участие в так называемом социологическом университете на реке Талке?

— Не в социологическом, господин следователь, а в социалистическом. В этих словах есть принципиальная разница.

— В чем выражалось ваше участие?

— Я учился у рабочих тому, как надо ненавидеть самодержавие и бороться с ним. И сам учил рабочих, какими путями и какими средствами вести борьбу.

— Кто из ваших товарищей рабочих участвует в этой борьбе?

— На этот вопрос я не отвечу.

— Вы обвиняетесь также,— продолжал следователь,— в вооруженном нападении на типографию Лимонова.

— Я отрицаю это.

— Извольте,— сказал следователь. — Вот прокламация, напечатанная вами в этой типографии.

Михаил внимательно осмотрел прокламацию, прочел несколько строк. Это был призыв к шуйским рабочим, текст которого писал он сам. Пожав плечами, Михаил вернул прокламацию следователю.

— Может быть, это и настоящая листовка, а может быть, она сделана в полиции в целях провокации,— сказал он.

— Вы хотите уверить,— вмешался прокурор,—- что мы сами сфабриковали эту прокламацию? Возможно ли это?

— Если вы считаете возможным расстреливать безоружных людей, то провокация для вас попросту невинное дело.

— Я вижу, что вы становитесь на опасный путь, господин Фрунзе. У вас есть еще время одуматься. Взвесьте серьезно все, что я вам говорил,— сказал прокурор. Он отошел от стола к окну, но сейчас же вернулся обратно.— Вот,— показал он рукой в окно,— там жизнь, а здесь...

— Каторга,— докончил его фразу Михаил.

— Да, каторга. Вы еще не знаете, что значит каторга. Это лишения и гражданская смерть, господин Фрунзе. Но ваше полное признание, раскаяние, раскрытие организации и ее участников избавит вас от ужасов каторги. Я обещаю вам это, выбирайте!

— Я выбрал уже,— спокойно сказал Михаил. — Подлецом и предателем я не был и не стану.

— Продолжайте допрос, капитан,— приказал прокурор следователю.

— Есть ли среди ваших друзей рабочих человек по имени Павел Гусев?

— Людей с этим именем очень много, и среди моих знакомых, вероятно, их можно насчитать с десяток.

— Очень хорошо. Перечислите всех своих знакомых с этим именем, их адреса.

— Это невозможно. Я отказываюсь отвечать.

— Фрунзе,— снова вмешался прокурор. — Вы намеренно затрудняете следствие. Это еще более ухудшает ваше положение. Между прочим, вы были членом Совета рабочих уполномоченных в Иванове в тысяча девятьсот пятом году?

Михаил не ответил.

— Мы люди одного круга,— наклонившись к Фрунзе, понизил голос прокурор. — Вы интеллигентный человек, как и мы. Дело вашей совести укрывать соучастников, но вы должны помочь нам довести следствие до конца.

— Я не понимаю вас, господин прокурор. Вы слуга царя, а я слуга народа, и между нами не может быть ничего общего,— ответил Михаил.—Мы люди разных классов.

Прокурор подошел к двери, приоткрыл ее и крикнул:

— Конвой!

В комнату вошли два надзирателя.

— Уведите его в камеру,— прокурор показал на Михаила.

В камере смертников

Мучительно проходили дни, недели, месяцы. Ничто не менялось в жизни политического заключенного Михаила Фрунзе. Все та же унылая камера с маленьким, забранным решеткой окном, до которого едва достают кончики пальцев вытянутых рук, все те же неожиданные шорохи «волчка», через который следит за заключенным тюремный надзиратель. Фрунзе давно привык ко всему этому. И когда безгласный страж реже обычного припадает к «волчку», Михаил даже сердился:

— Обленились, черти!

Прошла весна, лето; наступила осень. Минутные прогулки на тюремном дворе притупляют ощущение природы, человек теряет радостное, живое восприятие смены времен года. Терялось представление о живом мире, о людях, о деревьях.. Если бы не.книги!

Михаил читал. Сперва ему отказали в этом, но он настаивал, требовал книги по составленному им списку. В этот список вошли учебники английского и французского языка, книги о походах Суворова, Чингис-хана, Тамерлана, Кутузова, Наполеона; «Политическая экономия в связи с финансами» Ходского и «Введение в изучение права и нравственности» Петражицкого. Никакой другой литературы, кроме церковных книг, читать в тюрьме не разрешалось, но Фрунзе не унимался, даже объявил голодовку и таким образом добился получения книг по составленному им списку. Читал Михаил медленно, бережно и вдумчиво. Он как бы растягивал удовольствие. Тщательно разработал план, установил твердые часы для занятий по каждому вопросу с тем, чтобы прочитывать определенное количество страниц и ни одной строчки больше или меньше. Учебный день начинался ранним утром уроком английского языка, потом следовал урок истории. Но книг было явно недостаточно. Тогда он начал восстанавливать в памяти прочитанные им прежде труды Маркса, Энгельса, Ленина, цитировал вслух большие куски из военных наставлений Суворова, «Науку побеждать» которого он особенно любил. Теперь Фрунзе основательно продумал свой разговор с Владимиром Ильичем Лениным на Стокгольмском съезде и понял, какое глубокое значение имели коротенькие, сказанные как бы вскользь реплики вождя и основателя партии о необходимости изучения военного дела.

Читая книги по военной истории, Фрунзе не просто запоминал прочитанное, а старался уяснить себе стратегические и тактические замыслы полководцев, изучал и разбирался в практическом выполнении этих замыслов. Так, изучая тактику Кутузова в войне с Наполеоном, Фрунзе понял, какой глубокий смысл и тонкое знание военной обстановки заключались в действиях Кутузова в период отступления и последующего контрудара русской армии. Фрунзе понял, что «отступление» Кутузова равносильно победе, и оно подготовило победу.

Изучая походы Суворова, Фрунзе стремился постичь не только суворовскую тактику боя, но — что особенно отличает этого полководца — суворовскую систему воспитания войск. Как ни реакционна сущность завоевательных походов Чингис-хана и Тамерлана, Фрунзе искал и находил много полезного для себя в изучении практик ского осуществления военных замыслов этих полководцев. Значительны были его успехи и в изучении иностранных языков. Так мужество и воля вели упорную борьбу с тоскливым однообразием тюремной жизни, с отчаянием и меланхолией.

Расчет прокурора и следователя на то, что тюремная камера подорвет упорство Фрунзе, не оправдался. Правда, Михаил заметил, что здоровье его начало ухудшаться. Тогда он удвоил время, отпущенное им себе на гимнастические упражнения, стал следить за правильным дыханием. Перестукиваясь с соседями по камере, он узнавал тюремные новости, в особенности новости, касающиеся его товарищей. Иногда приходила мысль о побеге. Ее он отвергал немедленно. И не потому, что побег был невозможен, — нет, Михаил был глубоко убежден, что бежать он может,— но приближалось время суда, и Михаил опасался своим побегом ухудшить положение товарищей сопроцессников. Он считал, что его присутствие на суде поможет друзьям.

Между тем «высокое начальство» категорически требовало от тюремных властей «строгости и усиления охраны Фрунзе».

Уже 2 апреля 1907 года, через полтора месяца после ареста, владимирский губернатор направил начальнику тюрьмы совершенно секретную и спешную депешу:

«Шуйская боевая дружина, по постановлению революционного комитета и союза фабричных рабочих из Иваново-Вознесенска, Кохмы и Шуи, собирается к определенному времени прибыть в г. Владимир и нападением на исправительное арестное отделение освободить Арсения».

9 июня 1907 года беспокойство проявляет и жандармерия. Начальник владимирского жандармского управления предупреждает начальника тюрьмы: «По полученным из секретного источника указаниям, содержащийся во вверенном Вам отделении политический арестант Фрунзе намеревается совершить побег».

Как мы знаем, опасения «высокого начальства», что Фрунзе удастся вырваться на свободу, были порождены лишь страхом. Сам он тогда об этом не думал. Но вполне возможно, что партийная организация поручила боевой дружине выяснить возможность побега Фрунзе. 9 октября того же года владимирский губернатор Сазонов опять шлет секретную депешу начальнику тюрьмы: «До сведения моего дошло, что иваново-вознесенская организация РСДРП крайне заинтересована освобождением содержащегося ныне во владимирском арестном отделении районного оратора и организатора партии Арсения (он же £орис Тачапский). Означенная организация на днях будто бы собирается выехать в город Владимир для принятия каких-то решительных мер к освобождению упомянутого Арсения, и во Владимир из организации для сего уже выбыл некто Федор, по кличке «Гоголь», к какому-то студенту, по кличке «Рядовой».

Покуда Михаил находился в тюрьме, начался суд над Павлом Гусевым, арестованным вскоре после Михаила. Гусева обвиняли в покушении на убийство урядника полицейской стражи Никиты Перлова. Неожиданно, на заседании суда, Перлов, ссылаясь на якобы очевидца событий, некоего Быкова, заявил, что в покушении участвовал также и Михаил Фрунзе. Выяснение этого обстоятельства и нужно было суду и прокуратуре, чтобы закончить дело о Фрунзе и расправиться с ним.

Министр внутренних дел и военный министр договорились между собой, и дело о Фрунзе и Гусеве передали в Московский военно-окружной суд для рассмотрения его по законам военного времени. Это означало, что подсудимым грозила смертная казнь.

26 января 1909 года Михаил Фрунзе вместе с Павлом Гусевым предстали перед военным судом. Дело разбиралось с молниеносной быстротой. Председательствовавший на заседании суда генерал Милков торопился вынести смертный приговор. Адвокат, которому поручили защиту Фрунзе, не был даже извещен о дне заседания суда и не ознакомился с материалами дела. «Свидетель» Быков, выставленный Перловым, давал путаные показания. Сперва он утверждал, что стреляли именно Фрунзе и Гусев, а потом отказался от этих показаний и заявил, что ни Фрунзе, ни Гусев не принимали участия в покушении. Первое показание он объяснил тем, что Перлов завез его из Шуи во Владимир и запугал.

Михаил, категорически отвергая обвинение в покушении, отказывался давать какие бы то ни было показания, пока его не ознакомят с материалом следствия. Когда это было сделано, он заявил, что в день покушения находился в Москве, и потребовал допросить ряд свидетелей, живущих в Москве. Опрощенные свидетели — студент. Василий Михайлов, Моравицкая, Пителева — подтвердили показания Фрунзе. Они заявили, что Фрунзе в эти дни был в Москве. Из Москвы вместе с Михайловым ездил в Химки к фельдшерице Пителевой, где плохо себя почувствовал и, заболев, остался у нее в квартире при больнице. В дни болезни к Фрунзе приходил доктор Иванов, который осмотрел Михаила и прописал ему лекарства.

Все эти показания, включая и новое заявление Быкова, говорили в пользу Фрунзе. Все же вечером 26 января 1909 года военный суд приговорил:

«Подсудимых Гусева и Фрунзе, по лишении всех прав состояния, подвергнуть смертной казни через повешение».

Михаил, обняв Гусева за плечи, спокойно выслушал приговор.

Фрунзе и Гусева перевели в камеру смертников. Перед этим к ним привели тюремного кузнеца, и тот заковал их в кандалы.

Это были годы, когда царские суды работали без устали. Революционеров тысячами бросали в тюрьмы, отправляли на каторгу. Камера смертников тоже всегда была полна. Здесь осужденные на казнь проводили свои последние дни.

Ни на одну секунду чувство страха не закрадывалось в душу Михаила. Он не изменил ни одной своей привычке. Сейчас же по прибытии к смертникам он потребовал, чтобы его сфотографировали: ему хотелось послать матери, Мавре Ефимовне, свой последний снимок. Это требование было исполнено. Затем он настоял на том, чтобы ему вернули все книги, которые были у него до суда. Начальник тюрьмы, услышав эту просьбу, заявил:

— Смертнику? Зачем ему книги? Пусть богу молится,— но отказать в просьбе не посмел.

Самыми тяжелыми и кошмарными были первые дни. За осужденными палачи приходили поздно ночью. Никто из смертников не знал заранее, за кем пришли. Осужденные не спали до утра, чутко прислушиваясь к стукам, шорохам, шагам.

«Это, — вспоминал позже Михаил Фрунзе, — трагические были часы. В это время на глазах у всех уводили вешать. От спокойных товарищей услышишь слово:

— Прощай, жизнь! Свобода, прощай!..

Потом заскрипят железные двери тюрьмы, и все стихнет...

Чья же очередь завтра ночью?.. Деревянное лицо смертника, стеклянные глаза, слабая поступь — вот и все».

Не спал ночи и Михаил. Он успокаивал товарищей, доведенных пыткой ожидания до крайнего отчаяния. Огромное самообладание Михаила благотворно действовало на осужденных. В камере смертников вдруг взрывалась бодрая революционная «Варшавянка». Эту песню очень любил Фрунзе.

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

И когда камера подхватывала слова припева, казалось, что стены дрожат под дружным и мощным напором голосов:

На бой кровавый, святой и правый,

Марш, марш вперед, рабочий народ!

Пытка ожиданием тянулась бесконечно. Днем смертники иногда затихали в тяжелой дреме. Ночью бодрствовали и ждали. Михаил попрежнему усердно занимался чтением. Тюремщики удивлялись его железной выдержке и стали говорить ему «вы» вместо обычных грубых окриков «эй, ты». Товарищи по камере спрашивали:

— Михаил, что это ты о себе не подумаешь, ведь повесят.

— Зачем же мне самому голову вешать, для этого царь палачей держит,— отвечал он с обычной усмешкой. — Времени у нас много, надо его использовать разумнее... Мы, конечно, простые люди, со слабостями, но врагу нельзя показывать эту слабость.

И снова проходили недели и месяцы. Наконец, поздней ночью 6 апреля 1909 года железная дверь камеры распахнулась:

— Фрунзе, в контору!

Это был обычный прием палачей, не желавших, чтобы заключенные, узнав о предстоящей казни, устраивали демонстрацию. Михаил встал, попрощался с каждым товарищем за руку, со многими крепко поцеловался. Выйдя из камеры в коридор тюрьмы, он громко, чтобы слышали заключенные других камер, крикнул:

— Товарищи! Меня ведут вешать. Прощайте, товарищи!

Теперь, когда все кончилось, когда он вышел из камеры смертников и не придется больше переживать часов мучительного ожидания, Михаил почувствовал себя спокойно. Он шел по коридору, провожаемый дружескими возгласами из всех камер:

— Прощай, Арсений! Прощай, Михаил! Смерть палачам! Долой царизм! Кровопийцы!

Михаила ввели в тюремную контору. Он только успел подумать: «Где же это будет?» — когда навстречу ему поднялся его адвокат.

— Михаил Васильевич, приговор отменен! — сказал он радостно.

«Зачем человек обманывает меня, чего успокаивает? Я этого вовсе не хочу и нисколько этому не верю»,— подумал Фрунзе. «Только, когда стали снимать с меня кандалы, я понял, что могу еще жить»,— вспоминал он спустя много лет.

Нарушения, допущенные военными властями при ведении дела о Фрунзе, были настолько вопиющи, что бросались в глаза даже неискушенным людям. Этими нарушениями не замедлили воспользоваться товарищи, которым партия поручила вести борьбу за жизнь Фрунзе и Гусева. Адвокаты опротестовали приговор суда. Главный военный суд вынужден был признать протест законным. Приговор отменили, а председательствовавшему на заседании суда генералу Милкову был объявлен выговор. По существу его наказали за то, что он не сумел отправить Фрунзе на тот свет на «законном основании».

И опять потянулись дни ожидания — тоскливые и мучительные. На этот раз судьи, которым поручили пересмотреть дело, готовили Михаилу верную смерть, но так, чтобы комар носа не подточил.

Временно Михаила перевели из камеры смертников в общую. Он попал в среду матросов — участников знаменитого Свеаборгского восстания в 1906 году. Каждый из них был приговорен к 20 годам каторги. Сдружившись с Михаилом, они попросили его помочь им в устройстве побега. Бежать с матросами Фрунзе не собирался, но помогать им стал очень активно. Он разработал план побега в мельчайших деталях. По этому плану участникам побега приходилось спускаться по вентиляционной трубе внутри стены с пятого этажа и вести подкоп под тюремным двором. Работа была адская. Обливаясь потом, Фрунзе шутливо говорил:

— Вот это работка, прямо как на каторге!

Подкоп быстро подвигался вперед. Его успеху способствовал хороший грунт. Дело приближалось к концу, оставалось прорыть всего две — три сажени, отделявшие участников побега от воли. В этот момент по тюремному двору проехала телега с дровами. Тонкий слой земли, прикрывавший подкоп, не выдержал, и телега провалилась. Последовали жестокие репрессии.

Обаяние Фрунзе, твердость характера, прямота суждений, мужественное поведение в камере смертников сделали его любимцем всей тюрьмы. Политические заключенные единодушно избрали его своим старостой. Каждое его указание исполнялось немедленно. Ему доверяли самые сокровенные тайны.

Пока Фрунзе ждал пересмотра дела о покушении на Перлова, его привлекли к военному суду по другому обвинению: по делу об участии «в обществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение путем вооруженного народного восстания существующего в России, основными законами установленного образа правления и замену его демократической республикой». Наряду с этим он обвинялся в хранении оружия и нелегальной литературы. Всего этого было вполне достаточно, чтобы в условиях царившего в стране террора повесить Фрунзе. Состав суда был тщательно подобран. Председателем назначили опытнейшего палача генерала Доку.

5 февраля 1910 года началось заседание суда.

Михаил получил с воли указание партии не ограничиваться только защитой адвокатов, а перейти самому в атаку, разоблачать существующий строй, обязательно защищать себя и товарищей по скамье подсудимых.

Приняв директиву партии к исполнению, Фрунзе, неожиданно для судей, повел наступление по воем правилам политического и юридического искусства. Причем все замечания Фрунзе, все его «выпады против суда» настолько не противоречили законам, что генерал Дока не осмеливался лишать его слова. С каждым новым заседанием суда Фрунзе все резче и ярче разоблачал кровавую политику царизма, террор, провокации, судебный произвол, процветающий в стране.

Единственно, чего не делал Михаил,— он не защищал себя. Защита себя ему казалась несовместимой с решением отдать свою жизнь делу революции.

Генерал Дока получил приказ поторопиться и заткнуть Фрунзе рот. Но вынести смертный приговор не удалось — настолько было подорвано обвинение, предъявленное подсудимому.

10 февраля по этому процессу Михаил Фрунзе был осужден на четырехлетнюю каторгу.

Приближалось время нового заседания суда по делу о покушении на Перлова. В тюрьме Михаила посетили в разное время несколько защитников. Один из них сказал:

— Вы вот что, Фрунзе, отрекитесь-ка на заседании суда от своих пролетариев, скажите, что по молодости лет увлекались социализмом лишь с научной стороны.

Возмущенный до глубины души, Михаил резко ответил адвокату, что в его услугах не нуждается. После этого случая Фрунзе отказывался от защитников. С трудом его уговорили принять защиту адвоката Якулова. Михаил взял с него слово, что он не произнесет ни одного звука о «заблуждениях» и о прочей белиберде.

— Ваше дело следить за судьями, чтобы не было нарушений, а убеждения мои не трогайте,— сказал ему Михаил.

Якулов согласился с этим требованием.

Правительство тщательно готовилось к судебному процессу над Фрунзе и Гусевым. Сохранились некоторые весьма любопытные документы той эпохи. Военный прокурор генерал Домбровский в специальном рапорте главному военному прокурору просил: «Признавая необходимым... лично поддержать обвинение по делу Михаила Фрунзе... прошу ваше высокопревосходительство разрешить мне выехать в г. Владимир, где будет открыт временный военный суд для рассмотрения сего дела».

На этот рапорт последовал немедленный ответ:

«Разрешаю вашему превосходительству выехать в г. Владимир для личного проведения во временном военном суде дела о Михаиле Фрунзе. Главный военный прокурор, генерал от инфантерии, барон Остен-Сакен».

22 сентября 1910 года в 10 часов утра начался новый процесс по делу Михаила Фрунзе.

Опять — смертный приговор

Михаил опустился на скамью подсудимых. Рядом с ним сел Павел Гусев. Тут же расположился охранявший их конвой. Несмотря на светлый день, в зале было сумрачно. Прямо перед Михаилом, на небольшом возвышении, стоял стол, за которым сидели председатель суда и его помощники. Направо от Михаила, за отдельным столом, прокурор. Слева — уже знакомый Михаилу адвокат Якулов и еще какие-то люди.

Публики в зале почти не было. Но что это? Михаил взглянул пристальнее и узнал Люшу *.

— Милая Люша, друг мой, пришла! — обрадовался Михаил.

Он ласково кивнул ей, и она улыбнулась ему в ответ.

Какое-то новое ощущение уверенности и спокойствия принесла ему ободряющая улыбка близкого, родного человека.

Скрипучим, нудным голосом секретарь суда читал обвинительный акт:

«...Конечным результатом восстания должно было быть ниспровержение правительства, уничтожение самодержавного строя... и образование демократической республики».

Секретарь поперхнулся, закашлялся. Председательствующий недовольно поджал губы.

Откашлявшись, секретарь продолжал:

«...Двадцать первого февраля тысяча девятьсот седьмого года, в пять часов тридцать минут вечера, в городе Шуе произвел, совместно с соучастником своим Гусевым Павлом, вооруженное нападение на законного представителя власти полицейского урядника...»

Урядник Перлов сидел неподалеку от стола прокурора. Злыми, ненавидящими глазами смотрел он на Фрунзе.

— Нет, не признаю себя виновным,— ответил на вопрос председательствующего Фрунзе.

— Нет, не признаю,— ответил на такой же вопрос и Гусев.

Начался допрос свидетелей. Первым давал показания свидетель Перлова крестьянин Василий Быков. [5]

— Путал я, ваше превосходительство, господин генерал,— говорил он. — И сам не знаю, отчего, а только уж было так, путал...

— Не господин генерал надо называть меня, а господин председатель,— перебивая Быкова, поправил его председатель суда генерал Кошелев.

— Да кто же мог знать. Завез вот он меня,— Быков показал на Перлова,— во Владимир, в губернию, значит, и приказывает: говори, будто ты видел, как стреляли в меня. И сказал, как говорить, что так, что этак. Я и говорил.

— А своего ума не имел. Так тебя надо понимать? — ехидно спросил прокурор — генерал Домбровский.

— Известно, народ мы темный, где ж его взять, ума-то,— ответил прокурору Быков. — Я, значит, один, а у него, у господина урядника, револьвер да шашка. При всей форме он. Поиспугался я, со страху и сказал, что видел, как стреляли... А меня и близко там не было.

— Разрешите, ваше превосходительство, задать вопрос свидетелю,— обратился Домбровский к председателю.

— Пожалуйста!

— Свидетель Быков, вы не прикидывайтесь дурачком! Расскажите суду правду: кто стрелял в полицейского урядника Перлова? Вы сами показывали, что видели...

— Показывал... О том и говорил, как это было. Может, кто и стрелял, мне о том неизвестно, а что стреляли они,— Быков повернулся к Фрунзе и Гусеву,— об этом сказал мне господин урядник. Я и говорил, как он учил. А сам я не видел.

— Память отшибло,— презрительно усмехнулся прокурор.

— Это так точно, отбили память,— согласился Быков. — Как господин урядник постращал, значит...

— Свидетель, ведите себя достойно! Здесь не кабак, не позволяйте вольностей,— грозно прервал речь свидетеля председатель.

— Какие вольности, ваше превосходительство? Три года маюсь я по этому делу: ни жизни, ни смерти нет мне теперь.

Допрос Быкова, главного свидетеля обвинения, рассмешил защиту. После Быкова начал показывать Перлов.

— Так точно, ваше превосходительство! — заявил

6 Путь Арсения

81

он. — Стреляли они самые, Фрунзе и Гусев. Я их рассмотрел, И'он все видел,— урядник ткнул пальцем в сторону Быкова.

После тщательного допроса Гусева настала очередь Фрунзе.

— Ни о какой стрельбе я не знаю,—сказал Михаил. — В то время, когда, по словам урядника, кто-то будто бы стрелял в него, меня не было в Шуе. Я находился в Москве, в дачной местности Химки.

— Вы помните это точно, подсудимый? Память не изменяет вам? — спросил прокурор.

— Память у меня отличная, господин прокурор. Пробовали ее отбить, но, как видите, неудачно.

— Подсудимый Фрунзе, делаю вам замечание за выпад против прокурора! — сказал Кошелев.

— Я отвечал только на вопрос, — возразил Михаил.

В зал ввели новую свидетельницу.

— Да, Михаил Фрунзе приехал ко мне двадцатого февраля тысяча девятьсот седьмого года. От меня он уехал в Химки к нашей общей знакомой Пителевой... Она фельдшерица больницы в Химках. Это я говорила раньше и теперь полностью подтверждаю, — показала Мора-вицкая.

После перерыва на обед возобновился допрос свидетелей. В зал ввели Пителеву.

— Вечером двадцатого февраля ко мне приехал Фрунзе,— показала она.— Засиделись, помню, до поздней ночи, и он остался ночевать. Утром ему стало плохо. Я попросила заведующего больницей доктора Иванова осмотреть его. Утром двадцать первого доктор Иванов осматривал его и прописал лекарства.

— А вот урядник Перлов показывает, что Фрунзе двадцать первого февраля стрелял в него в Шуе. Это подтверждает и свидетель Быков,— сказал председатель суда. — А вы говорите, что Фрунзе был двадцать первого февраля не в Шуе, а в Химках?

— Да, я утверждаю, что двадцатого февраля Фрунзе был у меня в Химках. Я это хорошо помню. Он остался ночевать, а утром, двадцать первого, заболел,— ответила Пителева.

— Выходит, что он, Фрунзе, один, но в двух лицах,— сострил прокурор. — Болеет в Химках и одновременно стреляет в Шуе.

— Я оккультными науками никогда не интересовалась,— отрезала Пителева.

Михаил внимательно следил за процедурой допроса свидетелей. Он видел и чувствовал, что прокурор и председатель суда ответами свидетелей защиты доведены до состояния бешенства. Даже Перлов после показаний Мо-равицкой и Пителевой потерял прежнюю самоуверенность и начал путаться в ответах.

Но вот в зал заседания суда ввели нового свидетеля, доктора Иванова, заведующего больницей в Химках. Он обстоятельно и спокойно рассказал суду о том, как осматривал больного, прописывал лекарства и рекомендовал больному покой.

— Это так действительно было, господин доктор? — спросил председатель суда.

— Помилуйте, господин председатель! — ответил Иванов. — Я отлично помню все события этого дня, тем более что двадцать первого февраля происходило открытие Государственной думы. Как раз в этот день мне и пришлось пользовать пациента, который очень живо воспринимал события. Говорил он вполне здраво, критически. Я невольно обратил внимание на этого молодого человека и хорошо запомнил его. Это и был Михаил Васильевич Фрунзе.

Едва заметная улыбка пробежала по губам Михаила, но он быстро согнал ее и опять — спокойный, с недвижимым лицом — слушал допрос.

— Господин доктор,— приподнялся со своего места прокурор. — Будьте любезны, укажите, который из подсудимых Фрунзе? Похож ли он на сидящих здесь на скамье подсудимых?

Лицо Иванова немного побледнело. Вопрос был неожиданный. В зале затихли, головы вытянулись. Вдруг защитник Михаила, адвокат Якулов, приподнялся со своего места:

— Фрунзе, в зале темно, покажитесь свидетелю! Встаньте!

Михаил быстро встал и подался немного вперед.

— Ну как же! Вот он! — воскликнул Иванов. — Тот самый юноша... Правда, он изменился немного. Но думаю, это понятно... Насколько я слышал, в последние годы он много пережил. Помню, отлично помню!

83

6*

Прокурор зло посмотрел на адвоката и прошептал:

— Подлец!

Зажгли лампы. Был поздний вечер, когда объявили приговор. И опять неожиданно жестокие и тупые слова падали в притихший зал:

«...Лишить Павла Гусева и Михаила Фрунзе всех прав состояния и подвергнуть каждого смертной казни через повешение».

Михаил выслушал свой вторичный смертный приговор с изумительным достоинством. Ни один мускул не дрогнул на его лице. И только обычная для него легкая ироническая усмешка освещала лицо.

Окруженные конвоем, Гусев и Фрунзе выходили из зала. Михаил успел бросить взгляд на Люшу, которая смотрела на него широко открытыми глазами, полными слез. Ласково кивнув ей на прощанье, он, ободряя ее, улыбнулся. В коридоре Фрунзе услышал, как в зале кто-то глухо зарыдал.

В одиночной камере

Допрос доктора Иванова был самым трагическим и жутким эпизодом процесса. Ии Фрунзе, ни Иванов никогда не видели друг друга. Впервые в жизни они встретились в суде. Не прояви адвокат находчивости, участь Фрунзе и Гусева была бы решена...

Доктор Иванов, знакомый Пителевой, сочувствовал революции. Он охотно согласился выступить на суде в качестве свидетеля и подтвердить, что в день покушения на Перлова в городе Шуе Фрунзе был болен и находился под врачебным наблюдением в Химках. Эти показания разбивали позицию суда и прокурора, делали невозможным вынесение смертного приговора. Но ненависть царизма к революционерам была столь велика, что суд, вторично грубо нарушив «законы» и «формальности», приговорил Фрунзе и Гусева к смертной казни через повешение.

Снова Михаил в камере смертников, но на этот раз обошлось без кандалов. Казнь должна была состояться в ближайшие дни, и тюремное начальство решило не затруднять себя. Фрунзе был глубоко убежден в том, что на этот раз ему не удастся избежать виселицы.

— Двум смертям не бывать, но одной-то не миновать,— грустно пошутил он.

Неожиданно начальник тюрьмы приказал перевести Фрунзе в одиночную камеру. Опять появились подозрения, что Фрунзе готовит побег смертников, и начальство изолировало вожака. Оказавшись в одиночке, Фрунзе решил, что ночью его казнят.

«Осталось уже немного времени,— вспоминает об этой ночи Михаил Васильевич. — Утром, часов около шести, как всегда это делалось в тюрьме, меня должны были повесить. Надежды на отмену приговора не было почти никакой. Бежать невозможно. И не медля, так как время приближалось к роковому концу, я решился хоть под конец уйти из рук палачей. По крайней мере, повесить им себя не дам, сам повешусь, пускай найдут труп... И стал готовить из простыни веревку.

К моему удовольствию, гвоздь оказался в углу печки, как раз то, что нужно. Но когда я уже занялся приготовлением веревки, загремел замок.

На пороге камеры вместе с начальником тюрьмы появился адвокат.

— Смертная казнь отменена! — закричал он».

Покуда Михаил ждал смерти, возмущение вынесенным ему вторично смертным приговором охватило широкие слои общественности. Отовсюду посылались протесты с требованиями об отмене приговора. В Иванове и Шуе волновались рабочие. Царское правительство вынуждено было отступить. Смертную казнь Михаилу Фрунзе заменили шестью годами каторги. Это вместе с четырьмя годами, полученными по февральскому процессу 1910 года, составило десять лет, которые и предстояло теперь отбыть Фрунзе.

Снова на него надели кандалы и перевели в камеру каторжан на четвертом этаже. Теперь, когда процессы остались позади, Михаила неудержимо потянуло на волю.

Ни к тюрьме, ни к каторге люди не привыкают. Не мог привыкнуть и Фрунзе. Ему хотелось на свободу, хотелось опять окунуться с головой в работу. Снова подполье, митинги, стачки, явки, борьба. И во сне и наяву он видел себя свободным, деятельным, организующим, борющимся. Он решил бежать во что бы то ни стало.

Но «начальство» не дремало. В эти дни начальник тюрьмы получил секретное предписание военного прокурора.

«Считаю необходимым присовокупить,— говорилось в этом предписании, — что в виду некоторых сведений представляется целесообразным особое наблюдение за тем, чтобы Фрунзе тем или иным способом не совершил побега или не обменялся именами при какой-либо пересылке из одной тюрьмы в другую».

За Фрунзе следят. Охрана тюрьмы усилена. Устраиваются внезапные ночные переклички каторжан и обыски камер. «Волчок» в дверях камеры звякает через каждые пять — десять минут. Надзиратели ни на одну секунду не выпускают каторжан из поля зрения.

Наступает весна 1911 года. Михаил Фрунзе все острее и острее ощущает недомогание. Почти четыре года жизни в тюремных камерах дали себя знать: у него открылся туберкулез.

Бежать надо было немедленно. В это время Фрунзе работал в столярной мастерской вместе с другими каторжанами, среди которых находилось пятеро матросов, участников Свеаборгского восстания. Эти суровые и отважные люди особенно горячо полюбили Михаила Васильевича. Их привлекало его бесстрашие и выдержка, непреклонность воли. Знали, что Фрунзе дважды выслушал себе смертный приговор и не дрогнул, остался тем же непреклонным революционером-большевиком, каким был прежде.

Фрунзе сблизился с матросами. Он поделился с ними своим планом побега.

— Эта клетка не для нас,— говорили моряки о своей тюрьме. — Вырвемся.

Подкоп начался из мастерской. Это была титаническая работа. Грунт попался тв-ердый, а копать приходилось кусочками досок, обломками железа, а то и просто руками.

В течение долгих месяцев, изо дня в день, молча и неутомимо трудились шесть человек, прокладывая себе подземный путь на волю. Михаил слабел все больше и больше. У него начался кашель, который изводил его, особенно по ночам. Развитию болезни способствовала, конечно, и работа в подкопе, где приходилось лежать часами на холодной земле.

Подкоп приближался к тюремной стене. Михаил учел опыт неудачной попытки побега из тюрьмы. Теперь подземный ход рыли на большой глубине. О том, что готовится побег, знали только несколько посвященных в это дело верных людей. Казалось, удача обеспечена. И вот, когда оставалось только выйти за стену, один из катор-жан-уголовников, работавших в столярной мастерской, заметил, что или кто-либо из матросов, или Фрунзе вдруг загадочно исчезают, как сквозь землю проваливаются. Он стал потихоньку наблюдать за ними и обнаружил тайный ход. Человек этот оказался одним из тех лишенных совести и морали бандитов, из которых вербуются палачи и провокаторы. Желая выслужиться перед тюремным начальством, он выдал участников готовящегося побега.

Матросов-свеаборжцев и Фрунзе заковали в ручные и ножные кандалы. Их лишили на долгое время прогулок, перевели на хлеб. Даже воды давали недостаточно. Так провалилась и эта попытка к побегу, попытка, стоившая ее участникам огромных сил, нервов и здоровья.

Фрунзе удалось сообщить на волю о том, что он болен туберкулезом. Родные и товарищи забили тревогу, пустили в ход связи, знакомства, возбудили хлопоты. Но только в июне 1912 года они добились разрешения на перевод Михаила Фрунзе в другую тюрьму, на юг России. Формально уступив в этом вопросе, тюремные власти действительно пе!ревели Фрунзе на юг, но в знаменитый Николаевский каторжный централ. Здесь заключенные умирали от туберкулеза, от непосильной работы. Над ними издевались, жестоко избивали, морили голодом. Сюда-то, в эту страшную каторжную тюрьму, и был переведен Михаил Фрунзе.

Каторжный централ

В июне 1912 года Фрунзе доставили под конвоем в город Николаев. Перед отправкой в камеру его привели к начальнику каторжного централа подпоручику Кол-ченко. Это был ограниченный, жестокий и беспринципный человек, который ненавидел все, что в какой-то, даже отдаленной степени, напоминало о революции.

Самым страшным врагом был для него революционер, человек, ниспровергающий вековые устои царизма. Кол-ченко получал хорошее жалованье, частые наградные, имел казенную квартиру и казенный выезд. Сам по себе это был жалкий и трусливый человек. Страх перед революцией, мысль о том, что революция сметет его благополучие и довольство, превратили этого ничтожного слугу царизма в образцового изверга.

В тюрьме он ввел беспощадный режим порок и карцеров, всячески оскорблял и унижал заключенных. Находящимся в заключении каторжанам не выдавали полностью даже того скудного пайка, который был положен. Колченко непосредственно участвовал в этом «организованном» воровстве. Заключенных неделями кормили хлебом и водой, а иногда и совсем не выдавали пищи. Их заставляли работать по пятнадцати часов в сутки в тюремных мастерских. Деньги, выручаемые от экономии на пище и от труда заключенных, шли в карман Колченко и его помощников.

Старший надзиратель каторжной тюрьмы Коробка был под стать своему начальнику. Малограмотный, но хитрый, казалось, он весь был соткан из одной лишь злобы. Это был палач-садист, которому муки заключенных доставляли истинное удовольствие.

Больно подталкивая Михаила в спину ножнами шашки, Коробка ввел его к Колченко. Рассматривая сопроводительные документы, Колченко проворчал:

— Фрунзе? Политический? Переведен по слабости здоровья? Та-ак!

Вдруг, впадая в беспричинное бешенство, Колченко вскочил, затопал ногами и заорал:

— Я тебя... вылечу! У меня, чтобы тише воды... Чуть что — розги, карцер. Попробуешь — не обрадуешься!

Фрунзе молчал. Он смотрел на Колченко, переводил взгляд на окно, на стены канцелярии. Казалось, он и не ожидал другого приема. Слишком хорошо на самом себе испытал он прелести тюремной жизни. Когда Колченко заорал на него, Фрунзе только усмехнулся. Окончательно теряя самообладание, Колченко выбежал из-за стола.

— Молчать! Увести его!

Коробка вытолкнул Михаила из канцелярии и повел длинным тюремным коридором.

— У, сво-оллы-ыч! — шипел Коробка. — Я тебе покажу социализацию! Ты у меня ноги вытянешь!..

Когда подошли к камере, Коробка приказал Фрунзе раздеться догола. Он долго осматривал одежду, надеясь поживиться чем-нибудь. Михаил в это время стоял босой на холодном цементном полу. Коробка то бурчал что-то под нос, то громко ругался. Михаил не отвечал. Это молчание, очевидно, вконец разозлило Коробку, он с силой толкнул Михаила в бок и зарычал:

— Молчишь, сво-оллы-ыч! Горячих захотел опробы-вать? У нас это скоро. Для первого разу всыплем полсотенки!..

Открылась дверь, и Коробка втолкнул в нее Михаила. Голый, с вещами в руках, Фрунзе влетел в камеру.

Так началась жизнь Фрунзе в Николаевском каторжном централе.

Опять потянулись бесконечные дни и месяцы. Михаил крепился, но товарищи по камере видели, что болезнь подтачивает его силы. Но ни каторга, ни болезни не сломили в нем духа борца. Фрунзе попрежнему был деятелен. Вскоре по прибытии в Николаевский централ его избрали старостой. Он организовал политический и образовательный кружки, регулярно читал лекции. Появились книги. В свободное время он изучал самые разнообразные вопросы, но больше всего военную историю, тактику и стратегию. Вспыхнувшая в 1912 году на Балканах война еще больше усилила его интерес к военной науке. Постепенно Фрунзе втянул в эти занятия и товарищей по камере. Поздней ночью слышался в камере тихий, приглушенный голос Михаила. Он рассказывал заключенным о завоевательных походах знаменитых полководцев древности, о военной славе русских полководцев и русских солдат, о подвигах суворовских чудо-богатырей, о Кутузове и русской армии, разгромившей войска Наполеона. Рассказы Фрунзе так увлекали его товарищей по камере, что они с нетерпением ждали ночных бесед.

Днем Фрунзе работал то в столярной мастерской, то переносил тяжести — кипы полотна в 6—7 пудов каждая — со двора на пятый этаж или с пятого этажа на двор. Эту «работу» придумал для него Колченко. Она настолько изматывала Фрунзе, что однажды он упал вместе со своим грузом и потерял сознание. А когда пришел в себя, то уже не мог поднять и одного пуда.

И снова все настойчивее он думал о воле. Нужно бежать. Скорее бежать из этого ада! К побегу Фрунзе готовился с величайшей осторожностью. План побега знали только участники его. Взвешивались все шансы, все детали. Тщательно изучались обстановка, настроения тюремной стражи, повадки надзирателей, их характеры. Заключенные организовали хор, чтобы иметь доступ в тюремную церквушку. Фрунзе старался сблизиться с регентом хора. Сделать это в условиях тюрьмы было не легко. Но вот однажды Михаил сообщил своим друзьям:

— Лед тронулся!

Нужно было связаться с городом. Дело в том, что каторжная тюрьма находилась на полуострове между реками Буг и Ингул. Дорога в город одна — на виду у стражи. Организовать побег без помощи из города невозможно. Потянулись дни мучительного ожидания. Дело подвигалось очень медленно. Регент (он же пономарь в церкви и тюремный библиотекарь) страшно боялся. За сношение с заключенными служащих избивали «втемную» до смерти. Били надзиратели, загащив провинившегося в подвальный карцер.

Неизвестно, догадались ли Колченко и Коробка о подготовке побега или была тому другая причина, но они неожиданно произвели «перешерстку» в некоторых камерах: то есть разъединили заключенных. Участники побега оказались изолированными друг от друга. Все надо было начинать сначала. И снова то хитростью, то упорством Михаил соединился с товарищами. Но теперь напуганный регент отказался им помогать. Отчаяние охватило заключенных. Как-то собрались в уборной при мастерских, чтобы обсудить положение. С горя кто-то негромко запел:

Мне все равно, страдать иль наслаждаться,

К страданьям я привык давно...

Ему начали подпевать. Пели вполголоса, но пение услышал Коробка, и всех принимавших участие в пении доставили под конвоем в канцелярию тюрьмы. Колченко выслушал донесение Коробки, который доложил, что пели, мол, революционные песни. Кто-то из заключенных сказал, что не революционные, а известный романс: «Мне все равно». Уставившись тяжелым взглядом на заключенных, Колченко засмеялся и резко оборвал:

— Мне тоже «все равно...» Пять суток карцера!

Один из каторжан, сидевший эти пять суток в карцере

вместе с Фрунзе, вспоминал после:

«Я давно уже не сидел в карцере, а Миша, кажется, попал туда в первый раз... Всех нас, пятерых, погнали вниз по лесенке в подвал да для быстроты коленом ниже спины направляют, так что летишь через три ступеньки прямо в стену.

Вот она, преисподняя. Темный коридорчик, в котором горит коптилка, и в стене маленькие железные дверки камер.

— Свободные номера есть? — спрашивает Коробка.

— Один есть свободный, — отвечает часовой.

— Вали всех вместе, веселей будет.

Здесь никаких разговоров и протестов быть не может, иначе сейчас же начнут бить. Снова процедура обыска, ремни снимают. Затем открывается дверка, и мы влезаем в могилу. И при открытой двери ничего не видно, а что же будет, как закроют? Ну, вот и закрыли. Стоим в темноте, молчим. Все ошеломлены, хотя это и не в первый раз. Слушаем удаляющиеся шаги. Наконец, все стихло.

— Нечего тут обследовать,— слышится угрюмый голос.— Протяни руку с места, где стоишь, и вое обследуешь.

И действительно, ширину достанешь раскинутыми руками, высоту тоже, только в длину на пол-аршина больше. Настоящий цементный склепик, да и то на небольшого покойника. На все стены имеется, за исключением двери, одна квадратная дырка. Она предназначена для обмена воздуха. Немного, однако, полагалось заключенному воздуха. Ну, да ведь наказанным лишением света, пищи, движения можно и воздух сократить тоже. О воздух! Ну что там воздух? Воздух, как в карцере! Нет, кажется, щели, но, оказывается, в карцер проникали крысы, приходившие воровать наш хлеб. Ах, беда с этим хлебом! Раз в сутки, утром, заходит «поверка». При этом приносится уменьшенный паек хлеба и воды. Воды попей сейчас же, а потом, если захочешь, попьешь завтра, в это же время. Хлеб же держи в руках или где хочешь. Впрочем, можно съесть и весь сразу, что многие и делали. Но опытный заключенный, который не хочет околеть раньше времени, хлеб сразу не ест. Он положит его в шапку, а шапку подмышку. Так и держит. Да и почему не держать? Ведь делать-то все равно нечего, а зато хлеб я ем четыре раза в день, начиная с самого невкусного низа с золой и угольками. А самое главное, я его съем сам, а не крысы.

— Ах, чорт возьми, как темно! Эта темнота карцера противоречит всем учебникам физики. Ведь каждый школьник знает, что в самом темном погребе, когда посидишь пятьдесят минут, уже можно различить предметы.

А мы здесь больше часу, я ничего не вижу, абсолютно, — говорит кто-то.

— То в погребе, а то в карцере. Здесь просидишь пятьдесят суток, и то все равно ничего не увидишь.

— Подождите, — говорю я, — вот на вторые сутки обязательно свет увидим.

Действительно, странная штука... И с каждым человеком это бывает по-разному. Обыкновенно начинается так. Прикорнешь тихонько и о чем-нибудь задумаешься, и вот начинаешь замечать свет, странный такой и неясный красноватый свет, идущий из-за спины. Впечатление такое, будто сидишь в длинной-длинной галерее, а в конце ее, сзади тебя, светит фонарь. Внезапно рождается такая тоска по свету, что невольно быстро оглянешься. Иллюзия сразу исчезает. Но световой мираж не радует и не успокаивает, а как-то тоскливо раздражает. Другим мерещится щелка в дверях. И они ее видят днем и ночью.

— Слушай, кто толкается?

— Виноват, это я гимнастику делаю.

— Так ты бы, Миша, сказал, мы бы тогда по углам присели, а то прямо в шею угодил.

— Товарищи, а сколько сейчас времени? В двенадцать нас забрали, полчаса туда-сюда да здесь мы, должно быть, часа четыре сидим, а?

— Эх, какой ты прыткий! Четыре часа! Хорошо, если час сидим. Ох, время! В карцере час кажется неделей, а день месяцем. Теряешь всякое понятие о времени. Особенно скверно, когда один сидишь. Кажется, что тебя забыли, что так и околеешь, не видавши света... В голове дикие мысли и по спине тянет морозом.

— А когда на поверку придут?

— Это, брат, неизвестно. Наверняка, завтра утром, но иногда заходят и вечером.

Сидим, молчим. Говорить не хочется, двигаться тоже. Состояние какое-то неопределенное, не то сон, не то кошмар.

— Есть’ хочется, обед пропели.

— Ничего, завтра захочешь еще больше.

— Ах, чорт, холодновато! Как же мы спать будем? Ведь пол как лед!

— Ничего, как-нибудь.

А время тянется, тянется без конца. Однако все на свете кончается. Кончились, наконец, и пять суток. Ах, чорт, сейчас пойдем в камеру и покурим; да, покурим и свет увидим.

Но свет оказывается вовсе не так уж приятен: он режет глаза; в голове шум, на ходу мы качаемся, как пьяные. Но рады свету, как жизни, как свободе. С глазами Миши, однако, плохо... От тяжелого спертого воздуха в карцере, скудного питания, от пыли его глаза заболели. Трудно читать, по утрам особенно режет. Вливаем капельки, а толку мало. Но время идет, а главное— бежать уж нет возможности...»

Страдания с глазами продолжались долго. Обращение к фельдшеру ничего не дало. Михаила необходимо было перевести из душной, пыльной мастерской на воздух, на огородные работы. И только случайно это удалось осуществить. Глазам стало лучше, но здоровье не поправилось. Почти восемь лет жизни в тюрьме не прошли даром.

Сообщения с воли были крайне редки. Появление в камере клочка газеты считалось счастьем. Иногда, нелегально, заключенным передавались записки. За стенами тюрьмы жизнь шла своим чередом. Все грознее и грознее нарастало революционное движение. Надвигалась мировая империалистическая война. Михаил делал глубокий анализ самого, казалось бы, безобидного газетного сообщения. Он умело читал между строк и не сомневался, что Англия и Франция втянут Россию в войну с Германией. Но потом опять надолго, до новой газетки или записочки, Михаил и его товарищи оставались в неведении, жили точно в могиле.

Михаилу как-то удалось отправить на волю друзьям письмо, в котором он писал:

«На мне возят воду. Чувствую себя очень слабым. Пришлите письмо с нарочным. Хочется узнать о действительной жизни. Но не теряю бодрости духа. Судя по лицу даже тюремной стражи, вижу, что на воле повеяло новыми веяниями, по солнцу вижу перемену жизни. Надо переносить все до конца...»

Самой мучительной для Михаила была весна 1914 года. Работая на огороде, видя солнце, дыша свежим весенним воздухом, он скрежетал зубами, окидывая тоскующим взглядом высокие и толстые тюремные стены. Боль в глазах прошла, кашель уменьшился. Появилось опять яростное, непреоборимое стремление бежать. Он

чувствовал, что надвигаются величайшие события, и его энергичная, деятельная натура борца не могла смириться с жизнью в каменном гробу, в кандалах. На огороде он сблизился с грузином Вано. У них возник отчаянно смелый план побега. И вдруг надзиратель Коробка заходит в камеру, вызывает Михаила, ведет его в канцелярию.

— «На вечное поселение в Сибирь», — раздраженно читает Колчепко новое решение правительства. — Вырвался живой, твое счастье, — зло добавил он.

«Знаете, я до сих пор как-то не верю, что скоро буду на свободе, — писал Михаил в последнем письме с каторги. — Ведь больше 7 лет провел в неволе и как-то совсем разучился представлять себя на воле. Это мне кажется чем-то невозможным. Я страшно рад, что к моменту освобождения не превратился в развалину. Правда, временами хвораю и даже сильно... Одно меня удручает— это глаза. Болят уже более 4-х лет... Сейчас все время ощущаю в себе прилив энергии...

Итак, скоро буду в Сибири. Там, по всей вероятности, ждать долго не буду... Не можете ли позондировать... не могу ли я рассчитывать на поддержку... в случае отъезда из Сибири. Нужен будет паспорт и некоторая сумма денег...

Ах, боже мой! Знаете, у меня есть старуха-мать, которая ждет не дождется меня, есть брат и 3 сестры, которые мое предстоящее освобождение тоже связывают с целым рядом проектов, а я... А я, кажется, всех их обману...»

На вечное поселение

В апреле 1914 года Михаил Фрунзе был уже в Красноярске. Правда, он все еще сидел в пересыльной тюрьме, но близость часа освобождения радовала, бодрила его. Далеко позади остались каторжные тюрьмы, тяжелые кандалы. В голове возникали самые невероятные планы. Это ничего, что он еще в тюрьме. Скоро выйдет на поселение. В ссылке он не задержится. К чорту вечное поселение, вечную ссылку! Это не для него. Обжиться только, осмотреться, а там — ищи ветра в поле! Россия велика.

Но опять проходят недели, месяцы, а он все еще в тюрьме. И тюрьма плотнее наполняется заключенными ссыльными. В камерах ни встать, ни лечь. Люди лежат на нарах, под нарами. Стоят вдоль стен и сидят на корточках. В августе 1914 года в Красноярской пересыльной тюрьме скопилось более восьмисот человек, ожидавших назначения на места ссылки. Все уже давно отбыли сроки тюремного заключения. Предчувствуя свободу, но не имея ее, заключенные начинают возмущаться, требовать. Ведь каждый лишний день, проведенный в тюрьме, отнят у жизни. Но тюремное начальство поворачивается не торопясь. Для некоторых больных заключенных умышленная, нарочитая медлительность — смертельно опасна. Другим она грозит на полгода отдалить свободу.

Михаил узнал, что он попадает в партию ссыльных, отправляемых только в сентябре. В тюрьме начинаются волнения. Заключенные требуют немедленной отправки. Начальство отказывается. После долгих обсуждений и совещаний заключенные выбирают полномочного депутата— Михаила Фрунзе. И здесь, в Красноярской тюрьме, его знали многие заключенные, знали о его твердом характере, несгибаемой воле. Большая группа кавказцев, осужденных на вечную ссылку, особенно горячо настаивала:

— Фрунзе, борись, добивайся скорейшей отправки!

Михаил предъявил тюремной администрации ультиматум — или немедленная отправка на поселение или всеобщая голодовка заключенных!

Власти решили, что это пустая угроза, так как среди заключенных многие тяжело больны, другие изнурены вконец многолетним пребыванием в тюрьмах. Ультиматум отвергнут. Политические заключенные объявили голодовку.

Заключенные действительно ставили на карту свои жизни. Но страстное желание выйти из тюремных стен, тоска по свободе вдохнули в них силы. Фрунзе, как депутата, то и дело вызывали в канцелярию тюрьмы, просили, угрожали, приказывали прекратить голодовку. Он был непоколебим.

— Немедленно назначайте день отправки!

Тогда тюремщики прибегли к своему излюбленному способу борьбы — к провокации. Надзиратели начали «обрабатывать» заключенных поодиночке: одних избивали, других запугивали, третьим обещали разрешить поселиться в городах. Но тюремщикам удалось сбить с толку всего-навсего двенадцать человек. Остальные продолжали голодать. Голодовка расширялась, охватывала всю тюрьму. К политическим присоединилась большая группа •уголовных — 80 человек. Тюремщики этого не ожидали. В Петербург полетели тревожные телеграммы: «Поголовная голодовка. Требуют немедленной отправки места поселения. Что делать? Ускорьте ответ...»

Упорная борьба заключенных окончилась победой. Было получено распоряжение разместить ссыльных в волостях Верхоленского округа, Иркутской области. Голодовка прекратилась.

Фрунзе направили на поселение в село Манзурку, куда он и прибыл в сентябре 1914 года с партией ссыльных. Разутые, раздетые, без денег, шли ссыльные. Приближалась жестокая сибирская зима. Ссыльные избрали Михаила своим старостой. И снова он, забывая о всех своих болезнях, развил невиданную энергию. Добился для ссыльных получения денег, одежды, продуктов.

В Манзурке вокруг Михаила собрался кружок единомышленников. Они организовали коммуну, в которую вошли шесть человек. Жили все вместе в избе местной крестьянки Рогалевой.

Ссылка, как и тюрьма, опасна. Здесь нельзя поддаваться тоске, дурным настроениям, нельзя плесневеть. Михаил это отлично понимал. Он решил организовать столярную мастерскую (в тюрьмах стал специалистом этого дела), но достать рубанки, пилы и другие инструменты в Манзурке было невозможно. И Фрунзе тайно от полиции совершил поездку в Иркутск. Переодетый крестьянином, он ехал четверо суток туда и обратно. Поездка была опасна. Если бы полиция заметила отсутствие Михаила, он опять получил бы каторгу: поездку эту считали бы побегом из места ссылки.

Но Фрунзе вернулся так же незаметно, как и уезжал. Он привез полный набор инструментов, и работа в столярной мастерской закипела. Изготовлялись столы, пчелиные ульи и другие предметы. Зима 1914—1915 года прошла трудно, но в дружной работе.

Летом 1915 года Фрунзе раздобыл ружье и целыми днями пропадал на охоте. Охотничья добыча очень помогала коммуне: с пищей у коммунаров всегда было не* плохо.

С большим трудом, с помощью товарищей, удавалось доставать книги и газеты. Михаил начал заниматься сам, потом организовал кружок по изучению военного дела. На сборах кружка он докладывал о ходе военных действий на фронтах (шел первый год мировой империалистической войны), комментировал военные сводки, поражал слушателей осведомленностью и пониманием военного искусства. В шутку товарищи стали называть его генералом. Фрунзе смущался и говорил, что друзья называли генералом Энгельса, большого знатока военного искусства, а он, Михаил, попросту любитель, считающий, что каждый большевик обязан в той или иной мере знать военное дело. Наряду с военными вопросами Фрунзе нередко развивал перед товарищами планы побега из ссылки, проникновения на фронт, в армию, чтобы там развернуть большевистскую агитацию среди солдат.

Насколько глубоко и по-марксистски серьезно разбирался Фрунзе в политической обстановке, показывает письмо, которое он отправил из ссылки своим друзьям:

«...Россия из этой войны никак не может уйти не побитой. Обратите внимание на заграничные письма Лепина...»

Ни на одну минуту не забывал Фрунзе о партии, всеми силами старался укрепить связи с ней. Волевая, деятельная его натура не могла удовлетвориться только теоретическими рассуждениями. Фрунзе вел работу по организации и объединению политических ссыльных, распыленных по глухим деревням округа. В некоторых деревнях бывал лично, в другие посылал письма.

Манзурка стала политическим центром ссыльнопоселенцев Верхоленского округа. Чтобы повидать Михаила и побеседовать с ним, ссыльные приезжали в Манзурку за сотни верст. Фрунзе был занят по горло. Кроме работы в столярной мастерской, связи с ссыльными и> с «волей», он организовал в Манзурке хор и струнный оркестр. Разучивали революционные песни, танцевали. Сам сочинял песни. Вот одна из них, положенная там же, в ссылке, на музыку:

Свобода, свобода! Одно только слово,

Но как оно душу и тело живит!

Ведь там человеком стану я снова,

Снова мой челн по волнам побежит.

Станет он реять и гордо и смело,

Птицей носиться по бурным волнам.

Быть может, погибнет? Какое мне дело —

Смерти ль бояться отважным пловцам!

Песня эта полюбилась ссыльным, и они часто распевали ее. Но в Манзурке были секретные агенты охранки, которые следили за ссыльными. Они обратили внимание на их частые сходки, на приезды «гостей» из других деревень. До губернских властей дошли сообщения, что ссыльные в Манзурке организуются, готовят вооруженное восстание.

Осенью 1915 года в Манзурку неожиданно нагрянула жандармерия. Начались обыски и аресты. Искали Михаила Фрунзе, но он, предупрежденный крестьянами, укрывался в селе Качуле, километрах в восьмидесяти от Манзурки. После, когда он вернулся в Манзурку, был тут же арестован и доставлен жандармами на станцию Оек. Еще по пути к станции Михаил убеждал арестованного вместе с ним ссыльного Кириллова бежать. В их беседе после принимал участие третий арестованный, Владимир.

— Решайся сейчас, завтра будет поздно, — говорил Кириллову Фрунзе.

— Не выдержу я. Сам пропаду и вас подведу, — шепотом отвечал Кириллов. От волнения он сильно закашлялся. — Бегите одни, мне уже немного осталось страдать.

Фрунзе и Владимир долго уговаривали Кириллова бежать вместе с ними, но Кириллов не соглашался. Он был серьезно болен и чувствовал, что даже удачный побег не спасет его.

— Вот что, Михаил, — сказал он, — бегите одни. На утренней перекличке я за тебя отвечу, а за Владимира уговорю ответить моего товарища.

Михаил и Владимир крепко пожали руку Кириллова. Поздней ночью, по дороге от станции к Оекской тюрьме, они бежали. Вплотную к станции подходила могучая и бесконечная тайга. Они бежали через тайгу к озеру Байкал и дальше — опять в тайгу.

Утром при посадке арестантов на подводы была произведена перекличка. Кириллов ответил за Фрунзе. Его товарищ—за Владимира. Побег обнаружился только в Иркутской тюрьме, когда стали сверять приметы Фрунзе с приметами Кириллова.

В тайге

У Байкала Фрунзе и Владимир встретили старого рыбака.

Он ни о чем не спрашивал их, молча кивнул головой на лодку. Когда ссыльные прыгнули в нее, рыбак все так же молча оттолкнулся от каменистого берега. Это был еще крепкий старик с угрюмым взглядом, сверкавшим из-под густых и жестких седых бровей. Суровая жизнь таежника и рыбака научила его молчанию. Скольких он перевез за свою жизнь на другой берег Байкала! Ловко развернув свою ладью, рыбак пустил ее в расщелину между высоких, как скалы, черных камней у другого берега.

— Ни человек, ни птица не разыщут вас теперь. Идите ночью по Полярной звезде, а днем в ту сторону, где солнце восходит, — и он впервые улыбнулся.

Беглецы уже выбрались на прибрежные камни, когда их снова остановил голос сурового старика:

— Куда чорт понес вас, вертайтесь!

Он держал в руке большую буханку хлеба и связку сухих омулей.

— Вот на первое время, — сказал он.

...Михаил и Владимир лежали на траве, покрытой крошевом перегнивших веток. В изодранной одежде, с изможденными лицами, они казались выходцами с того света. Давно кончились припасы, которые дал им старик, а тайга, все такая же дремучая и бесконечная, окружала их со всех сторон. Третий день питаются они диким луком, кислицей, ягодами.

— Миша, — вдруг тихо сказал Владимир.— Миша, я больше не могу. Понимаешь, не могу. Сил нет. Не встану.

— Это тебе только кажется. Отдохнем немного и в путь. Скоро должны выйти на тракт. Тайга кончится, людей встретим.

— Не могу, сил нет.

Отдохнув, они, пошатываясь, тихо брели по тайге. Был полдень, но высокие кроны деревьев не пропускали в тайгу лучей солнца. Внизу — полумрак. Воздух сырой и прохладный. Закричала вспугнутая птица. Забилась где-то высоко, в ветках, и захлопала крыльями.

— Фазан, — прислушиваясь к шуму, сказал Михаил.— Эх, фазан, глупая, недогадливая птица. То на

7*

99

земле сидит, руками бери, а то заберется к чорту ввысь, не видать даже.

Пробовал швырять сухими корягами в белок. Те, словно посмеиваясь и любопытствуя, подпускали Михаила близко-близко. Когда ему казалось, что «охота» удалась, белка прыгала и пропадала в глуши.

Этой ночыо они не разведут костра. Кончились спички. Все кончилось, все истощилось: пища, силы и терпение. Только лес, только страшная тайга вокруг. Владимир все чаще и чаще падает, останавливается. Идти ему трудно. Кружится голова, ноги избиты и изодраны в кровь. Каждое движение, каждый шаг — это мука, невыносимая, нестерпимая...

— ...И так шли тысячи людей. Через пустыни безводные, через горы крутые. Преодолевали одни опасности, им навстречу появлялись другие. Но люди шли, ничто не останавливало их. Азия, сколько величайших чудес человеческих помнишь ты! Одни полководцы умирали, на смену им приходили новые. Был железный хромец Тимур. Ты слышишь, Владимир? Я говорю, был железный хромец Тимур. Много зла принес он людям в своем стремлении подчинить себе мир. Но Тимур — великий полководец, нельзя не удивляться ловкости и хитрости его ума. А переход русских солдат через Альпы в Швейцарии... .Шли голодные и холодные, обманутые союзниками. Шли и одерживали замечательные победы. Этот поход совершили суворовские чудо-богатыри. Они изумили весь мир... Владимир? Открой глаза! Нельзя идти с закрытыми глазами. Хочешь полежать? Ну, ложись!

Михаил свалился около своего обессилевшего спутника и молчал. Бледный, с острыми выдававшимися скулами и с темными, ввалившимися глазницами. Хотелось самому лечь на землю, вытянуть ноги и заснуть. К горлу подступала тошнота, кружилась голова. Но он не сдавался. Прочь слабость!

— Ну, друг, вставай, — поднимает он товарища.— Вечереет, должно быть, сыровато стало. Вставай, осталось идти чуть-чуть!

Владимир молчит, он в забытьи. Михаил сильно встряхнул его. Владимир прошептал что-то неслышное. Михаил склонился ухом к его губам:

— Миша, иди один, оставь меня!

— Ты с ума спятил, — Фрунзе растолкал его, поднял и поставил на ноги. — Открой глаза!

Владимир приоткрыл глаза.

— Клади руку мне на шею... вот так...

Обхватив Владимира, пошатываясь и прихрамывая, Фрунзе вновь потащился с ним, продираясь сквозь лесные дебри.

...Михаил пришел в себя, открыл глаза, но ничего рассмотреть вокруг не мог.

— Ночь, — решил он.

Пошарил руками и наткнулся на товарища. Тот лежал, уткнувшись лицом в траву. Михаил перевернул его на спину, положил руку на грудь и почувствовал под ладонью слабые, едва слышные толчки сердца.

«Ну, поживем еще», — подумал он. Сходил к воде, напился сам и, набрав воды в фляжку, которой снабдил их рыбак, приложил горлышко к губам Владимира. Тот сперва поперхнулся, а потом жадно начал пить.

— Ты не ушел, Мнша? — прошептал Владимир.— Уходи, я так и засну.

Михаил не ответил. Всматриваясь в окружающую темноту, он чутко прислушивался. Где-то хрустнула ветка, где-то раздался шорох; дерево неподалеку вдруг вздохнуло и заскрипело. Что-то мелькнуло вдали серой полоской.

«Мерещится», — подумал Фрунзе.

Но полоска света не испугала Михаила. Он встал, осторожно, чтобы не разбудить Владимира, пошел в ту сторону.

— Свет?! — вдруг крикнул он.

Бросился к Владимиру, приподнял его, взвалил себе на плечи и чуть не упал под тяжестью. Вывернулась коленная чашечка. Не обращая внимания на боль, Фрунзе упорно продирался сквозь ветки. Он останавливался, отдыхал и потом опять шел вперед. Полоска света ширилась. Наконец, Михаил увидел непаханые поля и дорогу. Знаменитый Иркутский тракт. Он спустил товарища на землю и побежал из лесу. Наступал ранний, дымчатый осенний рассвет. На дороге пустынно и беззвучно. Михаил вернулся за Владимиром, подтащил его к самой опушке.

— Смотри, — кричал он ему, — смотри, вот она дорога! Вышли! Видишь?

Владимир открыл глаза, посмотрел на- поля, .на-дорогу, беззвучно шевельнул губами и опять опустил веки.

Солнце стояло высоко в небе, когда на дороге показались возы.

— Пять, шесть... десять, — считал Фрунзе.

Это шел из Иркутска в Читу соляной обоз. Когда он поровнялся, Михаил вышел из леса. Его окружили возчики. Они пытливо оглядывали Фрунзе, посматривали опасливо на лес. Один, помоложе, сказал, наконец:

— Бедствуете, говоришь? Оно и видно по тебе. А где корешок твой, умирающий-то?

Михаил повел их к опушке, где лежал Владимир. Воз-чики сочувственно качали головами. Тот, что начал беседу, побежал к обозу и скоро вернулся с баклажкой воды, буханкой хлеба и куском сала.

— Только, чур, по крохотке, а то помрете.

Володя выпил воды, хлеб -разжевать не смог — проглотил только несколько мягких кусочков сала. Возчики, •как и рыбак на Байкале, не спрашивали ии о чем.

— Брать вас, люди добрые, — сказал, пожилой воз--чик, — пет нам расчета. В Читу идем, а вид ваш больно худой. Стражники разом кинутся на вас. Вы отлежитесь здесь сутки, а то и двое. Пойдет второй обоз. А в старших там брательник мой, Степан. Скажите, мол, Петра наказал взять и доставить до места.

. — Правильно, Петра, — поддержали возчики.

Они принесли на опушку еще буханку хлеба. Попрощались с беглецами, и, монотонно поскрипывая, обоз тронулся дальше.

К -вечеру Владимиру стало лучше, — он полусидел, прислонясь спиной к дереву. Но теперь хуже стало Михаилу. Несмотря па предосторожность, с . какой он съел кусочек.хлеба и сала, его рвало. Он мучился, лежа на земле. Рвало его с такой силой, что при каждом приступе Фрунзе цеплялся пальцами за траву, вырывал ее с корням# и мял в руках.

На другой день обоим стало легче. Они. выпили воды и-немного- поели. Как они ни смотрели на дорогу, соляного-обоза не было видно Проскочили верховые с ^уж-ьям-и; может быть, охотники, а может, и стражники. К вечеру пронесся кто-то в пароконном фаэтоне — рассмотреть не удалось. На третьи сутки, к полудню, показался желанный обоз. Михаил и Владимир вышли на тракт. Степам — широкоплечий, здоровенный детина — встретил их угрюмо и недоверчиво. Но, услышав наказ Петра, размяк, улыбнулся:

— Это мы могем...

Он положил беглецов прямо на соль и, прикрыв брезентом, велел трогаться. Через трое суток подошли к Чите. Возчики поделились с беглецами своей одеждой. Михаил с товарищем неузнанными проникли в. город. Тайга осталась далеко позади. Впереди была опасная, но настоящая свобода.

На Западном фронте

Дерзкий побег Фрунзе всполошил жандармерию и полицию. На железнодорожных станциях были расположены полицейские заслоны. Поимка беглецов казалась неизбежной. Проходящие поезда подвергались тщательному осмотру. Ни один пассажир не мог проскользнуть незамеченным. Но действия Фрунзе опрокинули расчеты жандармов, Он отлично понимал, что ждет его на пути в Центральную Россию, поэтому остался в Чите. Ему удалось быстро сориентироваться в этом городе и, главное, установить связь с партийной организацией.

И .вот в Чите появляется новый житель — Владимир Григорьевич Василенко. Это имя значилось теперь в паспорте Фрунзе. «Василенко» устроился на работу в статистическом управлении инструктором. Работа его была связана с постоянными разъездами, что помогало скрываться от полиции.

В Чите Фрунзе познакомился с сотрудницей статистического управления Софьей Алексеевной Поповой, которая впоследствии стала его женой. Родители Софьи Алексеевны жили в Верхнеудинске, Отец ее, Алексей Поли-Карлович Колтановский, был народовольцем.. Отбыв срок заключения, Колтановский не вернулся в Европейскую Россию, а остался на постоянное жительство в Верхнеудинске. Там он работал в железнодорожной конторе.

Фрунзе необходимо было установить связи с партийной организацией железнодорожников. Рассчитывая на поддержку Колтановского, он приехал в Верхнеудинск. Закончив все свои дела, Фрунзе собирался обратно, но тут в контору Колтановского заявился жандарм и сообщил, что «некая подозрительная личность» смущает рабочих в депо. «Личность» задержали и доставили в контору. Это был Фрунзе. Не выдавая знакомства, Колта-новский строго потребовал у задержанного объяснений и документы. Фрунзе предъявил предписание губернатора, в котором указывалось, что «инструктору-статистику господину Василенко В. Г. надлежит оказывать всемерное содействие».

— Содействие нужно оказывать господину Василенко, — внушительно сказал жандарму Колтановский,— предписание губернатора!

Жандарм извинился перед «Василенко» и ушел.

В Чите, как и повсюду, где появлялся Михаил Фрунзе, он быстро завоевал любовь и уважение среди партийных товарищей. Интересны в этом отношении воспоминания Л. С. Сосиной, работавшей в то время в Чите.

«Обаяние его личности, — рассказывает она о встрече с Фрунзе, -— привлекало к нему всех, кто с ним сталкивался, хотя, конечно, никто и не подозревал, что этот скромный и простой молодой человек — уже старый революционер, любимый рабочими Шуи и Иваново-Вознесенска, товарищ «Арсений», что его веселость и жизнерадостность сохранились, несмотря на два смертных приговора и перенесенные ужасы каторги.

Товарищи никогда не чувствовали в нем ни малейшего намека на его действительное превосходство, на его заслуги в революционной борьбе. Казалось, быть борцом, революционером для Михаила Васильевича было так же естественно, как птице петь или человеку дышать».

Масштабы работы в Чите явно не удовлетворяли глубокую жажду деятельности Михаила Фрунзе. Он начал подумывать о бегстве в Центральную Россию. Для этого связался с партийным центром и ждал, когда представится удобный случай. А пока он организовал в Чите журнал «Восточное обозрение», вокруг которого объединились революционно настроенные рабочие, интеллигенция, политические ссыльные, учащаяся молодежь.

В Чите Фрунзе жил очень скромно. Он занимал крохотную каморку под лестницей. Михаилу Васильевичу вообще были свойственны скромность и бережливость. Трудное детство, нужда, в которой жила семья, революционная борьба воспитали в нем суровую нетребовательность, спартанскую выдержку. Он всегда с трогательным волнением вспоминал, как старый революционер-подпольщик Федор Афанасьев («Отец»), секретарь Ивановского комитета большевиков, отсчитывал ему, по нескольку раз проверяя, деньги, собранные в партийную кассу среди рабочих. И, несмотря на недомогание, на частые приступы болезни желудка, оставшиеся на память о каторге, Фрунзе никогда не позволял себе ничего, что выходило бы за рамки его более чем скромного бюджета.

«Самые крупные расходы» его составляла покупка книг. Только эту страсть — страсть к чтению, к знаниям — Фрунзе удовлетворял с радостью. Читал он, как всегда, много, серьезно продумывая и конспектируя прочитанное.

Он читал и перечитывал труды классиков марксизма, книги по вопросам экономики, истории, военному делу. Его познания в военных науках стали настолько обширными, что иногда, при знакомстве с ним, люди с удивлением спрашивали:

— Вы что, из военных, господин Василенко? Вероятно, учились в военной академии?

Летом 1916 года, по поручению партии, Фрунзе надо было выехать из Читы в Иркутск. Это — опасная поездка. Но поручение партии—непреклонный закон для большевика. Заодно Фрунзе предстояло оформить свой «паспорт» в воинском присутствии. Дело в том, что по году рождения, указанному в паспорте, Фрунзе подлежал мобилизации.

В Иркутске он получил от Софьи Алексеевны телеграмму: «Был в гостях Охранкин, жди письма». Ясно, что охранка напала на его след и расшифровала, кто проживает под именем В. Г. Василенко. Письмо, полученное вслед за телеграммой, сообщало о том, что у него был обыск. Ни в Иркутске, ни в Чите оставаться больше нельзя, нужно немедленно бежать.

Под видом тяжело больного Фрунзе выехал из Иркутска в Москву. Его сопровождала в качестве «сиделки» Л. С. Сосина. В вагон на всех станциях входили жандармы и производили проверку пассажиров. В это время Фрунзе поворачивался лицом к стене и «спал». А Сосина на вопросы отвечала: «Больной, везу к родным».

В Москву прибыли благополучно. Но оставаться здесь Михаил не захотел и вскоре выехал в местечко Ивенец, около Минска. Там под фамилией Михайлова ему удалось устроиться в управлении земского союза при 10-й армии Западного фронта.

Новая работа как нельзя лучше помогла ему. осуществить свои стремления — быть ближе к массам. Он мог теперь легально приезжать на фронт, встречаться с солдатами. Все эти возможности Фрунзе использовал очень широко. Он привозил солдатам нелегальную литературу, вел с ними долгие беседы о войне, о революции. Страстные, увлекательные беседы агитатора-большевика были близки солдатам. На многих участках фронта — в Пин-ске, Ивенце, Лунинце — тысячи солдат знали в лицо «товарища Михаила», чутко прислушивались к его словам.

Шел к концу 1916 год. В царской армии усиливалось революционное брожение. Солдатские массы были измучены долгой кровопролитной войной. Из-за нехватки пушек, снарядов, винтовок, из-за предательства царских генералов и министров армия терпела тяжелые поражения. Гибли многие сотни и тысячи солдат. Голод, холод, отчаяние царили в окопах. С каждым днем война становилась все более и более ненавистной. В солдатские окопы, проникали сведения о том, что семьи, оставшиеся дома, голодают. Солдаты говорили, что война выгодна только фабрикантам, помещикам и торговцам, которые наживают на ней бешеные-деньги. Вся эта мразь, богатеющая, на военных поставках, прославляла войну, кричала «ура» и поднимала бокалы за «милых солдатиков».

.А «солдатики», оборванные, голодные, завшивевшие, страдали в сырых окопах, умирали от вражеских пуль, от бесчисленных болезней. В солдатских сердцах накапливалась ненависть к царизму. Большевистские агитаторы пользовались на фронте огромным авторитетом и популярностью. Все чаще и чаще в окопах слышалась солдатская песенка:

«За землю!» Чью? — Не сказано.

Помещичью, известно.

Нам в бой идти приказано:

«Союзных ради наций».

А глазное не сказано:

Чьих ради ассигнаций.

«Да здравствует свобода!»

Свобода, чья? — Не сказано.

А только не народа.

Кому война — заплатушки.

Кому — мильон прибытку.

Доколе ж- нам, ребятушки,

Терпеть лихую пыт$у?

Однажды- Фрунзе, сидя .в окопах, беседовал с солдатами. Он рассказывал им о том, кому выгодна война, почему нужно уничтожить царизм. Сидевший в стороне солдат с крупными рыжими крапинками на лице вдруг заявил:

. — Ты вот что, господин агитатор: ни бога, ни царя не трожь. Отец народу царь-то. Неподсуден нам.-

Солдаты зашикали на него:

— Уймись, Митря! С твоим царем-папашей, знай, сиди да вшей корми. А вы, господин, — обратились солдаты к Фрунзе, — не слушайтесь! Митря любит такое сказать, чего сам не понимает.

Но Митря не производил впечатления тупого* забитого человека.

— Который год служишь, а? — спросил его Михаил Васильевич.

— Третий минул, — ответил солдат,

— А краев каких?

г— Калужский, вблизях от самого города.

— Землицы у вас довольно?

— Земли? Что ж, как и у всех. Маловато. В хороший год в самый раз до нового урожая хватает хлеба. Ну, а в плохой — никак.

— Что же отец-то не выделит тебе лишнего надела?

— А где он возьмет? —4 усмехнулся солдат. — У соседа отнимет, что ли?

— Зачем у соседа, — спокойно ответил Фрунзе. — У него своей достаточно. Восемь миллионов десятин лучших* пашен, лугов и лесов принадлежит ему. Фабрики, заводы есть у него, золотые прииски. Богат отец-то твой царь, а вот сына голодом морит.

— У царя земли восемь мильепов десятин? — переспросил недоверчиво Митря.

— Да, царь самый богатый помещик в России. Он владеет и лесами, и рудниками. А, кроме него, еще многими миллионами десятин владеют члены царской семейки-^--великие князья-. Личные земли царя называются кабинетскими, а великих князей — удельными. Удельные земли: находятся а двадцати восьми губерниях,

— У нас, в Вологодской губернии, сколько их, удель-ных-то.пустошей, да лесов... Необозримо!.—сказал один из солдат.

— Правильно, что необозримо, — продолжал Фрунзе. — Но ведь царь-то на содержание своего двора получает из казны ежегодно семнадцать миллионов рублей, да великие князья «съедают» сколько миллионов. На содержание этих тунеядцев и идут народные денежки. Ты, Митря, сколько получаешь жалования за свою службу?

— Много, — заулыбались кругом. — Солдатское жалованье большое: сорок пять копеек в месяц.

Митря молчал. Нахмурясь, он сидел, опустив голову, думал о чем-то и что-то решал про себя.

Закончив беседу, Фрунзе собрался уходить. Он был доволен тем, что удалось по душам поговорить с солдатами. Каждая встреча в окопах убеждала его, что солдаты — уже не прежние, что в их сердцах таится глубокая ненависть к царизму, к помещикам и капиталистам. Солдаты жадно вслушиваются в каждое слово агитатора-большевика, верят ему.

Когда Фрунзе уходил, его неожиданно остановил Митря.

— Ты вот что, товарищ, — запинаясь, сказал он.— Ты на меня не серчай! Хорошо ты рассказываешь... Правильно. Почаще бы заходил к нам...

Но не только среди солдат работал Фрунзе. Минские рабочие, крестьяне прифронтовых деревень на тайных сходках слушали его пламенные речи. Он был неутомим, не щадил себя, старался использовать каждую минуту. И неожиданно, в самые горячие дни начала 1917 года, тяжелый приступ аппендицита свалил Фрунзе. Из Ивенца его направили в Минск. Пришлось лечь на больничную койку. В Минске он встретил февральские дни,

В Петрограде восстали рабочие. Царское самодержавие, веками угнетавшее народ, было свергнуто. Партия большевиков вышла из глубокого подполья. Бурные митинги и демонстрации мопучей волной прокатились по всей стране. Повсюду организовывались Советы рабочих и солдатских депутатов.

Забыв о болезни, Михаил Фрунзе не знает отдыха. Он один из организаторов Минского совета рабочих и солдатских депутатов, организует также гражданскую милицию и руководит ею, разоружает царскую полицию и жандармов.

В частности', Фрунзе арестовал начальника Минского жандармского управления. Среди документов в жандармском управлении был найден приказ об аресте «Михайлова — Фрунзе». Приказ был только что подписан, но революция помешала его исполнению. Так обнаружилось, что за месяцы, прошедшие после бегства Фрунзе из Читы и Иркутска, царской охранке удалось напасть на его след. Но жандармы опоздали...

'МХСУАЛуСУ

ЙЪ топь, что онъ состоять лл)

Y*AA Vv^ «AA V w ОДА. О

\ о

Выдан»!

^пкскоя Тсродскоп

С первых же дней свержения самодержавия Фрунзе становится во главе большевистских военных организаций Западного фронта. Он — член фронтового комитета, председатель крестьянского съезда в Минске, редактор газеты «Звезда», член исполкома Минского совета. Энергия его неиссякаема, он успевает повсюду, выступает на солдатских митингах, на собраниях крестьян, у рабочих, пишет статьи в газету, организует железнодорожников, руководит работой партийных организаций.

В мае 1917 года белорусские крестьяне избрали Михаила Фрунзе делегатом на первый съезд Советов крестьянских депутатов в Петрограде. Большевиков на этом съезде было мало. Фрунзе, однако, решительно высту-

пил с проектом резолюции о немедленной безвозмездной передаче земли крестьянам, о необходимости создания* правительства, которое пользовалось бы доверием народа.

Эсеры и меньшевики, захватившие руководство съездом, отвергли эту резолюцию. Когда огорченный неудачей Фрунзе углубился в свои мысли, кто-то тронул его за плечо. Михаил оглянулся. Перед ним стоял удивительно знакомый человек. Где он видел его? Мягкая улыбка, хитроватый прищур глаз, и в них задорные огоньки...

— Владимир Ильич! — прошептал изумленный Фрунзе.

После встречи в Стокгольме прошло одиннадцать лет, но Лепин не забыл «Арсения», узнал его.

— Вы, делегат, действуйте энергично! Сообщите съезду, что приехал Ленин, — быстро проговорил Владимир Ильич.

Фрунзе, прервав очередного оратора-меньшевика и завладев вниманием делегатов, сделал следующее предложение:

— Товарищи! На наш съезд только что прибыл Владимир Ильич Ленин. Предлагаю предоставить внеочередное слово для выступления товарищу Ленину.

Крестьяне-делегаты встретили предложение Фрунзе аплодисментами. Им было хорошо известно имя Ленина, хотелось услышать его, из его уст узнать правду о войне, мире и революции. В зале раздались приветственные выкрики:

— Просим! Товарищ Ленин! Ленин!

" После выступления, когда Владимир Ильич уходил со съезда, он позвал Фрунзе:

' — Очень рад вас видеть, товарищ Арсений! Впрочем, теперь вы, кажется, Михайлов, так вас называли на съезде. Как идут дела в Иванове, в Шуе, каковы настроения в массах?

— Владимир Ильич, — ответил Фрунзе. — Я только прошедшей.зимой из Сибири и прямо попал на Западный фронт. Здесь, на съезде, я делегатом из Минска. В Иванове и Шуе не пришлось побывать.

— Так, так. А, знаете, товарищ Арсений, очень важно, очень важно, — подчеркнул Владимир Ильич, — чтобы в промышленных центрах, в рабочей массе, было побольше.

ПО

партийных товарищей. События развиваются молниеносно. Надо быть наготове. Не поехать ли вам в Иваново, а? Не откладывая, прямо отсюда, из Петрограда? Как вы думаете? В Иванове многие рабочие вас помнят.. Поедете, конечно, по поручению Цека.

— Я согласен, Владимир Ильич. Только разрешите заехать в Минск сдать дела.

— Обязательно. Вы делегат, отчитайтесь в своей работе перед избирателями и потом не теряйте времени. — Владимир Ильич задержал в своей ладони руку Михаила. — Что-то вы, батенька, выглядите плохо,— сказал он, пристально глядя в лицо собеседника. — Следы каторги и лишений. Болеете?

— Да пет, — покраснев, ответил Фрунзе. — Я здоров. Желудок вот немного подводит.

— А вы не забывайте об этом. Люди нужны партии, помните. Вопрос об отъезде в Иваново будем считать решенным.

Как и в первую встречу, одиннадцать лет тому назад, Фрунзе долго смотрел вслед быстро удалявшемуся Ленину. В тюрьме, на каторге, в ссылке, в бессонные ночи — сколько раз мечтал он о встрече с Владимиром Ильичем. Много вопросов было тщательно обдумано, вопросов, которые он мысленно задавал Ленину. И вот теперь, когда они увиделись, эти вопросы исчезли, в мыслях остались только слова Ильича о том, что надо быть на посту, бороться за дело партии, за революцию, сплачивать силы рабочих, солдат и крестьян под большевистскими лозунгами.

Выполняя поручение ЦК партии, Михаил Фрунзе приехал в Шую.

Вот она, Шуя, столь памятная ему по первой русской революции!

На вокзале тысячи рабочих восторженно встретили своего «Арсения». Гремит оркестр. И тут же, растроганный встречей, Михаил Фрунзе выступил на митинге перед рабочими.

— Борьба продолжается, — говорил он. — Рабочий класс в союзе с трудовым крестьянством должен взять всю власть в свои руки. Да здравствует социалистическая революция!

Мощным «ура» и бурными аплодисментами ответили рабочие и солдаты на речь Фрунзе.

С приездом Фрунзе шуйские большевики развернули огромную деятельность среди рабочих и солдат (в те дни гарнизон Шуи насчитывал около 20 тысяч человек). Влияние большевиков было столь значительным, что на митингах и собраниях рабочие и солдаты не желали слушать меньшевистских и эсеровских ораторов. Меньшевикам не давали говорить, шумом и возгласами «долой» провожали с трибуны. Вся власть в городе сосредоточилась в руках Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, в которых большевики имели подавляющее большинство.

Фрунзе был избран председателем Совета. Одновременно его выбрали председателем Городской думы и председателем земской управы. Он же руководил рабочими дружинами и отрядом гражданской милиции.

Назревали великие события. Уже явственно чувствовалось пламенное дыхание революции. Старый мир, мир угнетателей и тунеядцев, еще сопротивлялся, но силы его уже были надломлены. И гром грянул. Началась Великая Октябрьская социалистическая революция.

4. КОМАНДАРМ

Интервенция и гражданская война

Утром 27 октября председатель Шуйского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Михаил Фрунзе получил из Москвы телеграмму:

«В Москве возникли большевистские беспорядки. Приказываю немедленно двинуть в Москву надежные воинские части для подавления беспорядков». Подписано: командующий войсками Московского военного округа полковник Рябцев.

Фрунзе знал Рябцева как эсера, ставленника Временного правительства, агента буржуазии. Никаких войск Шуйский Совет, конечно, не пошлет.

На другой день Фрунзе выехал в Москву для того, чтобы лично ознакомиться с положением. В Москве шли бои. С большим трудом Михаил Васильевич пробрался' на Тверскую улицу в дом бывшего генерал-губернатора, где теперь находился Военно-революционный комитет. Здесь он получил полную информацию о всех событиях. Контрреволюционные партии меньшевиков и эсеров с белогвардейцами, генералами, офицерскими отрядами начали вооруженную борьбу против восставших рабочих и солдат. Белые засели в Кремле, в гостинице «Метрополь», на телеграфе и во многих других важнейших пунктах города. Срочно требовались подкрепления. Фрунзе решил вызвать из Шуи в Москву военный отряд. Послав в Шую телеграмму о немедленной подготовке отряда и отправке его в Москву, сам, вооружившись винтовкой, примкнул к небольшому отряду, направлявшемуся на поддержку солдат и красногвардейцев, атакующих «Метрополь».

Отрядом командовал незнакомый Фрунзе солдат с подвижным, тронутым оспой лидом. Прямо от ревкома двинулись к Петровке. Со всех сторон тявкают пулеметы. Вытянувшись в длинную, узкую ленточку, отряд вышел к Большому театру.

С крыши здания Городской думы [6] и Китайгородской стены офицеры-пулеметчики обстреливают Театральную площадь, со стороны «Метрополя» также ведется пулеметная и винтовочная стрельба. Обстреливаются подступы к гостинице со стороны площади, а также с Неглинной улицы и от Театрального проезда.

Фрунзе, согнувшись, бежит рядом‘с командиром. Падают раненые и убитые. Несмотря на жестокий огонь, отряды революционных солдат и красногвардейцев окружили гостиницу и ворвались в нее.- Белые капитулировали.

В тот же день Фрунзе выехал в Шую. Он организовал отряд в составе двух тысяч хорошо вооруженных бойцов на помощь московским рабочим. В отряд Фрунзе вошли солдаты и красногвардейцы Шуи, Иванова, Коврова, Владимира.

«Когда отряд, — вспоминал потом Михаил Васильевич, — подходил к Москве, то на Нижегородском вокзале и в прилегающих районах распространился слух, что идут с фронта войска Керенского для подавления большевистского восстания. Такое представление создалось благодаря действительно настоящему походному, боевохму виду нашего отряда. Тем резче проявился перелом, когда узнали, что это не контрреволюционные войска Керенского, а, напротив, прибыли революционные войска для того, чтобы поскорее покончить с сопротивлением белых».

Отряд Фрунзе принимал участие в подавлении последних очагов контрреволюции в Москве. На другой день после его прибытия белые капитулировали. В Москве утвердилась Советская власть.

Весной 1918 года Михаил Васильевич Фрунзе, избранный председателем иваново-вознесенского губисполкома, должен был покинуть Шую и переехать в Иваново. Шуйские рабочие протестовали:

— Арсений наш, шуйский. Не отдадим его!

И покуда шел этот спор, Михаил Васильевич все еще находился в Шуе. К нему приходили многочисленные делегации рабочих и крестьян: передать привет, посоветоваться, попросить помощи. Его все отлично знали, многие, помнили по подпольной большевистской работе. Однажды (это было уже в Иванове) явившиеся к нему ходоки суздальских крестьян привезли около пуда гречневой крупы и валенки. Продовольственное положение в губернии, особенно в городах, было трудным, и крестьяне-ходоки, передавая подарки, просили Фрунзе беречь себя.

В июне, наряду с обязанностями председателя губ-исполкома, Фрунзе принял руководство губернским военным комиссариатом. Ему почти не приходилось отдыхать. В его кабинете и ночью не гас свет. Люди, работавшие вместе с ним, удивлялись его исключительной работоспособности, умению вникать и разобраться в каждом деле, дать во-время нужные указания, посоветовать, ободрить, а когда нужно, и поругать.

Известный писатель-большевик Дмитрий Фурманов, работавший вместе с Фрунзе в Иванове, так запечатлел эти дин в своем дневнике:

«С Фрунзе не задремлешь — он разбередит твое нутро, мобилизует каждую крупинку твоей мысли, воли, энергии, вскинет бодро на ноги, заставит сердце твое биться и мысль твою страдать так, как бьется сердце и мучается мысль у него самого. Кто с Фрунзе работал, тот помнит и знает, с какой неистовой радостью он всего себя, целиком, до последнего отдавал и мысль, и чувство, и энергию в такие исключительные дни».

В июле 1918 года Михаил Васильевич приехал в Москву на пятый съезд Советов. Этот съезд, собравшийся в-обстановке напряженных боев Советского государства против иностранных интервентов и белогвардейцев, принял Конституцию (основной закон) РСФСР — первую советскую конституцию. Конституция РСФСР закрепила великие завоевания пролетарской революции, достигнутые за восемь месяцев существования Советской власти. Утверждение съездом постановления ВЦИК о введении всеобщей воинской повинности для трудящихся заложило основы организации Советских Вооруженных Сил.

Во время съезда, 6 июля, в Москве вспыхнул контрреволюционный мятеж «левых» эсеров. «Левые» эсеры выступали в сговоре с Бухариным и Троцким. Предатели из троцкистско-бухаринского лагеря, в союзе с эсерами и белогвардейцами, действуя, как было установлено впоследствии, в качестве агентуры иностранных империалистов, готовились арестовать и убить Ленина. Они хотели образовать свое правительство, угодное империалистам.

Ленин потребовал немедленного и беспощадного разгрома мятежников. Предатель Троцкий умышленно саботировал выполнение приказа Ленина. Этот саботаж дал возможность мятежникам захватить некоторые важные учреждения города: телеграф, телефонную станцию, Покровские казармы. Мятежники подвергли артиллерийскому обстрелу Кремль. Ими был захвачен п находился под угрозой расстрела Дзержинский.

Местные организации «левых» эсеров в ряде других городов также пытались восстать. Республика в опасности, — сообщил Владимир Ильич делегатам съезда Советов — большевикам, требуя ликвидации мятежа.

Михаил Фрунзе немедленно включился в борьбу с мятежниками. Он поехал на броневике в район, занятый ими; побывал возле Покровских казарм, где помещался штаб эсеров и где находился в плену, в качестве заложника, Дзержинский. У здания телеграфа броневик обстрелял мятежников. Возвращаясь обратно, Фрунзе встретил отряд советских войск. Остановив броневик, Фрунзе дал командиру отряда точнейшие указания о расположении мятежников, посоветовал, как лучше приблизиться к ним, чтобы не попасть под преждевременный обстрел. Через некоторое время Фрунзе с тремя бойцами проник в лагерь врагов. Михаил Васильевич и его бойцы не только вернулись целыми и невредимыми из разведки, но захватили и привели с собой четырех мятежников, взятых в качестве «языков». Показания пленных и данные разведки, добытые Фрунзе, помогли очистить от мятежников телеграф, Покровские казармы и освободить Ф. Э. Дзержинского.

В 2 часа дня 7 июля сопротивление мятежников было подавлено. Ликвидацией мятежа руководили Ленин и Свердлов. Попытки «левых» эсеров «восстать» в ряде других пунктов страны были быстро ликвидированы.

В ночь на 7 июля Михаилу Васильевичу Фрунзе стало известно о контрреволюционном эсеровском мятеже в Ярославле. Антисоветские эсеровские мятежи в городах Поволжья подготовлялись интервентами. На эти мятежи правительства империалистических стран возлагали большие надежды. Ярославскими мятежниками руководили (через эсера Савинкова) американский посол Френсис, французский — Нуланс и представители английского посольства. 6—8 июля белогвардейцы захватили Ярославль. В городе воцарился кровавый террор. Контрреволюционные мятежники жестоко расправлялись с попавшими в их руки большевиками и советскими работниками. Но ярославские рабочие не сдались. Верные Советской власти отряды Ярославского гарнизона и отряды рабочей Красной гвардии самоотверженно сражались с мятежниками на окраинах города. Скоро к ним на помощь прибыли советские отряды из Москвы и других городов.

Михаил Васильевич Фрунзе возвратился в Иваново и немедленно приступил к формированию рабочих отрядов. Первым был сформирован и отправился на борьбу с мятежниками «Советский отряд», потом «Коммунистический».

После тяжелых и кровопролитных боев, продолжавшихся до 21 июля, мятеж в Ярославле был подавлен. В городе восстановлена Советская власть. Провалились и подготовлявшиеся интервентами белогвардейские мятежи в других городах.

Борьба с мятежниками в Москве и Ярославле еще раз показала исключительную важность организации военных сил. Одобрение пятым съездом Советов постановления ВЦИК о введении всеобщей воинской повинности для трудящихся и проведение мобилизации открыло новый этап в строительстве Вооруженных Сил Советского государства. А это выдвинуло необходимость иметь во главе военных учреждений до конца преданных партии и Советской власти людей. В августе 1918 года Михаил Васильевич Фрунзе назначается комиссаром Ярославского военного округа; в состав этого округа вошло восемь губерний. Управление округа было перенесено в Иваново.

Военная работа захватила Фрунзе. Глубокие и разносторонние знания, приобретенные им во время упорных занятий военными науками в годы каторги и ссылки, как нельзя лучше пригодились теперь.

Михаил Васильевич проводил огромную работу в масштабе округа по организации всеобщего военного обучения, по мобилизации трудящихся. При его непосредственном участии был сформирован рабочий полк, состоявший из преданных делу революции иваново-вознесенских ткачей. Этому полку в недалеком будущем довелось сыграть славную роль на фронтах борьбы с иностранными интервентами и контрреволюционной белогвардейщиной.

Оценивая этот период работы М. В. Фрунзе, товарищ Ворошилов писал:

«Чудом может казаться, что вчерашний каторжанин, затравленный беглец и ссыльнопоселенец становится... образцовым военным организатором в должности ярославского окружного комиссара...»

Молодая Советская республика переживала тяжелые дни. Повсюду возникали новые фронты. В союзе с контрреволюционными белогвардейскими армиями действовали войска иностранных интервентов. Англо-франко-американские войска захватили Архангельск и Мурманск и создали там белогвардейское «правительство Севера России». На Дальнем Востоке японские и американские интервенты захватили Приморье. На Украину вторглись немецкие оккупанты. На юге страны, в Одессе, высадились французские, греческие и румынские войска, в Баку—английские и турецкие интервенты. Англо-французские агенты организовали мятеж чехословацкого корпуса.

Этому корпусу, состоявшему из военнопленных бывшей австро-венгерской армии, Советское правительство разрешило выехать на родину через Сибирь и Владивосток. Мятеж чехословацкого корпуса захватил Среднюю Волгу и Сибирь.

В Омске было создано сибирское белогвардейское правительство.

Интервенты установили военную и экономическую блокаду России. Глава сибирского белогвардейского правительства царский адмирал Колчак объявлен «верховным правителем России». Англия, Франция и Америка, делавшие ставку на Колчака, в изобилии снабжали его армию оружием и снаряжением.

В конце 1918 года огромная армия Колчака начала наступление. Колчак стремился соединиться с силами южной и северной контрреволюции, задушить, растерзать, потопить в крови Советскую республику.

В салон-вагоне, в котором Колчак следовал за своей армией, висела большая карта России. Жирная черна[я стрела хищно летела по карте из Сибири через Урал. Она пронзала Пермь, Вятку, петлей душила Вологду, встречалась здесь с другой такой же стрелой, устремившейся от Архангельска, и, слившись с нею, вонзалась в Москву.

В 1918 году Красная Армия одержала ряд крупных побед над армиями белогвардейцев и интервентов. Значительные успехи были достигнуты на всех фронтах, но на Восточном фронте, на его южном крыле, белогвардейские войска Колчака продвинулись почти до Волги. На Пермском участке белогвардейцы после упорных двадцатиднезных боев заняли Пермь и начали продвижение к Вятке.

Стояли 20—35-градусные морозы. Плохо вооруженные, полураздетые, голодные, бойцы Красной Армии сражались стойко, но у них не хватало патронов, не хватало снарядов. На фронте создалось крайне тяжелое положение.

Благодаря своевременно принятым ЦК партии и лично В. И. Лениным мерам положение на фронте 3-й армии в первой половине января 1919 г. было резко улучшено.

В середине января 1919 года красные войска перешли в контрнаступление против колчаковцев. План Колчака о вторжении в Москву через Пермь — Вятку — Вологду потерпел крушение.

Уроки захвата Перми колчаковцами и положение, создавшееся на фронте, поставили в порядок дня необходимость создания надежных резервов, укрепления руководства Восточного фронта опытными большевиками. Еще в декабре 1918 года Центральный Комитет РКП (б) вызвал в Москву М. В. Фрунзе. Вместе с ним выехал в Москву Ф. Ф. Новицкий, военный руководитель Ярославского военного округа. Бывший генерал царской армии Ф. Ф. Новицкий одним из первых царских генералов перешел на сторону Советской власти. В Москве Реввоенсовет Республики назначил Новицкого командующим 4-й армией Восточного фронта, а М. В. Фрунзе — членом Реввоенсовета этой армии. Ф. Ф. Новицкий был недоволен этим назначением. Чтобы понять причину его недовольства, необходимо коротко рассказать о предыдущей совместной работе Фрунзе и Новицкого.

С первых же дней своего назначения окружным комиссаром Ярославского военного округа М. В. Фрунзе поразил Новицкого и других военных специалистов, работавших в округе, исключительными познаниями в области военного дела. Скептическое отношение к новому окружному военному комиссару очень быстро сменилось у военного руководителя округа глубоким уважением.

За несколько месяцев совместной работы с Михаилом Васильевичем Новицкий убедился в том, что Фрунзе «явится на фронте именно тем командиром, тем руководителем боевых масс, которых в то время как раз мы не имели, или имели в очень ограниченном количестве».

Свои соображения Новицкий сообщил Троцкому, занимавшему пост председателя Реввоенсовета Республики. Тот недовольно пожал плечами и заявил, что все будет так, как он, Троцкий, решил. Но когда Центральный Комитет партии указал на неправильность решения Реввоенсовета, прежний приказ был отменен, и М. В. Фрунзе в тот же день, 26 декабря 1918 года, назначен командующим 4-й армией Восточного фронта, а Ф. Ф. Новицкий — начальником штаба той же армии и членом Реввоенсовета. «Обиженные главкомы» все же мешали Фрунзе приступить к его новой работе. От него потребовали подыскать себе заместителя в Ярославский военный округ. Из-за этой бюрократической волокиты в тяжелые дни фронта, когда был дорог каждый час, на целый месяц задержался отъезд Фрунзе в армию. Только в конце января 1919 года Михаил Васильевич выехал на фронт и вступил в командование 4-й армией.

Четвертая армия

С волнением и с сознанием высокой ответственности, возложенной па него партией, ехал на фронт М. В. Фрунзе. Он знал о трудностях, которые ждут его. Знал, что в армии, которой он будет командовать, придется иметь дело с расстроенными, плохо вооруженными, так же плохо обмундированными и снабженными частями и соединениями. И эту армию ему придется вести в бой с отборными войсками Колчака, которыми командуют опытные генералы; 4-й армии предстоит сражаться с офицерскими батальонами, с контрреволюционными казачьими частями.

Все эго не могло не вызывать тревоги. Михаил Васильевич беспокоился о быстрейшей переброске на фронт Иваново-Вознесенского рабочего полка. Хотелось, чтобы рядом были свои, близкие товарищи. На этот полк он мог положиться.

Несмотря на сложность и трудность обстановки, Михаил Васильевич ничем не проявлял тревоги, казался таким, каким знали его, — веселым, жизнерадостным. Уже в пути он разработал план действий по оздоровлению армии, повышению ее боеспособности. Михаил Васильевич тщательно изучал тактику врагов с тем, чтобы противопоставить ей свою.

Между тем, незадолго до приезда нового командарма, в 4-й армии разыгрались трагические события, о которых нельзя не вспомнить.

В ноябре 1918 года 22-я стрелковая дивизия, входившая в состав 4-й армии, держала фронт против белоказачьего Уральска, прикрывая подступы к Саратову. В центре расположения дивизии, в районе Дер-Куль, стоял Орлово-Куриловский полк. Он только что был пополнен мобилизованными крестьянами, среди которых оказалось много кулаков. В самом полку окопалась группа эсеров, которая, пользуясь тем, что политиковоспитательная работа хромала на обе ноги, вела почти открыто антисоветскую, контрреволюционную агитацию.

В декабре полк восстал. Командир и комиссар были убиты. Командование армии растерялось и не приняло никаких мер к подавлению восстания. Тем временем кулацко-эсеровские главари вступили в связь с белыми и отказались выполнить приказ командования о наступлении. Видя безнаказанность преступных действий Орлово-Куриловского полка, к восставшим присоединился Туркестанский полк. В момент, когда обстановка требовала немедленного наступления на Уральск, важнейший участок фронта оказался в катастрофическом положении.

В штаб 22-й дивизии прибыл член Реввоенсовета армии товарищ Линдов в сопровождении группы ответственных па;ртийных работников (тт. Майоров, Мягги и др.). Комиссаром мятежного полка, взамен убитого, был назначен только что прибывший на фронт молодой большевик Чистяков. Ему было всего около 20 лет. Внешне Чистяков производил неказистое впечатление. Среднего роста, физически слабый, с болезненным бледным лицом. Движения у него были неторопливые, вялые, голос мягкий, тихий. Но именно этот самый Чистяков проявил себя героем в дни октябрьского штурма в Петрограде.

И здесь он не отказался от назначения. Прибыв в Орлово-Куриловский полк, Чистяков быстро сколотил вокруг себя группу сознательных красноармейцев. 20 января он созвал общее собрание бойцов и командиров, на котором выступил с мужественной, бесстрашной речью. Он разоблачил предателей, врагов трудового народа, подбивавших полк к подлой измене революционному делу.

— Революция не простит зам! Только боевыми подвигами можно искупить свою вину, — страстно говорил Чистяков.

Кулацко-эсеровские главари не дали ему договорить. Чистякова стащили с трибуны и жестоко избили. С пего сорвали одежду. Хотя на улице было ниже 20 градусов, мятежники бросили Чистякова — босого, в одном белье — в сани и, продолжая издеваться над ним, повезли за 15 километров, на хутор Жемчин, где стоял Туркестанский полк. Привезли Чистякова в Жемчин обмороженного, полуживого. За всю дорогу он не произнес ни одного слова, не попросил у своих мучителей пощады. Наоборот, когда его окружили представители Туркестанского полка, он опять решительно потребовал немедленного ареста контрреволюционеров. Озверевшие бандиты накинулись на него. Чистякова рубили шашками, били прикладами. Не опустив головы перед врагами, погиб мужественный и бесстрашный большевик.

На следующий день после зверской расправы кулацко-эсеровских главарей с комиссаром Чистяковым к мятежникам присоединилась команда бронепоезда.

В 5 часов утра 21 января мятежники захватили вагон члена Реввоенсовета армии товарища Линдова.

Прицепив вагон, бронепоезд тронулся в расположение Орлово-Куриловского полка. Линдов, Майоров, Мягги и двое неизвестных красноармейцев на ходу выпрыгнули из вагона. Но спастись им не удалось. Пулеметным огнем с бронепоезда они были расстреляны.

Конечно, далеко не все части 4-й армии находились в таком дезорганизованном состоянии, как Туркестанский и Орлово-Куриловский полки. Героически сражались с врагом полки 25-й Чапаевской дивизии, Пензенский и Ба-лашевский пехотные полки, кавалерийский полк имени Гарибальди. Но и там, в этих лучших частях .и соединениях армии, дисциплина была не на высоте, господствовала партизанщина.

Через десять дней после гибели Линдова и его товарищей, 31 января 1919 года, Михаил Васильевич Фрунзе прибыл в Самару и вступил в командование армией.

В центральном аппарате армии господствовали уныние и растерянность. Михаил Васильевич несколько дней посвятил изучению военной и политической обстановки. Он проверил состав командиров и комиссаров, внес решительные изменения во всю работу армейского штаба. Четкость и деловитость его приказов и распоряжений, умение видеть в работе главное, бодрость и революционный энтузиазм действовали на людей оздоровляюще.

В начале февраля Михаил Васильевич решил поехать на фронт и лично познакомиться с частями своей армии. Старые работники штаба, особенно из «военспецов», знавшие обстановку, отговаривали его от этой поездки, предостерегали, напоминали о недавней гибели Линдова, но Михаил Васильевич не отступил.

— Чорт возьми! — улыбаясь, заявил он. — Я приехал командовать армией, а не заливать штаб слезами.

Без охраны, в сопровождении лишь начальника штаба Федора Федоровича Новицкого и своего адъютанта, Михаил Васильевич выехал в Уральск, только что освобожденный от белоказачьих войск. Ехали в простых крестьянских санях.

На частых остановках Михаил Васильевич подолгу беседовал с местными крестьянами. Опытный собеседник, он умело переводил разговор на нужную ему тему с целью узнать подлинные настроения крестьянских масс. Он не боялся острых вопросов, чаще всего сам ставил их. Крестьяне охотно беседовали с Фрунзе, рассказывали ему о своих нуждах; между прочим, приходилось слышать, что «есть и красные, которые балуют». Сообщали о конкретных случаях «баловства».

По прибытии в Уральск Михаил Васильевич немедленно собрал в штаб 22-й дивизии весь командный состав этого соединения для того, чтобы ознакомиться с обстановкой. Командиры сидели хмурые, неразговорчивые. Многие смотрели исподлобья, а некоторые просто вызывающе. Дело в том, что по чьей-то злой воле еще в Самаре был пущен слух: «Фрунзе — царский генерал, он заведет порядки, как в царской армии».

Слух этот подхватили «услужливые люди» в Уральске. Кое-кто рассчитывал таким образом скомпрометировать Михаила Васильевича.

На следующий день после совещания в штабе Фрунзе приказал вывести части гарнизона на парад. Он хотел видеть войска. Парад прошел в напряженной обстановке. Строго, без панибратства, Фрунзе осаживал анархиствующих командиров, делал замечания. Парад показал, что в дивизии вообще не существует никакой дисциплины. Один из комбригов, например, не дождавшись начала парада, распустил свою бригаду, хотя Фрунзе прибыл на парад точно в назначенное время. Вечером, на гарнизонном собрании командного состава, Михаил Васильевич со всей необходимой суровостью отчитывал командиров. Отметив недостатки, он указал и меры их ликвидации.

Прошла ночь. Утром конный ординарец доставил Фрунзе пакет с надписью: «Срочно. Секретно». В пакете оказалась записка следующего содержания:

«Командарму 4. Предлагаю вам прибыть в 6 часов вечера на собрание командиров и комиссаров для объяснения по поводу ваших выговоров нам за парад.

Комбриг Плясунков».

Вызов Плясункова Фрунзе оставил без ответа.

В 3 часа дня вновь прискакал ординарец из бригады Плясункова и вручил пакет с требованием:

«Командарму 4. Предлагаем дать немедленный ответ, будете ли вы на собрании или нет».

Командир дивизии настаивал, чтобы Михаил Васильевич не ходил на собрание.

— Пусть перебесятся, — говорил он. — Настроение в бригаде скверное, такое, что можно голову сложить.

В 6 часов вечера, отказавшись от охраны, Михаил Васильевич со своим адъютантом отправился в бригаду.

Прошли какой-то двор, где стояло много саней и оседланных лошадей. Поднялись на второй этаж. Две большие смежные комнаты переполнены командирами. Оттуда доносятся страшный шум, ругань. Освещение скудное. Накурено. При появлении Фрунзе все смолкли, но никто не встал. Михаил Васильевич поздоровался и сел на скамью.

— Ну, в чем дело, товарищи? — спросил он, обращаясь к собравшимся.

М. В. Фрунзе на смотре войск. 1919 г.

ки

Никто не ответил. Где-то, в дальнем углу, послышался шепот: Наконец, кто-то поднялся и в резком, повышенном тоне заговорил:

— Мы вот здесь воюем, а тут приезжают к нам, заслуженным командирам, объявляют выговоры, учат маршировать, устраивают генеральские парады...

В полутьме не было видно лица говорившего. Когда он сел, выступил другой, затем третий. Атмосфера накалялась, забушевала партизанская вольница. Кто-то крикнул:

— Мало мы вас учили... Забыли Липдова? Долой царских генералов!

Михаил Васильевич спокойно выслушал все угрозы по своему адресу. Когда наиболее отчаянные, горячась, потрясали в воздухе нагайками, он только усмехался. Дав всем высказаться, он встал и, отчеканивая каждое слово, громко произнес:

— Прежде всего заявляю вам, что я здесь не командующий армией. Командующий армией на таком собрании присутствовать не может и не должен. Я здесь — член Коммунистической партии. И вот от имени той партии, которая послала меня работать в армию, я подтверждаю вновь все свои замечания по поводу отмеченных мною недостатков в частях, командирами и комиссарами которых вы являетесь и ответственность за которые, следовательно, вы несете перед Республикой.

После небольшой паузы Михаил Васильевич, обведя взглядом собравшихся и чуть приподняв брови, продолжал:

— Ваши угрозы не испугали меня. Я — большевик. Царский суд дважды посылал меня на смерть, но не сумел заставить отказаться от моих убеждений. Здесь говорили, что я генерал. Да, генерал, но от царской каторги, от революции. Я безоружен и нахожусь здесь только со своим адъютантом. Я — в ваших руках. Вы можете сделать со мной все, что хотите. Но я твердо заявляю вам по поводу сегодняшнего вызова меня сюда как командующего, что в случае повторения подобных явлений буду карать самым беспощадным образом, вплоть до расстрела. Нарушая дисциплину, вы разрушаете армию. Советская власть этого не допустит.

Михаил Васильевич замолчал. Ошарашенные высказанной прямо в глаза правдой, молчали командиры.

— Имеете еще что-нибудь сказать мне? — спросил Фрунзе.

В комнате — тихо...

Михаил Васильевич поднялся.

— До свидания, товарищи! — сказал он и пошел к выходу.

Командиры встали и вытянулись во фронт. Некоторые побежали к дверям, услужливо распахнули их.

Когда Фрунзе и адъютант садились на коней, командиры выбежали во двор — проводить командующего.

На другой день, вечером, Фрунзе выехал на фронт. Предстояло наступление в районе деревни Шапово.- Бой уже начался, когда Михаил Васильевич приказал подать лошадей и сказал, что поедет к передовым наступающим частям. Командир бригады и штабные работники долго убеждали его отложить эту поездку. «Командарм не имеет права рисковать собой», — говорили они.

— Там, где красноармейцы, должен быть и я,—заявил Михаил Васильевич. — На фронте бывают такие моменты, когда нужно, даже очень нужно, чтобы бойцы видели командующего, знали, что командарм не в тылу, а рядом с ними, под огнем. Вы говорите, бой незначительный, но на фронте незначительных боев не бывает. Сейчас каждая деревня, ставшая советской, — удар по контрреволюции.

Меньше всего Фрунзе думал об опасности. Нужно было создать перелом, поднять дух бойцов, воодушевить их личным примером. И действительно, появление Фрунзе среди наступающих было встречено восторженно. По цепям промчалась весть:

— Сам командарм с нами! Фрунзе под огнем! Вот это генерал!

— Да никакой он не генерал, — тут же отвечали другие. — Царь хотел казнить его два раза, да не вышло. Командарм сам солдатом был на западном царском фронте. Дело знает.

До этого дня бойцы в глаза не видели своих командармов. Многие находились еще под впечатлением расправы с Линдовым и считали, что после этого к ним вообще никто не покажется из руководителей армии.

Виновники гибели Линдова были еще на свободе и скрывались в частях. Это они своей преступной агитацией разжигали ненависть к командующему, к коммунистам. И вдруг командарм сам, без приглашения, прибыл на фронт, заговорил с командирами таким языком, что провокаторы сразу же попрятались.

Тяжелую картину пришлось наблюдать Михаилу Васильевичу на фронте. Иной раз было такое: четыре бойца несут одного «раненого» и гогочут, слушая анекдоты, которые рассказывает лежащий на носилках верзила, изображающий раненого. Многие бойцы уходили в тыл просто «сами по себе». Остановив одного такого бойца, Фрунзе спросил, куда он идет.

— А чего тут делать? — хмуро проговорил тот. — Их, беляков, сто тысяч, а нас...

— Сам-то ты видел беляков, считал, сколько их?

—• Я-то не видал, да тут один сказывал, что их видимо-невидимо.

Михаилу Васильевичу пришлось крепко взяться за воспитание командиров. И обстановка на фронте быстро изменилась к лучшему: укрепилась дисциплина в войсках, изживалась партизанщина, резко повысилась боеспособность частей.

Комбриг Плясунков, тот самый, что присылал Фрунзе ультимативный вызов, опять направил к Михаилу Васильевичу своего ординарца. На этот раз его записка содержала следующее:

«Дорогой тов. Фрунзе! Так как красному командиру иметь при себе жену нецелесообразно, прошу вас взять ее с собой и доставить...»

В записке указывался адрес, куда Плясунков просил, доставить жену.

Эта записка очень понравилась Михаилу Васильевичу. Он весело смеялся и обещал, что выполнит просьбу. Сам комбриг Плясунков в скором времени покрыл себя боевой революционной славой. Крестьянин по происхождению, один из питомцев Чапаева, он, командуя бригадой, разбил немало колчаковских частей, возглавляемых белыми генералами.

Приказами по армии и фронту Плясунков не раз представлялся к боевым наградам, в том числе к ордену Красного Знамени. Замечательная школа выдержки и мужества, которую прошел он, воспитала в нем прекрасного человека. Много лет спустя, участвуя в подавлении антоновского мятежа на Тамбовщине, Плясунков, окруженный со всех сторон антоновцами, не пожелал сдаваться им в плен. На глазах у своих смертельных врагов он застрелился последней оставшейся у него пулей...

Бойцы и командиры признали Фрунзе своим командармом. Но этого еще было мало. Перед армией стоял могучий и грозный враг—колчаковские полчища. 4-я армия была разута и раздета. Не было боеприпасов, не хватало орудий и пулеметов. Все это надо было раздобыть. Фрунзе вернулся в Самару, в штаб армии. Вскоре из Самары на фронт пошли новые формирования. Прибыл также знаменитый Иваново-Вознесенский полк ткачей, созданный Михаилом Васильевичем незадолго до назначения его командармом.

Большую помощь оказывал Фрунзе В. В. Куйбышев, руководитель самарских большевиков. Здесь, в Самаре, началась замечательная дружба Куйбышева и Фрунзе, дружба, пронесенная ими через фронты гражданской войны.

Но кто-то невидимый мешал командарму Фрунзе. Боеприпасы в его армию поступали медленно и в смехотворно малых количествах. Новые формирования не утверждались. Никакого снаряжения и обмундирования для армии нельзя было добиться. Из штаба Восточного фронта на требования Фрунзе следовали трафаретные ответы: «Центр не утвердил», «Центр не разрешил», «Что это вы там затеяли?»

Фрунзе чувствовал чыо-то злую волю. Кто-то упорно не желал усиления его армии и мешал повышению ее боеспособности. Но Фрунзе не сдавался. Вместе с В. В. Куйбышевым он упорно перестраивал и укреплял свою армию. В соседних армиях положение оставалось неизменным, таким, каким было оно еще недавно и в 4-й армии.

Фрунзе написал письмо в Центральный Комитет.

Сообщая о положении на фронте, Михаил Васильевич опирался на реальные факты. Самая большая опасность заключалась в том, что, используя тяжелое положение красных армий, колчаковские полчища неудержимой лавиной катились к Волге. В начале марта Колчак предпринял наступление на фронте 2-й и 3-й советских армий и потеснил их. Начала отход 5-я армия.

Руководство Восточным фронтом дало указание готовить Самару к эвакуации. Это указание противоречило самому духу положения на фронте.

Защищавшая Самару 4-я армия, которой командовал Фрунзе, реорганизованная и укрепленная, была готова к контрнаступлению.

Несмотря на возражения командования фронтом, Фрунзе отдал 2 марта приказ о наступлении. Об этом он поставил в известность В. И. Ленина и в ответ получил, ставшее теперь историческим, указание: Колчака за

Волгу не пускать. Волга должна быть советской!

Военные операции, начатые Фрунзе, развивались успешно. Александрово-Гайская группа войск 4-й армии заняла Сломихинскую, Уральская группа очистила от белых местность вдоль течения реки Урал до Скворкина. 18 марта после упорного боя был занят Лбищенск.

Незадолго до всех этих операций в штаб 4-й армии в Самаре вошел человек в валенках и башлыке. Виновато улыбаясь, он попросил разрешения пройти в кабинет командарма. Его пропустили. Строго и четко он отрапортовал:

— Чапаев. Прибыл в полное ваше распоряжение.

Фрунзе уже много слышал о Чапаеве. Это имя гремело по всему фронту. За Чапаевым бойцы шли в огонь и воду. Враг иногда отступал только потому, что его атаковали отряды Чапаева. В 1918 году Чапаева внезапно отозвали с фронта, и в самый разгар боевых действий ему было приказано отправиться в Москву — учиться в военной академии. Никакие ссылки Чапаева на то, что сейчас не время учиться, что надо бить врага, не помогли. Его отправили чуть ли не под конвоем.

То, что случилось с Чапаевым, было одним из маневров троцкистских агентов. Они под разными предлогами снимали с фронта преданных Советской власти людей, лишали армию ее испытанных боевых руководителей.

В академии Чапаев скоро затосковал по своим бойцам, по фронту. Человек огромной энергии, с большим боевым опытом, он понимал, что его сняли с фронта умышленно. И вот, улучив момент, бежал из академии на фронт.

В марте 1919 года М. В. Фрунзе вызвал к себе по телеграфу Чапаева и Фурманова для переговоров о переброске одной бригады на оренбургское направление. Вы-

М. В. Фрунзе с командой бронепоезда. 4-я армия Восточного фронта. 1919 г.

зов застал их в станице Сломихинской, и они должны были проделать трудный путь свыше 400 верст на лошадях.

В Самару Чапаев и Фурманов приехали 21 марта, в 3 часа дня. Вот что 22 марта записал в свой дневник Д. Фурманов:

«Ну, наконец, после долгих мытарств добрались до Самары. Явились к Фрунзе. Он рассказал пока в общих чертах о положении на всех фронтах, а вечером пригласил к себе пить чай и окончательно договориться о нашей дальнейшей работе. Товарищ Сиротинский пришел за мной прежде времени. Я сначала не понял, зачем он меня увлекает, оказалось, что Фрунзе хотел меня спросить относительно Чапаева».

Действительно, М. В. Фрунзе поручил своему адъютанту до официальной, так сказать, встречи, повидаться с Д. Фурмановым и подробно выяснить, как у него сложились отношения с Чапаевым. На фоне тогдашней обстановки и информации о характере Чапаева как неистового, неукротимого партизана существовали опасения о возможности возникновения между ними некоторых трений.

Однако выполнить в полной мере это задание не удалось. Не обошлось без курьеза.

Дело в том, что в первую встречу с Чапаевым М. В. Фрунзе, разъясняя легендарному начдиву роль и значение комиссара, характер взаимоотношений между командиром и комиссаром (а такие разъяснения в те времена были нужны на Восточном фронте далеко не одному Чапаеву), выдвинул положение, что командир и комиссар должны быть неразлучны.

— Это что ж, — спросил Чапаев, — вроде попугаев, что ли? Есть такие, слыхал я, когда был в Москве, неразлучники называются и друг без друга жить не могут.

Михаил Васильевич, смеясь, ответил, что если они оба попугаями будут, то дело, конечно, у них не пойдет.

— Ну, ладно, — сказал Чапаев, — давайте комиссара, только поумнее.

Вот в этот приезд Чапаева и Фурманова вдруг выяснилось, что Василий Иванович слишком буквально понял, что командир и комиссар должны быть неразлучны. Все попытки адъютанта повидаться и поговорить с Фурмановым наедине были тщетны. Адъютант приглашает Фурманова пройтись вечером по Самаре. Фурманов одевается, а за ним и Чапаев, — идут, стало быть, втроем. Прогулялись, возвращаются вместе «домой» (в гостиницу). Адъютант командующего приглашает Фурманова зайти завтра «на чашку чая».

— Придем, — отвечает Чапаев за Фурманова.

Фурманов уже понял маневрирования адъютанта, но

все же пришел вместе с Чапаевым, сделав адъютанту знак, что, мол, не вышло. Засели за чай. После этого чаепития, сопровождавшегося шутками и воспоминаниями, уже нетрудно было понять, что Чапаев и Фурманов работают дружно.

Через некоторое время вернулся, кажется с заседания губкома, М. В. Фрунзе и немедленно присоединился к компании. Скоро беседа приняла деловой характер, время от времени прерываемая смешными рассказами Чапаева.

Фрунзе и Чапаев быстро поняли друг друга, и Василий Иванович начал рассказывать о том, как он учился в академии.

— Вызывают меня, говорят: сейчас устроим тебе экзамен. Ну, начался он, этот экзамен. Спрашивают: «Реку Рейн знаете? Где она протекает?» Знаю, говорю, где-то там у немцев. А пес ее знает, где она там течет... Ну, думаю, я тебя сам подшибу сейчас и спрашиваю: а вы реку Солянку знаете? Где она течет? «Нет, говорит, не знаю». Как же, я ему говорю, про чужую реку спрашиваете, а своей не знаете? Я на ней ранен был да за нее нам еще воевать надо.

Чапаев сообщил командарму много ценных сведений о районе военных операций, который он знал отлично. В тот же день Фрунзе назначил Чапаева командиром Александрово-Гайской бригады.

— По душам, товарищ Чапаев, скажите — сломим Колчака?

Чапаев задумался, нахмурил брови:

— Трудно, но побьем. Сломим, товарищ Фрунзе!

«Верховный правитель»

Сын морского артиллерийского офицера, упрямый, Александр Колчак быстро пробил себе дорогу к высшим командным постам в военно-морском флоте царской России.

Февральская революция 1917 года застала его в звании вице-адмирала на посту командующего Черноморским флотом. В морских кругах Колчак слыл крупнейшим знатоком своего дела. С упрямством фанатика он долгие годы работал над планом захвата проливов, ведущих из Средиземного моря в Черное.

«День объявления мировой войны был самым счастливым и лучшим днем моей жизни»,— признавался Колчак спустя несколько лет на допросе.

Грянула революция. Революционные матросы в июне 1917 года изгнали Колчака из Черноморского флота. В конце июля правительство Керенского направило Колчака во главе военной миссии в США. Поездка в США очень устраивала Колчака. У него имелось предложение американского адмирала Гленона выдать план захвата проливов.

Но американским адмиралам теперь было не до «проливов». Предоставить свою эскадру для операций в Средиземном море Америка отказалась. Но Колчак нужен был империалистам. Осенью он оказался в Сингапуре. Там командующий английской военно-морской базой вручил Колчаку предложение английского правительства: следуйте на русский Дальний Восток, организуйте силы для борьбы с большевизмом.

Большевизм! Вот с кем нужно бороться, чтобы потом вновь упрочить монархию. Колчак выехал в Шанхай, оттуда в Токио. Там он немного задержался.

Начальник японского генерального штаба предложил Колчаку:

— Адмирал, останьтесь в Японии. Когда можно будет ехать дальше, мы известим вас. В Японии есть хорошие места, поезжайте и отдохните.

Вскоре хозяева договорились. Колчак перебрался в Харбин. Оттуда в поезде английского генерала Нокса он в октябре 1918 года прибыл в Омск, где занял пост военного и морского министра при правительстве эсеро-меньшевистской директории. В ноябре, по заданию Антанты, Колчак инсценировал государственный переворот. Эсеры и меньшевики были разогнаны, установлена военная диктатура, и Колчак провозгласил себя «верховным правителем и верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами России».

Представители Англии, Франции, США нанесли официальные визиты Колчаку и заявили, что их правительства признают в его лице «законное правительство России».

Премьер-министр Франции Клемансо и премьер-министр Англии Ллойд Джордж прислали Колчаку поздравительные телеграммы и известили, что представителем Франции при штабе «верховного правителя» назначен генерал Жанен, представителем Англии — генерал Нокс.

В помощь Колчаку правительства империалистических государств немедленно передали больше 200 военных самолетов, несколько сот орудий, около двух тысяч пулеметов, много винтовок, снарядов, патронов, обмундирования.

Помощь эта дорого обошлась русскому народу. В уплату за нее почти десять тысяч пудов золота передал Колчак Англии, Японии, США, Франции. Кроме того, из Сибири и Дальнего Востока в огромных количествах вывозились хлеб, меха, мясо.

Колчак и генералы Жанен и Нокс произвели инспекторский смотр белогвардейской армии. Они нашли ее «в отличном и боеспособном» состоянии. Генерал Жанен заявил представителям печати: «В течение ближайших пятнадцати дней Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать».

Белогвардейские армии перешли в наступление.

Через несколько дней Колчак принимал у себя в салон-вагоне генералов Нокса и Жанена. Развивая перед ними план наступательных действий своих армий, Колчак, как всегда, сдержанный и спокойный, подошел к свернутой на стене карте России и вдруг резко дернул за шнур. Карта раскрылась.

Колчак внимательно следил за впечатлением, которое произвел на «союзников» мастерски изображенный путь белогвардейских армий. Генерал Нокс, прищурив глаза и рассматривая карту, внезапно охрипшим голосом спросил:

— Сэр, сколько потребуется времени, чтобы совершить этот путь?

— Три месяца, — сквозь зубы ответил Колчак. — За три месяца я сломаю хребет большевикам и зажму их в кулак.

Словно показывая, как это будет, Колчак вытянул руку со сжатым большим костлявым кулаком,

В салон вошел адъютант. Он протянул Колчаку телеграмму. Заглянув в нее, Колчак помедлил, затем поднял голову и, не скрывая своего торжества, сказал:

— Донесение...

После небольшой паузы он прочитал:

«Прошли Уфу. Развиваем наступление Бугульму, Стерлитамак. Командарм Ханжин».

Ночью поезд Колчака тронулся по направлению к Уфе.

На стыках рельсов вагон мягко покачивало. Вытянув ноги и закрыв глаза, Колчак некоторое время сидел в кресле. Потом встал, подошел к карте и провел карандашом жирную синюю линию от Уфы к Самаре, густо заштриховал берег Волги и маленькими, колючими стрелками пересек ее. Усмешка тронула его губы, в глазах мелькнула радость. Но он быстро погасил улыбку.

Оставив карту, он подошел к окну, слегка отдернул занавеску и долго, пристально наблюдал за яркими огненными ниточками, которые вычерчивали в темноте искры, вылетавшие из трубы паровоза.

Не в пример многим белогвардейским генералам, Колчак был умный, опытный враг, уверенный в своих силах. Это — враг беспощадный, не знавший границ своей жестокости. Только в Екатеринбургской губернии его карательные отряды расстреляли свыше 25 тысяч человек. В Кизиловских копях расстреляно и заживо погребено 8 тысяч человек...

Прошла ночь. Утром Колчаку подали свежую фронтовую сводку. Он обратил внимание на сообщение:

«Фрунзе проявляет большую активность, однако действия его сковываются его же высшим командованием и сами по себе неубедительны и сомнительны. Продвижение наших частей в сторону Бугульмы и Белебея попреж-нему развивается успешно».

Колчак прочел сводку, бросил ее на. стол.

— Фрунзе, — поморщившись, произнес он. — Не слыхал.

Контрудар

Штаб Восточного фронта вызвал Фрунзе к прямому проводу:

«Есть.решение отходить к Волге,.— читал он ленту, — и на другом берегу создать, укрепления. Свертывайте наступательные операции на вашем участке. Начинайте планомерный отход».

«Четвертая армия держит инициативу в своих руках. Об отступлении не может быть и речи. Отступить сейчас, в момент, \когда армия приходит в себя, полна готовности к упорным боям, — значит погубить все дело. Белых нельзя пускать на Волгу», — ответил Фрунзе.

От волнения он побледнел. Телеграфная лента дрожала в его руках, настолько неожиданным был приказ фронтового командования. Столько сил, энергии стоило ему поднять дух армии, и вот теперь, когда наметились первые сдвиги, приказывают бросить все и отступить за Волгу.

«Вы, — прыгали в его глазах слова на ленте,— бросаете армию на растерзание Колчаку. Предадим вас суду военного трибунала за неисполнение приказа. Между прочим, сейчас в штабе фронта находится прибывший из Москвы, рекомендованный Троцким, Авилов, крупный военный специалист. Направляем его к вам для руководящей работы».

«Требую, чтобы Москва специально подтвердила приказ об отходе четвертой армии, — ответил Фрунзе.— Я хочу, чтобы Москва знала об этом приказе. Выполнение его ставлю в зависимость от решения Москвы. Понимаю, что нарушаю дисциплину, готов предстать перед судом, но, как большевик, не могу исполнить ваш приказ без подтверждения партийного центра. Дальше, если Авилов действительно крупный специалист, прикажите ему немедленно выехать ко мне. Каждый понимающий и опытный человек мне нужен до зарезу».

Когда Фрунзе вернулся к себе от прямого провода, он, забыв о боли в колене, начал быстро ходить по комнате. Потом подошел к телефону и вызвал Куйбышева:

— Приезжайте сейчас же!

Минут через десять Куйбышев уже входил в кабинет Фрунзе.

— Что стряслось, Михаил Васильевич?

Фрунзе, все еще взволнованный, рассказал ему о переговорах по прямому проводу.

— Вы понимаете, что это значит... В такой момент! Это — нож к горлу четвертой армии, а Волга — Колчаку!

Бледное, исхудавшее лицо Валериана Владимировича потемнело.

— Ни за что, — решительно произнес он. — Хотят повторить пермскую историю. Что вы ответили?

— Ответил, что Волгу Колчаку не отдам. Потребовал, чтобы приказ об отходе за Волгу подтвердила Москва, Центральный Комитет.

— Правильно. Я сейчас же дам телеграмму Владимиру Ильичу, а вы напишите подробное донесение о положении на фронте.

— Да, приехал еще какой-то Авилов, — вспомнил Фрунзе. — И будто с особыми рекомендациями. Говорят, крупный военспец.

— Авилов, Авилов... — поморщился Куйбышев. — Что-то я помню... Ну да, дня два тому назад я получил телеграмму, чтобы оказать ему полное содействие, создать условия. Забыл вам об этом сказать. Приедет — увидим, что за птица.

После ухода Куйбышева Фрунзе склонился над столом и быстро начал писать:

«Категорически настаиваю и прошу Вашей в этом поддержки: освободить меня от назойливой и подозрительной опеки Троцкого и его агентов на Восточном фронте. Необходимо немедленно выделить особую группу армии для реализации известного Вам плана контрудара...»

Когда донесение было готово, Фрунзе вызвал начальника связи, передал ему исписанный лист бумаги и сказал:

— Отправить вне очереди—Москва, Ленину.

Ответ пришел быстро. Просьба Фрунзе была удовлетворена. Специальным приказом по Красной Армии была создана особая Южная группа Восточного фронта в составе: 1-й, 4-й и 5-й армий и Оренбургской дивизии с задачей развернуть последнюю в Туркестанскую армию. Командующим Южной группой назначен М. В. Фрунзе, членом Реввоенсовета — В. В. Куйбышев.

Приказ о создании Южной группы войск был в полном соответствии с разработанным под руководством Центрального Комитета партии стратегическим планом действий Красной Армии на Восточном фронте. План предусматривал организацию мощного контрнаступления на главные силы Колчака и разгрома их. На Южную группу войск возлагалось выполнение этой задачи. Это решение ЦК партии пресекло выполнение предательского плана Троцкого, настаивавшего на отводе войск Восточного фронта за Волгу.

Получив приказ о создании Южной группы войск, Фрунзе с облегчением вздохнул. Теперь можно было по-настоящему взяться за дело подготовки разгрома Колчака.

Между тем сведения, поступавшие с фронта, становились все тревожнее. 5-я армия откатывалась к Волге, части 1-й и 4-й армий едва сдерживали натиск армии колчаковского генерала Ханжина и Южной армии генерала Белова. Ханжин и Белов, опираясь на войска отборного корпуса генерала Каппеля, в который входили три дивизии, развивали стремительное наступление. Силы были неравные. В войсках Ханжина, Белова и Каппеля имелось втрое больше солдат, чем во всей Южной группе Фрунзе. Кроме того, армию Ханжина поддерживала примыкавшая к ее правому флангу группа так называемой Сибирской армии. Несмотря на героическое сопротивление красных полков, войска Южной группы все теснее охватывались железным кольцом войск Колчака. На центральном участке фронта передовые части белых появились уже в районе Белебея — Бугуруслана; белогвардейская армия Белова рвалась к Оренбургу.

Фрунзе не выходил из аппаратной. Здесь он читал сводки и донесения, здесь же отдавал оперативные приказы. Обстановка требовала решительных действий. Михаил Васильевич разрабатывал план контрудара по главным силам Колчака. Этот план разрабатывался им в полном соответствии со стратегическим планом действий Красной Армии на Восточном фронте, принятым Центральным Комитетом партии.

Однажды, когда Фрунзе читал вьющуюся змейкой ленту донесений с фронта, ему доложили о прибытии Авилова. Михаил Васильевич принял его в своем кабинете.

Перед ним стоял здоровый, упитанный, плотный человек, в отличном военном костюме. Чисто выбритое лицо его ничем особенным не выделялось. Держался он спокойно и уверенно; в этой уверенности чувствовался некоторый оттенок вызова командиру. Острый взгляд, не задерживаясь, переходил с одного предмета на другой.

Представившись, Авилов передал Михаилу Васильевичу свои бумаги, подождал, пока тот читал их, а затем, не ожидая вопросов, бойко и развязно начал:

— Только что узнал о назначении вас командующим Южной группой фронта. Боюсь, что вы, товарищ Фрунзе, попытаетесь посадить меня на четвертую армию. Для начала это будет мне, очевидно, архитрудно. Но в общем — на войне, как на войне.

Фрунзе ответил не сразу. Он что-то еще раз перечитал, отложил бумаги в сторону и, наконец, как бы сочувствуя Авилову, сказал:

— Вы правы. На четвертую армию сажать вас не следует.

Михаил Васильевич посмотрел прямо в глаза Авилову, слегка улыбнулся и продолжал:

— Несмотря на советы высшего командования поставить вас руководителем армии, я думаю, товарищ Авилов, что это преждевременно. Мне нужны опытные командиры в частях. Четвертая армия остается под моим личным наблюдением, вас же я назначаю командиром семьдесят четвертой бригады. А дальше? Дальше видно будет. В бригаду вам надлежит выехать немедленно.

Авилов сухо поклонился и вышел.

После его ухода Фрунзе долго сидел за столом задумавшись. Не то, чтобы Авилов не понравился ему, нет! Смешно судить о людях по первому впечатлению и по их внешнему виду. Но тот факт, что Авилова навязывали свыше, что он привез пышные рекомендации Троцкого,— все это было неприятно. Михаил Васильевич позвонил Куйбышеву:

— Валериан, был у меня этот Авилов... Да. Лощеный малый и себе на уме. Нет, нет, на армию не назначил. Сказал ему, чтобы принимал бригаду, а там посмотрим, проверим. Одним словом, я от него далеко не в восторге...

Дни и ночи теперь Фрунзе проводил, работая над картами района, на котором предстояло развернуть боевые действия Южной группы. Уже были исчерчены десятки карт, изучены все дороги, леса, реки. Скоро — весенняя распутица. Кому поможет она?

Фрунзе откидывается от стола и закрывает красные от бессонницы глаза. «Распутица должна стать нашим союзником»,— решает он. Но чем подкрепить этот союз?

Чем? Быстрота и внезапность. Да, именно быстрота и внезапность. Надо достичь этого, несмотря па распутицу. Тогда она не помешает, поможет нам разрезать плотный массив наступающих армий Колчака.

В тяжелой, напряженной обстановке рождался план контрудара по Колчаку, план разгрома главных сил ставленника империалистических государств — «верховного правителя России».

Между тем белогвардейские армии Колчака продолжали свое наступление. Ими были зяняты Уфа, Стерли-тамак, Бугульма, Сарапул, Белебей. 5-я армия находилась на грани разгрома и этим затрудняла положение 4-й армии. Колчак неуклонно рвался к Волге. А дальше... Дальше его путь лежал на Москву...

...Начальник штаба Новицкий доложил командарму только что перехваченный красной разведкой приказ «верховного правителя».

«...Генерал Деникин, — говорилось в приказе, — начал теснить красных в Донецком каменноугольном бассейне. Генерал Юденич теснит большевиков на псковском и нарвском направлениях. Верховный правитель и верховный командующий повелел действующим армиям уничтожить красных, оперирующих к востоку от рек Вятки и Волги, отрезав их от мостов через эти реки... Западной армии, продолжая преследование, отбросить красных от Волги на юго-восток, в степи...»

Новицкий перестал читать и поднял глаза на Михаила Васильевича. На лице Фрунзе — ни тени тревоги.

— Кажется, наши предположения о замыслах Колчака и всей белогвардейщины подтверждаются. Как вы думаете, Федор Федорович? — спросил он.

— Изложено совершенно точно. Приказ Колчака раскрывает планы интервентов и белых.

Замыслы Колчака давно были разгаданы Фрунзе, поэтому сегодняшний приказ «верховного правителя» явился лишь подтверждением правильности плана контрнаступления. Наступление Колчака поддерживалось на юге армиями Деникина, на севере — Миллера, под Петроградом — генерала Юденича. Советская республика была отрезана от хлебных районов, не имела топлива. На центральном участке Восточного фронта, на стыке 2-й и 5-й армий, колчаковцам удалось прорвать фронт Красной Армии. Образовался глубокий разрыв. Центральный Комитет партии указал, что наступление армий Колчака создает наибольшую опасность для Советской республики и что Восточный фронт является главным фронтом. Нужна была мобилизация всех сил на борьбу с Колчаком. Программой этой мобилизации были знаменитые «Тезисы ЦК РКП (б) в связи с положением Восточного фронта», написанные В. И. Лениным И апреля 1919 года.

«Надо напрячь все силы, — говорилось в тезисах, — развернуть революционную энергию, и Колчак будет быстро разбит. Волга, Урал, Сибирь могут и должны быть защищены и отвоеваны»[7].

Лозунгом дня стало — все на борьбу с Колчаком!

Было улучшено снабжение Восточного фронта; прибыли на фронт новые соединения и части. Мобилизовано 15 тысяч коммунистов, свыше 3 тысяч комсомольцев. По профсоюзной мобилизации отправилось на фронт свыше 25 тысяч рабочих. Мобилизованные товарищи влились в действующие части. Это в значительной мере повысило боеспособность войск, усилилась и политико-воспитательная работа среди красноармейцев и командиров.

Первоочередной задачей контрнаступления Фрунзе ставил фланговый удар по белогвардейской Западной армии генерала Ханжина на стыке 3-го и б-го корпусов этой армии; разобщение их и разгром по частям. Для этого Фрунзе сосредоточил в районе Бузулука ударную группу— свыше 40 тысяч пехоты и конницы. В нее входили части 31-й и 25-й Чапаевской дивизий.

Приближались решающие дни. 10 апреля в обращении к войскам Южной группы, подписанном М. В. Фрунзе и В. В. Куйбышевым, командование обращалось к бойцам и командирам:

«Не место малодушию и робости в наших рядах перед лицом неудач. Эти неудачи временны... Ныне наша задача так близка к завершению, и глаза России вновь обратились к нам на восток.

Помощь идет. Вперед же, товарищи, на последний решительный бой с наемником капитала — Колчаком!

Вперед за счастливое и светлое будущее трудового народа!»

Ни одной минуты Фрунзе не сомневался в успешном исходе предстоящей операции. Он безгранично верил в великую силу партии, в непобедимость пролетарской революции, верил в победу. Он продолжал тщательно изучать район предстоящих боевых действий, сводки и донесения о состоянии боевых сил противника, внимательно следил за подготовкой к контрудару частей и соединений своих армий.

10 апреля, в 20 часов 30 минут, М. В. Фрунзе подписал приказ № 021 по армиям Южной группы, в котором ярко сказался высокий уровень оперативного мастерства и творческой инициативы командарма.

Сжатым и точным языком Фрунзе разъяснял бойцам и командирам задачу контрудара по Колчаку. Этот приказ — для своего времени —- явился образцом конкретного руководства армиями. Каждая дивизия, каждая бригада получили продуманные, точно поставленные задачи. Все частное Фрунзе подчинил основному и важнейшему в данный исторический момент делу — прорыву вражеского фронта. Командарм сознательно ослабил некоторые участки фронта, дав противнику возможность легко продвинуться и захватить некоторые территории на оренбургском и уральском направлениях с тем, чтобы сковать на этих направлениях крупные силы белоказачьей армии. Это был глубоко продуманный, гениально рискованный расчет.

Заканчивая определение конкретных задач, Фрунзе подчеркнул:

«...Требую от всех проникнуться сознанием крайней необходимости положить предел дальнейшему развитию успехов противника... перейти к контрудару и нанести врагу решительное поражение... Приказываю прежде всего водворить строжайший порядок в войсках и установить беспощадную ответственность по отношению забывших свой долг революционеров и борцов за благо и свободу трудящихся масс».

В дни, когда каждый боец готовился к выполнению своего боевого революционного долга, Михаил Васильевич получил донесение:

«Командир 74 бригады Авилов, захватив важнейшие оперативные документы, в том числе приказ № 021, перебежал на сторону Колчака».

Сообщение об измене Авилова было равносильно удару ножом в спину. Весь оперативный план контрудара советских войск будет теперь известен штабу Колчака.

Кроме того, изменник Авилов собрал, конечно, подробные сведения об общем состоянии войск Южной группы, об отсутствии значительных резервов, нехватке боевых припасов. Нужно было спутать карты противника, не дать ему подготовиться к отражению удара. И Фрунзе отдал приказ начать наступление немедленно, на четыре дня раньше установленного срока.

Начальник штаба, выслушав приказ, выразил сомнение, сказав:

— Не отразится ли поспешность на ходе операции, Михаил Васильевич?

— Нужно, чтобы этого не случилось, — Фрунзе поднял на Новицкого пристальный взгляд. — Вспомните Суворова. Свою тактику он укладывал в четыре слова — быстрота, глазомер, натиск, победа. А суворовские чудо-богатыри не знали поражений. Не за тем ли, чтобы дать нам пример, Суворов всегда отдавал предпочтение внезапности удара. «Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты налети на него, как снег на голову: стесни, опрокинь, гони, не давай опомниться»... Не будем сомневаться, Федор Федорович, начнем наступление. Иного выхода у нас'нет.

Движение ударной группы, маскируемое маневрами назначенных для этого частей, началось успешно. Как и рассчитывал Фрунзе, разрабатывая свой план контрудара, белые генералы, увлеченные стремительным продвижением к Волге, не предполагали серьезного сопротивления красных войск. Поэтому они не позаботились о подтягивании резервов, о ликвидации больших разрывов между своими наступающими частями.

Все это было учтено и прекрасно использовано М. В. Фрунзе. Созданная им в районе Бузулука сильная ударная группа устремилась в разрыв между 3-м и 6-м корпусами белых, вырвалась в район Бугуруслан — Бугульма — Бе-лебей и нанесла внезапный и сильный удар по флангу и тылам Западной армии генерала Ханжина, представлявшей главные силы Колчака.

В распоряжении Фрунзе, в качестве основного резерва, оставалась одна 25-я дивизия во главе с Чапаевым. Рассчитывать на помощь со стороны было бессмысленно. В резерве, в составе 25-й дивизии, находился и Иваново-Вознесенский рабочий полк. В самые последние дни перед решительными операциями Фрунзе ввел в свой резерв 24-ю дивизию, а 25-я Чапаевская дивизия получила приказ выйти на правый фланг ударной группы — на важнейший участок фронта.

Контрнаступление войск Фрунзе началось 28 апреля. Противник, уверенный в успехе своего продвижения к Волге и не ожидавший сопротивления, получил первый удар. На следующий же день завязались яростные бои на всем фронте Южной группы. Только 2 мая командование белой армии сообразило, в какую ловушку оно было втянуто маневром Фрунзе.

Наступление белых прекратилось, начался их отход. Враг откатился из района Бугуруслана.

Лобовым и фланговым ударами Чапаевская дивизия разгромила отборные колчаковские части — 4-ю пехотную дивизию и Ижевскую бригаду. Чапаевцы прорвались в район Бугульмы, отрезав пути отхода белых к Уфе. Однако, несмотря на блестящие успехи операции, командование Восточного фронта продолжало мешать Фрунзе в осуществлении его плана. Когда отступление белых стало совершившимся фактом, Фрунзе, вместо поддержки со стороны фронтового командования, получил указание, игнорирующее успехи Южной группы. Командование фронта действовало в духе указаний Троцкого и заявляло, что «не исключена возможность и того, что противнику удастся оттеснить нас за Волгу...»

Фрунзе с возмущением швырнул полученную бумагу в сторону. Он знал, что выделение Южной группы войск и план контрнаступления одобрены Центральным Комитетом партии по настоянию В. И. Ленина, при ожесточенном сопротивлении Троцкого. И теперь, в момент решительных действий, агенты Троцкого продолжали свою преступную политику, всячески тормозили и замалчивали успехи Южной группы. Но Фрунзе, опираясь на поддержку и указания Ленина, твердо проводил линию на развитие успеха контрнаступления.

Фрунзе еще не успокоился от возмутившей его бумаги командования фронта, когда вошел адъютант и передал телеграмму Ленина.

Владимир Ильич спрашивал: «Знаете ли Вы о тяжелом положении Оренбурга? Сегодня мне передали от говоривших по прямому проводу железнодорожников отчаянную просьбу оренбуржцев прислать 2 полка пехоты и 2 кавалерии или хотя бы на первое время 1000 пехоты и несколько эскадронов. Сообщите немедленно, что предприняли и каковы Ваши планы. Разумеется не рассматривайте моей телеграммы, как нарушающей военные приказания. Ленин».

Даже эта, казалось бы, не связанная с общим положением на фронте телеграмма Ленина подчеркивала необходимость быстрее отбросить Колчака от Волги, а не самим отступать за Волгу. Телеграмма Ленина снова и снова убедила Фрунзе в правильности проводимого им плана борьбы с Колчаком. В тот же день, 13 мая, Фрунзе приказал выделить из резерва отряд для помощи Оренбургу.

Штаб Фрунзе все время находился на передовой линии, в составе действующей ударной группы. Быстро развивающиеся операции не оставляли Михаилу Васильевичу ни одного свободного часа. От огромного напряжения и бессонницы у него, как когда-то в Сибири, начало покалывать в глазах. Но Фрунзе, как всегда, жизнерадостен и неутомим. Враг отброшен от Волги, но сейчас этого уже мало. Нельзя давать ни одной секунды передышки противнику, не позволять ему нигде задерживаться.

После успешного завершения Бугурусланской и Беле-бейской операций он отдал приказ: не прекращая преследования белых, наступать на Уфу.

С удовлетворением отмечает Михаил Васильевич успехи Иваново-Вознесенского рабочего полка, который вместе с чапаевцами неустанно громил отборные колчаковские части.

Успех контрудара был поистине чрезвычайный. Наголову разбит и разгромлен 6-й корпус белых, 3-й корпус колчаковцев в результате огромных потерь выведен из строя; потерпел поражение и корпус Каппеля — цвет гвардии Колчака. Войска Южной группы, продолжая гнать колчаковские армии, вышли в район Уфы.

Разгром колчаковцев в районе Бугуруслаиа и Белебея создал условия для перехода в наступление войск Северной группы красных. В конце мая войска Северной группы, отбрасывая противника, достигли Камы и заняли выгодное положение для переправы через реку и наступления на Екатеринбург (ныне г. Свердловск).

В этот момент, в разгар успешного контрнаступления на Колчака, Троцкий, под предлогом переброски войск с Восточного фронта на Юг, против Деникина, отдал приказ: оставить Урал и дальнейшее наступление прекратить. Этот приказ коренным образом противоречил указаниям Центрального Комитета партии.

В письме ЦК РКП (б) к организациям партии «Все на борьбу с Деникиным!», написанном Лениным, Владимир Ильич указывал, что ослабление наступления на Восточном фронте, заминка его — «это было бы с нашей стороны прямо преступлением перед революцией». И дальше: «Ослаблять наступление на Урал и на Сибирь значило бы быть изменником революции, изменником делу освобождения рабочих и крестьян от ига Колчака» [8].

Приказ Троцкого о прекращении контрнаступления и оставлении Урала остался невыполненным М. В. Фрунзе. Совместно с В. В. Куйбышевым они составили ответ на приказ и направили свое письмо в ЦК РКП (б). Они писали, исходя из реальных фактов, точно анализируя обстановку, создавшуюся на фронте в связи с успехом нашего контрнаступления, что не дальше как через месяц главные силы Колчака будут уничтожены, Урал и Сибирь станут советскими. Мотивируя отказ в переброске дивизий с Восточного фронта, Фрунзе и Куйбышев сообщали: «Нужно сначала прогнать Колчака за Уральский хребет, в сибирские степи, и только после этого заняться переброской сил на юг». В частях Южной группы приказ Троцкого также вызвал бурю негодования. Бойцы и командиры требовали продолжения наступления. Они знали, чувствовали, что с Колчаком скоро будет покончено навсегда.

Центральный Комитет партии и Советское правительство потребовали продолжать операции по освобождению Урала и быстрее завершить разгром Колчака. Троцкий был отстранен от руководства операциями на Восточном фронте. Командующим Восточным фронтом назначили М. В. Фрунзе.

В телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта В. И. Ленин указывал: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной. Напрягите все силы... Следите внимательнее за подкреплениями; мобилизуйте поголовно прифронтовое население: следите за политработой...»

В районе Уфа — река Белая колчаковским армиям удалось все же основательно закрепиться. Время, потерянное на борьбу с предательскими приказами Троцкого, с успехом использовало колчаковское командование, создавшее сильный заградительный рубеж на восточном берегу реки Белой.

Разгром Колчака

Белые, понимая важное стратегическое значение Уфимского района, сосредоточили туг крупные силы. В Уфу прибыли советники Колчака — французский и английский генералы Жанен и Нокс. Незадолго до этого в Уфе побывал сам Колчак. На вагонах его поезда бросалась в глаза надпись: «Кунгур — Уфа — Москва». Это символизировало новый вариант похода на Москву. Генерал Жанен, проинспектировав укрепления под Уфой, остался доволен.

— Превосходная крепость, она сокрушит большевизм, — таково было его мнение.

Примерно с 5—6 июня завязались мелкие стычки отдельных частей Красной Армии с белогвардейцами. Используя свое значительное численное превосходство, белые начали теснить советские войска; красные отступали с боями, нанося чувствительные удары противнику. Однако это были лишь первые, авангардные бои, в которых как с той, так и С другой стороны не участвовали главные силы.

Задержка под Уфой не только позволила противнику укрепиться, но и сделала невозможным дальнейшее выполнение первоначального плана контрнаступления. Новый план — «Уфимская операция» — разрабатывался Фрунзе на ходу, в разгар военных действий.

Часть войск он сосредоточивает севернее Уфы для обхода города, другая часть выходит южнее города, отрезая белым пути отступления на Челябинск. Для того, чтобы прикрыть свои тыл и фланг и ослабить давление белоказачьей армии на Оренбург, Фрунзе выделил специальную группу войск на оренбургское направление.

7 июня вместе со своим штабом Михаил Васильевич прибыл в Красный Яр. Здесь, на совещании командиров дивизий и бригад, был окончательно уточнен план операции. После обсуждения всех вопросов Фрунзе обратился к командирам с напутственной речью:

— ...Еще один смелый и решительный удар, и с Колчаком покончим! Товарищи командиры! Трудовой народ ждет от вас и ваших бойцов беззаветного героизма. Уфу надо взять, но этого мало. Надо разбить и рассеять главные силы Колчака, не дать ему опомниться. Наша задача — уничтожить его живую силу. Вся Россия ждет этой победы. Желаю вам удачи! Надеюсь девятого июня быть в Уфе...

После Фрунзе выступил Чапаев. Он сказал, что его дивизия клянется исполнить приказ командующего. Как всегда, Чапаев говорил запальчиво:

— Буду в Уфе через двадцать четыре часа!

Ночью началась переправа. После весеннего половодья река Белая еще не вошла в свои берега. Первым приблизился к переправам 220-й Иваново-Вознесенский рабочий полк. Вслед за ним на другой берег переправился Пугачевский полк. Эти полки входили в состав 25-й Чапаевской дивизии. Полки высадились и залегли на берегу. С первыми проблесками рассвета в дело вступила красная артиллерия. Удачными попаданиями она разрушила проволочные заграждения. В них образовались широкие проходы. Белые ответили ураганным артиллерийским и пулеметным огнем.

Ивановны и пугачевцы уже несколько раз ходили в атаку, но безуспешно. Переброска новых частей через реку Белую замедлилась: колчаковская артиллерия, обнаружив переправу, непрерывно обстреливала ее. Оправясь от неожиданности, колчаковцы сами перешли в контратаку. Они стремились во что бы го пи стало сбросить в реку переправившиеся полки, очистить захваченный ими плацдарм. Но ивановцы и пугачевцы мужественно отбили противника. В это время над переправой появились вражеские самолеты и сбросили бомбы.

Колчаковцы вновь поднялись в атаку. Силы их численно значительно превосходили.

Пока длился бой, рассвело. После недавней бомбежки и непрерывной стрельбы река окуталась густым дымом. Красные воины и на этот раз, сражаясь с непередаваемым бесстрашием и мужеством, отбросили противника. Но когда колчаковцы снова начали атаку плацдарма, ивановцы и пугачевцы, израсходовав все иатроны, начали отходить к берегу.

В это время со стороны реки появилась группа всадников.

— Командарм! Фрунзе с нами! — разнеслось по цепям.

Михаил Васильевич на ходу спрыгнул с коня. Громко, так, что голос его разнесся далеко по берегу, подал команду:

— Ивановны! Вперед, за мной!

В руках Фрунзе очутилась винтовка. Рядом с ним побежали в атаку Чапаев и начальник Политуправления Южной группы Тропин. Чапаев закричал:

— Товарищ Фрунзе! Прошу... Я приказываю, уйдите отсюда! Нельзя вам...

Упал раненый Тронин. Обе стороны сражались с нарастающим ожесточением. Фрунзе до конца боя оставался рядом с бойцами. Когда сопротивление врага было сломлено и колчаковцы начали отступать к деревне Турбаслы, Михаил Васильевич вернулся к переправе.

В это время самолет белых, пролетавший над переправой, сбросил бомбу. Воздушной волной Фрунзе выбросило из седла. Михаил Васильевич получил контузию в голову. Находившийся поблизости Чапаев был ранен осколком.

К нашим частям подоспело подкрепление. Бой развернулся теперь уже вблизи от Турбаслы, перед самой Уфой. Здесь чапаевцы встретили офицерские части из армии генерала Ханжина и батальоны Каппеля. Две наши попытки оттеснить противника от Турбаслы были отбиты. На рассвете бой возобновился с новой силой.

В атаку пошли колчаковцы. Чапаевцам удалось отбросить их в исходное положение. Наступила передышка. Но уже через 30—40 минут колчаковцы, перестроясь, плотной стеной вновь пошли в атаку. Бой переместился в поле, покрытое высокой густой рожью. Подминая ее, с винтовками наперевес, молча, не стреляя, шли ударные батальоны генерала Каппеля. В темном английском обмундировании со значками скрещенных костей и черепа на фуражках, рукавах и погонах, все с георгиевскими крестами, они производили жуткое впечатление. Чапаевцы, затаив дыхание, следили за их движением. Каппелевцы приближались стройными колоннами — одна за другой, как волны. Чапаевцы без выстрела подпускали их ближе. Мало патронов. В пулеметы закладывались последние ленты. И когда первые ряды каппелевцев были совсем близко, треск пулеметов нарушил напряженную тишину. Но сбить строй атакующих не удалось. На место «срезанных» каппелевцев вставали новые.

Теперь, все так же без выстрела, каппелевцы шли в атаку широким охватывающим фронтом. Навстречу им поднялись чапаевцы. Это историческое сражение продолжалось почти 3 часа. То отступали чапаевцы, то офицерские батальоны Каппеля. Обе стороны дрались с непревзойденным упорством и смелостью. Тут на выручку к чапаевцам подоспел свежий полк. Сила «гвардии Колчака» была сломлена. Противник оставил на ржаном поле более трех тысяч убитых. Несжатая рожь полегла, точно ее побил град^9.

Сломив сопротивление ударных батальонов Каппеля, войска 25-й Чапаевской дивизии продвинулись вплотную к Уфе.

Василий Иванович Чапаев сдержал свое слово. Утром 9 июня колчаковцы были окончательно выбиты из Уфы. Полки Чапаевской дивизии вступили в город.

Занятием Красной Армией Уфы завершился разгром главных сил Колчака в Уфимском районе. Судьба колчаковщины была решена.

Выполняя приказ Фрунзе, части Восточного фронта продолжали преследовать отступающие остатки колчаковских войск. Город за городом переходил в руки Красной Армии.

Долго после этого в Сибири, на Урале, на Дальнем Востоке распевали песенку про Колчака:

Мундир английский,

Погон французский,

Табак японский,

Правитель Омский.

Мундир сносился,

Погон свалился,

Табак скурился,

Правитель смылся.

Контрнаступление на Восточном фронте, осуществленное по плану, разработанному М. В. Фрунзе, и под его непосредственным руководством, явилось одной из ярких страниц, вошедших в историю гражданской войны. Армии Южной группы, которой командовал Фрунзе, героически выполнили свой долг перед советской Родиной. Поставленная Центральным Комитетом партии перед Восточным фронтом задача — освободить Урал до зимы — блестяще решена в более короткий срок.

В результате успешного контрнаступления армии Южной группы разорвали фронт Колчака. Северная группа его войск отступала от Урала в Сибирь. Ее добивали части 3-й и 4-й красных армий. Другая группа отступала в Туркестан. В тылу Колчака действовали соединения наших партизан. Для помощи нелегальным коммунистическим организациям в Сибири ЦК РКП (б) направил большую группу товарищей на руководящую партийную работу. В июле 1919 года, в специальном решении, ЦК указал на необходимость объединения отдельных партизанских отрядов в крупные соединения и части по образцу Красной Армии.

В Западно-Сибирской партизанской армии насчитывалось свыше 40 тысяч бойцов. Партизанское движение в Сибири сыграло большую роль, сковывая н отвлекая па себя крупные силы белогвардейцев и интервентов.

За успешное проведение боевых операций против Колчака Михаил Васильевич Фрунзе был награжден орденом Красного Знамени.

5. ТУРКЕСТАНСКИЙ ФРОНТ Новое назначение

После разгрома Колчака и освобождения Урала Восточный фронт потерял свое первостепенное значение. Перед Советской республикой встали новые труднейшие задачи, и одна из них — освобождение Средней Азии (Туркестана) от ига английских интервентов и белогвардейских генералов. Восточный фронт был разделен на два фронта: Восточный и Туркестанский. Командующим Туркестанским фронтом назначен Михаил Васильевич Фрунзе, членом Реввоенсовета — Валериан Владимирович Куйбышев.

Новое назначение Фрунзе принял с огромным удовлетворением. Он любил Туркестан — свою родину. Освободительный поход в Туркестан давно был его заветной мечтой. И теперь, когда его мечта сбывалась, Фрунзе со своей обычной скромной улыбкой признавался Куйбышеву и другим близким фронтовым товарищам:

— У меня давно созрел план этого похода.

Но путь в Туркестан надо было прокладывать с боями. Этот путь преграждали сохранившиеся еще Южная, почти 60-тысячная, колчаковская армия генерала Белова и белоказачьи части Анненкова и Дутова. К белым беспрестанно поступали пополнения из рядов зажиточного уральского и семиреченского казачества. Огромное количество боевого снаряжения — артиллерии, снарядов, пулеметов и патронов— Белов и Дутов получили от англичан через Гурьев.

Узнав о новом назначении Фрунзе и о создании Туркестанского фронта, Колчак в конце июля отдал категорический приказ Белову и Дутову: «разгромить Фрунзе, не пускать его в Туркестан». Но это были последние попытки «верховного правителя» спасти остатки своей «победоносной армии», последняя надежда создать «опаснейший для большевиков фронт».

В состав Туркестанского фронта вошли: 1-я, 4-я и 11-я армии. Поход начался в тяжелых условиях. 1-я и 4-я армии, после недавних жестоких боев с главными силами Колчака, нуждались в пополнении и отдыхе. Не хватало боеприпасов и продовольствия; свирепствовал тиф, а фронт имел очень ограниченное число врачей и нуждался в медикаментах.

11-я армия, которой руководил Сергей Миронович Киров, находилась у берегов Каспия. Она защищала район Астрахани и Нижнюю Волгу, ведя жестокие бои с рвавшимися к Астрахани белогвардейскими полчищами. И все же армии Туркестанского фронта обладали высоким боевым духом. Испытанные в тяжелых боях, прошедшие суровую военную школу, они с беззаветным героизмом и упорством выполняли высокий долг по защите Советской республики. В 4-й армии раненые бойцы досрочно возвращались из госпиталей в строй. От имени бойцов 11-й армии С. М. Киров, находясь в осажденной Астрахани, на всю страну заявил:

— Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги было, есть и будет советским!

Трудности не поколебали волю Фрунзе. Даже в трагические дни гибели любимого соратника, командира 25-й дивизии В. И. Чапаева, Фрунзе сохранил железное самообладание. В те дни, обращаясь к войскам 4-й армии, Михаил Васильевич писал: «Пусть не смущает вас известие о смерти доблестного вождя 25-й дивизии тов. Чапаева и ее военного комиссара тов. Батурина *.

Они пали смертью храбрых, до последней капли крови и до последней возможности отстаивая дело родного народа... Теснее смыкайте ряды, товарищи, крепче сжимайте винтовки в руках и смело вперед на полуиздыхаю-щего, но все еще дерзко сопротивляющегося, врага».

На помощь 11-й армии Фрунзе перебросил две дивизии и отряд коммунистов во главе с В. В. Куйбышевым. Вскоре Михаил Васильевич и сам прибыл на фронт 11-й армии, [10]

М. В. Фрунзе — командующий Туркестанским фронтом. 1919 г.

где вместе с Кировым и Куйбышевым разработал план обороны Астрахани от наседавших войск Деникина.

В решительном бою под Черным Яром с белоказачьей конницей Мамонтова и Улагая, которую поддерживали ударные офицерские батальоны и английская авиация, Киров и Куйбышев находились на переднем крае среди бойцов. Организовав смелый отпор конной лаве, бойцы 11-й армии перешли в контрнаступление и отбросили белых. Черный Яр — ворота на Астрахань — остался советским.

Когда кончились бои под Черным Яром, Фрунзе возвратился на центральный участок фронта, где после «Лбищенской драмы» (гибель Чапаева) белогвардейские армии Белова и Дутова сделали попытку перейти в контрнаступление. Колчак требовал от армии генерала Белова установить связь о Деникиным, объединиться с белогвардейскими и басмаческими отрядами и с помощью англичан захватить Советский Туркестан. Фрунзе внимательно наблюдал за движением противника. Неожиданным маневром 1-й армии из района Оренбурга на Темир, в обход Актюбинска, и из района Троицка на Орск Фрунзе отбросил армию Белова к Актюбинску.

В первые же дни боев крупные отряды казаков начали переходить на сторону Красной Армии. Казачьи отряды переходили с вооружением, а нередко — и с командным составом. Видя закат казачьей контрреволюции, Фрунзе выпустил специальное обращение к уральским казакам, в котором говорилось:

«...Не пора ли понять, что вам, потомкам прежних вольнолюбивых борцов за мужицкие права, не место в лагере тех, кто хочет затянуть петлю на шее проснувшихся к новой жизни рабочих и крестьян... А что сделали вы с Россией? Вы отрезали ее от хлопка и нефти, отдали в руки английских разбойников Бакинский район, вы оставили этим села и города России без одежды, света и топлива. Вы сделали имя «казаки» ненавистным каждому рабочему и крестьянину. Этого ли вы хотели, уральцы?»

30 августа войска Фрунзе заняли Орск. 3-я кавалерийская дивизия, совершив стремительный рейд, отрезала белым пути отхода на юг. Навстречу войскам Туркестанского фронта, по приказу Фрунзе, продвигались войска Советского Туркестана.

М. В. Фрунзе и М. И. Калинин проводят смотр частей Туркестанского фронта. Оренбург. 1919 г.

10 сентября 1919 года красными войсками были заняты важные стратегические пункты — Темир и Джурум. 11 сентября от оказавшейся в окружении армии генерала Белова к Фрунзе прибыли делегаты — казаки и просили, чтобы он, от имени Советской власти, простил обманутых генералами казаков. В тот же день остатки армии Белова — 20 тысяч бойцов — капитулировали и сложили оружие. 13 сентября на станции Мугоджарская передовые части Туркестанского фронта встретились с красными войсками Туркестана. Вскоре в Прикаспийских степях войска Туркестанского фронта разгромили и белогвардейскую армию генерала Толстова. Орск, Оренбург, Актюбинск, Уральск, Гурьев, Лбищенск навсегда стали советскими городами.

В начале января 1920 года красные части Восточного фронта ликвидировали отступавшие в Сибирь остатки Северной армии Колчака. Сам Колчак был арестован восставшими рабочими в Иркутске и расстрелян по решению Иркутского Революционного Комитета.

Дорога в Туркестан теперь оказалась открытой. В конце октября Фрунзе получил телеграмму В. И. Ленина. Текст ее был необычен. Точно не веря себе, Михаил Васильевич перечитал ее несколько раз.

В телеграмме говорилось: «Если обстановка на фронте позволяет вам отлучиться, выезжайте ненадолго в Москву. Ленин».

Некоторое время Михаил Васильевич, не двигаясь, сидел в кресле. Потом улыбнулся и вызвал адъютанта:

— Распорядитесь приготовить поезд! Завтра поедем в Москву. Попросите ко мне Валерьяна Владимировича.

Куйбышев пришел быстро. Веселый, что-то негромко напевая, он присел около стола. Михаил Васильевич молчал. Не начинал беседу и Куйбышев.

— Так вот, друг мой,— наконец, сказал Фрунзе. — Придется мне ненадолго отлучиться.

— Не согласен, категорически не согласен! — делая недовольное лицо, сердито проговорил Куйбышев. — В такой тяжелый момент командующий фронтом должен быть на фронте.

— Что случилось? — забеспокоился Михаил Васильевич. — Почему я ничего не знаю?

Куйбышев расхохотался.

— Я пошутил. Завидую, страдаю, но мне, — Куйбышев развел руками,— всегда не везло. Вы поедете в Москву, а я...

— Ну, Валерьян Владимирович, — ласково сказал Фрунзе.— Вы едете в Туркестан. Там солнце, цветы, кишмиш. Сладкий, пресладкий кишмиш. Вы в жизни не ели такого. Наконец, если английские сэры позволят вам, вы там будете писать стихи, — весело рассмеялся Фрунзе.

— Это только и успокаивает: кишмиш и стихи, какая прелесть! — продолжая улыбаться, ответил Куйбышев.

На другой день Фрунзе, расцеловавшись с Валерианом Владимировичем, уехал в Москву. Куйбышев, в сопровождении Новицкого, выехал в Туркестан.

Москва

В Москву поезд пришел вечером. Моросил противный, холодный ноябрьский дождь. Несмотря на телеграфное предупреждение о дне приезда, главный штаб не выслал автомобиля на вокзал. Ни адъютант, ни ординарцы, сопровождавшие Фрунзе, не смогли разыскать извозчика.

— Начальство, как видно, не жалует нас, — с иронической усмешкой сказал Фрунзе. — Пойдем пешком.

Подняв воротник шинели, Фрунзе отправился в город вдвоем со своим адъютантом. После длительных поисков, насквозь промокшие и продрогшие, они, наконец, заняли номер в гостинице на Тверской улице. Едва напились чаю, как Михаил Васильевич опять поднялся.

— Пойду пройдусь, — сказал он. — Ведь это Москва, скоро уже год, как я в ней не был.

Огорченный неожиданным решением командующего фронтом, адъютант принялся медленно натягивать шинель, все еще надеясь, что Фрунзе передумает.

— Ну, догоняйте! — сказал Михаил Васильевич и вышел.

На улице было темно и пустынно. Магазины и дома с заколоченными витринами и окнами. Это была Москва 1919 года. От Страстной площади повернули в сторону Трубной, прошли по Цветному бульвару. В кинотеатре «Бельгия» демонстрировался американский боевик в в трех сериях «Тайны Нью-Йорка».

— Ах, жаль не успели, — от души пожалел Фрунзе. — В кино-то ведь я не был уже сколько лет!

Поднялись вверх к Каретному ряду. Оттуда, через Петровку и Кузнецкий мост, вышли на Лубянку, побывали на Красной площади. Только во втором часу ночи, усталые и снова промокшие, вернулись в гостиницу. Ранним утром кто-то неистово забарабанил в дверь комнаты. Адъютант открыл. Человек, весь в кожаном, переступил порог и неумело доложил:

— По наряду Главштаба, в распоряжение командующего Туркфронтом... вместе с машиной прибыл!

— Вспомнили все-таки, — подмигнул Фрунзе адъютанту.

Быстро оделись и позавтракали. В 9 часов утра Михаил Васильевич подъехал к Кремлю. Получив пропуск, он пошел медленнее, чем обычно. Лицо его стало задумчивым. Вот сейчас он опять увидится с Владимиром Ильичем. Надо собраться с мыслями, не растеряться, все взвесить, продумать.

Но продумать он ничего не успел. Едва вошел в секретариат, как его тут же провели в кабинет. Владимир Ильич сидел за столом, склонившись над бумагами. Он поднял голову, улыбнулся:

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Фрунзе, — сказал он, выходя из-за стола и обеими руками пожимая руку Фрунзе. — А ведь я больше помню вас как Арсения, как Михайлова, наконец.

Фрунзе стоял смущенный, взволнованный.

— Я и сейчас иногда подписываюсь Фрунзе-Михайлов, — ответил он.

— Но что же вы стоите? Садитесь, пожалуйста! За победителями можно и поухаживать. Вот сюда, здесь вам будет удобнее. — Владимир Ильич усадил Фрунзе в глубокое кожаное кресло, но сам не сел. Продолжая стоять рядом, он с улыбкой смотрел на Фрунзе.

— Первую нашу встречу в Стокгольме помните? Мы говорили о военной работе... Вы к ней отлично подготовились, преотлично, — с явным удовольствием проговорил Ленин.

Фрунзе, наконец, справился с охватившим его волнением. Сердечный прием, оказанный ему Владимиром Ильичем, ободрил его, расположил к дружеской беседе. Михаил Васильевич хотел сразу же доложить о всей проделанной работе. Но Ленин не позволил ему: спрашивал о здоровье, о настроении; даже о таких мелочах, которым Фрунзе никогда не придавал значения. Постепенно беседа перешла на вопросы о положении на фронтах, о голоде,

разрухе. Разговаривая, они подошли к карте, и Михаил Васильевич принялся рассказывать Владимиру Ильичу о борьбе с Колчаком, показывая на карте положение армий, фронтов, объясняя маневры отдельных операций. Владимир Ильич слушал и внимательно следил за движением руки Фрунзе.

— Молодцы! — выслушав Фрунзе, произнес он.— Герои! Такую армию, как армия Колчака, разбили, а? Историки изучать потом будут ваши операции, товарищ Арсений. А нас ведь здесь запугивали: фантазия, мол, бред—контрнаступление, ничего-де не выйдет, отступать надо. А вот и вышло! — Ленин подошел ближе к Фрунзе и, смотря на него сияющими глазами, повторил: — Вышло! И еще выйдет! — он широким взмахом руки провел по карте.

Вернулись к столу. Опять и опять Ленин заставлял Фрунзе рассказывать о боях, о состоянии армии. Слушая, Владимир Ильич время от времени отмечал что-то у себя в блокноте. Потом, как бы спохватись, сказал:

— Не устали? Может быть, вам отдохнуть надо немного, а?

— Что вы, Владимир Ильич!

— Верно, потом отдохнем. Хорошо отдохнем! Ведь вы туркестанец?

— Да. В юности жил в Семиреченской области.

— Видите, как удачно, — оживился Ленин. — Замечательно. Вы хорошо знаете этот край?

— Знаю, даже язык знаю, правда больше киргизский.

— Это совсем клад, — усмехнулся Владимир Ильич. — А вы молчите, скромничаете.

Они снова вернулись к карте.

— Вот видите,— показывая на карту, продолжал Владимир Ильич. — Наши города—Москва, Петроград, Тула, Иваново, Ярославль... Промышленные центры, аза-воды и фабрики стоят. Нас бьют блокадой, голодом. Мы отрезаны от хлебных районов, от угля, от нефти, от хлопка. Открыв дорогу в Туркестан, мы еще не очистили его от врагов Советской республики; еще предстоит серьезная и упорная борьба. Контрреволюционные банды в Туркестане опираются на помощь англичан...

— А ведь мы можем их прищемить, Владимир Ильич, и сильно прищемить! —сказал Михаил Васильевич.

— Вы так думаете? Уверены? [11]

161

— Безусловно. Туркестан мы очистим от контрреволюционной нечисти. Заверяю вас в этом. А здесь, — Фрунзе показал на линию границы, отделяющей Среднюю Азию от Афганистана, — отсюда можем пугнуть интервентов, да так, что в Лондоне слышно станет.

Владимир Ильич прошелся по кабинету.

Когда беседа подошла к концу и Фрунзе начал прощаться, Владимир Ильич сказал ему:

— Ждем от вас добрых вестей, товарищ Арсений. От души желаю удачи!

Для помощи трудящимся Средней Азии в борьбе с остатками белогвардейщины и.укрепления Советской власти ЦК РКП (б) и ВЦИК образовали специальную комиссию во главе с товарищами Фрунзе и Куйбышевым. Из Москвы М. В. Фрунзе вернулся в Самару с тем, чтобы вместе с находившимся там штабом фронта перебраться в Ташкент.

Сквозь бураны

Все было готово к отъезду из Самары. К двум поездам командующего Туркестанским фронтом прицепили паровозы. Но отправка неожиданно задержалась. Никто не знал, где находится сам командующий. Адъютант побывал у начальника вокзала, звонил в Самарский губком, в военный комиссариат. Отовсюду отвечали:

— Командующего фронтом здесь нет. Был, но сейчас нет...

Михаил Васильевич задержался в губкоме партии. Подъехав к вокзалу, он выскочил из автомобиля, оглянулся по сторонам и быстро направился к старухе, сидящей на углу около какого-то мешка. Стоял январь, было очень холодно. Старуха, закутанная в платок так, что не видно ее лица, полудремала. Михаил Васильевич наклонился к ней.

— Заснула, бабушка? Давай насыпай!

Он оттянул пальцем карман шинели и подставил его. Одеревеневшими от мороза руками старуха открыла мешок с семечками и стакан за стаканом принялась сыпать их в карман Фрунзе.

— Ты уж, сынок, сам считай, сколько стаканов. Я, кажись, сбилась.

— Пока пять, насыпай доверху, ехать нам долго, — сказал Фрунзе.

Карман у него был вместительный. Он наполнился лишь после одиннадцатого стакана.

— Ну и карманы »у тебя, сынок, что мой мешок, — усмехнулась старуха.

— Для военного человека, бабушка, хороший карман — первое дело, — расплачиваясь за подсолнухи, ответил Фрунзе.

Только он направился к вокзальному подъезду, как услышал детский голос.

— Дядя, я вас знаю!

Фрунзе остановился. Рядом с ним стоял мальчуган лет двенадцати — крепкий, белокурый, одетый в невообразимое тряпье.

— Откуда ты знаешь? — спросил Михаил Васильевич.

— Да, дядя, знаю. Вы — Фрунзе, главный командующий.

Михаил Васильевич улыбнулся.

— Ну, допустим, я главный, а что ты делаешь здесь, на таком морозе?

— Я хочу домой, в Ташкент, там мои родители. Я отбился от них...

— В Ташкент? — переспросил Фрунзе. — Как тебя зовут?

— Бориска.

— А ну пойдем, Бориска!

На перроне Фрунзе встретил адъютанта и, показывая на мальчугана, сказал:

— Вот я вам еще одного пассажира привел...

Бориску поместили в вагоне командующего, вымыли,

подогнали на него красноармейское обмундирование. Люди, бывавшие ранее в Ташкенте, опросили Бориску. Он назвал улицу, номер дома, где живут его родители. Товарищи подтвердили: есть в Ташкенте такая улица.

Бориска стал любимцем пассажиров поезда. Но самое большое внимание уделяли ему Фрунзе и его жена Софья Алексеевна. На остановках, когда выводили коней на проводку, Бориска лихо скакал мимо вагонов на гнедом жеребце. Ловкость, с какой мальчуган ездил верхом, очень нравилась Фрунзе; он привязался к Бориске, как к сыну.

Путь на Ташкент был долгий, тяжелый, с крушениями, с частыми остановками из-за снежных заносов и из-за нехватки топлива. Но в поезде Фрунзе всегда было весело и шумно. Михаил Васильевич всех засадил за работу: изучать историю, культуру, быт Туркестана. Сам он, не отрываясь, читал одну книгу за другой. Прочел даже коран

— Все это нам пригодится, — говорил он. — Не на день едем, а, может быть, на много лет. Нужно хорошо знать край, в котором придется жить и работать.

По вечерам в вагон Фрунзе приходили Дмитрий Фурманов и другие ивановцы. Собирались в кружок.

Фурманов затягивал: «Ревела буря, дождь шумел» или «Во субботу день ненастный...» Когда Фурманов исчерпывал свой запас песен, Фрунзе, долго откашливаясь и чуть краснея, запевал тенором: «Отец сыну не поверил, что на свете есть любовь...» Но больше всего он любил петь развеселую шутливую песню: «На поповом на лугу потерял мужик дугу, дугу точеную, позолоченную...»

Пел он так задушевно и искренне, что ему дружно подтягивали и подолгу уговаривали спеть еще что-нибудь. Фрунзе отмахивался:

— Ну, ну, молодчики, нашли Собинова!

Ближе к Оренбургу поезд пошел медленнее. Не хватало попрежнему топлива и продовольствия. Свирепствовали морозы. На станциях стояли день, а иногда и два. В самом Оренбурге застряли на четверо суток. Дров для паровозов не было В городе свирепствовала эпидемия сыпняка. В поисках топлива люди ломали деревянные склады, амбары, ветхие дома. Рассказывали, что какой-то кавалерийский полк сжег свои вагоны и отправился в дальнейший путь, несмотря на 30—40-градусные морозы, походным порядком.

С трудом поезд командующего дотянулся до Актюбинска.

В тот же день Михаил Васильевич отправил Владимиру Ильичу срочную телеграмму:

«6 февраля прибыли в Актюбинск. Условия передвижения неописуемы. Поезд два раза терпел крушение. Дорога в ужасном состоянии. Начиная от Оренбурга, все буквально замерзает. На топливо разрушаются станционные постройки, вагоны и прочее. Бедствия усиливаются свирепствующими буранами и заносами. Кроме воинских частей, работать некому, а части раздеты и разуты. Фрунзе». [12]

В Актюбинске застряли надолго: простояли там

11 дней. Голод, холод и сыпняк захлестнули город. В больницах мертвые лежали рядом с живыми. Власти, растерявшись, опустили руки. 11 дней Фрунзе неутомимо работал в Актюбинске. Мобилизовал все работоспособные силы города, все ресурсы.

«Положение дел на линии, в частности, в Актюбинске, при ближайшем ознакомлении, способно привести в отчаяние», — отметил Фрунзе в одной из телеграмм В. И. Ленину. Но в отчаяние Фрунзе не впал. Он осаждал Москву требованиями: топлива, хлеба, медикаментов!

И добился.

Теперь к нему стали поступать тревожные сведения уже из Туркестана. Голод начинался и там. Этим пользовались белогвардейцы и англичане. И те и другие вели бешеную антисоветскую агитацию. Это обстоятельство всерьез обеспокоило Фрунзе. Он заторопился в Ташкент. В районе станции Мугоджарская поезд попал в снежный буран. Паровоз и вагоны утонули в снегу. Только специальный отряд курсантов военной школы «отрыл» поезд и очистил путь в Туркестан.

В хлопотах сначала никто не заметил исчезновения Бориски. Фрунзе от души огорчился. Он полюбил мальчугана, привязался к нему. Поиски не дали результатов. Решили, что Бориска погиб во время снежного бурана на Мугоджарской. Но когда поезд, миновав снежные степи, приближался к Ташкенту, кто-то нашел Бориску в эшелоне артиллеристов. Бориску немедленно доставили к Фрунзе. Вблизи от Ташкента Бориска исчез опять.

— Где Боря? — спросил Фрунзе у Софьи Алексеевны.

— Опять убежал, — ответила она.

— Вот озорник! — грустно улыбнулся Фрунзе. — Даже не простился.

Прибыв в Ташкент, Михаил Васильевич приказал проверить, прибыл ли Бориска домой. Отыскали улицу, дом. Оказалось все правильно, только не нашлось родителей мальчика, и Бориску никто не знал и не видел. Все же Бориску отыскали. Когда Фрунзе спросил мальчугана, почему он убежал, Бориска ответил:

— Я не ташкентский. Я из Петрограда.

И он рассказал о том, как убежал из дому от родителей, пристал к какой-то воинской части и очутился в Самаре. Из Самары хотел поехать в Ташкент. История, обычная в те годы. Он опять назвал улицу, номер дома в Петрограде. Служившие в штабе питерцы подтвердили, что такая улица есть.

— Я боялся, что вы пошлете меня в Ташкент с провожатыми, и тогда откроется мой обман, — оправдывался Бориска.

Мальчика поместили в детский дом. В Петроград сообщили родителям о его местонахождении. Фрунзе не пожелал больше видеть Бориску. Когда ему сказали, что Бориска опять просится к нему, он ответил:

— Я ненавижу ложь. Это самое постыдное в человеке.

22 февраля 1920 года, в первый же день приезда в Ташкент, Фрунзе отдал приказ по войскам Туркестанского фронта:

«Первая мысль и слово обращаются к вам, красные воины старых туркестанских формирований.

В беспримерно тяжелых условиях, отрезанные отовсюду и лишенные братской помощи рабоче-крестьянской России, отбивая бешеные атаки врага извне и внутри, вы были грозным и стойким часовым революции здесь, в Туркестане...

Я приветствую и вас, войска центра, прибывшие во имя социализма на помощь работникам Туркестана. Приветствую вас как старых боевых соратников и горжусь тем, что и здесь, в долинах и горах Ферганы, в степях и пустынях Закаспия вы с честью поддержали свою боевую славу...»

Басмачи — интервенты — белогвардейцы

До августа 1919 года Туркестан был оторван от Советской России. Английские, афганские, турецкие, персидские агенты и белогвардейские генералы пытались поработить народы Средней Азии. Вся Бухара, как и до революции, была в руках азиатского феодала — бухарского эмира. В Хиве творил кровавый суд и расправу над народом Джунаид-хан.

Англия, Персия, Турция, Афганистан снабжали оружием, боеприпасами и офицерами-инструкторами шайки басмачей, националистические, контрреволюционные отряды которых действовали на территории Туркестана.

Эмир бухарский обладал армией, насчитывавшей более 40 т^сяч конных и пеших бойцов. У Джунаид-хана только конница имела более 10 тысяч всадников. Главарь басмачества Мадамин-бек командовал отрядом в 7 тысяч штыков и сабель. Далее следовали отряды Куржирмата, Хал-Ходжи, Алиар-Нарпи, Нурмата, Юл-чик и многих других главарей. Остатки колчаковских войск, банды Дутова, Анненкова, Муханова, откатившиеся под ударами Красной Армии к границе с Китаем, действовали в тесном контакте со всеми этими контрреволюционными силами.

Персия в то время была фактически оккупирована английскими войсками. Отсюда англичане перебросили свои отряды в Закаспийскую область и ждали только •удобного момента для захвата Туркестана. Афганистан, только что потерпевший поражение в войне с Англией, тоже пытался захватить земли Советского Туркестана. Мусульманское духовенство поголовно было на стороне английских интервентов и контрреволюционного басмачества.

Советская власть по существу была лишь в городах, да и то далеко не во всех. Но и там, где она существовала, советские учреждения были крайне засорены буржуазными националистами, шпионами, предателями. Во многих местных воинских частях отсутствовала дисциплина, повсюду царили развал и хаос.

Туркестанский фронт разбивался на следующие направления: ферганское — против басмачей и белогвардейцев, закаспийское — против отрядов английских интервентов и белогвардейских генералов, семиреченское — против остатков банд атаманов Анненкова и Дутова, хивинское — против басмаческой армии Джунаид-хана и, наконец, против контрреволюционной армии эмира Бухары. Со стороны бухарского эмирата в любую минуту можно было ждать предательского удара по Советскому Туркестану.

Выслушав рассказ Куйбышева о военно-политической обстановке в Туркестане, Фрунзе сказал:

— Придется нам начинать здесь с азов.

В свою очередь он подробно рассказал Куйбышеву о беседе с В. И. Лениным.

— Осторожность и решительность — вот что надо нам в работе здесь, — сказал Михаил Васильевич.

Фрунзе одобрил дипломатические ходы, предпринятые Куйбышевым. Надо было расколоть басмачество. Куйбышев подготовил почву для переговоров с Мадамин-беком. Глава басмачей был приглашен в Ташкент для беседы с Фрунзе.

Встреча эта состоялась. Фрунзе удалось убедить Ма-дамин-бека прекратить бессмысленную кровопролитную борьбу против Советской власти. Достичь этого было нелегко, но то, что при неумелом подходе потребовало бы многих месяцев напряженных переговоров, Фрунзе удалось достичь в очень короткое время. Умный и образованный, Мадамин-бек, мечтавший о возрождении Туркестана, увидел в том, что говорил Фрунзе, прекрасное будущее своей родины. Обаяние и сердечная прямота Фрунзе покорили этою крупнейшего главаря басмачества.

Фрунзе говорил ему:

— Я не сомневаюсь, что еще месяц или два вы будете упорно бороться с Красной Армией. Но через месяц или два мы раздавим вас. Вы говорите, что любите свою родину — Туркестан, я тоже туркестанец, и я тоже люблю свою родину. Я хочу, чтобы она была свободной, цветущей и независимой. Красная Армия поможет трудовому народу создать для этого все условия. А, борясь против Красной Армии, кому помогаете вы? Английским банкирам, мечтающим превратить Туркестан в свою колонию!

Мадамин-бек поклялся верой и правдой служить Советской власти. Но Мадамин-беку не удалось повлиять на других басмаческих курбаши (атаманов). Они продолжали вести с Советской властью дикую, жестокую борьбу. Легкие, подвижные, быстрые в своих маневрах, басмаческие отряды держали в страхе и трепете население всего Туркестана. Они захватывали города, истребляли советских работников. Казалось, они были вездесущи и неуловимы. Их тактика — нападать на мелкие отряды Красной Армии и отступать перед крупными частями — на первых порах применялась успешно.

Фрунзе, тщательно изучив эту тактику, выработал специальный план борьбы с басмачами. Он создал подвижные, быстро перебрасываемые с места на место военные отряды. Организовав систему гарнизонов в тех районах, где басмачество было развито наиболее сильно,

Михаил Васильевич реорганизовал местные воинские частй, что привело к повышению в них дисциплины. Фрунзе лично руководил военными операциями против Джунаид-хана, в результате чего войска Туркестанскою фронта очистили Хиву от ханских банд.

Освобожденные от рабского ига трудящиеся туркмены и узбеки провозгласили в Хиве Советскую власть. В момент, когда войска Джунаид-хана были окончательно разбиты, Фрунзе получил известие о гибели Мадамин-бека. Один из басмаческих курбашей Курширмат, изъявив согласие на переговоры с Мадамином, пригласил его в свою ставку. Заманив Мадамина, басмачи убили его за то, что он прекратил борьбу против Советской власти. После этого басмачи, по указке интервентов, усилили военные действия против Красной Армии.

Фрунзе отлично понимал замыслы эмира и его хозяев. Самый факт существования в сердце Туркестана бухарского эмира был крайне опасен. В любую минуту армия эмира могла ударить в тыл и по флангам Туркестанского фронта, а вслед за этим ринулись бы в Туркестан интервенты. Попытки мирным путем урегулировать отношения с эмиром ничего не дали. Фрунзе пи на секунду не упускал из поля зрения маневры армии эмира. Важно было успеть до выступления эмира подготовить красные войска к быстрым и решительным действиям.

Особое значение Фрунзе придавал росту революционного движения в Бухаре. Эмир с азиатской свирепостью подавлял всякое проявление революционного духа. Тысячи людей пали от рук его палачей, тысячи изнывали в страшных тюрьмах-ямах, наполненных скорпионами и змеями. Но подавить, уничтожить стремление измученных и истерзанных декхан к свободе и счастью палачи эмира не могли. В Бухаре грозно нарастали великие события.

В этой напряженной военно-политической обстановке Фрунзе не забывал осуществлять задание Ленина. Сотни тысяч пудов драгоценного хлопка, нефти отправлялись в Иваново, Шую, Орехово, Москву. Взамен в Туркестан прибывали маршруты с хлебом, мануфактурой. Михаил Васильевич совершил несколько длительных поездок по Туркестану. Он побывал всюду: и в Красповодске, и в Мерве, и в Кушке — на границе с Афганистаном.

В Кушке часовой, стоявший у крепостных ворот, всматриваясь в лицо Фрунзе, вдруг нерешительно сказал^

— Товарищ Арсений, не узнаете?

Пораженный Фрунзе в свою очередь пристально посмотрел на красноармейца.

— Гущин! — воскликнул он и, улыбаясь, протянул ему руки.

Бойцы, командиры, а в особенности толпы местного населения, с удивлением наблюдали, как командующий армиями Туркестанского фронта горячо обнимается с рядовым бойцом.

Гущин оказался старым другом Фрунзе, участником созданной Михаилом Васильевичем в 1905 году боевой дружины в Шуе.

Из Уч-Кургана Фрунзе с небольшим отрядом прибыл в район военных действий. В передовой цепи, рядом с красноармейцами, он лег на раскаленную солнцем землю. Враг, укрываясь за скалами, находился на расстоянии 30—40 метров. Красноармейский отряд уже неделю дрался с крупной бандой басмачей.

— Ну, как воюем, товарищ? — спросил Фрунзе бойца, лежащего рядом.

— Хорошо, товарищ командующий, — отвечает боец. — Только вот биноклей нет, — сказал он, увидев в руках Фрунзе бинокль.

— Ну, если только в этом дело, то поможем.

Фрунзе приказал адъютанту отобрать у всех штабных работников бинокли и передать их бойцам в первой цепи по указанию командира. Внезапно ветер со стороны врага донес отборную ругань на русском языке.

— Беляков у них много,— точно оправдываясь, объяснил командир отряда. — Но мы с ними покончим, как только обходная колонна начнет действовать...

Вскоре обходная колонна вступила в дело. Цепь, в которой был Фрунзе, поднялась в атаку. К вечеру басмаческий отряд был уничтожен.

В эту же поездку произошел случай, который мог закончиться для Фрунзе трагически.

Лошадь, на которой ехал Михаил Васильевич, неожиданно, с маху, влетела в болото. Она увязла по брюхо, затем по грудь. Фрунзе не успел выдернуть ноги из стремян. Лошадь билась, пытаясь выбраться из болота, но увязала все глубже и глубже. Фрунзе никак не удавалось освободить ноги — их защемило в стременах. На берегу суетились люди, но помочь ничем не могли: каждый, ступивший в болото, оказался бы новой жертвой. В это время один из ординарцев умчался в сторону и вернулся минут через 20 с досками и веревками. Вместе с ним прискакали местные жители — крестьяне. Михаил Васильевич, хотя и не знал, как выберется, продолжал шутить, даже сделал замечание адъютанту:

— Приказывал я не седлать Лидку, вот и результат...

В это время Лидка, точно обидевшись на слова Фрунзе, дернулась и неожиданно освободила ноги Фрунзе. Он быстро приподнялся на ее круп. Ему подкинули доски и веревку. Но он сперва обмотал веревкой коня и потом лишь перешел по доскам на берег.

После этого с огромным трудом удалось спасти и Лидку. Покуда шли все эти операции, на берегу метался Ларе, ирландский сеттер, любимец Фрунзе. Ларе жалобно выл, видя, как гибнет в болоте его хозяин. Собака рвалась на помощь, но ординарец ее не пускал.

О Ларсе можно рассказать интересную историю. Собаку эту подарил Михаилу Васильевичу узбек-крестьянин по имени Валдыбай. Фрунзе очень понравился пес, и Михаил Васильевич назвал его Ларсом. Но собака все не привыкала к Фрунзе. Тогда Валдыбай сказал Михаилу Васильевичу:

— Ты возьми кусок хлеба и подержи его подмышкой, чтобы он пропитался твоим запахом, потом хлеб отдай собаке, пусть съест.

Фрунзе в точности выполнил совет Валдыбая. И Ларе привязался к Фрунзе. Ларе всюду следовал за ним. Даже когда Михаил Васильевич уезжал в районы военных операций, Ларе потихоньку выбирался из вагона, быстро ориентировался и нагонял хозяина. Но иногда его оставляли в Ташкенте. Красноармейцы из команды штаба фронта тоже полюбили собаку и выучили ее всяким фокусам.

Кто-то из них заметил, что Ларе иногда вздыхает, как человек. Тогда они стали его специально дрессировать. Вскоре добились поразительного результата. Когда Ларса спрашивали:

— Ну, как поживаешь, Ларе?

Он глубоко вздыхал,

Но вот вернулся Фрунзе. Красноармейцы, желая сделать командующему приятное, придержали Ларса, не дали ему прыгнуть навстречу и спросили:

— Ну, как поживаешь?

Ларе вздохнул.

Фрунзе это очень понравилось, он развеселился. А отпущенный Ларе лизал ему руки, вставая на задние лапы, стараясь передними дотянуться до плеч. Когда Фрунзе чувствовал усталость, он подходил к Ларсу, опускался на корточки и подолгу играл с ним. Это был его отдых.

Михаил Васильевич умел отдыхать даже в самой сложной фронтовой обстановке. Он находил время для того, чтобы осмотреть мечети Самарканда, руины дворцов в Фергане, старинную крепость в Оше. В каждом городе, в горах — всюду, куда его забрасывала необходимость, он между делом спрашивал у старожилов:

— А что у вас есть памятного, старинного?

Достаточно было сказать ему, что крепость или дворец построены таким-то и таким-то древним властителем, чтобы Фрунзе сейчас же коротко рассказал окружающим увлекательную историю тех времен и народов.

Средняя Азия богата памятниками седой древности. Вблизи от Термеза, около Кушки, сохранились развалины военных лагерей Александра Македонского; памятники Самарканда, возведенные в конце XIV столетия по приказу Тамерлана мечети Биби-Ханым, Шах-и-Зинда и другие. В Бухаре, Коканде, Оше, Андижане, Мерве видны следы «покорителя мира» Чингис-хана.

...Внезапно вспыхнуло брожение в национальных частях, сформированных из раскаявшихся и перешедших на сторону Советской власти басмачей. Полк под командой Ахунджана, бывшего басмаческого атамана, отказался выполнить приказ штаба фронта о прибытии в Ташкент. Мятежный полк хозяйничал в Андижане. Другая такая же воинская часть ушла в горы и примкнула к басмачам. Разведчики доносили, что в Андижане и других городах Ферганы орудуют подосланные бухарским эмиром и английскими интервентами тайные агенты. Доносили, будто агенты эмира готовят восстание и захват Ферганы. Фрунзе, посоветовавшись с Куйбышевым, решил лично навести порядок в Андижане. Он выехал туда с отрядом.

Ночью 24 мая Михаил Васильевич прибыл в Андижан и приказал вывести все части гарнизона, в том числе и полк Ахунджана, на парад утром 25 мая. До парада в ревкоме состоялось совещание партийных и военных работников. В ревком был приглашен и Ахуиджан. Между тем разведка сообщила, что мятежный полк намерен оказать сопротивление и готовится к бою. В гарнизоне надежными были только отдельные части пехоты.

Кавалерийский полк Ахунджана в полной боевой готовности прибыл на парад. Было заметно, что полк приготовился к дальнему походу; похоже, что прямо с парада Ахуиджан переметнется к басмачам. Фрунзе принял решение разоружить полк. Он приказал приступить к разоружению в момент, когда начнется заседание ревкома.

В зал заседания Ахуиджан явился в сопровождении десятка своих сподвижников, вооруженных маузерами. Он сел рядом с Фрунзе, остальные разместились так, что Фрунзе оказался в их кольце. Началось заседание ревкома. После обсуждения обычных дел Фрунзе поставил вопрос об отправке полка Ахунджана в Ташкент.

— Я в Ташкент не поеду и мой полк тоже не поедет,— вызывающе'заявил Ахуиджан.

В это время с улицы донеслись хлопки частых выстрелов; там началось разоружение полка. Ахуиджан побледнел, вскочил со стула и выхватил маузер. То же самое сделали и его спутники. Фрунзе не шелохнулся. Он продолжал сидеть в председательском кресле, не спуская глаз с лица Ахунджана.

— Ахуиджан,—наконец, промолвил командующий.— Ошибку простить можно, предательство — никогда.

Ахуиджан сверкнул глазами. Он быстро вскинул маузер на уровень головы Фрунзе, но в это время красноармеец Разумовский, оказавшийся рядом, скомандовал:

— Ни с места! Руки вверх!

Ахуиджан и его спутники замерли. Несколько красноармейцев, вскинув винтовки, взяли басмачей на прицел. Ахуиджан в бешенстве бросил маузер на стол перед Фрунзе. Тот все так же спокойно, молча продолжал смотреть в лицо басмаческого атамана. Под дулами винтовок бросили оружие и остальные басмачи.

С улицы донеслась пулеметная очередь. Крупный отряд из 'полка Ахунджана сумел вырваться с площади. Он торопился на помощь атаману, но, встреченный пулеметным огнем, рассеялся на мелкие группы и бежал. Полк Ахунджана был разоружен.

Железный хромец

Кончили ужинать, но из-за стола никто не вышел. Михаил Васильевич расстегнул ворот гимнастерки. Был поздний вечер. В раскрытые окна вливался вечерний прохладный воздух. Он нес с собой душистые запахи фруктового сада. Михаил Васильевич долго прислушивался к плавному, шелестящему говору и бульканью воды.

Первым заговорил Листратов, приехавший из Иванова «по хлопковому делу».

— Главное, я считаю, здесь вода нужна. Прямо хоть в цистернах привози. Без воды ни хлопка, ни рису, ни фруктов — ничего не добьешься. Вот бы, Михаил Васильевич, на этот счет проектец обмозговать.

— Надо попросту взяться за дело,— сказал Фрунзе.— Расширить ирригационную систему, расчистить старые и построить новые каналы. За воду воевать надо, по-настоящему, как на войне. Туркестан без воды — пустыня бесплодная. Война за воду здесь велась тысячелетиями. У кого вода — тот и повелитель. В борьбе за воду возникали и рушились азиатские деспотии.

— Ветер из пустыни и движение песков тоже имеют огромное значение, — заметил Новицкий.

— Это уже вторая, меньшая часть проблемы. Суть — это вода... Она создает растительность, останавливающую движение песков, — продолжал Фрунзе. — Помню, Владимир Ильич, во время беседы со мною о Туркестане, не раз подчеркнул, что покончим с войной, укрепится в Туркестане Советская власть, тогда первоочередной задачей будет борьба за воду. В Европейской России острота классовой битвы в деревне складывалась в борьбе за землю. На одном рубеже этой борьбы — безземельный и малоземельный крестьянин, батрак; а на другом — кулак и помещик. Здесь, в Средней Азии, борьба идет за воду. Без воды нет урожая, а водой распоряжались баи. Бай — не менее жестокий собственник, что и кулак. Вода идет на байское поле, а декхане довольствуются каплями, которые уделит бай. В прошлом власть бая опиралась на поддержку царских чиновников, на религиозные предрассудки, на буржуазно-националистическую пропаганду. Нам, кого партия направила в этот край на помощь декханам, нужно глубоко изучить историю края и среднеазиатских народов. Народы эти трудолюбивы, обладают высокой национальной культурой. Об этом говорят памятники их старины, в том числе памятники сложных гидротехнических сооружений. Много столетий назад здесь люди меняли русла рек, сооружали гигантские каналы, создавали цветущие государства.

— Это достигалось столетиями, а может, и тысячелетиями, — сказал Листратов. — А у пас времени в обрез. Нам надо скорее да скорее.

— Что памятники искусства и техники в старину создавались медленно, столетиями — это неправда, — сказал Фрунзе. — Строили быстро, особенно если учесть состояние тогдашней техники. Бывает, что кое-кто у нас пренебрежительно относится к истории, а напрасно. История — лучший учитель, в особенности для нас, большевиков. Бывает, что мы решаем практические задачи, хотя бы в строительстве, наново, не замечая, что задачи эти были уже осуществлены и осуществлены неплохо. Зная историю, мы могли бы повторить опыт в современных условиях— и лучше и быстрее.

— Время-то, Михаил Васильевич, какое—война! Я начну ее, историю, изучать, а тут меня поленом да по шее, — засмеялся Листратов.

— Ну, уж и по шее, да еще поленом, — рассмеялся Новицкий.

— Конечно, лучше бы историю изучать в школе, — продолжал Фрунзе. — Вот сегодня мы осматривали мечети Шах-и-Зинда, Регистан, знаменитые мавзолеи, построенные по приказу Тамерлана. А что'мы знали о Тамерлане в школе? Самое большее — что он, как Аттила и Чингис-хан, был «бичом божиим», в своих завоевательных походах обратил полмира в кладбище. Знаем еще, что он был хромой.

Михаил Васильевич, как всегда, говорил ровно, не повышая голоса. Он любил историю и, рассказывая, увлекался тем, что говорил.

— Конечно, Тамерлан, как и Чингис-хан, деспот, жестокий деспот. Жестокий и кровожадный, но талантливый полководец. В своих завоевательных походах много зла причинил он и нашим предкам. Он совершил тридцать пять походов. Начав с покорения Персии, он вторгся в Грузию; в ко*нце четырнадцатого века, через тринадцать лет после Куликовской битвы, напал на Русь, дошел до Ельца. Это был путь крови, огня и разрушения. Он завоевал Индию, Малую Азию...

— В те времена легче было воевать, — сказал новый штабной работник Семенов. — Низкий уровень духовной и материальной культуры сказывался и на войнах. Собственно, о военной культуре тогда не могло быть и речи.

— Не совсем так,— улыбнулся Фрунзе. — Такие суждения, как ваше, товарищ Семенов, очень поверхностны. Они говорят о незнании исторических фактов. А о чем говорят факты? Мог ли народ — отсталый, не обладающий культурными навыками, опытом — создать такие шедевры искусства, как Регистан, мечеть Шах-и-Зинда, такие технические сооружения, как крепости или замечательные ирригационные каналы? А что касается военного дела, достаточно вспомнить систему организации войск еще у Александра Македонского, его знаменитые фаланги! С военной точки зрения их армии были передовыми армиями своего времени. Они отличались железной дисциплиной, владели более действенным и удобным оружием, совершенной системой снабжения; и Чингисхан и Тамерлан прекрасно владели искусством стратегии и тактики. Вот, к примеру, боевые построения войск, существовавшие во всех европейских армиях чуть ли не до последнего времени, в основе своей повторяли боевые порядки, созданные Тамерланом. Известно, что еще Наполеон перед своей экспедицией в Египет тщательно изучал историю походов Александра Македонского, Чингисхана и Тамерлана. А какую огромную роль сыграли в военном искусстве введенные монголами крупные соединения легкой конницы! И нам, товарищи, тоже не мешает знать военную историю.

Наступила пауза. Новицкий теребил свои усы, Семенов тоже молчал.

Подождав, Фрунзе заговорил снова:

— Небезинтересно вспомнить, как оценивал свои походы сам Тамерлан. Существует рассказ о беседе его со знаменитым персидским поэтом Хафизом. Узнав, что Хафиз находится среди пленных персов, Тамерлан велел привести его к себе. Поэт, грязный, оборванный, предстал перед «железным хромцом». Все думали, что Тамерлан осыпет Хафиза милостями. Но неожиданно хан начал гневно упрекать поэта за стихотворение, в котором Хафиз, обращаясь к возлюбленной, писал: «За родимое пятнышко на твоей щеке я отдам Бухару и Самарканд».

— Я, — воскликнул Тимур, — покорил своим мечом величайшие царства мира, чтобы умножить богатства и блеск Бухары и Самарканда, а ты швыряешь их из-за родимого пятнышка на щеке твоей возлюбленной!

— Великий хан, — ответил скорбно Хафиз, — не гневайся на меня! Я тяжко пострадал из-за такой моей щедрости и впал в бедность. Посмотри на мое платье...

Все засмеялись. Фрунзе поднялся из-за стола, подошел к открытому окну и остановился около сидевшего тут Семенова.

— Так что, товарищ Семенов, — заключил эту необычную беседу Михаил Васильевич, — историю знать надо. Как ни чужды нам цели захватнических походов древних полководцев, но отбрасывать их опыт, их стратегию и тактику боя нельзя. Есть чему поучиться и у старых русских полководцев, наших предков. Александр Невский разбил лучшие европейские войска своего времени — шведов и немецких рыцарей, Дмитрий Донской разбил Мамая. Их сражения заслуживают того, чтобы о них помнили. А в заключение скажу: мы все плохо знаем историю, поэтому и недооцениваем ее.

Штурм Бухары

К половине 1920 года был ликвидирован Закаспийский фронт — основная база белогвардейцев и интервентов в Туркестане. В феврале народное восстание в Хиве свергло власть хивинского хана; весной и летом 1920 года поднялось против эмира население Бухарского ханства. Вспыхнул ряд восстаний. Войска эмира свирепо расправлялись с восставшими.

Опираясь на английскую помощь, эмир готовился выступить против Советской власти в Туркестане. В городе Старая Бухара скопилось много белогвардейцев, они обучали армию эмира. Английские империалисты снабжали ее оружием.

— Видит Аллах, во всех бедах наших виновны красные советы, — говорили декханам агенты эмира.

В середине августа четвертый съезд Бухарской коммунистической партии обратился к М. В. Фрунзе и В. В. Куйбышеву, руководителям Туркестанской комиссии ВЦИК, с просьбой оказать поддержку бухарскому народу в его борьбе за свободу и независимость. Неожиданно в самой комиссии раздались «предостерегающие» голоса:

— У эмира сорокатысячная, сильная армия, английские и афганские офицеры, а части Красной Армии, находящиеся в Туркестане, по численности не достигают и четверти этой армии. Надо занять позицию невмешательства, не раздражать эмира и англичан.

Фрунзе и Куйбышев внимательно слушали длинные речи «осторожных». Наконец, слово взял Михаил Васильевич.

— Занять позицию нейтралитета — это значит позволить эмиру удушить революцию бухарского народа. Вслед за этим эмир и иностранные интервенты обрушатся на Советский Туркестан. Начнется долгая и изнурительная война. Наш долг — немедленно идти на помощь восставшим, не дать армии эмира вторгнуться в пределы Советского Туркестана...

С горячей речью в защиту позиции Фрунзе выступил Куйбышев. «Осторожничавшие» противники их, разоблаченные впоследствии как предатели и иностранные шпионы, злорадствовали, предсказывали Фрунзе неизбежное поражение. Один из них крикнул:

— Вы будете отвечать за гибель Советской власти в Туркестане!

— Едва ли мне придется нести ответственность за помощь бухарскому народу в его освободительной борьбе,— твердо ответил Фрунзе. — Мы должны действовать как революционеры и большевики.

Но положение складывалось действительно неблагоприятно. В городе Старая Бухара эмир сосредоточил армию в 17 тысяч конных и пеших солдат, великолепно вооруженных англичанами. В ближних к Бухаре районах находились крупные отряды эмирских военачальников — беков. Эти отряды насчитывали более 27 тысяч штыков и сабель.

М. В. Фрунзе мог выставить против этой армии всего около 10 тысяч штыков и сабель. Вообще боеспособных войск в его распоряжении было недостаточно; вместо 37 тысяч бойцов пехоты, положенных по штатам фронта, налицо было лишь 11 тысяч 614 человек. Вместо 7200 бойцов конницы — только 5384. Одновременно на других участках фронта Фрунзе должен был сдерживать натиск басмаческих отрядов, охранять линию железной дороги и советские города на всем пространстве от Ташкента до Красноводска.

В эти дни Фрунзе и Куйбышев не выходили из штаба. Они изучали район военных действий, проверяли и наносили на карты маршруты красных войск. Разрабатывая план Бухарской операции, Фрунзе задумал ее как охватывающий короткий и стремительный удар. Наступление и разгром войск эмира намечалось осуществить четырьмя группами: с запада — Чарджуйской, с юга — Каганской, с северо-востока — Катта-Курганской и специальной группы, действующей от Самарканда. Идея операции заключалась в стремительном движении войск с заключи-• тельным штурмовым ударом по Бухаре. План операции предусматривал также недопущение помощи эмиру из-за границы. Эта задача возлагалась на Аму-Дарьинскую флотилию, гарнизоны городов Керки и Термеза и расположенные вдоль границы части 1-й армии.

26 августа Фрунзе отдал приказ начать военные действия. Красная Армия встретила на» своем пути неслыханно трудные преграды. Войска шли пустынными и безводными районами по раскаленным пескам. По приказу эмира был закрыт главный водный распределительный канал. Вода в арыках исчезла. Бойцы страдали от жары и от жажды. 27 августа бухарский революционный отряд занял город Чарджуй. Войска эмира отступали. Опираясь на численный перевес своей армии, приспособленность ее к местным условиям, эмир надеялся заманить красные войска вглубь Бухары, окружить их там и уничтожить.

Фрунзе разгадал замысел эмира. 29 августа передовые отряды Красной Армии, вырвавшись из пустынных районов, подошли к стенам Бухары. Город окружен крепостной стеной, которая имеет 8 метров высоты и столько же толщины.

В ночь на 1 сентября Фрунзе приказал штурмовать Старую Бухару. Он спешил выиграть время, не дать эмиру укрепиться за стенами города, разгромить его до того, как к нему подоспеет помощь от афганцев и англичан.

Вся местность вокруг крепости обстреливалась непрерывным артиллерийским и пулеметным огнем. Каршии-окие, Мазар-и-Шерифские, Шахские, Каракульские ворота защищались отборными частями эмирской армии и афганскими, стрелками. Артиллерийским огнем руководили английские офицеры.

Весь день 1 сентября прошел в тяжелых боях на подступах к воротам, ведущим в город. По приказу Фрунзе в ночь на 2 сентября красные саперы заложили в некоторых местах крепостной стены динамит. Взрыв должен был произойти на рассвете. Фрунзе приказал штурмующим колоннам: в момент взрыва начать штурм ворот и во что бы то ни стало ворваться в город.

Для прорыва через ту часть стены, которая будет разрушена, Михаил Васильевич выделил специальный отряд. На рассвете, после взрыва, начался героический штурм. Красные бойцы прорвались в город. Бои продолжались на улицах. Вспыхнул пожар: агенты эмира подожгли огромные запасы хлопка. Удушливый густой дым закрывал город. Армия эмира дралась с отчаянным ожесточением.

Руководивший штурмом Фрунзе приказал группе кавалеристов:

— Не щадя жизни, разыскать и открыть главные щиты распределительного водного канала.

Но только поздним утром удалось пустить воду в арыки. Бойцы пригоршнями черпали ее, пили, освежали лицо и опять бросались в бой. На одной из площадей татарский батальон Красной Армии натолкнулся на процессию духовенства в ослепительно белых чалмах. Муллы, поднимая кораны, громко взывали к красноармейцам татарам:

— Правоверные, не троньте нас!

Не желая дать повода для контрреволюционной агитации, красноармейцы приостановили свое наступление. Как только бойцы опустили винтовки, первый ряд мулл расступился, и из-за него выскочили с пулеметами и гранатами эмирские стрелки. Уважение к предателям-мул-лам дорого обошлось татарскому батальону... Но это были последние судорожные попытки эмирской армии. Красная конница пронеслась по площадям и улицам города, уничтожая остатки сопротивляющихся врагов. Только один небольшой отряд, во главе с эмиром, сумел вырваться из Бухары и бежать в Афганистан. Бухара стала навсегда советской. В тот же день Фрунзе послал телеграмму Ленину:

«Крепость Старая Бухара взята сегодня штурмом... Пал последний оплот бухарского мракобесия и черносотенства. Над Регистаном победно развевается красное знамя...»

Вечером в Бухаре началось народное ликование. Впервые за многие тысячелетия бухарский народ вздохнул свободно и радостно. На фоне утихающего пожара шли митинги и демонстрации.

Героизм Красной Армии, ее высокий боевой дух обеспечили быстрый и решительный разгром войск эмира. Огромную роль в этом успехе сыграл правильный и своевременный учет политической обстановки, сложившейся в Бухаре, умелая подготовка операции и правильное руководство войсками со стороны М. В. Фрунзе.

6. ЮЖНЫЙ ФРОНТ

Красная Армия победила. Разгромлены полчища Колчака, Деникина, Юденича и иностранных интервентов, которые были направлены на удушение революции, ликвидацию Советского государства, раздел России и превращение ее в колонию. Советская власть прочно утвердилась в Сибири, па Украине, в Туркестане, в Северном крае, на Урале и Кавказе.

Но борьба не кончена. Передышка оказалась короткой. Империалистические страны — Англия, Франция, США и другие — организовали новый поход против Советской России. На этот раз план похода предусматривал нанесение удара с двух сторон: с запада — польской армией во главе с буржуазным контрреволюционным националистом Пилсудским и с юга — собранными в Крыму остатками деникинской армии, во главе которой был поставлен царский генерал барон Врангель.

Стратегический план нового похода Антанты предполагал захват польскими войсками Советской Белоруссии и Правобережной Украины, установление там власти польских панов; расширение пределов панской Польши «от моря до моря», то есть от Данцига до Одессы. Предполагалось, что армия Пилсудского поможет Врангелю разбить Красную Армию, свергнуть Советскую власть и установить в России власть помещиков и капиталистов.

Империалисты Антанты рассчитывали на быстрый успех похода. Считали, что Красная Армия «устала», что она не в силах будет бороться со свежими, хорошо вооруженными дивизиями Пилсудского.

Из Франции, Англии, Америки бесконечным потоком направлялись в Польшу танки, самолеты, артиллерия, боеприпасы. В Польшу прибыли английские и французские генералы и офицеры. Они вступили в польскую армию в качестве советников и инструкторов.

Такую же щедрую помощь оказывали страны Антанты и Врангелю. В Крым стекались белогвардейские банды, создавалась, оснащалась и вооружалась новая «белая армия юга России». Генерал Деникин после тяжелого поражения, нанесенного ему Красной Армией, признал «дело проигранным» и ушел в отставку. Место «верховного главнокомандующего» в апреле 1920 года занял Врангель.

Барон Врангель — лютый враг Советской власти. Беспощадными репрессиями начал он укреплять дисциплину в собранных им остатках деникинской армии. Он объявил себя «спасителем России». По примеру Колчака Врангель выделил в своей армии ударные офицерские части, создал, как ее называли белогвардейцы, «бронированную конницу», силу которой составила бежавшая в Крым с Кубани и Дона контрреволюционная кулацкая верхушка казачества.

Стараясь сделать Крым неприступным для Красной Армии, Врангель приступил к сооружению мощной системы укреплений на Перекопском перешейке и на Чон-гаре. Правительства империалистических стран во главе с США в огромных количествах направляли в Крым, Врангелю, артиллерию, пулеметы, винтовки, броневики, танки, боеприпасы.

Огромная опасность иностранного вторжения вновь нависла над Советской Россией. По выражению Ленина, панская Польша и Врангель — это были две руки международного империализма, пытавшегося задушить Советскую страну. Нужно было разъединить Пилсудского с Врангелем, не допустить пх совместного выступления. Советское правительство, в целях сохранения мира, обратилось к польскому правительству с предложением урегулировать путем переговоров все спорные вопросы. Предложения Советского правительства остались без ответа, но в то же время буржуазное правительство Польши заключило союз с петлюровцами, злейшими врагами украинского народа и Советской власти.

Война с панской Польшей становилась неизбежной.

Пилсудский и его правительство открыто готовились к ней: провели всеобщую мобилизацию, численность дольской армии увеличилась до 700 тысяч человек. Мирные предложения Советского правительства правителями Польши расценивались как слабость. Они заявляли, что «голодная, раздетая и разутая» Красная Армия не выдержит «могучего удара польской армии». Для Советского государства война с Польшей была особенно опасной из-за того, что в тылу Красной Армии сидел Врангель. Еще за месяц до начала войны — 15 марта 1920 года—в резкой записке, адресованной Реввоенсовету, Ленин писал: «Нужно постановление РВС: обратить сугубое внимание на явно допущенную ошибку с Крымом (во-время не двинули достаточных сил)...»

В конце апреля белополяки внезапно напали на Советскую Украину и 7 мая захватили Киев. В половине мая наступление врага было приостановлено, под ударами Красной Армии первая и четвертая польские армии вынуждены были отступить. Коммунистическая партия провела огромную работу по организации сил на борьбу с врагом. По партийным мобилизациям было направлено на фронт 24 тысячи коммунистов, в тылу врага широко развернулось партизанское движение; отрядами партизан руководили подпольные партийные организации. На польский фронт выступила Первая Конная армия, подтягивались и другие части и соединения.

К 25 мая Первая Конная армия, завершив героический тысячеверстный переход, сосредоточилась в Умани. В начале июня она прорвала оборону врага. После упорных боев вторая польская армия была выведена из строя, а третья оказалась в окружении.

Воспользовавшись тем, что основные силы Красной Армии скованы борьбой с белополяками, Врангель высадил десант на Кубани, вырвался из Крыма и попытался прорваться в Донбасс. Это движение Врангеля было приостановлено войсками Юго-Западного фронта.

Успешное наступление советских войск на белополь-ском фронте продолжалось. В начале августа Первая Конная армия уже вела бои на подступах к Львову, войска Западного фронта — на подступах к Варшаве. Но наступление на Варшаву развивалось неудачно. Красная Армия вынуждена была отступить. Благодаря мерам, принятым по указанию Центрального Комитета партии, наступление белополяков было остановлено. Красная Армия быстро накапливала силы, подготовляя новый контрудар против белопанских войск. Правители панской Польши вынуждены были отказаться от своих притязаний на захват Белоруссии и Правобережной Украины. Начались мирные переговоры. 12 октября в Риге был подписан мирный договор. Военные действия на польском фронте прекратились.

Все свое внимание Коммунистическая партия и Советское правительство теперь обратили на борьбу с Врангелем. «Помните о Врангеле! Смерть Врангелю!» — таков был новый лозунг, начертанный на знамени партии.

Центральный Комитет утвердил генеральный план разгрома врангелевщины. По этому плану предполагалось разгромить силы Врангеля в Северной Таврии с тем, чтобы не дать им укрыться в Крыму, за крепостными сооружениями Перекопа и Чонгара. Нанесение главного удара намечалось из района Каховки во фланг врангелевской армии.

К началу августа закончились приготовления к наступлению и был отдай приказ войскам Юго-Западного фронта.

«Ст. Лозовая. 6 августа 1920 г. 1 час 25 мин. Карта 10 дюйм.

Обстановка требует, не теряя времени, нанести Врангелю общий контрудар существующей группировкой сил, для чего приказываю:

1) Правобережной группой в составе четырех стрелковых дивизий в ночь с 6 на 7 августа форсировать Днепр главными силами на участке Тягинка — Бериславль и нанести решительный удар на Перекоп и в тыл главным силам противника в общем направлении Каховка — Калга...»

Этот приказ был выполнен точно в указанный срок. Правобережная группа красных войск, переправившись у Каховки, Алешек и Корсуньского монастыря, отбросила корпус генерала Слащева и 7 августа заняла плацдарм на левом берегу Днепра.

Заняв каховский плацдарм, наши части немедленно приступили к устройству оборонительных сооружений. Были оборудованы три линии позиций, глубиной 12— 15 километров, с проволочными заграждениями и минированными полями. Благодаря своему удобному географическому положению, близкому расстоянию до Перекопа (60—70 километров), каховский плацдарм создавал угрозу флангу и тылу главных сил Врангеля. За обладание плацдармом начались ожесточенные бои.

Врангель бросал на Каховку свои отборные части — марковцев, корниловцев, конный корпус генерала Барбо-вича. Атаки врангелевцев поддерживались авиацией, танками, броневиками, сильным артиллерийским огнем. Части Красной Армии, защищавшие Каховку, удержали плацдарм. Это сыграло огромную роль в успехе последующих боев.

В сентябре решением Центрального Комитета РКП (б) был образован специальный Южный фронт; командующим Южным фронтом назначен М. В. Фрунзе.

Зимней кампании не допускать!

Поезд Фрунзе прибыл в Москву своевременно. Неожиданная задержка произошла в самой Москве, на вокзале. Михаил Васильевич готовился точно приехать в Кремль на заседание Совета Труда и Обороны.

Агенты Троцкого задержали пассажиров поезда на несколько часов. Предъявив гнуснейшие обвинения, они обыскали вагоны и всех сотрудников командующего Туркестанским фронтом. Бледный, со стиснутыми зубами, уронив голову на руки, сидел Фрунзе в своем купе. Он потребовал составить о происшедшем протокол и принудил агентов Троцкого подписать его. В любой борьбе Фрунзе предпочитал честные, открытые приемы, он ненавидел лицемерие и коварство.

Ночью, прямо с вокзала, Фрунзе приехал в Кремль. В удрученном состоянии зашел он в комендатуру. Пропуск ему выдали немедленно, точно ждали его появления.

— О вас, товарищ Фрунзе, уже несколько раз спрашивали по телефону из секретариата товарища Ленина, — сказал ему дежурный комендант.

Чуть прихрамывая и задыхаясь от волнения, Фрунзе пробежал длинным коридором, потом поднялся по лестнице. Когда он вошел в зал, заседание Совета Труда и Обороны уже заканчивалось. Фрунзе сел на стул в самом конце стола, ближе к дверям. Владимир Ильич что-то читал, делая при этом быстрые заметки в блокноте. Подняв голову, он увидел Фрунзе и молча показал ему на свободный стул неподалеку от себя. Фрунзе пересел. Оказавшийся рядом Ф. Э. Дзержинский молча пожал руку Михаилу Васильевичу и передал записку В. И. Ленина.

«Точность для военного человека — высший закон! Почему опоздали?» — писал Ленин.

Ответить на записку Фрунзе не успел. Он даже не заметил, кто выступал, о чем шла речь. Едва выступавший замолчал, Владимир Ильич поднялся, окинул взглядом лица сидевших у стола, словно ища кого-то, и начал говорить о положении! на Юге. Речь свою он закончил такими словами:

— ...В целях быстрейшей ликвидации чрезвычайной опасности, грозящей нам со стороны Врангеля, предлагаю утвердить командующим Южным фронтом товарища Фрунзе, Михаила Васильевича...

Еще раз окинув взглядом сидящих, Владимир Ильич повернулся к секретарю и спросил:

— Почему никого пет от Реввоенсовета, в чем дело?

— Только что ушел Склянский,—ответил секретарь.

— Ушел, — с досадой перебил Владимир Ильич. — Ну, что ж, решим без него.

Утвердив Фрунзе командующим Южным фронтом, Совет Труда и Обороны перешел к последнему вопросу повестки дня. Во время доклада Владимир Ильич снова написал записку Фрунзе и передал ее через Дзержинского.

«Сейчас закончим заседание. Если не торопитесь и нет других спешных дел, подождите меня», — прочитал Михаил Васильевич.

По окончании заседания В. И. Ленин вместе с Фрунзе вышли на улицу. Ночь. Далеко впереди мерцал тусклый огонек фонаря. На ходу Ленин внимательно слушал взволнованный рассказ Фрунзе о происшествии с обыском. Когда Фрунзе умолк, Владимир Ильич сказал:

— Подло это, подло! Несомненно, что вас хотели скомпрометировать, — и после небольшой паузы, когда они уже подошли к фонарю, добавил:—Дайте вашу руку, Михаил Васильевич, и разрешите мне сказать, что партия полностью доверяет вам, никаких сомнений на этот счет нет и не может быть! — Он задержался у фо-паря и обернулся к Фрунзе. — Случай с вами на вокзале мы сделаем предметом обсуждения на Политбюро. Вы не должны падать духом и не имеете на это права. Партия ждет от вас напряженной работы.

— Спасибо, Владимир Ильич! — тихо произнес Фрунзе. — Я сделаю все.

— Главное заключается в том, чтобы не допустить зимней кампании, — подчеркнул Ленин. — Мы не имеем права обрекать народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании. Поможем вам всем, что у нас есть. На фронт к вам поедут Калинин и Луначарский. В Донбассе сейчас Молотов. Политическая работа будет обеспечена. Вы знакомы с обстановкой на фронте?

— Пока в общих чертах, Владимир Ильич. В открытом бою побьем Врангеля, но, если он укроется за укреплениями Крыма, будет труднее его разбить. Бегства его в Крым допустить нельзя.

— Вот именно, нельзя допустить! — решительно сказал Владимир Ильич. — Но если ему удастся скрыться, надо сделать все, чтобы уничтожить Врангеля в его же укреплениях. Армия у него сильная, отлично вооруженная, драться умеет. Как вы полагаете, когда закончите операцию по разгрому?

Прежде чем заговорить, Фрунзе помолчал, обдумывая ответ.

— В декабре, Владимир Ильич,— наконец, сказал он.

— В декабре, — повторил Ленин.

— К декабрю, — быстро поправился Фрунзе.

Владимир Ильич остановился, посмотрел на Фрунзе.

— Да. Не слишком ли быстро, Михаил Васильевич? Ведь сейчас конец сентября?

— Раз нельзя допускать зимней кампании, — ответил Фрунзе, — значит, надо. К декабрю все будет кончено, Владимир Ильич.

— А ведь мы могли бы уничтожить Врангеля в зародыше, сразу, — сказал Ленин. — Но беда в том, что нам приходится бороться не только с открытыми врагами, но и с тайными, в нашем лагере. — И внезапно резким голосом он добавил: — Но мы доберемся, доберемся...

Некоторое время шли молча. Настроение Фрунзе заметно изменилось. Он улыбался. Откровенная беседа с Владимиром Ильичем сбросила с него тяжесть. Сейчас все его мысли были обращены к фронту. Давно ли был Колчак? Невольно вспоминалось, как вопреки всему, движимый уверенностью в победе, он осуществил план контрудара. И один за другим возникали в памяти эпизоды тяжелой борьбы с Колчаком, путь в Туркестан...

— А что если мы чайку попьем, Михаил Васильевич, а? — нарушив молчание, предложил Владимир Ильич и, подхватив Фрунзе под руку, потащил его за собой, в свой рабочий кабинет.

В комнатах было пусто. Владимир Ильич разыскал электрический чайник, включил его. Рядом с письменным столом стояла вращающаяся книжная этажерка, на ней под салфеткой лежали хлеб и сахар.

— Сейчас закатим ужин, — рассмеялся Владимир Ильич, готовя чай. — Пока я хозяйничаю, вы рассказывайте о фронтах, о своих наблюдениях, о настроении бойцов, населения. О самых незаметных мелочах говорите. Только, чур, без агитации, меня агитировать не надо. Я за Советскую власть бесповоротно,— и Владимир Ильич засмеялся громко, заразительно.

— Значит, без агитации? — спросил Фрунзе.

— Только факты, только жизнь — это и есть лучшая агитация.

Когда Фрунзе начал рассказывать, звякнул телефон. Ленин снял трубку:

— Да, да. Скоро приду. Очень важное заседание. Скоро закончим, — разговаривая, Владимир Ильич смотрел на Фрунзе и время от времени лукаво подмигивал ему. Положив трубку, он сказал:—Это домашние. Еще немного, и наша тайная пирушка погибла бы, а!

— ...После Уфы, — продолжал Фрунзе, — обозы наши далеко отстали: слишком быстро мы наступали. Бойцы на фронте оказались без хлеба, без патронов. Распутица страшная, невозможно проехать — телеги утопают в грязи. Пришлось поагитировать в деревнях. А там — мужчин нет, все на фронте. Кто с нами, а кто у Колчака, по мобилизации. Дома одни женщины, а народ этот самый упорный. Никакой агитацией его не возьмешь. Тогда приказал я не «агитировать», а прийти и сказать правду: вот, мол, сами видите, бойцы голодают, нет хлеба, нет патронов. Могут отступить. Слушали бабы молча и хоть бы слово в ответ. Так и разошлись.

— Значит, сорвалось?— нахмурился Владимир Ильич.

— Да нет, —; усмехнулся Фрунзе. — Случилось то, чего мы и не ожидали. Вечером, когда уже стемнело, у застрявшего в грязи обоза вдруг появился из темноты большой отряд. Охрана забеспокоилась, вскинула винтовки. «Стой!» — предупреждает. А в ответ из темноты голоса. Ругают бойцов: «Вы что, ошалели никак! Это мы — бабы...» И вот каждая взяла по три буханки хлеба да по цинке патронов. А всего их явилось человек пятьсот или шестьсот. Подоткнули юбки повыше и, кто в лаптях, кто в опорках, пошли, утопая в грязи, на позицию. За ночь бабий караваи прошагал 50 верст. И хлеб и патроны доставили в целости...

Слушая Фрунзе, Владимир Ильич чуть подался вперед. Лицо его было серьезно. Когда Фрунзе умолк, Владимир Ильич вскочил, прошелся по комнате и, остановившись против собеседника, сказал:

— Вот она, наша сила, Михаил Васильевич! То, что вы рассказали, — изумительно! Подвиг! Ну-ка, после того, что сделали ваши женщины, пусть кто скажет, что женщина не за Советскую власть! А теперь слушаю, продолжайте!

— Однажды наш телефонист-разведчик включился в провод колчаковцев, — снова начал Фрунзе. — Разговоры всякие, и вдруг слышит: генерал Пепеляев вызывает к телефону полковника Ухтина, командира шестого Марьинского полка. Оказывается, Пепеляев недоволен Ухти-ным за то, что тот отступает перед красными войсками. Разговор у них был примерно такой...

— Одну секунду, — перебил Владимир Ильич и поспешил к закипевшему чайнику. Он налил чай, разложил на столе салфетку с хлебом и сахаром.—Так, так, продолжайте!

— Пепеляев кричит Ухтину: «Я приказываю вам уничтожить красных! Там их кучка какая-то, жалкий сброд...» Ухтин отвечает: «Ваше превосходительство, это страшная кучка. Они идут в штыки на бронепоезд. Остановить их невозможно!»

— Так и сказал — остановить невозможно! — засмеялся Ленин.

— Да. Телефонист вернулся, доложил командованию. Через два часа полк Ухтина выбили и растрепали по всем правилам.

— Да, на борьбу поднялся народ, весь народ, — тихо произнес Лепин. — Он борется против помещиков и буржуазии за свои права, за свою Советскую власть. Этого не могут понять ни империалисты, ни белогвардейцы. Когда рабочий и крестьянин воюют за свое кровное дело, они самые сознательные, самые бесстрашные солдаты, солдаты социалистической революции. Победить их невозможно. Вопреки предсказаниям наших врагов о скорой гибели Советской власти, о том, что пролетариат не сможет управлять государством, что без помощи буржуазии ему не обойтись, наша революция убедительно доказала фальшь, моральное и политическое растление всех и всяческих соглашателей, в первую очередь эсеров и меньшевиков. Мы, большевики, верили в силы пролетариата, в союз пролетариата и крестьянства и оказались правы. Революция выдвинула много способных людей, удивительно много. Она воспитала прекрасных организаторов, государственных деятелей, полководцев... Кстати, помните, в Стокгольме вы интересовались военными делами... Изучали военное дело... в тюрьме, на каторге... А ведь это пошло впрок. Как-то, говоря о ваших действиях против Колчака, один из старых генералов утверждал, будто он помнит, что вы учились в каких-то военных академиях. Что ж, пусть хоть это останется в утешение битым генералам.

Владимир Ильич поднялся из-за стола, подошел к знакомой уже Фрунзе карте на стене кабинета и, показав на врезавшийся в море треугольник Крымского полуострова, сказал:

— Надеюсь, участь барона Врангеля будет не лучше участи адмирала Колчака...

Резкий телефонный звонок перебил речь Владимира Ильича.

— Кажется, мы засиделись с вами, — берясь за трубку, сказал он. — Как? Четвертый час? Невероятно... Не может быть? Сейчас же иду.

— Зайдите ко мне завтра, — прощаясь с Фрунзе, уже на улице сказал Владимир Ильич. — Все мандаты и постановления будут готовы. До свидания, товарищ Арсений!

— Спокойной ночи, Владимир Ильич!

На следующий день, закончив все свои дела в главном штабе, Фрунзе поехал к Ленину. Встретил его быстро спускающимся вниз по широкой лестнице.

— Опоздали», опоздали, дорогой мой, тороплюсь, — на ходу говорил Владимир Ильич. — Значит, едете? — он па минутку остановился, оглядел Фрунзе с головы до ног и, видимо, оставшись доволен, улыбнулся. — Пишите, сообщайте немедленно обо всем.

Прощаясь, Владимир Ильич крепко пожал руку Фрунзе:

— Счастливого пути! Желаю удачи и жду, что скоро, скоро буду иметь от вас самые благоприятные известия.

Смерть Врангелю!

27 сентября 1920 года, в разгар нового успешного наступления Врангеля, Фрунзе принял на себя командование армиями Южного фронта. В состав фронта вошли 6-я, 13-я, 4-я армии и 2-я конная армия. В этот день во всех соединениях и частях фронта читали переданный по радио, телеграфу и телефону приказ:

«Товарищи! Вся рабоче-крестьянская Россия, затаив дыхание, следит сейчас за ходом нашей борьбы здесь, на врангелевском фронте. Наша измученная, исстрадавшаяся и изголодавшаяся, но попрежнему крепкая духом, сермяжная Русь жаждет мира, чтобы скорее взяться за лечение нанесенных войной ран... И на пути к этому миру она встречает сильнейшее препятствие в лице крымского разбойника — барона Врангеля...

На нас, на наши армии падает задача разрубить мощным ударом этот узел и развеять прахом все расчеты и козни врагов трудового народа. Этот удар должен быть стремительным и молниеносным. Он должен избавить страну от тягот зимней кампании... раз навсегда закончить последние счеты с капиталом... Шкурников, трусов, мародеров, всех изменников рабоче-крестьянскому делу — долой из наших рядов! Долой всякое уныние, робость и малодушие!.. За работу, и смело вперед!»

Приняв командование фронтом, Фрунзе не знает отдыха. Могучий прилив творческой энергии вдохновляет его и делает неутомимым. Он все время в движении. Переезжая из одной части в другую, в тылу и на передовых позициях, он лично знакомится с частями, близко интересуется настроениями бойцов и командиров. Фрунзе не удовлетворяют сводки штабов. Он на месте изучает обстановку, вникает во все мелочи, часами просиживает

С. М. Буденный, М. В. Фрунзе и К. Е. Ворошилов за оперативной работой на Украине. 1921 г.

в окопах рядом с бойцами — ведет с ними задушевные беседы. Особенно тщательно Фрунзе знакомился с системой обороны, созданной на каховском плацдарме. Все попытки врангелевцев выбить с плацдарма наши войска не достигли цели.

Ночью, в штабе фронта, читая донесения разведки, Фрунзе следит за движением наступающих частей Врангеля. 4 октября Михаил Васильевич записал в своем военном дневнике: «Меня тревожат опасения возможности переправы (белых — С. С.) через Днепр и удар в левый фланг нашей правобережной группы с одновременным фронтальным ударом на Каховский плацдарм».

На карте проведена разграничительная линия между белыми и красными. Северная Таврия, Донбасс, Днеп-ровье. Врангель рвется к Каховке. Его цель — стремительным ударом раздавить и уничтожить Красную Армию. С каждым днем враг все ближе и ближе. Быстрая и неуловимая красная разведка ежедневно доставляет в штаб Фрунзе донесения. Вот и сегодня, 4 октября, сообщают: 2-я белая армия генерала Драценко заходит в тыл на правом берегу Днепра, окружает каховский плацдарм, белая конница приближается к Апостолову; 2-й армейский корпус генерала Витковского готовится к лобовому штурму Каховки; от Александровска двинулись 1-й армейский корпус и Кубанская конная дивизия. Почти на всех этих направлениях красные под давлением противника отходят.

В штабе обстановка напряженная. Боевые, испытанные работники нервничают. Они ждут от Фрунзе каких-то особых и молниеносных решений. Ведь Врангель уже повис над каховским плацдармом. Еще день — два, и он обрушит все свои силы... Но Фрунзе молчит.

11 октября он делает запись в дневнике:

«Скверное положение на фронте 2 конной; 21 дивизия разрезана кубанцами на две части; часть полков 1 стрелковой дивизии уничтожена; 3 дивизия небоеспособна; 16 кавдивизия в атаке у Токмака понесла большие потери».

Сохраняя спокойствие, Фрунзе продолжает сосредоточенно изучать армию Врангеля, ее боевые силы, резервы; главным образом — резервы, нащупывая ахиллесову пяту крымского разбойника. В остервенелом азарте

Врангель бросает на фронт все свои боевые силы. В резерве у пего почти ничего нет.

Врангель, по мнению интервентов и белогвардейцев, удачлизый, боевой генерал. Он слепо верит в свое «боевое счастье».

— Одним ударом мы разобьем красных! — хвастливо говорил он своему заместителю генералу Слащеву.

Беседуя со Слащевым и едва сдерживая волнение, Врангель быстро шагал по огромному роскошному кабинету. Его гибкая фигура затянута в ловкую черкеску. Даже здесь он не расстается с золотой шашкой, на которой выгравирована надпись: «Дар благодарной Франции». На груди, возле серебряных газырей, сверкает бриллиантами платиновый орден — награда «его величества короля Великобритании и императора Индии». В ушах барона еще звучат высокопарные слова, сказанные генералом Хольманом при вручении ордена: «Освободителю России от ига большевизма!»

— Еще один удар, — говорит Врангель Слащеву,— и путь на Москву открыт. Открыт, — повторяет он, кривя в жесткой усмешке губы.

Разгадав замысел Врангеля, Фрунзе готовится к отпору. Он осторожно, десятки раз проверяя себя, делает выводы. Каховка! Здесь захлебнется Врангель. А дальше? Если у Врангеля нет резерва, то ему конец, разгром.

— Укреплять Каховку! — приказывает Фрунзе. — Ни одной пяди земли не отдавать противнику.

Он стягивает к каховскому плацдарму подкрепления. И все же кольцо вокруг Каховки сузилось.

Начавшиеся мелкими стычками развернулись упорные многодневные бои за Каховку. Авиация и артиллерия Врангеля обрушивают на плацдарм всю силу своего огня. 14 октября на прорыв укреплений плацдарма пошла «бронированная конница» Врангеля. Появились танки и броневики. Красные войска выдержали первый удар. Налет танков, прикрываемых белой конницей, на первых порах внес некоторое смятение в ряды красноармейцев. Но, оправясь, они вновь перешли к упорной обороне.

15 октября в телеграмме Ленину Фрунзе сообщил о том, что Врангель приступил к выполнению большого стратегического плана:

«В результате семидневных ожесточенных боев по всей линии фронта план этот ныне потерпел полное крушение... 14 октября... нами разбиты три кавалерийские дивизии и две пехотные... Веденная в этот же день фронтальная атака на Каховский плацдарм тоже кончилась поражением противника. Несмотря на ввод в бой 12 танков, 14 бронемашин и тяжелой артиллерии, наши войска удар выдержали и, перейдя в контрнаступление, отбросили противника... Нами взято... около 20 орудий, 7 танков, много пулеметов...»

Как и рассчитывал Фрунзе, Врангель, не имея мощных резервов, захлебнулся в своем рывке. Красные войска перешли в контрнаступление по всему фронту. Измученные жестокими боями, красноармейцы упорно двигались вперед. Фрунзе, объезжая части, выступал на митингах, ободрял бойцов и командиров. Приехав в расположение 153-й бригады 51-й дивизии, Михаил Васильевич поблагодарил войска за безмерную доблесть и мужество, с которыми они отразили натиск лучших сил белой армии.

— Мы не только устояли под жестокими ударами, но и перешли в наступление,— говорил на митинге Фрунзе.— Но и этого еще недостаточно. Партия и весь народ начертали на своем знамени роковые для контрреволюции слова: «Помните о Врангеле! Смерть Врангелю!»

Над рядами разнеслось: «Смерть Врангелю!»

Михаил Васильевич, покидая 153-ю бригаду, обратил внимание на группу бойцов, что-то горячо обсуждавших. Фрунзе остановил автомобиль и подошел к бойцам.

— Здравствуйте, товарищи! О чем шумите, прямо как во французском парламенте?—улыбаясь, спросил он.

Увидев командующего фронтом, бойцы опешили и молча вытянулись. Фрунзе заметил на табурете исписанный лист бумаги. Один из бойцов, перехватив взгляд Михаила Васильевича, бойко доложил:

— Товарищ командующий, это мы письмо пишем барону Врангелю.

— Письмо Врангелю? — удивился Фрунзе. — А ну прочтите!

К месту, где Фрунзе разговаривал с бойцами, отовсюду стекались бойцы и командиры. Телефонист-разведчик Оленин взял исписанный лист и начал громко читать:

— «Его превосходительству генералу Врангелю.

Премного благодарны Вам, Ваше баронское превосходительство, за отпущенные 3 танка для Красной Армии (отбитые нами). Но у нас сейчас также не хватает годного транспорта. Поэтому будьте добры отпустить нам 6 броненосцев для форсирования по Черному морю. Правда, за них придется Вам Антанте пшеницей таврической платить, а ее у Вас и так немного, но мы уверены, что Вы нас порадуете, как-нибудь достанете. Для Вас это пустяки. Антанта Вам на слово верит. Поэтому мы льстим себя надеждой, что Вы не посмеете отказать в просьбе красных бойцов... На днях свидимся лично и тогда потолкуем, только, чур, не драпайте заранее».

Фрунзе расхохотался. Вокруг раздавались голоса:

— Правильно, Оленин! Посылай барону пашу депешу.

— А как же вы пошлете ее? — спросил Фрунзе у Оленина.

— Очень просто, товарищ командующий. В разведке я подбираюсь к их проводу, включаюсь и передаю как спешную телефонограмму. А там олухи царя небесного примут, да еще каждое слово переспросят. Повторите, кричат, ну, я повторю...

— Расскажи про экстренную телеграмму! — сказал кто-то из командиров.

— Это что я утром отправил? — переспросил Оленин. — Можно. Когда, значит, отступили они, товарищ командующий, то провод телефонный не свернули. Я включился, слышу — главный белый штаб приказывает что-то. Я и говорю им: прекратить разговоры! Принимайте спешную телеграмму барону Врангелю. Они отвечают: к приему готовы. Ну, я им продиктовал. У меня написано уже было вот это, — Оленин вытащил из кармана бумажку. — Прямо по-телеграфпому: Убегайте зпт гады зпт быстрее зпт я выработал для вас маршрут двтч Мелитополь тире Севастополь тире Константинополь тчк.

Фрунзе внимательно посмотрел на Оленина и сказал:

— Маршрут вы указали правильный...

16 октября штаб Фрунзе подвел итоги первого этапа военных операций. Враг от каховского плацдарма отброшен. 2-я белая армия генерала Драценко потерпела полное поражение. 1-я белая армия генерала Кутепова отступает с большими потерями. Столкновение белой и красной конницы в районе Шелохова закончилось разгромом белой конницы. В этом бою убит генерал Бабиев — командующий врангелевской кавалерией. Заменивший его генерал Науменко кратко рапортовал Врангелю: «Наша конница потеряла сердце».

Дальше Науменко показывает картину отступления белой армии.

«Войска отступали в паническом беспорядке, — сообщал он. — Командиры растерялись, распорядительности не было никакой. Каждую минуту нужно было ожидать, что следовавшая по пятам кавалерия противника бросится в атаку... Делается последняя попытка предупредить атаку. Красные и белые кавалеристы выхватывают шашки и уже бросаются друг на друга, но... в последний момент белые не выдерживают и бросаются обратно. За нами несется конница противника. Жуткий момент, особенно для пехоты. Целыми ротами, бросая винтовки, поднимая руки вверх, пехотинцы сдаются в плен. Большевики продолжают преследовать...

По дороге без остановки в три ряда двигалась лента людей, лошадей. Поломанные экипажи, орудия, пулеметы. Конница топтала пехоту. Пехота, прорываясь к переправам, старалась оттеснить конницу. А красные отрезали тыл...»

Такую уничтожающую оценку дал врангелевский генерал «решающему» и «молниеносному» наступлению Врангеля. С большими потерями в людях и технике врангелевцы в беспорядке отступили.

Беспощадными мерами Врангель старался призести в порядок потрепанные в боях части своей армии. Он не хотел признать, что разгром его войск на правом берегу, в районе Никополя и особенно в боях за каховский плацдарм,— начало катастрофы. Генерал Слащев, правая рука барона, отлично это понимал. В своей книге, вышедшей под громким названием «Требую суда общества и гласности», он пишет: «Я, Слащев, в период Каховской катастрофы указал Врангелю на угрожающее положение фронта. Врангель ответил в письме: «Дела наши на фронте с божьей помощью идут хорошо, и я не знаю, отчего Вы ими обеспокоены».

Врангель спешит. Он готовится к новым боям. Он все еще верит, что достаточно одного мощного удара, и фронт красных перестанет существовать.

Войска Южного фронта, особенно в боях на плацдарме, понесли серьезные потери. У них мало снарядов и артиллерии, а главное — не хватает конницы, которая могла бы перерезать конным массам Врангеля отход к Перекопу. Переброска Первой Конной с польского фронта па Южный еще не завершена. 4 октября В. И. Ленин послал Реввоенсовету Первой Конной армии телеграмму:

«Крайне важно изо всех сил ускорить передвижение вашей армии на Южфронт. Прошу принять для этого все меры, не останавливаясь перед героическими. Телеграфируйте, что именно делаете. Предсовобороны Ленин»,

Фрунзе получил донесение о приближении к фронту частей Первой Конной. Это была решительная подмога. Врангель переходил к обороне на всем фронте. Весь пыл наступления у него иссяк. Зная, с каким беспокойством Владимир Ильич следит за борьбой на Южном фронте, Фрунзе поручил члену Реввоенсовета фронта С. И. Гусеву послать телеграмму Ленину с сообщением о первых успехах Красной Армии, одержанных над белогвардейцами Врангеля. Перед отправкой телеграммы Михаил Васильевич и С. И. Гусев вместе исправили и уточнили ее текст. Воодушевленный успехом, Михаил Васильевич начал разрабатывать план дальнейших операций. Он готовился к последнему и решительному сражению с Врангелем.

А в это время в Москве произошли неожиданные для Фрунзе события. Телеграмма, адресованная Ленину, попала в газеты и вызвала бешеную злобу Троцкого.

Центральный Комитет партии отверг все домогательства Троцкого. В. И. Ленин в тот же день, 16 октября, запросил Фрунзе: «Верны ли оптимистические сведения, сообщенные тов. Гусевым?» «Верны», — категорически подтвердил Фрунзе. В следующей телеграмме В. И. Ленина Фрунзе получил наказ Центрального Комитета: «...Во что бы то ни стало па плечах противника войти в Крым. Готовьтесь обстоятельнее, проверьте — изучены ли все переходы вброд для взятия Крыма. Ленин».

Решающие бон

Наступила осень. Октябрь был уже на исходе, когда походным порядком прибыла на Южный фронт Первая Конная армия и сосредоточилась на правом берегу Днепра, за Кахозкой.

В Харьков, где тогда находился штаб фронта, Михаил Васильевич вызвал командующих и членов Реввоенсовета армий для обсуждения стратегического плана разгрома Врангеля. Это историческое совещание состоялось 26 октября. В салон-вагон командующего фронтом, где собирались командиры, вошел человек, с первого взгляда показавшийся Михаилу Васильевичу удивительно знакомым. Фрунзе пристально всматривался в него, стараясь вспомнить, где же они встречались. Вошедший, увидев Фрунзе, тоже в изумлении остановился.

— Арсений! — первым воскликнул он.

«В Стокгольме, на четвертом съезде... делегат от Луганска»,— вспомнил, наконец, Фрунзе.

— Ворошилов... Старый друг. Так ты — Первая Конная?

— А ты командующий фронтом?

Старые друзья крепко обнялись.

После, вспоминая о встрече с Фрунзе в штабе Южного фронта, К. Е. Ворошилов писал:

«Так вот он кто Фрунзе-Михайлов, о котором так много славных, граничащих с легендами вестей и слухов! Вот он, большевистский воспитанник иваново-вознесен-ских и шуйских ткачей.

На столе огромная карта, на которой видно, что враг, последний враг русской революции, с удесятеренной наглостью пытается расширить район своих действий...

И вчерашний подпольщик, большевик Арсений, с изумительной ясностью и поражающим авторитетом истинного полководца развивает в деталях предстоящие решительные операции Красной Армии».

Ясно и четко Фрунзе изложил перед собравшимися план разгрома Врангеля. В этой тщательно разработанной операции Фрунзе учитывал каждый час. Всякое промедление увеличивало шансы Врангеля на удачный прорыв из окружения. Уход же его войск в Крым грозил тяжелой зимней кампанией.

— Врангеля нужно уничтожить до зимы, — говорил Фрунзе. — Этого от нас, войск фронта, требует партия, народ. Задача предстоит трудная и сложная, решение ее требует быстроты и смелости. Врангель еще очень силен. Драться будет отчаянно. Но мы обязаны не пустить его армию в Крым, сокрушить ее в Северной Таврии, на подступах к Перекопу и Чонгару. Это сделают армии Южного фронта! — закончил он.

В тот же день, 26 октября, Фрунзе отдал приказ по войскам фронта о переходе в наступление. В телеграмме В. И. Ленину Михаил Васильевич сообщал:

«Сейчас отдал окончательный приказ об общем наступлении. Решающими днями будут 30, 31 (октября) и 1 ноября. В разгроме главных сил противника не сомневаюсь»..

По оперативному плану Фрунзе главный удар врангелевцам наносился войсками Первой Конной армии. В приказе о переходе Южного фронта в наступление говорилось:

«...1-й конной, закончив в ночь с 27 на 28 октября переправу через Днепр у Каховки, стремительным маршем выйти 29 октября на фронт Аскания-Нова — Громовка, отрезать противника от перешейков и решительным наступлением с юга на Агайман — Серогозы совместно с 6-й и 2-й конной окружить и уничтожить главные силы противника».

29 октября Первая Конная, переправившись через Днепр, ринулась на врага. Началась грандиозная, ставшая исторической, битва. Красные конники, захватив подступы к перешейкам, закрыли пути отступления белой армии в Крым. Первая Конная быстро и точно исполнила приказ Фрунзе и подошла вплотную к Перекопу и Чонгару. Из-за запоздания с развертыванием 2-й Конной армии и медлительности 4-й и 13-й красных армий на Первую Конную армию легла вся тяжесть боя. Начавшись 29 октября, бой продолжался до 2 ноября.

В этих боях Первая Конная армия покрыла себя неувядаемой славой. Красные конники дрались, как львы. Комдивы Тимошенко, Пархоменко, Морозов, товарищи Ворошилов и Буденный появлялись в самых опасных местах. В тяжелые, казалось уже безвыходные, моменты боя Ворошилов и Буденный показывали примеры бесстрашия и хладнокровия, вдохновляли конников на невиданные подвиги. В бою 31 октября комдив С. К. Тимошенко, тяжело раненный, был вывезен на тачанке из-под огня противника. Во время одной из атак в селе Отрада едва не погиб К. Е. Ворошилов. На разгоряченном коне он врезался в ряды противника. Врангелевцы бросились на товарища Ворошилова, один из них ударил его пикой.

Меткие выстрелы Буденного и ординарца Шпитального спасли К. Е. Ворошилова от неминуемой, казалось, смерти. Врангелевец с пикой, застрявшей в бурке Ворошилова, мертвым свалился с коня.

Командир 11-й кавалерийской дивизии Морозов, бывший батрак, выступая перед сражением на митинге бойцов, скороговоркой сказал:

— На нас идет барон. Раз барон, значит, белая сволочь, а раз сволочь — ее надо бить. И разобьем...

Комдив Морозов — человек изумительной храбрости и скромности. Он любил и уважал своего военкома Павла Бахтурова — поэта и музыканта. Скромный, умный, по профессии—народный учитель, ростом — богатырь, Бах-туров был любимцем 11-й дивизии. В ночь перед сражением он написал замечательную песню, найденную после, спустя много времени, в архивах Красной Армии.

Из лесов, из-за суровых темных гор,

Наша конница несется на простор.

На просторе хочет силушку собрать,

Чтоб последнюю буржуям битву дать.

Кликнул клич Буденный удалой:

«Эй, товарищи лихие, все за мной!

Эй, ребята, веселей да не робей,

На врага пойдем лютого поскорей».

И несется наша конница вперед,

Кулакам-врагам поблажки не дает.

Эй, вы, царские холопы, палачи,

Ну попробуй-ка, попробуй, подскочи!

Скоро, скоро всех врагов мы разобьем И свободной, вольной жизнью заживем.

Постоим за наше дело головой,

Слава коннице буденновской лихой!

Когда обрушились на 11-ю кавалерийскую дивизию вражеские полчища, Морозов и Бахтуров дрались впереди своих бойцов. Белая батарея ударила картечыо. Нал смертью храбрых герой комбриг Колпаков, вскинул руки и повалился Павел Бахтуров. Ноги его застряли в стременах. Испуганный конь помчал по степи тело убитого военкома Павла Бахтурова.

Белые дрогнули, начали отступать. Видя гибель любимого друга, комдив Морозов яростно помчался вслед за убегающим броневиком.

— Белая сволочь, такого человека убили! — неистовствовал Морозов,

Он нагонял уже броневик, стреляя в его щели из нагана. Но в это время пулеметная очередь перерезала Морозова пополам...

Сурово и справедливо м:тила Первая Конная за гибель своих любимых сынов — Морозова, Бахтурова, Кол-пакова и тысяч других, сложивших свои славные головы па подступах к крымским перешейкам.

13-я, 4-я красные армии и 2-я Конная армия опоздали более чем на сутки на помощь героическим бойцам Первой Конной. Это спасло Врангеля от окончательного разгрома. Часть сил белых ускользнула в узкие проходы Чонгарского и Перекопского перешейков. Приказ Фрунзе не был выполнен до конца.

С начала наступления войск Южного фронта Врангель потерял половину своей армии, в том числе 20 тысяч пленными.

Войсками Южного фронта было захвачено свыше 100 орудий, много пулеметов, около 100 паровозов, 2000 вагонов; почти полностью все обозы врангелевцев с десятками тысяч снарядов и миллионами патронов. Красная Армия вплотную подошла к Перекопу. Все северное побережье Сиваша было занято красноармейскими частями. Начинался последний этап разгрома Врангеля.

Штурм

Врангель наглухо закрыл за собой ворота в Крым. Искусством французских военных инженеров Перекопский перешеек был превращен в неприступную железобетонную крепость. От берега Черного моря до Сиваша тянулись мощные укрепления.

В статье, посвященной третьей годовщине штурма Перекопа и Чонгара, М. В. Фрунзе писал:

«Перекопский и Чонгарский перешейки и соединяющий их южный берег Сиваша представляли собой одну общую сеть заблаговременно возведенных укрепленных позиций, усиленных естественными п искусственными препятствиями и заграждениями... В сооружении их принимали участие как русские, так, по данным нашей разведки, и французские военные инженеры, использовавшие при постройках весь опыт империалистической войны. Бетонированные орудийные заграждения в несколько рядов, фланкирующие постройки и окопы, расположенные в тесной огневой связи, — все это в одной общей системе создало укрепленную полосу, недоступную, казалось бы, для атаки открытой силой».

Турецкий вал длиной в 9 километров и высотой до 20 метров был буквально весь забит орудиями и пулеметами. Перед валом широкий ров глубиной 15 метров. Многочисленные ряды проволочных заграждений, с заложенными в них фугасами, покрывали ров и подступы к валу. Перед валом, за рвом, открывалась гладкая степь. Спуск в ров и подъем на вал почти отвесные; местами от дна рва до вершины вала сохранились каменные стены. Взять Турецкий вал в лоб, штурмом, немыслимо — такое заключение дали врангелевские и иностранные генералы, осматривавшие укрепления. В 25—30 километрах за Турецким валом белыё создали вторую полосу укреплений — Юшуньские позиции — линии окопов, густо опоясанные колючей проволокой. Белые предусмотрительно укрепили и Литовский полуостров, опасаясь захода красных во фланг Перекопу и Юшуию.

Другая группа сильных укреплений закрывала проходы через Чонгарский полуостров. Два моста — железнодорожный и деревянный, связывавшие Северную Таврию с Крымом через Чонгар, были сожжены белыми. И здесь французские инженеры построили блиндажи, лисьи норы, шесть линий укреплений. Перед каждой линией три — четыре ряда колючей проволоки. На бетонных площадках установлены крепостные орудия, привезенные из Севастополя.

Вернувшись после осмотра системы укреплений крымских перешейков, генерал Врангель выступил на совещании в Севастополе и заявил:

— Русская (т. е. белая — С. С.) армия спокойно перезимует в Крыму, за зиму оправится и окрепнет, а весной перейдет в решительное наступление.

М. В. Фрунзе готовился к штурму Крымских укреплений с тем, чтобы нанести врагу окончательный удар. Успех предстоящей операции зависел от находчивости, смелости войск, от ума и решительности командующего. М. В. Фрунзе чувствовал огромную ответственность перед Родиной, перед партией. Врангелю нельзя было давать передышки ни на один день. Каждый потерянный час усиливал белую армию и, наоборот, истощал силы молодой

Советской республики. Начались холода, а красные армии разуты и раздеты. Не хватало продовольствия...

«Части войск, особенно 30, 51, 52 и 15-я дивизии, находятся все время под открытым небом, — телеграфирует Фрунзе Ленину,— без возможности согреться и при крайне недостаточном обмундировании. Особенно плохо с обувью, которая за дни быстрых маршей страшно истрепалась. Несмотря на все это, настроение частей бодрое и уверенное».

Несколько ночей Фрунзе просидел над картами фронта. Планировался удар по Арабатской Стрелке *, по которой в 1732 году фельдмаршал П. П. Ласси вышел в тыл укрепившемуся у Перекопа крымскому хану и разбил его. Но удар через Арабатскую Стрелку должен быть поддержан флотом, а флота у Фрунзе не было. Находящиеся в Азовском море корабли Антанты держали под обстрелом узенькую полоску Арабатской Стрелки. Следовало искать новых путей для прорыва. И Фрунзе пришел к окончательному решению: одновременно атаковать Турецкий вал, Чонгарские укрепления и, через Сиваш, Литовский полуостров. На всех трех направлениях наступление надо было провести с позиций, открытых ураганному огню противника. Только безграничная вера в мужество красных бойцов убеждала Фрунзе в правильности поставленной им задачи.

Сиваш

Неожиданно ударили морозы. Температура упала до 10—12 градусов ниже нуля. Красноармейцы в летних гимнастерках, многие в порванных сапогах приплясывали на месте-, чтобы не застыть. Разводить костры было нельзя. Противник открывал по каждой цели убийственный артиллерийский огонь. Нельзя было и курить, особенно ночью. Но табака и папирос все равно не было. Бойцы мечтали о «крымском душистом табаке».

— Вот ужо доберемся, покурим, — говорил рябой донецкий шахтер Свиридов. — Ну и табачок, доложу вам, — сплошная роза! Мягкий, в горле как бархатом водит.

— Довольно тебе, не терзай, — угрюмо оборвал его туляк Чумкин. — И холод и курить хочется, так бы и попер [13]

туда через этот чортов Сиваш, — махнул он в сторону по*

дернутого туманом Гнилого моря.

— И это может статься, — сказал балтийский моряк Остапчук.— Будет приказ товарища Фрунзе — и пойдешь. Беляки окопались так, что к ним или по воздуху или под водой надо идти, иначе не прорвешься.

— Ротный был у Перекопа, говорит, что там еще хуже, — сказал Свиридов. — Поперек перешейка Турецкий вал; перед ним овраг или ров глубокий. С вала бьют орудия прямой наводкой и пулеметы. А перед рвом и во рву проволочные заграждения — рядов пятнадцать.

По берегу Сиваша прошла группа командиров. Они внимательно осматривали подходы к воде, длинными шестами измеряли глубину топких мест. В степи показался легковой автомобиль. Он остановился невдалеке от берега.

— Фрунзе! Главнокомандующий! — пронеслось по рядам бойцов.

Михаил Васильевич вылез из автомобиля. От бессонных ночей лицо его осунулось и потемнело. Поздоровавшись с бойцами, он подошел к берегу залива; подняв к глазам бинокль, долго рассматривал еле видный в тумане берег Литовского полуострова. Там изредка вспыхивали огоньки орудийных выстрелов. Снаряды перелетали высоко через головы и падали где-то далеко за Строга-новкой.

— Бодрствуют, — сказал Фрунзе. Он направился в Строгановку, где находился штаб 15-й дивизии.

— Надо, товарищи, готовиться к переходу через Сиваш,— выслушав рапорт, приступил он к делу. — Разыщите проводников, знающих броды! Нужно припасти веревки, доски, солому.

Сиваш — залив Азовского моря. Соединяясь у Арабат-ской Стрелки узким проливом с морем, Сиваш тянется до Перекопа. Поверхность его занимает около двух с половиной тысяч квадратных километров. Но залив мелководен, изрезан песчаными наносами и отмелями, из-за этого вода в нем застаивается и издает гнилостный запах, оттого Сиваш и называют Гнилым морем.

Обычно Сиваш непроходим. Но когда дует западный ветер, он гонит воду залива в море. Тогда на отмелях обнажается серое глинистое дно, которое быстро высыхает.

А изменится ветер — и волны Гнилого моря снова плещутся у Перекопа.

Эта особенность Сиваша, вероятно, была известна Врангелю, но он не придавал ей значения. Офицеры врангелевского штаба и иностранные специалисты заверяли, что неприступную перекопскую твердыню обойти с моря невозможно.

Перед штурмом Крымских укреплений Врангеля Фрунзе перенес свой полевой штаб в деревню Строга-новку, расположенную на северном берегу Сиваша, почти напротив глубоко врезавшегося в залив со стороны Крыма Литовского полуострова. В штабе Фрунзе знали о Сиваше больше, чем у Врангеля. Воспользовавшись тем, что дул западный ветер и вода в заливе сбывала, Фрунзе решил перебросить группу войск на Литовский полуостров, в тыл Турецкого вала. Нужно было найти опытных, надежных проводников, хорошо знающих Сиваш. Местные жители, всеми силами помогавшие Красной Армии покончить с ненавистным крымским бароном, указали на Ивана Ивановича Оленчука. И вот, в первый же день приезда Фрунзе в Строгановку, Оленчук сидел рядом с командующим фронтом; на столе перед Фрунзе развернутая карта Крыма.

— Дело у нас к тебе, Иван Иванович, — говорил Фрунзе. — Рассказывают, что ты изъездил и исходил Сиваш вдоль и поперек, хорошо знаешь все броды.

— Звистно так, — ответил Оленчук. — Родився тут, всю жизнь прожив на Сиваши.

И Оленчук рассказал Фрунзе и находившимся в хате командирам о том, как он в молодости батрачил у помещиков, потом добывал в заливе соль. Рассказал и о том, что «по ветерку» предугадывает спад и подъем воды. Не раз он ходил через Сиваш на базар в Армянск, пробираясь между топких, глубоких «чаклаков» известной ему дорогой.

— А сколько верст до того берега Сиваша? —спросил Фрунзе. — Отсюда, от Строгановки, до Литовского полуострова?

— Та, мабудь, верстов десять.

Фрунзе взглянул на карту, измерил спичками расстояние и сказал:

— По прямой — восемь верст.

Разговор пошел о деревнях и хуторах на Литовском полуострове, на южном берегу Сиваша, Оленчук знал их и не раз бывал там.

— Проведешь через Сиваш наших красноармейцев, Иван Иванович? — спросил Фрунзе.

— Проведу. Пойдемо з вийском до билых. Брод знаю. Тильки б витер дул з западу, не подвел.

Берег Сиваша низкий, заболоченный, топкий. Утром Оленчук выбрал место для брода, и туда стали свозить солому, доски, лозу, связанный пучками камыш. В ночь на 6 ноября Оленчук с группой саперов намечали путь по дну Сиваша, ставили через каждые сто шагов вехи; около них, когда тронутся через Сиваш войска, встанут посты.

7 ноября — день годовщины Великой Октябрьской социалистической революции — сосредоточенные в Строганова полки 15-й дивизии провели с большим подъемом. Бойцы горели желанием скорее уничтожить осиное гнездо черного барона, засевшего в Крыму. На красноармейских митингах присутствовали и жители деревни. Раздавались возгласы: «Даешь Крым!», «Смерть Врангелю!»

Поздно вечером 7 ноября выступил на Сиваш передовой отряд. К бродам начали подтягиваться части 15-й и 52-й дивизий и 153-я бригада 51-й дивизии. С передовым отрядом шел Оленчук. Красноармейцам строго-настрого запрещалось курить, разговаривать.

Над Сивашем висел туман, сквозь него еле видны лучи неприятельских прожекторов. Мороз подсушил дно Сиваша. Оленчук шел рядом с командиром. Время от времени командир тихонько спрашивал проводника:

— Правильно идем, Иван Иванович? Не сбился?

— Та хиба ж... Вон там Литовский полуостров.

Миновали уже две трети пути, когда ночную тьму прорезали лучи прожекторов с Литовского полуострова. Переправа была обнаружена. Белые открыли ураганный огонь. Снаряды, зарываясь в зыбкое дно Сиваша и взрываясь там, выбрасывали в воздух тонны грязи. Командиры и комиссары ободряли бойцов:

— Товарищи, помните приказ Фрунзе. Назад дороги нет. Или победить, или умереть!

Воет холодный ветер. Соленая грязь липнет к ногам. Слышно «ура». Это вышедшие вперед штурмовики достигли берега, выбрались из камышей и атаковали первую линию окопов засевших на Литовском полуострове кубанцев генерала Фостикова.

Белые открыли ураганный огонь из орудий и пулеметов, но это не могло остановить героический порыв штурмующих. Преодолев проволочные заграждения, бойцы Красной Армии бросаются врукопашную, пускают в дело ручные гранаты. К 6 часам выбитые из окопов белые отступили к хутору Новый Чуваш. Начались упорные бои на укреплениях Литовского полуострова.

Турецкий вал

Первая атака Турецкого вала была отбита белыми. Бойцы 51-й дивизии под яростным огнем крепостной артиллерии зарывались в землю. Голодные, полураздетые, они не чувствовали ни холода, ни голода. Впереди за валом был ненавистный враг, сеявший вокруг смерть. Нельзя было показаться из укрытий. Части попали в зону, обстреливаемую круговым огнем. Впереди по рву, на проволочных заграждениях, повисли убитые. Оттуда же доносились стоны раненых. Бойцы молча стискивали зубы — они ничем не могли помочь.

1 ноября по приказу Фрунзе советскими летчиками были сброшены на вал листовки с предложением белым сдаться и прислать парламентеров. С вала ответили усилением огня. Но на другой день к вечеру все же появился офицер-парламентер белого командования с флагом и трубачом. Огонь прекратился с обеих сторон. Парламентером от красного командования пошел политрук 1-го ударного полка огневой бригады. Он подошел к белому офицеру, тот спросил:

— Кто вы такой?

— Я политрук. Вот приказ гарнизону Перекопа о сдаче, — ответил красный парламентер и передал приказ.

Белый офицер прочитал приказ, но промолчал.

— За что вы воюете? — спросил политрук.

— А вы знаете, за что воюете?

— Да, знаем, — ответил политрук. — Мы воюем за свободу, за землю, за трудовой народ. А вы за что воюете, знаете о том?

— Я не знаю, за что воюю. Я не имею собственного мнения, а слушаюсь высших начальников и приказываю подчиненным,—ответил офицер.

— Так вот, чтобы не проливать зря крови, сдавайтесь! Мы вас все равно победим.

— Я не уполномочен решать вопрос о сдаче. Но Перекопа вам все равно не взять, — офицер повернулся, трубач затрубил, и они пошли обратно на вал.

Едва политрук подошел к своей части, как белые начали артиллерийский и пулеметный обстрел наших позиций. На другой день белые самолеты сбросили над 51-й дивизией листовки, но в них уже не было прежней нагло-* сти и развязности. Теперь белое командование просто запугивало: «Красные! Уходите! Вы никогда не возьмете Перекоп — могучую крепость. Когда бы вы ни пошли в атаку, вас встретят огнем сотен орудий и тысяч пулеметов. Вы взорветесь на проволочных заграждениях».

Листовки читали бойцы и командиры. Читали молча, не комментируя. После второй неудачной атаки 8 ноября на передовые позиции, где располагался 455-й полк, приполз раненый боец. Левая рука его безжизненно волочилась по земле, точно привязанная к плечу. Комиссар полка Безбородов отчитал раненого и потребовал, чтобы тот немедленно убирался в госпиталь. Эту сцену видели немногие, но вскоре, под огнем противника, стихийно начался странный митинг. Не было никаких трибун. Бойцы и командиры плашмя лежали на земле, укрываясь от пуль и осколков снарядов. Перекрывая свист и вой снарядов, раненый кричал:

— Доктора не пускали меня. Но я могу стрелять и колоть одной рукой. Товарищи красные бойцы, барон не запугает нас. За нами весь русский народ!

Говоря это, боец лежал на земле и только изредка, пренебрегая опасностью, поднимал голову. Он хотел, чтобы товарищи видели его. В заключение своей речи боец поднял здоровой рукой винтовку и крикнул:

— Смерть Врангелю!

После него, так же лежа на земле, говорил комиссар Безбородов:

— Даже если мы погибнем, мы будем вечно жить в памяти всех людей. Партия. Ленин зовут нас на последний подвиг — сокрушить наймита Антанты — барона Врангеля!..

Над головами бойцов и командиров летели снаряды. То и дело в воздух вздымались огромные массы вывороченной земли. В черных облаках дыма и пыли раздавались стоны и крики раненых. Связист позвал Безбородова к телефону:

— Вызывает штаб бригады! — крикнул он.

Безбородов подполз к связисту и приник к трубке. Он

покрыл голову и аппарат шинелью, чтобы лучше слышать. Лицо его стало напряженным, и через минуту он кричал в трубку:

— Ваш приказ выполним с честью, товарищ командующий фронтом. Трусов у нас нет, Красную Армию не посрамим... Спасибо, товарищ Фрунзе!

Положив трубку, Безбородов во всю силу своих легких крикнул:

— Командующий фронтом Фрунзе с нами! Он благодарит красных богатырей за бесстрашие...

Дальнейшие слова его потонули в грохоте нового артиллерийского залпа. Когда шум ослабел, Безбородов крикнул:

— Пятнадцатая и пятьдесят вторая дивизии прорвались через Сиваш на Литовский полуостров. Они выходят в тыл Турецкому валу.

Вечерняя тьма быстро сгущалась. Турецкий вал, казалось, отступал, растворяясь в черной мгле. Ночью начался штурм. Безбородов бросил свою шинель на колючую проволоку и перебрался через нее. За ним кинулись другие бойцы.

Рвались фугасы. Они кромсали людей, но своими взрывами создавали широкие проходы в заграждениях.

— Даешь Перекоп!—с этим боевым кличем красные бойцы пошли на бессмертный штурм неприступного Турецкого вала.

В этом бою погиб бесстрашный большевик комиссар Безбородов, ивановский рабочий, старый боец дивизии.

Чонгяр

Побывав в Чаплинке, в расположении 51-й дивизии, Фрунзе примчался сперва во Владимировку, а потом в Строгановку. С бледным лицом, глубоко, как у тяжело больного, запавшими глазами, он выслушал донесение командира, руководившего переправой через Сиваш:

— Западный ветер сменился восточным. Вода в Сиваше быстро прибывает!

Страшная весть! Части, успевшие переправиться на Литовский полуостров, оказались отрезанньши. Это грозило им гибелью и в то же время означало провал оперативного плана разгрома Врангеля. Необходимы были какие-то невероятно быстрые, героические меры. Фрунзе нашел их. По его приказу все население ближних деревень вместе с войсками, стоявшими в резерве, начали сооружать легкую дамбу, чтобы задержать хлынувшую из Генического залива азовскую воду. 7-я кавалерийская дивизия быстрым маршем мчалась по Сивашу к Литовскому полуострову. Связавшись по телефону со штабом 51-й дивизии, Фрунзе сказал:

— Вода в Сиваше быстро прибывает. Пятнадцатая и пятьдесят вторая дивизии могут быть отрезаны. Штурмовым ударом захватите вал. Или я вас увижу на валу, или не увижу никогда.

Телефонный провод, проложенный по дну Сиваша от Строгановки до Литовского полуострова, разъело соленой водой *. Он перестал действовать. Но появились сотни доб-ровольцев-бойцов. Они вытянулись огромной цепочкой через весь Сиваш и, стоя в ледяной воде, держали на руках провод. Вокруг рвались снаряды. Раненые захлебывались горькой соленой водой Сиваша, тонули, но место павших занимали другие бойцы. Провод продолжал действовать безотказно.

С Литовского полуострова сообщали:

— К противнику подходят крупные подкрепления. Ожесточенные бои продолжаются. Шлите патроны, хлеб, артиллерию. Уровень воды у берега повышается.

Выйдя из штабной избы, ФрунЗе прошел к берегу и следил за маршем через Сиваш новых частей, идущих на Литовский полуостров. Быстрое исполнение отданных приказов успокаивало его. Это были часы величайшего кризиса, и Михаил Васильевич, подавляя глубокое волнение, продолжал руководить развернувшимися боями. Сейчас враг уже начал метаться от Перекопа к Литовскому полуострову. Это облегчало штурм Турецкого вала.

Есть еще Чонгар. Отдав необходимые приказания, Фрунзе 9 ноября отправился к Чонгару. В пути он несколько раз переговаривался с Чаплинкой, Строга-новкой, [14]

Владимировкой. В последний раз, когда говорил по прямому проводу со штабом 51-й дивизии, Фрунзе услышал:

— Приказ ваш выполнен. Турецкий вал захвачен героическим штурмом частей пятьдесят первой дивизии. Противник отступает к Юшуньским позициям...

Фрунзе побледнел, но тут же почувствовал, как бурно к лицу прилила кровь. Ему не хватало воздуха. Он распахнул тужурку и расстегнул ворот гимнастерки.

— Турецкий вал взят! — сказал он окружающим, и на лице его показалась улыбка. — Белый Верден сокрушен!..

30-я пехотная и 6-я кавалерийская дивизии прорвались к Чонгарскому полуострову. Но противник, отступая в полосу своих мощных укреплений, взорвал железнодорожный и деревянный мосты, соединявшие материк с Крымом. Узкая дамба, по которой тянулся железнодорожный мост, была открыта огню неприятеля. Дальнобойные орудия Врангеля пристреляли здесь каждый метр. Мосты горели, и использовать их для переброски войск не представлялось возможным. Из Генического пролива подошли военные корабли белых и подвергли весь район, занятый красными войсками, ураганной бомбардировке.

Чонгарские укрепления считались такими же неприступными, как Турецкий вал и Литовский полуостров. Под защитой старого вала они имели пять линий окопов с густыми рядами проволочных заграждений перед каждой линией. Сложная система блиндажей, укрытий, лисьих нор, траншей и ходов сообщения окружала Чонгарский вал. Стоявший поблизости военный флот Врангеля не только защищал Чонгар со стороны Генического пролива, но и помогал белым отражать атаки красных войск со стороны Сиваша.

Пять суток без перерыва, день и ночь, шла напряженная подготовка к штурму Чонгарских укреплений. Удачный прорыв этих укреплений открыл бы путь в глубокий тыл противника.

По приказу Фрунзе спешно, под смертельным огнем строился пешеходный мост с северного берега к самым белым позициям. Быстро вязался огромный «бронированный» плот, обложенный по бортам мешками с песком. Из Геническа доставили несколько десятков лодок. Все возможные для переправы средства были разысканы и пущены в дело.

Врангелевские батареи вели непрерывный огонь по саперным командам. Только подтянут к пешеходному мосту бревна, сколотят их, как вражеский снаряд разрушит всю работу. Ио опять разносится стук топоров и визг пил. Герои-саперы работают молча, сосредоточенно Они дорожат каждой минутой. Мост обстреливают пулеметы противника, но работу никто не прекращает. Только ранение, только смерть выводят саперов из строя.

Но вот начали действовать и орудия 30-й дивизии. Красные артиллеристы вступили в поединок с врангелевской артиллерией. 35 пушек дивизии своим огнем прикрыли саперов от пулеметов противника. Работа пошла быстрее.

Командующий фронтом прибыл внезапно и, не заходя в штаб, ознакомился с ходом работ. Ободряя бойцов, он следил за командирами. Когда те подошли к нему поближе, он, улыбаясь, сказал:

— Товарищи, поздравляю вас с изумительной победой. Пятьдесят первая дивизия штурмом овладела валом и гонит противника к Юшуню!

Громкие, радостные крики «ура» потрясли воздух.

«Турецкий вал взят!» — эта весть молнией облетела все полки, эскадроны, роты. Бойцы и командиры возбужденно требовали немедленного штурма Чонгара.

— Me ждать ведь, когда пятьдесят первая дивизия пришлет за нами лодки!

— Ну, теперь пора. Начинайте действовать! — приказал Фрунзе.

Штурм начался. По скользкому мостику, на плоту и на лодках двинулись вперед бойцы 30-й дивизии. Фрунзе лично отдал все приказания, руководил переброской войск. Бешеный встречный огонь не остановил могучего напора. Красные войска, сокрушая проволочные заграждения, прорвались в полосу укреплений. Начался жестокий бой у Чонгарской переправы.

Отчаянно, насмерть, бились отборные части белогвардейцев. Но уже дрогнули, побежали из окопов офицеры. Яростно атакуют дрогнувшего врага эскадроны 6-й кавалерийской... Белые солдаты, бросая оружие, молят о пощаде, сдаются в плен. Красные конники, миновав полосу укреплений, ведут бой в глубине Чонгарского полуострова...

В штабной избе, у телефонных аппаратов, — Фрунзе. Он голоден, измучен многими бессонными ночами. Выслушивая донесения, он быстро отдает новые приказания, пишет комдивам и командирам полков записки с точными и ясными директивами...

Последние и упорные бои за Юшунь. Врангель бросает на позиции все свои лучшие дивизии — марковскую, корниловскую, дроздовскую, конницу генерала Барбовича. Но спасти от окончательного разгрома свою армию он уже не мог. В 12 часов дня 11 ноября пали Юшуньские укрепления. В тот же день и час Первая Конная прорвалась вглубь Крыма, доканчивая разгром отступающей в паническом страхе белой армии. 15 ноября 51-я дивизия вступила в Севастополь. Врангель бежал на французском эсминце в Константинополь. Михаил Васильевич передал радиограмму В. И. Ленину:

«Сегодня наши части вступили в Севастополь. Мощными ударами красных полков раздавлена окончательно южнорусская контрреволюция».

На другой день, 16 ноября 1920 года, со станции Джан-кой в Москву, в Кремль, к Ленину, понеслась последняя телеграмма с Южного фронта:

«Сегодня нашей конницей занята Керчь. Южный фронт ликвидирован.

Командюжфронта Фрунзе».

О тех временах народ сложил песню:

Белая армия, черный барон Снова готовят нам царский трон.

Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней.

В Ялте, на берегу моря, стоял Фрунзе и, чуть прищурив глаза, смотрел вдаль на открывшуюся перед ним голубую ширь. Неожиданно послышался конский топот. Прискакал командир из штаба фронта.

— Михаил Васильевич, вам телеграмма...

«Постановлением правительства, — читал Фрунзе, — вы награждаетесь почетным революционным оружием...»

Оторвав взгляд от телеграммы, Фрунзе снова посмотрел на блестящую, сверкающую солнечной позолотой безбрежную морскую даль. Краска набежала на его лицо, и мягкая улыбка шевельнула сухие губы. Он подошел к большому камню, сел на него и, подперев рукой подбородок, погрузился в думы...

С большой тревогой следил Владимир Ильич за положением дел на Южном фронте. Часами он стоял у карты и изучал проходы в Крым. Он советовался с учеными, военными специалистами, собирал сведения о Гнилом море (Сиваше), о Перекопе. Несмотря на болезнь, Владимир Ильич продолжал следить за военными операциями, требовал, чтобы ему читали все сводки и телеграммы, прибывающие с Южного фронта. В один из таких дней Владимира Ильича посетила известная немецкая революционерка Клара Цеткин. Они беседовали о сражении на Перекопе. В 1924 году, после смерти Владимира Ильича, Клара Цеткин опубликовала эту беседу. Она писала:

«Мы используем мир с Польшей, — говорил взволнованно Владимир Ильич Ленин, — для того, чтобы обрушиться со всей силой на Врангеля и нанести ему такой сокрушительный удар, который заставит его навсегда оставить нас в покое... Но самое главное было то: могли ли мы без самой крайней нужды обречь русский народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании?.. Нет, мысль об ужасах зимней кампании была для меня невыносима...»

Владимир Ильич в беседе с Кларой Цеткин сказал, что заказаны десять тысяч кожаных костюмов для красноармейцев. Но до того, как эти костюмы были готовы, героические защитники Советской России штурмом овладели Перекопом. Это был беспримерный военный подвиг, совершенный Красной Армией.

7. КОНЕЦ МАХНОВЩИНЫ

Радостно взволнованный, возвращался из Москвы Фрунзе с X съезда партии. Он ощущал небывалый подъем сил, забыл о своей застарелой болезни — наследстве царской каторги. Работать, работать, работать! И какой неожиданностью было для него, когда после серьезной беседы с Михаилом Васильевичем Владимир Ильич, внимательно оглядев Фрунзе, вдруг сказал:

— Вам необходимо хорошенько отдохнуть, подлечиться. Вы совсем больны.

Фрунзе растерялся и> даже обиделся. Сейчас, в такое время, отдыхать! Он сказал, что чувствует себя отлично и вообще здоровяк! Фрунзе при этом так уморительно, по-детски надул щеки, что Ленин расхохотался. Это был хороший признак.

— После ваших слов на съезде, Владимир Ильич, о борьбе с мелкобуржуазной контрреволюцией, вы не должны меня задерживать. Ведь я командующий вооруженными силами Украины и Крыма, а на Украине до сих пор не ликвидирована махновщина. Я обязан это сделать. Как член Цека я настаиваю на этом.

Выступая на съезде партии, В. И. Ленин сказал о борьбе с мелкобуржуазной анархической стихией: «Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство, мы имеем дело со страной, в которой разорение обнаружилось на крестьянской собственности, а кроме того, мы имеем еще такую вещь, как демобилизация армии, давшая повстанческий элемент в невероятном количестве» [15].

На прощание, крепко пожимая руку Фрунзе, Владимир Ильич напомнил ему о необходимости скорейшей ликвидации Махно.

— Это будет трудная, необычная война, — сказал Владимир Ильич. — Но с Махно надо покончить. Желаю вам успеха!

Фрунзе понимал трудность борьбы с махновщиной. Он сравнивал махновцев с туркестанскими басмачами. Внешне действия тех и других казались схожими. И махновцы и басмачи нападали неожиданно, уходя от столкновения с крупными частями; и те и другие обладали высокой подвижностью. За день махновцы, уходя от преследования, проделывали путь в 100—120 километров, а иногда и все полтораста. Махновцы были лучшими боевиками, более изворотливыми и решительными, чем басмачи. Организация махновцев была совершенней. Буржуазные польские и французские газеты злорадствовали: появилась, мол, наконец, та сила, которая новыми методами войны подточит Советскую власть!

Обычная тактика — действовать крупными силами — в борьбе с Махно оказалась непригодной. Фрунзе пришел к вызоду: бороться с Махно методами самого Махно! Против небольших, подвижных отрядов махновцев действовать такими же небольшими, подвижными отрядами.

И Фрунзе создал «Летучий корпус», в состав которого вошло несколько десятков отрядов. Началась планомерная и упорная «малая война».

После первых же стычек Махно почувствовал твердую руку Фрунзе. Банды махновцев начали метаться из одного района в другой. Отдельные отряды Махно засылал в отдаленные районы, чтобы неожиданным появлением их спутать планы красного командования и оттянуть отряды «Летучего корпуса» от основных районов, занятых махновцами. Но провести Фрунзе было нелегко. Он спокойно стягивал кольцо вокруг «вольного отечества анархии», как Махно называл район, где находились его главные силы. Не всегда и не во всех случаях план Фрунзе осуществлялся точно и безошибочно. Бывали у красных командиров отдельные промахи. Махно пользовался ими исключительно ловко и ускользал от преследования. В ответ на это Фрунзе усилил разведку.

— Разведка сейчас — самое сильное оружие против Махно, — говорил Фрунзе командирам. — Окружите его своими разведчиками, и вы всегда будете знать, где он и что он делает.

Однажды Михаилу Васильевичу доложили, что банды Махно, отступая, прорываются к Полтаве. Фрунзе решил лично выехать в Полтавский район и принять на себя руководство боевыми операциями. Прибыв на станцию Решетиловку, он с группой ординарцев направился верхом к соседнему селу, куда должен был подойти отряд «Летучего корпуса». Наступал вечер. Вдали, на дороге, показалась воинская часть. Фрунзе пришпорил коня и поскакал вперед. В сумерках трудно было разглядеть приближавшийся отряд. Михаил Васильевич придержал коня и крикнул:

— Командир, выезжайте вперед и доложите!

Отряд остановился. На приказание Фрунзе никто не

ответил. Видно было, как в отряде съезжаются всадники н что-то обсуждают. Это становилось подозрительно. Фрунзе собирался повернуть коня, когда один из его ординарцев вырвался вперед, подскакал к неизвестному отряду и требовательно крикнул:

— Командующий вооруженными силами Украины, тозарищ Фрунзе, приказа...

Не успев договорить последнее слово, он упал, сраженный пулей. Встреченная часть оказалась бандой махновцев. Раздались выстрелы. Михаил Васильевич приказал своим спутникам мчаться в разные стороны, а сам, пришпорив коня, резко свернул с дороги в поле. Вдруг конь под Фрунзе осекся, присел на задние ноги. Михаил Васильевич быстро снял с плеча карабин и метким выстрелом уложил одного преследователя. Пользуясь заминкой, Фрунзе соскочил с коня и открыл частый огонь по махновцам. Еще два бандита свалились с лошадей. Но преследователей было слишком много, они начали окружать Фрунзе. Он попробовал поднять коня. Тот быстро вскочил, — рана оказалась легкой. Михаил Васильевич поскакал дальше.

То, что Фрунзе оказался вновь на коне, смутило махновцев. Они остановились и открыли стрельбу. Пули свистели вокруг, но только одна задела Михаила Васильевича, ранив в бок навылет. Верный конь вынес Фрунзе к узенькой речке. Махновцы, потеряв Михаила Васильевича из виду, прекратили погоню. Фрунзе наклонился к воде и стал промькзать рану. Ветерок донес с другого берега лязг винтовочного затвора. Михаил Васильевич' поднял голову и увидел дуло винтовки, направленное на него. Вглядевшись в стрелка, Фрунзе заметил на нем гимнастерку и какой-то красный значок на груди.

— Это я, Фрунзе! — крикнул он.

Михаил Васильевич угадал. Боец на берегу оказался находившимся в дозоре красноармейцем.

«Об этом случае,—как вспоминал потом В. В. Куйбышев, — стало известно в Политбюро. С одной стороны, Фрунзе проявил величайшую отвагу, решительность, находчивость. С другой стороны, он не должен был, как командующий войсками, сам ходить на разведку. Все это было соответствующим образом отмечено».

28 июня 1921 года в районе Недригайлов — Ромны бандам Махно был нанесен первый сильный удар. Однако махновцам удалось, смяв небольшую пехотную часть, вырваться на тачанках из окружения. Через два дня, 30 июня, в районе села Хорунжевка части «Летучего корпуса» настигли махновцев и окружили их. На этот раз махновцы уйти не смогли. Красная Армия разгромила и уничтожила банды. Самому Махно, с небольшой группой своих приближенных, едва удалось спастись. Он бежал на Северный Кавказ. Через некоторое время он вернулся обратно на Украину, но создать вновь контрреволюционные банды уже не сумел. 28 августа он переправился через Днестр и бежал в Румынию. Так бесславно закончился путь кровавой махновщины, причинившей много зла и бед трудящимся Советской Украины.

За ликвидацию махновских банд и истребление махновщины правительство наградило М. В. Фрунзе вторым орденом Красного Знамени.

8. ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ ПОСОЛ

Окончилась гражданская война, наступала эпоха восстановления. Началась великая борьба с голодом и разрухой. Задымили вновь трубы заводов и фабрик, заработали шахты, открывались школы и музеи. Решение X съезда партии о замене продразверстки продналогом создало благоприятные условия для развития сельского хозяйства. Правильная политика партии в отношении крестьянства ликвидировала тяжелые последствия махновщины и антоновщины. Никаких фронтов больше не было, кроме одного — трудового. Залечивая раны, нанесенные стране белогвардейской контрреволюцией и иностранными интервентами, люди мечтали о том, чтобы превратить Советскую республику в могучую и счастливую страну мира.

Теперь, казалось, Фрунзе сможет отдохнуть, по-настоящему лечиться. Он и сам чувствовал необходимость в отдыхе и строил планы: один месяц заняться лечением, другой — провести где-нибудь в лесной или горной глуши, поохотиться. Мечтая об этом, Михаил Васильевич вытаскивал из чехла охотничье ружье, любовно обтирал его, смазывал. Он мог часами заниматься этим делом отдыхая.

Болела нога, чувствовались боли в боку, внезапно валили его на постель острые приступы застарелой желудочной болезни. Но больше одного дня Михаил Васильевич не мог вылежать. Он пил соду и приговаривал:

— Я ей, соде этой, очень верю. Она помогает мне.

И действительно, после приема соды он чувствовал себя лучше. Боли утихали. Тогда он шел к Татьяне, своей двухлетней дочурке, и играл с ней. То ходил по комнате, нахмурив брови, громко стуча каблуками по

полу, то напевал ей веселые песенки, строил из кубиков «дворцы».

Он вообще любил детей. Когда пионеры приглашали его приехать в гости к ним в лагерь, Михаил Васильевич никогда не отказывался. Но пионеры хитры. Им хотелось видеть Фрунзе таким, каким он жил в их воображении — героем, знаменитым полководцем. Хорошо пригнанный, но простой военный костюм Михаила Васильевича, должно быть, не вязался с их представлением о Фрунзе. Однажды один из пионеров-делегатов, красный от смущения, робко выразил чаяния ребят:

— Товарищ командующий, мы приготовили для вас пионерский парад и просим приехать в полной военной форме.

Фрунзе понял, чего ждут ребята. Он приехал в лагерь, точно на торжественный парад воинских частей, с орденами и оружием. После обхода рядов построившихся пионеров и приветствий ребята обступили его. Михаилу Васильевичу пришлось снять с себя золотую шашку — дар Советского правительства за разгром Врангеля. Она пошла по детским рукам. Ребята восхищались, читая надпись:

«Народному герою — Михаилу Васильевичу Фрунзе».

На другой стороне ножен напаян орден Красного Знамени, а на голове эфеса красовался портрет Карла Маркса.

Когда шашка, бережно передаваемая из рук в руки, вернулась к Фрунзе, он извлек ее из ножен и взмахнул в воздухе. Золотой молнией сверкнула она перед изумленными ребятами.

Поздней осенью 1921 года Михаил Васильевич был назначен председателем чрезвычайной советской делегации для ведения дипломатических переговоров с Турцией. В Турции с большим удовлетворением отметили назначение Фрунзе. Турецкие газеты особо подчеркивали, что для ведения дипломатических переговоров Советское правительство уполномочило известного полководца и крупного партийного и государственного деятеля. В ноябре Михаил Васильевич во главе делегации выехал в Анкару.

В то время между Турцией и Грецией велась война. Константинополь был захвачен английскими и француз-

М. В. Фрунзе — посол в Турции

сними войсками. В тяжелых условиях турецкий народ вел борьбу за свою национальную независимость. Приезд М. В. Фрунзе — представителя Советской России — произвел исключительное впечатление. Тысячные толпы встречали его на пути от границы до новой турецкой столицы Анкары.

Знание киргизского языка, имеющего некоторое сходство с турецким, помогло М. В. Фрунзе установить личный контакт с солдатами, крестьянами, государственными и военными деятелями Турции.

М. В. Фрунзе — чрезвычайный посол в Турции

М. В. Фрунзе был подлинным чрезвычайным послом Советской страны, обаятельный, приветливый, близкий народу. Мустафа Кемаль-паша, глава турецкого правительства, вынужден был по достоинству оценить огромное значение Фрунзе и его миссии в Турции. Они часто встречались и подолгу беседовали. Кемаль говорил о дружбе с Советской Россией. Это полностью соответствовало поручению, которое имел Фрунзе от своего правительства. Михаилом Васильевичем был подписан договор о дружбе между Советским государством и Турецкой республикой. Помощь, оказанная турецком!у народу Советской Россией, сыграла большую роль в его борьбе с интервентами за национальную независимость.

«С удовольствием, — говорил Кемаль на заседании Великого национального собрания, — я напоминаю вам о тех впечатлениях и воспоминаниях, которые оставил своим дружеским к нам отношением Фрунзе, этот неоценимый воин, приехавший к нам в Ангору для заключения договора...»

В своем кабинете Кемаль повесил большой портрет Фрунзе [16].

Выполнив свою миссию, Михаил Васильевич выехал из Анкары верхом на великолепном арабском скакуне. На всем пути его восторженно встречали и провожали огромные толпы населения.

9. ИСКУССТВО ПОБЕДЫ

Весной 1924 года Михаил Васильевич Фрунзе был назначен заместителем Народного Комиссара по военным и морским делам и заместителем Председателя Реввоенсовета. Одновременно с этим на него было возложено выполнение обязанностей начальника штаба РККА, начальника Военной академии и председателя Высшего военного редакционного совета. В связи с этими назначениями он переехал из Харькова в Москву. С ним приехали его жена Софья Алексеевна, дочь Татьяна и маленький, годовалый сын Тимур.

С первых же дней работы на новом высоком посту перед Михаилом Васильевичем встали огромные трудности. На ответственных должностях в армии находились чуждые партии и народу люди. Троцкистские агенты делали все, чтобы ослабить Красную Армию, развалить ее. Честные, преданные Коммунистической партии командиры, все те, кто был не согласен с предательской линией Троцкого, подвергались преследованиям и изгонялись из армии. Аппарат управления армией был дезорганизован. Все нити, связывающие армию с партией, нагло и грубо рвались троцкистами.

Специальная комиссия, обследовавшая состояние Красной Армии в апреле 1924 года, доложила Пленуму ЦК партии, что «Красной Армии, как организованной, обученной, политически воспитанной и обеспеченной мобилизационными запасами силы, у нас в настоящее время нет. В настоящем своем виде Красная Армия небоеспособна».

Требовались быстрые и решительные меры, чтобы выправить положение. Под руководством Центрального Комитета партии, при помощи партии, Михаил Васильевич

М. В. Фрунзе со своими детьми

начал борьбу с окопавшимися в армии троцкистами. Он беспощадно изгонял их и их пособников из армии, разоблачал их предательские действия и враждебные махинации. Троцкисты подняли вой: «Фрунзе хочет расстрелять нас из пулеметов». Они обвиняли Михаила Васильевича в том, что он якобы разгоняет армейские кадры, разрушает армейскую дисциплину.

Михаил Васильевич не обращал никакого внимания на эти вопли. Планомерно и настойчиво проводил он в

жизнь наказ партии: спасти Красную Армию от развала, восстановить ее боеспособность.

Очень скоро армия почувствовала крепкую, уверенную руку Фрунзе. Он работал, не щадя сил. Его домом стал кабинет на Знаменке (ныне улица Фрунзе). Тысячью нитей связывался Михаил Васильевич с армией, приказывал, советовал, помогал, строго взыскивал за ошибки, поддерживал и ободрял в каждом полезном начинании. Поездки в военные округа для инспекции войск следовали одна за другой.

Ломая и уничтожая хитрую систему волчьих ям, созданную в армии Троцким и его приспешниками, систему, которая вела к дезорганизации и развалу армии, снижению ее боеспособности, М. В. Фрунзе реорганизовал военный аппарат; были разработаны и введены новые военные уставы по всем родам оружия, проведена огромная работа по перевооружению армии, оснащению ее новой военной техникой; много труда отдал Михаил Васильевич организации территориально-милиционной системы, сыгравшей в свое время большую прогрессивную роль в развитии и укреплении боевой мощи Красной Армии. К руководству частями и соединениями выдвигались испытанные боевые командиры.

26 января 1925 года Михаил Васильевич был назначен Народным Комиссаром по военным и морским делам и Председателем Реввоенсовета СССР. Предатель Троцкий с позором изгнан из армии.

«...В Красной Армии повеяло впервые свежим воздухом», — писал, вспоминая о том времени, К. Е. Ворошилов.

Михаил Васильевич обладал огромной трудоспособностью. Он с юношеских лет воспитал в себе железную дисциплину труда. Это было такой же его особенностью, как и страсть к науке, к знаниям.

Образованный марксист, М. В. Фрунзе ночи напролет просиживал над книгами, конспектами, записями. Ночная тишина, свежий летний воздух, вливающийся в открытые настежь окна, стакан холодного чая на столе создавали творческую атмосферу. Неутомимо, как прилежный школьник, он изучал военную историю, военную экономику, устройство и организацию войск. Изучал труды классиков марксизма-ленинизма. Как большевик, как страстный ученый, работал он над созданием новой, советской военной науки.

Армии буржуазных государств, как в прошлом и русская царская армия, строятся и руководятся на основе принципов буржуазной военной науки. Строительство Красной Армии выдвигало новые требования, ибо Красная Армия — армия первого в мире пролетарского государства, армия диктатуры пролетариата, защищающая завоевания социалистической революции, интересы рабочего класса и трудящихся масс крестьянства. В корне изменился и самый характер современных войн. Если раньше воевали только отряды или армии, то теперь в войну втягивались целые народы. Если раньше война велась на ограниченных территориях, то теперь она охватывала огромные пространства, вовлекая десятки стран. Изменились и средства войны: кроме огнестрельных и иных средств, появились авиация, химия, танки. В войне участвуют все население страны, вся промышленность, все народное хозяйство. Для ведения современной войны необходимы единый военнохозяйственный план, единая наука о войне и армии.

М. В. Фрунзе упорно работал над разрешением этих выдвинутых жизнью сложных задач. Он обращался к трудам Маркса, Энгельса, Ленина. Он беседовал с опытными командирами Красной Армии, советовался с К. Е. Ворошиловым.

Еще в 1921 году Михаил Васильевич опубликовал свои тезисы «О единой военной доктрине». Эти тезисы — результат большой научно-исследовательской и практической работы Фрунзе. В них Михаил Васильевич ясно и конкретно излагает задачи военного строительства в Советском государстве, подводит итог огромному опыту империалистических войн и гражданской войны. Эти тезисы явились серьезным вкладом в дело дальнейшего изучения и разработки военных проблем.

— Война есть не только высокое искусство,— говорил М. В. Фрунзе, — но еще в большей степени — высокая наука. Красная Армия — армия нового типа. И поэтому она должна создать новую тактику и новое оперативное искусство, по-новому воспитывать и обучать бойцов и командиров.

Тезисы М. В. Фрунзе были встречены по-разному. Все, кому были дороги интересы социалистической революции, увидели в этих тезисах программу дальнейшего развития вооруженных сил страны. Враги партии и народа, наоборот, встретили тезисы Фрунзе в штыки.

В марте 1922 года на совещании военных делегатов XI съезда партии М. В. Фрунзе сделал доклад «О единой военной доктрине». Троцкисты выступили на этом совещании с гнусной клеветой на Красную Армию. Они поносили то, что говорил Фрунзе о Красной Армии, и особенно ту часть доклада, где Михаил Васильевич развивал мысль о богатейшем опыте гражданской войны. Троцкий заявил на совещании, что ничего особенного и достойного в опыте Красной Армии нет и не было, что пролетариат не может создать и не должен создавать какую-то свою, особенную военную науку.

— Выходит так, — отвечая на выпады Троцкого, с возмущением говорил Фрунзе, — как будто мы ничего решительно в области военного дела особенного не сделали, что с точки зрения правильности наших операций у пас дело было из рук вон плохо, что никаких особенных успехов, с точки зрения военного искусства, мы не имели, не показали, не проявили. Я полагаю, — говорил далее Михаил Васильевич, — что эти утверждения прежде всего объективно неверны, а психологически по своим последствиям просто вредны... Ну, а разве в области военного дела мы не имели самой жгучей и самой острой проверки... кровью и железом? Разве мы не выдержали этой проверки? Разве мы не доказали, чго в области военного дела пролетариат, действительно, крепко стоит на ногах?

Тезисы М. В. Фрунзе «О единой военной доктрине», поддержанные В. И. Лениным, легли в основу строительства вооруженных сил нашей страны.

Военное дело не терпит верхоглядства, оно требует упорной, кропотливой работы. Фрунзе не успокаивается, он изучает, ищет, вновь и вновь проверяет себя. Каждая новая военная книга — для него событие. Замечательный полководец, достигший вершин военной науки и искусства, он радостно улыбается, когда находит в тех или иных классических военных трудах особенно интересные мысли.

Но увлекаясь теоретической работой, Михаил Васильевич не забывает о практике строительства Красной Армии. В делах и мыслях его теория всегда неразрывно была связана с практикой. Он разрабатывает учебные программы для бойцов и командиров, сам выступает с докладами и лекциями, добивается перестройки всей учебной и воспитательной работы в частях. Он заражает своим энтузиазмом командиров, интересуется каждой мелочью быта и строевой жизни бойцов.

Михаил Васильевич правильно расценивал вероятность появления в будущей войне новых мощных технических средств, неизбежность эволюции в связи с этим тактических и оперативных форм. Решающее значение он придавал обучению, воспитанию и совершенствованию командного состава; требовал от командиров примерного поведения и всестороннего развития. «...Тот, кто хочет на самом деле быть командиром, отвечающим полностью своему назначению, тот должен знать столько, сколько ни один из старых командиров не знал. Наши полководцы должны быть во всеоружии знаний не только военных, но и политических и экономических», — писал М. В. Фрунзе.

Михаил Васильевич дал решительный отпор троцкистскому тезису о «стратегии отступления», разоблачая этот «тезис» как план преступнейшего вредительства. По мысли Фрунзе, Красной Армии необходима в первую очередь стратегия наступления, что эта стратегия наиболее жизненна и эффективна в боевой практике.

— Я считаю, — говорил он в одном из своих докладов, — что нападение действует всегда на психологию противника тем, что уже одним этим обнаруживается воля более сильная.

Я сам из своего собственного опыта могу привести массу примеров, подтверждающих правильность этого,— продолжал он. — Приведу два случая. Один относится ко времени моего пребывания на Восточном фронте, когда мне пришлось командовать Южной группой армий фронта против армии Колчака, двигавшегося к Симбирску и Самаре. Я припоминаю обстановку, в которой работал мой штаб в Самаре. Войска Колчака уже надвигались вплотную к Волге; мы едва удерживали Оренбург, окруженный с трех сторон; защищавшая его армия все время стремилась к отходу; к югу от Самары уральские казаки прорвали фронт и двигались на север, угрожая Самаре и железной дороге Самара — Оренбург. Почти всюду мы отходили, но я не могу сказать, чтобы мы сознавали себя более слабой стороной; но так как инициатива находилась в руках белых и так как ударами то в том, то в другом налравлении сковывалась наша воля, то мы чувствовали себя не особенно приятно. И требовалась не только колоссальная воля, но и яркое убеждение в том, что только переход в наступление изменит положение, чтобы действительно начать таковое.

В тот момент нам пришлось считаться не только с отступательным настроением частей, но и с давлением сверху, со стороны главного командования, стоявшего за продолжение отступления. Невзирая ни на что, мы перешли в наступление и начали блестящую операцию, приведшую к полному разгрому Колчака. Надо пережить и перечувствовать всю тяжесть положения атакуемого, чтобы понять, какое преимущество имеет наступление перед обороной.

Другой случай, — продолжал Михаил Васильевич, — из борьбы с Врангелем... Сохраняя инициативу на своей стороне, производя постоянно наступления в том или ином направлении, Врангель долго срывал нашу подготовительную работу, не давая возможности собраться с силами для нанесения решающего удара и даже одерживая крупные победы. Я вспоминаю один момент, когда мы готовились к последней решительной операции. Врангель в первых числах октября вновь попытался сорвать подготовку. Переправив ударную группу на днепровское правобережье в районе Александровска, он ударил по Второй Конной армии и приданным ей частям пехоты.

Несмотря на то, что этого удара я ожидал и для отпора были стянуты превосходные силы, все-таки первоначально мы потерпели ряд крупных неудач. Для нас должно было быть ясно, что сторона, держащая инициативу, сторона, имеющая в своем распоряжении момент внезапности, часто срывает волю противника и этим самым создает более благоприятные для себя условия. Военный критик говорит: «В конце концов побеждает тот, кто оказывается более сильным в момент борьбы». Это совершенно верно, но дело в том, что момент атаки и наступления сам является составной частью этой силы. Самая атака, самое нападение усиливают атакующую сторону и дают ей больше шансов на успех. Я утверждаю, что атака и наступление при прочих равных условиях всегда выгоднее обороны. Наше мнение и наши взгляды должны быть в этом отношении определенными и решительными.

И в годы гражданской войны, в руководстве армиями и фронтами, и в своих военно-теоретических работах Михаил Васильевич показывает себя ярким сторонником стратегии наступления. В «Единой военной доктрине» он четко разрабатывает и обосновывает свои взгляды.

В научных трудах Михаила Васильевича наибольший интерес представляют те его взгляды и высказывания, которые подтверждаются конкретными боевыми действиями. Если собрать воедино все эти мысли, разбросанные в докладах, статьях, научных работах, то получится система четких и строгих задач, стоящих перед бойцами и командирами Красной Армии.

Михаил Васильевич—поклонник суворовского военного гения. Он перенимал все то лучшее у Суворова, что считал способным принести конкретную пользу Красной Армии. Но, почитая суворовские традиции боевой подготовки войск и вождения армии, М. В. Фрунзе исправляет и обновляет коренным образом все то, что было применимо лишь в эпоху Суворова. Человек большой культуры, талантливый полководец, М. В. Фрунзе вырабатывал свои военные взгляды, используя для этого не только прошлый, но и современный ему военный опыт. Он смотрел далеко вперед. Его замечания о характере будущей войны, высказанные 20 лет тому назад, во многом получили свое полное подтверждение на полях сражений в годы Великой Отечественной войны.

Михаил Васильевич любил повторять знаменитые суворовские слова: «Сначала ознакомься, изучи, а потом действуй». Как правило, это требование всегда сопутствовало его делам.

10. БЕССТРАШНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

— Настроение преотличное, здоровье превосходное,— неизменно отвечал Михаил Васильевич всем, кто спрашивал его о здоровье. Отвечал шутливо, с улыбкой. Он п сам был глубоко убежден, что обладает завидным здоровьем. — Помилуйте, — смеялся он. — В моих жилах течет кровь охотника. Это такая закваска — на сто лет хватит!

Даже в самые тяжелые приступы болезни он не утрачивал бодрости, веселого расположения духа. Как обычно, попивал соду и, показывая на нее, приговаривал:

— Элексир. Рекомендую испробовать!

Михаил Васильевич словно и не подозревал, что опасно болен. Его силы слабели, но он считал все это временным явлением: пройдет, мол, приступ, и силы вернутся.

— Главное не унывать, не хандрить, не помогать болезни, — говорил он.

Между тем болезнь прогрессировала.

Михаил Васильевич вспоминал лето 1922 года.

Друзья и врачи были тогда обеспокоены состоянием его здоровья, настаивали на поездке за границу, в Карлсбад *. Уже были приготовлены паспорта, визы, но Михаил Васильевич отказался ехать. После настойчивых уговоров он отправился в Грузию, в Боржоми. Втайне от него правительству Грузии была отправлена телеграмма: «...Вчера, уже после получения всех документов, совершенно отказался от заграничной поездки и 29-го (июня 1922 года — С. С.) выезжает в Боржом. Положение здоровья серьезнее, чем он, видимо, думает. Если курс лечения в Боржоме будет неудачен, придется прибегнуть к [17] хирургии... Крайне необходимо создать в Боржоме условия, сколько-нибудь заменяющие Карлсбад».

Лечение, отдых, а главное, как уверял сам Михаил Васильевич, охотничьи прогулки сделали свое дело. Фрунзе вернулся заметно поздоровевшим, полным сил, энергии. Эта зарядка укрепила его организм.

Весь 1923 год и половину 1924 года Михаил Васильевич чувствовал себя довольно сносно. Приступы болезни были редкими и непродолжительными. Только в начале осени 1924 года опять началось недомогание. Лечиться Михаил Васильевич не захотел. Взяв отпуск, в октябре он уехал в Азербайджан вместе с К- Е. Ворошиловым. Здесь друзья провели целый месяц на охоте в горах.

«Горы, овраги, — вспоминает об этих днях К. Е. Ворошилов, — и вообще своеобразная, труднопроходимая местность, где мы охотились, заставляли нас каждую минуту брать «препятствия», и Михаил Васильевич, страстный и хороший охотник, был неутомим. Вставая с рассветом, мы часто лишь с наступлением сумерок возвращались в аул, чтобы на рассвете опять двинуться на новые места—такие же скалистые и овражные. Думать о диэте или о сколько-нибудь регулярном питании было совершенно невозможно. Питались «подножным кормом» — пищей местного крестьянства, но, невзирая на такой образ жизни, Михаил Васильевич все же поправился, окреп и чувствовал себя превосходно».

Охота, здоровый горный или лесной воздух, длительные прогулки пешком действительно оказали на М. В. Фрунзе благотворное влияние. Боли в желудке исчезли, никаких приступов не было. Но вот в июле 1925 года автомобиль, в котором находился Михаил Васильевич, дважды подряд потерпел аварию. Михаил Васильевич получил серьезные ушибы. И сейчас же, точно болезнь ждала этого случая, начались тяжелые приступы.

Михаил Васильевич не сдавался. Работал много, подбадривал своих сотрудников, шутил. Ночью, оставаясь один, он подбирал материалы к книге о разгроме Врангеля. Ему очень хотелось написать большую книгу о «Врангелиаде», как называл он эпопею борьбы с Врангелем. В августе, несмотря на недомогание, он уговорил К. Е. Ворошилова поехать на охоту. Сутки провели они, охотясь на подмосковных болотах. Но на этот раз охота не пополнила его силы, как бывало раньше. В конце августа начались воспалительные процессы на руке и ноге — результат ушибов во время автомобильной аварии.

Почувствовав некоторое облегчение, Михаил Васильевич собрался в поездку по Украине, чтобы лично проверить боевую подготовку частей Красной Армии. В день отъезда, когда были закончены все сборы, близкие Михаила Васильевича и сотрудники заметили, что он нездоров. Но отложить поездку и уговорить его лечь в постель никому не удалось.

— Отдохну в дороге, — сказал он. — Через день все пройдет.

Потребовалось вмешательство Вячеслава Михайловича Молотова. Фрунзе уложили в постель. Вскоре наступило облегчение. Михаил Васильевич собрался поехать в Крым, в Мухалатку, где в это время отдыхал товарищ Ворошилов.

На этот раз Михаил Васильевич решил захватить с собой, кроме охотничьего ружья, все материалы к «Вран-гелиаде». Он попросил подобрать ему также годовые комплекты английских и французских военных обзоров и собрание сочинений А. П. Чехова, читать которого очень любил.

В поездке Михаила Васильевича сопровождал специальный врач, который лечил его и раньше. Начавшиеся еще в Москве кровоизлияния в желудочно-кишечном тракте продолжались и в пути. Все же, как только приехали в Мухалатку, Михаил Васильевич оживился, начал строить планы предстоящей охоты. Уверял всех, что болезнь у него не серьезная, что скоро все пройдет. Вскоре он и в самом деле собрался на охоту.

«Мы его отговаривали, — рассказывает К. Е. Ворошилов, — так как вид у него был не совсем здоровый, предлагали ему сначала окрепнуть, а затем уже охотиться. Но уговоры не помогли...»

Охота была неудачной. Но, несмотря на это, Михаил Васильевич словно переродился, стал жизнерадостным, веселым, как прежде.

Однако продолжалось это недолго. Вновь начались кровоизлияния в области желудка. Фрунзе слег. Немедленно из Москвы в Крым были вызваны лучшие врачи. После осмотра они заявили, что необходима операция. 29 сентября М. В. Фрунзе прибыл в Москву и лег в Кремлевскую больницу. Деятельная, кипучая натура Михаила

Васильевича не могла примириться с больничной тишиной, покоем. Палата № 19, где лежал он, скоро превратилась в политический клуб. Сюда приезжали его друзья, сотрудники. Шумно беседовали, смеялись, спорили. В неприемные часы Михаил Васильевич читал и делал записи «для памяти».

Во второй половине октября консилиум из 17 врачей и профессоров пришел к окончательному выводу — делать операцию желудка. Михаила Васильевича перевезли в Салдатенковскую больницу. Он был доволен, что после операции будут, наконец, устранены все помехи, мешающие ему работать. Жене своей, Софье Алексеевне, он написал бодрое, успокоительное письмо:

«...Послезавтра (в четверг) будет операция. Когда ты получишь это письмо, вероятно в твоих руках уже будет телеграмма, извещающая о ее результатах».

В благоприятном исходе операции он не сомневался. Но, понимая, что операция на несколько недель, а может быть, и месяцев выведет его из строя, он написал большое письмо в Цека. В этом письме Михаил Васильевич подробно сообщал о своих дальнейших планах, просил содействия в решении ряда важнейших вопросов, связанных со строительством армии.

В благоприятном исходе операции были убеждены все. Принимались необходимые меры предосторожности. Когда врачи слушали у него сердце, Михаил Васильевич с улыбкой сказал:

— Не беспокойтесь, выдержит.

После операции Фрунзе почувствовал себя плохо, не мог уснуть, но лежал спокойно, не жаловался. Когда к нему подходили врачи, Михаил Васильевич улыбался и шепотом говорил:

— Ничего, ничего...

Фрунзе лежал с закрытыми глазами. Лицо его было спокойно и очень бледно. Казалось, он прислушивается к чему-то. Вскоре к нему зашел дежурный профессор и спросил:

— Михаил Васильевич, как чувствуете себя?

— Лучше... лучше, — прошептал он, открыл глаза, посмотрел на профессора и улыбнулся.

Весь следующий день прошел спокойно. Казалось, кризис миновал. Михаил Васильевич лежал с закрытыми глазами, будто спал. Но когда его спрашивали, он сейчас же открывал их, отвечал на вопросы. Только один раз прошептал:

— Сердце...

В 5 часов 40 минут 31 октября 1925 года сердце Михаила Васильевича перестало биться. Это был неожиданный и тяжелый удар. Молнией облетела печальная весть страну и одела ее в траур. Центральный Комитет партии обратился к стране, ко всем советским людям со скорбным извещением:

«Ко всем членам партии

Ко всем рабочим и крестьянам

Товарищи!

От паралича сердца умер верный боец нашей партии, один из лучших ее сынов, тов. ФРУНЗЕ.

Тов. Фрунзе принадлежал к той славной, стальной гвардии большевиков, которая в глубоком подполье, под бичами и скорпионами царизма подрывала устои проклятого самодержавия; которая среди непроглядного мрака сумела организовать массы, сплотить ряды несокрушимой пролетарской партии, вести в бой революционные миллионы трудящихся; которая сумела руководить победой в битвах, еще невиданных в истории человечества; которая вела и ведет партию, а через нее весь народ, к великому строительству социализма.

Личная история Фрунзе, нашего дорогого боевого товарища, сердце которого перестало биться в ночь на 31 октября, есть отражение истории нашей партии, мужественной, беззаветно храброй, до конца преданной пролетариату, сросшейся всеми корнями с рабочими кварталами. Тов. Фрунзе с юных лет был на передовой линии огня. Первые мощные стачки пролетариата, московские баррикады 1905 г., долголетняя каторга, снова и снова подпольная работа, вплоть до взрыва самодержавного режима — видели Фрунзе, как неутомимого и бесстрашного борца. Баррикады великого Октября, бесчисленные фронты гражданской войны знали Фрунзе, как своего героя, не выходившего из линии огня, как одного из самых выдающихся организаторов пролетарской победы.

Не раз и не два уходил тов. Фрунзе от смертельной опасности. Не раз и не два заносила' над ним смерть свою косу. Он вышел невредимым из героических битв гражданской войны и всю свою кипучую энергию, весь свой организаторский размах отдал делу нашего строительства, выдвинувшись в качестве вождя нашей победоносной Красной Армии.

И теперь он, поседевший боец, ушел от нас навсегда. Не выдержало его сердце, столько пережившее и бившееся такой пламенной, такой горячей любовью ко всем угнетенным. Умер большой революционер-коммунист. Умер наш славный боевой товарищ. Умер руководитель победоносных боев Красной Армии. Умер выдающийся ее строитель.

От имени всей нашей партии склоняем мы знамя Центрального Комитета перед прахом товарища Фрунзе.

Да здравствует наша партия, сыном которой был Фрунзе!

Да здравствует Красная Армия, которую строил покойный боец!

Центральный Комитет РКП(б).

31 октября 1925 г.»

4 ноября 1925 года в холодный по-зимнему день Москва хоронила М. В. Фрунзе. В торжественной тишине на Красной площади друзья и соратники Михаила Васильевича в глубоком волнении прощались со своим верным, боевым другом. Они стояли у его могилы с непокрытыми головами. Суровое выражение скорби застыло на их лицах.

Бесконечным молчаливым потоком шли через Красную площадь войска Красной Армии, шли колонны трудового народа.

Твердые комья земли падали на гроб верного солдата и полководца революции, честного, пламенного большевика, соратника и друга Ленина Михаила Васильевича Фрунзе.

В морозном воздухе грозно, как бы напоминая о том, что сделано Фрунзе для создания и укрепления могущества нашей великой социалистической Родины, грохочет прощальный артиллерийский салют.

Стр.

Сергей Аркадьевич Сиротинский „Путь Арсения"

Редакторы Митичкина А. [IСубботин А. А. Художественный редактор Гречихо Г. В.

Художник Брюлин И. Г.

Технический редактор Левинская Н. 3. Корректор Иванова А. П.

Формат бумаги 84 X IO8V32 —'7^1/, печ. л. = 12,30 уел. печ. л.+

+ 1 вклейка — Vie печ- л- — 0,103 уел. печ. л. 12,285 уч.-изд. л. Г-20273.

Военное Издательство Министерства Обороны Союза ССР Москва, Тверской бульвар, 18.

Изд. № 1/7363. Зак. 468.

1-я типография имени С. К. Тимошенко Управления Военного Издательства Министерства Обороны Союза ССР Цена 4 руб. 75 коп.

1

Ядовитый паук, водится >в Средней Азии.

2

Фаланга — строй древнегреческой пехоты. В македонской фаланге было около 16 000 воинов. Командир фаланги назывался стратег. (Примеч. ред.)

3

Иссык-Куль — по-киргизски горячее озеро. Китайцы называют его Жехай — теплое озеро, монголы — Тимурту-Нор — железное озеро.

4

Иваново-Вознесенск — безуездный город, территориально он входил в состав Шуйского уезда, Владимирской губернии. (Примеч. ред.)

5

Сестра М. В. Фрунзе Людмила Васильевна. Она присутствовала на заседании военного суда.

6

В этом здании ныне помещается Центральный музей В. И. Ленина.

7

В. И. Ленин, Сочинения, 4-е изд., т. 29, стр. 254.

8

В. И. Ленин, Сочинения, 4-е изд., т. 29, стр. 411.

9

Эпизоды этого боя воспроизведены в фильме «Чапаев», в кадрах «Психическая атака».

10

Погибли 5 сентября 1919 г. в г. Лбищенске во время налета крупного отряда уральских казаков. Не желая сдаваться в плен, Чапаев бросился в реку. Переплывая ее, был ранен и утонул.

11

Путь Арсения

12

Коран — священная книга мусульман.

13

Песчаная коса, отделяющая залив Сиваш от Азовского моря.

205

14

Серебряная монета, опущенная в Сиваш, чернеет через одну минуту.

15

В. И. Ленин, Сочинения, изд. 4-е, т. 32, стр. 160.

16

Кемаль-паша — первый президент Турецкой буржуазной республики.

17

Карлови-Вари (б. Карлсбад). Известный бальнеологический курорт в Чехословакии.

Content

Сиротинский Сергей Аркадьевич Путь Арсения

БИОГРАФИЧЕСКИЙ.

Фаланговая горка

«Жребий брошен!»

2. «АРСЕНИЙ»

Иваново-Вознесенск

Петля на шее

На баррикадах

Первая встреча

Мечта

3. СУРОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ Арест

Опять — смертный приговор

В одиночной камере

Каторжный централ

На вечное поселение

На Западном фронте

4. КОМАНДАРМ

Интервенция и гражданская война

Четвертая армия

«Верховный правитель»

Контрудар

Разгром Колчака

5. ТУРКЕСТАНСКИЙ ФРОНТ Новое назначение

Москва

Сквозь бураны

Штурм Бухары

6. ЮЖНЫЙ ФРОНТ

Зимней кампании не допускать!

Смерть Врангелю!

Решающие бон

Сиваш

Турецкий вал

Чонгяр

7. КОНЕЦ МАХНОВЩИНЫ

8. ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ ПОСОЛ

9. ИСКУССТВО ПОБЕДЫ

10. БЕССТРАШНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

1